Владимир Соколов

Искатель, 2010 №4

ИСКАТЕЛЬ 2010

№ 4

Содержание:

Владимир СОКОЛОВ

ДЕПУТАТ

рассказ

Василий ЩЕПЕТНЕВ

ДЕЛО О ВОЛХВЕ ДОРОШКЕ

повесть

Валентин ПУШКИН

МОКОШОВА ЛОМЬ

повесть

Аркадий КАЗАНЦЕВ

КОМИТЕТ ВОЗМЕЗДИЯ

повесть

Виталий ЗАБИРКО

У НАЧАЛА НАЧАЛ

рассказ

Сергей ЛУГОВОЙ

ХОЛОДИЛЬНИК ВРЕМЕНИ

рассказ

Алена ДАШУК

НЕПОВТОРИМЫЙ ЕЛОЧКИН

рассказ

Владимир ЛЕБЕДЕВ

КУДА ИСЧЕЗЛА БИБЛИОТЕКА ИВАНА ГРОЗНОГО

историческое расследование

Владимир СОКОЛОВ

ДЕПУТАТ

В дальнее оленеводческое стойбище на севере Камчатки прилетел вертолет. Сразу же к винтовой машине набежала толпа аборигенов: мужчины, женщины, старики и дети в надежде, что вертолетчики привезли сахар, соль и муку. Но их ожиданиям не суждено было сбыться. Из вертолета вылез солидный мужчина в кожаном плаще. Это был инструктор райкома партии Полежаев Валерий Иванович. Он поздоровался с оленеводами и спросил:

— А где Иван Кайнын?

— Да вон, олесей гоняет, — ответил женский голос.

Пока Валерий Иванович разговаривал с народом и обещал через неделю подвезти продовольствие и патроны, мальчишки успели сообщить Ване, что за ним прилетел вертолет.

Кайнын подумал, что его хотят арестовать, и сбежал в тундру. Однако инструктор строго-настрого приказал немедленно найти беглеца, так как вертолет ждать не может, да и у него самого нет времени прохлаждаться. Гостеприимные коряки предложили начальству и летунам пройти в дымный чум и попить чаю, пока найдут Ивана, но те отказались.

Оленеводы бегают очень быстро, а поэтому они вскоре изловили сбежавшего и доставили его к вертолету. Кайнын упирался, идти не хотел и громко кричал:

— За сто?! Сто я сделал?!

Иван был тридцатилетним мужчиной, невысокого роста, плотного телосложения, как и большинство коряков.

Полежаев обратился к Ивану:

— Кайнын, вам присвоено звание Героя Социалистического Труда и вас выбрали депутатом Верховного Совета СССР...

— Посему меня? Кто выблал?

— Кому надо, тот и выбрал. Вам на выборы урны привозили?

— Пливосили.

— Бумаги в них бросали?

— Блосали, и сто?

— Вот и в других стойбищах бросали и выбрали тебя. Велено Кайнына Ивана Ивановича срочно доставить в город Петропавловск-Камчатский для вылета в Москву на сессию Верховного Совета.

— А сто я в Москве сабыл, однако? Мне и сдесь холосо!

— Побудешь на Большой Земле, посидишь во Дворце съездов.

— Сасем мне сидеть? Я лусе с олесками побегаю.

Валерий Иванович, чувствуя, что его доводы до Вани не доходят, и зная о том, что все коряки большие любители спиртного, решил зайти с другого бока:

— Ваня. В Москве полно огненной воды. Пей, сколько хочешь. Только, конечно, по вечерам, после заседаний.

Полежаев как в воду глянул. Иван выпить очень любил, а потому ответил:

— Тогда длугое дело, однако, полетели!

— Возьми вещи, на сборы пять минут.

— Какие веси? Нет у меня никаких весей!

— Ладно, в городе все купим, полетели. Паспорт только не забудь!

— А я его всегда с собой носу!

Кайнын в драной куртке и грязных штанах забрался в вертолет и по-хозяйски разместился на сиденье. Рядом скромно примостился инструктор.

Ваню доставили в районный центр Каменское, приодели, накормили, дали денег на карманные расходы и на следующий день рейсовым самолетом «ЯК-40» под присмотром Полежаева отправили в областной центр.

При проведении выборов от Камчатской области депутатом Верховного Совета СССР был избран председатель облисполкома Малинин Игорь Николаевич, а от Корякского автономного округа оленевод Кайнын Иван Иванович. В советские времена если депутатом избирали директора завода, то обязательно еще слесаря или токаря. Если доверие оказали председателю колхоза, то заодно избирали депутатом знатную доярку или свинарку. Таким образом партия выполняла один из заветов Ильича, что государством будут управлять кухарки. Народное представительство в высшем законодательном органе страны было обеспечено, а значит, соблюдена демократия и создан оплот рабочих и крестьян.

В обкоме партии депутатам вручили удостоверения. Ваню поселили в гостинице «Авача», в номере люкс, а назавтра намечался вылет в Москву на сессию Верховного Совета. Знатного оленевода предупредили о том, что в семь утра за ним заедет председатель облисполкома.

Новоиспеченный депутат в городе отродясь не был и в гостиницах не жил, а потому почувствовал себя не в своей тарелке.

Резко зазвонил телефон. Ваня не знал, что это такое, и сильно испугался. К телефону не подошел. Потом от волнения у него пересохло во рту, и он стал искать, где бы можно было напиться. А в это время Полежаев, не дозвонившись своему подопечному, зашел в его номер и увидел, что Иван в туалете стоит на коленях, засунув голову в унитаз.

Валерий Иванович не на шутку перепугался и подбежал к Кайныну:

— Иван Иванович! Что с тобой? Тебе плохо? Тебя тошнит? — А сам подумал: «И когда успел надраться? Недавно же заселился!»

Ваня вытащил голову из унитаза, трезвым взглядом посмотрел на инструктора и ответил:

— Попить хотел, однако! Са сиску дел ну — вода посла. Только нагнусь попить — вода убегает. Не успеваю, однако!

— Иван Иванович! Вон в ванной комнате кран над раковиной, там вода, покрути колесико и пей.

Ваня так и сделал. Через секунду раздался истошный крик: «Ой-ой! Вода сильно голясий. Лот оспалил!»

— Ты же не тот кран открыл! Крути другое колесико с синей пипочкой.

Наконец Ваня с грехом пополам попил и спросил, показывая рукой на туалет:

— А там сасем водиська?

— Говно смывать, там какают, а потом какашки смывают, а ты туда мордой залез.

— Селте сто плидумают! Я се не снал, однако, и на балконе усе послал.

— Немедленно убери за собой... А впрочем, депутату несолидно в дерьме копаться. Скажу уборщице — уберет.

— Сасем уборсиса. Ваня не голдый. Сам убелет.

Депутат убрал за собой, а потом заявил:

— Кусать хосется, однако!

— Так, вон видишь, черный ящичек стоит. Называется телефон. Сними трубочку, на диске набери цифры два и пять и закажи, что ты хочешь. Через десять минут тебе все принесут в номер, — посоветовал Валерий Иванович, а сам пошел

Возвращается и видит: Ваня левой рукой держит трубку у уха, правой бьет по рычажкам, крутит диск и серьезно говорит: «Телефона, телефона, коляка, однако, кусать хосет, дай двести пятую квалтилу огненная вода и покусать! Телефона, телефона...»

— Ваня, дозвонился?

— А хлен его снает? Мосет, пелепутал? Гудит сто-то...

Минут через десять в номер, постучавшись, заходит солидный мужчина и говорит:

— Я директор гостиницы, мне сейчас какой-то чокнутый Колька из вашего номера звонил. Хочет кого-то покусать, просит подать воды. Ему что, плохо? Может быть, «скорую» вызвать?

— Не нужно «скорую», товарищ директор. Мы тут сами разберемся! — ответил партработник и погрозил Ване кулаком.

Директор недоуменно пожал плечами, посмотрел на мужчину небольшого роста, похожего на китайца, который возился у телефонного аппарата, и пошел прочь с мыслями: «Откуда у нас появились китайцы? Вроде бы из Китая никого не поселяли. И звонки странные...»

— Пошли, Иван Иванович, в ресторан поужинаем, только не пей много, а то завтра рано вставать, на рейс нельзя опоздать, — сказал инструктор после ухода директора.

В ресторане Ваня тоже был впервые, его все удивляло: и яркие люстры, и оркестр, и швейцар у дверей.

За ужином Полежаев разрешил депутату выпить сто пятьдесят граммов водки. Ваня просил еще, но Валерий Иванович не позволил. Но хитрый коряк улучил момент, когда сосед пошел в туалет, сбегал в буфет и выпил еще двести граммов.

После ужина инструктор отвел депутата в номер и уложил спать, а сам пошел к себе.

Ваня спать не хотел, ему хотелось еще водки, и он вышел в коридор. Там он встретил двух корячек из ансамбля «Мэнго» и пригласил девушек к себе. Одна назвала себя Валей, а другая Олей. Покурили, поговорили, а потом гостьи принесли бутылку коньяка и «Советское шампанское».

...Рано утром Валерий Иванович зашел в номер Кайнына, но оленевода там не оказалось. На столе стояли пустые бутылки и остатки закуски. В кровати спала какая-то девица с узкими глазами. Инструктор разбудил ее и спросил:

— А где Ваня?

— Так он с Олей вчера вечером уехал к корякам, которые в Паратунке живут.

— Как уехал?! Ему же сейчас на самолет. Мне Малинин голову оторвет! — схватился за голову инструктор, которому сделалось не по себе.

В это время зашел водитель председателя облисполкома Турченков Виктор, который сказал:

— Я за депутатом Кайныном. Игорь Николаевич его в машине ждет. Самолет на Москву по расписанию.

— А Кайнына нет. Уехал.

— Как уехал? Вы что, шутите? Он же в Москву на сессию должен лететь.

— Собирайся, покажешь, где живут коряки, к которым Иван уехал, да побыстрей, не копайся, — приказал инструктор Вале.

Когда Малинину сообщили, что Кайнын потерялся, председателя чуть кондрашка не хватил:

— Вы что, с ума все посходили? Это же дело государственной важности! Как я в Москве без Кайнына появлюсь? С меня три шкуры спустят. Поехали искать его.

Ивана Ивановича нашли в обществе коряков в Паратунке. Депутат всю ночь пропьянствовал и лыка не вязал. Малинин позвонил начальнику аэропорта и приказал задержать утренний рейс на Москву. Ваню погрузили в черную «Волгу» и, как важную персону, доставили к трапу самолета.

Полежаев передал депутата Малинину с рук на руки в прямом смысле этих слов. Кайнына затащили в салон лайнера, и он проспал в кресле до самой Москвы. Самолет опоздал с прибытием на два часа.

Игорь Николаевич на такси привез оленевода в гостиницу «Ленинградская», где для них был забронирован двухместный номер люкс. Председатель облисполкома мог бы поселиться отдельно, но нужно было приглядывать за депутатом Корякии, чтобы тот куда-нибудь не сбежал и не напился. Поэтому Малинин вынужден был терпеть беспокойного соседа.

Депутаты с дороги немного повалялись на кроватях, потом пообедали в ресторане, затем устроили послеобеденный отдых, так как завтра на сессию Верховного Совета нужно было явиться бодрыми и деятельными.

Вечером Малинин проснулся и обнаружил, что соседа в комнате нет. Посмотрел в ванной, вышел на балкон, выглянул в коридор — Вани нигде не было. Его и след простыл. Искать в Москве сбежавшего аборигена с Камчатки было делом бесполезным, а потому Игорь Николаевич решил поработать над текстом выступления.

А Кайнын тем временем пошел искать магазин. Он ходил вокруг гостиницы по кругу, удивлялся, почему так много людей, которые галдят, как вороны, куда-то торопятся, словно опаздывают на забой оленей. Наконец Иван нашел то, что искал, прочитав светящуюся неоновую вывеску «АСТРОНОМ», и твердым шагом заступил за порог. Его интересовали спиртные напитки, поэтому он не без труда нашел водочный отдел и подошел к прилавку. Ваня прищуренным хитрым взглядом зыркнул на продавца и показал пальцем на бутылку водки. Дородная продавщица Полина Ивановна подумала, что перед ней чукча, да к тому же еще немой, спрашивает стоимость товара, а поэтому показала покупателю три пальца, мол, три рубля.

— Я луски понимаю, скаси на словах, сикоко стоит.

— Три, — коротко без лишних слов ответила продавец и подала покупателю бутылку водки, а сама подумала: «Не немой, говорит, как японец, но не самурай, а похож на чукчу!»

Ваня вынул из кармана три купюры по сто рублей, положил их на прилавок, взял водку и направился к выходу.

Полина Ивановна слегка опешила. «Может, больной или контуженный», — подумала она, а потом крикнула:

— Товарищ, товарищ, подождите, — но того уже Митькой звали. Выйдя из магазина, Ваня пошел искать гостиницу, но в толпе москвичей заблудился и опять стал ходить по кругу.

В конце концов ему это надоело. Он сел на бордюр, вытащил из кармана бутылку водки, зубами отодрал жестяную пробку и стал пить из горлышка. Выпить успел лишь половину по той причине, что к нему подошел постовой и строго сказал:

— Гражданин, в общественном месте распивать спиртные напитки нельзя!

— Посему? — поинтересовался Ваня, оторвав губы от горлышка.

— Вы что, из тундры сбежали?

— Из тундла.

— Шутить вздумали? — Но тут милиционер, присмотревшись, увидел, что перед ним не то чукча, не то китаец, и продолжил: — Предъявите ваши документы, а потом пройдем в милицию — заплатите штраф!

Иван вытащил из нагрудного кармана пиджака удостоверение депутата Верховного Совета.

Постовой взял книжечку темно-вишневого цвета, посветил фонариком, после чего глаза его от удивления полезли под козырек форменной фуражки. Он козырнул нарушителю и отдал ему удостоверение:

— Прошу прощения, Иван Иванович! Вы могли бы и дома спокойно выпить. А то тут хулиганов полно, могут пристать!

— А посему у тебя фолма селая, не такая, как у солдат?

— Так я же милиционер, а не военный.

— А се ты тогда сдесь делаесь?

— За порядком слежу,

— Заблудился я, однако, никак гостиниса не найду.

— А как название гостиницы?

— Не снаю, сабыл. Ленин там просывал.

— «Ленинградская»?

— Тосно, сласу не выговолис!

— Пойдемте, я вас провожу!

— Поели, водку только допью.

— Может, дома допьете?

— Мосно и дома, надо Малинина угостить.

— А это кто такой?

— Больсой насяльник, однако! Самый главный на Камсатке.

Постовой довел странного депутата до дверей номера и сдал «насяльнику Камсатки».

Малинин отобрал у Кайнына недопитую бутылку водки, поставил ее в холодильник, а потом пожурил соседа:

— Ваня! Нам завтра на заседание, а ты пьешь...

— Плосплюсь, завтла как огульсик буду! Иголь Николаевись, дай саймы денег.

— Ваня, ты же командировочные получил, когда успел потратить?

— Са водку отдал. Осень водка в Москве дологая, как за гланисей!

— А ты что, за границей был?

— Не был. Скасали.

— Кто сказал?

— Мэнги Валя и Оля.

— И сколько же ты за водку отдал?

— Плодавец скасала тли, я вытасил тли бумаски с Лениным и отдал ей.

— Ты что, за бутылку водки триста рублей заплатил? Она же три рубля стоит!

— И я говолю — долого веяли, пойду, однако, сдаси сабелу.

— Куда ты пойдешь? Уже поздно. А там тебя только и ждут!

— Конесно, сдут, стобы сдаси отдать, думают: «А-я-яй, засем селовеку сдаси не дали?»

— Сколько тебе денег надо?

— Да сколько дас.

— На вот пятьсот рублей на расходы, но только не на водку.

— Холосо. Одеколон куплю. Пойду са сдасей.

— Ты хоть магазин помнишь?

— Помню, там высоко «астлоном» написано.

— Знаю, знаю, это рядом за углом, на вывеске буква «Г» не горит. Мне идти не хочется, а ты опять заблудишься.

Малинин, видя, что оленевода силой не удержишь, позвонил администратору:

— Это председатель Камчатского облисполкома депутат Верховного Совета Малинин. Нашему депутату срочно надо в магазин сходить. Это совсем близко. Не мог бы его сопроводить портье, а то наш товарищ первый раз в Москве, может заблудиться.

— Конечно, конечно, какой вопрос! Пусть ваш товарищ спускается вниз.

В гастрономе Полина Ивановна покупателя не признала, так как возвращать деньги больному на голову «чукче» уже передумала.

— Гражданин! Не говорите глупостей! Какая сдача, какие три бумажки с Лениным? Вам лечиться надо!

Настырный коряк пошел с жалобой к директору Сиволапову Петру Петровичу и первым делом показал тому удостоверение депутата:

— Я — коляка, депутата, блал бутылка, а тетя сдаси не дает, однако! Савтла Блесневу посалуюсь!

Волшебная книжка сделала свое дело. Директор не только заставил продавца вернуть покупателю триста рублей, но велел наложить полную сумку дефицитных продуктов, как важной персоне.

— Это вам презент от меня, Иван Иванович, — сказал работник советской торговли.

— Я так и подумала, что это какой-то начальник с Чукотки, хотела сама ему деньги вернуть, а он к вам побежал, — выкрутилась Полина Ивановна, обращаясь к директору.

Депутат растрогался оказанным гостеприимством и пригласил директора в гости:

— Савтла плиходи, однако! Посидим, поговолим.

— Какая гостиница и какой номер?

— Не помню. Сабыл. Там Ленин сыл. Номер луке, две двойки есть и тлойка.

— Гостиница «Ленинградская», номер двести двадцать три, — уточнил портье.

Попасть на прием к депутату Верховного Совета, да еще в неофициальной обстановке, — такое Петру Петровичу и во сне не снилось, а потому он сразу согласился и пообещал быть ровно в восемь часов вечера.

Когда Кайнын и портье вернулись в номер, Малинин укладывался спать.

— Ну что, Ваня, дали сдачи?

— Дали. Все деньги велнули, плавда, плодавес не хотела отдавать, собака. Дилектол помог, а есе блесент дилектол дал.

— Какой брезент, Ваня?

— А вот, — оленевод выставил на стол содержимое сумки: две бутылки армянского коньяка, две баночки красной икры и две черной, сервелат, палочка твердокопченой, печень трески, брусок голландского сыра и еще кое-что.

Малинин немало удивился и наставительно сказал:

— Ваня, ты депутат, государственный человек, а депутатам подношения брать нельзя.

— Посему нелься, Иголь Николаевись? Это блесент, подалок, а от подалков нелься откасываться. Это нехолосо, селовека обидеть мосно, — на полном серьезе возмутился Кайнын.

Видя, что упрямого наивного коряка все равно не убедишь, Малинин махнул рукой и отвернулся к стенке со словами:

— Ваня, завтра на работу, выключи свет и ложись спать.

Малинин уже стал засыпать, когда его разбудил страшный грохот и дикий вой соседа:

— Ой-ой-ой! Голясяя, собака!

Игорь Николаевич увидел около стола опрокинутые стулья и ползающего по полу Ваню, который тряс рукой и выл, как побитый пес.

— Что случилось? — встревоженно спросил Малинин.

— Свет выклюсял, лампоську делнул, хотел вытасить, а она голясяя, собака, — ноющим голосом ответил сосед.

Оказывается, Ваня, для того чтобы выключить свет, поставил на стол два стула один на другой, залез на них, сунул руку в плафон на потолке и схватился за раскаленную лампочку. Гимнаст дернулся, заорал от боли, пирамида рухнула, а вместе со стульями на пол загремел и сам циркач.

— Ваня! Вон на стене видишь черную круглую штучку, пальцем надави на рычажок — свет сам выключится. На вазелин, помажь.

Камчадал взял тюбик с вазелином, открутил крышечку, выдавил гель на выключатель и стал его размазывать.

— Ваня, что ты делаешь, я с тобой с ума скоро сойду! — закричал Малинин.

— Так сам се скасал — помас!

— Руку, где болит, помажь, — громко, раздраженно сказал председатель, а потише, как бы самому себе, чтобы не слышал сосед, добавил: — А заодно и задницу.

У жителя тундры слух был отменный, а потому наивный коряк понял слова начальника буквально, пошел в туалет и намазал все то, что велел Малинин, которому вернул выжатую упаковку вазелина.

— Ты куда мазь дел, чудо гороховое? — спросил один депутат другого.

— На сопу намасал, Иголь Николевись, ты се сам велел! — невозмутимо ответил коллега.

Ночью Ваня допил водку, а потом храпел, не давал спать соседу, который утром встал с больной головой и плохим настроением. Депутаты вызвали такси, перекусили в буфете, а потом поехали во Дворец Съездов на сессию Верховного Совета СССР.

Там депутат Корякии оробел от шума и большого скопления народа, бестолково крутил головой и, как бездомный щенок, жался к Игорю Николаевичу.

Иван Иванович прослушал доклад, из которого ничего не понял и ничего не запомнил, и даже задремал. Когда раздавались аплодисменты, он вздрагивал и спросонья спрашивал:

— Сасем хлопают, конселта се нет?

В перерыве коряк отказался сходить в буфет попить кофе, а когда начались выступления депутатов, то и вовсе уснул и стал похрапывать. Малинин больно толкнул соню локтем в бок:

— Хватит храпеть, неприлично!

— Се такое, спать хосю, а ты засем толкаеся, Ваня будись?

— Вчера пить меньше надо было, зачем бутылку допил?

— Так голова болела, похмелился, однако!

— Посему лусские иклу любят? Се в ней холосего? Мы, коляки, голбусу потлосим, иклу выбласываем, а лыбу кусаем. Есе дилектол четыле банки полосил. Сасем? Надо выблосить или коске отдать!

— Выбрасывать не надо, и кошка без икры обойдется. Отдай уборщице.

— Тогда тли банки уболсисе, а одну коске, — предложил компромисс абориген.

В конце рабочего дня начались награждения. Кто-то в президиуме громко сказал: «Кайныну Ивану Ивановичу, знатному оленеводу Камчатки, Указом Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик присвоено звание Героя Социалистического Труда с вручением ордена Ленина и золотой медали «Серп и Молот». Раздались громкие аплодисменты.

— Иди, Ваня, иди! — сказал Малинин.

— Куда?

— Туда, — показал Малинин рукой в сторону президиума.

— Боюсь, однако, стласно.

— Иди, не бойся, никто тебя не съест! — уже приказным тоном молвил Игорь Николаевич.

Ваня, боязливо оглядываясь по сторонам, с дрожью в коленках еле-еле дошел до стола президиума, где оленеводу вручили награды.

Депутат дрожащей то ли от волнения, то ли от водки рукой взял коробочки с наградами и смог вымолвить всего два слова:

— Спасибо, однако, — после чего пошел искать свое место, которое сразу найти не смог. Тогда на помощь оленеводу пришли другие депутаты. Весь зал провожал Ивана Ивановича долгими несмолкающими аплодисментами.

В гостиницу Ваню доставили с почетом на черной «Волге», а Малинин задержался по каким-то делам.

В половине восьмого вечера Малинин открыл дверь люкса и с удивлением увидел, что в кресле сидит трезвый Иван Иванович, уставившись в одну точку. На уши оленевода были надеты комнатные тапочки.

«Не умом ли тронулся наш Герой от впечатлений?» — подумал Малинин, а вслух произнес:

— Ваня, что с тобой, милок? Ты зачем тапки на уши надел?

— Ладио слусаю. Больно гломко ласговаливает. А с тапоськами холосо.

— Видишь у радио колесико? Покрути его — будет тише или громче, как тебе надо, а тапки сними и обуй на ноги.

— Боюсь, есе обосгусь, с тапоськами лусе!

— Радио не обжигает и током не бьет. Видишь, я кручу — и ничего.

— Вот сам и клути, а мне так лусе, — ответил упрямец.

— Пошли, Ваня, в ресторан, поужинаем. Да сними ты эти тапки, наконец!

Иван Иванович нехотя снял тапочки, надел их на ноги и сообщил:

— В лестолан не хосю! Там сум! Сисас плидет дилектол магасин. Будем обмывать олден и медаль!

— Этого еще не хватало! — недовольно сказал Малинин.

— Оставайся с нами! Выпить есть. Водка колисневая какая-то. Восьми себе банку иклы — кусай, а коске одной хватит. Две я усе убольсисе отдал.

— Нет, Ваня, я пойду поужинаю. Принимай своего директора один.

— Ну, не хосесь, как хосесь, иди!

Малинин покушал, прогулялся по свежему воздуху и через два часа вернулся обратно.

За столом в обнимку сидели депутат с директором магазина и пели песню: «Расцветали яблони и груши...» На столе стояли две пустые бутылки из-под армянского коньяка, в тарелке лежала закуска, а в пустых стаканах загорали орден и медаль. Друзья уже были изрядно пьяны, поэтому Малинин культурно выпроводил работника торговли за дверь, а орденоносца уложил спать.

На следующий день Иван Иванович сильно болел с похмелья и на сессию не пошел. Малинин пытался растолкать соседа, но, видя, что это бесполезно, прекратил свои потуги и недовольно произнес:

— Ладно, спи, скажу — приболел. Думаю — без тебя обойдутся. Только больше не пей! — и уехал во Дворец съездов.

Примерно в восемь часов вечера Малинин вернулся в гостиницу и, подходя к своему номеру, почуял неладное. Он открыл дверь и пришел в ужас. Полы были залиты водой, изо всех кранов хлестали струи, а в переполненной ванне спал голый орденоносец.

Игорь Николаевич спешно перекрыл все краны, спустил воду, похлопал Ивана Ивановича по щекам, пытаясь разбудить его и привести в чувство. Однако абориген был в стельку пьян, ни на что не реагировал и бурчал что-то нечленораздельное. Пришлось в аварийном порядке вызывать администрацию. Технички тряпками стали собирать воду и выливать ее в туалет. Комната ниже этажом оказалась тоже затоплена. Малинин кое-как уладил инцидент с директором гостиницы, обещал возместить ущерб, принес тысячу извинений, а абориген в костюме Адама проспал в пустой ванне до утра.

Далеко за полночь Малинин выпил успокоительные капли, но толком заснуть не мог. В полусне сверху на него лились потоки водопада, голый Иван Иванович тряс мужским достоинством, на которое были навешаны ордена и медали. При этом коряк кричал: «Давай обмоем!» — а потом набрасывался на Малинина и душил его за горло. Игорь Николаевич просыпался в холодном поту, после чего мучился от бессонницы.

Терпение у председателя облисполкома лопнуло, но выхода из создавшейся ситуации он не видел. Находиться постоянно с Кайныном он не мог, а приставить к нему милиционера тоже было нельзя. Иван Иванович обладал депутатской неприкосновенностью. Таскать его на сессию также не было никакого смысла. Малинин решил провести с депутатом воспитательную беседу и привести его в чувство.

— Ваня! — начал Малинин, когда водяной утром выбрался из ванны и надел трусы. — Ты почему так себя ведешь, позоришь меня и звание депутата?

— А сто я сделал?

— Пьянствуешь, на работу не ходишь, а вчера вечером гостиницу водой затопил! Я тебя назад на Камчатку отправлю!

— Затопил?! Я се не хотел! А пить больсе не буду!

— Ну, смотри! Последний раз тебя предупреждаю! Сегодня на сессию пойдешь?

— А се я там не видел. Я лусе дома посису.

Похоже, Ивану Ивановичу все было до лампочки, а наставления Малинина — как мертвому припарки.

Когда вечером Малинин вернулся домой, то, к своему удивлению, увидел трезвого соседа и подумал: «Мои слова подействовали. Оленевод взялся за ум!» Но надежды Игоря Николаевича оказались напрасными. Кайнын вилкой продырявил пиджак и прикрутил орден, а рядом прицепил медаль.

— Ваня. Ты же не на ту сторону награды повесил? Орден и медаль носятся на левой стороне груди, а ты прикрепил на правую, — подсказал соседу председатель.

— А какая ласниса. Так дасе лусе! — ответил орденоносец и пошел «погулять и столицу посмотреть», а через час вернулся обратно под мухой и стал просить у Малинина денег в долг.

— Я же тебе только что пятьсот рублей одолжил, да и в магазине тебе деньги вернули. Ты куда их деваешь? — спросил Малинин.

— Моя гуляла, подосли две сенсины в класивых платьях. Одна молодая с лебенком на луках, длугая сталая с солотым субом. Она мне говолит: «Посолоти луску, всю

— И что нагадала?

— Сто мне дадут Гелоя Советского Союса!

— А деньги куда дел?

— Сенсины выманили. «Давай, — говолят, — деньги, а то помлесь завтла». А мне помилать не хосеся! Сыснь долосе. Я все и отдал.

Малинин денег не дал, тогда в отместку ему Иван Иванович на следующий день пропил медаль.

— Как ты, Ваня, орден не продал? — поинтересовался председатель.

— Олден нелся плодавать, там Ленин налисован, а Ленин вость, однако. Как востя продас? Глех! — с неоспоримой логикой твердо ответил абориген.

— И за сколько медаль продал, Иван?

— За тысю!

— Продешевил. Медаль-то золотая!

— А мне все давно. Савтла к Блесневу схосу, поплосу свесту гелоя, сенсины се нагадали, а у него их много, одну мне даст!

— Брежневу звезды самому нужны. Он их любит. А тебя к нему и близко не подпустят.

— Посему? Я се депутат!

— Таких депутатов, как ты, по России много, а Брежневу нас один. Его уважать и беречь надо. А ты хочешь у него звезду забрать. Нехорошо!

Иван Иванович задумался, почесал затылок и изрек:

— Ладно, пусть носит. Мне и одного олдена хватит.

— Смотри не пропей, как медаль!

— Там се Ленин, как его плопьес? Сто ты говолис? Однако! — возмутился орденоносец.

Четыре дня в Москве пролетели незаметно. По окончании сессии депутаты, полные впечатлений, вернулись на Камчатку.

Малинин в сопровождении охраны отправил Кайнына в аэропорт, чтобы тот улетел домой. Однако оленевод от охраны сбежал, опохмелился, на такси приехал в центр и беспрепятственно прошел в приемную к председателю облисполкома. Секретарь попыталась задержать пьяного посетителя, но тот уверенно пояснил ей:

— Я депутат Кайнын, гелой, — и показал на орден Ленина, — мы с Иголем Николаевисем в Москве, однако, вместе сыли, мне осень надо его увидеть.

Секретарь по внутреннему телефону связалась с начальником:

— Игорь Николаевич! К вам какой-то депутат Кайнын с орденом на груди рвется. И он, похоже, нетрезв.

— Да он трезвым и не бывает, Анна Ивановна. Кайнын — депутат Верховного Совета СССР, надо бы знать. Нас таких на Камчатке всего двое. Пропустите.

Кайнын ногой открыл дверь в кабинет председателя облисполкома, нетвердой походкой подошел к столу и сказал:

— Сдолово, Иголек! Как сыснь? Холосо? Дай Ване всаймы пятьсот луплей.

— Сколько тебе занимать можно? Уже всю мою зарплату забрал. Совесть надо иметь! Ваня, езжай домой, завтра тебя мои ребята на самолет посадят. Зачем сегодня от них убежал?

— Выпить хотел, Иголь! На вот восьми олден, он мне сасем в тундле, а я сесас выпить хосу. Дай двести луплей! — С этими словами, понизив ставку, Кайнын открутил орден Ленина с пиджака и положил на стол председателя облисполкома.

Игорь Николаевич слегка замешкался, недоуменно развел руками, а потом сказал:

— Ты, Ваня, мне в Москве надоел со своими причудами.

Возьми свой орден и наградами не разбрасывайся. Жаль, золотую медаль пропил! Иди к секретарю — она тебе выпишет сто рублей. А завтра утром, чтобы был у меня, я лично тебя провожу в аэропорт!

— Сто я васный селовек, сто ли? Плостой оленевод, однако. Ну, если по длусбе, как депутат депутата, тогда длугое дело, — ответил Иван Иванович. Затем он деловито прикрутил орден на правую сторону, где была дырка от вилки, по-свойски пожал руку Малинину и отправился за деньгами к секретарю.

На следующий день Ивана Ивановича, как особо важную персону, к трапу самолета проводил сам председатель облисполкома. На этот раз депутат не опоздал, и рейс не задержался.

Неожиданно Игорь Николаевич расчувствовался, и глаза его стали мокрыми. Он их вытер платком, потом обнял Ивана Ивановича и сказал ему на прощанье:

— До свиданья, Ванюша! В тундре тебе будет лучше, чем в городе, там твой дом и твоя стихия! До свиданья... депутат!

Василий ЩЕПЕТНЕВ

ДЕЛО

О ВОЛХВЕ ДОРОШКЕ

— Женщины, они и после революции бабы, — решил товарищ Оболикшто, прочитав третью за неделю записку о происках некоего мазурика. Мазурик звал себя волхвом Дорошкой, жил подаянием и гадал на прошлое, настоящее и будущее. За гадание не брал ни гроша, только сухари, если кто даст, но нагадывал такое, что женщины — а обращались к Дорошке преимущественно они — уходили в расстройстве или в восторге, но обязательно и твердо веря, что все сказанное волхвом есть истина. Отсюда и скандалы в семьях. Мужья сначала гневались, потом пытались словом и делом образумить жен, а под конец в отчаянии писали записки товарищу Оболикшто с требованием разоблачить и наказать. Все бы ничего, только и жены и мужья жили за кремлевскою стеной и были видными и выдающимися деятелями, а один так даже вождем, хорошо, хоть не из самых главных. Но как знать, вдруг завтра...

Товарищ Оболикшто оборвал думу. Этак сам не заметишь, как впадешь в мелкобуржуазный пессимизм, а пессимизм, что гниль или ржа, все портит. Незаметно, тихонько, а глядишь — перед тобой уже не боец революции, а так... человек в очках. То есть против очков товарищ Оболикшто ничего не имел, если зрение ослабло, отчего ж и очками не попользоваться, но вот то, что прилагалось к очкам — шляпа, бородка, «будьте любезны» и, особенно, «естественные права гражданина», — недолюбливал. Ему пришлось посидеть на одном совещании, где долго, нудно и непонятно говорили об электрическом социализме, и главными были эти — в очках, с бородками и правами гражданина. Про права они не говорили, но даром, что ли, товарищ Оболикшто в партии с пятого года? Нагляделся на сочувствующую интеллигенцию, насквозь видит. То есть душой они за народ, что правда, то правда, но за народ выдуманный, вычитанный из книжек, написанных такими же сочувствующими в очках. Там у них все добренькие, как сахар в меду, и стоит очкастому сочувствующему помочь мужику на пятачок, так мужик в ответ непременно жизнь положит за други в очках.

Так не бывает. Но не в этом дело, очкастые говорили в тот раз не о мужике, а об электричестве, что нужно побольше заводов электричества настроить, электростанций. То правильно, строить нужно. Но строить нужно строгостью, под конвоем, а не гражданскими правами.

Ладно, будут указания насчет электростанций, тогда и посмотрим, пойдет их мужик строить с песнями или как. Сегодня другая забота: волхв Дорошка. Волхв — это вроде чухны, кажется. Или из Волхова? По-настоящему этим должна даже не Чека заниматься, а кремлевская охрана. Политика —

Вот и сейчас — сотрудников он знает, и потому знает, кто не подведет. Есть один, словно нарочно для такого дела созданный, Александр Арехин.

Нарочно созданный Александр Арехин тем временем пошел слоном… Ход хороший, потому что простой. Истина — это простота, простота истинна — вот то, что мы знаем на земле, вот все, что нам требуется знать.

Первокатегорник Вороновский задумался ненадолго, простоту хода оценил, остановил часы и протянул руку, поздравляя с победой.

Если бы можно было останавливать не часы, а время...

Арехин поговорил с судьей о следующем туре, оглянул зал.

Зал для игры был полутемным — таким, какой он любил. Время вечернее, все игроки пришли на игру после службы, каждый со своею свечой на случай перебоя с электричеством. Перебой случился, и свечи потихоньку догорали.

Да. Это вам не Карлсбад. Но проводить в Карлсбаде лично-командный чемпионат работников красных учреждений в ближайшее время вряд ли удастся. Мировая революция понуканий не терпела. Не созрели, значит, условия в Карлсбаде.

Игроки сидели в пальто, в шубах — у кого остались, один он в кожанке и при маузере — том самом, наградном. Это требовалось для дела: чемпионат был детищем Кюзи Берзиньша. Кюзя доставал пайки для игроков, добился, чтобы участников в дни игр отпускали со службы после полудня, опять же — помещение и призы. Следовало держать марку, поскольку играл Арехин от МУС-Чека, спортивного объединения двух организаций, созданного на время турнира. Араз Чека — то как же без кожанки и маузера? И для сомневающихся соответствующий сигнал: раз уж Чека поддержала шахматы, значит, остальным учреждениям саботировать мероприятие никак нельзя; напротив, красное учреждение без собственного шахматного турнира обойтись не может. Спросят, и еще как спросят. Вон тот, в кожанке, при маузере, и спросит.

Темным холодным коридором он прошел к выходу. Никто за ним не последовал, не спрашивал мнения о сыгранной партии, не просил надписать афишку турнира — да и не было ее, афишки. С другой стороны, был бы он в цивильной одежде, может, и подошли бы. А то — с маузером на игру ходит. Поди выиграй у такого — к стенке поставит, и весь разговор. Среди шахматистов первой категории, пожалуй, слух не поползет, а вот шахматисты третьей или четвертой уже разнесли по Москве версию. А учитывая, что последних много больше, нежели первых, и текстов партий нигде не публикуют, неудивительно, что соперники играют против него скованно, заранее обрекая себя на поражение. Пользы от таких турниров чуть — для него. Но ведь есть и другие шахматисты. Нужно подумать и о них. Если Кюзя старается, то уж Арехину манкировать турниром никак нельзя. Пусть смотрят на шахматиста с именным маузером и получают после каждого тура паек участника — небольшой, но дома встретят приветливо. Кормилец пришел, а не бездельник.

Арехин прошел длинным пустым коридором. Ни корреспондентов, ни въедливых знатоков, ни любопытствующей публики. Никого.

Он вышел из подъезда бывшего Приюта Иерусалимских Паломников, ныне же Дома Пролетарской Мысли. Фонарь не горел. Стареющий месяц светил вполсилы, но Трошин мигом углядел Арехина, и через несколько секунд Фоб и Дейм уже били копытами о мостовую. Мартовский снег еще держался, но скоро, скоро придется менять сани на дутики.

Пока он устраивался, вышли еще двое. Свои же братья-шахматисты. Молча смотрели вслед и лишь потом заговорили — негромко, вполголоса. Скрип полозьев, свист ветра, топот копыт не помешали услышать очередное «продался большевикам, и как удачно продался». Ну-ну. Иуду в спину пускали не впервой, но всегда шепотом, в уверенности, что не услышит. Разве они виноваты, что Арехин слышит? Что ж их теперь, на дуэль вызывать, через платок стреляться? Да не станут они стреляться. И повод глупый. Какой же он Иуда? Иуда пешком ходил, маузера на виду не носил, и пары «браунингов-спесиаль» в потайных карманах тоже, оттого и был повешен. Нежелательных свидетелей устраняют, не так ли? Его, пожалуй, тоже захотят устранить. Но не сегодня, не завтра и даже не послезавтра. Это если брать в расчет власть. А так, конечно, желающих много. Да за один выезд собственный на клочки бы порвали, кабы не боялись. Хотя порой отчаянные головы и находятся. Клуб самоубийц Фоба и Дейма.

Нет, Иудой Искариотом Арехин себя не чувствовал совершенно. Какой же Иуда без Иисуса? Самодержавие в роли мессии? Даже не грустно. Вот Иудой Маккавеем — другое дело, на Маккавея он согласен. А в спину шипят только пресмыкающиеся. По свойству натуры.

Трошин привез в МУС. Конечно, можно было бы и домой, но что ему делать дома? Фройлян Рюэгг выехала с де — легацией в Гельсингфорс, разбирать нынешнюю партию не г смысла — соперник сделал грубую ошибку на восьмом ходу, все остальное свелось к тому, чтобы показать сопернику, насколько сильно тот ошибся. Почитать последнюю книгу господина Уэллса, любезно присланную автором? Так ее выпросил на три дня Ленин, через которого, собственно, и была передана книга. Поэтому оставалось одно — выйти на службу. Дело обязательно найдется.

И оно нашлось.

— Как раз для вас, Александр Александрович, — товарищ Оболикшто был мягок и убедителен. А ведь мог бы просто приказать. — За стены Кремля кому ж и идти? А если кто и пойдет, пустят ли? А пустят, так растеряется человек, не зная ни людей, ни места. Во-вторых, уж больно заверчено дело, тайна на тайне. Откуда этому Дорошке знать про жизнь вождей такое, что и жена

— Мое, — согласился Арехин и взял тоненькую папочку, в которой и был-то один листок, который с большой натяжкой можно было назвать заявлением. Следовало из того листка, что некий гражданин неопределенной наружности, именующий себя волхвом Дорошкой, встретил однажды жену гражданина во время посещения оной картинной галереи. Встретил и сказал, что откроет ей тайны, ее касаемые, и даже сверх того, чтобы не была она бабочкой, бьющейся в закрытое окно, когда рядом — открытая форточка.

Сказал и затерялся в толпе. Только с тех пор он время от времени является жене во сне и говорит такое, чего жене его знать никак не положено. А если другие узнают о том, что жена его в курсе некоторых событий, то подумают, что это он рассказал, и он может потерять доверие партии. Поэтому волхва Дорошку следует немедленно изловить и наказать так, чтобы впредь он никому и ничего не мог рассказать ни наяву, ни во сне. И подпись: Кременев Владимир.

Других материалов в папке не было. Либо товарищ Оболикшто счел, что их лучше к делу не приобщать, либо их и вовсе не было, других заявлений. Во всяком случае, письменных.

Арехин посмотрел на часы. Домой. Ванна, легкий ужин — и в Кремль.

По пути домой ему стало смешно. Ведь, по сути, дело возбуждалось по факту сновидений гражданки Кременевой. Товарищ Оболикшто решил посмеяться. Заставить Арехина расследовать сны.

Только сны — они разные бывают. Иные сны и расследовать можно, да еще не забыть пару «браунингов-спесиаль» прихватить на всякий случай.

Он и прихватил. Побрился, одежду переменил на цивильную, от ужина, подумав, отказался.

За час до полуночи Фоб и Дейм домчали его до стен Кремля.

Последние месяцы завелась у вождей привычка — работать допоздна, до полуночи, и все чада и домочадцы тоже спать не ложились, а занимались важными делами, всяк своими. Спали только дети, которым реже мамы, чаще бонны на ночь рассказывали сказки про Красного Илюшу Муромского и Белого Змея Горыныча. Не выходило без прислуги никак. И то: если уж в ссылке, в Шушенском, у Ильича была прислуга, как без нее в Кремле-то обойтись? Арехин понимал обязательность института прислуги, но было интересно — как объясняли это победившему пролетариату?

Вот у волхва Дорошки и спросишь, одернул он себя. Найдешь сначала, а потом спросишь.

Кременевых он знал шапочно. Сам Кременев считался лучшим партийным теоретиком, чем гордился несказанно. Правда, в частной беседе Ильич сказал, что девичья, допартийная фамилия теоретика — Бревнов — совершенно точно определяет уровень мышления Кременева, да уж какой-никакой, но свой. Пусть будет. Нет гербовой, зато пипифакс под рукой, нескладно сочинил Ленин.

Жена Кременева — другое дело. Дочь преуспевающего киевского врача, она решила пойти по стопам Софьи Ковалевской, и пошла, да так, что и превзошла бы соотечественницу. На беду, отец ее с родными решил съездить в Кишинев, по пушкинским местам. А там — погром. И ушла Лия Розенберг в революцию, и превратилась в товарища Зет, специалиста по шифровке. Прекрасного специалиста, уверял Владимир Ильич, для каждого респондента у нее был свой, особый ключ, вручаемый респонденту, и если вдруг что-то становилось известно охранке, тут же становился известен и источник. Тогда начиналась любопытная игра — через этот источник охранке скармливали «тухлую рыбу». Арехин виделся с ней мельком, один раз у Троцкого, другой — у Дзержинского, когда нужно было спасать Джунковского. Товарищ Зет, кстати, поддержала Арехина, и генерала перевели из тюрьмы в больницу. Все-таки успех. Товарищ Зет производила впечатление человека целеустремленного, исключительно здравомыслящего, и потому Арехину было любопытно, как это здравомыслие увязывалось с волхвами, являющимися во сне и наяву.

Товарищ Зет работала. Работала дома. В своем кабинете. Так сказала горничная, открывшая дверь квартиры.

— Как прикажете доложить?

Однако!

— Я без доклада. Мне можно. Куда идти?

Горничная с сомнением посмотрела на Арехина, но спорить не решилась. Провела в кабинет.

— Вот, Лия Баруховна, говорят, срочно.

Товарищ Зет сидела за столом, но что это был за стол... Чиппендейл, не иначе. На столе толстая тетрадь, которую при виде Арехина Лия Баруховна тотчас же закрыла и спрятала в ящик стола.

Профессионал!

— Вам действительно срочно? Я работаю, товарищ...

— Арехин Александр Александрович. Сотрудник московского уголовного сыска.

— Но я не обращалась в московский уголовный сыск, равно как и во всякий другой.

— Вы не обращались. Но дело определенным образом может касаться и вас.

— Какое дело?

— Дело о волхве Дорошке.

Товарищ Зет с любопытством посмотрела на Арехина.

— А ведь он предупреждал... Предупреждал, что придете именно вы, черный человек Арехин.

— Черный человек? — Арехин протестующе выставил руки вперед. — Отчего ж — черный?

— Душа у вас закрытая.

— А у вас, простите?

— Я думала, тоже — закрытая, но судя по тому, как Дорошка легко проникает в мои сны... Вы присаживайтесь, присаживайтесь.

— Благодарю. Значит, этот самый Дорошка проникает в ваши сны?

— Звучит глупо, даже безумно, но это так.

— Иными словами, он вам снится?

— Снится. А разве это преступление?

— Так ведь все зависит — какой сон. Вдруг он вас подбивает на что-нибудь нехорошее, и вообще...

— Ни на что такое он меня не подбивает. И вообще, сон есть дело личное.

— Не отрицаю. Но вот последствия сна...

— А именно?

— Например, человек убивает другого человека. И говорит, что это повелел ему дух Емельяна Пугачева, явившийся во сне.

— Тогда это область медицины, психиатрии, а не уголовного сыска.

— Но если раз за разом совершенно незнакомые люди в совершенно различных городах совершают подобные деяния, начинаешь задумываться.

— О духе Емельяна Пугачева?

— О чудесах науки. Если есть радиолучи, позволяющие передавать сообщения от аппарата к аппарату, то вдруг есть и другие лучи, позволяющие передавать мысли от человека к человеку?

— Вы пришли поговорить? Вам скучно?

— Я пришел поговорить, но мне не скучно. Мне нужны от вас свидетельские показания: кто таков волхв Дорошка, где вы с ним встретились и как он влияет на вас?

— Начну с последнего: никак. Просто мне приснился сон. И он, как говорится, оказался в руку.

— Вещий сон?

— Можно сказать и так. Но раз вы пришли сюда, вероятно,

— Подробности как раз неизвестны.

— Хорошо. Я понимаю. Вы на службе. В общем, мое мнение, что сон только оформил некоторые подозрения, не более того. А впрочем... Мне приснилось, будто я зашла в кабинет мужа, а там его не было. И вот голос — можно допустить, что это был голос человека, именующего себя волхвом Дорошкой, — голос сказал, что за картиной на стене находится вмурованный в стену железный ящик. Сейф. А ключ к нему в потайном ящике стола мужа. Наутро, когда мужа не было дома, я — наверное, тут я действительно попала под влияние настроения — ради развлечения проверила то, что было во сне. И все совпало — и сейф за картиной, и ключ в потайном ящике стола, ящике, о котором я прежде ничего не знала. Я открыла сейф. В нем оказалось около двух сотен николаевских империалов, пачки денег — доллары Североамериканских Соединенных Штатов и английские фунты, фунт алмазов и несколько паспортов, на разные фамилии, однако фотокарточки были моего мужа. В качестве жены в паспорт была вписана не я.

— Не ваша фамилия?

— Нет, не мое описание. Возраст и все остальное... Это помощница моего мужа. И когда муж вернулся, я спокойно спросила его — и про паспорта, и про бриллианты. А он сказал, что все это сделано по заданию партии. Предстоит-де выезд за рубеж для постановки революционного дела. Для этого и бриллианты, и все остальное. А помощница записана женой для конспирации. Я, конечно, не поверила.

— Почему?

— Будь это так, и документы, и драгоценности хранились бы не в его кабинете. Ведь поездка, как поспешил успокоить меня муж, только планируется, и если и состоится, то не раньше лета. Кто ж заранее раздает бриллианты фунтами?

— Тогда что ж это такое?

— Хомячкует муженек. Захоронку сделал, вдруг белые победят? Тогда он и убежит за границу. С деньгами, новой биографией, новой женой.

— Кстати, а бриллианты... Какие?

— Хотите посмотреть? Муж их унес, перепрятал, вместе с золотом и паспортами. Бриллианты как бриллианты, каратов в пять-шесть...

— Понятно — по крайней мере, одной заботой меньше.

— А мне нет. Мне непонятен ваш интерес к глупым бабьим снам.

— Но я уже объяснил...

— Если бы враги революции придумали прибор, выпытывающий мысли, они бы не мне рассказывали, а у меня спрашивали. Поверьте, у меня есть что спросить.

— Верю, я ведь и сам с вами говорю не для времяпрепровождения. Хорошо, вы считаете, что никакого мыслепередающего устройства у врагов революции нет.

— Да, я считаю именно так.

— Тогда откуда вы узнали о сейфе, ключе?

— Думала, наблюдала — подсознательно. Копилось все понемножку, а потом и созрела мысль. А что во сне — никакой мистики. Дмитрий Иванович Менделеев тоже свое открытие во сне сделал.

— А секрет потайного ящика стола?

— Это проще простого. В моем столе потайных ящиков тоже немало. Принцип, собственно, один.

— Допустим. Оставим пока сны в стороне. Но сам волхв Дорошка... Где вы с ним встречаетесь?

— Встречаюсь? Я и видела-то его однажды.

— Расскажите об этом.

— А и рассказывать особенно нечего. Я и еще несколько... э-э-э... обитательниц Кремля ходили в галерею Третьякова. Мы должны были решить, какие картины не представляют особой ценности для пролетариата. Освободить зал для нашего нового художника Соколова.

— А почему вы?

— А почему нет?

— Действительно...

— У входа к нам подошел человек. Одет просто, даже слишком. Худая обувь, худая одежда. Нет, не так: одежда обычная, но для мая, в лучшем случае — для апреля. А сейчас даже смотреть на него было холодно. А лицо... Знаете, типичное лицо провинциального трагика средних лет, из тех, что и пьесы сами пишут, и в режиссуре подвизаются, и поэмки в журналы посылают — и в лучшем случае успех четвертой звездной величины. Непризнанные таланты.

— Он к вам подошел?

— Нет. Да и не смог бы — охрана бы не пустила. С нами было пять человек кремлевских. Он издалека нам прокричал. Вернее, продекламировал, словно актер. «Вам жить среди рубиновых созвездий, лишь я спасу вас, бедных, от возмездья, ведет к спасению нелегкая дорожка, во снах ее покажет волхв Дорошка».

— Вы запомнили?

— Мне не трудно запомнить тридцать пятизначных чисел кряду. Но дело не в этом. Запомнили все, даже Леночка Шмелева, не способная выучить Интернационал дальше первой строчки.

— Когда это произошло?

— Пять дней назад, тринадцатого марта.

— Хорошо. Значит, прочитал этот человек свое заклинание, и что дальше?

— Ничего. Скрылся в толпе.

— Кремлевские его не преследовали?

— Кремлевские нас охраняли. Ловить безумных артистов — еще чего.

— Вы думаете, это был безумный артист?

— Во всяком случае, думала тогда.

— А когда этого человека вы увидели в следующий раз?

— Я уже сказала — больше я его не видела.

— Наяву, понятно. А во сне?

— Во сне... Во сне я его вижу каждую ночь, — сказала товарищ Зет.

— Значит, каждую ночь... — Арехин не стал напоминать прежние слова Лии Баруховны. — И что он каждую ночь себе позволял?

— Ничего особенного. Придет, посидит, расскажет и покажет историю, прямо как в синеме, — и уйдет.

— А какие истории он показывал?

— Обыкновенные, революционерские. Каторгу, на которой мерзнут и гибнут от непосильного труда большевики. Застенки. Пытки.

— А еще что?

— Ничего иного. Пытки и застенки.

— А пытают в застенках — вас? Или ваших близких?

— У меня нет близких, если вы имеете в виду кровное родство. Революционеры — вот мои близкие. Их и пытали, не меня. Я просто при этом присутствовала — бесплотно, безопасно. Во сне... Во сне мне казалось все ясным, логичным, что все происходящее сегодня и является причиной тех кошмаров. Но стоит проснуться, и понимаешь абсурд виденного.

— Почему же абсурд? И каторга была, и застенки...

— Да уж это я лучше вас знаю, поверьте на слово.

— Верю. Но почему все-таки абсурд?

— Потому что пытали революционеров тоже большевики, коммунисты, — товарищ Зет понизила голос. — У них в кабинете даже портрет товарища Дзержинского висел.

— Это еще полбеды — портрет. Вот если бы сам Феликс...

— Вам смешно?

— Нет, нисколько. Просто кажется, что вам — страшно. Запугал-таки вас этот волхв Дорошка. Конечно, сны беспокойные, но ведь и время такое. А что до пыток, до казней — Робеспьера ведь тоже не роялисты казнили, а свои же товарищи по революции. Вам все это хорошо известно, вы опасаетесь подобного поворота событий, отсюда и кошмары.

— Странно только, что кошмары снятся всем нам — тем, кто входил в комиссию по оценке картин и видел этого актера, или кто он на самом деле есть.

— И

— В чужую голову не влезешь, если ты не волхв Дорошка. Или не следователь московского уголовного сыска. Я ведь не собиралась вам ничего рассказывать, а вот разболталась.

— Ничего, ничего. Ведь вы никого не оклеветали, даже не рассказали ни о ком, лишь снами поделились. И теперь вам будет легче.

— Вы думаете?

— Полагаю. — Арехин заметил, что товарищ Зет не отрицает, что сны для нее — тяжесть. Груз. — Хотя, возможно, и не сразу. Но этот Дорошка обещал давать спасительные советы. Давал?

— Еще нет. Не время, говорит. Разве что проверить потайной сейф, хотя в чем здесь польза для меня — не знаю.

— Ну, все-таки. Могли бы сделать выводы.

— Выводы-то я сделала, будьте покойны.

— А кто вместе с вами решал судьбу третьяковских картин? Какие оставить, а какие по музеям раздать, в запасники или вовсе с аукциона заграничным любителям русского искусства продать?

— Я как-то не помню...

— Полноте, вы только что уверяли, что запоминаете кучу чисел, а тут — несколько знакомых вам фамилий. Нет, не хотите, не называйте, я могу спросить у Луначарского или попрошу Ильича, пусть распорядится. Но это придаст делу официальный ход.

— А сейчас...

— А сейчас это всего лишь проверка сигнала. Есть ли вообще повод подключать МУС или нужны валериановые капли, и только. Как вы сами понимаете, контролировать сны дело бесперспективное.

Товарищ Зет думала быстро. Она достала из стола листок бумаги и написала шесть фамилий — с указанием адреса и должности — если таковая была.

— И последнее, Лия Баруховна. Смешная, бессмысленная просьба, но прошу ее выполнить. Увидите во сне волхва Дорошку или почувствуете его присутствие — скажите ему: есть в московском уголовном сыске Арехин Александр Александрович. Так прямо и скажите. Да он и так знает, раз вас предупреждал о моем визите. Пусть Дорошка со мною повидается. Если присниться ему трудно — пусть наяву приходит. Не хочет в МУС, на шахматном турнире меня можно увидеть. В Доме Пролетарской Мысли. Завтра, то есть сегодня, с пятнадцати до двадцати одного часа. До девяти вечера, иначе.

— Попробую передать, — сказала товарищ Зет.

Когда он вышел из квартиры Лии Баруховны (горничная подала ему шляпу, пальто и калоши, он же дал ей двугривенный серебром), время было позднее даже по кремлевским часам. Беспокоить остальных было и неудобно, и даже вредно: вдруг они уже спят и видят сны? А во сне — разыскиваемый Дорошка? Разбудишь — и спугнешь. Не говоря о том, что в списке, переданном ему товарищем Зет, были и те, кто охраняется персонально даже здесь, за кремлевскими стенами. Поэтому он решил сначала подумать. Ведь и один случай — уже случай. Иногда и одного-то не было, а целые теории воздвигали, и какие теории...

Фоб и Дейм шли неспешно. Трошин не гнал, понимал: Арехин думает.

Итак, возможно ли общение людей между собой в сновидениях? Саша во сне видит Машу, и наоборот, — это явление самое обыкновенное, но считается, что Саша сам придумывает свою Машу, взяв за образец Машу реальную. Копирует в сознании. Но всерьез — всерьез этим делом интересовались мало. «Я тебя видел во сне, Маша! — И я тебя!» — вот и вся статистика, известная рядовому обывателю и даже работнику московского уголовного сыска. Нужно поговорить со специалистами. А кто в этой области специалист? Известно кто, академик Павлов. Или доктор Пеев, который хоть и не академик, зато единственный ученик профессора Бахметьева. И, что немаловажно, знакомый Арехина. А Павлов что, Павлов не убежит. Нужно будет — и к Павлову наведаемся. Но к Павлову за полночь неудобно. А Пеев, может быть, дежурит по госпиталю.

— Бывшую клинику Вандальского знаешь? — спросил Арехин Трошина.

— Знаю. Там теперь военный госпиталь.

— Так давай туда.

— Гнать?

— Только чтобы не забыли, как нужно бегать.

Фоб и Дейм не забыли. По счастью, снег еще лежал на мостовой, и обошлось без дикой тряски, только ветер свистел вслед, раздосадованный, что не утонится.

Славно ездить по ночной Москве: пара рысаков, пара «браунинг-спесиаль», да и у Трошина маузер и пара бомб. Народу никого, движения никакого, никто не мешает показать себя во всей красе. Не мешает, но и не видит, вот в чем особенная прелесть.

У госпиталя остановились.

— Еще бежать и бежать могут, — сказал Трошин, но начал обтирать коней, чтобы не простыли. — Вы надолго?

— Как получится. Вдруг вообще человека нет? Или спит?

Привратника ждать долго не пришлось. Тот выглянул в окошечко, побледнел и стал торопливо раскрывать ворота, не спрашивая ни кто, ни зачем.

— Доктор Пеев сейчас находится здесь? — счел необходимым уточнить Арехин.

— Да, да, здесь. Дежурят-с по госпиталю-с, — в речи появились словоерсы. — Прикажете доложить?

— Доложи. И проводи.

Привратник, не запирая ворот — потом, не убегут ворота, — подождал, пока Арехин неторопливо выберется из экипажа, и повел внутрь.

Хорошо, однако, поставил себя доктор Пеев. Или, вернее, помнят прошлый визит Арехина с последующим исчезновением вороватого хама-санитара. А теперь, когда еще и Фоб и Дейм во дворе... Чихнуть не успеешь, как пристрелит этот бешеный мусовец, пристрелит и оставит лежать в назидание медперсоналу и раненым красноармейцам, покуда собаки не растащат последние кусочки[1]. Еще и табличку рядом поставят для ознакомления пролетарских масс: «Он воровал у раненых».

А как не воровать, когда паек мизерный, а дома шесть ртов? Вот и приходится. По чуть-чуть, без наглости, а то ведь, если шлепнут, конец семье. Помрут с голодухи.

Доктор Пеев сидел в маленьком, но опрятном кабинетике, дверь держал открытой, читал толстую книгу и пил чай. Услышав шаги привратника (Арехин по привычке ступал мягко), он оторвался от книги.

— Что случилось?

— Вот к вам-с, Христофор Теодорович.

— А-а... — В возгласе Пеева радости не было. Да откуда ей взяться, все-таки не пиво пили вместе, а убийцу искали, причем Христофор Теодорович был за подозреваемого[2].

— И вам, доктор, доброго здравия, — ответил Арехин.

— Ох, конечно, добрый вечер, или, вернее, ночь.

— Я пришел к вам в надежде, что вы поможете разобраться в одном деликатном вопросе.

— Опять отрезанные головы?

— Нет, нет. Что это вы пьете?

— Это? А, чай. Морковный. Для зрения очень полезен. Желаете?

— Желаю.

— Не извольте беспокоиться, мигом, — засуетился привратник и точно, мигом налил в кружку — большую, толстостенную, держащую тепло долго — крутого кипятку из чайника, принесенного тоже мигом.

Доктор Пеев положил в кружку три чайные ложки сушеной моркови и накрыл блюдцем.

— Минут пять настоять нужно. А вы, Андрей Дмитриевич, можете идти.

— Уже иду, доктор,

Дождавшись, пока привратник уйдет, Арехин сказал:

— Вижу, порядок в госпитале на высоте.

— Благодаря вам. И еще — говорят, открывается новый институт, в котором и головы пересаживать будут, и прочее... Не слышали?

— Слышал, что собираются открыть лабораторию анабиоза, глубокого сна, и вас, доктор Пеев, прочат в руководство.

— Да, и это тоже говорят.

— Только говорят?

— Решится все в ближайшее время. Как раз этот госпиталь под лабораторию и должен отойти.

— И поэтому вам совершенно не нужны никакие новые неприятности.

— Признаюсь, да.

— Тогда я вас обрадую: мне требуется только научная консультация.

— Насколько это в моих силах — готов.

— Анабиоз ведь — это особый сон?

— Можно сказать и так.

— А что науке известно о снах простых? О снах и о сновидениях? И особенно любопытно, может ли один человек проникать в сон другого? Видеть чужой сон, участвовать в нем, навязывать свои сюжеты и персонажи? Могу ли я мучить соседку, насыпая ей во сны драконов, пьявок и грозя концом света?

— Наука категорически отрицает подобную возможность, — без колебаний ответил доктор. — По этому вопросу и покойный профессор Бахметьев, и ваш покорный слуга могут считаться весьма квалифицированными экспертами.

— Значит, категорически отвергает.

— Даже думать об этом не хочет, — подтвердил Пеев. — Вы попробуйте, попробуйте чаек. Острота глаза в вашем деле не помешает.

— Пробую.

Чай был морковный, и других определений просто не требовалось. Но Арехин пил, отчасти из вежливости, отчасти потому, что чувствовал жажду, а отчасти и потому, что морковь действительно улучшала и зрение, и слух. Вернее, не улучшала, а питала. А вовремя питаться глазам и ушам нужно столько же, сколько и желудку.

— С другой стороны, любой великий ученый поначалу напрочь отвергался, осмеивался и оплевывался этой самой наукой, — продолжил доктор Пеев. — Галилей, Левенгук или Дарвин могли бы много об этом рассказать, но их с нами уже нет. Целая академия наук просвещенной Франции в свое время считала бреднями сообщения о падении камней с неба. Беспроволочный телеграф не смогла вообразить даже фантазия Жюля Верна. Петенкофер отрицал микробы, как причину эпидемий. Сей профессор даже выхватил у профессора Коха колбу с культурой холеры и демонстративно выпил на глазах у академической публики — дело было во время заседания ученого общества.

— И что?

— И ничего. Холерой Петенкофер не заболел. Однако холерные запятые Коха все-таки есть причина холеры.

— Любопытно... — протянул Арехин.

— Да уж. Ваши версии?

— Вероятно, Кох в целях безопасности принес с собою не натуральные холерные микробы, а что-нибудь на них похожее. Все-таки холера — она холера, фамильярностей не терпит. И оказался прав. Но Петенкофер-то хорош! А вдруг бы заболел? А вдруг бы еще сто человек за собой утащил? Или сто тысяч?

— Он, наверное, об этом не думал, поскольку не верил в микробную природу холеры, считал ее ошибочной. Все, мол, от миазмов. Но к чему я рассказал эту историю: наука не есть некое безошибочное божество. Она меняется, порой меняется стремительно, и то, что вчера считалось ересью и чушью, сегодня — общепринятый научный постулат.

— То есть проникновение в чужие сны... — Арехин замолк, отдавая должное морковному чаю.

— Сегодня это повод для помещения в психиатрическую клинику, а завтра — не знаю. Если угодно, я приведу десятки случаев, когда люди были уверены, что кто-то читает их мысли, навязывает им свою волю, насылает кошмары. Но все это описано в книгах по психиатрии и трактуется как безусловно болезненное расстройство рассудка. Трактуется — и все, никаких следственных мероприятий или систематических изысканий не проводилось. А кто и проводит, помалкивает, чтобы не прослыть среди коллег шарлатаном, поклонником шаманов. Научная среда страшно консервативна. Профессор Бахметьев, а с ним и я это ощутили в полной мере. Известно, что во время сна активны иные участки коры головного мозга, подавленные в бодрствующем состоянии. Чем они занимаются, эти участки? Профессор Бахметьев считал, что они регулируют ремонт организма, и потому, если поспать в анабиозе достаточно долго, можно проснуться молодым и здоровым. В свете последних событий я думаю и о других возможностях. Так что сами решайте, без оглядки на науку. Один факт перевешивает амбар схоластических рас-суждений. И если есть признаки того, что кто-то читает чужие сны, вы уж лучше положитесь на собственный разум. Скорее, сами поможете науке, раскрыв тайну подглядывателя снов.

— Ну что ж, утешили.

— Больше скажу — когда вы его поймаете, дайте знать. Мы его обследуем так, как нигде в мире обследовать не сумеют. Глядишь, и найдем мыслепередающую извилину.

— Почему это «нигде в мире не сумеют»?

— У них — буржуазный гуманизм, даже над собакой опыты ставить сложно. А мы за милую душу череп вскроем да и поглядим что и как — у живого.

— Разве так... Кстати, вы как будете подбирать людей для погружения в анабиоз?

— В первую очередь, конечно, пойдут здоровые добровольцы. А что?

— Нет, ничего. Может, и я вам сгожусь?

— Может, и сгодитесь. Лет через двадцать пять ляжете на профилактику, годик-другой поспите и проснетесь опять тридцатилетним.

— Через двадцать пять лет? Хорошо, наведаюсь, если раньше вам мыслевнушателя не приведу. Для опытов.

— Их еще телепатами называют.

— Кого, простите?

— Мыслевнушателей, сноподглядывателей. Тех, кто способен принимать и передавать мысли без аудиовизуального контакта с объектом.

— Аудиовизуального... Хорошее слово. Обязательно вставлю в отчет.

— И вы отчеты пишете?

— В отчетах, Христофор Теодорович, наша сила. Что ж, чай допит, вопросы заданы, ответы получены, пора и откланиваться.

Он так и сделал. Вернулся в экипаж, велел Трошину ехать домой не торопясь, укрылся медвежьей полстью и стал думать.

Аудиовизуальный контакт... Действительно, иные мастаки читают, а скорее, угадывают мысли по мимике, по реакции зрачков, по запаху, наконец. Иные шахматисты считают, что противник способен узнать цель задуманного хода, особенно если эта цель авантюрна. Некоторые даже темные очки надевают. Зачем далеко ходить — он и сам их надевает, темные очки. Правда, с иной целью, но это частности. В глазах соперников он, Арехин, прячет за темными стеклами очков коварные замыслы и хитрые планы. Трезвомыслящие считают подобное поведение чудачеством. Пусть считают.

Вопрос: является ли товарищ Зет чудачкой, сумасшедшей или просто любительницей пошутить? Аудиовизуальный контакт говорит не в пользу любой из трех версий. Хотя этот самый контакт может и подвести. Он-то, Арехин, не видел ни сейфа, ни паспортов, ни бриллиантов в этом сейфе — то есть материальных свидетельств нематериального сна. Хотя сами по себе они отнюдь не подтверждали правдивость рассказов о сне — о сейфе Лия Баруховна могла узнать совершенно прозаическим образом, а на

Ладно, все это гадание на морковной гуще. Нужно опросить остальных дам, а уж затем строить предварительные, рабочие, окончательные, представительские и прочие версии.

А сейчас уже близится утро, и потому можно поспать. Вдруг ему приснится главный фигурант дела волхв Дорошка и все разъяснит приятным речитативом?

Хотя с чего он решил, будто этот Дорошка вовсе существует? Из-за скверных стихов, которые услышала — якобы услышала — товарищ Зет?

Одно хорошо: пока никто никого не убил.

Снов своих Арехин уже много лет не любил. Задолго до того, как кончилось детство. Или детство просто слишком рано кончилось — вместе с добрыми снами — и наступила пора безвременья. Его, личное, арехинское безвременье. А потом — раз, и он уже взрослый. Последние годы сны не нравились куда больше, и потому он старался их забывать еще до пробуждения. Обычно получалось, но сегодня он сделал исключение и запомнил то, что видел. Ничего отрадного, но и ничего, связанного с волхвом Дорошкой, Лией Баруховной или еще кем-нибудь из списка товарища Зет. Поэтому расследование следует продолжить традиционным методом, наяву, либо вызывая проходящих по делу к себе, либо самому являясь к ним. Обыкновенно практиковался первый метод: их много, проходящих по делу, к каждому не набегаешься, да и мусовские стены давят так, что признания сами наружу просятся. С другой стороны, в МУСе человек один, без окружения, а окружение говорит порой о человеке больше, нежели он сам.

Но все это досужие объяснения. Ехать придется самому, поскольку в список товарища Зет попали люди положения хоть и не слишком высокого (заниматься картинами вообще и устройством зала для художника Соколова в частности люди положения высокого занимаются исключительно не выходя из кабинета: бумажку подпишут, в крайнем случае в телефон поговорят), но и не низкого — все-таки дело культуры есть дело политики. В искусстве, будь то живопись, драма или вовсе литература, партийность правила балом. Не всякому дано расставлять художников по рангу — этот первостепенный, этот второстепенный, а этот и вовсе буржуазная отрыжка, в Урюпинск его, в Гвазду или продать на западном аукционе, а деньги — на развитие Мировой Революции! Таких людей повесткой не вызовешь, а и вызовешь — не дождешься. Потому он вышел из дому и в Кремль пошел пешком.

Лошади пусть отдохнут. Им положено. Иначе потеряют и вид, и резвость, и озорной норов. А вот ему пройтись очень даже не мешает. Не все ж на Москву из окна экипажа смотреть.

Москва с высоты собственных ног представляла зрелище фантасмагорическое. Старые вывески, муляжные окорока в разбитых витринах — и пустота на тротуарах. Редкие прохожие шли кто куда. Одни на службу — узнавались по деловитой походке и портфельчику либо сверточку под мышкою. В портфельчике или сверточке находились судки или коробки, в которые можно будет сложить часть казенного обеда, полагавшегося служащим прямо на работе. Сложить и отнести домой. Другие шли по привычке ходить на службу: портфельчиков у них не было, походка не то что деловита, а боязливая, как у нижнего чина в городском саду, — а ну как шуганут взашей; да и весь вид говорил: «Господа, не трогайте нас, мы ничего плохого не делаем, а так, погулять вышли». Третьи шли по своим делам — выменять одно что-нибудь на другое что-нибудь — и непрестанно косились по сторонам. Четвертые — хищники, выискивали третьих. Впрочем, добыча обещала быть мизерной, и хищники потому тоже были мизерны. Одинокие крысы на свалке. Да, обидно, что он встал так рано. Мог бы поспать до полудня, все равно кремлевские дамы раньше не принимают. Или принимают? Некоторые, он знал наверное, даже служат. Одни, как товарищ Зет, в учреждениях, неприметных для постороннего глаза, даже тайных, другие во всем блеске и сиянии возглавляют «комитет по освобождению женщин» — как Александра Тюнгашева, например. Вот к товарищу Тюнгашевой и пойдем. Муж Тюнгашевой, вернее, товарищ — мужей, как и сам институт брака, Тюнгашева не признавала принципиально, считая это элементом закрепощения, — был в партии величиной весьма умеренной, и греться в лучах его славы и влияния могла разве что кухарка. Но Александра Тюнгашева кухаркой не была, напротив, она хотела извести кухарок, как отжившее явление. А еще она хотела управлять государством, рассуждая просто: женщин больше, чем мужчин, значит, и главою государства в итоге должна стать женщина. В итоге — потому что предстоит долгий путь. Сначала избавиться от домашней работы — кухни и прочего, затем от материнских забот — родила и в дом коммунистического воспитания отдала, а вместо этого женщина должна пополнить ряды пролетариата. Миллион женщин к станку! Товарищ Ленин говорит о ста тысячах тракторов для объединенного сельского хозяйства. Прекрасно. Сто тысяч подруг на тракторы! А шахты, а железная дорога. Наконец, армия!

Но с армией пока приходилось годить. Сначала следовало отвлечь женщин от кухни и научить читать. Скудость продуктов и коммунальные квартиры с уплотнением помогали отваживать от личной кухонной плиты. Учить читать женщин предполагалось во Дворце Грамотности, который предстояло построить где-нибудь на месте сегодняшних купеческих особняков, но строить можно было только после окончания войны с буржуазией. Пока же писались планы и рассылались циркуляры. А рассылались они как раз из купеческого особняка, отданного под комиссию по освобождению женщин.

Туда Арехин и направлялся.

Сегодня пришла оттепель, но не беда — он уже третий день надевал калоши, добрые старые калоши. То есть не совсем старые, напротив, новые: камердинер, прослышав про февральскую революцию, первым делом купил две дюжины калош: «Воровать будут, Александр Александрович, а начнут с калош. Так в прошлое безобразие было, а это-то похлеще выходит, потому две дюжины калош, без сомнения, пригодятся», — объяснил камердинер Арехину свое приобретение.

По счастью (вообще-то счастья как раз и не было, несчастье помогло, но это отдельная история), дом на Пречистенке получил охранную грамоту, подкрепленную крайне весомыми аргументами; в частности, любого, явившегося в дом без ордера, подписанного лично Очень Значительным Большевиком, можно было рассматривать как взятого с поличным врага военного времени и поступать с ним согласно законам военного времени, для этого даже особый закуток в подвальчике отвели. Закутка того жители других домов видеть не видели, но слышать о нем слышали, и если отчаянные головушки, вдруг расплодившиеся даже в самых приличных семействах, не говоря уже о семействах не самых приличных и даже вообще не о семействах, вдруг исчезали бесследно; знающие люди одними губами произносили беззвучно:

Арехин оглянулся. Еще одна странность, помимо калош: после дела о пропавших эшелонах[3] к нему перестали подходить сироты. Наверное, людской телеграф разнес слух, как выловил он одного около вокзала, затащил в экипаж да и отвез в Чека, откуда сирота не вышел до сих пор.

И у купеческого домика беспризорников, как для благопристойности звали сирот, тоже не было. А зачем им здесь быть? Служащий котлеткой не поделится, у него на котлетку и так рты дома есть. Деньги? Не смешите меня, гражданин.

Зима унесла до тридцати тысяч сирот по одной Москве, слышал он от одного специалиста. Никто точно не считал, конечно. Кому считать и зачем? Будь зима посуровее и подлиннее, мы бы вообще покончили с беспризорниками, продолжал специалист. А теперь пригреет, и повылазят они из щелей, где как-то зимовали, или придут с юга, куда откочевали на зиму. Но это попозже, в апреле, в мае. Дел МУСу прибавится: сироты, сбиваясь в стаи, ничем не уступают взрослым бандам, скорее, наоборот.

Вот и погулял, развеялся, заключил Арехин, поднимаясь по ступеням в дом.

Часовых здесь не водилось, зато была баба-вахтерша, виду злого и сварливого, а когда рот открыла, стало ясно — горластая, одним криком с ног собьет.

— Вы куда, гражданин? Здесь женское учреждение!

— А мне как раз в женское и нужно. Товарища Тюнгашеву повидать пришел.

— Эк куда хватил. Высоко, значит, летаешь?

— Высоко ползаю.

— А мандат у тебя есть? Чтобы ее драгоценное время тратить?

— Есть, есть. — Но никаких бумажек и пистолетов показывать не стал. Просто улыбнулся, и до вахтерши дошло: это ж не гражданин, а чистый господин из прошлой жизни. И она сама тут же соскользнула в прошлую жизнь, перешла на вы и даже хотела принять пальто, шляпу и калоши.

Шляпой и пальто Арехин рисковать не желал, а калоши, что ж калоши... Станет ближе к Берлину, только и всего.

Вахтерша показала, куда и как идти, да он и сам знал: в лучшую комнату, куда ж еще. А лучшие комнаты в домах, подобных этому, всегда располагались в бельэтаже, в левом крыле, рядом с большой залой, где и балы задавать можно, и бостончик соорудить, и просто вечерами ходить в сознании собственной значимости, величины и неколебимости.

— Товарищ Тюнгашева занята! — Перед этой главной комнатой была другая, небольшая, и в ней сидели гражданка с «Ундервудом» и пяток гражданок так, безо всяких инструментов. Первая, очевидно, была секретарем-порученцем, а остальные — служащими среднего ранга. Низший ранг сюда не допускался вовсе, разве в особые приемные дни. Нет, аппарат — всегда аппарат, как бутылка — всегда бутылка. Неважно, что внутри — вино, зельтерская вода или чистый спирт. Форма важнее содержания, сделал Арехин походя философский вывод.

— Она одна занята или с кем-нибудь?

— У товарища Тюнгашевой сейчас находится товарищ Коллонтай!

— Ах, как хорошо! Они-то обе мне и нужны! — И он прошел мимо секретарши. Вот в чем сила и в чем слабость системы: мелкого человека отсеет и перемелет, а того, кто покрупнее, допустит внутрь и, как знать, может, даже переварит и встроит в свой организм.

Товарищ Коллонтай и товарищ Тюнгашева смотрели на него, смотрели и не узнавали. Так и должно быть: обе близоруки и обе стесняются носить очки.

Арехин поздоровался.

— А, это вы, Александр Александрович. — Товарищ Коллонтай знала его и по одному пустяковому делу с шубой, и несколько раз видела в обществе кремлевских вождей. — Вас сюда служба занесла или просто — нелегкая?

— Предчувствие, уважаемая Александра Михайловна, предчувствие. Схватило за руку и повело, не отпуская.

— Предчувствие его не обмануло, — сказала Тюнгашева, борясь за внимание публики, пусть эту публику составляли всего двое. — Вы, товарищ, хоть и мужчина, однако разумом наделены и мужчины — в определенной степени, конечно.

— Надеюсь, — сказал Арехин, ожидая подвоха.

— Как вы относитесь к кастрации?

— Позвольте уточнить, к кастрации кого?

— Всех! А в первую очередь остатков буржуазного слоя!

— Почему ж непременно кастрировать? Кастрация — какая-никакая, а операция. Если делать ее хорошо, это ж сколько врачей потребуется. А они, врачи, как раз и есть остаток буржуазного слоя, поэтому...

— Нет, вы не поняли идеи. Идея в том, что земля перенаселена. Взять ту же воронежскую губернию. Крестьян больше, чем пахотной земли. Отсюда разлад в крестьянской среде. Разлад будит вредные инстинкты — накопительства, желания закабалить ближнего у тех, кто посильнее, и беспробудного пьянства у натур слабых. К тому же не стоит забывать, что большая часть произведенного продукта крестьян, равно как и фабричных рабочих, уходила на содержание буржуазии. Теперь, когда буржуазия стоит на пороге полной и всеобщей ликвидации, возникает вопрос: а что, собственно будут делать освобожденный пролетариат и беднейшее крестьянство? Размножаться безудержно? Вот здесь и встает вопрос о кастрации.

— Рано ему вставать, вопросу. Пусть еще полежит. Сейчас перед нами задача — бороться с гидрой мировой контрреволюции. И здесь понадобится столько людей, что кастрация есть некоторым образом саботаж. В отношении скопцов у нас, во всяком случае, есть ясные и недвусмысленные указания, — ответил Арехин и, не давая дискуссии окончательно разгореться в неугасимое пламя, добавил: — А любопытно, что по этому поводу говорит

Произнесенное имя погасило полемический задор.

— Вы... вы сказали — Дорошка? — спросила Коллонтай.

— Да, именно.

— Вы его увидите? Имею в виду — наяву?

— Возможно.

— Устройте, обязательно устройте мне с ним встречу.

— Но разве вы его не видите?

— Во сне — это разве видеть?

— А мне он сказал, что мы и так увидимся, очень скоро. — В голосе Тюнгашевой явно слышалось превосходство.

— Где? И как скоро? — спросил Арехин.

— А вам-то зачем знать?

— По роду службы.

— Так он что, преступник, Дорошка?

— Мы ищем не только преступников. Недавно вот картины вернули в галерею Третьякова[4].

— Ну, Дорошке в галерее делать нечего. Не картина. Кому нужно — сам покажется, а не покажется — значит, и не нужно.

— Что ж... Прошу извинить, что побеспокоил, мне пора. — И Арехин покинул кабинет с чувством полного провала. Ничего-то он не узнал, ничего не выведал, кроме тайных планов поголовной кастрации. Но прежде они, поди, и до пацифизма докатятся, тут-то укорот и получат. Плохо другое: он допустил ошибку. Следовало перекинуться парой фраз, извиниться, что вмешался в важный разговор, и ретироваться, чтобы позднее поговорить с каждой наедине. Разве можно опрашивать двух дам разом о сокровенном? А Дорошка, похоже, из категории сокровенного. Да они из-за соперничества и приврут, и, наоборот, умолчат о том, о чем могли бы рассказать тет-а-тет. Ладно, сорвалось так сорвалось. Один факт все-таки установить удалось: Коллонтай хочет его увидеть наяву. Не означает ли это, что он перестал ей сниться?

У входа вахтерши не было. Отошла куда-то, сказала пробегавшая мимо девица с кучей папок в руках.

Не было и калош.

До пятнадцати часов Арехин успел и в МУС заскочить, где коротенько доложил товарищу Оболикшто о проводимом расследовании, и домой забежал, где выпил чаю с медом и даже на полчасика вздремнул в библиотеке с опущенными шторами. Потом, уже не пешком, а в экипаже, поехал на шахматный турнир. Голова работала, как хорошо расстроенный рояль. Аккорды выходили скверные, даже в зубах ломило. А что делать? Ментальную оборону, строившуюся годами, предстояло самому же и ослабить. Не везде, не везде, разумеется. Только в одном месте показать уязвимость. Брешь. Место, которое могло бы привлечь таинственного волхва Дорошку.

Но перед партией никакой Дорошка к нему не подходил, хотя и чувствовал Арехин на себе взгляды разные, большей частью недоброжелательные. И то: дома он переоделся и теперь выглядел чекист чекистом, да еще кобура на ремне. И лицо довольно сытое и румяное после всей дневной беготни. Но он-то после беготни и поспал в тепле и уюте, и чаю с медом выпил, а его соперник, крепкий первокатегорник, был бледен, изнурен, и хорошо, если выпил кружку кипятку с сахарином.

Играл соперник вязко, в стиле прячущейся в темной реке анаконды. Думал подолгу. Ну-ну. Возьмет и проиграет по времени в равной позиции на пятнадцатом ходу, а потом хвастать станет перед публикой, мол, кабы не часы, он бы и не проиграл — позиция-то ничейная!

Публики было мало, человек двадцать. Фанатики шахмат, помнившие Чигорина, Пильсбери, Капабланку, буфет, рестораны, расстегаи и гурьевскую кашу...

Сделав ход, Арехин встал из-за доски, прошелся по залу. Так многие делали, больше для того, чтобы согреться. Ему холодно не было, просто хотелось дать мышцам разгрузку. Игра — тот же бой, организм не понимает, что бой ментальный, сердце стучит, мышцы готовы к отпору, когти... Ладно, с когтями он погорячился.

Он оглянулся. На что уходит время? Победить полуголодного первокатегорника — велика ль заслуга? К чему это?

И здесь с ним рядом встал человек из публики.

— Вы хотели меня видеть?

— Да, если вы тот, о ком я думаю, — ответил Арехин. Прямо конспиративная встреча двух агентов на вражеской территории.

— Положим, думали вы сейчас о другом — о былых титанах Чигорине и Пильсбери, а также о прежних разносолах — гурьевской каше и прочем.

— Значит, вы...

— Волхв Дорошка к вашим услугам.

Арехин посмотрел на собеседника. Тоже, как и у него самого, темные очки. Одет неотличимо от толпы — в поношено-военное. Борода, явно фальшивая, и парик, опять же не из первосортных. И нос немножко не свой.

— Да, я маскируюсь, — ответил на незаданный вопрос Дорошка. — Я ведь в первой жизни, до посвящения, был актером, признаюсь с гордостью — заурядным актером. Почему с гордостью? Потому что обыкновенно всяк норовит себя выставить гением, признанным или непризнанным. Я — нет. Мне достаточно истины.

— Отлично. Мне тоже. Так вы теперь кто? Гипнотизер? Маг?

— Скорее, последнее. Причем не в цирковом понимании слова. Просто у меня открылись способности. Как у вас, только немного другие.

— Как у меня?

— Вам дано двигать фигуры, видеть комбинации, готовить жертвы — на шахматной доске. Мне же — в жизни. Правда, мои фигуры своевольны, а силы порой покидают меня ненадолго — видите, я не скрываю своих слабостей. Почему? Потому что они, слабости, выставленные на обозрение, имеют свойство исчезать. И я чувствую, как моя сила растет.

— И какова же ваша цель?

— Исправить то, что можно исправить.

— А именно?

— Революцию отменить не в моих силах. В моих силах в океане хаоса выгородить островок порядка. А потом островок вырастет в остров, а остров — в материк. Как Австралия. Лежит себе Австралия в сторонке, живет своей жизнью, а исчезни завтра — никто и не заметит.

— Ага. Потаенное царство покоя в бурлящей России.

— Не покоя, нет. Порядка, разумного порядка.

— И вы считаете, что у вас получится?

— Я считаю, что обязан сделать все, чтобы получилось.

— Каким образом? Являясь во сне женщинам?

— Для начала и это неплохо. Женщина инстинктивно стремится к порядку. И женщин недооценивают, что хорошо.

— Хорошо?

— Когда ваш ход, вашу фигуру, вашу жертву недооценивают — разве плохо? Недооценивают, а потом, глядишь — эта недооцененная фигура и ставит мат королю противника.

— Какому же королю вы хотите поставить мат?

— Нет, нет, короли пусть остаются на шахматной доске. А говорить вам заранее, что и как, я не могу. Не сбудется. Вот вы Капабланке разве будете за доскою вслух разъяснять смысл своих ходов?

— Капабланка далеко...

— Не так уж и далеко, имейте немного терпения. А сейчас я должен уйти: пришло в Россию время беззаконья, в реках вскипела жарко кровь драконья, вас не спасут наганы и калошки, отныне все в руках волхва Дорошки.

Уйти, как же. Арехин хотел схватить волхва за руку, но промахнулся — пальцы ухватили только пустоту. А второй попытки у него не было: Арехин стоял

— Вам нехорошо, Александр Александрович? — к нему спешил судья.

— Мне? — медленно произнес Арехин.

— Да, уже минут десять вы тут стоите и вроде как сами с собою разговариваете. А ваше время идет. Я позвал раз, позвал два, но вы не отвечаете...

— Позвольте, минуточку. Переутомился, верно. Я тут один стоял?

— Нуда. Сначала к вам подошел человек из публики, лохматый, бородатый, вы с ним парой фраз обменялись, и он сразу ушел. А вы продолжали стоять, разговаривая сами с собой. Я подумал было, что он вам какую-то шахматную идею подсказал, вы знаете, правилами соревнований это запрещено, но потом думаю — ну кто может подсказать Александру Александровичу? Разве дух Чигорина? А этот, бородатый, на дух никак не походил. Вот я и решил, что с вами нехорошо.

— Нет, нет, ничего. Спасибо. Он по другим делам подходил. По служебным.

— А... — судья понятливо кивнул. — Это меняет дело. Так я напоминаю — ваше время идет.

Арехин вернулся к ожидавшему сопернику. Вот, значит, как. Действительно, силен Дорошка.

— Предлагаю ничью, — сказал он.

— Согласен, — немедленно ответил соперник.

Они пожали друг другу руки. Джентльменский ритуал. Оба выпустили пули в воздух. Промазали. Или, если угодно, стреляли так метко, что пуля налетела на пулю.

Арехин устал, будто сыграл сеанс со всеми участниками турнира. Еще бы не устать. Ловушка сработала, и как сработала: он выудил у Дорошки куда больше, чем тот хотел сказать. Почувствовал превосходство, ну и потерял бдительность. Теперь-то он знает о волхве много больше, нежели утром. Во-первых, он существует, Дорошка. А во-вторых...

— Александр Александрович!

Арехин оглянулся. Оказывается, он так и сидел за доской. Ничего, со стороны думают, что он переживает по поводу ничейного исхода. Но сейчас его беспокоил не судья, а посыльный из кремлевских. Если у Арехина была кожаная куртка коричневого цвета, то у кремлевского — черное кожаное пальто и черные же перчатки.

— Вам срочный пакет, Александр Александрович, — сказал посыльный, доставая пакет из полевой сумки — опять же кожаной.

Пакет был тоже кремлевский, с пятью сургучными печатями. Для надежности, говорили одни. Для представительства — другие. Сургуч девать некуда, большие запасы остались от царской власти, считали третьи.

Швейцарским складным ножичком Арехин аккуратно вскрыл конверт. Рвать плотную бумагу руками, ломать печати, оставляя после себя крошки сургуча — в высшей степени моветон.

На листке знакомым почерком было написано:

«Сашенька, приезжайте поскорее, у нас здесь несчастье. Н. К.».

— Вы с мотором? — спросил он кремлевского.

— Да, «Паккард» ждет у выхода.

Интересно, почему одно и то же место называют то входом, то выходом? Зависит от точки зрения человека. Если ему нужно войти, то вход. А выйти — выход.

Арехин нарочно давал разгуляться мыслям простым, примитивным. Восстановление ментального щита требовало сил, и сил немалых, потому на мысли содержательные и глубокие энергии недоставало. Ничего, пока доедем до Кремля, пока разберемся, прореха и залатается. Но что за несчастье случилось у Крупской, если она вот так, срочно, послала за ним кремлевского курьера, да еще на моторе? Ведь пришлось, скорее всего, воспользоваться именем Ильича, а этого Надежда Константиновна очень не любила. Видно, действительно — несчастье.

Арехин велел Трошину ехать домой, сменить сани на колесный экипаж. А он — он пока на «Паккарде».

«Паккард» оказался старым знакомцем. Только шофер другой, неизвестный. Молодой. Дверей перед Арехиным распахивать не стал, не столько от врожденного бескультурья, сколько от простого незнания обязанностей. Мол, мое дело — машину вести, и только. Обобществленный шофер. Школить некому.

Вечерняя Москва шла мимо «Паккарда», стараясь не попасть под его колеса. Чего хорошего — попасть-то? Погибнешь — плохо, жив останешься — так не обрадуешься: покушался на жизнь вождей... А шофер правил автомобилем как раз в манере «раздайся, грязь, едет князь». В черную работу его? Котлован рыть? Так ведь двадцать раз могли одернуть парнишку. А не одернули.

Он взял каучуковую трубку-переговорник:

— Послушай, ты! Мне не нужно, чтобы вся Москва завтра гудела, что в Кремле случилась такая беда, что шофер голову потерял и несся как угорелый. Как хочешь, а ехать старайся незаметно.

Шофер что-то буркнул, но ход сбавил. Наверное, считает: раз поучает, значит, право имеет. Действительно, за простым человеком разве пошлют его, кремлевского шофера при кремлевском «Паккарде»? За простым человеком труповозку пришлют, телегу, запряженную полуживой кобылой.

Но доехали они без происшествий, и часовые пропустили «Паккард» без досмотра, как своего. А вдруг он, Арехин, набил бы автомобиль динамитом? В «Паккард» много динамита войдет. Хотя и Кремль построен крепко. И потом, что взрывать? Целей-то много, а взорваться можно только раз.

Они подъехали к знакомому подъезду.

Тут уж посыльный выскочил, открыл дверь Арехину и сказал тоном, не допускающим возражения:

— Я вас провожу.

Безопасность все-таки блюдут. Это хорошо. Стоит отметить, что за последнее время в Кремле стало строже. С тех пор, как одного вождя средней руки нашли мертвым при весьма странных обстоятельствах. Крысы загрызли. Прижизненно.

Посыльный шел грамотно — сзади, под правую руку. Чтобы Арехин не успел наган вытащить. А что на груди два «браунинга-спесиаль», то посыльный не знал. Да и не нужно ему этого было знать. Все-таки не своей волей с улицы подобрал, а по четкому приказанию. Наверное, на словах добавили, что обращаться следует очень вежливо и деликатно. Как с вождем. Ладно, не с вождем, это слишком, а с выдающимся деятелем. Или даже просто видным. Главное — имеющим право при посещении вождей иметь при себе оружие. Именное, кстати. И какое именное! Три вождя его наградили, самых главных вождя!

Голова потихоньку приходила в порядок. Ментальная брешь затянулась, но еще саднила, как саднит любая заживающая рана.

Они прошли в покои Ленина, но посыльный повел не в кабинет Ильича, а к Надежде Константиновне. Логично, если учесть, что Крупская его и вызвала.

Посыльный постучал в дверь. И это добрый знак, прежде красноармейцы, при всем уважении к вождям, в двери не стучали. Не приучены были. Много ли дверей в бедняцкой избе? Теперь, похоже, приучают. Значит, верят, что поселились всерьез и надолго. Хоть и держат в сейфах на всякий случай паспорта, бриллианты, золото и доллары.

Дверь открылась стремительно.

— Сашенька, голубчик, проходите, пожалуйста. — Крупская кивком поблагодарила посыльного, и тот тихонько ушел.

Приучают!

— Что-то случилось, Надежда Константиновна?

Вид у Крупской, и без того не слишком здоровой, сейчас был совсем нехорош.

— Инесса... Инесса Федоровна умерла. Сегодня утром еще была совершенно здорова, а в полдень... В полдень ее нашли мертвой.

— Причина

— Врачи подозревают... Врачи подозревают отравление. — Сказав главное, она стала собраннее, из голоса ушла растерянность.

— Чем?

— Точно не знают. У нас тут кругом полно мышьяка и прочей дряни — знаете, очень много крыс развелось. Возможно, случайно яд попал в еду.

— Возможно. Но тогда зачем вам я?

— Мы с Инессой Федоровной утром прямо здесь пили чай. Она, я и Володя... Владимир Ильич. Потом он ушел к себе, очень много работы, а мы поговорили о предстоящей женской конференции. Пили чай. С булочками.

— Понятно. Пили-ели вместе, а умерла одна Аберман.

— Да. Конечно, в лицо никто ничего не говорит, но... И Володя... — Выдержки хватило ненадолго. Она заплакала, сдерживаясь и оттого еще отчаяннее. — Я не знаю... Я сама лучше...

— Глупости, Надежда Константиновна. Глупости и паникерство. Думать не думайте травиться. Это даже политически близоруко. Представьте, какая дискредитация Ильича получится: Аберман отравилась, Крупская отравилась... Просто Синяя Борода, право.

— Но что же... Что же делать? Вы думаете, это не случайное отравление?

— Возможно. Но есть факты, заставляющие думать об убийстве. О политическом убийстве, направленном против Владимира Ильича в частности и советской власти вообще.

— Но кто? Как? Каким образом?

— Еще несколько минут назад я ничего не знал о смерти Инессы Федоровны, и потому взять да и с порога назвать вам убийцу было бы с моей стороны несерьезно. Нужно работать.

— Да! Конечно. — Услышав о политическом убийстве, да еще врагами Ленина, Крупская успокоилась совершенно. Уж в чем, в чем, а в этом подозревать ее невозможно.

— Но на территории Кремля у меня нет полномочий. Охрана мне работать не даст.

— То есть как не даст? Пусть только посмеет! Идемте, Александр, идемте. — Она взяла его за руку и целеустремленно повела в кабинет Ленина.

— Вот, Володя, Александр Александрович уверен, что гибель Инессы — это не случайность, а политическое убийство! — сказала она с порога, сказала громко — пусть все слышат.

Ленин поднял голову и посмотрел на Крупскую так, что если бы взгляд убивал — трупы лежали бы до самой линии горизонта. Потом взял себя в руки и даже нашел силы улыбнуться. Улыбка вышла кривая, слабая — уж больно много энергии ушло на взгляд.

— Вы действительно так считаете, товарищ Арехин? — перешел он к самой сути. Раз товарищ Арехин — значит, не знакомый какой-нибудь, а сугубо официальное лицо. А с официального лица и спросить можно — по-ленински.

— Да, — коротко ответил Арехин. — По агентурным данным из ненадежных источников стало известно, что опасности подвергаются шесть человек — все видные и значимые деятели революционного движения. Среди них была и Инесса Федоровна Аберман.

— И почему вы ничего не предприняли? Не приставили охрану?

— Эти деятели революционного движения — вне нашей компетенции, товарищ Ульянов (Служили два товарища, ага... Служили два товарища в одном и том полку...) Специальным распоряжением — по инициативе товарища Богданова, но за вашей и товарища Дзержинского подписями — МУСу запрещено предпринимать любые розыскные и следственные действия в отношении видных деятелей партии без особого на то указания.

— Почему не сообщили кремлевским?

— Видите ли, сведения поступили как раз от кремлевской охраны, — невозмутимо продолжил Арехин. — Вернее, именно человек, как у вас выражаются, курирующий кремлевскую охрану, и сообщил нам о готовящемся заговоре.

— Так он и есть ваш ненадежный источник? — Что-что, а до сути докапываться Ленин умеет.

— Один из. Владимир Ильич, источники потому и называются ненадежными, что копни чуть глубже — то ничего и не окажется, кроме разве что горшка, набитого не царскими червонцами, а горящими угольками.

— Что-то я не уловил смысла. Из Гоголя, что ли?

— Из него. А смысл — чертовщины много, а на поверку вдруг да окажется фук, больше ничего. Но фук явно противуправительственный, так что нужно работать. Ловить. Поймать.

— Но Инесса? Почему?

— В бою ищут слабое место у противника. Чтобы ударить посильнее.

— Побольнее... Товарища Беленького ко мне!

Кому сказал — непонятно. Сказал и стал ходить по кабинету. Потом, будто вспомнив, посмотрел на Крупскую.

— Ты иди. Мы потом поговорим. Позже.

Надежда Константиновна ушла беспрекословно, только мельком взглянула на Арехина. Мельком-то мельком, а понимающему хватит.

Абрам Хацкелевич, он же Яковлевич, явился через пять минут. Запыхался, но одышку сдерживал, мол, и не бежал вовсе, а так, просто. Вернее, бежал со всех ног, но вам этого лучше не знать.

— Итак, товарищ Беленький, что вы знаете о заговоре, направленном против... Против кого, Александр?

Ага. Теперь в товарищи угодил Абрам Хацкелевич, а своим стал Арехин. Тактика! Это вам не контратака Тракслера.

— Вот список. — И он перечислил все шесть фамилий.

— А, эти... Этих гипнотизер околдовал, некий Дорошка. Мы знаем.

— Знаете? — Ленин едва побледнел. — Кто же этот Дорошка?

— Представляется колдуном, волхвом. Предположительно владеет гипнотической силой. Мелкий фокусник, балаганный фигляр.

— И где этот фигляр сейчас находится? В Чека? У нас на кафедре?

— Мы посчитали нужным сначала понаблюдать за Дорошкой. Выявить связи, контакты, явки.

— Выявили?

— Мы работаем, но пока...

— Вы вообще-то видели Дорошку? Не вы лично, Абрам Хацкелевич, а кто-нибудь из кремлевских?

— Да, видели! — И Беленький описал уже известную сцену у подъезда галереи купца Третьякова.

— Позвольте, — сказал Арехин нарочито смиренно, — а с тех пор его еще кто-нибудь из ваших агентов видел? Знает, где он живет? Ну и, как вы говорили, связи, контакты, явки?

Беленький посмотрел на Арехина с сомнением.

— Владимир Ильич, посторонним при обсуждении работы Кремлевской Безопасности быть не положено.

— Он, возможно, стоит один всех ваших кремлевских вместе с вами, еще и добавить придется, — оборвал Беленького Ленин. — Отвечайте на вопрос.

— Мы не считали работу по этому направлению первостепенной и потому не торопили событий. Хороших людей у нас немного, и всем есть работа здесь, в Кремле. А Дорошка — что Дорошка? Шут, если посмотреть прямо.

— Вы, товарищ Беленький, неправильно оцениваете роль личности в истории, — внешне спокойно сказал Ленин, но Арехин чувствовал, что это спокойствие гранаты перед броском. — Вы думаете, Романовых народ свалил? Или мы, сидючи в Швейцарии и сочиняя брошюрки, которые в России читали только жандармы, и то по долгу службы? Нет. И даже не война. Романовых свалила близость с Распутиным, проходимцем-магнетизером, не шибко умным мужиком без связей, паролей и явок. Просто поглядел народ, с кем водится Николай, и решил, что власть совсем сдурела. Вы хотите, чтобы Дорошка сыграл роль Распутина?

— Нет, конечно, нет. Потому мы и принимаем меры...

— Отвечайте на вопрос, вы знаете, где он, или нет? — Ленин побледнел еще больше, и, видя это, Беленький поспешно сказал:

— Нет,

— Ну-ну, привлекайте. Ступайте, не смею вас задерживать. Одно только скажу: первым делом распорядитесь, чтобы вот этому человеку, Арехину Александру Александровичу, сотруднику московского уголовного сыска, отныне и впредь до особого распоряжения дозволялось проводить любые следственные действия, включая допросы любых лиц любым способом, включая кафедральный на территории, подведомственной Кремлевской Безопасности. Любой сотрудник Кремлевской Безопасности обязан беспрекословно выполнять распоряжения товарища Арехина, выдавать незамедлительно любые сведения, включая особо секретные. Любая волокита в отношении запросов и распоряжений товарища Арехина должна рассматриваться как злостный саботаж и караться по всей строгости революционного закона. Пока вы будете готовить этот документ, мы с Александром Александровичем тут попьем чайку да поговорим о том о сем.

Товарищ Беленький ушел шагом быстрым, стремительным. Спешил выполнить поручение, конечно. Но еще показалось Арехину, что Абрам Яковлевич спешил, чтобы не высказать все, что он думает об Арехине. Этакий сливкосниматель, любимчик вождей. А каких вождей? Не будет Ленина, Троцкого и Дзержинского — съедят ведь. Живьем. Треугольник — фигура прочная, жесткая. Убери любую из сторон — Ильича, Льва Давидовича или Феликса, что останется? Посыплется его позиция, посыплется стремительно, шумно, и тот же Беленький его на кафедру и потащит.

Арехин знал, что кафедрой Ленин звал пыточные застенки, расположенные в подземельях Кремля. Кафедра — потому что на пытке человек становился очень разговорчивым, как профессор или архиерей. Со времен Екатерины Скавронской пытать в Кремле уже не пытали, другие места были в ходу, но пыточную со всем инструментом сохранили в полном порядке.

И вот — пригодилась. Теперь он может хватать кого угодно — ну, почти кого угодно — и тащить на кафедру. Дыба там, железная дева или испанский сапог, Арехин не знал и знать не хотел. А вот товарищ Беленький, вероятно, знал и думал, что Арехин мечтает стать заведующим кафедрой, а то и вовсе на место Беленького метит. И это Беленький ему припомнит, если сможет.

Чай, однако, пить они не стали. Ильич сел за стол, бледность потихоньку сходила с лица. Ну и славно, что сходила. А то Арехин помнил, как у одного подследственного (человек обвинялся в краже трех полотен из Эрмитажа, и как не обвинить, если его арестовали именно с этими полотнами, когда он в Москве пришел в квартиру-мышеловку) во время допроса тоже появилась нехорошая бледность. Не от страха — от гнева. Он обличал революцию за вырождение, говорил, что она станет рассадником таких гадов, по сравнению с которыми Романовы, даже Петр, покажутся милейшими людьми. Он обличал, Арехин слушал, давая выговориться, и вдруг — бах, и у человека инсульт. Ишемический инсульт, как потом уточнил знакомый профессор, делавший вскрытие. Арехин хорошо зан< мнил ту бледность и теперь с тревогой следил за лицом Ильича.

Сегодня минуло. А завтра? А через год?

Ладно, в распоряжении Ленина — лучшие российские врачи из оставшихся в живых. Приглашаются ежемесячно и берлинские светила. Дороги в России хуже, чем прежде, однако гонорары... Ни одно светило ехать в Россию крови, мрака и слез не отказалось!

Ленин поднял голову.

— Вы действительно думаете, что Инессу убили?

— Считаю, что убийство весьма вероятно. Другое дело — способ убийства.

— Способ?

— Абрам Яковлевич только что сказал, что Дорошка — ярмарочный гипнотизер, жалкий фигляр. Но иногда под личиной фигляра скрываются силы весьма могучие, если не сказать — могущественные. Он мог путем гипнотического воздействия влиять на товарища Аберман.

— Такие могущественные, что он заставил Инессу совершить самоубийство? — Ленин явно не верил в подобный поворот событий.

— Нет. Заставить человека себя убить — это против природы. Но он мог внушить ей, что крысиная отрава — обыкновенный сахарин. Захотела выпить чаю, взяла сахарин, а в результате смерть...

— Как-то это все...

— Сложно? Это для простого убийцы сложно. А для Дорошки как раз легко. Вот проникнуть в Кремль с револьвером или ножом, стрелять, подвергаться опасности быть схваченным — это действительно сложно. А внушить, что в пакетике под столиком сахарин — свалился случайно минуту назад, — это просто.

— Крысиный яд под столики не кладут.

— Вы уверены? Была команда: крыс травить, яду не жалеть. Вот и не жалели.

— Значит, такова ваша версия?

— Убийство могло быть совершено и другим способом. Просто подали чашку чая с ядом.

— Кто? — Ленин поднялся, наклонился над столом, вглядываясь в лицо Арехина.

Говорят, император Николай — не нынешний, а Николай Павлович — имел взгляд гипнотический. Возможно, правда, возможно, императору льстили. Но вот во взгляде Ленина гипноза никакого. Просто — гнев и страх. Страх, что отравитель — жена.

— Полагаю, что опять-таки волхв Дорошка.

— Но как?

— А так. Возможно...

Но тут разговор их прервался — вернулся Беленький с заготовленной бумагой.

— Вы подпишете, Владимир Ильич?

Ленин взял бумагу, внимательно ее прочитал и подписал.

— Теперь вы, — вернул он бумагу Беленькому.

Тот расписался ниже и протянул бумагу Арехину. Ага, печать заранее поставил. Хорошо.

Александр Александрович тоже прочитал документ. Дуболепный канцелярский язык с сельским прононсом, но такой только и понимают люди, ставшие недреманным оком Революции. Даже печать — глаз в треугольнике. Ничего, пообвыкнутся и заменят чем-нибудь более солидным.

— Я могу идти? — Всем видом Беленький выказывал готовность к немедленному, решительному и всесокрушающему действию.

— Позвольте еще вопрос. — Арехин подал Беленькому листок с фамилиями лиц, видевших Дорошку у галереи и, позднее, во снах. — Эти люди живут в Кремле? Если да, то мне нужен план, на котором указаны их квартиры.

— Срочно нужен?

— Сейчас.

— Хорошо, я распоряжусь. Только вот товарищ Коллонтай живет вне Кремля. В особняке Кувшинского, что на Малой Дворянской.

— Я буду ждать плана — мне достаточно самого простенького, лишь бы видно было, кто где живет, без деталей.

После ухода Беленького Ленин вернулся к разговору:

— Вы думаете, что убийца живет здесь, в Кремле?

— Живет... или служит... Вариант Халтурина.

— Да, это возможно, — после короткого раздумья заключил Владимир Ильич. — Без обслуживающего персонала не обойтись никак. А брать приходится тех, кто есть. Старых большевиков со стажем на подобную работу не назначишь. Оно к лучшему, среди них могли быть — да что могли, были — и провокаторы, агенты охранки. Поэтому брали людей по рекомендации. Но если допустить наличие провокаторов среди рекомендателей, отчего ж не быть им среди рекомендуемых. Да, это возможно, — повторил Ленин, явно предпочитая иметь дело с предателями и провокаторами, но не с гипнозом и прочей не поддающейся простому обнаружению материей. А вдруг

— Хорошо, Владимир Ильич. Я пойду работать.

— Работайте. С чего вы думаете начать?

— Со всего сразу. Время не ждет.

Ответ Ленину неожиданно понравился, на секунду серое лицо его ожило — но тут же и угасло.

— Вы его постарайтесь живым взять. Понимаете — живым!

— Понимаю. Чего ж тут не понять. Живым так живым.

И он ушел.

Никакого плана ему, конечно, не дали. Готовили. К вечеру будет. В крайнем случае — к завтрашнему утру. План Кремля кому угодно чертить ведь не доверишь, нужны особо проверенные люди, да еще способные изобразить карандашом на бумаге план особо секретного объекта.

Спокойно, без пыла, Арехин объяснил, что белогвардейцам, монархистам и прочим враждебным элементам Кремль известен гораздо лучше, нежели его сегодняшним обитателям, и потому секретом быть никак не может. Потом попросил адреса указанных в списке товарищей. Адреса были у товарища, который сейчас занят.

— Пять минут, — сказал Арехин, демонстративно открыл крышку «Мозера», а рядом положил именной наган.

Кремлевские к такому обращению привыкли — только с другой стороны. Наганы показывать, а то и стрелять для острастки. Поэтому чего ждать — знали и предоставили адреса пусть не через пять, но через восемь минут точно. Но тут у Арехина претензий не было — писали при нем, старались, а что скорописью не владели, так то не вина. Он попросил провожатого: раз плана нет, иначе нельзя. Не спрашивать же у посторонних, где живут эти товарищи. Утечка сведений, она чревата... Только провожатого знающего, не первогодка неразумного.

Где ж непервогодков взять, резонно возразили ему. Служба новая, люди тоже новые, одни не прижились, другие направлены на фронт, третьи заняты непосредственной охраной вождей.

Но нашелся смышленый и знающий — телефонист при Кремлевской Безопасности.

Сначала они прошли в квартиру Аберман — скромную, чистую и пустую. Тело унесли, не оставив даже мелового контура. Никаких признаков того, что покойная что-либо готовила здесь, не было. Нужно будет узнать, где вообще завтракала, обедала и ужинала Аберман. Для людей определенного уровня питание доставляли прямо на стол, люди звания пониже ходили за едой на коммунистическую кухню — с судками, естественно. Третьи просто питались в кремлевской столовой. К последним, похоже, относилась и Аберман — ни судков, ни посуды в крохотной двухкомнатной квартирке не нашлось. Только две чашки, сахарница и коробка шоколадных конфет. Свежих, швейцарских. Кто-то балует Инессу Федоровну. Баловал.

Затем он обошел жилища остальных, оставляя товарища Зет на потом. Хотелось услышать ее мнение насчет гибели Аберман, ведь Инесса Федоровна была в этом списке. Списке Зет. Очень конспиративно, как в пинкертоновских романах.

Квартира товарища Тюнгашевой была недурна, но немного запущена, хотя две горничные должны были содержать ее в блеске и бережении. У Коллонтай квартиры в Кремле нет. Лазарчуки были в Питере — поехали туда рано утром, внезапно, а вернуться собирались не ранее чем через три дня. Дома же оказалась лишь одна, Елена Шмелева, которая непрерывно рыдала, пила ландышевые капли и говорила, что Дорошка ну никак не мог быть связан со смертью бедняжки Инесс, ищите в другом месте. Дорошка — человек высокого порыва, а здесь — обыкновенная ревность.

Хорошо, что разговор шел с глазу на глаз, поводыря Арехин оставил за порогом, нечего ему смущать людей. Успокоив рыдавшую, Арехин исподволь стал расспрашивать про Дорошку, но узнал чрезвычайно мало нового. Он замечательный, возвышенный, небесный — разве это словесный портрет для разыскиваемого субъекта? А что они делали во сне? Ничего непристойного, стыдно даже и думать! Он просто показывал, что будет, если его не слушаться и пустить дело на самотек. Ничего хорошего, если не сказать хуже. Ее возьмут и посадят в тюрьму. И мужа посадят в тюрьму — и уже не выпустят. А детей — у нее будет двое детей — отдадут в детдом, специальный, для детей, чьи родители пропадут. Вот так возьмут — и пропадут, да. «Вы придете к друзьям, с которыми еще вчера смотрели в театре «Кармен», — а друзей нет, лишь на двери красная сургучная печать». — «Ужасно, ужасно, ужасно... Ачто делать? Дорошка никому говорить не велел, только вам. Прямо так и сказал: будет меня спрашивать черный человек, с ним можете быть откровенной, больше ни с кем. Откуда я знаю, что вы черный человек? Так он показал вас — во сне. Во сне вы играли в какие-то шашки, или шахматы, уж и не помню. Не здесь, а в Ницце. Да, я была в Ницце, совсем еще девочкой. И вы были. Я вас запомнила — тогда. Вы-то на меня внимания не обратили, мне-то и было всего десять лет. А во сне? Во сне не знаю. Старше, наверное. Может, даже двадцать пять. Нет, не вам, мне. А сейчас мне девятнадцать, но все говорят, что я выгляжу на двадцать. А Дорошка и сказал, что, когда муж поедет в Ниццу или в другое место — по партийным делам, я должна поехать с ним и там остаться. На что жить? Я прекрасно играю на скрипке, и мои скрипки — а их у меня четыре — сами по себе стоят целое состояние. Амати, Гварнери, Страдивари и еще раз Страдивари. Нет, не до революции. Это в революцию у врагов изъяли. А муж мне принес, чтобы я оценила. Я ведь хорошо играю на скрипке. Это я уже говорила? Но это говорил и маэстро Арденн, и маэстро Люччо, лучшие скрипки мира. Я у них училась. Нет, не до семнадцатого. Я в Россию приехала только в январе двадцатого. Как зачем? Здесь мой муж, и здесь скрипки. Я и сейчас продолжаю учиться, у лучших наших скрипачей, но думаю, пустая это трата времени. По-настоящему лучшие давно уехали или умерли, а те, кто остался, играют хуже, чем я два года назад. Но все равно — играть нужно каждый день. Хотите, я вам сыграю? Некоторые смеются, что я слов «Интернационала» не знаю. Зато я его могу сыграть так, как сыграл бы Паганини. Это просто: я представляю, будто Паганини — это я. И из незатейливой мелодии получается вот что». Шмелева взяла в руки скрипку и смычок, все было настроено для игры, видно, она играла и перед его приходом.

В интерпретации Шмелевой это была музыка-наваждение, искус, водопад, взрыв, все, что угодно, только не та песня, которую вразнобой затягивали по разным поводам музыкально малоодаренные бойцы революции.

«Да, эта штука посильнее «Трели» Тартини», — подумал он, когда Шмелева опустила смычок. Подумал, а

— Вам на гастроли нужно. В Европу. Пропагандировать революционное искусство.

Та в ответ только коротко кивнула, вернее, тряхнула головой, скупо улыбаясь. Наверное, дух Паганини все еще пребывал с ней.

Попрощавшись со Шмелевой, он вышел из квартиры. Да, есть женщины в русских селениях...

Он зашел в кремлевскую столовую и поужинал соответственно значимости в иерархии. А ну как решительный человек из противников большевизма проберется на кухню да и отравит человек сто разом? Или даже двести? Да, здесь должны работать только действительно проверенные люди. И всеобщий контроль друг за другом. Ладно, он уверен, что товарищ Беленький знает, что кухня во дворце ли, Кремле ли или просто в дивизии есть один из главнейших пунктов, требующих внимания неусыпного. Другой вопрос, долго ли его будут кормить севрюжатиной с хреном? Ну, как не угодит громовержцам, переведут на чистый хрен, что тогда?

Ему-то что, а ведь многие вокруг едят именно с такой мыслью. У каждого ли в квартире есть сейф, где ждут своей минуты фунты бриллиантов, пачки фунтов и европейские паспорта?

Сейф не сейф, а кубышка, пожалуй, есть. Сотня николаевских десяток, немного драгоценностей. Жизнь революционера приучает создавать запасы при первой возможности. Чуть что — и на нелегальное положение. Если белые в Кремль войдут, например.

Только белые в Кремль не войдут!

Какие белые?..

Арехина уже трижды останавливали кремлевские, спрашивали, кто таков.

— Я от Беленького, — отвечал Арехин, и охранники верили на слово, мандат не проверяли. Спрашивали «фамилие», и все. Будем надеяться, что товарищ Беленький снабдил всех подробным словесным портретом Арехина, и потому нужды в бумагах не было. Да и читать их темно. Все равно, следовало бы отвести в караульное помещение да и выяснить: вдруг это никакой не Арехин, а замаскированный волхв Дорошка.

И — нашла коса на ногу! Четвертый патруль кремлевских, услышав, что он от Беленького, словам не поверил и приказал следовать в особую часть. Однако — особая! Что ж, посмотрим и особую. Все равно непонятно, что делать.

Особая часть оказалась обыкновенной кремлевской квартирой, приспособленной для нужд охраны. Интересно, почему ее не устроили в том помещении, где прежде была охрана царская? Ответ очевиден — того помещения не хватает, потому и потребовалась дополнительная площадь. Может, таких квартир не одна. Второй же ответ — аккурат напротив разместилось и жилье товарища Беленького. Видно, патруль, который задержал Арехина, был не просто патруль, а обер-патруль, патруль высшего ранга.

Догадка оказалась верной. Через минуту в комнату вошел товарищ Беленький и похвалил патрульных, мол, молодцы. Подозрительный — сюда, здесь и проверим. Если что — товарищ нас поймет. Нужно, чтобы стало бдительнее, много бдительнее!

— Товарищ вас понял, — ответил Беленькому Арехин.

— Они с вами культурно обращались?

— Да, — коротко ответил Арехин.

— А то у нас две беды: смущение, доходящее до ужаса перед начальством, и хамство ко всем остальным. Люди-то новые. По рекомендациям из армии взяты, кто преданность делу революции доказал. Почти каждый ранен, некоторые и дважды, и больше. Кровью доказали преданность. Без сомнения. Но вот с культурой пока не очень. Культурных откуда ж взять? Культурные на фронте за белых воюют или вовсе к буржуям за границу уехали. А непролетарскому элементу из оставшихся в кремлевской охране места нет, не было и не будет.

— Меня, значит, вы бы не взяли? — спросил Арехин.

— Это не разговор. В рядовой состав вы и сами не пойдете, а в начальствующий — если назначат сверху, значит, назначат, наше дело приказы исполнять.

— Не назначат. Но вот насчет остальных, не охранников — горничных, прачек, дворников, конюхов, поваров, буфетчиков, официантов, слесарей, столяров, работающих здесь, в Кремле, — их-то откуда набрали?

— Слесари и столяры — пролетарии. Да и остальные тоже из угнетенных.

— Я ведь не дискуссию предлагаю, кто угнетенный, кто нет. Я просто спрашиваю, откуда набрали обслуживающий персонал.

— Ну, частью прежний остался. Те же слесари. Посторонний Кремль три года изучать будет, прежде чем поймет, а тут свой брат пролетарий. Но многих и со стороны приняли. Иногда товарищи вожди, а чаще их жены рекомендовали. Я так думаю, не сами все они этих горничных-буфетчиков знали, даже почти никого не знали, в тюрьме, на каторге да в эмиграции как-то без буфетчиков обходились. Просто знакомые, знакомые знакомых, седьмая вода на киселе. Тут нам чутье классовое помогает. Иному откажешь, иного и на кафедру сводишь, поговоришь по душам. Всяко бывает. Но насчет оружия мы обыскиваем их на входе.

Понятно, подумал Арехин. Понятно, что если человек захочет убить вождя, то возможность такая у него будет. Обыскивают на входе? Да у поваров и буфетчиков ножи всех размеров, на любого вождя подойдут. Не говоря уж о том, что и с времен достопрежних полно в Кремле укромных уголков. Нет-нет, да и алебарду стрелецкую найдут, и фузею. Не исключено, что и маузеров да наганов ящик-другой лежит в потаенном местечке. Халтурин в Зимний не один пуд динамита перетаскал. Проворонили.

А вождей, их, конечно, любовь народная охраняет. Любовь и страх, как же без страха. Каждому показывают железную бочку, в которой горела Фанни Каплан. Вид этой бочки напрочь выдувает мысли о геройствах.

И все же, и все же... Но ведь Дорошке не нужно ни револьвера, ни динамита. Он им во сне является и словесно наставляет. Во сне — значит, ночью. И является не всем. Товарищу Коллонтай вот не является, хоть та об этом и просит. Чем отличается товарищ Коллонтай от остальных? Многим. В частности, и тем, что живет она не в Кремле.

Если бы Дорошка являлся ночью не ментально, в нави, а в яви, можно было бы заключить, что он умеет перемещаться по ночному Кремлю. Так, может, он и перемещается? В конце концов, ментальный контакт потребовал личного присутствия обеих сторон — его и Дорошки. За неимением гербовой, то есть других идей, можно предположить, что и с дамами Дорошке нужен если не контакт, то, по крайней мере, близкое соседство. Оттого-то Коллонтай и оказалась вне круга, что вне Кремля она.

— Вы, наверное, устали? Хотите, я вас у себя на ночь устрою, а то разъездной машиной отвезем вас, куда скажете? — предложил Беленький, приняв арехинскую сосредоточенность за сонливость.

— Благодарю, но не стоит беспокоиться. Скажите, у вас в Кремле есть какой-нибудь ночной буфет, где можно чаю попить или еще чего-нибудь?

— А как же. Многие ночами работают, и чай, бутерброды, закуску им обеспечивает как раз ночной буфет. Некоторым на дом носят, остальные и сами придут, если

— Будем надеяться, что я своим появлением беспокойства на эту неделю исчерпал, и впредь их не будет.

— Будем надеяться, — подтвердил Беленький, но видно было — не надеется он на это, напротив: Арехин и есть главное беспокойство, а остальное — рутина.

— Я тогда в ночной буфет и пойду. Чайку попью, если дадут, и вообще... — Он не стал уточнять, что таится за неопределенным «вообще». И так ясно — ночная прислуга разных людей видит меньше и потому помнит о них дольше. А поскольку Дорошка — волхв преимущественно ночной, то...

— Вас патруль проводит, в буфет-то. А то в темноте искать долго, да и другие патрульные могут не понять, за злоумышленника примут...

А того, что, приняв Арехина за злоумышленника, другие патрульные могут и пристрелить, Беленький не добавил — умному и так достаточно.

— Буду признателен, — сказал Арехин.

Спустя минуту они уже шагали по ночному Кремлю. Вероятно, все действующие электростанции энергию в первую очередь отдавали в Кремль, а уж что останется, поскребыши, — остальной Москве. Да, не скоро озарится электрическим светом провинция. Подождет. Была б жива, с нее и довольно.

Ночной буфет и правда оказался неподалеку. Двое патрульных довели Арехина, и один из них, верно, старший, посоветовал там до утра и пересидеть — хорошее, мол, место, и не только чаем в нем потчуют.

Арехин ответил, что крепко на это надеется, и они расстались, довольные друг другом.

Толи Беленький за эти минуты переговорил с буфетом по телефону, то ли популярность Арехина среди кремлевской обслуги была много больше, чем он считал, но встретили его в буфете радушно. Пожилая женщина усадила за столик в углу, где уже ждала холодная закуска — селедка с луком (разумеется, разделанная, очищенная, в селедочнице, приправленная уксусом и растительным маслом) и графинчик с водочкой, запотевший, только со льда.

— Есть жаркое, картошка жареная, щи суточные, — перечисляла женщина, и перечисляла с душой, как долгожданному гостю, а не докучливому посетителю.

— Спасибо, может быть, позже. Я ведь до утра тут собираюсь пробыть, если не прогоните.

Женщина просто вспыхнула от радости. Видно, Беленький очень крепко внушил, что они должны удержать Арехина в буфете как можно дольше. Разумеется, от греха подальше. Чтобы не простыл. И под ногами не болтался.

Арехин налил рюмку, пригубил. Оно самое, хлебное вино Смирнова, очищенное. Старые запасы. Или работает заводик? Не весь, конечно, а маленький цех, только для Кремля. Все ж не электростанции, водочному цеху удержаться на плаву легче.

И селедка оказалась недурна. Женщина ушла — вы только кликните, и я приду, или другой кто, — ушла за стойку, куда наведывались один за другим кремлевские полуночники невысокого разряда. Шумно ввалился человек в распахнутой шубе. Запахнутая уже и не по сезону, жарко, а распахнутая и греет, все-таки холодно ночью, и демократично получается, и барственно одновременно. Точно Шаляпин.

Только это был не Шаляпин, а поэт.

Поэт подошел к буфету.

— Эй, буфетчик! Мое обычное!

Женщина, что встречала Арехина, ответила:

— Кузьмы Ефимовича нет, обслуживают лично, но я вам мигом приготовлю ваше обычное.

Поэт кивнул, оглянулся.

— Позвольте с вами посидеть, или вы как — одиночество предпочитаете больше компании?

— Это не вопрос предпочтений. Скорее — обстоятельств. Приняв ответ Арехина за согласие, поэт уселся напротив.

— Вождей великих, выдающихся и видных я знаю всех. А вот вас не знаю, — сказал он.

— Не хотите ли? — Арехин показал на графин.

— Благодарю, благодарю. Я вообще-то пью мало, но по сегодняшнему случаю водочки выпью. Лизавета Петровна, пока суд да дело, рюмку!

Женщина поставила рюмку, поэт наполнил из графина и, без поползновений чокнуться, выпил.

Выпил и стал ждать, не спросит ли Арехин, что за случай подтолкнул поэта к водке.

Арехин не спрашивал.

Не спросил и поэт, а просто налил — и немедленно выпил.

— Вы закусывайте, закусывайте, — пододвинул и селедочницу Арехин.

— До третьей не закусываю, — ответил поэт и налил третью. Но пить не стал. Видно, сам вид налитой рюмки уже грел — после двух-то выпитых.

— Значит, обычно-то я трезвенник. Но по сегодняшнему случаю... — Он опять сделал паузу, но — поскольку Арехин опять промолчал. — Я стихотворение написал. Хорошее. Почти поэму. Или даже на самом деле поэму.

— Это бывает, — заметил Арехин.

Поэт несколько опешил.

— Вы, случаем, сами не пишете?

— Стихов я никогда не писал, — ответил Арехин.

— И правильно. Давай, товарищ, на брудершафт!

— Отчего ж нет, товарищ?

Они выпили на брудершафт.

— Слушай, а как тебя зовут? — В том, что сам он известен всему миру, поэт не сомневался.

— Александр Арехин.

— А меня-то знаешь, как звать? — на всякий случай спросил поэт.

— Кто ж не знает Демьяна Бедного, — ответил Арехин.

— Да встречаются... — неопределенно сказал Демьян. — Так, говоришь, стихов не пишешь? Молодец, хвалю. Не писал стихов и не пиши!

— Что так?

— Адски трудное это дело, если таланта нет.

— А если есть?

— Вдвойне адское. Со стороны чего там: сел, двадцать строчек написал — вот и стихотворение. Только порой не то что двадцать — две строки неделю куешь. Зато уж и выйдут — булата прочней. Нам, большевикам, поэзия нужна стальная, острая как сабля, могучая как кувалда. Перековывать мозги — дело не простое.

— Я в этом уверен.

Тут подали и «обычное» Демьяна. Не уху, как можно было предположить, а вареную картошку, соленые огурцы, копченое сало. И, разумеется, графинчик. Пьет он редко... В смысле — только ночью?

— Я человек простой, и еду люблю простую. Вы, я вижу, тоже. — Брудершафт брудершафтом, но поэт — натура тонкая, понимающая, где «ты» неуместно просто из соображений эстетики. — Еда — это всего лишь еда, не следует делать из нее культа.

— Культа, наверное, ни из чего делать не следует.

— Из чего — правильно. А вот из кого — тут надо подумать. Особенно если кто — не личность, а, например, народ. Можно ли, стоит ли, нужно ли делать культ из народа?

— Так ведь и народ — понятие неоднозначное. Одни под народом понимают исключительно крестьян, другие — вообще беднейшие слои общества, третьи — всех без исключения, — ответил Арехин.

— Народ я противопоставляю личности. Где личности нет или она слаба,

— А вот вы, — Арехин тоже понимал условность брудер-шафтов, — вы — безусловно личность. Но вы — народ? Нет?

— «Вышли мы все из народа», знаете такие строки? Очень жестокие. Но правдивые. Вышли. И обратно уже не войдем. В этом и заключается проблема интеллигенции. Вот я — происхождения наиподлейшего, говоря по-старому. По-новому — из беднейшего крестьянства. Но сам уже — не народ. Дай мне землю, коня, плуг, скажи: отныне и навсегда ты землепашец — умру. Удавлюсь. Оторвался так оторвался. Вы-то, я вижу, военспец или что-то близкое к этому.

— Близкое, — подтвердил Арехин. — В уголовном сыске служу.

— Ну вот, с бандитизмом воюете. А я — кавалерист стиха. — Поэт усердно ел и усердно пил. — Днем-то ни крошки во рту не было, — посчитал нужным объяснить свой аппетит поэт. — Только чай. А вот сейчас, как говорили в нашей деревне, Жрун напал. Дедок такой маленький, с лапоток. Из-под лавки зыркнет — и сразу есть захочешь, да так, что спасу нет. Все, что есть в избе, съешь. Здесь, в Кремле, хорошо придумали — ночной буфет. Вот кончится война, построим коммунизм — по всей Москве будут такие ночные буфеты. Не рестораны, как при буржуях, а именно для трудящихся.

— А не в Москве? В вашей деревне?

— Ну, в деревне-то вряд ли. Деревенский — человек самостоятельный, у него и печь в доме, и корова, и всякое другое. Найдет чем закусить. Хотя позже... Не знаю. Увидим. Может, и будет по селу буфетчик разъезжать с судками для работников-полуночников, вот как здесь сейчас. Вы знаете, их здесь пятеро работают. Двое на кухне, готовят, греют, разливают. А трое при буфете.

— Не вижу я троих что-то.

— А они на квартиры носят судки. Мне, правда, не носят, — загрустил вдруг поэт. — Не пиши стихов...

Опьянел он внезапно, вдруг. Словно шел по вешнему льду, шел, шел — да и провалился. Глаза остекленели, язык завязался в узел. Поэт встал и, не прощаясь, зашагал к выходу. Шел он механически, как заводная кукла.

— Дойдет, — сказала женщина, убирая посуду поэта. — Он всегда доходит. Недалеко ему. Не впервой. Кушать хотите?

— Еще нет, благодарю.

Арехин сидел и ждал. Ошибся — так и ошибся, эка невидаль. Что он — маг, в самом деле? Он — сотрудник московского уголовного сыска, и должен руководствоваться логикой. А логика говорит, что если есть десять версий одного события, то минимум девять из них ошибочны. А зачастую и все десять.

Люди приходили, но все не те. Зайдут, быстренько хлопнут рюмку, закусят кто сушкой, кто кусочком сыра, и побегут дальше. К. Арехину не подсаживаются.

Наконец дождался. Не он один.

— Что ж это ты, Кузьма Ефимович, задержался? — спросила женщина у вышедшего в зал из кухни буфетчика.

— Да ведь требуют уважение оказать, — ответил буфетчик. — Пока одно, другое. Спешить нельзя. Уважение — штука тонкая.

Говорили они тихо, чтобы не беспокоить Арехина, но он услышал.

— Уважение — это хорошо. А наваждение — плохо, — сказал Арехин, поднимаясь со стула. — А уж доводить мороками до смерти — вообще преступление. Очень серьезное.

Буфетчик отпираться не стал. Подошел к столику Арехина и сказал, глядя в глаза:

— Что ж, Дорошку вы поймали. Дальше что?

— Дальше ничего, Кузьма Ефимович. Мое дело, как вы изволили выразиться, поймать. А определять меру наказания будут другие.

— Любите вы грязную работу на других перекладывать.

— Всякий любит.

— Руки вязать будете или как?

— Или как. Доставлю вас к товарищу Беленькому, да и хватит с меня.

— Ведите, — согласился буфетчик.

— Только после вас, — предложил Арехин.

— Воля ваша.

Буфетчик шел, но шел иначе, чем вечером. Тогда Дорошка был полон силы, энергии, этакая грозовая туча, а сейчас от тучи остались жалкие ошметки. Вышло все, истощилось. И походка смертельно уставшего человека. Так задержание подействовало? Или так ловко притворяется, а потом возьмет да и очарует до смерти?

Нет, не похоже. Да и он сам, Арехин, сейчас тоже другой. В ментальной броне, и смотрит — через перископ.

Ночное небо давило. Облака низкие, ветер сырой, и еще собака воет неподалеку. Совсем как в деревне.

Дорошка остановился.

— Знаете, а вы сами не можете меня того... пристрелить, да и все? При попытке бегства?

— Не могу, — ответил Арехин.

— Ну, конечно... Вам ведь доказательства нужны, что я волхв Дорошка, а не простой буфетчик?

— Лично мне они не очень-то и нужны.

— А кому нужны? Не отвечайте, сам скажу. Ульянову-Ленину.

Арехин промолчал.

— Ну, хорошо, может, оно и к лучшему. Это я так, перенапрягся, вот и хочется кончить все разом. Но можно ведь еще и пожить?

— Это вряд ли.

— Ну, хоть до завтра?

— До завтра — другое дело, — согласился Арехин.

Молча дошли они до особой части. У самых дверей встретились с патрулем — тем самым.

— Что, домой хотите? Сейчас организуем... — сказал старший.

— Нет, не домой. Мне товарища Беленького.

— Зачем?

— Сдать ему человека, пусть сам разбирается. Это дело кремлевское.

Товарищ Беленький, судя по всему, тоже еще не ложился.

— Принимайте, — сказал Арехин. — Вот он, волхв Дорошка, убийца товарища Аберман.

— Вы уверены? Это ж буфетчик, Кузьма Ефимович.

— А вы у него самого спросите.

Беленький посмотрел на буфетчика.

— Око за око, зуб за зуб, — невозмутимо сказал буфетчик. Похоже, силы возвращались к нему, и возвращались быстро.

— Не понял? — Беленький сел на стул. Арехин тоже. Один буфетчик продолжал стоять.

— Фанни Каплан, та, которую вы сожгли, моя сестра.

— Вы в этом признаетесь?

— С гордостью. И признаю, что путем гипнотического внушения заставил Инессу Аберман насыпать себе в чай отравы.

— А при чем здесь Инесса Аберман? — спросил Арехин.

— Вы не знаете. А он, — кивнул Дорошка на Беленького, — знает.

— Товарищ Аберман участвовала в вынесении приговора Фанни Каплан, — подтвердил Беленький. — Она и предложила способ наказания.

— А остальные женщины при чем?

— Ни при чем, — ответил Дорошка. — Остальным ничто не угрожает, напротив, они спасутся.

Арехин почувствовал, что теперь уже из него энергия выходит, как вода из опрокинутого ведра. Не Дорошка тому причина — Кремль.

— Человек у вас есть, признание у вас есть, дальше разбирайтесь сами. А я пойду домой. Вы обещали мотор.

— Да, конечно, — засуетился Беленький. Вызвал патруль. — Заковать. Отвести на кафедру, стеречь. Решать, что и как, будем утром.

— Кого заковать? — спросил старший.

— Ну, конечно, его, — Беленький указал на Дорошку. — Да, и скажите, пусть разъездной мотор подадут побыстрее.

Когда буфетчика увели, Беленький спросил:

— Как же вы все-таки угадали, что буфетчик и есть Дорошка?

— Он сам ко мне подошел вечером.

— По запаху?

— Сытые люди пахнут иначе, нежели голодные. А нюх у меня пусть не собачий, но вполне приличный. Хотя и лицо тоже запомнил.

Прошло пять минут, десять.

— Что-то опаздывают, не иначе поломка. — Беленький по-прежнему хотел, чтобы Арехин оказался за кремлевской стеной. Снаружи, естественно.

За окном послышался звук мотора.

— Засим — прощайте, — поднялся Арехин. — А почему вы отложили допрос Дорошки до утра?

— Ну, не я один буду допрашивать. Товарищи сказали — до них Дорошку не трогать, чтобы волос с головы не упал.

— Понятно. — Арехин не стал спрашивать, какие товарищи. Ясно какие. Тех, кто мог указывать Беленькому, на пальцах одной руки можно перечесть, еще и останутся, пальцы-то.

Он сел в автомобиль, назвал шоферу адрес.

— Я почему не сразу-то, — оправдывался шофер. — Нас двое, очередь была Аркадьева, но тут подошел какой-то, наверное, большой человек, и Аркадьев его повез.

Уйдет Дорошка, понял Арехин. Уже ушел. Загипнотизировал, заставил расковать, потом очаровал этого Аркадьева...

Ну, теперь это целиком и полностью забота товарища Беленького. И других кремлевских товарищей.

Так он и сказал три дня спустя Надежде Константиновне. Крупская приехала к нему на квартиру — посоветоваться, как она сказала. Уж больно Владимир Ильич переживает. Но сама она не переживала вовсе. Ушел Дорошка, и ушел. Видно, тоже считала справедливой ветхозаветную формулу «око за око». Под конец, правда, спросила:

— А вы, Александр, не хотите в Кремль?

— Я, Надежда Константиновна, предпочел бы перейти в Коминтерн. Поработать за границей.

— Думаю, это можно уладить. Партии для заграничной работы очень нужны преданные, образованные, культурные и умные люди.

Арехин скромно потупился.

Валентин ПУШКИН

МОКОШОВА ЛОМЬ

Проснувшись, Андрей плеснул из кадки в лицо, сунул по карманам огурец, ломоть здешнего рыже-серого хлеба и нож с пластмассовой рукоятью. Затем протолкнул ноги в громоздкие резиновые сапожищи, прихватил корзину достаточной емкости и, натянув мятый кепарь, поторопился из избы на заросшую дорогу. Со сна он отхаркивался, насасывая сигарету. Шагал холмистым некошеным лугом, щурился от румяных бликов зари.

Третий раз уже приезжал он к концу августа в полузаброшенное сельцо Протвино специально для тихого русского «сафари», становящегося все более немодным у молодежи. Одним словом, отправлялся опять в дальний грибной поход.

Леса у юго-западного края Тверской области вырубались еще не столь интенсивно, как повсюду. Побродить по ельникам, березнякам, по сосновому бору удавалось пока беспрепятственно, хотя в иных местах истребление «зеленого друга» шло остервенело, в бешеном темпе, и лесовозы под завывание бензопил победными колоннами уносили в неизвестность тысячи кубов отборного кругляка.

Здесь-то, вокруг Протвино, было тихо. «Тыркал» ворон простуженным голосом, неподалеку ныла иволга, будто раздраженная чем-то кошка, оглушительно трещала сорока, воюя с квохчущими дроздами. Ласточки молниями носились в бледном небе, собирались внезапной стайкой на протянувшемся от столба проводе.

Туман в низинах полз дымчатыми полосами, постепенно истаивал. Краешком багрового шара показалось солнце, и Андрей, студент-филолог (он же этнограф по русским древностям), вышагивал все веселее. Наконец ворвался по синеватой мокрой траве в лес. Начал внимательно зыркать по проплешинам заросших полянок, под разлапистыми елками, у корней мраморных берез, высматривая темно-коричневые шляпки боровиков, рыжие подосиновики и другой привлекательный контингент грибного сбора.

Однако нынешним августом с «тихой охотой» явно что-то не ладилось. Вроде бы и влаги (в виде дождей и рос) хватало, и внезапных заморозков не замечалось. А чего-то лес обижался, куксился, старался отделаться от рыскучих пришельцев свинухами-«дуньками», ватагами валуев, прикидывающихся издали боровиками, да всяческими сыроежками, чернушками, белянками и прочей дребеденью, досадной для опытного собирателя.

Мотаясь больше четырех часов по разросшемуся орешнику, по березовым рощицам и просторным колоннадам соснового краснолесья, студент набрал только треть корзины. Он приуныл и даже слегка озлился. Юноша он был, конечно, разумный и склонный пофилософствовать об изменчивости, загадочности и, не исключено, магической необъяснимости явлений природы, несмотря на последние феерические успехи тонких технологий, космического и энергетического прогресса.

Андрей чертыхнулся по поводу малогрибья и для ориентира глянул вверх. Там, над вершинами лесных великанов, играло с рябоватыми облаками не очень приветливое солнце, хотя дождь, по-видимому, не собирался. Студент решил передохнуть и съесть наконец свой незамысловатый завтрак. Доев хлеб, он обнаружил, что находится в совершенно незнакомой части леса, куда протвинские старухи почему-то не рекомендовали ему ходить.

Полуповаленный старостью, пораженный короедом, в седых вислых лишайниках, лес этот назывался Мокошовой ломью. И вся местность, по словам старух, была очень нехорошая, страховитая, да просто опасная для жизни. «Вот хошь верь, хошь не верь, — говорили старожительницы убежденно, — только лес тот лешев, и сам леший со своими прислужниками в нем командует. Навьины те болотины, бадунные оне (бездонные то есть), пущай и не так большие. И оченно хитро задумано нечистым. Вот идешь себе, малинку собираешь, черничку али по грибы — и ничего. Все знакомо, все миленько, опрятно. И — вдруг! Оглянулась... а ты уж у него в володениях ступаешь и бечь тебе некуды. Во как!» А почему оттуда следовало «бечь» они не объясняли.

Единственный во всем сельце старик, еще хозяйствующий у себя на огороде и не чрезмерно увлекающийся самогоном, тоже намекал студенту про эту «ломь» как-то туманно и подергивал при этом плечом в линялой рубахе. «Вот, может, скупят скоро последние деревеньки дачники, не то фермеры, доставят техники разной и тогда уж нечисть моторами распугают, — словно бы иронически, но как-то двусмысленно хмыкал Игнат Игнатьич Бабилов, бывший бригадир давно канувшего в небытие льноводческого звена. — А пока еще ти-шища тута, не тронутая невесть с кой поры. Можно заблудиться да и не выйти из леса или еще хуже куда втяпаться. Так што, парень, гляди не зарыскивайся в том направлении...»

И вот Андрей стоял где-то среди того самого леса, прислушиваясь к бесконечному тихому гулу, доносящемуся со всех сторон. Неожиданно он чего-то заскучал и пригорюнился, хотя старинные прозвания, вроде «Мокошовой ломи» или еще «Мартиной лядки», его, как специалиста по языческим славянизмам, интересовали.

Случайно заметил он протяженное, хотя и неширокое болотце, распространившееся среди леса и наполненное глянцевито-черной, блестящей грязевой жижей: ни одной щетинистой кочки, ни желтых листков с берез, ни единой хвоинки не лежало на гладкой поверхности. Обнаженная грязь никуда не двигалась, но казалось, будто ее лентообразное пространство струится куда-то непонятным образом.

Такое странное

С помощью ножа Андрей приготовил для исследования болота крепкую жердь. После чего подошел к краю черной жижи и погрузил в нее жердь, пытаясь установить глубину.

Минут пять не слышалось ничего, кроме бульканья под настойчивыми усилиями студента и его усердного посапыванья. Однако затем раздался резкий звук, словно лопнул детский надувной шарик. Из середины черной жижи вынырнула небольшая змеиная головка на тонкой чешуйчатой шее и уставилась на студента пронзительно-зелеными, почти хризолитовой чистоты глазками. В них вспыхивали микроскопические острые искры.

Андрей вздрогнул, потянул на себя жердь и невольно отступил на шаг от болота.

Гадючья головка с зелеными глазками, обращенными в сторону Андрея, поднялась над поверхностью грязи примерно на метр и, будто изображая подобие улыбки, слегка растянула и приоткрыла узкую пасть. Внутри пасть оказалась бледно-розовой, слюнявистой и — что поразило юношу — с ровными белыми человеческими зубами.

Андрея передернуло от отвращения. Никак, она и правда мне улыбается? Он отступил еще на шаг, на всякий случай держа свою жердь грозно, наперевес. «А что, если это лохнесское чудо из-под Протвино вдруг на меня бросится?» — с нешуточной тревогой подумал студент. — Или я не в своем уме и мне просто мерещится это улыбчивое пресмыкающееся?»

Существо со змеиной головкой, хризолитовым взглядом и человеческими зубами внезапно еще приподнялось. Андрей заметил изящные пятипалые лапки оливкового цвета, которыми оно делало явно приглашающие движения. Затем змеевидное туловище странного существа конвульсивно изогнулось, свилось широкими кольцами и стало быстро приближаться к тому месту, где он стоял. Андрей замахнулся жердью с намерением нанести упреждающий нападение удар.

Внезапно хриплый рев почти оглушил студента. В панике он шарахнулся в сторону. Неподалеку затрясся большой куст можжевельника. Вздыбившись, выдрав из земли корни, можжевельник обнажил под собой глубокую яму, из которой и раздался этот звериный рев. «Медведь! — мелькнуло в голове Андрея. — Что делать? От медведя не убежишь... Ох, пропал...»

Но из-под можжевелового куста вылез не медведь, а... мужик. Не нормальный мужик (пусть пьяный, чумазый, небритый, драный), а какое-то невероятное уродище в такой жуткой прогнившей рвани, что у студента от смрада защипало в носу и заслезились глаза. Огромная всклокоченная бородища, свалянная с мусором и палыми листьями, свирепо топорщилась, а в ней ревела гневно разинутая пасть, показывая кривые клыки. Волосы на голове подземного мужика безусловно напоминали копну прелого сена, да из них торчали еще рога, наподобие сохачьих.

Мужик размахивал ручищами с совковую лопату, будто нарочно вымазанными в грязи. «У-ух!.. — ревел подземный жилец, наступая на Андрея. — Ы-ых! О-го-го-го!» Обеими ручищами он сгребал с земли сучья и швырял их в остолбеневшего студента. Был этот вылезший из ямы громила на три головы выше рослого Андрея и в два раза шире его. К тому же студента дополнительно испугали странные существа, возникшие позади вылезшего из ямы. Видом они будто походили на великана с косматой бородищей. Только эти подобия подземного мужика рисовались в сумрачном воздухе как бы бесплотными. Они тоже взмахивали руками, грозили палками, разевали черные рты. Но это казалось бесцветным полустершимся немым фильмом. И все же они были многочисленны, довольно омерзительны и вместе с тем — жалки. «Навьи?.. Может, таковы и есть духи некрещеных, мстительных предков?»

Наконец Андрей опомнился. Кинул бесполезную жердь, подхватил свою корзину и пустился бежать, петляя между деревьями, продираясь сквозь кустарник, спотыкаясь о коряги и корни, падая, вскакивая и чувствуя, как ветки орешника и берез секут его спину, будто намеренно стараясь хлестануть особенно больно.

Боковым зрением он заметил двух животных небольшого размера, прыгавших неподалеку от него. Один зверь — кругломордый, усатый, коротконогий («Выдра», — предположил студент позднее); другой был обыкновенная рыжая лиса, но какая-то линялая, с ободранным и усохшим хвостом. Животные делали попытки догнать и укусить его за ногу, как обычные деревенские собаки.

Не раньше получаса отстали от Андрея косматые мужики и выдра с лисой. Обливаясь потом, надрывно и тяжело дыша, исхлестанный лесными экзекуторами, он случайно оказался на довольно разъезженной дороге с выбоинами и глубокими колеями. Это напоминание о присутствии цивилизации немного его подбодрило. Здесь только он смог раздышаться и, пожалуй, немного успокоился.» Вот так попал я... — бормотал неудачливый грибник, тревожно оглядываясь и не находя объяснений тому, что произошло. — Одурманился чем-то? А если у него галлюцинация? Но все-таки возможно и недоступное логике явление природы, которое пока следует считать фантастическим, однако имеющим реальную сущность».

Деревья вокруг тихо шумели без малейшего ветерка. Назойливо гнусило комарье, приставали слепни. Андрею почудилось, будто лиственный говор пытается донести до его сознания нечто таинственное, предупредить о неведомой опасности и убеждает его никогда не заходить больше в это гиблое угрюмое место.

Потирая ссадины и кровоподтеки, студент-филолог освобождался постепенно от суеверного страха. Он с облегчением плюнул и рассмеялся. «А было бы со мной ружье, заряженное свинцовым жаканом, а? — Затем Андрей почесал затылок и призадумался. — Ну уж точно: бродить здесь безоружным не дело... И вообще закончить жизнь из-за какой-нибудь необъяснимой причины...» Он вдруг сунул руку под рубашку и нащупал нательный серебряный крестик. Усмехнулся и, перебирая в памяти ветхие тексты, которые ему приходилось изучать, вспомнил назидательное древнерусское речение, по смыслу словно бы обращенное к самонадеянному научно-технологическому процессу: «Великими мнят себя быти, дивного не разумеют, ибо от чванства и корысти окаменели сердца, померкли очи, слуху глухота да-деся». В этом смысле люди мало изменились за сотни лет.

И в ту же секунду он услышал быстро приближающееся тарахтение мотоцикла. Звук железного агрегата, несущего представителя современного человечества, еще решительней разогнал последние страхи и исключил мысли о существовании фольклорной или какой-то иной нечисти. Андрей настороженно вслушивался. Наконец в клубах дорожной пыли показался мотоциклист и остановился перед Андреем.

Хотя студент-филолог не особенно разбирался в классах и марках мотоциклов, но двухколесная машина, на которой сидел некто в шлеме и кожаной куртке, показалась ему чудной, собранной из каких-то проржавленных разнородных деталей. Особенно его озадачила форма руля: ручные держатели были громадные, круто вывернутые, как рога вымершего тысячу лет назад дикого быка-тура. Мотоциклист позвякивал шпорами, почему-то пристегнутыми к каблукам низких сапог, и в упор смотрел на Андрея. На кожаной куртке у него болтались шнурки с прикрепленными древними амулетами — кусочками кости в виде фигурок животных, птиц и рыб.

— Ты кто есмь, человече? — спросил мотоциклист мужественным тоном. — Чего ищешь в нашей сторонке? От кого побои принял?

— Да это

— Кот? — сурово удивился мотоциклист. — Что за кот такой сборщиков грибов забижает? А кличут как?

— Кота? — увязая в бессмысленном диалоге, уточнил студент. Не совсем понятно было: смеяться или продолжать разговор серьезно.

— Тебя, человече. А кота найдем и повесим на осине.

— Меня звать Андреем, — представился неудачливый грибник.

— Так, первое твое слово, похожее на правду.

— А как тебя... нарекли? — подделываясь под старинный лад, решился узнать студент.

— Орболкап.

— Ишь, какое редкое имя... — поднял брови филологически задетый Андрей. — Ты вепс, что ли? Или удмурт из некрещеных?

— Мое имя означает: организатор болотного капища, — серьезно пояснил шутник на чудном мотоцикле. — Здесь неподалеку всего пять веков назад было капище идола славянской богини Мокоши. Слыхал про такую?

— Приходилось, — ухмыльнулся Андрей, как бы невольно оказавшись в аспекте своих профессиональных интересов. — А почему и что за капище ты хочешь организовать?

— Узнал от специалистов, что здесь находится место с остатками не только самого капища, где Мокоши приносили жертвы, но и каких-то местных духов дохристианской Руси, — перестав, кажется, валять дурака, продолжал оживленно мотоциклист. — Как они себя проявляют, я точно пока не выяснил. Но решил разобраться. Предполагаю завтра же в Мокошовой ломи... то есть в дебрях, откуда ты прибежал с пустой корзиной... установить: стоит ли организовывать болотное туристическое агентство с разными жуткими аттракционами: кикиморой, лешим, водяным или, вернее, болотным дедом, красотками, наподобие русалок, и прочими прелестями из тысяч гадюк и толпы навьев... Кстати, ты в курсе, что навьи — подземные чудища, духи предков в виде вампиров (на древнерусском — упыри)? Представляешь? Ставим среди леса отель или, в крайнем случае, комфортабельную турбазу, репетируем и показываем публике жуткие видения и пляски обнаженных кикимор...

— Замыслы, конечно, грандиозные, — сказал Андрей, терпеливо выслушав всю эту болтовню и начиная ощущать раздражение. — Только гляди, бизнесмен, как бы тебя тут... Я вот не пойму, чего драндулет у тебя такой потешный? Просто со смеху лопнешь...

— Оригинальная модель. Нужна в глазах будущей публики для сближения времен, — нисколько не смущаясь, заявил мотоциклист. — Если идолу поклонялись и приносили жертвы в этих лесах лет пятьсот тому назад, то моему мотоциклу всего сто лет.

— Ну а шпоры зачем?

Из-за шпор мотоциклист почему-то рассердился.

— Вообще ты подозрительный тип и задаешь слишком много вопросов, — объявил он студенту. — Итак, завтра я назначаю вторжение в мир языческих духов. Надеюсь, ты мне не конкурент. В случае успеха моего предприятия, могу взять тебя менеджером.

Андрею захотелось сказать, что подозрительным и беспардонно нахрапистым типом ему представляется как раз такой странный предприниматель. Однако он вспомнил подземного мужика и промолчал: черт их тут всех знает, кто из них кто...

Ржавый агрегат на колесах затарахтел, взвыл противно и, оставив вонь третьесортного бензина, умчал своего наездника в белесый туман пыли.

Усталый и немного опечаленный, возвратился Андрей в сельцо. По дороге умиленно отвлекался на августовские удлинившиеся сумерки, на великолепные, расцветшие к вечеру, ярко-белые цветы белозоры, в народе называемые «ясными очами». Пахли цветы душисто и тонко, как жасмин; к их аромату присоединялся запах полыни, укропа, мяты, а из леса — Мокошовой ломи — тянуло сырым, с далеким смрадцем болота, ветром. Возник месяц, желтый и большой, как в сказочном фильме, — выставил рог сначала из-за стога бывшего бригадира Игната Игнатьича Вавилова, а потом из-за покосившейся крыши его же ветхого дома.

Бабка Агафья, круглолицая старуха, у которой Андрей останавливался на ночевки третий год, заглянула к нему в корзину. Ощерилась, сказала «ххы-ы», однако позвала ужинать горячей пшенной кашей и козьим молоком. «Ну, грибоноши... — бормотнула бабка Агафья, — шляются где ни попадя, а в настоящие-то грибные места ни ногой...» Она опять хыкнула, фыркнула как-то странно, не по-людски, и ушла от студента, прикрыв рот широкой ладонью. Видно, от его охотничьих успехов разбирал ее смех.

Ночью Андрею не спалось. Месяц с ехидной рожей норовил засматривать в оконце и светить прямо ему в лицо. Кто-то далеко-далеко выл долго и пронзительно тонким голосом. На нервы действовал невообразимо.

— Волк, что ли? — ворочаясь, глухо спросил студент.

— Не волк, не боись, молодшенький, — зевнула старуха и сонным голосом предположила: — Сынок ведьмин брошенный плачет, мамкину титьку просит где-нибудь под кустом, а жаба бородавчатая его кусает. А то, можеть, перекидыши какие из людей собрались на собрание, голосують...

— Перекидыши — это оборотни? — уточнил фольклорист-филолог.

— Они, они, миленький. Али со старого кладбища упырь жалуется. Попил в былые-то времена кровушки, по нынешней весне могилку его размыло. Он и мучается, сердешненький. Потому н лежать ему теперя негде, ни младеньчика какого загрызть не удается, печали одни у упыря... Жалко его... А ты сам-то, Андрюшенька, по грибы завтре идешь? Так вот, не кружись ты у Мокошовой-то ломи, не озорничай зря. Ступай себе на Паратово али на Соловьеве, и сам цел останешься, и корзиночка полнехонька будеть.

— А как ты, бабка Агафья, узнала, что я побывал на Мокошовых болотах? — не утерпел Андрей и напрягся подозревающее и тревожно.

— Да как-то случайно узнала, — равнодушно ответила старуха и захрапела.

Чуть свет Андрей вышел, как и вчера, решительный, бодро попыхивавший сигаретой. Громко шурша сапогами, зашагал в чистые безопасные перелески. В окне мелькнуло заспанное лицо бабки Агафьи, проследило за ним.

Протопав километра три навстречу лучистому вееру восходящего солнышка, студент остановился. Съежился, лицом позеленел и встопорщился даже под кепарем, буд то пес. Любопытство обуяло его и жгло где-то под мозжечком нестерпимо. Он пригнулся, как злоумышленник. Огляделся по сторонам и помчался, перепрыгивая через палые деревья, к Мокошовой ломи.

Время промелькнуло немалое. Солнце давно взошло, когда студент-филолог отыскал среди древней пущи черную блестящую грязь заветного болота. Оно тянулось полосой в глухой тишине, в сыром мглистом сумраке. Разведчик затаился в кустах, прислушиваясь. Думал распознать вдалеке назойливое тарахтенье ржавого мотоцикла. Этот звук возник, как еле уловимое громыхание грозы за невидимым горизонтом. Потом приблизился и явственно нарушил лесную тишь в не столь дальних уже пределах.

Вспомнил тут Андрей из изучаемых им древних писаний: «И сходятся мужи и жены и девицы на адское плещевание и бесстудный говор, на бесовские деяния и плясания, на богоотринутые прелести, буйные песни и капищное скакание...» Эти забавы задумал воплотить остроумный мотоциклист, проведав о чем-то у окрестных жителей про якобы сокровенные здешние чудеса.

Знакомый уже звук, похожий на хлопок лопнувшего детского шарика, насторожил студента. Из-за кустов он увидел, как поднялась над гладкой струистой грязью змеиная головка на чешуйчатой шее, блеснули зеленовато-хризолитовые

Где на корточках, где на четвереньках, а где и ползком крался Андрей за волшебным существом. Нередко в омерзении и страхе натыкался на крупных гадюк. На одну едва не оперся случайно, да вовремя отдернул руку. Гадюки шипели ему вслед и чертили на бархатистом мху черные извивающиеся иероглифы. Однако Андрею повезло: ни одна не ужалила настойчивого наблюдателя.

Тем временем «гадючая царица» (так мысленно студент назвал странное змееподобное существо, обитавшее в блестящей грязи удивительного болота) продолжала стремительно двигаться, посматривая хризолитовыми глазками поднятой головы. Скоро болото закончилось неожиданно светлым и прозрачным озерком всего метров в двадцать пять шириной. У берега, притянутый согнутой ивовой веткой, находился круглобокий долбленый челн.

Зеленоглазое лохнесское чудище из-под Протвино, приподнявшись, перевалилось через борт челнока и долго еще втягивало в эту утлую скорлупку тяжелое чешуйчатое туловище, нагромождая гору отсвечивающих на солнце змеиных колец. Тростничок у берега, невысокий, с перистыми верхушками, на мгновенье полуприкрыл от взгляда Андрея челнок. А когда ветерок отогнул перистые верхушки, студент беззвучно ахнул.

Медленно, чуть покачиваясь, челнок плыл через озерко. Вместо омерзительного пресмыкающегося в нем сидела совершенно обнаженная юная женщина дивной красоты — с белоснежным телом, хрупкой спиной и покатыми плечами. Белокурая головка на высокой и нежной шее была украшена венком из водяных лилий. Опустив в воду тонкую руку, она тихо гребла, подгоняя челн. За озерком пестрел свежо и пышно лужок, пленяя райской зеленью и несметными цветами — от лютиков, ромашек, колокольчиков и гвоздик до медово благоухающей таволги и диких роз. Челнок причалил среди невысокой прибрежной осоки. Обольстительно изгибаясь и поводя тучными атласными бедрами, красавица ступила через борт в воду и вышла на лужок. Яркое солнце осветило ее всю: бледное личико с огромными хризолитовыми глазами и пухлыми алыми губами, вздрагивающие розоватые соски, соразмерную чашу живота с пушистым треугольником и стройные лядвии, отсвечивающие серебром.

Безумное влечение сжало горло Андрея тянущей спазмой. Голова его закружилась от страсти, тело тряслось ледяной дрожью. Он готов был, позабыв все страхи, весь этот ужасающий мираж, подняться из-за кустов и броситься к ней напролом, вплавь — через болото и озеро... Но на лесном берегу, не въезжая на пестревший луг и опираясь на свой чудной агрегат, стоял мотоциклист. Пристально и смело, слегка сощуренными стальными глазами, он рассматривал голую блондинку и о чем-то напряженно размышлял. Нетерпеливо суча коленями, она призывала его плавными взмахами маленьких рук. Слегка пританцовывала, тряся грудями и посылая на расстоянии поцелуи сочным, прелестным ртом.

И беспощадно-целеустремленный, холодно-деловой Орболкап не выдержал. Он слез с мотоцикла и оставил его у березы. Еще немного подумал, поиграл сросшимися бровями, собрал и распустил морщины смуглого лба. Затем крупными решительными шагами приблизился к трепещущей от вожделения неведомой красавице, сияющей белозубым оскалом и огромными глазами, радостно излучавшими зеленый свет.

Дикий вопль взмыл над пестрым лужком и светлым озером — над чародейскими декорациями. Не успев дотронуться до девушки, мотоциклист в долю секунды с головой провалился в бездонную хлябь, разверзшуюся под ним. Только брызги жирной грязи взлетели до верхушек чахлых берез. Хохоча и визжа, бесстыдно выворачивая промежности и задирая ноги, красавица плясала на обманчиво прекрасном лугу. И тут Андрей увидел, что ступни ее ног — черные перепончатые утиные лапы.

«Болотница! — вспомнил языческий фольклор студент. — Чудовище в виде голой женщины, заманивающей людей в гибельную трясину...»

Недолго плясала и трясла белыми грудями болотница. Издав еще несколько торжествующих воплей, она упала на цветы грудой извивающихся змеиных колец. Быстро и жадно трясина будто всасывала свою повелительницу, устремившуюся в глубину за добычей; сверкнула на солнце меднобурая чешуя, мелькнул раздвоенный хвост, и она исчезла.

Огромный мужик в гнилой рвани и лесном мусоре, выглянув из-за березы, легко, как соломинку, поднял одной ручищей осиротевший мотоцикл и закинул на середину болота, куда он с бульканьем погрузился. Потом борода мужика вздыбилась, как грива какого-то рисованного на старинной фреске фантастического льва; подземный великан заревел, рухнул куда-то в замшелые дебри, неистово завывая, — и вот уже из-за низкой елочки высунулась остроносая морда барсука. Зверь пофыркал, пофукал, покряхтел, как самый обыкновенный хозяин норы, и побежал вразвалку добывать себе пищу: мышей, лягушек, жуков, ягоды, корешки, желуди.

С обезумевшими глазами, чувствуя ледяной ужас, колко скатившийся вдоль хребта, Андрей рваными перебежками бросился прочь из Мокошовой ломи.

Изможденный, истерзанный жутким видением, чувствуя себя по-настоящему заболевшим, он несколько часов лежал, будто в беспамятстве, в избе бабки Агафьи и не отвечал ни на один вопрос.

Перебыв кое-как длинную и холодную ночь, во время которой выли где-то невдалеке оборотни и не раз бились тяжелым крылом в окно мохнатые совы, студент заторопился домой. Сперва пешком до более заселенной деревни Вспольцево, оттуда на попутном грузовике до Ржева, а там — в Тверь.

— Ты, дружок молодшенькой, нониче и грибков не собрал толком, и беленьких на бечевке не насушил... И как-то енто все у тебе впопыхах да кубарем... Мне и шаберка-то моя Авдотья сумлевалась: чёй-то постоялец твой неприглядный какой стал вроде, да убегаеть рано... — сетовала бабка Агафья, глядя, как бледный и хмурый студент собирает свои пожитки в рюкзак.

Накануне ухода Андрей заглянул к бывшему бригадиру, начавшему уже копать картошку у себя на огороде. Игнат Игнатьич тоже задал Андрею несколько сочувственных вопросов по поводу неудачи в заготовке грибов. Спросил также о его плохом настроении, поинтересовался, не приболел ли часом молодой человек от ночной сырости. «Нет? — продолжал старик, щуря белесые узкие глаза. — А че ты смурой-то? Не стряслося ли с тобой какого расстройства в лесу? Не напугало ли зверье или что-нибудь страховитое непонятное?» Воспоминание сейчас же явилось и обожгло. И Андрей, сам не зная с чего, затрясся, схватившись в отчаянии за голову, и рассказал Игнату Игнатьичу и про обнаруженное в Моко-шовой ломи странное болото, и про зеленоглазую змею, и про мотоциклиста, и про страшную его гибель посреди цветущего луга из-за чар девки-болотницы...

Старик выслушал его с вниманием, покачал головой и сочувственно похлопал по спине.

— Бываить... То ись, конешна, я тебе верю, парень... Словам твоим верю, а было ли сказанное тобою по правде, допустить не могу. Небось нанюхался ты, шастая по болотищам, дурмяной травы, от которой ум мутится и видения всякие предстают... Баял ить тебе: не суйся в распроклятую Мокошову ломь, тьфу! Ядовитой испариной от ее ты и пропитался... Што же, пойду тебя проводить малость... Вона ты какой серый да квелый. Понесу твой рюкзачишко-то до дороги...

Андрей поначалу

Вышли (Андрей хотел проститься с бабкой Агафьей и ее соседкой Авдотьей, но они куда-то запропастились). Старик по пути все рассказывал про чудные случаи, происходившие в их краях в разные времена. Когда-то, мол, по старинным временам, увидал один царевич на озере купающуюся голую девку неописанной красоты — хотел к себе ее во дворец забрать. Кликнул товарищей, показывает, смеется, за косу золотистую ее держит. А товарищи как увидали, так и ахнули, побледнели, нахмурились да отвернулись. Смотрит царевич: вместо девки держит он за шею змею в медной чешуе с зелеными глазами. Плачет змея, но сделать богатырю ничего не может: у него образ чудотворный Егория, поражающего дракона копьем, на груди был. Так и отпустил он водяную змеищу-то свободно плыть в озеро.

Андрей хотел было записать легенду его в блокнот. Однако Игнат Игнатьич отговорил: «Ладно, так запомнишь, чего бумагу марать». Вспомнил еще одну историю, уж не столь давнюю, в годы войны с немцами. Как целый батальон немецких солдат с офицером взялся провести куда-то некий старичок-лесовичок. Ну, повел. Враги винтовку дулом ему в спину уперли. Сами с автоматами, с гранатами за ним. Партизан опасались. А старичок бредет-хромает, посошком березовым подпирается. Так под прицелом через лес путешествовал и ничего супротивного не совершал. Только солдаты, которые позади в колонне шли, помаленьку куда-то деваться стали. Тихо, без единого звука. Вот будто идет солдат в каске с автоматом, а глянешь: его уж нету, только дымок желтый в воздухе жидко повисел да рассеялся. И когда офицер ихний хотел приказать чего-то своим, а приказывать-то и некому. Закричал он в страхе, хотел пулю пустить в старичка-лесовичка, только вместо того лягушка сидит на листе болотной кувшинки и глазищи свои глупые на него пялит. Тут главный-то офицер взвыл не своим голосом и совсем окостенел. Ну, лягушка бултых под корягу — и ее как не бывало.

— А офицер немецкий куда делся? — спросил Андрей и вздрогнул почему-то.

— Кто ж его знаить... — округлив в задумчивости белесые свои глазки, произнес Игнат Игнатьич и пошмыгал востреньким носом. — Кругом лес, болотища непролазные, трясина да дебри... Куцы делся? Поди теперь вспомни... А ты, Андрюха, про те потешные картинки, которы тебе с дурмана привиделись в Мокошовой ломи, позабудь. Ето одно болезное чарование от плохого воздуха, ядом пропаренного... Не сказывай никому. Подумают люди, ровно ты того... с ума съехал... Не станешь сказывать?

— Не стану. Честно, — твердо сказал Андрей, выходя на проселочную дорогу.

— Ну и добро, и правильно, — напутствовал его Игнат Игнатьич. — Ступай себе прямо во Вспольцево, а я к нашим бабкам ворочусь.

Прошагав метров двести, Андрей с чего-то вздумал и глянул назад, будто надеясь увидеть еще бывшего бригадира льноводческой бригады. Глянул и остолбенел...

С краю тропинки, у косматой кривой ели, поседевшей от лишайников и чешуйчатой плесени, стоял тот подземный мужик с гривой, сохачьими рогами, взлохмаченной мусорной бородищей и в истлевшем рубище, свисавшем клочьями до земли...

У Андрея помутилось в глазах. Закрыл он лицо ладонью и держал ее так не меньше пяти минут. Когда же ладонь убрал и воззрился в ужасе, то только моргал долго. Росла у тропинки по-прежнему кривая ель с лишайниками и корявыми неохватными лапами. Но никого возле нее больше не оказалось.

Через часок Игнатий Игнатьич Бабилов деловитым шагом зашел в свой двор с поленницей у разбитого забора. Сел на скамеечку, призадумался. Тут вбежала к нему прямиком в калитку кругломордая усатая выдра, шлепая когтистыми лапами и с хрустом доедая жирную крысу. За нею шмыгнула снулая лиса с усохшим хвостом. Она жадно облизывалась длинным красным языком.

— Ну-ка, перекиньтесь, — строго сказал Игнат Игнатьич, — хватит баловать-то...

Усатая выдра выплюнула голый крысиный хвост и скрылась в темном углу за поленицей. Закряхтела, завякала противно — и появилась бабка Агафья, подвязывая под толстым подбородком узел скромного старушечьего платка. Приткнулась где-то тут же и лиса с драным хвостом — возникла бабка Авдотья, встрепанная, недовольная.

— Никак ты, болотный дед, отпустил Андрюху? — спросила она Игната Игнатьича. — Не стал его в зайца обращать? Зря. А я зубы-то навострила.

— Уж хоть бы в лосося речного преобразил молодшень-кого, — подхватила Агафья, — я бы не отказалась.

— Кровожадные больно стали, старухи, — возразил Бабилов, — так обойдетесь. Алеха парень незловредный, нежадный. Пущай живет. А вот встретил обратной дорогой ахтумобиль чудной, на толстых шинах. Перьвый раз такой вижу. Остановился, заглянул: а в нем трое здоровенных мордоворотов. В пятнистой одеже, из себя наглые. «Эй, дед, — говорят, — где туг деревня Протвино есть, знаешь?» — «А как же, — отвечаю, — вот сейчас она перед вами будет». Они мне: «Мы в районе оформили документы... И купили это самое Протвино. Будем строить развлекательный и туристицкий... что ли... центр. Потому, мол, у вас какое-то место есть бывшего идола, богини какой-то...» — «Так точно, — говорю, — есть капище, а богиня-идолище называется Мокошь». — «Во-во, — загалдели мордовороты в пятнистой одеже, — оно нам и нужно. Там вроде ужастики всякие случаются. Мы это оплатим и приезжим туристам показывать станем. Чтоб ты с утра явился и проводил нас в эту, как ее...» — «Мокошовуломь, — объясняю я. — Только на машине-то вряд ли проедете, придется пешочком». — «Ладно. Мы тут пока палатку разобьем, погудим малость. А завтра за дело. Ты, дед, не боись, мы тебе за пособничество оплатим». Достали они мяса, на железные прутья навтыкали и ну над костром жарить. Потом из бутылей стали лакать, а мне кричат: «Девок тут в Протвине у вас никаких не осталось?» — «Будут, — уверяю я приезжих, — уж такие красавицы, лучше не найти. На лужке цветущем для вас плясать будут. Завтра, только солнце подымется. А уж я для вас постараюсь».

Бабка Агафья хлопнула толстыми ладонями, рот разинула широко и загоготала, показывая свирепые выдряные клыки. Заперхала, захихикала и Авдотья, локтем подтолкнула Игната Игнатьича Бабилова:

— Давай спляшем на радостях, дед!

— Рано радоваться, — недовольно проворчал бывший бригадир. — Завтра плясать будешь.

— Да куды они денутся, — вмешалась веселая бабка Агафья, — все тамо будут. Не уйдет добыча. Болотница завлечет. Эх, ма!

И, взявшись за руки, болотный дед и кикиморы начали странный танец, припевая, приплясывая, подлаивая и подвывая. Прилетели здоровенные совы, расселись на крыше избы, на заборе да на деревьях. Щелкали клювами и поводили круглыми желтыми глазищами в предвкушении завтрашнего праздника.

На следующий день, при ярком и по-летнему припекавшем солнце, Игнат Игнатьич вел троих камуфляжников через Мокошову ломь.

— Завел в дебри, дед... — бурчал самый рослый и решительный. — Долго еще переть? Где твое озеро с девками?

Остальные тоже ворчали, хотя таращили припухшие глаза с возрастающим интересом.

— Комарья тут, черт их драл... — недовольствовал старший. — Нарочно таких здоровенных разводишь?

— Щас не будеть комариков, уберем... Фу, фу... — пообещал старик и помахал по сторонам прутиком каким-то. И надо же, комары мгновенно исчезли.

— Ну, скоро? А то я те, дед, звездану для бодрости, — мрачно шутил рябой верзила, подворачивая рукава пятнистой рубашки.

— А вота, уже пришли... Гляньте-ка, гости дорогие... — радушно проворковал бывший бригадир.

— Ух, красотища! — вырвалось у грубого предводителя камуфляжников, когда он увидел трех голых блондинок с венками на прелестных головках. — Телки классные и даже не в бикини...

— Это наша художественная самодеятельность, господин предприниматель. Я для вашего удовольствия постарался, хе-хе... — демонстративно пропуская вперед гостей, говорил Игнат Игнатьич.

На зеленом, пестром от чудесного разноцветья лугу, взявшись за руки, ходили маленьким хороводом болотницы и поглядывали ожидающе в лесной полумрак.

Когда встали на краю урочища засопевшие от буйного вожделения верзилы, болотницы маняще заполоскали в воздухе нежными ручонками, призывая мужчин приблизиться к их обольстительному хороводу.

— Ну вот, просим познакомиться, — торжественно сказал Игнат Игнатьич.

Все камуфляжники приосанились и вместе разом, как в военном строю, сделали первый шаг по травянистому бархату цветущего луга.

Аркадий КАЗАНЦЕВ

КОМИТЕТ ВОЗМЕЗДИЯ

История ведьмы

Теперь такое время, что в наших горах это самый надежный доход, хотя и совсем небольшой. Не хватит, чтобы жениться и родить много детей. Но, может, пройдет полтора года, Хошимджон заметит, что я хороший боец, сильный мужчина, очень достойный человек, и тогда мне дадут другую работу — например, возить героин в город Екатеринбург. Ребята, которые туда ездили, много хорошего рассказывали. И главное — не нужно будет каждую ночь шагать вокруг этих высоких каменных стен и тоскливо глядеть на эти тяжелые металлические ворота. Не надо будет считать секунды до конца дежурства, прислушиваться к тапочкам Додохона — как, шаркая, он пойдет неспешно через двор, чтобы открыть дверь и впустить меня внутрь. «Додохон, почему так медленно ходишь, в натуре»?

Примерно так размышлял Бадриддин, привычно меряя шагами свою часть периметра. Где-то на окраине кишлака выли собаки и певуче скрипела арба. «Да, надо себя зарекомендовать!» Бадриддин плохо говорил по-русски, но иногда ему встречались слова, которые он стремился тут же запомнить — казалось, что они, как сказочный «сим-сим», могут открыть ему ворота в какое-то новое, несравнимо лучшее будущее. В последний месяц он все время репетировал фразу, которую случайно подслушал на рынке, стоя рядом с российскими пограничниками: «Надо себя зарекомендовать!»

На углу Бадриддин встретился с Идрисом. Идрис охранял заднюю часть периметра, и его положение было еще хуже — приходилось двигаться вдоль густых деревьев джиды и зарослей шиповника, и если бы кто-то решил напасть на резиденцию Сухроба Джурабекова, то наверняка выбрал бы это место, а значит, Идриса убили бы первым. И автомат у Идриса был старее и хуже, чем автомат Бадриддина. Когда в последний раз тренировались стрелять, у Идриса были большие проблемы — оружие постоянно ломалось, в общем, одна видимость, а не автомат. Так что от желанных поездок в город Екатеринбург Идрис был на целых два шага дальше.

При таких встречах на углах периметра Идрис и Бадриддин давно не смотрели друг другу в глаза. За ночь они встречались полсотни раз и испытывали глубокую взаимную неприязнь. Вот и сейчас, примерно через десять минут после этой встречи, им предстояло новое свидание у противоположного угла — короче, соскучиться не успеешь.

Бадриддину нестерпимо хотелось спать — как всегда в эти предрассветные минуты. На востоке уже обозначилась кромка гор. По своему обыкновению, Бадриддин решил спуститься к арыку, чтобы умыть лицо, — всего-то десять метров от стены. Тихо журчала вода. «Да, — негромко по-русски произнес Бадриддин, сидя на корточках и со сладостной улыбкой глядя на светлеющее небо, — надо себя зарекомендовать».

Эти слова и стали последними в его жизни. И в этом была какая-то особая горечь двадцатидвухлетней судьбы, потому как в желании себя зарекомендовать, конечно же, легко угадывались серьезные планы, — они, словно молодые побеги весеннего персика, веселыми стрелками стремились туда, где в перспективе пока смутно, но все же доступно для зоркого глаза виднелись высотные дома, шумные улицы, обильные застолья и белые женщины. Но эти веселые персиковые линии пресекла, просто грубо перерезала бесшумная пуля — она снесла Бадриддину полголовы и опрокинула его в арык. Эти полголовы и были как раз тем самым местом, где зарождались и цвели мечты.

А вот Идрис, несмотря на все предположения Бадриддина, умер только вторым и таким образом взял у своего заклятого напарника хоть какой-то реванш — прожил дольше на целых полторы минуты. Пуля бросила Идриса к стене дувала еще за тридцать метров до зарослей шиповника и густой джиды, бесполезный автомат лязгнул о массивные камни. Идрис тоже что-то прошептал, что-то менее претенциозное в отличие от Бадриддина, но его последние слова остались неразборчивыми. Да никто и не пытался их услышать. Мимо мелькнула тень, она взлетела на стену, исчезла на той стороне...

Биологические часы внутри Ерохина — механизм, отлаженный за годы тренировок и боев, — отсчитывал время, которое он отпустил себе на проведение операции...

Пятая секунда после того, как со стены дувала спрыгнул во двор, — выстрел: «Додохон, ты не только медленно ходил, ты вообще медленно двигался, медленно соображал — а это вещь непростительная при той службе, которую тебе доверили». Двадцать вторая секунда — выстрел: Идрис только и успел повести в сторону Ерохина своим дремотным с поволокой взглядом. Вот, собственно, и все, что было нужно на этом этапе.

В черном камуфляже, с маской на лице и с винторезом в руках, бесшумно расстреляв беспечных сторожей, Ерохин скользнул в подпол, под спящим домом добрался до того угла, где находилась спальня Джурабекова, — второй этап, — и заложил брикеты пластида, почти на семь килограммов, — минута сорок две секунды. А спустя еще восемь минут Ерохин перевел дух, уже укрывшись у подножья горы, которая так резко и так долго тянулась вверх, что тень от нее до самого полудня целиком укрывала кишлак. Отсюда Ерохин хорошо видел все селение и посреди него — за высокими каменными стенами — особняк, похожий на

Светало. Лениво лаяли собаки, певуче скрипела арба — ослику не спалось. Непонятно, почему его не выпрягли на ночь. В сотне метров слева бурчала, катала камушки небольшая, но резвая горная речка. Ерохин достал радиопередатчик, взглянул на часы, потом на резиденцию Джурабекова: «Умереть во сне — пожалуй, слишком легкий финал для такого подонка...»

Еще секунда — и мощный взрыв сотряс воздух, полыхнул огнем, вывернул потроха резиденции, и они, словно пиво над краями кружки, вспенились пылью и дымом над высокими стенами; эта пена сначала зависла, а потом потекла наружу — по всему периметру, который так не любили охранять Бадриддин с Идрисом. На этом закончился третий этап, а вместе с ним завершилась и вся операция. Осталось только исчезнуть.

Когда первые лучи восходящего солнца заискрились на снежных вершинах, Ерохин уже мчался на спортивном мотоцикле в сорока километрах от кишлака. И, чтобы не попасть на глаза дехканам из соседних селений, он свернул с дороги на малоприметную тропинку и тут же потерялся в темной расщелине.

В сарае было сыро и холодно, стылый октябрь через приоткрытую дверь вытягивал на улицу все тепло. Появляясь из темного угла на сумеречный свет уходящего дня, свинья, большая двухгодовалая чушка, опасливо принюхивалась, хрюкала, моргала и вдруг, испугавшись чего-то, отпрыгивала, снова исчезала в своем полумраке.

Переднее колесо мотоцикла рассекало отяжелевшие, обледеневшие по краям лужи. Закисшая после обильных дождей грунтовка обрела с первыми морозами некоторую твердость. Она тянулась сквозь унылый ландшафт, гнилой перелесок. Тарахтел старенький двигатель. Сгущались сумерки, тревожные и промозглые. Ощущение бесприютности легло на землю вместе с первым снегом, заляпавшим порыжевшие мхи, жухлую траву и палую скукожившуюся листву. Снег еще плохо удерживался на дороге, но сохранялся рыхлыми островками среди кустиков, у деревьев...

Получив должность участкового милиционера в глухом, тупиковом углу Псковской области, капитан Ерохин первым делом отремонтировал мотоцикл с коляской. Вообще-то, этот былинный «Урал», выпущенный в мир в годы социалистического расцвета, ремонту не подлежал. Он давно мучил механиков и водителей, пять лет назад был окончательно списан и с тех пор ржавел на дворе местного РОВД — в ожидании сдачи на металлолом. Казалось удивительным, что он избежал этой печальной участи, при том что в наступившей разрухе она настигла даже исправные линии электропередачи и многое другое, имевшее куда более презентабельный вид, чем мотоцикл.

В первые месяцы, знакомясь со своим участком, Ерохин мотался по нему на «УАЗе», который изредка выделял начальник, а чаще передвигался пешком, на велосипеде или на попутках — утомительно и нерезультативно. Но вот он наткнулся на хорошо сохранившийся остов «Урала», по разным деревням у местных жителей с избытком набрал бэушных деталей, потом еще долго в свободное от службы время возился со всем этим железом и однажды летним утром, пугая всех встречных и поперечных рычаньем и пестрыми боками, прибыл на совещание в отдел.

— Ну что ж, — с ухмылкой сказал ему начальник, майор Липатов, — на одном участке проблема с транспортом отпала сама собой. Да ты, капитан, не переживай — в обозримой перспективе у тебя все равно не было никаких шансов получить другого коня.

Начальник был весельчаком, и с его подачи мотоцикл Ерохина получил кличку «Франкенштейн» — ну, понятное дело, за то, что был собран с миру по гайке и чудом реанимирован. Тут, конечно, Липатов малость напутал, потому как в аутентичной истории Франкенштейном звали не уродливого Голема, а доктора, который его породил. Только до таких тонкостей никому не было дела. Да и называть Франкенштейном самого Ерохина никто бы не осмелился. Он вообще производил впечатление человека, над которым не стоит насмехаться — боязно, и потому редкий смельчак решался обозвать мотоцикл в присутствии хозяина. Однако потихоньку прижилось — немногословному Ерохину было все равно.

На вечернем октябрьском воздухе даже при небольшой скорости лицо обжигал холод. Ерохин ехал на «Франкенштейне» к месту происшествия. По осени он носил черную вязаную шапочку, серо-голубой камуфляжный бушлат, такие же штаны, на ногах — берцы. Одежку и обувку купил сам — на вещевое довольствие в полном объеме рассчитывать не приходилось. В этом году Ерохину исполнилось тридцать два, он был среднего роста, сухой и крепкий.

Выехав на проплешину среди леса, он сощурился, от встречного ветра заслезились глаза. Скоро дорога нырнула в узкий хвойный тоннель сквозь густой ельник, а когда пересекла его, осталось совсем немного до серой деревни — нескольких потемневших от времени и сырости домов. Справа остался покосившийся знак — «Романово».

Из окна крайнего дома за Ерохиным тайком проследил небритый старик. В темных стеклах и в выцветших испуганных глазах отразился мотоцикл с наездником. «Франкенштейн» бесцеремонно вспорол деревенскую тишину, и вслед ему неуверенно залаяли шавки, вновь пораженные видом и ревом монстра, который и прежде наведывался в их вотчину. Одна из собак вдруг припустилась вдогонку — видимо, решила размяться, согреться или показать, что не все тут из робкого десятка. Ерохин остановился у ворот дома посреди деревни, заглушил двигатель, повернул голову к расхорохорившейся псине, и та, заглянув в глаза гостю, словно почуяла недоброе и, поджав хвост, поспешила ретироваться.

Из дома навстречу Ерохину вышла бабка. Она осталась возле крыльца и, прикрыв рот ладонью, закачала головой, всем своим видом давая понять, что произошло нечто совершенно ужасное. Ерохин слез с мотоцикла, вынул ключ из замка зажигания и, коротко оглядев пустую улицу, направился к бабке:

— Ну... Показывай, где он?

Бабка взглянула умоляюще:

— Как хошь, а я не пойду! А он там, в сарае... где скотина.

Ерохин не настаивал, по дороге к сараю цепким взглядом ощупал дом, двор, остановился у приоткрытой двери... и ступил в полумрак.

А в эту минуту по улице к месту происшествия, с трудом перебирая больными ногами, уже торопились все деревенские обитатели — несколько древних старух да пара дедов, которых каким-то чудом еще не скосил рак легких, верный спутник плохого алкоголя и курева без меры. Все остальное местное мужское население полегло от него прямо-таки строем — недотянув до пенсии кто год, а кто и два. Собаки по-прежнему держались на расстоянии.

Некоторое время Ерохин стоял у порога, привыкая к темноте, потом, оглядевшись, нашел выключатель, щелкнул — под потолком тускло загорелась грязная лампа. Заволновались, закудахтали куры. Корова жевала сено. В небольшом закутке рядом с ней насторожился теленок. С другой стороны за металлической решеткой квартировала огромная чушка. Глядя на Ерохина немигающими маленькими глазками в опушке рыжих ресниц, она хрюкала, тыкалась мордой в щели между прутьями, требуя кормежки — без злобы и

Ерохин открыл загон, шлепками выгнал чушку, осмотрел труп, достал фонарик, с его помощью тщательно изучил место происшествия — тряпки, мелочи... Потом вышел во двор, снял с забора полиэтиленовую пленку, которой, видимо, накрывали парники, а теперь вывесили просушить — на зиму.

Ерохин сложил пленку в три слоя. Вернувшись в сарай, постелил ее на дощатый пол, достал из кармана нож. Придерживая тело покойника, перерезал веревку и уложил тело на пленку. Взявшись за край пленки, Ерохин легко вытянул тело во двор, на подмерзшую землю. А чушка сама поспешила в сарай — слишком холодно и неуютно было снаружи.

В пустом дворе Ерохин присел у тела покойного, осмотрел его, ощупал карманы. Исследовал обнаруженные на руках небольшие ссадины. Из-за забора медленно всплыли испуганные и любопытные лица старух и дедов. Ерохин расстегнул рубашку висельника, разглядел гематому на его груди, обернулся на окна дома.

Бабка отпрянула от окна, мелко перекрестилась, ушла в другую комнату, где на кровати распласталась женщина тридцати лет — Зоя, новоиспеченная вдова. Она беззвучно плакала. На ее симпатичном лице — на щеке под левым глазом — краснела заметная ссадина. Бессильные руки лежали вдоль тела. Рядом на столике матово поблескивали медицинские склянки, стакан с водой.

Бабка склонилась к Зое и зашептала:

— Снял он его, снял. Слышишь? Снял. Во двор вынес.

Зоя осталась безучастной — в ступоре. Бабка засуетилась, снова вернулась к окну.

Ерохин завернул тело в пленку, обвязал веревками, глянул на стариков за забором, те не успели спрятаться, так и застыли с искаженными ужасом лицами.

Это была одна из тех мух, что уже залегли в зимнюю спячку. Но вот в доме в первый раз по-настоящему жарко протопили русскую печь, и анабиоз как рукой сняло. Теперь бедная муха заведенной нежитью кружила под люстрой и, видимо, сильно мучилась головной болью — обычное дело, если не вовремя разбудили и она просто перестала понимать, что теперь происходит в мире — резвится ласковый май или зябко поеживается поздний октябрь. Дамире очень хотелось прихлопнуть надоедливую муху, но ей это было не по силам — на инвалидном кресле не подпрыгнешь. Хорошо бы попросить Леньку, но еще не улеглись страсти после недавнего спора. Не то чтобы Ленька был особенно вредным пацаном, но в свои восемь лет он категорически отказывался слушаться тринадцатилетнюю сводную сестру и на всякую просьбу Дамиры сначала отвечал неизменным «нет», а только потом задумывался, о чем это, собственно, его попросили.

На коленях у Дамиры лежал фотоальбом. Она листала страницы, рассматривала снимки, тайком плакала. У нее за спиной, развалясь на русской печи, покачивал ногой Ленька Ерохин. Ленька учил стихотворение. Дамира невольно слушала, как он бубнит дремотным голосом:

— Небо кроет мглою... м-мглою... Буря мглою кроет небо...

Дамира смотрела фотографии, которые хранили память о том, что когда-то у нее, у Леньки, у папы Гриши и у мамы Гали была совсем другая жизнь. Она уже стала забывать своих родителей. Ее родной отец, бравый молодой мужчина, был другом и сослуживцем Ерохина. Вот они оба — в военной форме с оружием под знойным солнцем. А вот семейный праздник в таджикской деревне — пестрые халаты, бабушки, дедушки, многочисленные дядьки, тетки, двоюродные и троюродные сестры. Тогда было очень шумно, и запахи были очень острыми. Как это не похоже на их теперешнее существование.

Ленька завозился на печи, меняя положение — чтобы не поджариться.

— Буря мглою небо кроет, вихри снежные вертя, то, как зверь, она застонет, то... завоет, как дитя...

Дамира утерла нос, слезы и, стараясь не выдать свое состояние голосом, поправила сводного брата:

— Ленька, ты все переврал.

— Что я переврал? — тут же огрызнулся Ленька.

— То, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя, — поправила его Дамира.

Ленька взял книгу, раскрыл, посмотрел, хмыкнул:

— Подумаешь, какая разница?!

Дамира обернулась к нему с иронией в глазах:

— Ленька, ты зря конфеты под подушкой спрятал: печка же горячая, они растают.

Ленька замер на секунду, резко перевернулся, сунул руку под подушку и вытащил размякшие, потекшие конфеты в липких фантиках, от досады плюнул.

Ерохин прошел от сарая в огород, глядя под ноги, медленно двинулся по тропинке среди перекопанных грядок. В окне Зоиного дома замелькало лицо соседской бабки. Она пряталась, снова появлялась, напряженными, испуганными глазами следила за капитаном. Через заднюю калитку Ерохин выбрался за пределы огорода, осмотрел распаханную картофельную делянку, что-то заметил, направился к крайней борозде, присел. На сдобренной торфом черной земле четко отпечаталась, судя по рисунку, подошва обычного армейского ботинка. Ерохин достал из кармана маленькую рулетку, снял размеры отпечатка, ощупал его пальцами — след был достаточно свежий, не успевший замерзнуть. Ерохин встал и пошел вдоль межи, по которой, видимо, и уходил от дома обладатель ботинок, но никаких других явных улик Ерохин не обнаружил. Остановившись у кромки, за которой начиналась небольшая луговина с пожухлой травой, Ерохин посмотрел в темнеющую глубину леса, прислушался. Только ветер шумел в деревьях. Прильнув к стеклу, из дома за Ерохиным страшными глазами наблюдала бабка.

На разделочную доску упал большой кусок свежего мяса. Жена Ерохина, Галя, принялась этот кусок разделывать. При готовке ужина ей охотно помогала Дамира — шинковала лук и плакала. Из соседней комнаты доносилось Ленькино бормотание:

— Буря мглою небо кроет...

Галя перестала резать мясо, вдруг посмотрела на девочку:

— Слушай, Дамира, а почему гуляш? Давай приготовим беляши!

Дамира с энтузиазмом утерла слезы:

— Беляши?!

— Конечно! Когда мы в последний раз готовили беляши?

Девочка задумалась, погрустнела:

— Сто лет назад.

Галя кивнула в сторону русской печи, с которой доносилось Ленькино бормотание:

— Зови рабочую силу!

Дамира улыбнулась:

— Ленька!

— Ну?! — откликнулся тот с явным неудовольствием.

— Беляши хочешь?

Возникла недолгая пауза, потом они услышали, как Ленька спрыгнул на пол и быстро прошлепал босыми ногами на кухню.

— Хочу!

— Тогда давай мясорубку.

Вернувшись во двор и проходя мимо покойника, Ерохин еще раз глянул на его резиновые калоши. Потом осмотрел всю обувь на крыльце дома, но ничего похожего на подошву стандартного армейского ботинка не нашел.

Ленька усердно крутил ручку мясорубки, Дамира подкладывала ему куски нарезанной телятины. При этом Ленька всякий раз убыстрялся, как бы стараясь прихватить палец сестры, и

— То по кровле обветшалой вдруг соломой зашуршит, то, как путник запоздалый, к нам в окошко постучит...

Ленька оторвался от мясорубки, незаметно макнул руки в фарш и угрожающе распростер их над сестрой:

— У-у!

Ерохин поднялся по крыльцу, вошел в дом, у порога наткнулся на ведро с клюквой, бросил в рот несколько ягод — они лопнули на зубах, заставили поморщиться от резкого кислотного вкуса. Из комнаты ему навстречу появилась бабка. Ерохин посмотрел поверх ее головы:

— Как хозяйка?

Бабка зашептала:

— Григорий Петрович, не трогал бы ты ее сегодня. Не в себе она... как парализованная. Таблеток много выпила. Я тебе сама все расскажу.

Ерохин прошел в кухню, чуть отодвинул шторку, которой был завешен дверной проем в соседнюю комнату, заглянул. Зоя неподвижно лежала поверх покрывала на высокой кровати. Ерохин сразу заметил ссадину на ее лице, отошел к столу, сел, бабка плюхнулась напротив. Капитан осмотрелся:

— Рассказывай!

Бабка заговорила таинственным полушепотом:

— Ровно в пять часов. Я гляжу из окна своего дома — Зоя идет. В лесу она за клюквой была. А ушла в начале третьего. Когда она ушла, Никита... это, — она перекрестилась, — покойный... во дворе работал, видела я его. Вот. Складный мужик-то был. Все у него споро получалось. Чего вдруг надумал?

Ерохин не перебивал, бесстрастно выслушивал рассказ бабки, а та, добравшись до кульминации, выпучила глаза:

— И я гляжу, минуты три, как Зоя-то из лесу прошла с ведром. Крик! Прям нечеловеческий такой! Я — что, чего? Нас тут всего, ты знаешь, семь человек всего. Побежала, глядь — Зоя-то сидит у дверей сарайки, стонет. Я к ней, а она сказать не может, только так головой показыват — там, мол, там. Ну, я туда. В темноте-то сразу не разглядеть. А потом глядь — а он висит. И язык уж вывалился. Все!

Мутная тишина заполнила комнату. Слова, заряженные жутью, медленно плавали по ней, ударялись о стены, о потолок и пол, отскакивали от стола и буфета, колыхали занавеску на окне и тщетно пытались проникнуть внутрь Ерохина. Наконец их вынесло сквозь печное поддувало на октябрьский холод. Ерохин с шумом выдохнул — чтобы разогнать это наваждение — и заговорил будничным тоном:

— В деревне были чужие?

Бабка ответила незамедлительно:

— Никого! Я, сам знаешь, чуть малейший шум — сразу к окну.

Она стала загибать пальцы:

— Дед Филиппыч из крайнего дома выходил на скамейке сидеть. Старики Устиновы во дворе у себя копошились. Помидоры у них нынче плохо родились, все побило какой-то фитой. И медведка зверствует, прям все пожират и пожират. Он-то у нее из ума выживает: боится руки в землю совать — как бы не отгрызли. Короче, я уже всех прошла — никто никого не видел. Не было у нас тут никого чужих. Не было.

— Ладно. А что за царапина на лице у хозяйки?

— Этого не знаю. Чего не знаю, того не знаю, придумывать там или что — не буду. Может, в лесу за ветку каку зацепилась. Когда клюкву собирать, оно всяко быват.

Ерохин поднялся со стула:

— Передай хозяйке, что завтра я к ней приеду. Чтобы дома была. А тело я в район отвезу, на экспертизу. Понятно?

— Да, — горестно вздохнула старуха, поправила платок и как бы смахнула со своего лица все нарочитые страхи, озаботившись насущным настоящим, — что ж теперь будет-то, что будет — ведь ей третьего мужика хоронить. Третьего.

Из всемирной хроники нерасследованных происшествий

и нераскрытых преступлений

Сюжет испанского телевидения.

Яхта «Малышка Эвилин» считалась самым надежным судном на острове Фуэртевентура. Но 19 августа она бесследно пропала. Это был самый благоприятный день для морских круизов под парусом, и ничто не предвещало плохих известий. «Малышка Эвилин» вышла, чтобы отправиться в Санта-Крус-де-Тенерифе, но больше ее никто не видел. Эта яхта считалась самым надежным судном на острове Фуэртевентура. Но, возможно, все дело в том, что принадлежала она, как пишут газеты, весьма загадочной личности — Алехандро Сэро, который еще недавно был русским гражданином Александром Серовским. Сеньор Серов-ский обладал огромным состоянием. Говорили, что он один из главных сибирских мафиози и на его совести немало человеческих жизней. Вместе с сеньором Алехандро Серо исчезли и несколько его охранников. Прощай, «Малышка Эвилин», судя по всему, нам тебя больше никогда не увидеть.

Уже совсем стемнело, когда по той же грунтовой дороге, но в обратном направлении и на малой скорости Ерохин вывозил на мотоцикле тело висельника. Ногами вперед, завернутое в полиэтиленовую пленку, оно лежало привязанное к доскам, которые Ерохин закрепил поверх люльки. Оно всякий раз покачивалось, когда «Франкенштейна» встряхивало на колдобинах. Так они долго ехали сквозь густой и холодный черный мрак, и луч фары пробивался лишь на несколько метров вперед. Под колесами хрустел лед, пленка шуршала на ветру. И в этой тревожной обстановке Ерохин думал о прошедшем лете, в течение которого под этой пленкой этот покойник выращивал помидоры, огурцы, перцы или что там еще. Потом, наверное, на пару с женой они их мариновали и представляли, как на новогодние праздники поднимут из погреба банки, выловят из рассола упругие, аппетитные овощи — к мясу чушки, которая давно вошла в нужную кондицию и просилась под нож, или к телячьей требухе. В общем, ничего особенного от этой жизни не ждали — хотели тихого домашнего счастья на фоне сельского ландшафта. Не случилось...

В районе вешались и раньше — об этом не раз говорили на совещаниях, но причины таких происшествий всегда лежали на поверхности. Обыкновенно, это был алкогольный делирий или психические состояния, связанные с ним. А что здесь? Неужели убийство? Убийства тоже случались, но в девяти случаях из десяти все на той же пьяной почве, в ходе бытовых разборок — не то сказал, косо посмотрела, не хотела дать, взял лишнего, отказалась одолжить... Редкостью были убийства во время грабежа, при отъеме пенсии, при попытке увести скотину.

В Романово Ерохин не стал никого расспрашивать об армейских ботинках — местные старики такую обувь не носили, а чужаков не видели. Но кто-то же оставил след. Повешенный был трезвым, повешенный собирался жить. Может, временное помутнение рассудка? Пожалуй, так бы и порешили, если бы не отпечаток на картофельной делянке. Кто мог забраться в такую глушь, чтобы тайком убить человека, сымитировав суицид? Кем

Тикали ходики. Свесивши ноги с печи, посапывал Ленька. На кровати беспокойно спала Дамира. Рядом неуклюже приткнулось ее инвалидное кресло. Галя сидела на кухне, вязала, ждала мужа. Наконец донесся собачий лай, который тут же сменился радостным скулежом. Галя прислушалась — легкий стук двери, и в дом зашел Ерохин. Она поспешила к нему, приняла бушлат, повесила на крючок в передней. Он разулся, умылся под рукомойником. Галя подала ему полотенце, заговорила шепотом:

— Поздно. Дети очень хотели тебя дождаться.

— Труп в районе сдавал... на экспертизу.

— Только и разговоров у нас в деревне, что про этого покойника...

Ерохин вытер руки, прошел к столу, сел. Галя вынула из печи и поставила перед ним накрытое салфеткой большое блюдо.

— Знаешь, что говорят?.. Говорят, что ведьма она, эта баба. Зоя, да?.. Уже третьего мужика угробила.

Ерохин сдернул салфетку с блюда, удивился:

— Беляши?

Галя села напротив.

— Фермер из Никольского сегодня мясо привез — килограммов пять. Говорит, мужу вашему за помощь спасибо. А он знает, за какую.

Она посмотрела на Ерохина, ожидая, что он расскажет ей о том, что имел в виду фермер, но Ерохин только пожал плечами, взял беляш. Галя покорно приняла его нежелание говорить о визите фермера, вздохнула:

— Дамира и Ленька сегодня весь вечер вспоминали, как мы в Бадахшане беляши готовили и самбусу. Скучают по горам. — В ее голосе зазвучала тревога: — Бабки деревенские говорят, что лучше тебе не связываться с этой ведьмой. Все равно, мол, ничего не докажешь — спишут на самоубийство. А зато она может тебе всякого сделать. Так и говорят.

Ерохин заметил в жене скрытое напряжение, доел беляш, вытер салфеткой руки.

— Это все новости?

Галя неопределенно пожала плечами:

— Заварю тебе зеленый чай.

Она попыталась встать, но Ерохин удержал ее движением руки. Он точно знал, что причиной ее тревоги не могут быть слухи про ведьму, которые так охотно разносят местные старухи.

— Ну, говори, что еще?

Галя опять вздохнула, помолчала, собираясь с духом.

— Сегодня смотрела по телевизору новости. Джурабеков — в Душанбе. Приехал из Афганистана в составе оппозиции.

Ерохин глянул внимательнее, спросил тихим голосом:

— Джурабеков? Живой? Ничего не перепутала?

Галя отрицательно покачала головой:

— Рахматулло вошел в состав коалиционного правительства. Джурабеков при нем правая рука. Я видела его на экране.

Во дворе заголосила собака. Ерохин медленно поднялся, взял из блюда беляш.

Когда он вышел на крыльцо, какие-то тени как будто метнулись по улице. Из темноты вынырнула и завертелась у ног хозяина собака.

— Джурабеков, — произнес в задумчивости Ерохин и бросил беляш собаке.

После столь напряженных суток, какими выдались вчерашние, Ерохин мог запросто проспать часов до десяти утра. Обстановка на участке позволяла — сообщения о происшествиях обыкновенно приходили после полудня, когда начинали чудить уже хорошо похмелившиеся или — наоборот — ищущие чем похмелиться деревенские мужики. В таких случаях Дамира и Ленька тихо завтракали и уходили на улицу — чтобы случайным спором не разбудить отца. Но сегодня день начался иначе. Ерохин закончил бриться под первые петушиные крики, которые понеслись из курятника, едва в него заглянул неуверенный октябрьский рассвет. Дети еще досматривали последние сны. Галя уже затопила голландку и теперь хлопотала по хозяйству. Ерохин надел форму, ремень, кобуру с пистолетом, захватил бушлат, свои крутые берцы, вышел на крыльцо.

Из сарая с ведром, полным молока, появилась жена. Ерохин сел на ступеньки, чтобы зашнуровать ботинки. Галя посмотрела на него удивленным взглядом:

— Ты чего так рано?

— Завтракать не буду, дел много.

Ерохин спустился с крыльца, прошел в пристройку. Галя, привыкшая принимать решения мужа как данность, только посмотрела ему вслед.

Войдя в пристройку, Ерохин затворил за собой дверь. Это небольшое помещение он приспособил под слесарную и плотницкую мастерскую. Он убрал из-под верстака ящик с инструментами, вскрыл пару половиц — под ними обнаружилась ниша, в которой разместился металлический сейф. Ерохин вынул из кармана ключи, открыл замки. Внутри хранились пистолеты, автомат Калашникова, боеприпасы. Ерохин забрал револьвер и две пачки патронов.

На кухне Галя процедила молоко, перелив его из подойника в банку. Потом она заполнила кипятком литровый термос и насыпала в него зеленого чая.

Ерохин прошел от пристройки к заиндевевшему «Франкенштейну», вынул из карманов и спрятал в люльке револьвер и патроны. Галя вынесла на крыльцо бумажный пакет и термос.

— Во сколько тебя ждать?

— Не знаю. День будет долгим.

Он принял из рук Гали свой завтрак, поцеловал жену и направился к мотоциклу.

В это же утро в Пскове на безлюдной улице с безликими домами поздней советской застройки остановилось такси. Из него вылез молодой ничем не примечательный мужчина. С заднего сиденья машины он забрал небольшую дорожную сумку и исчез за углом. Мужчина этот жил по подложным документам и, в общем, относился к тем секретным типам, которые как бы и вовсе не существуют, так что про них лучше и не знать, а если знаешь, то не стоит распространяться — себе дороже: получат информацию, что болтаешь, накажут строго. Таких типов, пока они сами вам не представились, принято называть иксами, игреками, обозначать словом «некто». Итак, Икс прошел насквозь унылый дворик с замерзшими кривыми качелями. Он бросил взгляд на собачку, которая сиротливо жалась у дверей одного из подъездов. За гаражами-ракушками резко свернул, проверился — нет ли хвоста, потом возник в соседнем проулке, направился вдоль него и сел в запаркованные у дороги «Жигули».

За рулем машины сидел седовласый мужчина за пятьдесят, совершенно не похожий на Икса, но такой же засекреченный — Игрек. Едва Икс сел рядом с ним, Игрек тронулся и поехал.

— Здравствуйте, — сказал Игрек. — Как добрались?

Икс усмехнулся и дал понять, что не терпит пустых разговоров и всяких необязательных церемоний:

— Спасибо. Хорошая погода, правда?

Игрек понял, на что намекает Икс, и несколько смутился:

— Да. Хорошая.

Икс расстегнул молнию на своей сумке, вынул из нее ноутбук, запустил его, посмотрел на Игрека:

— Собственно, я готов.

Пока Икс занимался компьютером, Игрек заехал в тихое безлюдное место у реки. Он свернул с дороги, остановился, вынул из внутреннего кармана дискету, отдал ее Иксу. Икс вставил дискету в дисковод. После ловких манипуляций с клавишами на экране монитора появилась фотография Ерохина в военной форме. Игрек начал презентацию:

— Ерохин Григорий Петрович. К моменту распада СССР офицер таджикского спецназа. Воевал в Афганистане, имеет награды.

Икс пролистнул страницу ниже. На новом снимке Ерохин стоял в

— Жена, ребенок.

Еще ниже — новый снимок — отец Дамиры.

— Лучший друг Ерохина — Шахобов Расул Курбанович, вместе учились, вместе воевали.

Новый снимок — Дамира с родителями и старшим братом.

— Семья Шахобова. В девяносто первом капитан Шахобов был близок к тому, чтобы арестовать Джурабекова.

Новый снимок — Джурабеков.

— На тот момент Джурабеков держал под контролем весь наркотрафик. Джурабеков выбрал хороший момент — племянник Шахобова женился...

Далее один за другим промелькнули все последующие снимки, которые в кровавых подробностях иллюстрировали доклад Игрека:

— Боевики закидали свадьбу гранатами. Из семьи Шахо-бова выжила только девочка. Расследование не дало никаких результатов — начинался большой бардак. Ерохин знал, где искать концы.

Игрек взял паузу — решился наконец посмотреть испытующим взглядом на своего собеседника. Игреку показалось неправильным, несправедливым, что этот молодой и даже субтильный на вид парень прибыл в Псков в качестве руководителя операции, и теперь Игрек, матерый мужик и боец, прошедший огонь, воду, пустынные пески и запредельные горные вершины, должен заглядывать в глаза гостя, послушно ожидая указаний. Но он постарался не выдать своих сомнений ни выражением лица, ни голосом:

— До недавнего времени считалось, что кроме восьми боевиков Ерохин убил и самого Джурабекова. Взрыв был очень сильным. После этого Ерохин забрал семью, раненую дочь Шахобова и сбежал в Россию. Джурабеков о нем помнит и готов заплатить за его голову сто тысяч долларов.

Тот налет на свадьбу стал для Бадриддина и Идриса боевым крещением, если, конечно, можно назвать боевой операцией нападение на беззащитных, не готовых к такому повороту людей. И хотя Хошимджон все подробно объяснил своим новым рекрутам, Бадриддин очень боялся что-то перепутать и подорваться — он выдергивал чеки и судорожно метал гранаты, не вставая с карачек. В тот день он еще даже и не мечтал о городе Екатеринбурге.

Как Джурабеков сумел выжить, Ерохину было непонятно. Казалось, он рассчитал все очень точно. В воображении промелькнули картинки того раннего утра — кишлак, высокие стены, арык, один охранник, второй, потом боевики во дворе резиденции, заряд взрывчатки, заложенный в нужном месте... Но что-то там не срослось, и значит, схватка продолжится. «Только теперь, — с горечью сознавал Ерохин, — охотником будет Джурабеков, потому что у меня нет никакой возможности добраться до него первым».

А уцелел Джурабеков чудом, если, конечно, у чудес бывают отрицательные значения. Его спасла огромная кровать, которую он заказал себе, готовясь взять в дом седьмую жену, еще совсем девочку, из семьи афганского соплеменника. Именно в спинку крепкой кровати уперлась рухнувшая потолочная балка, сохранив Джурабекову небольшое пространство для выживания. Он надышался пылью, обгадился от страха, нанюхался дыма, но до смерти не угорел.

Без бушлата и шапки, Ерохин шел по заброшенной безлюдной деревне, поднимал с земли разбросанные там и сям пластиковые бутылки, развешивал их на заборах, на деревьях, устанавливал в дома на окна, прятал за столбами и углами. Занимаясь этим нехитрым делом, Ерохин добрался до околицы, где на пригорке его верный «Франкенштейн» грел свои пестрые бока на скупом октябрьском солнце. Остановившись у мотоцикла, Ерохин достал из люльки револьвер, рассовал по карманам снаряженные магазины и патроны, вынул из кобуры «Макарова», обернулся на деревню, потом посмотрел невидящими глазами вдаль, настроился... вдруг повалился вперед, кувыркнулся, вскочил на ноги и начал штурмовать деревню. Двигаясь от дома к дому, стреляя на разный манер, Ерохин сбивал точными попаданиями выставленные им мишени. Он прыгал через заборы, нырял в щели, перекатывался, качал маятник, врывался в разоренные жилища, дворы, сараи. Он на ходу менял в «Макарове» магазины, в револьвере — патроны, а в завершение всего ввязался в жесткую рукопашную схватку, нанося предполагаемым противникам хорошо поставленные удары — сокрушая доски, бревна, кирпичи... Но вдруг замер.

На снежной кочке под окнами последнего дома он заметил четкий след от подошвы стандартного армейского ботинка, точно такой, что был на картофельной делянке за домом Зои. А чуть дальше еще один, смазанный, а за ним еще и еще... Ерохин пошел по этим свежим следам, пока они не потерялись в молодой и дикой березовой поросли, разбежавшейся по бывшему совхозному полю. Ерохин очень долго слушал лес, наконец обернулся к деревне...

Комната за комнатой он обследовал весь дом, потом по приставной лестнице, которую нашел у стены в сухих зарослях порыжевшего бурьяна, поднялся на чердак и в полумраке скоро обнаружил лежанку — заваленный соломой и застеленный старыми одеялами угол. Чуть в стороне, на кирпичах, стояли пустые консервные банки из-под тушенки, керосинка, миска с водой. Ерохин потрогал теплую миску, потом рассмотрел консервные банки — вскрыли их не так давно — на стенках еще жир не засох. Кого же он спугнул? И как давно появился в деревне этот постоялец? В последний раз Ерохин тренировался здесь месяц назад, и следов неизвестного еще не было.

Проехав по поселку, Ерохин остановился у здания районного отдела милиции, заглушил двигатель, забрал из люльки пакет, который Галя приготовила для него утром, поднялся на крыльцо.

Начальник отдела, пятидесятитрехлетний майор Липатов, сидя за столом, разбирал входящие документы — приближался отчетный период, и надо было навести порядок в бумажных делах. В общем, майор был рад появлению Ерохина — хорошая возможность отвлечься от нудной работы.

— Здорово, капитан. Садись!

Ерохин опустился на стул, положил перед майором пакет. Липатов повел носом:

— Чего там?

Не стал дожидаться ответа и, хорошо зная о немногословности Ерохина, сам развернул пакет.

— О! Вот что значит восток.

Он бодренько подскочил, принялся хлопотать по поводу чая, набрал в банку воды, запустил в нее кипятильник.

— Нормальная таджикская баба — проводила мужа на работу, дала пирожков с мясом. Это я понимаю.

Майор вытащил из пакета беляш, принялся есть, подался к Ерохину:

— Слушай, Гриша, никак не пойму, что ты делаешь в нашей глуши, а? Такой перспективный опер! Жена с высшим образованием! Педагог! Могла хотя бы в поселковую школу устроиться, а нет — сидит дома с детками... Чего ей двоих-то учить? Баба молодая — поди, хватит сил и для наших оболтусов... или ты не пускаешь? Боишься, уведут? А может, у вас традиция такая? Она у тебя по деревне-то без паранджи ходит? — захохотал Липатов.

Закипела вода. Он заварил чай. Ерохин посмотрел на его ноги, обутые в стандартные армейские ботинки — вполне подходящие для того, чтобы оставить следы на картофельной делянке и в заброшенной деревне. А майор, ни секунды не сомневаясь, что имеет на то полное право, выхватил из пакета второй беляш.

Ерохин продолжал смотреть на ботинки, майор стоял к нему спиной, выдувал из стаканов пыль, активно двигал челюстями. Наконец Ерохин подал голос:

— Боишься, что подсижу?

Майор деланно хмыкнул, глянул на Ерохина через плечо:

— Да я хоть завтра на пенсию. Обидно, что не могу тебя раскусить. Темный вы, таджики, народ. В смысле, мутный.

Липатов налил чай себе и Ерохину.

— Я тут фермера из Никольского встретил. Рассказал он мне, как у него бычка хотели украсть и как ты одним ударом пятерых. Ну вот скажи мне, чего ты тут у нас делаешь?

Ерохин хлебнул кипятка, посмотрел на пустой пакет — беляшей ему не досталось.

— Жду, когда ты мне про экспертизу расскажешь...

— Во-во, — майор плюхнулся в скрипучее кресло, откусил третий беляш, — мутный ты тип.

Жирными пальцами он выловил из папки лист бумаги, протянул Ерохину.

— Вероятно, помогли ему повеситься. Чужих в деревне не было?

Ерохин быстро изучил записи.

— Никто никого не видел.

— Знаешь, что про эту Зойку говорят? — Липатов перешел на таинственный шепот: — Ведьма она.

— Слышал.

— Первый мужик сгорел. Второй утоп. Третий повесился. Если найдется четвертый дурак — застрелится. Пятый — отравится. Шестой... Что там у нас осталось? Подорвется на мине.

— А подробнее можно про первых трех?

Майор с сожалением заглянул в пустой пакет — хорошо, мол, но мало, вытер руки о боковину стола, хлебнул чая.

— Можно и подробнее. Самый первый был ветеринаром. У них с Зойкой большая любовь была... с юности еще. Хороший был парень — Толик Еремеев. Им здесь, в поселке, после свадьбы дом дали. Но пожили они в нем недолго. Зойка поймала Толика с Катькой Антоновой и не стала его прощать. Переехала в Романово к родителям. А Толик по пьянке через три недели сгорел вместе с домом. Хороший был пожар.

— А Катька?

— А что с Катькой случится — жива. Только сразу после этой истории уехала. В город. Но здесь нет-нет да и появляется.

— Понятно. А второй муж?

— Второй Зойкин муж тоже был из местных. Только он вскорости утоп. Пошел купаться, и нашли его через несколько часов. Тут и стали говорить, что ведьма она. Ее старики, после того как второй зять окочурился, совсем недолго протянули — не вынесли.

— А что эксперты... по поводу утопленника?

Липатов болезненно вздохнул, положил себе на грудь руку.

— Сердце. Вода холодная была. Но народ говорит, что видели, как в тот день они с Зойкой сильно поругались... и она... будто бы... прокляла его.

Майор таинственно сощурился, глядя на Ерохина, но тот не проникся потусторонним настроением.

— А третий муж?

— С третьим она по переписке познакомилась. Полгода, как он из зоны откинулся. Сидел вот на этом стуле, рассказывал мне, как честно и красиво будет жить, разведет бычков, поросят... Сильно тянулся к сельскому хозяйству.

Липатов снова глянул на пустой пакет.

— Хорошие были пирожки. Таджикская кухня, да?

Ерохин поднялся:

— А родители Катьки Антоновой — они где?

— У нее, кроме матери, никого. Отец давно спился, помер. Распутная девка Катька. Не знаю, как там в городе, а у нас она давала жару. Ух! — Майор дернул плечами, подмигнул Ерохину, перешел на шепот: — Скажу честно: я и сам чуть было не опалил свои орлиные перышки. А мать ее возле клуба живет. Но лучше тебе в этом не копаться! Напиши, что так и так — самоубийство. И я это дело закрою. А ссадины и гематомы, — Липатов ткнул масляным пальцем в лист с результатами экспертизы, — в деревне столько работы, на которой можно пораниться...

Ерохин хмыкнул, направился к двери. Начальник испугался, что тот испортит ему показатели, и снова поспешил со своим предупреждением:

— Капитан, не связывайся! Она тебе такое сделает... Ведьма, одним словом.

Из всемирной хроники нерасследованных происшествий

и нераскрытых преступлений

Сюжет китайского телевидения.

В административном центре Синьцзян-Уйгурского автономного района городе Урумчи произошла перестрелка. Пятеро выходцев из Казахстана были атакованы неизвестными. Все пятеро погибли. Власти города признали, что погибшие были владельцами подпольных казино и притонов, в которых трудились рабы. Все рабы были завезены из приграничных районов бывшего Советского Союза... Потеряв своих хозяев, эти люди обрели свободу и вернулись домой. Деньги на их отправку выделила городская администрация Урумчи. Следов нападавших не обнаружено.

Ерохин подъехал к крыльцу поселкового клуба, спешился, задержался у входа, прочитал объявление: «Продаю комбикорм. Дешево. Семкин».

Осмотревшись в клубном холле, Ерохин направился к дверям библиотеки. Библиотекарь, девушка лет двадцати, выписывала книги гладко причесанному, опрятному мальчику, подняла глаза на вошедшего капитана:

— Здравствуйте.

Ерохин кивнул приветственно и жестом дал ей понять, что подождет, пока она закончит с посетителем.

Мальчик недобро скосился на Ерохина, покраснел, заговорил с девушкой:

— А это... какой поэт лучше всего стихи пишет?

Ерохин прошел между стеллажами к окну, выглянул на улицу. Окно библиотеки выходило во двор ближайшего дома. Во дворе развешивала выстиранное белье пожилая, очень полная женщина. Ерохин осмотрел двор, остановил взгляд на стоящем у сарая велосипеде. А библиотекарь тем временем отвечала мальчику:

— Не знаю...

Но тот не хотел сдаваться:

— Ну как? Вы же в библиотеке работаете...

Девушка глянула на юного посетителя с неприкрытым сарказмом:

— Самые лучшие стихи пишет Агния Барто. Читал про бычка, который идет и шатается? Как раз для таких детей, как ты.

Он смутился:

— Я так не думаю.

— Можешь думать что хочешь.

Мальчишка забрал книги.

— Ладно. Я через три дня приду.

— Не торопись.

— Я приду.

Еще раз — теперь с нескрываемой ревностью — он скосился на капитана милиции и наконец вышел. Ерохин повернулся от окна к библиотекарю:

— Постоянный читатель?

Девушка хмыкнула:

— Да ну его. Если бы на самом деле читал, а то видите...

Она раскрыла одну из книг, лежащих на столе.

— Сдает книжки, а в какой-нибудь — обязательно записка.

Показала Ерохину бумажку, на которой было написано: «Маша, я вас люблю. Инкогнито». Ерохин усмехнулся:

— Может, привлечь его к ответу?

На лице девушки появилась нежная улыбка, она томно потянулась, зевнула.

— Не надо. Пусть пишет. Какой-никакой, а кавалер. Все приятно. А вы — почитать что-нибудь или как?

— По делу. Я гляжу, у вас окна выходят прямо во двор к Антоновым...

Библиотекарь понимающе закивала:

— Вы по поводу Кати, да? Это из-за того, что у ведьмы в Романово новый муж повесился?

— Тяжело работать в деревне — все знают все.

— Да, у нас так.

— А можно, чтобы

Маша посмотрела заинтригованно:

— Можно.

— Просто не хочется, чтобы из-за этих событий опять вспоминали Катино прошлое.

— Понимаю.

— Она часто бывает в поселке?

— Нет, не очень. Но сейчас она здесь.

Ерохин не стал скрывать, что эта новость его порадовала:

— Хорошо. А давно?

— Три дня.

Ерохин задумался, прошелся по комнате:

— А вы не могли бы ее позвать... под каким-нибудь предлогом? Чтобы она вышла во двор. Кажется, там ее мама.

Библиотекарь повернулась к окну, потом глянула на Ерохина:

— Интересуетесь, насколько она красивая?

— Вроде того.

— Могу и позвать. Только... странный вы какой-то...

— Это правда. Предложите ей что-нибудь почитать... Любовный роман.

Девушка хмыкнула, открыла форточку, крикнула:

— Тетя Лена!

Женщина обернулась:

— Чего ты, Маш?

— Скажите Кате, пусть выйдет.

Женщина постучала в окно дома, позвала дочь:

— Катя! Выйди! Маша вон зовет.

Катя появилась на крыльце — в простом фланелевом халатике, симпатичная, но уже изрядно потрепанная жизнью девушка лет двадцати семи. Сунув босые ноги в калоши, она подошла ближе к окну библиотеки. Ерохин чуть отступил в глубь комнаты, чтобы остаться незамеченным, но быть всему свидетелем. Катя сощурилась, глядя в окно:

— Здорово, Машка! Чего ты?

— Чего не заходишь-то? У меня тут целыми днями никого нет. Хоть поболтаем. Расскажешь, как там, в городе, а я тебе чего-нибудь дам почитать... про любовь.

Катя фыркнула:

— Ой! Вот про любовь не надо.

— А чего так?

— Объелась. Знать бы, где запятые ставят, сама бы... энциклопедию написала.

И нервозный взгляд, и раздраженный голос выдавали в Кате хроническую депрессивную усталость.

— Ладно, зайду попозже. Пока.

Библиотекарь закрыла форточку, повернулась к Ерохину:

— Ну, как она вам? Красивая?

Ерохин пожал плечами:

— Наверное. Спасибо, Маша. Значит, о нашей встрече знаете только вы и я?

Маша кокетливо подмигнула:

— Только мы вдвоем.

От библиотеки Ерохин проехал до окраинной поселковой улочки, остановился у ворот, на которых по куску фанеры прыгала не вполне каллиграфическая надпись «Комбикорм у Семкина». Ерохин открыл калитку и вошел во двор.

Едва он стукнул пальцами по окну, как из дома появился и затараторил невысокий суетливый мужичонка — Семкин:

— О! Салям валейкум, уважаемый товарищ капитан.

Пожали руки, Семкин обнял Ерохина как бы на азиатский манер, быстро прильнув к нему грудью и хлопнув по спине:

— Редко заходишь, Григорий-ака. А нам с тобой надо друг за друга держаться. Мы же для этих местных аборигенов кто? Таджики, узбеки. Они, значит, русские, а мы нет. Алкаши! Работать не хотят. Я за десять лет, как сюда переехал, такого насмотрелся! У меня на родине, в Бухаре, клянусь, бараны были умнее, чем эти... козлы. Может, покушать? Есть плов... вчерашний... честно, очень хороший.

Ерохин качнул головой:

— Нет, спасибо. Куплю у тебя мешок комбикорма.

И он с нарочитым подозрением посмотрел по сторонам. Семкин уловил этот взгляд, сразу понял, что у капитана к нему какая-то секретная миссия, изменился в лице — изобразил простачка.

— Пойдем в гараж, — сказал он громко, на тот случай, если кто-то из соседей мог их подслушать, — комбикорм хороший, честно. У меня земляк в городе, хороший пацан... раньше в Ферганской долине жил. Сейчас на мелькомбинате. У него там все — мука, комбикорм, что хочешь...

В гараже среди множества всяческих причиндалов тес-нился-томился небольшой грузовичок, накрытый тентом. Семкин сдернул с борта пустой мешок, забрался в кузов и, оставаясь на карачках — чтобы не удариться головой о потолок, — широким движением откинул брезент, демонстрируя Ерохину комбикорм. Потом взял пустое ведро и сощурился:

— По делу?

Ерохин кивнул, Семкин удовлетворенно произнес:

— Информация нужна?

— Да. Ты знаешь, у меня на участке покойник.

Семкин ухмыльнулся, тряхнул головой — я, мол, так и знал, что речь пойдет об этом. Но прежде чем заговорить, он наполнил ведро комбикормом и высыпал его в мешок:

— А ты бы про это у нашего майора спросил. Был у него?

— Был.

— Зойка тебе никогда не расскажет... Она еще совсем молодой была, когда он на нее глаз положил. Обещал даже семью бросить. Но она: ни-ни. А майор тут, вообще, много баб... испортил.

Семкин засыпал в мешок еще два ведра:

— Аборигены в поле, день и ночь пашут, сеют... а майор тут окучивает. Только лет пять, как притих. Говорят, ослаб на это дело. — Он завязал мешок. — Мол, это Зойка ему... Понимаешь? Пошептала, плюнула — и все, притупился основной инстинкт. Совсем тупой. И хотел бы кого-нибудь уколоть, да нет возможности.

Семкин хохотнул, подал Ерохину мешок, спрыгнул. Ерохин помог ему приземлиться, доверительно заглянул в глаза:

— Понятно. А про Зойкиных мужиков?

Семкин сразу помрачнел, подхватил мешок, вышел из гаража, донес комбикорм до мотоцикла, аккуратно положил его в коляску.

— А чего про них? Тут все ясно как белый день. Ведьма она. Это точно. Ну как, «Франкенштейн» бегает?

После визита к Семкину, Ерохин заехал в продуктовый магазин. Разглядывая тушенку, он задержался у витрин с консервами, встал в очередь и купил две банки. На этом все его поселковые дела закончились. Он покатил в сторону Романово, свернул к реке, остановился на небольшом взгорке.

Процесс идентификации занял всего-то минуту — судя по серийным номерам, тушенка из магазина была из той же партии, что и пустые жестянки, обнаруженные в заброшенной деревне у лежбища незнакомца в армейских ботинках. Самая вероятная версия в деле о повешенном уже сложилась в голове Ерохина, оставалось лишь ее проверить. А пока он наслаждался чудной картинкой — осенним лесом, излучиной реки, холодной темной водой, которая на стремнине закручивалась в спираль. Из кустарников доносился жалобный крик неведомых Ерохину птиц. Он покусывал соломинку и со сладостной тоской вдыхал промозглый воздух. На люльке стояли в ряд пять одинаковых консервных банок, две целые и три распотрошенные...

А на столе в гостиничном номере Икса стоял ноутбук со снимком Ерохина на мониторе. Рядом с ноутбуком благородно сверкал нержавеющей сталью автоматический пистолет «Смит-Вессон» модели 2206. Отжимаясь на кулаках, раздетый до трусов, мокрый от пота Икс резко выдыхал. Закончив, он пружинистым движением поднялся на ноги, достал из сумки несессер и скрылся в ванной.

Ерохин прошел через уже знакомый двор и постучал в дверь. Ему открыла хозяйка в траурном одеянии. Царапину на лице Зоя аккуратно смазала зеленкой.

— Проходите.

Ерохин переступил через порог и вслед за вдовой направился в большую комнату. Все зеркала были завешены черной тканью. В красном углу перед иконами горела лампадка. Зоя отодвинула от стола стул:

— Садитесь.

Ерохин сел, она — напротив.

— Может быть, чаю?

— Спасибо, не надо.

Помолчали. Наконец Зоя подняла

— Вы спрашивайте, я буду отвечать.

— Зоя Васильевна, — в голосе Ерохина прозвучало сочувствие, — я бы хотел посмотреть ваш семейный альбом...

На ее лице появилось отчаяние.

— Вас интересуют мои мужья?

— Если возможно.

— Вам уже наговорили, да? Про то, что я такая-растакая... ведьма.

Она пристально глянула на Ерохина, и тот отрицательно качнул головой.

— Зоя Васильевна, давайте не будем об этом.

— Хорошо.

Она встала, сделала шаг к серванту и вынула из него два фотоальбома.

Икс неспешно брел по аллее, заросшей неухоженным кустарником. Проверившись, нет ли слежки, он направился к запаркованным у дороги «Жигулям». Едва Икс сел рядом, Игрек сразу тронулся и поехал.

Из всемирной хроники нерасследованных происшествий

и нераскрытых преступлений

Сюжет турецкого телевидения.

В маленьком турецком селе недалеко от города Диярбакыр три года жил тихий незаметный человек по имени Махмуд Бейбут Оглы. И вот неделю назад этот незаметный человек совсем исчез. В доме, где он жил остался накрытый стол. Судя по всему, хозяин собирался ужинать. Все вещи на месте. Никаких следов борьбы нет. Такое ощущение, что человек вышел на минуту и сейчас вернется. Если бы не одно «но» — на стене соседи обнаружили прибитое гвоздем ухо. Вот оно. Эксперты установили, что ухо принадлежало Махмуду Бейбут Оглы. Наконец сегодня журналисты получили от полиции необходимые комментарии. Оказалось, что пропавший был выходцем с Кавказа. У себя на родине он организовал банду, был влиятельным человеком, отличался особой жестокостью. Другие обстоятельства его жизни неизвестны. И только это ухо, прибитое гвоздем к стене, позволяет сделать вывод, что бандита настигла кара Аллаха, от которого нельзя спрятаться даже в таком неприметном ауле, как этот.

Показывая Ерохину снимки в первом фотоальбоме, Зоя комментировала их бесстрастным голосом:

— Это Толик Еремеев. Наша свадьба.

Ерохин не торопился перелистывать страницы, внимательно рассматривал фотографии.

— Фотографий второго моего мужа в этом альбоме нет.

Ерохин взял со стола другой альбом, раскрыл, Зоя печально улыбнулась:

— Это Женя.

И снова Ерохин не торопился листать, Зоя отвернулась в сторону, промокнула глаза краешком платка — воспоминания причиняли ей душевную муку.

— А с Никитой мы даже альбом завести не успели. Есть несколько фоток.

Она прошла к серванту, достала из него два снимка, передала их Ерохину:

— Это он мне из зоны прислал.

Ерохин положил фотографии на стол.

— Скажите, Зоя Васильевна, может, в последние дни было что-то подозрительное? Может, чужие люди появлялись?

— Да нет. Хотя...

Она неуверенно глянула на Ерохина.

— Говорите, я слушаю.

— Было ощущение... что как будто следит за мной кто-то...

— Откуда следит?

— Не знаю. Из леса. Вечером — из темноты. Оглянешься — вроде никого... Но ощущение... Только эти разговоры про ведьму здесь ни при чем.

— А ваш муж? Он тоже что-то чувствовал?

— Не знаю. Мы про это не говорили.

Ерохин поднялся.

— Зоя Васильевна, будьте в эти дни осторожнее, хорошо? Я предложил бы вам куда-нибудь уехать, но вы должны заниматься похоронами, да?

Зоя кивнула, испытующе глянула на Ерохина:

— Вам что-то известно? Никиту убили? Это из-за его уголовного прошлого?

— Знаете, — Ерохин уклонился от ответа, — я просто хочу, чтобы вы были осторожнее. Может, вам стоит ночевать у соседки? Она ведь к вам хорошо относится, да?

— Да.

Ерохин уже дошел до двери, обернулся:

— Скажите, почему вы не уедете отсюда?

Зоя вытерла сразу повлажневшие глаза.

— Куда? На какие деньги? Кроме этого дома у меня нет ничего.

— А что у вас с лицом?

Она ощупала ссадину:

— Видимо... я ударилась... когда... Никиту увидела... там...

Ерохин кивнул на прощание и вышел.

В окуляры было видно, как во дворе Антоновых снимает высохшее белье мать Кати. Ерохин замаскировался в гуще хвойных деревьев, сидел высоко на сосне с биноклем в руках. Начинало смеркаться.

В окуляры другого бинокля двор самого Ерохина был виден нисколько не хуже. С вилами в руках прошла Галя. На крыльцо выскочил Ленька, набрал охапку дров и, зябко поеживаясь, поспешил вернуться в тепло.

В зарослях, недалеко от грунтовой дороги, ведущей в деревню Ерохина, укрылись Икс и Игрек. Оба в камуфляже. На Иксе он висел мешковато, а в Игреке сразу угадывался бывший военный в высоком звании. Икс прильнул к окулярам бинокля, наблюдая за домом Ерохина. Игрек следил за дорогой — ни машин, ни людей.

От дома Антоновых Ерохин перевел бинокль чуть в сторону. Теперь его оптика захватила двор майора милиции. Липатов вышел из сарая в женском халате, со смешным колпаком на голове и с ведром в руках. Из деликатности Ерохин не стал долго следить за унизительным бытием своего начальника, тем более что его внимание привлек тот самый опрятный мальчишка, которого он видел в библиотеке. Инкогнито крался вдоль забора. Вечерняя жизнь поселка полнилась неожиданностями.

Икс начинал нервничать — длительное ожидание никак не входило в его планы. Всего лишь позавчера он сидел в баре с видом на Бискайский залив, а теперь был вынужден мерзнуть в заболоченной и плохо приспособленной для жизни стылой северной местности. Игрек посматривал на него с досадой — он полагал себя косвенно виновным в отсутствии Ерохина. Икс решил не сдерживать раздражение и тихо произнес:

— Разве можно жить в такой глуши?

Это могло бы стать неплохим началом для разговора по душам, но Игрек очень хорошо знал, что всякие разговоры по душам строго-настрого запрещены...

Вернувшись оптическим взглядом к дому Антоновых, Ерохин в первую очередь сфокусировал внимание на велосипеде, который по-прежнему стоял у стены сарая. Еще днем Ерохин предположил, что без этих колес в деле не обойдется. В окнах уже зажегся свет, и можно было поверх занавесок заметить и мать и дочь, — они явно никуда не торопились, готовились к ужину. Поэтому Ерохин решил досмотреть очередную серию из истории любви мальчика Инкогнито к библиотекарю Маше — не из постыдного любопытства, а от насущной необходимости глубже проникнуть во все местные страсти и хитросплетения. Никогда нельзя знать заранее, что тебе пригодится завтра в оперативной работе. Быть может этот романтически настроенный и аккуратный мальчик станет твоим самым надежным источником, а то и агентом...

А пока Инкогнито затаился за поленницей дров у небольшой баньки и заглядывал в ее маленькое оконце. Он возбужденно переминался с ноги на ногу, иногда, как бы опомнившись, быстро озирался по сторонам и тут же снова приникал к оконцу. Конечно, Ерохин легко мог представить прелести, которые открывались мальчику за этими запотевшими стеклами. «Хорошо бы при случае провести с ним беседу о вреде подобных увлечений, — между прочим подумал Ерохин, —

Ерохин перевел бинокль на двор Липатова, потому что уловил там какие-то резкие движения. Начальник РОВД вырвался на крыльцо и побежал к сараю. Следом за ним из дома с громкой руганью в адрес и без того запуганного майора выскочила грудастая тетка — жена. Она еще долго чего-то там кричала и своим криком завела всех соседских собак. Ерохин почувствовал неловкость и даже сострадание к бедолаге майору, хотя и понимал умом, что тому поделом. Как много, однако, полезных сведений можно почерпнуть, сидя вечером на высокой сосне с надежной оптикой в руках. Поселок контрастов: вот — прелестная Маша, а вот — ужасная мадам Липатова. Хотя от одной до другой — всего-то один шаг, как от большого до смешного. Один шаг длиной в тридцать лет, заполненных битыми всмятку мечтами, сплошным разочарованием...

Игрек виноватыми глазами посматривал на Икса. Икс наблюдал за домом Ерохина. Холодный туман пробирал до самого потаенного, укрытого мышцами и жировыми прослойками нутра. Игрек пожалел, что не взял с собой фляжку коньяка, досадливо произнес:

— Где его черти носят...

Икс оторвался от бинокля, иронично глянул на Игрека.

— А почему он должен быть дома? Вы же его не предупреждали о нашем появлении?

Игрек немного опешил и тут же поспешил заверить напарника в своей лояльности:

— Да вы что?

— Шучу, — ухмыльнулся Икс и снова припал к окулярам.

В доме Ерохиных горел свет, из трубы потянулся дымок. А на дороге по-прежнему — никого и ничего. Икс убрал от глаз бинокль, произнес с почти философской интонацией:

— Бесплодные ожидания, холодно и неуютно.

Он повернулся к Игреку:

— Вы уверены, что капитан приедет по этой дороге?

— А другой нет, — тут же отозвался Игрек. — Если, конечно, сломается мотоцикл... он может и пешком... где-нибудь там, задами... Но это вряд ли.

— Уже достаточно темно. Давайте передвинемся поближе.

В сгустившихся сумерках Ерохин спустился на землю, выбрался из хвойных зарослей и короткими перебежками, укрываясь за деревьями, переместился ближе к дому Антоновых. Пока он выбирал новую позицию, двор выпал из его поля зрения. Но вдруг Ерохин напрягся, прислушался — легкое дребезжание, тихий хлопок калитки. Ерохин быстро подскочил к забору, заглянул за него и увидел, что велосипед, который все время стоял у стены сарая, исчез. Ерохин сорвался с места и, ориентируясь на звуки, устремился задами в том же направлении, что и дребезжащий велосипед.

Катя ехала и опасливо поглядывала по сторонам. К багажнику был прихвачен веревкой небольшой сверток.

Заметив велосипед, не упуская его из виду и стараясь при этом оставаться незамеченным, Ерохин задворками бежал следом. Еще дружнее залаяли собаки.

Катя выкатилась за пределы поселка, и вслед за ней на обочине появился Ерохин. Он ускорился, на темном участке неожиданно выскочил наперерез и остановил велосипед. Перепуганная девушка попыталась крикнуть, но Ерохин зажал ее рот ладонью:

— Тихо, Катя! Не надо кричать! Милиция.

Катя смотрела на него паническим взглядом, поэтому пришлось повторить:

— Кричать не надо. Это понятно?

Наконец она согласно кивнула. Ерохин убрал руку от ее лица.

— Давайте уйдем с дороги. У меня к вам разговор.

Он повел велосипед в сторону, Катя послушно пошла рядом. Когда они укрылись под деревьями, Ерохин спросил:

— А теперь, Катя, скажи мне: где он?

Девушка захныкала:

— Кто? Я никого не знаю. Отпустите меня. Пожалуйста.

Ерохин снял с багажника сверток, раскрыл его, засунул руку, достал две банки тушенки, хлеб, чай.

— Катя, у тебя нет выбора. Или ты мне поможешь и будешь в этом деле свидетелем, или тебе, как соучастнице в убийствах, грозит большой срок. Понятно?

Она закрыла лицо руками, заплакала. Ерохин выдержал паузу, обнял девушку, нежно прижал ее голову к своей груди:

— Катя... Ты ведь устала жить в постоянном страхе. Разве нет?

Она снова согласно закивала.

— Катя, пора с этим покончить.

И снова ее утвердительный кивок.

— Не бойся. Я его арестую, и он сядет в тюрьму на всю оставшуюся жизнь.

Катя с надеждой глянула на Ерохина, и тот задал главный вопрос:

— Где вы должны встретиться?

Катя вытерла слезы и сопли.

— Я должна доехать до поворота, — она махнула рукой, указывая направление, — и стоять там... пока он сам не выйдет ко мне из леса. Но я теперь не поеду. Он меня убьет. Он сразу поймет, что я все рассказала.

— А если тебя там не будет?

— Не знаю... Он все равно пойдет в Романово.

— Чего он хочет?

— Он сумасшедший. Он хочет приходить к Зое по ночам... как привидение... пока она с ума не сойдет.

Ерохин вздохнул, соображая, как ему быть дальше:

— Хорошо, Катя, ты сейчас пойдешь домой. Но сначала расскажи мне о том, что произошло в тот день... перед пожаром.

Икс нервно посмотрел на часы и в очередной раз, пытаясь согреться, чуть ли не до судорог напряг мышцы спины. Игрек понял, что пора как-то переменить обстановку — во всяком случае, лучше ему удалиться, пока Икс не попытался сорвать на нем свою злость. Игрек хоть и принимал субординацию как аксиому, но, пожалуй, не смог бы вынести унижение от этого парня. А рисковать положением и жизнью не хотелось:

— Может, я проедусь по дорогам? Найду его мотоцикл, дам вам знать.

Икс глянул на Игрека, потом по сторонам, прикидывая, каково ему будет в одиночестве в этом холодном тумане у глухой деревушки:

— Ладно.

Игрек кивнул, стараясь казаться неспешным, исчез в темноте, но появился снова:

— А если он тут без меня появится?

Икс усмехнулся:

— Я справлюсь... и выйду с вами на связь. И вы держите меня в курсе.

Игрек тут же исчез...

Рассказ Кати подтвердил все основные догадки Ерохина, незначительные расхождения содержались только в, деталях.

— После того как Зоя ушла...

— От Еремеева, — уточнил Ерохин мысль девушки.

— Да. Я почти все время была у него. Пили,

— Он искал тебя и пришел к Еремееву?

— Да. Сначала все нормально было, вместе пили... а потом ночью они поругались из-за меня. Драться начали...

— И Еремеев убил Сальникова.

Катя кивнула, помолчала, потом продолжила:

— Случайно. Потом стал психовать... сказал, если я кому-то расскажу, он и меня убьет. А потом протрезвел немного и придумал...

— Поджечь дом, а самому скрыться, да? Чтобы все подумали, что это он сгорел.

— Да. Я должна была сказать моей матери, что Витька уехал в тот же вечер на попутке, чтобы она никому ничего не говорила про него. И еще...

Катя заплакала, ткнулась лбом в грудь Ерохину, и тот обнял ее за плечи:

— Что он заставил тебя делать?

Катины слезы перешли в рыдания:

— Облить тело бензином... Чтобы я была соучастницей.

— А потом?

— Потом он сказал, что я должна уехать из поселка... а сам... забрал Витькины документы и свалил.

Катя прервала рассказ, чтобы прикурить, у нее долго ничего не получалось — сигарета выскакивала из дрожащих пальцев. Ерохин ей помог. И девушка продолжила:

— А потом он появлялся в городе и заставлял, чтобы я рассказывала, что происходит в поселке, как живет Зоя... А потом...

Катя опять заплакала.

— Требовал, чтобы ты помогала ему.

— Да. Он сказал, что у него жизни нет, и у Зойки тоже не будет.

— Как он утопил ее второго мужа?

— Ударил по голове и держал под водой. Я не хотела ничего знать, он сам рассказывал, хвалился.

— Где он живет?

— Не знаю. Где-то в деревне, в другой области. Не знаю, где.

Ерохин посмотрел на дорогу, в ту сторону, где теперь, должно быть, уже таился главный местный мистификатор, у которого любовь к жене обернулась после расставания смертельной ненавистью.

— Катя, возвращайся домой.

— Я боюсь.

— Я тебя провожу.

Освободившись от необходимости поджидать Ерохина рядом с Иксом, Игрек ушел по грунтовой дороге до просеки, на которой укрыл свои «Жигули». Он сел в машину, запустил двигатель, включил печку, вытянул из бардачка полулитровый термос с горячим травяным чаем, подумал было: а не угостить ли напарника, но тут же отказался от этой мысли — пусть мерзнет, если не умеет выказывать уважение к старшим по возрасту, засранец. Игрек выехал с просеки на дорогу и на второй скорости медленно поплыл в вязком тумане — спешить некуда.

Из окна, выходящего в сад, мутный свет падал на старую яблоню. Чтобы подобраться ближе к дому, нужно было согнуться под ее нижними ветвями. За столом в кухне плакала измученная несчастьями Зоя. Вошла бабка, хозяйка дома. Она обняла вдову, приласкала, пытаясь ее успокоить, уговорила подняться, вывела в соседнюю комнату.

Чтобы из сада заглянуть в спальню, пришлось обойти кусты смородины и все время смотреть под ноги — как бы не натоптать. В щель между занавесками было видно, как бабка разобрала постель и удалилась. Зоя начала раздеваться, и Ерохин отвернулся от окна.

Огородами он прокрался к дому Зои — за стеклами чернота, на двери замок. Ерохин пошарил рукой над притолокой, нашел ключ.

В полумраке сеней, не включая света, он запер дверь на крючок. Пытаясь не скрипеть половицами, прислушиваясь к звукам в избе и снаружи, он вкрадчивым шагом переместился в большую комнату. Тихо, только тикали часы. Ерохин подошел к креслу, осторожно опустился в него, устало вздохнул, передвинул на живот кобуру, расстегнул ее — приготовился к ожиданию и возможной схватке.

Игрек сидел за рулем, погасив фары, вглядываясь в темноту и в туман. Машина стояла у перекрестка, которого — в представлении Игрека — Ерохин никак не мог миновать при возвращении домой. В стороне, там, где Романово, висела холодная синяя луна, голубизной мерцали звезды.

Икс зябко поеживался, пытался согреваться силовыми упражнениями, в нетерпении смотрел на дорогу. Казалось бы — простое дельце, а столько нестыковок.

Ерохин утонул в кресле, его одолела дремота — тихо, только тикают часы.

Из всемирной хроники нерасследованных происшествий

и нераскрытых преступлений

Сюжет австрийского телевидения.

По свидетельствам очевидцев, господин Мейер зашел в свой кабинет и попросил у секретаря рюмку коньяку. Через сорок минут его нашли мертвым. На столике стоял флакончик с ядом. Нет никаких сомнений в том, что господин Мейер отравился. А сегодня стали очевидны причины, по которым он мог уйти из жизни. Неделю назад со счетов господина Мейера исчезли все деньги. Попытки отследить передвижение ста двадцати миллионов долларов, принадлежавших Мейеру, пока не увенчались успехом. Но поскольку господин Мейер перебрался в Австрию из России, есть основания предполагать, что мы имеем дело либо с организованной преступностью, либо с работой русских спецслужб...

Ерохин уснул — тихо, только тикают часы.

Неслышно приоткрылась дверь, и в комнату украдкой проник майор Липатов. Направив на Ерохина пистолет, он повел глазами влево, вправо, желая удостовериться, что ему никто не помешает, и двинулся к спящему — ближе и ближе, заглянул Ерохину в лицо, поднес ствол к его лбу... но в этот момент у него за спиной раздался властный шепот Джурабекова:

— Не надо, я сам!

Джурабеков возник из темноты, вынул из-за пояса кривой нож большого размера и примерился, как бы лучше нанести удар:

— Будем ему башка резать. Семкин!

Тут же появился Семкин. Он услужливо заглянул Джура-бекову в глаза:

— Я принес мешок, его баранья башка туда положить. Мы земляки, должны помогать друг другу. Аллаху акбар.

Мимо них пролетела Зоя в образе ведьмы. Она зависла над спящим Ерохиным, хохотнула инфернальным смешком, вдруг посерьезнела, приблизилась вплотную и сказала с сожалением:

— А все будут думать, что это я его заколдовала...

Потом она произвела руками круговые пассы, как бы стряхнула что-то с пальцев на лицо и живот Ерохина и прошептала:

— Пш-пш-пш... Тьфу!

Ерохин вздрогнул, открыл глаза, осмотрел пустую комнату, положил руку на кобуру — тихо, только тикают ходики. И вдруг — резкий стук по стеклу. Всякая дремота и расслабленность тут же исчезли с его лица. Он бесшумно поднялся из кресла, посмотрел на окна — в лунном свете было видно, что за ними никого нет. Но вот

Он вылетел на крыльцо, но Еремеев уже вскочил и, перемахнув через забор в глубине сада, пустился бежать. Они пронеслись через деревню, к лесу, по лесу... Еремеев выхватил из-за пояса обрез и выстрелил. Ерохин ушел от пули кувырком в сторону.

Закопавшись в стоге сена, который в поле рядом с деревней сметал летом Ерохин, Икс поглядывал на дорогу, борясь с дремотой. Начинало светать, обозначились хвойные пики ближнего леса. Туман поднимался все выше над землей.

Ожидание на перекрестке Игреку наскучило, и теперь, посматривая по сторонам, он медленно двигался на «Жигулях» по дорогам, залитым жидким туманным холодцом... И вдруг в разрывах между его ошметками фары разглядели контур мотоцикла. «Франкенштейн» стоял в кустах. Игрек вылез из машины, осторожно осмотрел находку, вернулся к дороге и прошел по ней дальше — пока не наткнулся на покосившийся знак «Романово». С чувством облегчения он снял с пояса рацию, чтобы связаться с Иксом.

Они пробежали больше трех километров, продираясь сквозь кусты, прыгая через бурелом, спотыкаясь о кочки на луговине. Еремеев не давал Ерохину приблизиться, палил из обреза, и Ерохину оставалось только одно — загнать свою бешеную дичь. Он кричал ей в спину:

— Еремеев! Все кончилось! Еремеев, сдавайся!

Они сорвали со старой вырубки стаю кабанов, ковырявших землю, и какое-то время неслись параллельно с ними, пугая всю прочую живность, не привыкшую к таким ночным переполохам. И вот Еремеев, сбившись с лесной дороги, забрал круто влево и по колено увяз в топи. Он задергался, чтобы выбраться, но еще глубже ушел в вязкую жижу, задохнулся от бега и борьбы с болотом, затих... и услышал недалеко за спиной спокойный голос Ерохина:

— Сдавайся, Еремеев, утонешь.

Еремеев выстрелил с разворота, но Ерохин успел укрыться за деревом.

— Хорошо, мент! На, возьми меня! Где ты там?!

Ерохин выглянул и увидел, что Еремеев упер себе в подбородок ствол обреза. Он улыбнулся Ерохину и нажал на спусковой крючок. За его головой брызнул фонтан крови, Еремеев упал и медленно, пуская красные пузыри, затонул.

Ерохин поморщился от досады, присел на поваленную сосну, отдышался. Потом устало поднялся, огляделся, сломал елочку-сухостой, отметил ею место происшествия, поправил на себе одежду и ушел.

Икс и Игрек топтались в лесу неподалеку от мотоцикла, поеживались от холода. Свои «Жигули» они тоже укрыли чуть в стороне от дороги. То и дело посматривали на небо — скоро совсем рассветет. Бессонная ночь на сыром воздухе измучила Икса.

— Еще полчаса — и все, уезжаем.

Игрек чувствовал себя лучше — он в машине и погрелся, и горячего чая попил.

— Может, у него здесь, в этом Романово, любовница, а? Чего он тут мотоцикл спрятал? Значит, хотел остаться незамеченным, когда приехал... И выбираться отсюда, значит, он тоже будет тайком... и наверняка очень скоро, пока темновато.

Икс только досадливо скосился на партнера:

— Еще полчаса...

Ерохин наконец выбрался из леса, вышел на просеку возле Романово, где его ожидал мотоцикл. Икс и Игрек заметили капитана с расстояния в полсотни метров — голова Ерохина вынырнула из тумана и теперь подплывала все ближе и ближе. Икс напряг глаза, протер их, желая избавиться от пелены.

— Это он?

— Он.

И они направились навстречу Ерохину. Едва тот заметил их, невольно потянулся к пистолету, остановился. Напряжение резко возросло. Игрек сделал шаг вперед, улыбнулся. Ерохин узнал Игрека, тоже улыбнулся. Они подошли друг к другу, обнялись. Ерохин перевел взгляд на Икса, и Игрек поспешил с объяснением:

— Вот... Мы приехали. Познакомься...

Игрек аккуратно подтолкнул Ерохина к Иксу. Икс не спешил протягивать руку.

— Здравствуйте. Маркус.

Ерохин замялся, не понял:

— Маркус?

— Да. Это я — Маркус.

— А! Очень приятно. Ерохин Григорий... Петрович.

Икс отрицательно покачал головой:

— Нет — Оскар.

Ерохин растерялся:

— Что?

Игрек пояснил:

— Ты теперь Оскар. Твое кодовое имя.

Игрек снял с него шапочку, куртку, одним коротким движением порвал ее, вынул из ерохинской кобуры пистолет, прошел несколько шагов в направлении леса и зашвырнул в кусты — шапочку, куртку, пистолет... Ерохин с изумлением наблюдал за этими действиями, переводя взгляд с Игрека на Икса. Икс усмехнулся:

— Ерохин Григорий Петрович пропал без вести. Его больше нет.

— То есть?

Сзади подошел Игрек.

— Таковы правила. Если ты поступил в Комитет, значит, ты умер в реальной жизни.

Игрек и Икс с благодушием добрых наставников смотрели на совершенно растерявшегося Ерохина. Игрек подался ближе к нему, слегка обнял за плечи:

— Гриша, ты ведь сам этого хотел...

Не вполне осознавая все то, что с ним сейчас происходит, Ерохин только и смог, что промолвить:

— У меня семья. Я просто не знал правил...

Глаза Икса резко похолодели:

— А вы и не могли их знать... до тех пор, пока по вашей кандидатуре не было принято положительное решение.

Он опустил руку в карман. Игрек встревожился:

— Гриша!

— Я не знал...

Ерохин смотрел на Игрека, на Икса... пауза становилась критической. В кармане Икса выпукло обозначился ствол пистолета. Игрек нервно обернулся к Иксу:

— Позвольте... одну минуту.

Икс подозрительно глянул на Игрека, на Ерохина, не спуская с них глаз сделал несколько шагов назад. Игрек подступил к Ерохину и зашептал с горячностью:

— Гриша! Гриша, опомнись! Ты же сам сказал, что готов... я записал в твоей рекомендации, что ты решительный парень...

— Я не знал, что должен оставить семью.

— Дурак! Ты дурак! Семья! Думаешь, ты их спасешь?!

— Джурабеков жив, он найдет меня.

— Правильно. И если ты будешь один, он тебя уничтожит. Он убьет твоих детей и жену. Он отрежет им головы. И ты ничего не сможешь сделать. Только с нами, только с нами...

Игрек захлебнулся, замолчал

— В общем, выбор за тобой!

Он отступил от Ерохина, как бы желая сказать, что умывает руки. Ерохин посмотрел на него, на Икса... секунды потянулись мучительно долго. И когда Икс вынул пистолет, Ерохин прошептал:

— Оскар. Я — Оскар. Оскар.

Икс и Игрек еще постояли в напряженном молчании, но вот — расслабились. Икс убрал пистолет, протянул Ерохину руку, и тот пожал ее с виноватой улыбкой:

— Просто у меня сегодня был трудный день.

— Мы это поняли. А за семью не переживайте. У вас будет возможность наблюдать за ними — издалека.

Игрек хлопнул Ерохина по спине:

— И помогать тоже.

— Хорошо, спасибо.

— Давай в машину, Оскар.

И все трое пошли к «Жигулям». Прежде чем сесть в них, Ерохин с грустью посмотрел на свой мотоцикл, поникший, осиротевший... В низинах на полях и у леса по-прежнему стоял густой туман.

Сидя в одиночестве на заднем сиденье, Ерохин прикрыл глаза и незаметно для самого себя задремал... но вдруг очнулся, оглянулся назад — на потерявшуюся в тумане дорогу, потом посмотрел на сидящих впереди товарищей.

— Маркус! Здесь есть одна женщина... У нее проблемы. Понимаешь, ее считают ведьмой. Я хотел...

Маркус его перебил:

— Забудь, Оскар! Знаешь... иногда люди уходят в Комитет при таких обстоятельствах... Например, я...

Икс замолчал, Игрек глянул на него с интересом — это впервые, когда Икс позволил себе какую-то откровенность. Мелькнула догадка, что больше он ничего не скажет. Но Икс продолжил:

— Меня призвали на службу в Комитет за два дня до свадьбы. Я поехал в ресторан, чтобы окончательно обсудить меню... и больше меня никто не видел. Можешь представить? — Маркус повернулся к Ерохину. — Это я тебе по секрету рассказал. А вообще, ты не должен знать обо мне ничего кроме имени: я — Маркус.

Ерохин кивнул:

— Я — Оскар.

— Правильно. А проблемы твоей женщины — просто ничто. — Маркус ухмыльнулся: — Ведьма... Теперь тебя ждут настоящие чудеса. Комитет Возмездия действует по всему миру. Появиться из ниоткуда, исчезнуть в никуда, уничтожить преступника, отнять у него состояние. Сегодня для тебя все изменилось. Все.

Ерохин понимающе кивнул, снова расслабился и закрыл глаза.

Районная милиция прибыла в полном составе. Два бойца выгнали «Франкенштейн» на дорогу — к своему «УАЗу». Майор осмотрел мотоцикл, глянул на подчиненных:

— Ключей не нашли?

Бойцы покачали головами, майор оглянулся туда, где под знаком «Романово» замерли местные старики и старухи. Никто из них ничего путного по существу дела пояснить не смог. Из леса вернулся кинолог с собакой, принес вещи Ерохина — куртку, шапочку и пистолет, отдал их майору:

— Больше ничего нет. А по следу идти невозможно — там дальше сплошная вода... болото.

Майор взял пистолет, вынул магазин, понюхал ствол:

— Даже выстрелить ни разу не успел. Говорил я ему: не связывайся.

Он глянул в сторону Романово:

— Такого мужика загубила. Ведьма.

Убитая горем Галина сидела на крыльце своего дома. К ней прижимался Ленька. Сзади них в инвалидном кресле плакала Дамира. Во дворе толпились люди, кричали, шептали. Майор с состраданием на лице передал Галине шапку и куртку Ерохина. Боец занес во двор и оставил у крыльца мешок с комбикормом. И вдруг из общей толпы вырвалась какая-то тетка и проорала Гале в лицо:

— Ведьма! Я же тебе говорила, что она ведьма! Пусть не связывается с ней... не связывается. Ведьма!

«Франкенштейн» сломался — от Романово его притащили во двор РОВД на прицепе. Майор Липатов намеревался забрать мотоцикл себе, поскольку в парке милицейского автотранспорта он не числился. Но больше никто ни разу не сумел его завести, что дало повод говорить, будто ведьма может и технику заколдовать. Так что в эту осень мимо Романово старались даже на своих машинах не ездить...

Через пол года Зоя все же продала свой дом военному пенсионеру из Москвы и уехала в Псков. Денег хватило только на комнату в коммунальной квартире. Она устроилась работать на хлебобулочный комбинат, а еще через полгода к ней подошел технолог из кондитерского цеха, недавно овдовевший мужчина сорока четырех лет, и пригласил в кино. Это было очень необычно, но она согласилась. Потом Зоя познакомилась с его дочерьми, уже взрослыми девушками. Потом они расписались и сыграли тихую свадьбу.

Через три года, жарким июльским днем, к РОВД подъехал старенький грузовик. Пятеро подвыпивших мужиков, наполняя воздух полынной горечью, вытянули «Франкенштейн» из зарослей дикого бурьянного разнотравья и погрузили в кузов. Впрочем, это был уже не вполне «Франкенштейн», поскольку с него давно сняли все благоприобретенные детали. Потный водитель грузовичка сунул майору Липатову пару замусоленных купюр, унылым взглядом оглядел двор, но больше не нашел, чем поживиться, и уехал в сторону мастерских. Примерно через месяц «не вполне Франкенштейн» отчалил на барже из порта Клайпеды к берегам Польши, чтобы окончательно сгинуть на металлургическом комбинате в районе города Гданьска. По удивительному стечению обстоятельств, в те же самые дни через Гданьск в немецкий Грайфсвальд на новеньком «Порше» проехал Ерохин, и был момент, когда мотоцикл и его бывший хозяин находились в прямой видимости друг от друга.

Что касается Катьки, то она уехала из поселка в то же утро, едва пришло известие об исчезновении участкового милиционера. Катька, конечно, уверилась, что это Еремеев его убил. Ближайшие годы она все ждала его появления, замирала от каждого звонка и стука в дверь, оборачивалась на улице... и в конце концов Еремеев стал ей мерещиться — исполнил-таки свою задумку, превратившись в призрак. В общем, Катя попала на учет в психиатрический диспансер и оставалась в нем до самого последнего дня своей одинокой судьбы.

Но это все потом, а пока — через неделю после своего исчезновения — Ерохин сидел в парикмахерском кресле. Ловкие женские руки занимались его стрижкой, внося еще один штрих в смену образа. Это было вечером — в перерыве между утомительными тренировками.

А с утра, после мучительно бессонной ночи, весь мокрый от пота Ерохин с остервенением долбил боксерскую грушу. После очередного сокрушительного удара он вдруг замер, обхватив грушу руками... и привиделась ему жена — Галя шла из сарая с полным подойником молока, нежно улыбалась. Появились и Ленька с Дамирой — сидели на крылечке, смеялись, лузгали семечки...

И тут же возникли горы, горы, горы, зазвучал таджикский мотив. Вспыхнуло ослепительно яркое солнце. Галя зажмурилась, обернулась, поправила прядь волос.

Ерохин так и стоял, обняв боксерскую грушу,

— Все, — сказал он, — уточнены последние детали операции. Сегодня ночью улетаем в Среднюю Азию.

Оставаясь во власти своих видений, Ерохин с непонимающим видом обернулся к Маркусу:

— Куда?

— В Среднюю Азию. Я бы, конечно, предпочел юго-восточную Азию — Бангкок, тайские красавицы, массаж и все такое... что скажешь?

— Да, неплохо бы, — на автомате подтвердил Ерохин и вдруг решил поговорить с Маркусом о том, что его мучает, — больше все одно поговорить не с кем: — Слушай...

Он испытующе глянул на Маркуса, и тот, сразу уловив настроение товарища, изобразил серьезность:

— Да?

Ерохин произнес тихим голосом:

— Ты любил свою невесту?

На лице Маркуса появилась легкая грусть:

— Хорошо, я тебе отвечу. Но больше мы про это не говорим.

— Не говорим, — охотно согласился Ерохин.

— Не говорим никогда.

— Никогда.

Маркус еще выдержал паузу.

— Через три месяца после моего исчезновения... я пережил такую тоску, что хотел все бросить, убежать... пусть меня потом убьют, но только провести с ней одну ночь. Только одну. К счастью, в этот самый момент я получил свое первое задание и улетел из России на полгода. А теперь я точно знаю, что любовь к женщине не может быть смыслом жизни.

Он глянул на Ерохина, тот кивнул, отвел глаза. Маркус решил добавить:

— Моя невеста уже два года как замужем. Родила девочку. Муж у нее хороший. Все у них в порядке. Я за этим слежу. Вот и все.

Через три недели после исчезновения Григория, Галя, сидя в черном платке у окна, вязала. В печи, охваченные огнем, весело потрескивали березовые поленья. За окном в замерзшем, заваленном снегом дворе Ленька и Дамира приводили в порядок санки. В доме негромко работало радио. Очередное сообщение неожиданно привлекло Галино внимание:

«Новости из Душанбе. Здесь совершено громкое преступление. Похищен Сухроб Джурабеков, правая рука лидера таджикской оппозиции Рахматулло. Джурабеков занимал высокий пост в коалиционном правительстве этой среднеазиатской страны. Его охранял целый отряд боевиков. Часть отряда была уничтожена неизвестными, а сам Джурабеков бесследно исчез. Как отмечают специалисты, такую операцию могли подготовить и осуществить только профессионалы самого высокого класса, возможно, агенты спецслужб. Они сумели найти уязвимое место в системе охраны. Также отмечается, что этот инцидент не приведет к серьезным осложнениям в Таджикистане».

Диктор заговорил о погоде. Примерно минуту Галина просидела в ступоре, потом вдруг ожила, посветлела лицом, улыбнулась и сняла с головы траурный платок.

Он сидел у стены с мешком на голове, со связанными за спиной руками. На него был направлен луч света. К нему подошел Ерохин и сдернул с его головы мешок. Джурабеков сощурился, пытаясь разглядеть тех, кто его похитил. Ерохин и Маркус стояли в темноте. Ерохин достал из кармана листок бумаги, развернул его, зачитал:

— Постановление Комитета Возмездия. За номером два ноля семнадцать. Среднеазиатское отделение. Город Душанбе. За нарушение Закона приговорить Джурабекова Сухроба Бободжоновича к смертной казни. Приговор привести в исполнение 9 ноября 1994 года.

Ерохин свернул листок, сунул его в карман:

— Приговор понятен?

Джурабеков наконец узнал его, подался вперед:

— Ерохин?!

Маркус достал пистолет, навел его на Джурабекова:

— Какой такой Ерохин? Его зовут Оскар.

И зазвучали выстрелы.

Виталий ЗАБИРКО

У НАЧАЛА НАЧАЛ

Дорогие читатели! В прошлом году интернет-журнал «Млечный путь» при поддержке журнала «Искатель» провел конкурс юмористической фантастики. Было прислано около ста рассказов. Победителями стали Виталий Забирко, Сергей Луговой и Алёна Дашук, занявшие соответственно 1-е, 2-е и 3-е места. Их рассказы мы предлагаем вашему вниманию.

Я подстригал живую изгородь, когда в ста метрах от виллы на каменистое плоскогорье острова приземлился грузовой вертолет. Из трюма выполз электрокар, сверх меры груженный объемистыми картонными ящиками; геликоптер взлетел и направился в обратный путь, а электрокар неспешно покатил к вилле. Вел машину упитанный мужчина среднего роста в светлых шортах и цветастой рубашке навыпуск, и больше никого с ним не было.

Продолжая подстригать кусты, я принципиально не глядел в сторону электрокара. С тех пор как департамент заморских земель объявил остров геологическим заповедником, между мной и администрацией Архипелага установились натянутые отношения. Моя заявка на приобретение острова в частное владение была отклонена, но и удалить меня с заповедной территории департамент заморских земель не мог — еще в девятнадцатом веке королева Виктория пожаловала здесь моему предку землю под поместье. На протяжении последних двух веков остров не раз переходил от одного государства к другому, пока его территория не закрепилась за Архипелагом, но, к счастью, право на частную собственность при всех метрополиях оставалось неизменным. Площадь острова всего-навсего два квадратных километра, высокие скалистые берега обрывисты и неприступны для высадки с моря, источники пресной воды отсутствуют, живность никогда не водилась, растительности нет, исключая небольшой рукотворный сад вокруг виллы. Казалось бы, странное желание воплотил в жизнь мой предок, поселившись на голом, безжизненном острове, если бы этим предком не был я сам. А как я мог поступить в конце эпохи великих географических открытий? Когда капитан Кук в восемнадцатом веке нанес остров на карту, присовокупив его к владениям Британской империи без моего согласия, пришлось подсуетиться, чтобы застолбить хотя бы часть территории. Но и история с предоставлением права на землю тянулась непомерно долго: выдав себя за одного из сподвижников Джеймса Кука, я подал прошение королю Георгу III, а указ, спустя восемьдесят лет после неоднократных нижайших напоминаний якобы моих потомков, подписала королева Виктория. Никогда у меня не складывалось нормальных отношений с метрополиями...

Из-за стрекота автоматических садовых ножниц я едва расслышал, как подъехавший к изгороди электрокар остановился и водитель спрыгнул на землю.

— Добрый день!

Я хмуро кивнул и наконец-то посмотрел на приезжего. Лет под тридцать, ничем особо не примечательный, кроме легкого налета самодовольства на в общем-то невыразительном лице. Встретишь такого на улице — пройдешь как мимо пустого места. Интересно, кто он? Геологи на остров в одиночку не прилетают, но багаж весьма внушительный.

— Вы — смотритель?

Я снова кивнул, выключил ножницы и поднял на лоб защитные очки.

— Хорошо выглядите, — польстил он. — Знакомясь в департаменте заморских земель с условиями на острове, я представлял вас несколько старше.

— Три года назад, когда остров в последний раз посещал представитель департамента, смотрителем был мой отец, — сказал я.

По «легенде», старший сын очередного поколения нашего рода обязан десять лет безвыездно

Мужчина понимающе покивал и представился:

— Сэмюель Иванофф.

— Из Соединенных Штатов?

Мне не было никакого дела до того, откуда он, но фамилия заинтриговала.

— Из России! — спесиво поправил он.

Поправку я принял равнодушно. Из России так из России. Обратная волна эмиграции. Экономика Соединенных Штатов медленно, но неуклонно коллапсировала, и из страны впервые наблюдался отток населения. Зато в России из-за глобального потепления начался бум освоения Сибири. Рыба ищет где глубже, а человек... Впрочем, это его дело. Судя по выражению лица, жизнь Иваноффа баловала, и он был ею весьма доволен. Добраться сюда из России стоит недешево, тем более с таким багажом.

— Говорят, остров — чудом сохранившийся осколок Гонд-ваны?

Осведомленный гость, сразу видно, не наобум ехал. Архипелаг составляли вулканические и коралловые острова, мой же остров располагался далеко в стороне и по своему происхождению не имел с архипелагом ничего общего.

— Пангеи, — уточнил я.

— Разве Пангея появилась не позже Гондваны?

По геохронологической теории так оно и должно было быть, но многое в современной науке высосано из пальца.

— Во времена Пангеи суша была единым материком, земля плоской, и покоилась она на ките, — назидательно изрек я.

Глаза российского реэмигранта округлились от изумления.

— Э-э... Шутка такая, да? А разве земля покоилась не на трех китах?

— Три кита, три слона, черепаха — более поздние версии, далекие от действительности, — без тени улыбки возразил я. — На самом деле кит один.

Кто он такой, чтобы я с ним шутки шутил? Размечтался!

Иванофф окончательно смешался.

— Э-э... Я ихтиолог, — решил сменить он тему.

Я заглянул ему в глаза и не поверил.

— Э-э... Рыбак, — уточнил он, прочитав недоверие на моем лице.

Я заломил бровь.

Иванофф достал из нагрудного кармана солнцезащитные очки, надел. Свои глаза он спрятал, но от моих деться никуда не мог.

— Любитель, — наконец признался он.

Я перевел насмешливый взгляд на ящики в электрокаре. Не многовато ли снаряжения для рыболова-любителя?

— Это удочка, — перехватил он мой взгляд. — Последнее слово науки в рыбной ловле! Ею можно поймать как самого мелкого пескаря, так и белую акулу. Чудо-уда, не слышали? Любые виды рыб по заказу!

Судя по тону, сейчас он не врал. Я пожал плечами. Никогда не интересовался рыболовными снастями. У меня другие интересы.

— Э-э... — протянул Иванофф. — А еще говорят, что остров стоит на сто восьмидесятом меридиане.

— Не на, а у сто восьмидесятого меридиана.

— Да? — оживился Иванофф. — А где он проходит?

— Вдоль кромки берега, — махнул я рукой в сторону обрыва. — На суше уже сегодня, а в океане еще вчера.

— Ух ты! Надо же... Вот, значит, где находится Начало Начал!

— Что? — не понял я.

— Ну... Если здесь меридиан, на котором происходит смена дат, а остров — осколок Пангеи, тогда отсюда начиналась история Земли! Образно говоря — сотворение мира...

Его восторженность меня нисколько не затронула. Если для кого-то остров у Начала Начал был покрыт романтическим флером, то я ничего другого, кроме будничной рутины, здесь не видел.

Иванофф посмотрел налево, направо. Поместье располагалось на восточном мысе, выдававшемся в океан, и сто восьмидесятый меридиан проходил вдоль берега только у виллы, а дальше — что на север, что на юг — пролегал по воде.

— Я прибыл сюда половить рыбу.

— Это я уже понял.

— А вы не позволите...

— Не позволю, — жестко оборвал я. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о желании рыболова-любителя. Хотелось ему половить рыбу, сидя на берегу в сегодня и забрасывая удочку во вчера, а это можно сделать только с территории поместья. У любого человека есть бзик. У Иваноффа бзик был именно таким, и, мало того, российский реэмигрант имел возможность потакать своим капризам. Другое дело, что я не собирался споспешествовать. — Здесь частное владение. Да и высота берега изрядная — более сорока метров. Отправляйтесь на западное побережье, там можно найти площадку около десяти метров над уровнем моря.

— Для моей удочки чем выше берег, тем лучше... — осторожно начал Иванофф, но, наткнувшись на мой неуступчивый взгляд, запнулся и второй раз попросить не отважился. Снова посмотрел вдоль берега.

— А оттуда половить можно? — кивнул он на небольшой мыс в двухстах метрах южнее виллы. В принципе, и оттуда можно забросить удочку из сегодня во вчера. Бросать, правда, надо не себе под ноги, а подальше.

— Та земля не является моей собственностью, — сумрачно пробурчал я. Будь моя воля, не только бы на мыс его не пустил, а и с острова выгнал. Но что я мог поделать — опять скандалить с департаментом заморских земель? Себе дороже может оказаться. С государством судиться бесполезно — в любых имущественных спорах оно, как правило, оказывается в выигрыше.

— Значит, можно?

Я не ответил. Хотел отвернуться и продолжить подстригать живую изгородь, но земля под ногами дрогнула.

— Это что? — насторожился Иванофф.

— Остров находится на краю древнейшей геологической плиты у тектонического разлома. Мелкие подвижки здесь не редкость, — сказал я, отвернулся, опустил на глаза защитные очки и включил садовые ножницы. На самом деле далеко-далеко на Камчатке проснулся вулкан, но объяснять, каким образом мне стало об этом известно и, главное, почему началось извержение, я не собирался. Выглядеть в глазах Иваноффа чудаком я был не против, но не идиотом. Вулканы — как чирьи на заднице. Когда прорывают — одни неприятности.

Иванофф растерянно потоптался, а когда до него дошло, что аудиенция окончена, пробормотал «до свиданья», сел на электрокар и уехал. Не понравился ему мой прием. А чего он хотел — хлеба-соли по русскому обычаю? Мне тоже многое не нравится, но более всего — присутствие на острове посторонних лиц.

Закончив подстригать кусты, я собрал обрезки веток и сбросил в перегнойную яму. Года через два-три получится отличный компост — будет чем удобрять сад. С землей на острове туго.

После работы в саду я первым делом покормил животное планктоном с повышенным содержанием антибиотических диатомовых водорослей и ночесветок. Такое сочетание способствует устранению фурункулеза, а животному, как я понял, лечение сейчас необходимо. Не то чтобы кардинальное, но симптомы налицо.

С чувством выполненного долга я приготовил обед, поел, затем вышел на террасу на краю обрыва и сел в шезлонг. По безбрежному водному простору величественно катились спокойные волны, и вид океана навевал умиротворение. Солнце садилось за спиной, и редкие перистые облака на востоке окрасились в нежно-розовые тона. Максимальный меридиан, как точка перемены дат, конечно, выдумка человека, впрочем, как и вся

Тем временем Иванофф, обосновавшись на облюбованном мысе, развернул бурную деятельность. Поставил обширную палатку, загнал под тент электрокар и теперь собирал странную конструкцию, больше похожую на стрелу подъемного крана, чем на удочку. У меня свои методы получения информации о событиях в мире, но доступа к данным о новейших изобретениях я, к сожалению, не имею. Пришлось вернуться на виллу, включить компьютер и воспользоваться Интернетом.

Чудо-уда действительно оказалась последним словом науки и передовых нанотехнологий. Леска имела структуру монокристалла особой прочности и, по заверению разработчика, с ее помощью можно было притянуть Луну к Земле, если бы нашлось подходящее крепление. Что уж о рыбе говорить... Крепилась удочка на берегу тоже при помощи монокристаллических нитей. Наноботы прошивали нитями землю, и спустя два-три часа берег превращался в монолитный фундамент, составлявший с удочкой одно целое. Но верхом научной мысли являлась искусственная наживка. Наноботы не только трансформировали ее в самый аппетитный кусочек для определенного вида рыбы, но и вели приманку под водой, выискивая трофей по заданным параметрам веса и внешности. Неподходящие особи отпугивались, а когда потенциальная добыча заглатывала наживку, то избавиться от нее уже не могла. Приманка мгновенно прорастала в пасть рыбы тысячами монокристаллических крючков.

В уникальную прочность лески я поверил, не вникая в особенности технологии производства. Архимед тоже утверждал, что, если ему дадут точку опоры, он перевернет Землю. И ему до сих пор верят, хотя мало кто задумывается, что Архимед имел в видуплоскуюЗемлю. А вот способ крепления чудо-уды к берегу меня встревожил. Получается, Иванофф превратит мыс в сплошной монолит?! Но когда прочитал, что по окончании рыбалки наноботы извлекают монокристаллические нити из почвы, успокоился. Аналогичным образом освобождалась и рыба, причем без какого-то ущерба для жизнедеятельности, поскольку монокристаллические крючки безболезненно внедрялись в пасть между клетками тела, практически не травмируя живую ткань.

В общем, чудо-уда оказалась не только совершенной снастью для ловли рыбы, но и весьма гуманной, учитывая, что в последнее время среди рыболовов-спортсменов принято отпускать добычу. В гуманность Иваноффа не верилось, но... Мало ли в мире охотников, убивающих на сафари животных исключительно ради фотографий с трофеем? То-то и оно...

Половину следующего дня я провозился в саду, окучивая деревья и кустарник. Потом покормил животное планктоном, сохранив вчерашние пропорции состава. Симптомы фурункулеза начали исчезать, и продолжение лечения было скорее в профилактических целях.

После обеда я вышел на террасу, сел в шезлонг, посмотрел на небо. Осадков в ближайшие дни не предвиделось, и вечером следовало включить дождевальную установку. На северо-востоке Африки тоже свирепствовала засуха, зато на востоке Индостана и в Карпатах проливные дожди вызвали наводнение, на Калифорнийский полуостров надвигался ураган, а в центре Антарктиды неистовствовала вьюга. До атмосферных явлений мне, по большому счету, не было никакого дела. Моя забота — тектонические сдвиги геологических плит, вызывающие землетрясения, извержения вулканов и цунами, но в ближайшее время ничего подобного не предвиделось. Вулкан на Камчатке постепенно затухал, и если все пойдет нормально, то дня через два извержение иссякнет. Предпринятые мной меры вполне достаточны.

Со стороны мыса, на котором обосновался Иванофф, донесся хлопок, тихий свист, и белесая капля искусственной наживки шлепнулась в океан метрах в ста от берега. Началось... Наживка заскользила под водой к горизонту, оставляя за собой конус легкой волны. Лески видно не было, зато жужжание лебедки, стравливающей монокристаллическую нить, доносилось отчетливо.

Я отвернулся и принялся смотреть на океан. Безбрежный лик водного простора завораживал. На него можно смотреть часами, веками, тысячелетиями... Вечность пройдет, а океан останется таким же. Постоянно меняющимся и в то же время неизменным.

Через полчаса Иванофф поймал пятиметровую меч-рыбу, поднял на мыс и, когда она закачалась на удилище-крон-штейне рядом с палаткой, стал фотографировать трофей. Он что-то кричал, махал мне руками, но я и не подумал встать с кресла. Несмотря на расстояние, он разглядел, как я отрицательно качаю головой, и перестал звать. Вначале Иванофф фотографировал только трофей, затем установил камеру на треногу и снял себя рядом с меч-рыбой с разных ракурсов. Закончив съемку, он, к моему удивлению, отпустил трофей. Правда, сделал это небрежно: начав опускать добычу с пятидесятиметровой высоты, раньше времени деактивировал наживку, и рыба сорвалась в воду с двадцати метров. Хорошо, что в воздухе она перевернулась и вошла в воду вниз головой. Упади плашмя, непременно бы разбилась.

Еще через час Иванофф поймал белую акулу, и, когда начал выуживать, я, не дожидаясь приглашения, встал и направился к мысу. Особь попалась не просто крупная, а выдающаяся: около семи метров и более двух с половиной тонн. Если сбросить в океан, как меч-рыбу, непременно разобьется, как бы ни упала в воду.

— Привет, сосед! — окликнул меня Иванофф еще издали. Лицо излучало сплошное самодовольство.

Я сумрачно кивнул. Напрасно он напрашивается в соседи. Если надумает задержаться на острове больше недели, сделаю все, чтобы сам отсюда ноги унес. Только пятки сверкать будут.

— Хорошо, что вы пришли! Снимете меня на камеру? Со штатива только фотографии хорошо получаются, а мне хочется клип на память. Вон какой экземпляр выловил, всем на зависть!

Семиметровая акула-убийца, подвешенная на удилище-кронштейне, трепыхалась, вращала выпученными глазами, щелкала зубами, но тонкую монокристаллическую леску перекусить не могла.

— Сниму, но с одним условием, — пробурчал я.

— С каким?

Самодовольства на его лице поубавилось.

— Когда будете отпускать акулу, не сбрасывайте с высоты, а освобождайте от наживки в воде.

— О чем разговор, смотритель! — расплылся в улыбке Иванофф. Похоже, он неверно трактовал мой статус, принимая меня толи за егеря, толи за шерифа, иначе бы вел себя гораздо наглее. — Непременно! Нехорошо у меня с рыбой-меч получилось — еще не освоился с методикой ловли. Но теперь — само собой!

Я ему не поверил. Плевать Иваноффу, что станет с рыбой. После отснятых кадров она для него отработанный материал.

— Давайте камеру. Только близко к акуле не подходите, может так хвостом зацепить, что мало не покажется.

Словно в подтверждение моих слов, акула дернулась, ударила хвостом по краю скалистого обрыва, и в нашу сторону полетели каменные осколки.

— Ух, силища! — восхитился Иванофф. — Жаль, что сейчас нет рыбы крупнее. Говорят, в мезозое были

— Почему нет? — пожал я плечами. — Китовая акула достигает двадцати метров.

— Она планктонофаг, а не хищник... — вздохнул он. — Как ее на удочку поймаешь...

— Разве программа чудо-уды не позволяет преобразовывать наживку в подобие планктона?

Иванофф выпучил глаза и недоуменно посмотрел на меня.

— Действительно... — протянул он. — Можно попробовать! Спасибо за совет.

— А потом, в океане встречаются хищники покрупнее белой акулы, — продолжил я. — Кашалот, например.

— Да, но кашалот — не рыба! — возразил Иванофф, осекся и посмотрел на меня странным взглядом.

Я прикусил язык. И кто меня за него дергал? Воистину, язык мой — враг мой. Какие-то триста лет назад, когда еще не было современной классификации видов, китов, касаток, дельфинов считали рыбами. Я до сих пор придерживался этого мнения и не видел особой необходимости его менять — любая классификация условна. Условность деления обитателей океана на рыб и животных я и имел в виду, а получилось — намекал на возможность поимки кита...

— Так снимать вас на камеру или нет?! — раздраженно поинтересовался я, в большей степени злясь на самого себя.

— Обязательно! Всенепременно!

Минут пятнадцать я снимал на камеру Иваноффа с трофеем, а затем, не доверяя обещанию, проследил, как он отпускает акулу.

— А вы не рыбачите? — поинтересовался он, стравливая леску.

— Нет.

— Напрасно. Весьма увлекательное занятие! Когда-то я тоже был равнодушен к рыбалке, пока друг не взял меня с собой.

Я содрогнулся. Сейчас пойдут рыбацкие байки... И оказался прав.

— Выехали мы под вечер перед выходными после работы, — начал он, — и по дороге невзначай сбили воробья. Друг остановил машину, бросил тушку в багажник — мол, на костре зажарим, будет наживка для сома, — и мы поехали дальше. Когда добрались до небольшой речки, шириной от силы метров сорок, уже смеркалось. Пока ставили палатку, окончательно стемнело. Разожгли костер, приготовили шашлык, приняли раза три по сто граммов... Начались разговоры о рыбалке, и вспомнили о воробье. Запекли его на углях и пошли на берег забрасывать донку. Темень — хоть глаза выколи! Но друг — рыбак бывалый, с первого раза далеко забросил наживку, натянул леску, повесил колокольчик, и мы вернулись в палатку. Спать. А среди ночи колокольчик как зазвонит! Вскакиваем и в одних трусах несемся на берег. Я подсвечиваю фонариком, а он пытается вытащить донку. Тянет, а сам матерится, что крупный сом попался, сопротивляется, гад! В реке шумно всплеснуло, и тянуть стало легче. «Тащи ты, — говорит он и передает мне леску, — а я с подсаком в реку полезу!» Я тащу и чувствую — громадный сомяра попался! Друг залез в реку по пояс, подсак перед собой выставил, фонариком подсвечивает... И вдруг бросает подсак, фонарик, выбегает из реки и улепетывает в ночь. А я продолжаю тащить и вижу наконец, как к берегу подплывает внушительных размеров псина, а из пасти у нее торчит натянутая леска. Тогда я тоже все бросаю и бегу прочь во весь опор. Оказывается, друг в темноте по пьяни перебросил печеного воробья на противоположный берег, а бродячая собака его сожрала... Каково, а?!

Не знаю, какой реакции он ждал от меня — смеха, что ли? Я никак не отреагировал. Склонился над обрывом и проследил, как белая акула медленно входит в воду.

— С тех пор я полюбил рыбалку, — гордо сказал Иванофф. — Хотите, вас научу обращаться с чудо-удочкой? Сейчас дезактивирую наживку и покажу. Вы непременно полюбите рыбную ловлю!

— В океане собак нет, а на ближайший остров вам наживку не забросить, — отрезал я, развернулся и зашагал прочь. И плевать было, что он обо мне думает. Считает чудаком, либо... Его личное дело. Мое мнение о нем было отнюдь не лестным. Надо же — поймал собаку и полюбил рыбалку! Извращенец...

Вернувшись на виллу, я налил стакан апельсинового сока, вышел на террасу и сел в шезлонг. Научит он меня обращаться с чудо-удочкой, видите ли... Чему там учиться? В Интернете все подробно описано — и ребенок разберется. Попивая сок, я смотрел на океан, и нервы мои успокаивались. Ладно уж, недельку потерплю соседство рыболова-любителя, не воевать же с ним! Что такое неделя по сравнению с вечностью? Чиновники департамента заморских земель доставляют больше хлопот. Они тоже от вечности, правда, затхлой, ибо неистребимы, как все паразиты.

Вид океана, неспешно несущего волны, вернул душевное равновесие, и когда под вечер Иванофф вытащил из воды двадцатиметровую китовую акулу свыше десяти тонн весом, я воспринял удачу рыболова почти равнодушно. Ленивая рыба неподвижно свешивалась с кронштейна вдоль отвесной скалы, и приплясывавшая возле нее фигурка Иваноффа казалась несоизмеримо маленькой. Рыболов-любитель орал что-то восхищенное, но меня больше не звал. И на том спасибо.

На следующий день было воскресенье, и я отдыхал. Зачем тогда, спрашивается, вилла на берегу океана, если на ней постоянно работать? Правда, отдыхать я не умел. Поставил на террасе столик, сервировал, сел, поел... Это что — отдых? И чем обед на открытом воздухе отличается от обеда на вилле? По современным понятиям, отдых должен быть активным. Например, каку Иваноффа...

Иванофф воспользовался моим непреднамеренным советом и поймал-таки кашалота. Зубатый кит, как и все предыдущие трофеи, оказался редкостным по величине экземпляром — более двадцати метров и около восьмидесяти тонн. Похоже, Иванофф настраивал программу чудо-уды исключительно на ловлю уникальных особей.

В родной стихии кашалот силен и могуч, но на суше абсолютно беспомощен из-за своей массы. Когда Иванофф начал поднимать кашалота на мыс, я испугался за жизнь кита, но обошлось. Основная масса кашалота сосредоточена у головы, это и спасло его. Многочисленные монокристаллические крючки наживки распределились по всей пасти, что существенно ослабило нагрузку массы тела на хребет. И все же сеанс фотосессии с рыболовом-любителем не прошел для кита бесследно. Отпущенный на свободу, он с полчаса вяло барахтался у берега, прежде чем уйти в океан.

Но когда часа через два вопивший от восторга Иванофф начал выуживать из воды тридцатипятиметрового голубого кита под сто восемьдесят тонн весом, я понял, что произойдет, вскочил из-за стола и бросился к мысу. Я бежал, кричал, чтобы он не поднимал кита, но в эйфории азарта Иванофф меня не слышал. И я опоздал. Монокристаллической леске вес кита был нипочем, удилище-кронштейн даже не прогнулось... Не выдержало тело кита. Как только Иванофф стал извлекать из воды добычу, тело кита-полосатика начало вытягиваться и, не успев показаться из воды даже наполовину, оторвалось от головы. Когда я добежал до мыса, Иванофф стоял и растерянно смотрел на качавшуюся на удилище-кронштейне голову голубого кита.

— Что ты наделал?! —

Иванофф виновато развел руками и сконфуженно улыбнулся. Будто нечаянно разбил тарелку у меня в гостях, а не угробил громадное животное.

— Да вот, не подумал... Надо было задать наноботам программу, чтобы рассредоточили крючки по всему телу...

Слов у меня не нашлось, и я зло покачал головой. Плевать ему было на смерть кита-полосатика, он уже обдумывал, как будет вытаскивать очередную добычу.

Так оно и оказалось. Иванофф подошел к пульту управления чудо-удочкой, сбросил голову погибшего кита в воду и принялся набирать новую программу.

— Хочу поймать самое крупное морское животное, — заявил он, и в голосе опять проскользнули нотки самодовольства. Кроме мимолетной досады, смерть кита не вызвала у него никаких других чувств. — Гигантского кальмара... Или морского змея... Поэтому конкретный вид задавать не буду, — говорил он, щелкая клавишами. — Ограничивать вес тоже не буду. Задам-ка я вес более трехсот тонн без указания верхнего предела...

Иванофф закончил набирать программу и повернулся ко мне.

— Как вы думаете, морской змей существует или это выдумки?

Если бы мои глаза могли метать молнии, я бы испепелил рыболова-любителя на месте. Но атмосферные явления не мой конек. Скрипнув зубами, я сплюнул ему под ноги, развернулся и зашагал прочь. Вряд ли Иванофф меня понял — ему все как с гуся вода. Я отнюдь не воинствующий защитник окружающей среды и понимаю китобоев, зарабатывающих на жизнь морским промыслом. Убийство ради еды — естественный биологический процесс. В дикой природе практически ни одно животное, кроме человека, не умирает своей смертью. Однако убивать вот так, походя...

Вернувшись на виллу, я немного поостыл, глянул на океан, на небо. Солнце перевалило за полдень, и пора было кормить животное. Животное хочет есть и в выходной день... Меня будто толкнули, и я замер на месте. Какую программу устанавливал Иванофф на чудо-удочке, кого он хотел поймать?! Морское чудовище свыше трехсот тонн? Таких животных в мире не сохранилось, кроме...

Я стремительно обернулся, и в это время земля под ногами дрогнула. Монокристаллическая леска, уходя в океан вертикально вниз, натянулась струной, мощное удилище завибрировало, как не было даже тогда, когда Иванофф вытаскивал голубого кита, натужно завыл мотор лебедки.

Крикнуть я не успел. Земля под ногами ухнула вниз, затем прыгнула вверх, вода у берега вздулась умопомрачительным горбом, и чудовищная волна покатилась к горизонту. Ничто не в силах оторвать мои ноги от поверхности острова, но Иваноффа тектонический удар выбросил в океан, и он исчез в гребне несусветной волны.

И тогда я побежал. Земля под ногами ходила ходуном, бесновалась, удар следовал за ударом, отправдяя все более чудовищные волны в океан, но я все-таки приближался к удочке. Одновременно я «видел», как стометровой высоты цунами сносят с лица Земли острова Океании, как обрушиваются в разломы земной коры Гималаи, как Камчатка, отделившись от Азии, врезается в Аляску, как от мощного удара тектонических сил разрывается перешеек между Северной и Южной Америками, как Африканский континент наезжает на Европу, сминая ее в складчатые горы, как ледяной щит Антарктиды трескается и исполинскими пластами соскальзывает в бушующий океан...

Добравшись до чудо-удочки, я ухватился за кронштейн и, найдя на дисплее управления опцию дезактивации наживки, ткнул в нее пальцем. Несколько секунд мотор лебедки продолжал натужно выть, затем резко сменил звук на тоненькое пение. Барабан стремительно завращался, извлекая из воды освободившуюся от добычи наживку. Тектонические удары прекратились, но земля под ногами по-прежнему ходила ходуном.

Тогда я опустился на четвереньки, подобрался к краю обрыва и, глядя во взбитую в пену полосу прибоя, принялся увещевать:

— Перестань, пожалуйста, уймись... Я тебя освободил, и ближайшие лет триста тебя никто больше не побеспокоит...

Я запнулся. Человеческая цивилизация непредсказуема, особенно в стремлении к возрождению.

— По крайней мере, сто лет гарантирую, — поправился я. — А теперь я тебя накормлю. Ты ведь хочешь есть? Знаю, хочешь... Сейчас подгоню к берегу планктон и постараюсь, чтобы в нем было побольше веслоногих рачков. Ты же любишь веслоногих рачков? Обожаешь, я знаю...

Вода вокруг острова забурлила, Рыба-Кит в последний раз легонько качнула лежащую на ней земную твердь и удовлетворенно выпустила в поднебесье гигантский фонтан.

Сергей ЛУГОВОЙ

ХОЛОДИЛЬНИК ВРЕМЕНИ

Холодильник мне достался в наследство от бабушки. Он стоял на кухне, как памятник шика середины прошлого века. Большой, белый, с никелированной ручкой и надписью «ЗИЛ. Москва». На ручке даже был замок, то есть холодильник можно было закрывать на ключ. Никто никогда этого ключа не видел, подозреваю, что бабушка его куда-то спрятала в день покупки и сразу забыла куда. В принципе, ключ был и не нужен — скорее всего, эта система придумывалась советскими инженерами для жителей коммуналок, которыми изобиловала страна в годы рождения нашего холодильника.

Хоть холодильник и достался в наследство, бабушка была жива и здорова. Просто ей надоела городская суета, и она уехала в свой маленький деревенский домик, где присутствовали все городские удобства и на маленькой кухоньке стоял внушительных размеров двухкамерный монстр то ли корейского, то ли итальянского производства. Квартиру она оставила мне и даже оформила дарственную. При оформлении бумаг сказала:

— И не думай продавать! В самой квартире меняй что хочешь — мебель, полы, потолки. Можешь вместо ванны душевую кабину водрузить. Но квартиру не продавай.

Продавать ее я и не собирался. Зачем? «Трешка» в самом центре города, с великолепным видом из всех окон. Ремонт, конечно, сделать пришлось громадный, но, когда дошла очередь до замены кухни, что-то дрогнуло, и я решил оставить холодильник. Бабуля, когда приезжала в город и обязательно «забегала» в гости, каждый раз удивлялась и спрашивала:

— Игорек, ты когда выбросишь эту рухлядь? Я тебе говорила, не продавай квартиру, а про холодильник ни словом не упоминала. Хотя я помню, как твой дед его купил. Мы с твоим отцом вернулись из отпуска, кажется, в шестьдесят пятом, а на кухне стояло это белое чудо. Я была счастлива до невозможности — тогда нельзя было купить такую вещь. Ее можно было только достать. Слушай, но ведь он неудобный! В нем такая маленькая морозилка...

— Бабуля, — отвечал я, — что мне там замораживать? Пельмени и готовый картофель фри?

Бабушка задумчиво кивала, понимая, что мороженым мясом я не увлекаюсь.

Холодильник стоял на кухне среди вытяжек, кофеварок, тостеров и различных шкафчиков и тумбочек. Может, ему там было неуютно и он чувствовал себя каким-то анахронизмом, а может, наоборот, — нравилось. Мне этого никогда не

Солнечным весенним утром я выполз на кухню, открыл холодильник под брендом «ЗИЛ. Москва», достал бутылку минералки и привычно сделал несколько глотков. Холодильник никак не отреагировал. Затем я поставил кофемашину на разогрев и отправился в душ. Минут через пятнадцать вернулся на свою привычную кухню, где ничего, совершенно ничего не изменилось. Разве что на панели кофемашины загорелся зеленым цветом диод: аппарат был готов к приготовлению порции кофе.

И вот я уже привычно хочу выпить первую чашку необычайно ароматного, крепкого эспрессо. В этот момент на кухне раздается стук. Это не был стук за стеной, это не был шум на улице. Источник стука располагался именно на кухне. Он находился в холодильнике. Будто кто-то стучал в дверь, извещая о своем приходе. Именно так — тук-тук-тук. Сначала тихо и неуверенно. Затем стук раздался еще раз и немного настойчивее. Вероятно, на тот случай, если я не услышал.

Я даже слегка испугался. Представьте себя на моем месте. Вот именно — не смешно. Затем я справедливо рассудил, что стук этот — обычный технический глюк. Скоро холодильник прикажет жить долго и счастливо, и его можно будет использовать в качестве тумбочки. Вздохнув, я взялся за никелированную ручку, открыл дверцу и сразу закрыл...

Верить своим глазам было нельзя. Оставалось только вздохнуть, причем вздохнуть как можно глубже и открыть холодильник еще раз.

Ничего не изменилось. Все в холодильнике оставалось таким же, как шестьдесят секунд назад. Но его содержимое не соответствовало тому, что было в нем за тридцать минут до этого: в дверце стояли бутылка водки с надписью «Экстра» и две бутылки вина, на этикетках которых было написано «Гратиешти» и «Грузинское вино № 19». В глубине лежали два пирамидальных пакета с молоком, какие-то продукты, завернутые в бумагу, консервы. Но самое главное — на одной из полок стояла большая банка, на которой было написано «Caviar. Product of Soviet Union. Astrakhan».

По чему принято оценивать принадлежность к эпохе? По упаковке, техническим новинкам, моде и многим другим приметам времени. В том числе и по водке. Бутылка имела странную для современности форму и еще более странную крышку с хвостиком, напоминавшую матросскую бескозырку. На этикетке, кроме всего прочего, стояла надпись: «Цена 4 руб. 00 коп. без стоимости посуды».

Осмотрев внимательнее бутылку, а затем и банку с черной икрой, которую я видел последний раз в далеком детстве, лет пятнадцать назад, я пришел к выводу, что и то и другое сделано в 1967 году. В том году, когда «все прогрессивное человечество» отмечало пятидесятилетие революции семнадцатого года, а мой папа пошел в первый класс, где и был торжественно принят в октябрята, о чем свидетельствовала красная пятиконечная звезда с портретом маленького кучерявого мальчика.

— Ленка, приходи ко мне, — сказал я своей подружке, когда она взяла трубку.

— Игорек, чего тебе стрельнуло звонить в субботу в такую ранищу?

— Приходи-приходи, не пожалеешь.

Идти ей было недалеко. Метров двести. Но прежде мне нужно было встать, умыться, собраться... В общем, время у меня еще было. Я решил провести эксперимент и отправился в магазин через дорогу. В магазине я накупил дорогих продуктов, начиная от виски двенадцатилетней выдержки и «Чинзано», а также всякой мелочевки попроще — йогуртов, консервированных и свежих ананасов, бананов и прочей обыденной ерунды, — и кончая мороженым. Черной икры в магазине не было. Ее не было там уже много лет по причине сначала отсутствия осетров в Волге, а потом, когда они стали появляться, запрета на их ловлю. Сам по себе запрет был вполне оправдан — в свое время наши сограждане так старались в истреблении этой рыбы, что теперь потомкам приходится молча и понимающе обходиться без икры и осетрины. А если бы этот продукт и появился сейчас в нашем гипермаркете, то стоила бы килограммовая банка икры тысяч сто, не меньше.

У подъезда я встретил Ленку. Она скептически посмотрела на мой груз и сказала:

— У тебя сегодня праздник? День рождения вроде бы отмечали два месяца назад.

— Пойдем, дорогая, сейчас все увидишь.

— Что ты будешь, — спросил я уже на кухне, — «Грати-ешти» или «Грузинское вино № 19»?

Я достал вино из холодильника.

— А теперь главный номер нашей программы...

Тут я сделал паузу, добиваясь максимального эффекта. Ленка и так была удивлена внешним видом поставленных на стол бутылок, но что с ней стало, когда на столе появилась килограммовая банка черной икры! Минут через пять она все-таки нашла в себе силы произнести:

— Насколько я помню, это черная икра. А это вино из солнечных советских республик. Что за фигня, Игорь?

— Если бы я знал. А сейчас мы проведем маленький эксперимент.

Содержимое принесенных из магазина пакетов я аккуратно переложил в холодильник. Закрыл и через минуту открыл. Продукты исчезли.

Так продолжалось несколько дней. Я аккуратно подкладывал в холодильник купленное в соседнем гипермаркете, а из него доставал эскимо по 11 копеек и пиво по 25. Немножко диковато было читать цены на всех упаковках, если, конечно, упаковки были. Икру мы ели бережно, не подвергаясь соблазну лопать ее ложками, как в плохих книжках про нехороших «новых русских».

В пятницу вечером, когда я вернулся домой, на кухне сидела бабушка. Видимо, она только что вошла.

— Бабуля, привет! — заорал я. — Сейчас я тебя такой штукой угощу, обалдеешь.

Реакция бабули была для меня неожиданной. Конечно, она удивилась. Но ее удивление не было таким, как у Ленки. Она посмотрела на стол, затем подняла глаза на меня. Подошла к холодильнику, открыла дверцу, удовлетворенно кивнула и сказала:

— Когда-нибудь это должно было выясниться. Да и по срокам вполне подходит... Игорек, я заберу это чудо на дачу. Мне он там нужнее. А тебе куплю какой-нибудь «Бош».

Нет, подумайте только! Сначала хотела отправить холодильник на свалку, а теперь выясняется, что он ей нужнее, чем мне.

— Бабушка, ты мне что-нибудь объяснишь? Мне кажется, ты скрываешь какую-то тайну, покрытую не мраком, а чем-то гораздо более непроницаемым.

— Честно говоря, дорогой внучок, я уже немного подзабыла о той истории. Все-таки больше сорока лет прошло. Интересно тогда все получилось.

В том самом 1967 году готовились отмечать день рождения деда. И он откуда-то притащил, кроме всего прочего, банку с экспортной черной икрой. Купить ее и тогда было нельзя. Можно было, как говорила бабушка, достать. Стоила икра и

Потом, когда первоначальный шок немного прошел, бабушка решила получше ознакомиться с содержимым. Она изучала продукты, читала надписи. Удивлялась отсутствию упоминания магической аббревиатуры СССР, а также тому, что большая часть надписей дублировалась на нескольких языках. Когда пришел дед, она ему все рассказала. Не поверить он не мог — доказательства были перед ним. А потом они обратили внимание на даты производства.

— И что?

— Как ты думаешь? Мы решили, что к две тысячи девятому году на всей земле победил коммунизм. И именно поэтому надписи были на нескольких языках и не было упоминания о цене на этикетках. Посуди сам, что могли подумать мы в шестидесятых годах прошлого века? Если нет цены — значит, деньги отменили. На всякий случай мы решили это никому не показывать — представляешь, что бы началось? Для начала нас бы вызвали куда следует, и неизвестно, чем бы все это в итоге закончилось.

А закончилось это тем, что холодильник в таком режиме работал еще полгода. Поэтому бабушка и решила забрать его с собой. Логика ее была простая — она с удовольствием будет употреблять продукты своей молодости. Тем более она уже знает, что там будет и что нужно положить.

— Не переживай, милый мой внук, икру мы больше не покупали. А если ты иногда захочешь мороженого или водки сорокалетней выдержки, то приедешь ко мне.

— А коньяк?

— Игореш, ну кто же хранит коньяк в холодильнике? Это моветон.

В таком режиме холодильник марки «ЗИЛ. Москва» работал еще семь с половиной месяцев. А потом в нем опять кто-то постучал, и все кончилось. Коридор времени закрылся. Бабушка так и говорила, что в нашем времени это будет продолжаться до середины января. У них в шестьдесят седьмом опять на какое-то время неожиданно пропало электричество, и холодильник стал работать в обычном режиме. У нас же он просто отключился. Но так и остался стоять у бабушки на даче. Выбрасывать его она уже не собиралась.

Алена ДАШУК

НЕПОВТОРИМЫЙ ЕЛОЧКИН

По темным пустым улицам брел гражданин средних лет и весьма посредственной наружности. Скучающий дождь, пытаясь развлечься, бил чечетку на его наметившейся уже лысине. Позади мужчины семенило пучеглазое существо с пушистым хвостом-«хризантемой». Существо напоминало пекинеса. В общем-то, банальная история. Пекинесы — народ беспокойный. Желудки у них слабые, а интерес к гастрономическим экспериментам огромный. Вот и выгуливают своих безропотных хозяев в неурочный час. В привычную картинку не укладывались разве что растопыренные над спиной «пекинеса» стрекозиные крылышки. Настораживал и тот факт, что для большинства людей существо было невидимо. Незримого спутника ночного прохожего звали Пшиком. Имя гражданина было Федя Елочкин, а вышел он отнюдь не по нужде лохматого питомца. Федя вышел на охоту.

— Что ты уперся? — пропыхтел обладатель «хризантемы», еле поспевая за хозяином. — Авторитетно заявляю: ни один уважающий себя пегас в такую погоду на улицу носа не кажет.

— У пегасов как раз самая летная погода. — Федя ехидно прищурился. — Имеются в виду настоящие пегасы.

— Я бы попросил! — Шерсть на загривке существа воинственно вздыбилась. — Вот улечу к какой-нибудь юной блогерше. Кровь-любовь, грезы-розы — непыльная работенка, и спрос невелик.

Елочкин прикусил язык. Как и многие ловцы пегасов, Федя был поражен жестоким профессиональным недугом — графоманией. Без генератора вдохновения никуда! Пусть и крохотного.

Вспомнилось...

* * *

Как-то в парке за Федей увязался жалкий тощий пегасик. «Выгнали, — шмыгнул он носом. — Собачья жизнь у нас. Хотят — приласкают, хотят — выкинут. Возьми, а?» У Феди сжалось сердце. Куда идти такому недокормышу? Это вольные пегасы носятся где вздумается — сам черт им не брат. Те, что приручены, без человека уже не могут — чахнут. Сколько таких забыто, выброшено со школьными тетрадками, испещренными неуклюжими стишатами. И этот пропадет.

Доброта Федю, как водится, сгубила. Пристроить приблуду не удавалось. От сомнительного вдохновителя отказывались даже поп-дивы — из тех, кто не то что пегасов, пегасиков-то в глаза не видывал. Негламурно как-то. Вот горячий жеребчик с крыльями — это да! Но жеребчиков на всех не хватало. За двадцать лет работы Федя отыскал всего двух. Все больше ослики да пасторальные барашки. В последнее время чаще стали попадаться куры и кролики. Были они волооки, слезливы, жеманны. К тому же весьма недороги, поскольку с чудовищной скоростью размножались в неволе. Разумеется, если неволя была от кутюр. Волоокую братию очень любили светские авторессы и модные фотохудожники обоих полов. Брали штук по пять — чтобы с цветом помады и шейных платков гармонировали. С хохлатками и кроликами было просто. Хозяев они не выбирали, послушно отдавались в те руки, которые отсчитали больше купюр.

Высоким спросом пользовались и хряки. Охота на них — сущее наказание! Языка не разумеют, изъясняются рублеными фразами. Матерятся опять же... Требуют мяса, крови и свального греха. Ко всему, вооружены: кто магическими мечами, кто тривиальными «калашами», а кто и бластерами с термоядерными насадками. В какие зловонные дали человечьей природы уносили такие возбудители фантазий, вспомнить тошно! Но шли нарасхват.

Вся эта рычащая, хрюкающая и картинно рыдающая компания тоже летала невысоко, но знала, где расставлены кормушки. Пшик же мог похвастать разве что умильной рожицей да умел наполнить дом уютным храпом. Комнатный такой пегасик. Баловство одно. Какие оды ни возносил в честь найденыша Федя, какие рекламные сети ни раскидывал — творцы культурных (и всех прочих) ценностей воротили носы.

И однажды крылатый пучеглазик не выдержал.

— Один ты мои достоинства оценил! Так и быть, останусь.

— Но... — испугался Елочкин.

— Не стоит благодарности!

Если пегас кого-то выбрал — пиши пропало. Не отобьешься.

В первую же ночь несносный пегасик беспардонно разбудил Федю и приказал:

— По коням!

Кое-как угнездившись на затерявшемся под ним крохе, Федя устремился ввысь... Так ему казалось в первую секунду. До тех пор, пока в сознании не пронеслось:

— «Что имя тебе мое? Умрет, как прибой печальный...»

Тогда-то начинающий поэт и обнаружил, что левитирует в метре от пола. Федя крякнул и, перекрикивая псимонолог,

— Что в имени тебе моем? Оно умрет, как шум печальный волны, плеснувшей в берег дальний... Пушкин это, наше все! Бестолочь!

— Правда? — огорчился «пекинес». — И тут не успел!

Елочкин ушел в спальню, громко хлопнув дверью.

— Пригрел, — досадовал он. — Пегас в таблетке!

Сон не шел. В мозгу бродили смутные тени, посасывало в солнечном сплетении. Вроде даже схватило живот. Федор вернулся к столу.

Побившись с час над исчерканным листом, Елочкин простил летучее недоразумение и вновь оседлал его. Они курсировали по квартире. Подлетали к закрашенному ночным фиолетом окну. Наблюдали за снежинками, медленно плывущими в желтоватом сиропе фонарного света. Напротив окна призывно подмигивала вывеска «...птека».

— «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека...» — пробормотал Елочкин.

— И тусклый, безысходный свет! — загорелся пегасик.

— «Бессмысленный и тусклый свет», — настиг его угрожающий рык Феди.

— Ах, нуда... Было.

В конце концов совместными усилиями они нацарапали пару четверостиший.

Успокоенный и благостный, Федя отправился спать. На душе чирикали райские птички. Почему так хорошо, Елочкин не понимал. Хорошо, и ладно! На подушке покряхтывал во сне утомленный культиватор вдохновения. Федя осторожно почесал его за ухом.

— Свисту от тебя, злодей — летим, к вершинам вдохновения! — срисовал он бурлящую патетику питомца. — А на выходе пшик. Эх ты, Пшик Вдохновенный.

Так пегасик стал Пшиком. Имя свое ему нравилось — рифмовалось с шиком.

Скоро Елочкин вошел во вкус. Полюбил необъяснимой, болезненной любовью перепалки с Пшиком и молчаливый укор стоящих за спиной титанов поэзии. Упрямо перелицовывая известные со школы строки, сердито бурчал:

— Все мы люди, все человеки! Или только Пушкин осень видел? Может, я чувствую, как он!

Вывесив плоды усилий в Интернет, Федор быстро обрел своих читателей. Ими оказались брызжущие ядом пересмешники. Елочкин прослыл непревзойденным мальчиком для битья. Рожденные из праха строки в прах же и втаптывались. Или стихи из сора?

Феде было все равно. Профзаболевание стало хроническим, но упоение приносило несказанное. Лечиться Елочкин не спешил.

* * *

Сейчас, стоя под дождем, Федя обдумывал угрозу пега-сика. Знал не понаслышке — окрыленные существа чрезвычайно обидчивы. Зловредный Пшик вполне мог исполнить обещанное.

— Шучу я! — Ловец пегасов заискивающе улыбнулся. — Какие блогерши? Я-то без тебя как?

— То-то! — Пшик покровительственно глянул на хозяина.

В этот миг из эфирных бездн послышался едва уловимый перезвон. Изысканный узор обертонов — точно по хрусталю Сваровски легонько ударяли тончайшим лезвием. Федя насторожился. Пшик тоже навострил уши, повел носом-кнопкой.

— Кажется, есть, — выдохнул он и с неожиданным проворством метнулся в темноту. Федор нырнул следом.

Оставив бренное тело под козырьком какой-то парадной, Елочкин приземлился на скользком карнизе старинного особняка. Астральное тело Елочкина напоминало физическое, примерно как яйцо Фаберже — яичницу. Гибкий юноша с лунно-бледным лицом. По плечам — смешанные с дождевыми ручейками темные пряди. Фиолетовый Шелковый костюм расшит серебром. Серебрился также подбой черного плаща и шпоры на ботфортах. Впрочем, Федю внешность его занимала мало. Гораздо больше волновало сейчас другое.

Неподалеку резвился Пегас — тонконогий и белоснежный, в серых яблоках, с запутавшейся в ночном тумане гривой. Над непарнокопытным потомком Горгоны и Посейдона радужными парусами реяли исполинские крылья. Задними ногами он отплясывал на водосточной трубе, а передними выстукивал ритм по дождевым каплям. Этот странный танец и порождал хрустальный звон, который слышали охотники.

— Как думаешь, не на чужое ли заримся? Вдруг объезжен уже кем? — усомнился Федя. — Уж больно этот ноктюрн на водосточных трубах кое-что напоминает.

Пшик вытянул короткую толстую шею. Нос его мелко подрагивал.

— Дикий, — вынес он вердикт минуту спустя. — Берем!

Федя крался по гулкой от ударов ливня крыше. Азарт заставил забыть, что сейчас под его ногами не прогнулась бы не только кровельная жесть, но и осиновые листья, реши Елочкин прогуляться по ним. Выдать охотника могла разве что вибрация ауры, которую способен учуять любой Пегас. Но тот был занят — выстукивал из капель таящуюся в них мелодию. Приближения ловца не замечал. Грянул гром. Легкокрылый потянулся вверх, готовясь схватить молнию. Мелодии мелодиями, но Пегасы все еще оставались основными поставщиками небесного электричества ко двору Зевса Громовержца.

Федя прыгнул. Взметнулся, сверкнул серебром плащ. Железные шенкеля крепко стиснули бока ошалевшего от неожиданности Пегаса. Жеребчик захрапел и взвился в вертикальной стойке. Замотал мордой.

— Ы-ы-й-й-а-а!!! — взвыл Пегас.

С губ его сорвались хлопья морской пены. Разлетелись в разные стороны. Остыв, тяжелыми тучами замерли на небе. Звенящим крошевом посыпались осколки ливневой витрины. Федя зажмурился.

— Держи-и-ись!!! — донесся до Федора удаляющийся визг Пшика.

Пегас мчался, разбрызгивая алмазными подковами раскаленные останки звезд, расплескивая Млечный Путь, гася пеной мириады ни в чем не повинных светил. Планеты, снесенные с орбит развевающимся хвостом макрокосмического хулигана, взрывались и таяли в бездонных утробах черных дыр.

— Ы-ы-й-й-а-а!!! — хрипел Пегас, пытаясь избавиться от впаянного в спину седока.

Крылатый изрядно подрос: пара галактик в холке, от ноздрей до крупа — галактики три. Федя успел освоиться, отважился даже приоткрыть один глаз. Он искренне сокрушался по поводу чинимого во Вселенной безобразия.

— Что ж ты беспредельничаешь? — увещевал Елочкин. — Совесть-то поимей! Вдруг там гуманоиды какие.

В ответ буян только таращил налитые кровью глазищи да плавил беззащитные вселенные рвущимся из ноздрей паром.

Сколько они разоряли окрестные галактики, Федя не знал.

— Чего пристал?! — внезапно прервал покаянные мысли всадника возмущенный возглас. — Пусти, ну! Придушишь!

Елочкин встрепенулся. Коль пегас заговорил, укрощение можно считать свершившимся. Короткий диалог — и слуги вдохновения не могут уже обойтись без человека. Федя ослабил хватку.

— Не скинешь?

— Скинешь тебя, — огрызнулся Пегас, переходя на умеренную рысь. — А ты молодцом, удержался.

— Работа такая, — объяснил Елочкин. — Объезжаю вашего брата.

— Не для себя, что ли?

— Мне тебя не потянуть. Талантов маловато, — признался Федя.

Пегас фыркнул.

— На мне не разбогатеешь. Непродажный я — традиция. Это кроликов разных да ишаков втюхать можно. А я сам хозяина выбираю. Я Истинный Пегас, фамильная династия. Кстати, Феофан Аргиросович Пегас.

— Федор Елочкин, — представился всадник. — А кролики, это понятно. Кто их покупает, вряд ли с тобой сладит. Но, сам понимаешь, престиж фирмы — Истинный Пегас все-таки.

— Хы! — самодовольно осклабился Феофан.

— Слушай, — Федя замялся — а можно... разок попробовать, каково это — вдохновение от настоящего Пегаса?

Феофан, вывернув шею, смерил своего покорителя мстительным взглядом.

— Это можно.

По стекающим каплям зацокали копыта. Пшик, поскуливая от нетерпения, подкатился под ноги величественному собрату. Лицо сидящего на Феофане хозяина пегасику не понравилось. Остекленевшие глаза, застывшая улыбка — все говорило, что вкусил он от запретного плода, коего касаться простым смертным не рекомендовалось.

— Лошадь страшная! — отчаянно заверещал Пшик. — Что ты с ним сделал?!

Сердчишко Пшика екнуло. От обиды он тяпнул Феофана за непробиваемое копыто — выше не достал. Тот выпада не заметил. Посоветовал только:

— Под ногами не путайся. Зашибу ненароком. — Потом обратился к оцепеневшему Федору: — Как смотрины наметятся, зови. Может, и приглянется кто. Да не мешкай, я ж теперь без хозяина могу и... того. Пошустрей там.

— Помню, — далеким эхом отозвался Елочкин.

Феофан стряхнул своего укротителя со спины и, взмахнув крыльями, неспешно полетел навстречу светлеющему небу. Пшик взвалил на себя невесомое астральное тело хозяина и поволок его к подъезду. Там, пытаясь согреться, докуривала вторую пачку сигарет физическая оболочка Феди Елочкина.

* * *

Изольда Яковлевна была экзотическим плодом скоротечной любви нанайского оленевода и рафинированной студентки Танечки, пылко, но мимолетно увлеченной этносом народов Крайнего Севера. Заманил Яшка таинственными сказаниями о Матери Оленихе, запутал в снежной паутине, расцвеченной лентами полярного сияния. Расписались в местном сельсовете. Но, вырванный из тундрового антуража, очарование свое оленевод растерял. Скучал, однако. Да и у бывшей студентки к фольклору интерес подтаял. Так и разбежались: Яшка обратно к олешкам, а Танечка замуж за сына профессора с мировым именем. Все остались довольны. Особенно маленькая Иза, получившая от скоропостижно усопшей связи самый весомый куш — жизнь.

Мезальянс даровал Изочке не только своеобразную внешность. Личность также получилась замысловатой. От матушки — столичная ухватистость; от батюшки — способность видеть то, что жителю мегаполиса видеть недосуг. При любом удобном случае Иза упрашивала отвезти ее погостить к отцу. Там-то, в кочевых стойбищах, она и углядела крылатых лисиц, песцов и нерп. А однажды вернулась домой в сопровождении окрыленного олешка с печальными влажными глазами. В литературных кругах заговорили о феноменально талантливой девочке, пишущей мудрые притчи, веяло от которых вьюгой и вечной мерзлотой.

Потом прагматические начала взяли верх. Изольда ударилась в бизнес. Бизнес Изольды был замысловат, как и эклектичная ее душа, — реализация пегасов и пегасиков. Фирму «Пегас и К°» зарегистрировали как сеть арт-кафе. Здесь танцевали, декламировали, представляли и выставлялись. О привлечении целевого покупателя Изольда Яковлевна пеклась неустанно. Дела шли ходко.

Как и во всяком бизнесе, не обходилось и без маленьких хитростей. Порой появлялись VIP-клиенты — по-старому, «реальные пацаны». Требовали пегаса «покруче». От этих шарахались даже клыкастые хряки — пищали, жались к ногам и просились на ручки. Перед неопегашенными «пацанами» приходилось плясать джигу — «Лучшая модель, эксклюзив! А как вам хвостик? Чудесный хвостик, не правда ли?»

«Пацаны» морщили лбы, вглядываясь в пустоту, но признать, что «чудесный хвостик» так и остался для них за гранью, считали ниже своего достоинства. Они одобряли хвостик и платили. Одним словом, забот хватало.

И все же былое не отпускало. Взамен покинувшего ее олешка Изольда приобрела розовощекого поросенка с мелкими острыми зубками. Под его жизнерадостное похрюкиванье на досуге пописывала дамские детективы с элементами триллера.

Жизнь удалась!

Ей-то Федя и представил Феофана. Во-первых, в руках Изольды была сосредоточена база данных заинтересованных в пегасах лиц. Во-вторых, доводилось Елочкину листать подернутые пылью и забвением журналы с юношескими опусами Изольды Яковлевны. В глубине души Федор надеялся, что хищный поросенок будет с позором изгнан.

Феофан на леди-босс смотрел равнодушно. Императрица перед гостем робела. Пара явно не сложилась.

Проводя Пегаса в курящийся свечами и сигаретным дымом зал, Изольда взялась за дело.

— Мужчина за вторым столиком. Сюрреалистические романы. Глубок... В пегасах у него — крысенок. Поначалу средств на большее не хватило, а сейчас и менять не хочет. Стиль, говорит, такой — новаторский. Вот если бы вы...

— Он меня пропьет! — Феофан скривился. — Вижу крысенка его, в бутылке булькает. Следующий.

— Паренек у барной стойки. Только представьте, в пантомиме играет Гамлета!

Феофан склонил голову набок.

— Тупиковый вариант. Почил на лаврах. Да и в мимы подался от головы, не от сердца. Он же у вас половину букв не выговаривает! А сам декламаторам завидует. Нет, не мой расклад.

— Тогда... — Изольда метнула по залу растерянный взгляд. — Наше чудо, Гермиона. Пророчествует посредством картин... Так говорят. Правда, общаться с ней трудновато, сплошные шарады и ребусы.

Пегас недобро ухмыльнулся:

— Кто говорит? Агент, по совместительству папочка?! Вы на ее тонкое тело гляньте!

Изольда с Федей послушно повернули головы в сторону худощавой, погруженной в вечный транс брюнетки. Мгновение — и за столиком на месте культовой художницы сидела девочка лет пяти. Лысая, но почему-то с гигантским бантом на макушке. Она самозабвенно грызла фломастер и сотрясала воздух непрестанным «гы-ы-ы». По подбородку тянулась окрасившаяся в зеленый цвет слюнка.

— Простите, — стушевалась леди-босс. — Я подозревала, но... Кое-кто в ее бреду отыскивал сакральный смысл.

— Ладно, — Феофан махнул хвостом. — Полечу, пожалуй. В другой раз загляну.

Он направился к высокому витражному окну. Ветер с готовностью хорошо вышколенного швейцара распахнул раму.

На пол цветистым фейерверком брызнули осколки. В зале завизжали, повскакивали с мест, поднялась паника. Никто не заметил в оконном проеме зыбкого силуэта крылатого коня с растекшейся по ночной прохладе гривой. Неудивительно, каждый видел только своего пегасика — кривенького, косенького — зато оплаченного кровными.

Федор хотел что-то сказать, обернулся и оторопел — императрица неотрывно смотрела в черноту разбитого окна, где только что рассеялся белесый туман, взбаламученный радужными крыльями. Такой жгучей тоски в этих раскосых северных глазах ему видеть не приходилось.

В «Пегасов» Феофан наведывался частенько. Влетал в гостеприимно распахнутое окно, жадно обводил блестящими очами зал и вылетал прочь.

Изольду лихорадило. Словно ошалевшая от неразделенной любви восьмиклассница, она худела, дрожала и взирала на Феофана красными от бессонницы сухими глазами. Зубастый поросенок впал в немилость. Хозяйка гоняла его остервенелыми пинками и, наконец разорвав контракт с издательством, перестала кормить.

Туго приходилось и Елочкину. В груди стонало и ныло неизлитое Вдохновение, показанное однажды безжалостным Пегасом. Ворочался, бил неокрепшими ножками шедевр. Силился вырваться наружу. Налюбовался в те дни Елочкин на алмазное небо с овчинку — мучительные схватки, выматывающие потуги и... ничего. Только пачки растерзанных в пух и перья листов бумаги да сотни стертых файлов.

Терзался и Пшик. Сунувшись раз к страдальцу с утешениями, он только открыл пасть и тут же получил отповедь:

— Про что напеть хочешь? Про свечу, которая горела на столе? Или новенькое чего притащил — про тапочки в клеточку?! Надоел!

Теперь Пшик лежал на антресолях, свесив вниз хвост. От былой «хризантемы» осталась лишь жалкая метелка. Даже уютного храпа слышно не было. А ведь врал он про блогершу! Так, попугать хотел.

Вселенская тоска

Впрочем, самому виновнику бед тоже было несладко.

Проснувшись как-то среди ночи от болезненного кульбита нерожденного шедевра, Федя увидел сидящего на подоконнике Феофана. Был тот худ, грива свалялась, алмазный блеск копыт потускнел. Он в упор смотрел на Елочкина.

— Вставай, — велел Пегас. Федя повиновался. Выбравшись из физического тела, заботливо укрыл материального двойника одеялом и уставился на гостя. Он был готов понести любые кары за изведение охраняемых Зевсом Пегасов. — Кормить меня будешь, — неприязненно пояснил Феофан. — Ноги уже не тяну. Перо бери, бумагу. Как на орбиту встанем, валяй.

— Почему я?

— А кто втравил меня в эту канитель?! — зашипел Пегас. Комнатенка покрылась хлопьями морской пены.

Больше вопросов Федя не задавал. Смиренно вскарабкался на исхудавшую спину служителя муз, и они воспарили к спрятавшейся в тучах луне.

Феофан жевал.

— Такие высоты тебе открыл, а ты... — Он подхватил бархатными губами пытавшееся улететь в тонкие миры четверостишье. — Гадость!

Елочкин засмеялся. Мучительное брожение в сознании прекратилось. Превратилось в пульсирующие горячей кровью строки. Федя блаженствовал.

— Не хочешь, не ешь, — подмигнул он.

— Свяжешься с вами, негашеная известь творогом покажется, — проворчал Феофан. — Я тут подумал... — Он окинул Елочкина оценивающим взглядом. — Не взять ли тебя.

— Меня?! — Сердце у Феди резво прыгнуло в глотку, затем рухнуло в пятки и там затихло.

Пегас прошелся по комнате и вдруг бодро пропел:

— «Я его слепила из того, что было». — Поразмыслив, добавил: — А потом мочалкой с мылом руки мыла... Поворо-тись-ка!

Елочкин повиновался. Феофан досадливо покачал мордой.

— Перво-наперво избавляемся от мещанских замашек. Не может быть гений мещанином! Отсюда темы у тебя — шелуха. Полета нет. Второе: нехорошо ты как-то добрый. Хомячок бесхребетный, а не гений. Третье...

— Подожди! — взмолился Федя. — Я сорок лет такой! Что ж мне, враз все под топор?

— Именно — под топор! — Пегас плотоядно осклабился. — Ап!

От Елочкина отпочковался еще один Федя. Точная копия, только уж больно пришибленный — нос в пол, носки вместе, пятки врозь.

— А... — хотел прокомментировать Федор, но тут от него отделился еще один Елочкин. Тоже в растянутой майке и семейных трусах в мелкий цветочек.

Феофан наслаждался произведенным эффектом. Когда комната была забита Федями, пояснил:

— Твои сущности. Тут и мещанство, и мягкотелость, и комплексы... Словом, Федор Елочкин собственной персоной и без прикрас. Ставлю задачу — среди этой толпы ты должен отыскать тех, кто мешает тебе быть гением. Глянь, Лень уже спать завалилась! — Феофан зыркнул на мирно посапывающего в углу Федю.

— Найду, и что? — поторопил Федя-Первоисточник. Ему не терпелось побыть гением.

— Убей, — улыбнулся Пегас и двинулся к двери. Вылетать в окна ему, видно, наскучило.

С того дня начался Федин персональный ад. Куда бы он ни отправлялся, следом топал батальон сущностей. Феди галдели, путались под ногами, мешали работать, распугивая неприрученных пегасиков. Днем и ночью кто-то с кем-то спорил, ругался, а бывало, и дрался. Федя-Романтик не мог поделить пространство с Федей-Прагматиком, Федя-Лентяй норовил придушить Федю-Трудоголика. А уж как доставалось Феде-Добряку от Феди-Злодея! Ни секунды Елочкин не оставался теперь наедине с собственными мыслями. Стоило задуматься, сбегалась орава сущностей и принималась транслировать на разные голоса, кто и что думает по данному вопросу. Иногда убить хотелось всех. Пока Федя выбирал с кого бы начать, Добряк стенал и адвокатствовал. Его пылкие речи вводили Федю в сомнения и путали карты. Дело с места не двигалось.

Регулярно с проверкой наведывался Феофан.

— Ну? — лаконично спрашивал он.

Федя разводил руками.

Пегас обзывал Елочкина тюфяком и таял в эфире.

Наконец Федя нашел способ прикинуть, которые из его сущностей топят норовящую всплыть гениальность. Для начала Елочкин запер в подвале самого надоедливого — Федю-Зануду. Рассудил так: гений живет страстями, нудить ему не пристало. В тот же день сдерживаемый Занудой Федя-Бузотер дал стране угля, мелкого, но много. Освобожденный от нравоучительных тирад Федя прогулял работу, объелся шоколадом, привел в дом сомнительную компанию, с коей и напился вдрызг.

Утро застало его с больной головой, аллергическим диатезом, в развороченной, словно после землетрясения, квартире. Недосчитался Федя телевизора, компьютера, фамильного сервиза и много чего еще. Зато обзавелся гостями — помимо распоясавшихся без Зануды Федей, в комнате смачно храпели мужик неопределенной наружности и существо предположительно женского пола.

Зануду освободили. В каземат водворился Бузотер. На замок Елочкин наложил кабалистическую печать. Не вырвется! Федя был зол и готов открыть сезон охоты на злокозненных сущностей, не сходя с места. Но на руке снова повис Добряк.

Отсутствие Бузотера сказалось мгновенно. Уже утром Федя терпеть себя не мог. Таким брюзгой он отродясь не был. Доведя до истерики вызванный по поводу ограбления наряд милиции, Елочкин переключился на соседского кота, повадившегося гадить на балконе. Кот с балкона выбросился. К вечеру при виде кислой Фединой мины падали в обморок мухи. Просмотрев ночью в высшей степени нравоучительный сон с моралью, Федя ринулся в подвал и выпустил на волю истомившегося в одиночестве Бузотера.

Потом Елочкин сорвался. В ажиотаже загонял в темницу каждую из своих сущностей. По очереди. Авось! Заточение Феди-Жадного подвигло Елочкина раздать уличным попрошайкам полученную в тот день зарплату. Тестовое избавление от Феди-Лентяя чуть не довело до нервного и физического истощения. Арест сдерживающего творческие порывы Разумника едва не закончился членовредительством — вдруг захотелось отрезать себе ухо и вкусить радость свободного падения с крыши.

Елочкин был в отчаянии. Феофан Аргиросович — в ярости.

— Пегас-дистрофик! — вопил он, высекая из ковра золотые молнии. — Я не могу за каждым чихом таскать тебя в заоблачные выси! У меня нет на это сил! Мне нужен гений!

С антресолей за происходящим боязливо наблюдал Пшик. Когда дрожащий от негодования Феофан выскочил через вентиляционную шахту, пегасик вылез из своего укрытия и подковылял к хозяину. Ткнулся носом в безвольно свесившуюся с подлокотника руку.

— Федь, давай ему какой-нибудь стишок напишем. Пусть лопает, что дают. Ресторан у нас, что ли? Только Сентиментального выпусти, а? Он там, в подвале, так переживает...

Впервые за многие месяцы Елочкин не думал, кого бы убить. Феди расслабились и наперебой советовали, что следует вписать в ложащиеся на лист строчки. Особенно старался амнистированный Сентиментальный. Свет настольной лампы пригревал щеку, льнул к уху. В тишине негромко урчал Пшик.

К утру ночные откровения оформились в рифмы: что-то про одинокую сосну на утесе, про ласку плюшевого пледа и даже про Изольду — как ни поверни, а чудное ведь мгновение, когда поводит она на Федю раскосыми и алчными очами.

Выполнивший свой долг Пшик похрапывал на

К полуночи явился Феофан со своим извечным вопросом: — Ну?

Елочкин отрицательно помотал головой.

— Не могу, Аргиросыч, не проси.

— Как так не можешь?! — Феофан попятился. — Да ты... Какому графоману сам Пегас такое предлагает?!

— Не могу, — повторил Федя. — Убью кого-то из них, — он махнул в сторону присмиревших сущностей, — меня самого не станет.

— Я ж из тебя гения выковать хочу, не веревку с мылом в руки сую!

— Да не гений я, — Елочкин виновато пожал плечами. — И пегасик у меня комнатный. Зато он меня сам выбрал. Понимаешь? Не купленный. И заточить он меня под себя не пытается.

Глаза Феофана метнули искры. Он силился что-то выкрикнуть, шкура зябко подергивалась. Неожиданно запал его стал гаснуть, вздыбленные уши поникли.

— А как же я? — проблеял он жалобно. — Я же...

Елочкин засуетился, торопясь утешить Пегаса:

— Ты днями все на Олимпе пропадаешь. У родни. Тебе среди людей бы побегать, а не с Зевсом сокрушаться — О tempora, о mores!

— Бегал уж, — хныкнул Пегас. — Видел вон ваших... Кролики с хряками — предел мечтаний. Доходные зверюшки, не то что я.

Федя расхохотался:

— К нам-то те приходят, кто намерился прикупить себе пегасика-другого. Вложение капитала с последующим ожиданием дивидендов. Бизнес! Есть у меня другое предложение...

Федя сидел за компьютером. Листал «Избранное».

— Как тебе это?

Пегас покосился на монитор.

— В школьную стенгазету. Дальше.

Елочкин повел «мышкой».

— А это?

— Девичий дневник. Дальше.

— А вот так?

— Фиг... — Феофан осекся. — Постой! Пусти-ка... — Пегас уселся, закинул ногу на ногу, вытянул шею. Ноздри почти уткнулись в монитор. Глаза забегали по строчкам. — Пивка, — распорядился он, не отрываясь от экрана.

— Ментального? — подковырнул Елочкин.

— Светлого, — уточнил Пегас, не заметив шпильки. Было не до того.

Тревожно следивший за переговорами Пшик ринулся к холодильнику, едва не сбив с ног добрую половину Федей.

Пару часов спустя Феофан откинулся на спинку кресла.

— Уф-ф-ф... — протянул он и вдруг вскочил, заметался по комнате. — Ну, я пошел!

— Стой! — Федя ухватил Пегаса за гриву. — Сначала спишемся, адресок узнаем.

Феофан Аргиросович сверху вниз глянул на Елочкина.

— Обижа-а-аешь! Мне ж только след взять. Теперь я вибрации эти откуда хочешь запеленгую. Мои они!

— Тэк-тэк, — ловец пегасов поцокал языком. — А ну как не захочет он под вкус твой равняться? Опять пролетишь.

— Не пролечу. — Феофан нетерпеливо переступилсноги на ногу. — Ничего-то ты не понял. Этому я все прощу. Мой он, понимаешь?

— Понимаю.

— Пусти, ну! — Пегас рванулся из рук Елочкина.

— Убери за собой сначала! — рыкнул Федя, тыкая пальцем в бродящих по квартире фантомов.

— Вот же зануда, — вздохнул крылатый, но спорить не стал.

Бесплотные Феди дружно обернулись и, как по команде, помаршировали к Первоисточнику. Скоро в комнате стоял Федя Елочкин — единственный и неповторимый. Рядом, забыв о статусе покровителя, резвился Пшик.

Оглядевшись, не забыл ли водворить на место кого-то из Федей, Пегас ринулся к окну. Эфир содрогнулся, пространство разверзлось, словно пошел на взлет реактивный лайнер. Не выдержало напора энергий, осыпалось, переливчато звеня, стекло. Беспокойный гость покинул оккупированную им территорию.

— Пусть теперь с этим крушителем окон разбирается... как его...

— Р. Дерибасов, — подсказал Пшик.

— Во-во! Мой, мой, — с легкой грустью передразнил Елочкин. — А ты мой! — Он подхватил пегасика на руки и чмокнул в мокрый холодный нос. — Пошли полетаем, что ли.

Владимир ЛЕБЕДЕВ

КУДА ИСЧЕЗЛА БИБЛИОТЕКА

ИВАНА ГРОЗНОГО

Группой энтузиастов различных специальностей (инженеры, геологи, археологи, краеведы) проводился в XX веке многолетний поиск следов загадочной библиотеки Грозного. Исследования велись с помощью различной геологической техники, археологических, биолокационных и экстрасенсорных методов поиска. Работы проводились в Москве, селе Коломенском, городе Александрове Владимирской области и в других древних городах России.

История создания библиотеки

Формирование государевой библиотеки происходило за сотни лет до Ивана Грозного. Активно библиотека стала пополняться, когда начались гонения на язычников. Книги конфисковались у опальных князей, бояр, купцов, монастырей, у присоединенных и завоеванных народов Великой Перми, Великой Тюмени, Поволжья, Приуралья, Сибири и т. д. Грозный и последующие цари и Церковь отыскивали древние книги по всей территории России. Книг и библиотек у народов нашей страны было много. Они писались и тиражировались акынами, жрецами, просветителями. Большинство рукописей по мастерству не уступали «Слову о полку Игореве». Книги привозились также из-за границы на шумные ярмарки, где их покупали, обменивали и переводили.

В хранилища поступали книги народов, обращенных в христианскую веру. При Грозном помимо книгохранилищ имелись и самостоятельные архивохранилища (церкви, тайного сыска Малюты Скуратова и др.).

О просвещенности Древней Руси свидетельствует наличие у князя Андрея Боголюбского печатной типографии, основанной им на Старом дворе, в 25 километрах от города Владимира. Упоминая об этом, поэт XIX века Гавриил Державин к записке, направленной в Министерство просвещения, приложил в качестве достоверности справку Синода от 1773 года.

Задолго до правления Ивана Грозного на Руси существовали своеобразные энциклопедии: «Азбуковники толковых словарей», «Сказания (словари) о неудобопонимаемых речах» и другие. Реформаторский пыл Грозного и Церкви в 1551 году ввел запрет на продажу книг, не соответствовавших христианскому мировоззрению, что позволяло уничтожать книги и скрывать от народов многие исторические и культурные ценности их предков. Но книгами и архивами закрытых подземных хранилищ периодически пользовались как церковь, так и историки.

Как «запрятывали» ценности

Подземные хранилища имели многоступенчатую охрану: инженерные решения, присмотр со стороны служителей монастырей, спецслужб и т. п. После 1917 года уход за подземными хранилищами ухудшился, что не могло не сказаться на проникновении туда сырости.

Запрятывание книг, исторических и культурных ценностей обычно связано с реформой письменности и приходится на период смены религиозных воззрений, социально-экономического и династического строя. Подобная волна, но в гораздо большем масштабе, прокатилась по всем континентам в связи с самоутверждением новых религиозных воззрений. Уничтожались храмы, книги, памятники и люди — носители древних верований и знаний. Волны реформ, разрушений, уничтожений, запрятывания книг и людей прокатились и по Руси. Одна из них пришлась на образование Московского царства при Грозном, когда было уничтожено много князей, бояр, священнослужителей и простого люда. Подобное было и позднее, что способствовало сокрытию всего наиболее ценного в

Какие книги хранились в «царской либерее»?

В государевой библиотеке находились книги из знаменитой Александрийской библиотеки и собрания древних географических карт, а также манускрипты из многих русских городов. Книги этой библиотеки в хранилищах видели приближенные Грозного, оставившие письменные свидетельства.

В 1556 году дьяки Ивана Грозного предложили пастору из Дерпта Иоганну Веттерману заняться переводом латинских и греческих сочинений. Когда пастору показали книги из «великолепной царской либереи», хранившейся в «двойных сводчатых подвалах», тот в восхищении заявил, что отдал бы все свое имущество, чтобы только эти книги оказались в немецких университетах, так как они принесли бы много пользы людям.

Кто искал библиотеку?

Поисками библиотеки занимался Борис Годунов! Искал ее даже и Лжедмитрий!.. Местонахождением библиотеки интересовался Наполеон Бонапарт, когда вошел в Москву.

В подземном Кремле

Летом 1894 года исследованием подземного Кремля (не без надежды обнаружить библиотеку) занялся князь Н. С. Щербатов. Он раскопал двухъярусные подземелья под Троицкой башней, расчистил от глины и мусора тайный ход, соединявший Угловую Арсенальную и Никольскую башни, а также подземный ход и такую же палату, случайно найденные у Никольской башни. Продолжению раскопок помешала смерть Александра III, а потом у казны не нашлось денег.

Следующим искателем библиотеки стал археолог Игнатий Яковлевич Стеллецкий, который в 1914 году добился разрешения на изучение подземелий кремлевских башен, но из-за Первой мировой войны работы прекратились. После 1917 года профессор Стеллецкий обращался в Моссовет, Совнарком и, наконец, в 1933 году подготовил докладную записку И. В. Сталину. Тот разрешил начать раскопки, после чего комендант Московского Кремля Р. А. Петерсон попросил археолога изложить «письменно и подробно», что собой представляет подземный Кремль и где может находиться библиотека Грозного.

«Из царских теремов, где-то из подвала, — писал Стеллецкий, — был спуск в подземелье — большую подземную палату, которая была наполнена ящиками с книгами, под нею имелось нижнее помещение. От библиотечной палаты ход направлялся в два противоположных конца: к Тайницкой и Арсенальной башням. На первом месте должны быть исследованы башни Угловая Арсенальная, Троицкая и Успенский собор. Дело в том, что из Угловой Арсенальной башни идут выходы за Кремль через соседние башни — Никольскую и Троицкую. Из этих двух в качестве первоочередной необходимо избрать Троицкую, так как из нее должен быть выход в Занеглинье. В наличии такого хода не сомневался и Щербатов в 1894 году. За наличие его говорит, наконец, и решение Ивана Грозного «осесть Опричным двором» как раз напротив Троицкой башни. Очевидно, ее готовым тайником к реке собирался воспользоваться Грозный. Под самую Не-глинку, на соединение с каменным ходом, ведшим к реке, деревянный подземный ход наспех соорудил уже сам Грозный.

Признаки этого хода мною обнаружены были в трех местах по линии его прохождения на месте бывшего Опричного двора к Троицким воротам... По этому ходу Грозный мог тайно проходить с Опричного двора не только до библиотечной палаты и своего кремлевского дворца, но и до самого Замоскворечья...»

Раскопки в Арсенальной башне

В Угловой Арсенальной башне работы начались в декабре 1933 года. Так как вход в подземелье был замурован в начале XVIII века, спускаться пришлось через пролом в стене. Подземелье заполняли горы земли и мусора, среди которых виднелся полуразвалившийся колодезный сруб. На дне подземного хода, загроможденного досками, стояла вода. Ход из Угловой Арсенальной башни был перерезан одним из столбов Арсенала, на которых покоился его фундамент. Начав пробивать этот «столб», Стеллецкий увидел, что свод подземного хода не поврежден. Как оказалось, ход был просто заложен белокаменными глыбами на крепчайшем растворе. Пока рабочие выламывали эти глыбы, археолог пытался разгадать тайну хода. «Кто гарантирует, что не закрыл все эти проемы сам Грозный, чтобы скрыть какой бы то ни было доступ в подземелья Кремля, в которых замуровано было им наибольшее в свете сокровище культуры — библиотека?» — писал ученый.

Вскрытие замуровок ничего сенсационного не дало, лишь в южной стене башенного подземелья обнаружили коридор, выводивший в Александровский сад. Его предполагали использовать для вывоза мусора.

Когда в подземном ходе выломали замуровку, открылся короткий проход к длинной лестнице, ведшей на первый этаж Угловой Арсенальной башни. Дальнейшие работы позволили реконструировать древний облик башенного подземелья.

Узкая внутристенная лестница вела с первого этажа на площадку размером в квадратный метр. В левой стене площадки обнаружилась замурованная арка входа в подземелье длиной около девяти метров. Оно было заполнено массивными белокаменными блоками. С лестничной площадки проход выводил в высокую и широкую галерею, которая восьмиметровой лестницей спускалась к колодцу в подземелье башни. Ответвление этого хода (собственно макарьевский тайник) было замуровано.

Пока рабочие продолжали крушить белокаменную замуровку, Стеллецкий не находил себе места. По его расчетам, тайник вот-вот должен был повернуть вправо, к кремлевской стене, и вдоль нее пойти в Кремль. «...Имеет ли этот замурованный тайник ответвление под Кремль? — вот какая мысль не давала покоя ученому. — Если нет, то сенсационные рассказы дьяка Макарьева будут не чем иным, как фантазиями, на которые попались три правительства: Петра, Анны Ивановны и советское».

Доверие Сталина

Археолог не только сам поверил в существование хода из Угловой Арсенальной башни, но и убедил в этом Сталина. О каких-то репрессиях в случае неудачи ученый даже не думал. Больше всего он боялся не оправдать оказанного Сталиным доверия: «Он (Сталин) проявил большое мужество и великодушие и доказал лишний раз, что он действительно человек необыкновенный... Когда Октавиан Август вместо того, чтоб казнить Ирода Великого, оказал ему полное доверие, то этим он привлек Ирода к себе навеки, превратив его в наивернейшего друга. И за высокое научное и всякое доверие современного Октавиана я чувствую себя в положении Ирода, охваченного чувствами приязни и преданности самими искренними».

Наконец в январе 1934 года ученый получил самый дорогой подарок: на шестом метре белокаменной замуровки хода справа показалась белокаменная стена с кирпичным полом. «Стена, о которой я мечтал двадцать пять лет, найдена, — восклицал археолог, — я всегда был уверен, что из Арсенальной башни есть белокаменный ход под Кремль!»

Поскольку ширина хода была значительной, то для экономии времени и сил начали пробивать в белокаменной замуровке метровую брешь. В феврале Стеллецкий перенес фронт работ на Среднюю Арсенальную башню. Тут он отыскал полуразрушенные ступени засыпанной землей лестницы и «трубу» диаметром семьдесят сантиметров, которые уходили куда-то под Арсенал. Ни на старинных планах, ни на современных чертежах их не было...

Лестница, по мнению Стеллецкого, некогда вела в макарьевский тайник, а о назначении «трубы» археолог узнал из документов кремлевского архива. Оказалось, что в XVHI веке под Арсеналом существовал «подвал о двенадцати столбах». Это сооружение высотой пять метров

13 февраля белокаменная облицовка правой стены макарьевского тайника сменилась на кирпичную. Ученый понял, что ход пошел вдоль кремлевской стены. Через два дня он получил еще одно подтверждение тому, что работает в макарьевском тайнике. Когда рабочие выбрали белокаменную замуровку, они уперлись в утрамбованную землю и принялись освобождать тайник от земли.

Вскоре в правой стене тайника показалась громадная арка перед каким-то помещением, забитым землей. Работа по его расчистке шла медленно, так как узкая брешь в замуровке позволяла убирать землю только вперекидку.

К 27 февраля помещение очистили полностью. Это была разгрузочная арка (7×5×1,9), устроенная под кремлевской стеной. Археолог полагал, что в древности этот объем могли использовать как тайное хранилище.

К 3 марта земля в подземном ходе была выбрана, но дальше ход оказался забит песком. Через неделю башню обнесли забором, у ворот которого поставили часовых. Был открыт выход из подземелья, и рабочие принялись вывозить скопившиеся за века землю и мусор. Археолог тем временем продолжал в одиночку раскапывать ход. Пройдя несколько метров, он уперся в каменную глыбу, свисавшую с потолка. Она закрывала большой вход в подземелье. Разгадка пришла сразу: это пролом, устроенный при возведении Арсенала, через него шла засыпка хода. Казалось бы, до той части тайника, где он свободен от песка, рукой подать. Но неожиданно комендант Петерсон запретил раскапывать тайник и приказал Стеллецкому расчистить башенное подземелье до его древнего дна.

«Ключ к библиотеке»

Осмотрев еще раз Среднюю Арсенальную башню, археолог пришел к убеждению, что макарьевский тайник, не доходя до этой башни тринадцати метров, должен повернуть в Кремль и пойти под Успенский собор, а от него — через Соборную площадь — к Тайницкой башне. У Стеллецкого появилась идея с помощью шурфов перехватить тайник в подземелье Арсенала. С нетерпением археолог ожидал продолжения раскопок, но, увы... Все лето ушло на расчистку подземелья Угловой Арсенальной башни, а в сентябре работы не велись. В начале ноября подземелье башни спешно освободили от остатков мусора, выход в Александровский сад замуровали. «13 ноября — это дата! — пишет ученый в дневнике. — Кругленький годик! Как жук-то-чилыцик, избороздил бы Кремль и, уж конечно, нашел бы затерянный клад России. Но пусть я и не нашел! Зато я указал верную дорогу к нему. А башня Арсенальная, превращенная мною в ключ к библиотеке, отныне «башня Стеллецкого...» Он не знал, что решение о прекращении раскопок было принято 3 декабря 1934 года.

Выяснив, что подземные галереи действительно непроходимы и по ним в Кремль не пробраться, комендант Петерсон утратил всякий интерес к раскопкам.

Вероятно, Стеллецкий еще раз обращался к Сталину в конце войны, так как в обращении в Академию наук (январь 1945 года) Игнатий Яковлевич писал: «Но после войны, после победы, заветный клад будет найден! Порукою в том слово Великого Сталина!» Однако в Кремль археолога больше не позвали...

Поиск следов библиотеки в Александрове

Поиск следов легендарной библиотеки в Александрове Владимирской области был не случаен. Здесь с декабря 1564 по 1581 год находилась опричная столица Грозного, окруженная дремучими лесами и монастырями-крепостями. В Печатной слободке издавались религиозные и другие книги, в том числе для зарубежных стран. Здесь же находились иностранные посольства, принимались послы. В опричной столице, как и в Москве, велось бурное наземное и подземное строительство.

В Александровой Слободе Грозный со своим окружением срочно готовил новые реформы, изучал летописи, историю страны, свою родословную, устанавливая связь с римскими цезарями. Книги, архивные материалы должны были находиться у царя под рукой. В древней описи царского архива, состоявшего из двухсот тридцати одного сундука, записано, что Грозный лично отобрал и увез в Александрову Слободу книги и летописи. Царь хранил книги рядом с постельными хоромами в трех двойных сводчатых подвалах за коваными дверями. Здесь, в Слободе, один английский купец летом 1581 года получил от Грозного Остроженскую Библию, извлеченную из хранилища. Библия сейчас находится в Лондонском музее.

Один из опричников писал в Германию, что в Александровой Слободе лежит много денег и добра, которые захватил царь по разным городам (Тверь, Казань, Торжок, Новгород, Псков) и тремстам монастырям вокруг них. Следы новгородских летописей и многих других княжеств затерялись в опричной столице.

После разгрома Новгорода в Слободе построили две церкви с подземельями, куда были спрятаны привезенные ценности. Вывезенные из Новгорода уникальные створки ворот сегодня можно видеть в Троицком соборе кремля.

В 1650 году на месте Александровского кремля был основан Успенский женский монастырь. Вплоть до его закрытия в 1919 году монахини ревностно присматривали за обширными подземельями. Появлявшиеся в городе и Александровском кремле провалы над подземными ходами без обследований замуровывались. Плановые археологические раскопки проводились в середине XX века без проникновения в подземелья. Последние археологические раскопки были проведены в 1981 году и выявили мощные фундаменты грозненских дворцов и подземный ход. Во время многодневного биолокационного «прощупывания» подземелий монастыря были периоды, когда исследователь начинал ощущать близкое к реальности прикосновение к стене каменного или кирпичного хранилища, дереву, металлу, кожаному переплету книг, окладам. После того как исследователям уже было известно о местонахождении некоторых хранилищ, неожиданно об одном из них услышали подтверждение в местных преданиях, где говорится, что библиотека Грозного находится в «сорока кирпичах от усыпальницы Марфы» (двадцать девять сантиметров — длина древнего кирпича — плюс один сантиметр шов, умноженные на сорок дают двенадцать метров). Именно здесь первоначально находился дворец Грозного и его трон. В этих местах в начале XX века входы в подземелья видел известный историк К. Ф. Валишевский. Были они видны еще долго и после революции. В храмах и других строениях монастыря имеются глубокие подвалы с лабиринтами, а в двухэтажном доме игуменьи обнаружен большой сводчатый подвал без входа и выхода, в котором жители хранили овощи. В этом же доме находится другой подвал со ступеньками. По преданиям, здесь настоятельница спускалась в подземелья, по которым она могла пройти и выйти во многие строения монастыря и в центр города.

О планировке кремля Александровой Слободы во времена Грозного можно судить по гравюре датского посла Ульфельда, которого царь принимал здесь в 1578 году. До наших дней с того периода сохранились лишь храмы. В процессе исследований уточнено местоположение бывших дворцовых и других строений, как на территории кремля, так и на личном дворе Грозного.

Сокровища подземных хранилищ

Обычно исследователи

Предания сообщают, что в царских хранилищах и у Церкви находились уникальные творения мастеров: золотые механические львы, лежавшие по бокам у трона Грозного (львы периодически приподнимались, издавали рычание и простирали лапы в сторону князей и бояр); трон Грозного из чистого золота и уникальных камней, среди которых был один величиной с грецкий орех; золотой сервиз на сто двадцать с лишним персон; серебряный сервиз на тысячу персон; сервиз на тринадцать персон из небьющегося китайского фарфора, секрет изготовления которого утерян. Известно, что одного золотого льва Петр I продал в Европу: нужны были деньги на войны. Предания сообщают, что в различных хранилищах Московии находилось около четырехсот тысяч единиц хранения письменных источников (копий) из знаменитой Александрийской библиотеки, а других материалов было в несколько раз больше. Книги Софьи Палеолог, которые являлись реальной домашней библиотекой Грозного, составляют малую толику в сравнении с общим объемом книг, имевшихся до ее приезда в Москву.

INFO

(376)

2010

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Андрей СИМАНЧУК,

Елена РОМАНЕНКО,

Антон САВИНОВ,

Александр ЖИЛЯЕВ

Адрес редакции 127015,

Москва, ул. Новодмитровская, 5а, оф. 607

Телефон редакции (495) 685-47-06

E-mail[email protected]

[email protected]

Сайт www.iskatel.net

Телефоны для размещения рекламы

(495) 685-39-27, (495) 685-47-06

Служба распространения

(495) 685-59-01, (495) 685-66-87

E-mail mir[email protected]

Учредитель и издатель журнала

ООО «Книги «Искателя»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство о регистрации

средства массовой информации

ПИ № ФС77-358 88

от 31 марта 2009 г

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в др. странах

Подписано в печать 16. 03. 2010. Формат 84x108 1/32.

Печать офсетная. Бумага газетная. Усл печ л 8,4.

Лицензия № 06095. Заказ № 3213

Отпечатано в ОАО «Чеховский полиграфический комбинат»

142300, г Чехов, ул Полиграфистов, д. 1

.......................

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2026

Примечания

См. «Дело о светящихся попрыгунчиках» в журнале «Детективы Искателя» № 3, 2010.

См. «Дело о замоскворецком упыре» в журнале «Искатель № 11,2009.

См. «Дело о пропавших эшелонах» в журнале «Детективы Искателя, № 3,2010.

См. «Дело о похищении Европы» в журнале «Детективы Искателя, № 3,2010.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге