Искатель, 2010 №2

Глава 1

ИСКАТЕЛЬ 2010

№ 2

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

Владимир СОКОЛОВ

МАРУСЬКА ФАРТОВАЯ

повесть

Федор ЗУЕВ

МОЯ КАРМЕН

повесть

Елена БОЛОТОВА

КУДА ВПАДАЕТ СТИКС

рассказ

Михаил ФЕДОРОВ

СЛАДКАЯ КРАЖА

повесть

Леонид ПАНАСЕНКО

СИЯТЕЛЬНАЯ ДРЯНЬ

рассказ

Владимир СОКОЛОВ

МАРУСЬКА ФАРТОВАЯ

Молодая воровка-гастролерша Мария Ивановна Ляхова, по прозвищу Маруська Фартовая, совершила двадцать восемь преступлений в городе Волгограде и около сотни краж и мошенничеств в городах Ростове, Нальчике и Саратове. Неуловимая артистка криминального театра давно уже находилась во всесоюзном розыске. Ей едва исполнилось восемнадцать лет, но она была на удивление прозорлива и изворотлива, как змея. Преступнице всегда и во всем сказочно везло. Видно, переменчивая, капризная фортуна к ней была благосклонна, и прохиндейка на протяжении долгого времени не попадалась в руки милиции. Маруся промышляла в основном на вокзалах и автобусных остановках, не брезговала и квартирными кражами. Но все-таки основным занятием Ляховой было мошенничество.

Маруська легко входила в доверие к простодушным гражданам. У нее непостижимым образом сформировалось собачье чутье на лохов и простаков, у которых она без особых усилий уводила сумочки и чемоданы, словно на скамейке в деревне щелкала семечки. Лицо у девушки было приятное, приветливое, а в глазах сквозило простодушие и неподдельная скромность. Вот на эту простоту и клевали ее жертвы, не догадываясь о том, что имеют дело с хитрой, как лиса, и бесстыжей, как проститутка, личностью.

Ляхова, как бы невзначай, подходила к женщинам, а иногда и к мужчинам в залах ожидания железнодорожных вокзалов и автобусных станций, знакомилась со своими потенциальными жертвами, входила к ним в доверие, а потом обворовывала. Удивительным было то, что Маруся никогда не начинала разговор первой, а терпеливо выжидала время, когда жертва сама созреет и начнет знакомиться. Она в этот момент была похожа на изворотливого и хитрого ужа, гипнотизирующего дурную лягушку, которая сама залезает к нему в открытую пасть. Скучающие пассажирки и пассажиры поддавались обаянию попутчицы, а потом клевали на Марусины наживки безотказно, как голодные караси в речке. Люди первыми заводили разговор с дьяволом в образе ангела с хозяйственной сумкой в руках. Вот типичный пример.

— Куда едешь, дочка?

— А вы куда?

— Да вот, к дочурке в гости еду. В Саратов. Она у меня в медицинском институте учится. Гостинцы ей везу, платьев всяких накупила.

— Правда?! И я в Саратов еду. Я тоже в медицинском учусь. Ваша дочь на каком курсе?

— На третьем. Крюкову Наташу не знаешь?

— Так я же на первом курсе, студенток много, всех не упомнишь, но фамилию такую слышала. Мамаша, я схожу в туалет, а вы не могли бы посмотреть за моей сумкой? Я скоро приду.

— Конечно, посмотрю! Иди, голубушка, иди.

Ляхова оставила сумку, благоразумно набитую всяким ненужным барахлом. «И на старуху бывает проруха! Если мамаша упрет сумку, то кроме дырявой, поеденной молью кофты и пары трухлявых полотенец ничем больше не поживится». После этого девушка спокойно удалилась в сторону туалета. Через десять минут пришла обратно, села рядом с попутчицей,скоторой продолжила всякие разговоры на женские темы.

Скоро и заботливой мамаше приспичило сходить по маленькому:

— Покарауль, дочка, мои вещи! Я тоже схожу...

Когда доверчивая попутчица до Саратова, получившая естественное облегчение, вернулась обратно, на месте ни симпатичной девушки, ни чемодана уже и в помине не было. На скамейке сиротливо стояла дерматиновая сумка с дырявой кофтой и другим хламом. Мамаша с криком «Караул! Обокрали!» выскочила на платформу, от которой только что отошел пассажирский поезд до Астрахани. Многие люди видели, как в вагон этого состава садилась молодая девушка в светлом плаще с большим чемоданом.

Такой трюк «вокзал — женщина — чемодан» в Волгограде Ляхова проделывала неоднократно.

Маруся Фартовая, показывая билет проводнице, постаралась не мозолить той глаза. Проводники, как обычно, после отправления поезда занялись проверкой билетов и выдачей постельного белья. На молодую девушку, курившую в тамбуре, никто не обратил никакого внимания. На ближайшей станции воровка сказала проводнику, что ей нужно сделать остановку, чтобы проведать старую больную бабушку, и спокойно вышла на перрон.

Пока суд да дело, а оперативностью наша доблестная милиция никогда не отличалась, прошло время. Сыскари начали шерстить астраханский поезд, искали по приметам преступницу с чемоданом, на которую указали десятки зевак, видевших, как она садилась именно в этот состав. В конце концов поиски результатов никаких не дали.

Внимательная проводница с трудом вспомнила пассажирку, которая вышла на первой станции. Пока сыщики вернулись на эту станцию и ловили ветер в поле, утекло немало воды. Маруся тем временем спокойно, без всякой нервотрепки, ни минуты не задерживаясь, поймала попутную машину, на которой возвратилась в Волгоград на другую станцию. Там она купила в кассе билет и села в проходящий поезд, следовавший из города Ростова в славный город Саратов. Все было рассчитано до мелочей, до минут. У Маруси в дамской сумочке всегда лежало расписание пассажирских поездов дальнего и ближнего следования. Плутовка плевала в потолок и размышляла о том, как она ловко обвела милицию вокруг пальца: «В этом направлении меня никто искать не будет! Менты рассудят: «Она — мошенница! Значит, про Саратов мамаше явно наплела, чтобы запудрить нам мозги». Искать меня будут в поезде, в который я залезла с чемоданом. Меня видело много народу. Пусть там ищут! А если даже кто-то видел, как я сошла с поезда, то это не так страшно. Время упущено. Куда я направила лыжи, одному богу известно. Мой поезд «ту-ту!», как говорится, давно ушел! И я опять сделала ручкой «до свидания» моим друзьям в синих шинелях!»

Такие «загогулины» Ляхова выделывала не раз и не два в разных городах Советского Союза.

В Саратове Маруся первым делом пошла к знакомому скупщику краденого Михайлову Василию Михайловичу, которого все звали дядей Васей или просто «Михалычем». Барыга жил недалеко от вокзала в маленьком домишке с

— Здравствуйте, дядя Вася! — поприветствовала девушка хозяина.

— Здорово, Маруся! Вижу — с багажом прибыла! Заходь! — приветливым голосом пригласил барахольщик прибывшую воровку. — Куда путь держишь?

— Мой путь забудь, Михалыч! Я там, где меня нет! Принимай груз!

— Может, чайку? С дороги, с устатку?

— Чайку — это хорошо. Если ты не против, Михалыч, я у тебя остановлюсь, поживу несколько дней? Можно?

— Почему нельзя, Маруся! Я тебе завсегда рад! Ты же мне как внучка. Сын Васька допился, опять посадили за драку! Я вот один кукую! Бобылем!

— А почему не женишься, дядя Вася?

— Да жанилка уже усохла! Какой я жаних? Недоразумение одно! Как моя Фрося померла, так я бабьего духа уже не помню. Уж забыл, с какой стороны к ней подползать! — жалостливым голосом доложил мужичок с ноготок.

— Не прибедняйся, Михалыч! Ты еще крепок, как стручок! А с женщиной?.. Как ее запах учуешь, сразу сообразишь, с какой стороны к ней пристроиться, — рассудительно заявила молодуха.

— Чего там базарить без толку? Пойдем в хату. Давай шмотье, помогу...

Воровка и скупщик краденого зашли в дом, где Михалыч первым делом стал шерстить содержимое чемодана, что-то бурча себе под нос.

Маня ополоснула под рукомойником лицо и руки. Барыга, закончив шмон в багаже, что-то прикинул в уме, потом огрызком карандаша сделал кое-какие пометки в блокноте, а затем довольный, с хитрым выражением лица, поставил самовар, сел за стол и подытожил:

— Шмотки новые, Манечка! Дорогие! Но толкнуть вещицу и всучить ее кому-либо нынче трудно. Люди прижимистые стали. Даже за хорошие неношеные вещи много не дают. Ты меня, Маруся, знаешь. Я не скупердяй какой-нибудь. Тебя не обижал. И на этот раз дам тебе сто рублей. Стольник — он и в Африке стольник! А мне еще наварить надо. На хлебушек да на табачок! На лесоповалах у хозяина пенсии я, к сожалению, не заработал. И сейчас рискую! Тебе охота на зону идти вшей кормить? Нет? Вот и мне, Маруся, нет охоты остаток моей беспутной жизни провести за колючей проволокой! — подытожил разговор скупщик краденого.

— Еще поплачь в жилетку, Михалыч! Перестань ныть! Сотни хватит! Но разве я не рискую! Менты за мной по всей стране рыскают, как гончие псы за волчицей. Работать трудней стало. Раньше люди доверчивее были. Правда, и сейчас я нахожу способ, как войти к ним в доверие и объегорить их по полной программе!

— В тебе, Мария, зарыт криминальный талант! Далеко пойдешь, красавица! О тебе уже сейчас легенды ходят. У воров ты в почете. Все считают тебя фартовой девочкой, которой всегда во всем везуха прет. Милиция с ног сбилась, разыскивая тебя, а ты от нее уходишь, как рыба в дырявые сети! — похвалил хозяин молодую гостью. — Ладно! Давай обедать. Вот хлеб, картошка в мундире. Недавно сварил. Постное маслице есть. На сливочное еще не заработал. Завтра толкну шмотки — будет нам хлеб с маслом! Да и табачок уже заканчивается. Надо прикупить.

— Сладко поешь, соловей саратовский! — ответила Маша на льстивые речи барыги. — Какой там талант, Михальи? Просто я действительно везучая — удача сама ко мне в руки идет.

Маруська, подкрепившись, вытерла полотенцем свое симпатичное личико, зевнула, потянулась:

— Я отдохну немного с дороги, Михальи!

— Вон ложись на ту койку, на которой ты в прошлый раз спала! Отдыхай, горемычная! Я хоть дома живу, а ты, как перекати-поле, по всей стране мотаешься. Ни дома, ни семьи! Так и молодость пройдет! Много ли хорошего увидишь, милая? И любой ухарь может тебя обидеть, оскорбить, а то и снасильничать! — посетовал барахольщик.

— Не на ту нападут! Я сама кого хошь обижу! — зевая во весь рот, ответила гражданка Ляхова.

— А по виду и не подумаешь! Скромница, прелестница, сама добродетель! — заметил дядя Вася.

— В тихом омуте черти водятся, — засыпая и погружаясь в царство Морфея, ответила Маруся заплетающимся языком.

Проснулась гостья рано утром от громких голосов мужчин. Выглянув из-под одеяла, Маруся увидела в соседней комнате знакомого вора Саньку Хорева, по прозвищу Хорек, который неизвестно почему приперся в такую рань и пытался что-то всучить хозяину.

— Вот! Принес! Ночью на гоп-стопе один фраер лопоухий одолжил! — басил Санька и тряс старым пиджаком и ношеными брюками. Возьми, Михалыч! Будь другом! Много не прошу! — Во рту у говорившего блеснула золотая фикса — непременный атрибут всех блатных.

— А на хрена мне это старье? Я что? Старьевщик? Всякие тряпки собираю, что ли? — повертев в руках костюм, ответил Михайлов. — Ты что? Деятель! Не мог побогаче фраерка найти? Зачем такое барахло взял?

— Так в темноте ж не видно было! Я дяде пером бок пощекотал. Говорю: «Гони бабки! Кошелек мне — жизнь тебе!» А он балдой был. Отвечает: «Денег нет, все пропил!» Тогда я говорю: «Снимай пиджак!» А он и пиджак, и штаны снял.

— Ты что? Его догола раздел?

— Нет. Он в кальсонах побежал, да так, что только пятки засверкали! Давай, Михалыч, «чирик» и считай, что я тебе костюм даром отдал!

— Пять рублей и ни копейки больше! Как раз тебе на бутылку и на закуску хватит. А нет — носи наряд сам! Я не благодетель, за каждое рванье вам по червонцу отстегивать! На вот пятерку и отвали, моя черешня! Хватит с тебя! В следующий раз приноси новые вещи, тогда и поговорим, — ответил барыга и добавил: — А надело с фонариком ходи, чтобы не обмишуриться.

— Ага! Чтобы дядя мою морду запомнил и потом в ментовке опознал?! — возразил Санька, пряча деньги в карман брюк.

— Так ты же, дуролом, не на себя луч наводить будешь, а на дядю. Наоборот, он ничего не запомнит! Ослепишь мужика светом, как он тебя сфотографирует? А ты будешь видеть, какие вещи конфискуешь!

— И то правда, дядя Вася! Придется фонарь купить. «Даймон», например. На двести метров луч бьет, как прожектор. Деньжат только ты маловато отстегнул. Нуда бог с тобой. Спасибо и за это. А кто это у тебя там в спальне возится? Маруху, что ли, себе завел? Ну, ты даешь, старый хрыч! Ба! Кого я вижу?! Сама Маня Фартовая нарисовалась, — воскликнул Хорев, увидев Ляхову, которая успела накинуть на себя домашний халатик. — Мань! Из каких краев к нам? Все хорошеешь! Когда замуж за меня пойдешь? — в шутку добавил

— Когда рак на горе свистнет! — отрезала Маруся. — Ты же блатной. А ворам нельзя жениться.

— Жену нельзя иметь, а маруху можно! — возразил Хорек.

— Маруху себе в другом месте поищи. Возьми вон хотя бы Верку Косоглазую! Она давно на тебя свой косой положила.

— Так сердце же не лежит, Маня! А сердцу не прикажешь. Ты меня чем-то приворожила! А чем, сам не знаю...

— Всем вам одно только нужно, кобели саратовские! Знаю я вас! Иди туда, откуда пришел. Сходи в Веселую балку. Там марух пруд пруди.

— А на дело с нами пойдешь, Маня? — не унимался ухажер.

— Я в кодле на гоп-стопы не хожу. Ты же знаешь, Хорь. Зачем без толку базар завел? Я же одна работаю. Чисто и культурно, безо всяких там жеребячьих скачков. И вещи у меня новые и дорогие. Драные пиджаки я дяде Васе не ношу, как некоторые ухари, — поддела Маруська местного вора.

— Но-но, красавица! Осторожней на поворотах! Выражения подбирай! А то язычок-то укорочу!

— Руки коротки, Хорек! Себе что-нибудь укороти, а то, я вижу, умный ты больно стал?! Деловая колбаса! — отбрила девушка блатного саратовского вора, вильнула бедрами, обдала ухажера запахом дорогих французских духов и вышла во двор покормить собаку.

Дядя Вася все это время в разговор не встревал, возился с костюмом, принесенным Хорьком, рассматривал его и так и сяк. Проверял, нет ли порывов и дыр. И прикидывал, сможет ли после чистки сбагрить этот наряд кому-нибудь хотя бы рублей за десять. «Зря я Хорю много денег дал! Пять рублей за такое барахло, наверное, многовато. Хватило бы и трояка. Но два рубля Хорек назад ни за что не отдаст. С другой стороны, если забрать у Саньки два рубля, то ему на закуску не хватит! Ладно, пусть подавится! Пускай пользуется моей добротой. А костюмчик почищу, поглажу и за десятку спихну. Навар не жирный, но лишняя копейка не помешает».

— Девка-то выросла, своенравная стала, в рот палец не клади — оттяпает! — пожаловался Хорев дяде Васе на его гостью.

— Зато новые вещи носит! — заступился за Машу барыга.

— Пойду я, Михалыч! Может, к тебе с пузырем прийти? Посидим, покурлыкаем? — предложил Хорек,

— Нет, Санька! Маруся сама не пьет и всяких там застолий на дух не переносит. Курлыкай в другом месте. Многовато я тебе за прикид отвалил, ну да ладно! Бог с тобой!

— Ну, ты даешь! Я смотрю, ты совсем оборзел, дядя Вася! За целый костюм пятерки ему жалко! — обиженно пробасил Санька, но на всякий случай быстро рванул когти: «Надо идти, а то этот куркуль передумает вещи брать — останусь без опохмелки!»

Маруся покормила собаку и освободила ее от привязи.

— Пойди, Жуля, погуляй, моя хорошая. Кому охота целыми днями на цепи сидеть?!

Дворняга в знак благодарности лизнула девушку в щеку шершавым языком, а потом как угорелая стала носиться по двору. Временами она резко останавливалась на месте, прогибала передние лапы, опускала морду к земле и что-то вынюхивала. А затем, резко дернувшись всем телом, делала скачок в сторону и продолжала наматывать круги по огороду, не разбирая грядок с огурцами и помидорами. Вырвавшаяся на свободу душа животного требовала от него движений и буйства.

Вдруг из-за горизонта выползла огромная черная зловещая туча, которая косматыми лохмами заволокла полнеба. Сразу же налетел забияка-ветер и закружил на дороге небольшие вихревые потоки, поднимая кверху пыль и обрывки бумаги. Потом потемнело. Яркой дугой сверкнула молния. Прогрохотал гром. И через минуту в потрескавшуюся, сухую, изнывающую от жажды землю ударили первые струи живительной влаги. Крупные капли дождя замолотили по жестяной крыше, по огуречным листьям, по собачьей будке. И вскоре дождь перешел в ливень. Потоки воды низвергались с небес на грешную землю, неся ей спасение от засухи и одаривая божьей благодатью.

Маруся, как только начался дождик, бросилась в дом и на пороге нос к носу столкнулась с выходившим на улицу Санькой. Туда же подскочила одуревшая от свободы и начавшейся грозы Жулька, которая клацнула зубами и выдрала лоскут ткани из штанов парня.

— Ядрена Матрена — белый пароход! Приплыли! — заорал Хорек. — Ах ты, гавкало лохматое! Убью паразитку!

От дождя и от греха подальше собака пулей юркнула в свою будку и затаилась там.

Надо сделать пояснение, что на такой хулиганский поступок животное подтолкнуло не совсем корректное поведение пострадавшего. Два дня назад Хорев, не дойдя до уборной, решил справить малую нужду за собачьей будочкой. Жулька без задней мысли, проявляя свое дружелюбие и выказывая всю свою собачью нежность и преданность, подошла к Саньке и потерлась боком о его хромовый сапог, ожидая, что человек в ответ на это почешет ее за ухом. Однако добрая псина сильно ошиблась, ожидая от человека ласки. Хорек зло и больно пнул бедную дворнягу ногой в бок со словами: «Пошла прочь, шалава! Поссать не дашь!» Жулька заскулила от боли и обиды и, гремя цепью и поджав хвост, обреченно поплелась в свое жилище. И вот теперь во время начинающейся грозы псина peшила отомстить жестокому и вредному человеку, хотела укусить его за мягкое место, но немного не рассчитала, промахнулась и лишь разодрала на обидчике брюки. Санька, можно сказать, отделался легким испугом.

Вспомнив ненормативную лексику, а проще говоря, матерясь по-черному, Хорек вернулся в дом. Через дыру в штанах просвечивал голый зад. Следом за Санькой вошла Мария. Увидев бедолагу в непристойном виде, Михальи всплеснул руками и заохал:

— Что случилось? Где штанишки порвал?

— Да собака, сволочь, чуть не укусила и вот разодрала брюки! В чем я пойду?! — стал возмущаться Хорев, снимая сапоги, чтобы не наследить на полу.

— Да она вроде бы не кусалась. И тебя раньше никогда не трогала. Не пойму, что с ней случилось. Что там, на улице, дождик шпарит? — спросил хозяин.

— Шпарит, шпарит, Михалыч! Вертай костюм! Я тебе пять рублей назад отдам.

— С какой стати?! Мне-то какая выгода?!

— При чем здесь выгода? Мне идти не в чем! Костюм-то мой!

— Был твой — стал мой!

— И твоя собака мои штаны порвала!

— И собаку я с цепи не спускал. Кто спустил, тот пусть и отвечает!

— Дядя Вася! Добром прошу. Продай хотя бы штаны за пятерку, а пиджак себе оставь, — от безысходности провыл Хорек.

— А мне какой резон комплект разбивать? За костюм мне больше дадут, — упирался жлоб. Но, понимая, что Хорек от него не отстанет и с голой задницей на улицу не пойдет, пошел на попятную. — Пожалуй, штаны я тебе за пять рублей уступлю.

— Вот это дело! — обрадовался оборванец, отдавая

— Обойдешься без пузыря! Вот тебе трояк и компенсация! — Фартовая поднесла под нос Хорю дулю, сложенную из трех пальцев.

— Вот так всегда ты, Маруся! Я к тебе со всей душой, а ты с фигой, — резюмировал переговоры Хорек, снял со стены семиструнную гитару и подергал заскорузлыми пальцами струны, которые вначале жалобно взвизгнули, но потом постепенно настроились на лирический лад.

Санька вытащил из пачки папироску «Север». «Казбек» курили только авторитетные воры, а Хорек относился к низшей касте шестерок: мелким жуликам и всякой шантрапе. Можно сказать, что по Сеньке шапка, а по Саньке — дешевые папиросы «Север». Вор закинул ногу на ногу, блеснул золотой коронкой зуба, чиркнул спичкой, прикурил и простуженным низким голосом запел:

— С одесского кичмана сбежали два уркана.... — В такт песне музыкант покачивал ногой в дырявом носке, а через разрыв штанов светилось голое тело.

— Саня! Ты чего это расселся, как король на именинах?! Ты же домой уже топал?! — обратилась к оборванцу Маруся.

— Да ведь еще дождь не кончился, Мань! Послушай песню: «Гоп со смыком — это буду я. Воровать — профессия моя. Я попал в такую лажу — из тюрьмы я не вылажу, и тюрьма скучает без меня».

— Хватит выть! Дождик кончился, шагай домой! Гоп со смыком! — громко сказала Фартовая и легонько толкнула Саньку в плечо.

В это время из другой комнаты вышел Василий Михайлович и безапелляционно заявил:

— Штаны продавать не буду. Передумал. Или бери костюм целиком за червонец, или пусть Маруся тебе зашьет брюки, а ночью новые с кого-нибудь снимешь.

— Михалыч! На тебе креста нет! Ты посмотри, как твоя псина разодрала брюки. Одни лохмотья. Как их зашьешь? — заскулил Санька.

— А мое какое дело? Я Жульку с цепи не спускал. Заколи булавкой и мотай! Распелся тут! Артист из погорелого театра!

— Какие цепи?! Какая булавка?! — простонал жулик. — Маня! Придумай что-нибудь.

Фартовая, видя, что штопать брюки — дело практически безнадежное, а без штанов Хорька из дома не выгонишь, и чувствуя за собой некоторую вину в случившемся, приняла мудрое решение:

— Дядя Вася! Отдай Сане костюм, а я заплачу тебе десять рублей. Пусть только уйдет с моих глаз долой. Надоел уже хуже горькой редьки!

На том и порешили. Хозяин нехотя отдал вору одежду. Тот переоделся. Костюм сидел на тощем теле Хорька мешковато, как на огородном пугале, но все лучше, чем идти в порванных штанах с голым задом. Санька направился к выходу, но потом его неожиданно осенила мысль: «Это что же получается?! Барыга ни за хрен собачий получит червонец от Маруси, а я ему вернул пятерку!» Жулик решил восстановить справедливость:

— Михалыч! Не жирно ли? На ширмачка червонец заработал? А я при своих остался? А ну, гони пятерик назад! Тогда будет поровну и по справедливости.

— Ты костюм свой забрал? Забрал. Деньги я вернул свои? Свои! Какой я тебе пятерик должен? Раскинь мозгами?

— Так тебе же Маня червонец отвалила! За красивые глаза? И я еще свои брюки тебе оставляю. Почти новые, только немного Жулька порвала. А так Маня зашьет и сам носить будешь!

— Нужны мне твои брюки, как козе баян. Забирай свою рвань и катись отсюда! А то по шее получишь!

— Ах ты, куркуль старый! Ты на кого хвост поднимаешь? На Саню Хоря?! Я тебе сейчас покажу, где раки зимуют!

Видя, что скандал вот-вот перерастет в драку и что пятерку Михалыч Хорю ни за что не отдаст, а тот без денег и надежды на опохмелку ни за какие коврижки дом не покинет, Маруся задумалась. Потом она подскочила к спорщикам, запихнула Саньке в нагрудный карман пиджака пятирублевую купюру и вытолкала его на улицу.

Растроганный таким поступком, Хорев переложил деньги в карман брюк, снял с себя пиджак и протянул девушке:

— Возьми, Мань, пиджачок! Почти новый! Что я, нищий, что ли, даром с тебя деньги брать.

— Не даром, Саня. Собаку-то я отвязала. Ты без брюк остался. А пиджак мне не нужен, — ответила Фартовая.

— А мне нужен! Я возьму! — послышался голос дяди Васи. Из дверей высунулась длинная рука, которая сграбастала пиджачок и тут же скрылась обратно.

— Ладно! Черт с вами! Разбирайтесь сами, кто кому должен. А я погнал! — махнул рукой Санька и зашагал по мокрой дороге, обходя большие лужи, чтобы не забрызгать хромовые сапоги.

Дождь кончился. На голубом небосводе коромыслом повисла разноцветная радуга. Опять светило яркое солнце. Растения благоухали чудными запахами и свежестью. Во влажных кронах повеселевших деревьев весело щебетали птицы. В воздухе пахло озоном. Дышалось легко и свободно. Жизнь продолжалась.

К обеду подсохло. Маруся подвела брови, мазнула губы яркой красной помадой, натянула шелковые чулки.

Василий Михайлович заметил это и спросил:

— Зачем это ты причепурилась, Маруся? На свидание собралась, что ли?

— Нет, Михальи, не на свидание. Надело иду. Маленьких детей буду воровать.

— Ты что, Маша, рехнулась?! Какие дети? Тебе здесь не Америка! Брось это дело! Не бери грех на душу! Ты что же это, выкуп за ребятишек будешь требовать?

— Выкуп мне родители добровольно заплатят. С грудничками ничего плохого не случится.

— С грудничками?! Мария! Ты совсем совесть потеряла? С ума сошла?!

— Не бери в голову, дядя Вася, все будет нормалек, — закончила разговор квартирантка. Она надела за занавеской цветастое платье, обула белые босоножки, а затем вышла из дома, помахивая дамской сумочкой, и направилась в сторону Крытого рынка.

Обескураженный Михайлов удрученно покачал маленькой плешивой головой, взял в сенях мотыгу и заковылял полоть огород.

А Маруся Ляхова пришла к продовольственному магазину и стала прогуливаться около центрального входа туда-сюда, как будто явилась на свидание и поджидает своего воздыхателя.

Но вместо кавалера к магазину подошла молодая, хорошо одетая женщина, она катила детскую коляску с младенцем. Тащить ее по ступенькам к входным дверям было неудобно, да к тому же продавцы лаялись на мам: «Тут вам не парк культуры и не аллея! Можно «транспорт» и на улице оставлять!» Посетительница так и сделала: оставила коляску с малышом около входа, а сама забежала в торговую точку на пять минуток купить хлеба и молока.

Этих минут Фартовой было вполне достаточно, чтобы подойти к коляске и укатить ее за угол магазина, а потом как ни в чем не бывало вернуться обратно. Она с невинным видом продолжала дефилировать у входа. Мать ребенка через некоторое время вышла из магазина и, не увидев коляски в том месте,

— Девушка! Вы не видели, тут коляска с ребенком стояла?

— Видела. Ее какая-то цыганка укатила... Только что!

— Куда укатила?! Боже мой! Что делать?! — запричитала насмерть перепуганная молодая мама.

— Подождите здесь. Я сейчас! — сказала Маруся, забежала за угол и, выждав две минуты, прикатила коляску с «похищенным» младенцем прямо в руки счастливой матери. — Я задержала цыганку, но та вырвалась и убежала.

Молодая мать не знала, как отблагодарить смелую девушку, совершившую благородный поступок.

— Что я могу для вас сделать?

Маруся скромно молчала, переминаясь с ноги на ногу. Еще не отошедшая от шока беспечная мама вытащила из сумки кошелек с деньгами и отдала его спасительнице своего чада, которое безмятежно спало в коляске и дудолило соску. Родительница заторопилась домой, а Маруся тоже отправилась на свою квартиру. По пути естественное женское любопытство потребовало проверить кошелек. Маруся открыла его и насчитала шестьдесят семь рублей — по тем временам деньги немалые, месячная зарплата продавца или парикмахера, — что принесло ей большое удовлетворение.

Вышеописанный своеобразный способ киднепинга Маруся проворачивала неоднократно в разных городах Советского Союза и ни разу не прокололась. Иные мамаши расплачивались с самозваным детективом в юбке наличными на месте, а другие приглашали героиню к себе в гости, поили кофе и дарили золотые вещи: кольца, серьги и браслеты. В милицию потерпевшие о краже своих детей неизвестными цыганками никогда не заявляли. Во-первых, они считали виноватыми себя, так как понимали, что оставлять малышей без присмотра никак нельзя. Во-вторых, знали и то, что след похитительниц давно простыл и искать ветра в поде наша доблестная милиция никогда не будет. Ребенок на месте, а что еще надо? У сыщиков и следователей есть другие дела, поважней, с реальными преступниками, а не с мифическими женщинами цыганской национальности. И наконец, в-третьих, единственная свидетельница-спасительница своего адреса почему-то не оставляла, а пострадавшие в суматохе забывали про него спросить. Опознавать цыганочку, ворующую грудничков, некому, а значит, заводить дело и вешать себе на шею «глухаря» милиция не станет.

Маруся, придя домой, застала, к своему неудовольствию, за столом Василия Михайловича и Саню Хоря в изрядном подпитии. На столе стояла пустая водочная бутылка, а собутыльники выясняли, кому принадлежит пиджак от костюма.

— Пиджак мой. Ты мне за него не заплатил! — заплетающимся языком заявил Хорь. — Я его забираю.

Саня взял висевший на гвозде пиджак, но Михалыч, со словами: «Тебе Маруся за него заплатила! Ты сам его нам вернул», — вырвал вещь из рук гостя.

Но не тут-то было! Хорь схватил рукав и с силой потащил к себе. Не совсем новая ткань не выдержала, раздался треск, рукав оторвался и оказался в руках Сани, который не удержался и вместе с оторванным рукавом грохнулся на пол под ноги пришедшей Ляховой.

Итак, пиджак был поделен между двумя претендентами на имущество, пусть и не в равных долях, поэтому Маруся выпроводила пьяного Хоря за дверь, а хозяина уложила спать.

Наутро, едва продрав глаза, жестоко страдая с похмелья, хозяин выпил стакан холодной воды и поинтересовался у своей квартирантки:

— Маруся, а где же ребятенок?

— Какой ребятенок?

— Ну, так ты же пошла, чтобы ребенка где-то выкрасть? — икнув, спросил Василий Михайлович.

— Так я и выкрала.

— А почему я его не вижу?

— Потому что ребенка я вернула матери.

— А зачем же ты тогда его воровала? — спросил дядя Вася, непонимающе разводя руками.

— Затем и воровала, чтобы потом вернуть.

— Что-то ты мудришь, девочка! Или я ничего не соображаю.

— Тут и понимать нечего! Просто я краду маленьких детей, потом возвращаю их родителям, которые сами платят мне хорошие бабки или дарят клевые шмотки.

— Ну, ты и прохиндейка, Маруся! Я такой еще не встречал! На этом разговор о киднепинге по-ляховски был закончен. Провернув за две недели еще несколько дел в Саратове, Ляхова тепло попрощалась с Михайловым, поблагодарила его за гостеприимство и поездом уехала в Ростов. Воры всех мастей и блатной мир ласково называли этот город «папой». Там находило пристанище ворье со всей страны, и там вовсю махровым цветом расцветала преступность. Маруся Фартовая попала в свою стихию. На блатхату она идти не захотела и устроилась в гостиницу.

Немного отдохнув с дороги и перекусив на скорую руку в буфете, Маруся решила не терять времени даром. Дальше предстояла операция под названием «Пионервожатая». Суть ее состояла в том, что Фартовая представлялась бабушкам пионервожатой из соседней школы, говорила им, что пионеры будут приходить и помогать по хозяйству, ходить в магазин за продуктами и в аптеку за лекарствами. Под разными предлогами Ляхова проникала к старикам в квартиры, где похищала деньги, золото и другие ценные вещи.

Как правило, скромно одетая девушка с пионерским галстуком на шее не вызывала никаких подозрений у пенсионерок. Они зачастую сами приглашали ее к себе домой, показывали, как они живут, поили чаем и угощали конфетами, к которым Маруська испытывала слабость. Сладкое она любила до смерти. Зачастую Ляхова меняла свое амплуа и представлялась бабулям то курьером собеса, то работницей Госстраха. В первом случае она говорила старушкам, что с 1 января следующего года будут повышены пенсии, а ей надо посмотреть документы и произвести предварительный расчет будущих выплат. Повышение пенсий — это бальзам на души стариков, а поэтому они приглашали работницу собеса к себе домой.

В своей квартире пенсионерки лезли за документами, которые хранили не как в старые времена под матрасом, а в комоде или серванте, в шкатулках и вазочках. Маруся узнавала, где лежат деньги, потом смотрела пенсионные удостоверения, паспорта и сберкнижки подопечных, на листе бумаги писала филькину грамоту — расчеты предстоящих выплат. Пока старики разбирали на кухне каракули курьера, Фартовая шла в зал, где без труда находила деньги и ценности, перекладывала их в свою сумочку из мягкой кожи и под разными предлогами спешно ретировалась по своим делам.

Когда обманутые пенсионерки клали документы на место, то обнаруживали пропажу денег и драгоценностей. Они звонили в милицию. Приезжали оперативные группы, делали осмотр, топтали пол, пачкали все подряд черным порошком — искали отпечатки пальцев. Сыщики опрашивали соседей, которые, как правило, ничего не видели и не слышали. Затем расспрашивали потерпевших о приметах преступницы и составляли фоторобот. На том все и заканчивалось. Старушки безвозвратно лишались ценностей, а милиция регистрировала в журнале учета происшествий очередной «висяк» — нераскрытую кражу.

В обличье страхового агента Маруся пугала старушек участившимися пожарами в квартирах,

В этот раз Маруся решила сама подстраховаться и, чтобы у старух вообще не было ни капли сомнений в ее добропорядочности, надумала взять с собой пионера.

Во дворе дома она увидела мальчишку лет двенадцати, который стрелял из рогатки по воробьям. Маруся подошла к хулигану. На шее у нее был повязан красный галстук. «Пионервожатая» взяла стрелка по птицам за ухо, отобрала у него рогатку и сказала:

— Ты зачем, паршивец, птичек убиваешь?

— Тетенька! Пустите! Больно! Все же стреляют.

— И не жалко птичек?

— Жалко! Я больше не буду! — канючил подросток, которого защитница флоры и фауны крепко держала за руку.

— Ты, охотник! Где твой галстук?

— Дома!

— Ладно. Я — пионервожатая, а ты — пионер. А какой пионер без пионерского галстука? Вот это сойдет вместо галстука.

Тетенька повязала на шею истребителя воробьев красную шелковую косынку, которую предусмотрительно заранее положила в свою сумочку.

— Как зовут тебя, Зверобой?

— Мишка! А что я должен делать?

— Сопеть в две дырки и не задавать лишних вопросов. Пошли!

Подросток покорно последовал за незнакомой пионервожатой.

Фартовая, ведя за руку пионера, подошла к подъезду пятиэтажного дома. Вечерело. На лавочке, как обычно, сидели две пенсионерки и перемывали кому-то косточки. Они внимательно посмотрели на девушку и мальчика.

l/IO&TEAb 220Ю

— Здравствуйте, бабушки! Как здоровье? — привычно начала разговор Ляхова. О здоровье и о лекарствах бабули могли говорить до самой ночи.

— Какое здоровье, милая! И то болит, и другое. Ноги отказывают, радикулит замучил, — ответила одна бабушка. — А вы кто же будете?

— Тимуровцы! Может, слышали? Знаете про них?

— Как же! Как же! — встряла в разговор соседка. — Читали: «Тимур и его команда», были ранее такие. А что? Не перевелись еще?

— Нет! У нас все пионеры из соседней школы закреплены за разными домами. Будем к вам приходить, помогать по хозяйству, за продуктами и лекарствами бегать. Это решение ЦК комсомола!

При слове «ЦК» бабушки впали в эйфорию, вспомнили молодость и свои благотворительные дела. ЦК и комсомол — это святое. А пионерия, всем известно, младшая сестра комсомола.

— Это хорошо! Нам тяжело уже по магазинам и аптекам ходить. Помощники нам нужны, — обрадовалась первая бабуля и погладила пионера Мишу по голове. Тот с открытым ртом слушал разговоры тетеньки с бабушками и... ничего не понимал. В школе, где он учился, никаких тимуровцев и в помине не было, а книжку «Тимур и его команда» он не читал.

— А мне бы в квартирке прибраться! Никак руки не доходят! — посетовала вторая старушка.

— Нам надо осмотреть ваши квартиры, узнать, куда приходить и что предстоит делать тимуровцам, — сказала пионервожатая.

— Так идемте, милые, идемте! Все покажем, — в два голоса предложили старушенции.

Решив, что помощник ей больше не нужен, Маруся решила избавиться от него — не дай бог что-нибудь лишнее ляпнет и сорвет операцию.

— Мишенька! Иди в школу и скажи завучу, что завтра будем проводить рейд тимуровцев по квартирам пенсионеров по оказанию им практической помощи. Пусть готовит подарки!

При слове «подарки» у бабушек заблестели глаза и поднялось настроение. Миша, удивленно посмотрев на невесть откуда взявшуюся пионервожатую, которую в школе он раньше никогда не видел, обрадовался тому, что его отпустили, замялся и спросил:

— А рогатку? Отдадите?

— Нет, Миша! Рогатку не отдам! Твой поступок — стрельбу по птичкам — разберем завтра на совете отряда! До свиданья, Миша! Иди, иди! — прогнала Фартовая несмышленого мальчишку, который с открытым ртом и выпученными от недоумения глазами пошел в школу искать завуча.

«Пионервожатая» в сопровождении старух поднялась к ним в квартиры, а остальное уже было делом техники.

В один из теплых летних вечеров Фартовая присела на скамейку у подъезда пятиэтажной «хрущевки». Она стала ждать, когда спустятся бабушки, чтобы подышать свежим воздухом. Однако старые женщины в этот вечер почему-то задерживались. Маруська стала немного нервничать, раздумывая над тем, кем ей быть сегодня, пионервожатой или медсестрой, совершающей обход всех немощных и больных стариков, чтобы взять их на учет для выдачи рецептов на бесплатные лекарства.

Вдруг мимо нее прошел молодой симпатичный мужчина лет тридцати. Он мельком глянул на привлекательную девушку и уже хотел зайти в подъезд, но потом его что-то остановило. Наверное, вечный зов плоти и инстинкт охотника за женщинами. Молодой человек вернулся, без приглашения уселся на лавочку рядом с Маруськой и обратился к ней с дежурным вопросом:

— Здравствуйте, девушка! Вы здесь живете?

— Здесь.

— А я вас раньше что-то не видел.

— Так я к бабушке в отпуск приехала... Из Саратова.

— Случайно, не к Сидоровой Любови Петровне из пятьдесят восьмой?

— Да! К ней? А что? — ответила Маруська, через секунду поняв, что сморозила глупость и сильно рискует. Неизвестная ей Любовь Петровна в любую минуту могла выйти на улицу и... внучка погорит! Но с другой стороны, лучшего выхода у Ляховой не было. Ведь она не могла назвать другую бабушку, потому что ни бабушек, ни дедушек в этом доме у нее сроду никогда не было и она никого не знала. Мошенница подумала: «Если вдруг проколюсь, то по-быстрому смоюсь! Надо было ответить, что шла домой и села отдохнуть. Но уже поздно менять легенду. Не зря говорят: «Слово не воробей, вылетит — не поймаешь».

Нужно сказать, что молодой человек был не кто иной, как неравнодушный к женскому полу учитель географии 106-й средней школы Митрофанов Валерий Иванович. Только вчера он проводил свою жену Оксану на курорт Черноморского побережья Кавказа к синему морю, чувствовал себя холостяком и не прочь был пригласить к себе домой симпатичную дивчину, чтобы весело провести с ней время. Благо в холодильнике стояла бутылка «Советского шампанского», лежали баночка эстонских шпрот и палочка твердокопченой колбасы, которую ему перед отъездом купила заботливая жена.

— Как вас зовут, красавица? — задал вопрос географ.

— Марина, — последовал незамедлительный ответ незнакомки. (Все Маруси любили называть себя Маринами.)

— А меня зовут Валерием Ивановичем. Можно просто Валера. Не составите ли мне компанию, Мариночка? — обратился ловелас к даме. — Я работаю в школе преподавателем. Живу один. Сами понимаете, одному скучно. А мы попьем чайку, послушаем музыку, разгоним тоску-печаль.

А про себя подумал: «Залетная пташка уже совершеннолетняя. Все понимает. И бабушке ничего не расскажет, а потом уедет. К тому же все будет по согласию. Главное, чтобы жена не узнала. А для этого не надо мозолить глаза соседям, чтобы они видели меня с женщиной».

В Маруськины планы, напротив, не входили посещения квартир холостых мужчин. Ходить «на хату» к мужикам было,

— Я вообще-то к одиноким мужчинам не хожу, но вы, я вижу, человек порядочный и девушку не обидите. Пойдемте, только ненадолго. — Маруська немного помялась и добавила: — Бабушку надо бы предупредить.

— При чем здесь бабушка? Вы же достаточно взрослая девушка, чтобы самостоятельно принимать решения!

— Ну ладно. Пойдемте, — как бы нехотя, согласилась гостья из Саратова и поднялась со скамейки.

— Я пройду первым, а вы следом за мной поднимайтесь на четвертый этаж в шестьдесят вторую квартиру. Не хочу давать повод соседкам чесать свои длинные языки.

— Хорошо! Идите! Я скоро приду!

Учитель стал подниматься по лестнице в свою квартиру, а следом пошла и Маруська, раздумывая: «А стоит ли игра свеч? Не повернуть ли лыжи назад, пока не поздно? И что я забыла у географа? Чем можно у бедного учителя поживиться?» Другой, более практичный голос изнутри подсказывал: «А как же пустой возвращаться? С бабками вышел полный облом, а педагог чем-нибудь вкусненьким угостит. И наверняка какая-никакая заначка у него есть. По виду непьющий, и сказал, что одинок, а значит, денежки должен иметь. Если начнет приставать, то убегу и все дела!»

Ляхова решительно толкнула рукой входную дверь квартиры под № 62, та оказалась незапертой, сразу же открылась, и авантюристка зашла внутрь навстречу приключениям на свою... сами знаете на что.

Квартирка оказалась двухкомнатной, довольно чистой и уютной.

— Проходите, Мариночка! — послышался из кухни голос хозяина. — Я сейчас!

Учитель географии не стал рассказывать гостье про Африку и показывать на прибитой к стене большой карте мира, где находятся государства Берег Слоновой Кости и Непал, а приступил сразу к делу. Он усадил «внучку соседки» на диван, пододвинул к нему журнальный столик, после чего принес бутылку холодного шампанского, открыл баночку шпрот и нарезал вкусной колбаски. Затем разлил шипучий напиток в два хрустальных бокала и предложил тост «За знакомство!».

Маруська старалась показать хозяину, что она не страдает излишними комплексами, намеком дала понять, что, возможно, предоставит мужчине то, что он хочет, а потом без капризов взяла полный бокал и жеманно спросила:

— А конфеток у вас не найдется, Валера?

— К сожалению, конфет нет, но зато есть шоколадка. Будете шоколад?

— Конечно! Спасибо! Шоколад — те же конфеты! — обрадованно заявила гостья.

Валерий Иванович сходил на кухню, принес шоколад «Аленка» и, развернув обертку, положил плитку на блюдце.

Новые знакомые выпили по бокалу вина, потом по второму. Обстановка подсказывала — пора уже переходить ко второму действию спектакля.

Маруська с удовольствием попробовала шпроты и колбасу и в один присест умяла шоколадку, а Валера тем временем поставил в проигрыватель пластинку. Раздался приятный задушевный голос знаменитого певца Вахтанга Кикабидзе: «По аэродрому, по аэродрому лайнер пробежал, как по судьбе...» Учитель географии не только хорошо знал, где на Земле расположены аномальные зоны, он также хорошо помнил, где у женщин находятся эрогенные зоны. Женатый холостяк бесцеремонно положил ладонь левой руки на левую коленку девушки, а правой рукой слегка обнял ее за талию.

Гостья чуть-чуть отстранилась и сказала: «Постой, Валера! Надо вначале принять ванну! Все будет, но чуть позже! Иди ты первым, а потом я».

Возражать было нецелесообразно, а поэтому Валерий Иванович шустро прошествовал в ванную комнату, напевая себе под нос мелодию певца солнечной Грузии: «Для кого-то просто летная погода, для кого-то проводы любви!»

Ляхова, не теряя времени даром, открыла свою дамскую сумочку, вытащила оттуда тонкие медицинские перчатки, которые всегда носила с собой, натянула их на руки, после чего быстро осмотрела сервант и в хрустальной вазе обнаружила пачку денежных купюр, перетянутых резинкой, а также увидела стоявшую шкатулку. Открыв ее, воровка нашла в ней бижутерию, золотые женские сережки, кулон и золотое колечко. «А учитель-то не промах! Наверное, давно женат, а мне мозги пудрит! Украшения-то, по всей видимости, принадлежат жене».

Определять, кому что принадлежит, не было времени, а поэтому воровка положила деньги и золото в свою сумку и направилась к выходу. Проходя мимо ванной, она услышала шум воды и голос хозяина: «По аэродрому, по аэродрому...»

«Что это он заладил одно и то же, как попугай!» — с недовольством подумала Маруська.

Подойдя к двери, она попробовала ее открыть и повертела круглую ручку защелки английского замка, но запор не открывался. Тогда воровка потрогала нижнюю ручку внутреннего врезного замка, повернула ее кверху и книзу, но дверь не отворялась. Маруся решила, что хозяин специально закрыл дверь на внутренний замок, а ключ спрятал. Неописуемый ужас овладел Ляховой. Она поняла, что находится в западне и из квартиры выйти не сможет. Пленница готова была биться головой о стену. В ее сознание колотили молоточки: «Что делать? Что делать? Учитель настроен весьма решительно. Я ему сама дала повод надеяться на близость, а поэтому он не отстанет. В лучшем случае он изнасилует меня, а в худшем обнаружит пропажу ценностей и заявит в милицию. Тогда мне светит срок. Из квартиры я, похоже, выйти не смогу. Значит, вещи надо положить на место».

Однако Маруська не хотела расставаться с похищенными ценностями. По своей натуре она была жадной до ужаса. Но она не была бы фартовой и рисковой, если бы не находила выхода из, казалось бы, безвыходных ситуаций. Мошенница приняла неординарное и сумасбродное решение.

Она сломя голову побежала на балкон, откуда закричала диким голосом: «Караул! Помогите! Насилуют! Убивают! Кто-нибудь, спасите! Люди-и-и-и!» Валерий Иванович не слышал из-за шума воды этих криков и начал намыливать голову.

А в это время внизу на лавочке уже сидели «бабушка» Маруськи Сидорова Любовь Петровна и ее подруга, пенсионерка Рыжкова Ольга Ивановна. Они вели беседу со слесарем Николаем, который только что в одной из квартир починил кран, а хозяин расплатился с ним чекушкой водки. Спиртное Коля вылакал не отходя от кассы, то есть в жилище клиента, а потому был настроен благодушно и язык молотил сам собой всякую ерунду.

Услышав душераздирающие крики какой-то девчонки, бабки перекрестились.

— Господи! Что случилось?! — ужаснулась Ольга Ивановна. — Это балкон шестьдесят второй квартиры. Там живет учитель Валера. Вчера его жена уехала на юг. Откуда у него женщина?

— Откуда, откуда... От верблюда. Все кобели! Не успеет одна женщина из дома уйти, как они уже лежат на другой!

— А вроде

— Все они скромные, пока жены дома!

Слесарь Николай был настроен решительно, к тому же водка придала ему храбрости, и он бросился наверх на выручку кричащей девице. Рассусоливать было некогда, так как жертва нападения могла сигануть с балкона четвертого этажа и разбиться насмерть. Обе старушки последовали за ним, не столько из-за того, чтобы помочь потерпевшей, сколько и? женского любопытства.

Слесарь стал стучать и звонить в шестьдесят вторую квартиру, но никто не открывал. Николай был нехлипким мужиком. Он решительно заявил: «Надо ломать!» — и, недолго думая, саданул сапожищем по дверям, а затем с разгона ударил по ним плечом. Входная дверь оказалась непрочной, потому что сделана была из двойной фанеры, а посему жалобно затрещала, запоры оторвались вместе с шурупами, и взломщик ввалился в коридор, тяжело дыша водочным перегаром. Следом за ним зашли запыхавшиеся при подъеме на четвертый этаж две пожилые женщины.

Валерий Иванович, услышав шум и грохот, выскочил из ванны в чем мать родила, весь в мыльной пене, ничегошеньки не видя и не понимая, что происходит. Едкое мыло ело ему глаза, и он тер их ладонями, причиняя себе еще большие страдания.

В коридор с балкона выбежала растрепанная и возбужденная девушка с дамской сумочкой в руке. Она громко плакала, размазывая кулачками по всему лицу слезы и тушь с ресниц. Жертва, заикаясь, указывала ручкой на голого человека в пене и истерично кричала: «Он! Он! Хо... хо... хо...»

— Что — он?! Что — хо?! — спросил Коля.

— Хо... тел ме... ме... ня изнасиловать! — ответила жертва.

Географ попытался вернуться в ванну, чтобы ополоснуть водой лицо и надеть штаны, но Николаю спьяну показалось, что насильник хочет скрыться, а потому решил его задержать. Слесарь схватил хозяина в охапку, но тот попытался вырваться из его крепких объятий. В итоге на мокром скользком полу оба борца поскользнулись и грохнулись. Бабули стояли в коридоре, разинув рты. Такого представления они не видели даже в цирке. Но и они не могли ничего понять. Почему Валерий Иванович голый? Почему в его квартире рыдает девушка, когда ее никто не трогает? Эти вопросы пока оставались без ответа. Соседки прошли в зал, чтобы оценить обстановку. Они увидели столик с бутылкой недопитого шампанского, закуску и кое-что стали понимать.

Пока два мужика — один голый, а другой в рабочей одежде — барахтались в мыльной пене на полу ванной комнаты, а бабульки делали осмотр зала, Маруська Фартовая змеей выскользнула из злополучной квартиры. Воровка унесла из нее не только свои ноги, но и все ценности женатого холостяка, а также разгадку необычного происшествия.

А Валерию Ивановичу наконец удалось подняться с пола, ополоснуться под душем и надеть на себя брюки и рубашку. Николай, также принявший вертикальное положение, все это время стоял рядом и тупым взглядом сопровождал все действия «насильника». Чекушка водки сделала свое дело, и слесарь плохо соображал:

— Это ты, Валера! — наконец узнал Коля хозяина. — А что ты здесь делаешь? — задал он довольно глупый вопрос.

— Я здесь живу! А вот что ты забыл в моей квартире и зачем сломал двери?

— Так на помощь я прибежал! Кричала же!

— Кто кричал?

— Девица какая-то. Молодая.

— А зачем она кричала?

— А я почем знаю. Тебе лучше знать.

— А что она кричала?

— Что ты ее насилуешь и убиваешь!

— Какой ужас!

Валерий Иванович увидел в своей квартире соседок Любовь Петровну и Ольгу Ивановну, удивился еще больше и окончательно пришел в замешательство.

— А где Марина? — спросил учитель у Любови Петровны.

— Какая Марина? — удивилась та.

— Ну, ваша внучка?

— Какая внучка, Валерий Иванович? Ты что, совсем рехнулся?! У меня двое внуков есть, разбойников, прости господи, а внучки нет и сроду не было.

— Ничего не понимаю. Марина мне сказала, что она ваша внучка, приехала к вам в гости из Саратова!

— Это девица, которая у тебя была, так сказала?

— Да! А где же она?

— Только что туточки была, а сейчас нигде нет. Наверное, убежала, — высказала предположение Ольга Ивановна.

Валерий Иванович недоуменно развел руками и дрожащим от волнения голосом сказал:

— Зачем она крик подняла? Я же в ванне купался и ее пальцем не трогал.

Соседки ехидно улыбались, не веря ни одному слову неверного мужа. Вдруг затуманенный взор изменника скользнул по серванту, и Валерий Иванович заметил, что шкатулка открыта. Он подошел ближе и с ужасом увидел, что она пуста. Золотые вещи исчезли, и, кроме того, в вазе не было денег. Дикий стон раненого зверя вырвался из груди учителя:

— Какой я идиот! Какой болван!

Соседки и пьяный слесарь с недоумением смотрели на хозяина квартиры. «Не тронулся ли он умом? Может, психушку вызвать?» — подумали они.

Наконец географ пришел в себя и объяснил присутствующим лицам ситуацию:

— Эта Марина вовсе не Марина. И никакая не внучка. Она отпетая мошенница! Обворовала меня. Забрала все деньги и золотые украшения Зиночки. Любовь Петровна, у вас телефон. Позвоните, пожалуйста, в милицию.

Соседка вызвала милицию, и вскоре приехала оперативная группа в составе следователя Петрова, оперативника Зарубина и эксперта-криминалиста Сухоручко. Они вошли в курс дела и стали производить осмотр места происшествия.

— Я одного понять не могу, — обратился Валерий Иванович к следователю. — Обворовала — понятно. Но зачем устраивать весь этот дурацкий спектакль: имитировать нападение на нее, орать во все горло и звать на помощь людей? Ведь она могла спокойно уйти через дверь, пока я находился в ванной комнате. Дверь была закрыта лишь на английский замок, который изнутри легко открывается.

Петров осмотрел запоры и задал хозяину вопрос:

— Не помните, хозяин, фиксировали ли вы изнутри английский замок?

— Да, конечно, фиксировал.

— Вот в этом все и дело. На замке рычажок фиксатора опущен вниз и запор заблокирован. Поэтому преступница не могла открыть дверь. Второпях от волнения она не догадалась поднять рычажок вверх. Как вы теперь понимаете, оставаться в квартире и заниматься с вами сексом в ее планы, по всей видимости, не входило. Ей надо было вынести украденное и скрыться с места преступления. Возможно, она подумала о том, что двери закрыты на второй замок, и это подтолкнуло ее к побегу. Вот поэтому-то она и устроила инсценировку покушения на изнасилование. По всему видно, что воровка хитра и изворотлива, как лиса. Найти ее будет нелегко.

Об этих деталях Маруська не знала, а то бы посетовала над своей оплошностью и посмеялась над незапланированным спектаклем, устроенным ею в квартире учителя географии.

Оперативная группа, не найдя отпечатков пальцев, так как Фартовая работала

Скажу наперед, что до расторжения брака дело не дошло, так как на курорте Зина, по всей видимости, была не паинькой и, наверное, наставила мужу рога, а поэтому для порядка немного повозмущалась и простила неверного супруга. Он почти месяц сидел без денег, отощал, перебиваясь с хлеба на воду, и без конца костерил почем зря хитрую мошенницу.

А та, закончив гастроли, поняла, что в городе ей оставаться опасно, и умотала в Нальчик.

Там Маруся покаталась на фуникулере, полюбовалась с высоты на зеленые сады и красные черепичные крыши домов, поела на базаре шашлыков из баранины, а потом стала обворовывать квартиры местных жителей.

Фартовая не взламывала запоры ломом, считая это грубым занятием, не лазала по форточкам, полагая, что этот способ — удел юнцов. Ей не надо было подбирать к замкам ключи. Хозяева сами открывали ей двери, а ключом была красная книжечка члена общества Красного Креста и Красного Полумесяца. В те времена красные книжечки, будь то удостоверение милиционера, прокурора или члена тайного общества масонов, внушали обывателям непередаваемый страх и трепет. Владелец такого документа вызывал почет и уважение у всех добропорядочных и не совсем честных граждан.

Причем люди зачастую не открывали двери даже милиции или прокуратуре — затаскают по судам, а вот Красному Кресту всегда были рады. Ведь крест — это что-то от Бога. Что-то от целителя!

Фартовая на время решила сменить вывески Министерства здравоохранения, Всесоюзной пионерской организации и действовать от лица Международной гуманитарной помощи.

Маруся на рынке почти задаром купила у юркого кабардинца десять пачек макарон длиной в полметра, слегка погрызенных мышами, и дюжину пятисотграммовых банок свиной китайской тушенки в яркой красной упаковке с замысловатыми иероглифами. В каждой банке мяса было с гулькин нос, а основную массу продукта составлял белый свиной жир-смалец. Для полного счастья девушка прикупила десяток пачек дешевого грузинского чая и столько же пачек махорки, думая: «Старикам — курить, а старухам хорошее средство от моли».

На съемной квартире частного дома, в беседке, увитой виноградом, мошенница разложила продукты в бумажные пакеты, которые сама же нарезала из плотной оберточной бумаги и склеила клеем.

После всех приготовлений ближе к обеду Ляхова положила несколько пакетов в хозяйственную сумку и понесла малоимущим пенсионерам «гуманитарную помощь». Выбрав домик поприличнее и убедившись, что собаки во дворе нет, мошенница открыла калитку, подошла к входной двери и стала стучать. На стук вышла старая бабка, возраст которой трудно было сразу определить.

— Что хотела, молодка? — спросила старуха.

— Гуманитарная помощь из-за границы. Красный Крест и Полумесяц, — громко ответила девушка и для убедительности показала хозяйке красную книжечку. Вряд ли кто-то из пенсионеров откажется от бесплатных продуктов питания, будь они от Красного Креста, или от американского президента, или от самого черта рогатого. Они были рады каждому знаку внимания и любому подарку.

— Проходи, милая, в дом, — обрадовалась бабка, которую заворожили красное удостоверение и тяжелая сумка благотворительницы. Ей сроду никто никакой помощи не оказывал, а пенсия была маленькой и на все не хватало. — Меня зовут Пелагея Карловна. А тебя как, милая?

— Марфутой папка с мамкой назвали! — ответила гостья и следом за хозяйкой последовала в дом.

— Хорошее имя! Старинное! Нынче все Марины да Эльвиры! А таких имен я давно не встречала, — отметила старая женщина.

В комнате Маруська, не теряя времени, достала из сумки один пакет и выложила его содержимое на стол. Старуха ахнула от увиденного богатства. Особое внимание ее привлекли яркие наклейки на банках с тушенкой.

— Американские, что ли, консервы? — спросила бабуля.

— Китайские, бабушка! Мао! Фройндшафт! Дружба! Но пасаран! — смешав для значимости в кучу Китай, Германию, Испанию и Советский Союз, ответила представительница фонда безвозмездной помощи нуждающимся.

— Господи помилуй, — перекрестилась старуха. — А говорят, что в Китае голодомор, что там всех мух и воробьев поели, а кошек и собак совсем не осталось. Скоро за людей возьмутся. И они нам помогают?! А не мы им разве?

— Мы им помогаем по силе своих возможностей, а они нам, чем могут. А насчет голодомора, так это все сплетни, причем сильно преувеличенные. В Китае было плохо, но сейчас жизнь налаживается.

— Как налаживается?! Там, бабы говорят, какие-то хунвейбины власть захватили и всех начальников перевешали за ноги вниз головой, как Муссолини в Италии, — гнула свою линию грамотная бабушка.

— Ой, да враки это все! Хунвейбинов-хулиганов самих давно перевешали, а власть там народная с коммунистами во главе как была, так и осталась.

— А махорка мне на кой ляд? Я не курю.

— От моли хорошо помогает. Какой-нибудь дед в гости зайдет — угостишь.

— Не нужны мне деды-пердуны. Мне и одной неплохо. Вот чай — это хорошо. Чай нужен. Люблю, грешным делом, почаевничать с домашним вареньицем. Сама варю. Из абрикосов, слив и вишни. А почему Красный Крест лекарств не прислал?

— Так у всех же разные болезни! Разве узнаешь, кому какие таблетки нужны.

— Чем тебя отблагодарить, милая?

— Да пойди, бабушка, в сад, нарви мне абрикосов и слив, а больше ничего не надо.

— Так иди сама и рви себе сколько хочешь, и покушаешь заодно!

— Устала я, бабушка, ноги гудят. Много хожу, а еще в три дома надо зайти.

— Ну ладно! Посиди тут, а я сама....

Пока старуха находилась в саду, Маруська сделала ревизию в шкафу и сундуке. Золота у бабки не оказалось, а вот деньги, завернутые в платок, на дне сундука лежали. Они были воровкой конфискованы без зазрения совести.

Фартовая вышла в сад, забрала у хозяйки фрукты и ягоды, попрощалась с пенсионеркой и ушла восвояси. Ни жалости к старой женщине, ни чувства стыда мошенница не испытывала. Обманывать несчастных стариков было частью ее амплуа, ее работой, ее образом существования. В течение недели Фартовая обмишурила еще шестерых бабушек и трех дедушек, забрала последние кровные деньги, приготовленные стариками, возможно, на похороны, а может быть, в наследство внучатам. В ее голове не пробежала даже случайная мысль о подлости своих поступков, а в душе не шевельнулась даже толика сожаления о содеянном или капля участия к старым беспомощным людям.

Кавказ Марусе

Прибыв на железнодорожный вокзал, в зале ожидания Фартовая поставила на пол дорожную сумку, потом присела на скамейку немного отдохнуть и собраться с мыслями. С того времени, когда, стащив у женщины чемодан, она лихо обманула милицию и вместо Астрахани укатила в Саратов, прошло два месяца. За это время сыщики должны были успокоиться и прекратить активные поиски преступницы. Так считала гражданка Ляхова. Но так не думали оперативные работники, которые продолжали поиски злоумышленницы, пока, правда, без видимых результатов.

И вдруг Маруся увидела, что прямо к ней в сеть плывет большая жирная рыба — хорошо одетая дама бальзаковского возраста с большим чемоданом в руке. «Рыбина» уселась на скамью рядом с Марусей и первой завела разговор:

— Куда едете, девушка?

— В Ростов...

— А я в Сочи. В санаторий. А в Ростове у меня пересадка. Торопилась, дома даже не перекусила, кофе не успела выпить, а до прихода поезда еще целый час.

— Так сходите в буфет, а я покараулю ваши вещи, — предложила юная попутчица, у которой уже взыграл азарт заядлой рыбачки. Она твердо решила не упускать богатый, по всем признакам, улов.

— Пожалуй, я сбегаю перекушу немного, а то, пока поезда дождешься, с голоду умрешь, а там посадка, проверка, много времени пройдет, а кушать хочется. Только никуда не уходите! Хорошо?

— Конечно! Конечно! Какой разговор? Я уже покушала, до прихода поезда здесь сидеть буду. За свой багаж не беспокойтесь. Все будет в полной сохранности.

— Мы не познакомились даже. Меня зовут Генриетта Яковлевна Манская, — протянула дама свою холеную руку попутчице.

— Марина Лященко, — назвалась девушка, отвечая рукопожатием.

Как только курортница ушла, Фартовая быстро схватила чемодан в одну руку, а свою сумку в другую и поспешила... Нет! Нет! Не на поезд! Ведь клев начался неожиданно и поезда еще не было. А потом, Маруся не собиралась никуда ехать — ей надо было поработать в Волгограде. Воровка направилась прямиком в камеру хранения. Увидев длинную змею очереди, мошенница вытащила из своей сумки курточку на синтепоне, свернула ее и засунула под юбку, прикрыв сверху шелковой блузкой. Выставив вперед животик, Маруська бесцеремонно подошла без очереди к окошку камеры хранения и сдала чемодан курортницы. Очередь хранила гробовое молчание. Кто будет против того, чтобы молодая беременная женщина прошла вперед и не маялась в толпе? Все-таки у нас добрый и душевный народ! И в то же время очень разборчивый. Знает, кого нужно пропустить без очереди, а кому дать от ворот поворот.

Свою дорожную сумку, в которой лежали наворованные ценности, пассажирка, находящаяся в интересном положении, сдавать не стала и, получив номерок от приемщика багажа, быстро удалилась.

Выйдя на привокзальную площадь, воровка опять увидела длинную очередь к машинам с шашечками. Здесь «живот» мог не сработать, так как в очереди толкались и инвалиды с клюшками, и мамаши с грудными детьми, и даже один слепой в черных очках. Маруся вытащила из-под юбки куртку, понимая, что в данной ситуации большой живот может вызвать лишь раздражение людей и ничего больше. Нужен был какой-то другой ход. Фартовая решительно подошла к подъехавшей автомашине, открыла дверь и тихо сказала водителю волшебные слова: «Дар-гора! Плачу в тройном размере!» Такие заявления безотказно действовали на любого таксиста. Шофер кивнул и жестом молча указал на переднее сиденье. Толпа недовольно загудела десятками возмущенных глоток. Однако водитель не рванул с места машину. Он вышел наружу и крикнул: «Товарищи! Машина по заказу! Дар-гора! Кому Дар-гора?» Сразу же

нашлись попутчики, которые погрузили вещи в багажник, сами быстро сели на заднее сиденье, и таксомотор, недовольно урча мотором, рванул с места, как гоночный автомобиль.

Между тем Генриетта Яковлевна, плотно перекусив в буфете, в хорошем расположении духа вернулась в зал ожидания и, к своему ужасу, не обнаружила там ни своих вещей, ни ка-раулыцицы. Обойдя весь вокзал, она нигде не нашла свою попутчицу и поняла, что ее ограбили. Обескураженная Манская стала метаться по вокзалу с криком: «Вещи украли! Чемодан украли!» — пока не наткнулась на дежурного в форме работника милиции с погонами старшины.

— Карагодин Борис! — представляясь, козырнул даме работник правопорядка. — Что случилось? Когда чемодан украли? Кто украл?

— Девушка со мной сидела. Такая симпатичная. С сумкой. В черной юбке и белой блузке. Я ее попросила за вещами посмотреть. А она их украла! — громко поясняла потерпевшая.

— Пойдемте поищем, — сказал милиционер.

Уже вдвоем старшина и курортница обежали перрон, вокзал и привокзальную площадь. Воровки и след простыл.

— Надо в камере хранения проверить. Возможно, она сдала чемодан туда, — осенило опытного старшину.

Прибежали к камере хранения.

— Граждане! Никто не видел здесь молодую девушку в черной юбке и белой блузке? Не сдавала ли такая девица большой коричневый чемодан в камеру хранения?

— Видели! Видели! — загудели голоса в толпе. — Минут десять-пятнадцать тому назад такая девушка сдала чемодан без очереди. Ее пропустили, потому что она беременная.

Человек в очереди может не запомнить того, кто два часа или больше стоял с ним рядом. А вот того, кто пролез без очереди вперед, он запомнит на всю жизнь! Такова человеческая природа и сущность натуры разумных особей.

— Так она что? Беременная? Воровка та? — спросил старшина у пострадавшей.

— Я что-то не заметила. Вроде бы нет.

— На всякий случай проверим, — решил Карагодин и обратился к приемщику багажа:

— Николай! Помнишь, девушка большой коричневый чемодан только что тебе сдала? Этот чемодан краденый. Ну-ка покажи его нам!

— Как же! Конечно, помню! Сейчас найду!

Работник камеры хранения тут же без лишних вопросов приволок чемодан.

— Мой! Мой чемодан! — радостно закричала потерпевшая.

— Коля! Чемодан я изымаю, вот тебе расписка, — черкнул Борис на листе бумаги несколько строчек. — А потом следователь принесет тебе протокол выемки.

— Хорошо, — ответил Коля.

— Пройдемте в пункт милиции, — приказным тоном произнес старшина, взял чемодан и пошел в милицию, за ним хвостом потащилась пострадавшая.

В пункте милиции дежурил седой капитан Хмыров, которому почему-то майора не давали, несмотря на его предпенсионный возраст. Он хмуро, недовольно посмотрел на посетителей и спросил:

— Ну, Боря, кого еще задержал?

— Не задержал, Василий Иванович! Какая-то гастролерша свистнула чемодан с вещами вот у этой дамы и сдала его в камеру хранения. А я чемодан нашел. Вот — принес.

— Как это случилось, гражданочка, и как ваша фамилия? — спросил строгий дежурный.

— Манская Генриетта Яковлевна! — представилась потерпевшая. — Я сидела с девушкой лет

— Похоже, Боря, Маруська Фартовая к нам в гости опять пожаловала. Ее почерк! Ее! — сказал капитан и достал из сейфа несколько фотографий молодых женщин, которые разложил на столе. — Посмотрите, гражданка Манская, нет ли на фото той девушки, которая вас обворовала?

— Да вот же она! — не задумываясь, указала Генриетта Яковлевна на одну из фотографий. — Я ее хорошо запомнила. Скромная такая девушка, симпатичная. Никогда бы не подумала, что она воровка.

— Как в воду глядел! — торжественно объявил капитан, а сам подумал: «Везет же Боре. Если бы я нашел чемодан, а еще лучше поймал бы Маруську, то на пенсию точно ушел бы майором. Теперь ищи ветра в поле, а я останусь вечным «черным» капитаном, и не видать мне крупных звездочек как своих ушей».

Почесав затылок, Хмыров продолжил:

— Придется вам, гражданочка, задержаться для дачи показаний! А ваши вещи являются вещественными доказательствами, и я обязан их у вас изъять для передачи следователю.

— Вы в своем уме, капитан?! У меня через полчаса поезд! У меня путевка в санаторий сгорит! — чуть не плача, закричала Манская.

— Ничего не знаю. По закону так положено. Совершено преступление, мы обязаны его зарегистрировать и провести расследование. А вдруг мы преступницу задержим? Вы уедете, а кто ее опознавать будет?! Царь Борис?! А может, Пушкин?! Поедете в свой санаторий позже, через месяц.

— Товарищ капитан! Вы думайте, что говорите? Кто мне отпуск даст? И кто мне даст другую путевку? Я же ее два года ждала!! И билеты пропадут! Вам, я вижу, наплевать и на мое здоровье, и на мои проблемы!

— Проблемы мы сами себе создаем, гражданочка. Зачем вы незнакомому человеку оставили свой чемодан? Где была ваша голова? О чем вы думали?

— Где ваш начальник?! У меня поезд через тридцать минут отходит! Я буду жаловаться. Отдайте мне мой чемодан! Вы не имеете права меня задерживать. Ищите лучше преступницу!

— Ладно. Так и быть. Уговорили! В милиции тоже люди работают, а не чурбаны неотесанные. Вот вам бумага и ручка. Напишите объяснение, как все было. Оставьте домашний адрес и телефон. Кроме того, напишите адрес санатория. На всякий случай. А ты, Борис, сделай опись вещей и укажи их стоимость со слов гражданки Манской, а потом отдай их владелице под сохранную расписку, — распорядился капитан, а сам обреченно подумал: «Если поймаем Маруську — получу от начальства нагоняй за свою доброту. И следователь мне не простит, что отпустил потерпевшую. Неужели на пенсию капитаном уходить? Обидно. Всю жизнь в милиции. Тридцать лет, как один год».

Тяжело вздохнув, дежурный обратился к пострадавшей:

— Все оформим, и можете ехать в свой санаторий.

— Спасибо, капитан. Я чувствовала, что вы добрый человек, — обрадованно сказала Манская.

— Вон, старшину благодарите. Если бы не он, то вы точно бы остались и без вещей, и без курорта, — ответил Василий Иванович.

Манская благополучно уехала на юг, а Маруська Фартовая, не зная о том, что чемодан возвращен владелице, приехала туда, куда ей было надо. Поселок Дар-гора у жителей города пользовался дурной славой. Здесь жили в основном браконьеры, тунеядцы, жулики разных мастей и другой криминальный элемент. Милиция и обыватели старались без необходимости не совать свой нос в это змеиное логово. В лучшем случае там разденут до нитки, изобьют безо всякой на то причины, а в худшем варианте отправят на тот свет. Уголовный розыск как-то раз поселил там своего агента Ваську Рваного с криминальным прошлым, чтобы тот втерся в доверие к ворам и сообщал, куда надо, информацию. Изуродованный труп филера через две недели нашли в Волге без ушей и с отрезанным языком.

Но вернемся на вокзал. Закончив дебаты с Манской, капитан Хмыров пошел к начальнику линейного отдела милиции майору Пустовалову и стал просить отгул.

— Сергей Николаевич! Фартовая объявилась. Только что чемодан увела и сдала в камеру хранения. Чемоданчик я потерпевшей вернул. Она по путевке в Сочи уехала. Нужно засаду сделать и Маруську изловить. Это шанс! Она за чемоданом обязательно придет. Только вот когда, это вопрос! Но в ближайшие дни обязательно заявится. У меня три выходных после дежурства. Дайте мне пару отгулов. Я ночей спать не буду, но эту стерву схвачу за шиворот. Вам ли не знать, сколько она нам нервов попортила и висяков подкинула.

— Хорошо, Василий Иванович. Подменим тебя, если что. Действуй! Только смотри в оба. Эта бестия хитра и осторожна. Не упусти!

— Постараюсь, Сергей Николаевич. Будем со старшиной Карагодиным по очереди постоянно в камере хранения находиться, если вы не возражаете.

— Какие могут быть возражения? Вперед и с песней!

Ляхова ни слухом ни духом не ведала об этом разговоре. Она остановилась у знакомой воровки Нюрки Хрипатой. Та была шмарой марвихера Сеньки Шустрика, который одно время жил у нее. Но в прошлом году карманника в трамвае за руку поймали оперативные работники милиции, когда тот чистил карманы пассажиров, и на пять лет отправили за решетку. Теперь Хрипатая жила одна и обрадовалась старой знакомой:

— Какими судьбами, Манечка?! Где пропадала так долго?

— Где надо! Здорово, Нюра! Я у тебя немного поживу? Можно?

— Почему нельзя? Я тебе всегда рада. Ты же знаешь, Сеню посадили. Недавно легавые облаву делали! Многих загребли! И Яшку Кудлатого, и Верку Сопатку, и Жору Меченого, и еще многих. Меня тоже чуть не повязали, но против меня у мусоров улик не оказалось, и они меня отпустили.

Маруся, выжидая время, три дня провалялась на продавленном диване. Она дала себе немного расслабиться: спала, грызла семечки и строила планы на будущее. Пили с Нюркой крепкий чай с липой и точили лясы, вспоминая старых знакомых, которые были кто где: кто в лагерях, кто на «химии», а кто на том свете помогал чертям поджаривать на сковороде грешников, если сам еще не угодил в котел.

На четвертый день Фартовая сказала хозяйке:

— На вокзал мне нужно съездить, Нюра. Чемодан из камеры хранения забрать.

— Езжай, подруга! На обратном пути захвати бутылочку портвейна! А то мы с тобой даже встречу не обмыли. Как-то не по-человечески получается.

— Ладно! Возьму! Ты же знаешь,

Приехав на вокзал, Фартовая первым делом направилась в камеру хранения, но внутренний голос подсказал ей, что этого делать не надо. Каким-то звериным чутьем воровка почувствовала опасность. Но и чемодан было жалко оставлять. «А вдруг это мне показалось и никакой угрозы вовсе не существует? А в чемодане наверняка куча денег и ценных вещей. Дама-то богатая подвернулась!» — размышляла мошенница. Жадность победила чувство тревоги, но Маруся все же решила, что стоит подстраховаться.

В зале ожидания она увидела молодую девушку. У ее ног стоял небольшой чемодан. «Чем-то она на меня похожа?» — подумала Маруська. На знакомство и установление контакта времени не было, и мошенница стала «брать быка за рога».

Подойдя к пассажирке, Маруся без обиняков срывающимся жалостливым голосом обратилась к владелице чемоданчика:

— Девушка, голубушка. Не могли бы вы в камере хранения взять мой чемодан. У меня живот прихватило. Мочи нет! Наверное, по женской причине. Дни такие... знаете... Я вам очень буду благодарна!

— Конечно, схожу и возьму ваш чемодан! Не волнуйтесь так! Успокойтесь!

— Вот вам номерок. Выдача багажа без очереди. А я пока посижу немного. За вашими вещами присмотрю. Ой! Кольнуло! — театрально схватилась Маруська за живот обеими руками. — Как зовут тебя?

— Оля!

— Ну! Иди, Оля! Я на месте!

Новая знакомая поспешила за чемоданом, а Маруся, крадучись, прячась за колонны, последовала за ней.

В камере хранения в это время в засаде сидел сам капитан Хмыров, который предупредил приемщика Николая:

— Не забыл номер места, где изъятый мной чемодан стоял? Сто пятьдесят восемь! Девицу ты не запомнил, говорил: «Людей тысячи — я один. Разве всех упомнишь?» Когда девушка или кто-то другой подаст тебе номерок сто пятьдесят восьмой, сразу дай мне знать.

— Как?

— Да покрути головой, как будто шея у тебя заболела!

— Она у меня на самом деле болит!

— Ну, вот и ладушки! Сам спокойно иди, вроде за чемоданом, а я в это время задержу того, кто даст тебе номерок.

— Может, вам помочь, Василий Иванович?

— Что?! Думаешь, что я один не справлюсь? Не проворонь смотри номер! Я тоже поглядывать буду. Если придет сама Маруся, я ее враз опознаю.

После этого разговора прошло совсем немного времени. Посыльная мошенницы без очереди подала в окошечко сто пятьдесят восьмой номерок. Приемщик как ненормальный стал дергать головой в разные стороны и пошел к полкам, якобы за чемоданом. В то же мгновенье из-за стеллажей вылез немолодой мужчина в фуфайке, седой как лунь, торопливо вышел из камеры хранения, обошел Ольгу, крепко взял ее за руку и требовательно сказал: «Пройдемте, гражданочка!»

Эту картину увидела Маруська. Она пулей выбежала в зал ожидания и, схватив чемодан Ольги, тут же выскочила на привокзальную площадь.

«Тройной размер! Дар-гора!» — И через минуту мошенница с ветерком мчалась в «осиное гнездо».

Довольный Василий Иванович был твердо уверен в том, что задержал именно Маруську Фартовую, неуловимую преступницу, находящуюся во всесоюзном розыске. Ведь Ольга была очень похожа на Ляхову! Хмыров подумал, что вожделенные майорские погоны не за горами. И премию дадут обязательно. Будет на что обмыть звездочки.

Задержанная стала вырываться из цепких рук капитана и кричать:

— За что?! Что я сделала?!

— В милиции разберемся, Маруся! Добегалась? Гастролерша!

— Какая я вам, Маруся?! Я Оля!

— Я знаю, что у тебя десять имен. А Оля ты или Поля — мне наплевать. Главное, что ты Фартовая!

— Вы что?! Я Иванова!

Препираясь друг с другом, капитан и девушка пришли в пункт милиции. Возбужденный редкой удачей, Хмыров завел задержанную в кабинет начальника:

— Вот, товарищ майор! Как и обещал, поймал Марусю Фартовую, точнее, гражданку Ляхову Марию Ивановну.

— Молодец, Василий Иванович! Завтра пишу представление на майора. И премию выпишу — пятьдесят рублей, — объявил Пустовалов.

— За что меня задержали? — подала голос девушка. — Вы что-то напутали. Я Иванова Оля. Студентка пединститута. Еду к бабушке в гости на станцию Абганерово. Меня попросила какая-то девушка сходить за чемоданом. Дала номерок. Она там, в зале ожидания, караулит мой чемодан.

Начальник милиции недоуменно посмотрел на задержанную, потом перевел взгляд на капитана, тут же непослушной рукой пошарил в ящике стола, из которого вытащил фотографию Ляховой. Он еще раз внимательно посмотрел на фото и на доставленную гражданку, впился уничтожающим взглядом в Василия Ивановича и заорал:

— Ты кого привел, сивый мерин! Это же не Фартовая! У тебя где глаза были? На морде или на за..? — Сергей Николаевич не договорил последнее слово. — Не при женщине будет сказано. Упустил! Где Маруська?

— Товарищ майор, Сергей Николаевич... Промашка вышла. Не знаю, как получилось? Опять, прохиндейка, ускользнула. Вот паршивка! А может, она там, в зале ждет? Побежали быстрей! Покажете где, — обратился старый служака к Ольге.

Вдогонку Василий Иванович услышал издевательский громкий голос шефа, прозвучавший как приговор:

— Так она вас и ждет! Не такая дура, как некоторые! Вдобавок ко всему, наверняка чемодан студентки слямзила! Не быть тебе, капитан, майором!

Как и предполагал начальник, в зале ожидания ни Маруськи, ни чемодана и в помине не оказалось. У внучки откладывалась поездка к бабушке до неопределенного времени, так же как у капитана задерживалось получение очередного звания.

А для волгоградской милиции наступили тяжелые времена. В дежурные части Центрального и Дзержинского районных отделов внутренних дел посыпались заявления пенсионеров о том, что к ним приходила молодая красивая работница райсобеса, после ухода которой они не находили своих сбережений и ценных вещей.

Оперативники подключили свою агентуру, делали засады, прочесывали вокзал, рынки и аэропорт, но все было бесполезно.

Маруська как бы мстила доблестным органам за то, что те устроили ей мышеловку на железнодорожном вокзале и едва не поймали с поличным.

В каждую квартиру милиция не могла посадить своего работника. Для этого и всех сотрудников Союза не хватит. К тому же Маруся периодически меняла места и стиль своей работы. Как только опера садились на хвост преступнице в местах появления лжеработницы органов социального обеспечения, как походы к пенсионерам прекращались. Зато у окошка дежурного милиции собиралась очередь граждан всех возрастов и национальностей, которые принесли заявления о том, что их обворовали в трамвае или троллейбусе.

Фартовая по карманам не лазала, считая это ниже своего достоинства. Но чистить сумки пассажиров не брезговала. На большом пальце правой руки она давно отрастила длинный ноготь, к которому суперклеем приварганила кусочек лезвия опасной бритвы, зафиксировав это нехитрое приспособление скотчем.

В транспорте она лихо резала сумки и пакеты правой рукой, а левой

Начинали поступать заявления о том, что молодая девушка входит в доверие к женщинам, даже гипнотизирует их, и они сами отдают ей золотые украшения. А потом, придя в себя, хватаются за голову: «Что же я наделала?! Зачем отдала золото?!» Этот метод отъема «рыжья» у лопоухих гражданок считался у Маруськи коронным. К слову нужно сказать, что эти трюки она ранее позаимствовала у цыганок, у которых одно время проживала в таборе, кочуя с ними по Поволжью.

Оперативные работники сбились с ног, разыскивая неуловимую гастролершу, бросили на ее поимку лучших сыщиков и агентов и даже объявили по радио о том, что в городе орудует опасная рецидивистка. Милиция предупредила граждан о соблюдении мер предосторожности, дала приметы мошенницы и посоветовала гражданам не вступать в случайные знакомства с молодыми особами. Но все было напрасно. Кражи и мошенничества не прекратились.

А Маруська вошла в раж. Ее проделки становились все наглее и изощреннее. Фартовая возомнила себя неуловимой амазонкой. В конце концов она почувствовала себя безнаказанной, потеряла осторожность и чувство меры. Все это вместе взятое, а также природная жадность и алчность в итоге привели ее к провалу. А проще сказать, погорела Ляхова на мелочи совершенно случайно. Когда-то это все равно должно было произойти. «Сколько веревочке ни виться, а конец все равно будет!» — гласит народная поговорка. Народную мудрость Маруся проигнорировала, за что жестоко поплатилась.

Чувствуя, что ее, как одинокую волчицу, охотники обложили красными флажками, Маруся решила, что пора сматывать удочки и уезжать из города-героя. К тому же Нюрка Хрипатая сообщила, что прошел слух, будто милиция собирается делать облаву в поселке. Ищут какую-то воровку-гастролершу.

— Не тебя ли, Маня? — спросила подруга.

— Может, и меня, а может, и нет, — загадочно ответила квартирантка. — Но все равно зажилась я у тебя, Нюра. Пора и честь знать. На днях уеду. Только не поездом и не самолетом. Махну по Волге водным транспортом. «Ракетой» до Саратова. С ветерком — класс! А, Нюра?!

— Думаешь, там тебя не караулят?

— Конечно, нет! Мусора знают, что я пароходами никогда не езжу. Билет возьму перед самым отплытием, а потом помашу «легавым» с катера ручкой. Если, конечно, они придут меня провожать. Но думаю, что этого не случится.

Напоследок Ляхова, чтобы показать свой гонор и неуязвимость, решила ограбить судью или прокурора: «Знай, мол, наших!» Почему ей в голову пришла эта неожиданная абсурдная мысль, Фартовая и сама не знала. Но это авантюрное мероприятие неожиданно сорвалось из-за непредвиденного события.

Прогуливаясь в городском саду, Маруська увидела молодую красивую женщину, которая сидела на скамейке, горько плакала и при этом безуспешно пыталась снять с пальца обручальное кольцо. Как она ни старалась, колечко не хотело покидать руку. Разве могла Маруся пройти мимо? Она села на лавочку рядом с женщиной и участливо, елейным голосом спросила:

— Что случилось? Почему ты плачешь? Я могу тебе чем-нибудь помочь?

— Паразит! Бросил меня! Ушел к этой вертихвостке Клавочке! — рыдала незнакомка, продолжая попытки снять кольцо.

— Палец послюни, — дала совет Маруся.

— А?! Что?! — не поняла страдалица, прекратив рыдания, но продолжая всхлипывать. — Что вы сказали?

— Я говорю, палец на руке послюнявь, тогда кольцо легко снимется.

Женщина последовала совету невесть откуда взявшейся консультантки, поплевала на палец и без труда стащила золотое колечко, которое бросила на дорожку.

— Правильно сделала, — подбодрила Фартовая плаксу. — От его подарков нужно избавляться. И от памяти тоже.

— Какой памяти? — почти успокоившись, спросила молодая супруга.

— Ну, памяти о муже-изменнике. Кольцо будет напоминать о нем, а это лишние муки и переживания. Пожалуй, если оно тебе не нужно, я его заберу себе.

— Берите, ради бога! Оно мне не нужно. А откуда вы все знаете? — спросила покинутая жена.

Маруся вначале подобрала золотой атрибут любви, счастья и верности, положила его к себе в карман платья, а уже потом ответила на вопрос отвергнутой спутницы жизни:

— Я все знаю, моя хорошая. Я — прорицательница. Как тебя зовут? Мила? Так вот, Милочка. Недавно ты вышла замуж по большой любви! Он тебя на руках носил, а ты его тоже очень любила и даже сильно ревновала к своей школьной подруге Клаве. Был медовый месяц, и твой муж тебя боготворил. А сегодня вы разругались по пустякам, он хлопнул дверью и ушел, сказав, что пора разводиться. Ты подумала, что он ушел к Клаве, сильно расстроилась, выбежала следом за супругом на улицу, хотела его догнать, но того нигде не было. Тогда ты заплакала и прибежала сюда. Ты живешь недалеко отсюда.

Мила ошарашенно смотрела на незнакомую девушку, почти ровесницу, не понимая, как это та до тонкостей все знает.

— И что мне теперь делать? — задала вполне ожидаемый вопрос плакальщица.

— Тебе надо успокоиться. Прийти домой, выпить крепкого чая и валерьянки. Я отведу тебя домой, — сказала Маруська, а сама подумала: «Возвращаться к Нюрке опасно, ночью возможна облава, переночую, пожалуй, у Милы, а свои вещи завтра заберу. Муж вряд ли сразу вернется, а если и придет, то ничего страшного. Еще спасибо скажет за то, что я Милу домой привела и оберегла от непредсказуемых поступков. Постараюсь супругов помирить. А в квартире наверняка будет чем поживиться. Похоже, встречу с судьей и прокурором придется отложить».

— А вы со мной пойдете? — удивилась Мила.

— А как ты думала? Тебя в таком состоянии нельзя одну оставлять. Ты в депрессии, еще не дай бог с балкона сиганешь.

— А у нас нет балкона!

— Ну, из окна, а может, отравиться надумаешь.

— Еще чего? Из-за него яд принимать? Перебьется! Конечно, пойдемте! А как вас зовут?

— Что ты заваскала? Обращайся ко мне на «ты», ведь я же тебе ровесница, а зовут меня Марина.

Новоиспеченные подруги пришли на квартиру Степановой Людмилы Яковлевны, двадцати лет от роду, студентки третьего курса педагогического института. Родители мужа Олега были довольно состоятельными людьми. Они купили в свое время молодоженам кооперативную однокомнатную квартиру на третьем этаже «хрущевки».

Муж, как и предполагала Маруся, ночевать домой не пришел, однако позвонил Миле и предупредил ее о том, что заночует у родителей. Молодая жена, не дослушав Олега до конца и показывая свой гонор, бросила трубку. Разбор «полетов» и выяснение отношений откладывались на неопределенное время. Ляхова все рассчитала:» Если заявится муженек, наверняка обратит

Приятельницы попили чаю, помололи языками про женские проблемы и легли спать. Наутро Маруся увидела, что Мила надевает золотые сережки с драгоценными камушками. Эти серьги Фартовой очень приглянулись, и она даже их примерила, а потом попросила дать их ей поносить, но Степанова под разными предлогами отказалась дать украшения.

Тогда Ляхова сказала хозяйке, что в Волгограде она проездом, живет в Армавире, где учится на парикмахера. Маруся вдобавок посетовала на то, что ей негде остановиться. Приветливая Степанова, благодарная новой знакомой за моральную поддержку в трудную минуту, предложила пожить у нее. Маруся выразила свое согласие, сказав, что ей нужно забрать на вокзале сумку с вещами, а потом она вернется обратно.

Новая знакомая поехала за багажом, а Мила стала собираться в парикмахерскую, чтобы привести себя в порядок. В это время пришел Олег, который сильно переживал размолвку с женой и желал как можно быстрее помириться с ней.

— Милочка! — начал он с порога. — Прости меня. Я был не прав. Зачем ссориться по пустякам? Я тебя люблю.

После этого вступления Олег крепко поцеловал любимую супругу.

Этих слов и страстного поцелуя оказалось вполне достаточно, чтобы Мила пожалела о случившейся ссоре и простила мужа. Ведь женщине достаточно одного ласкового слова и признания в любви, чтобы она все забыла и приняла извинения.

Вдруг Олег заметил, что у его жены на пальце нет обручального кольца.

— Милок! А зачем ты кольцо сняла? Где оно? — спросил муж.

Мила замялась, на минуту стушевалась, а потом решила не врать мужу и все ему рассказала, не забыв упомянуть о том, что Марина, которая забрала колечко, просила еще и сережки, но ей в этом было отказано.

— Милок! Ты что наделала?! Зачем ты привела с улицы незнакомого человека? Ты что, радио не слушаешь? В городе объявилась воровка-мошенница, которая обманным путем забирает у женщин золотые вещи. Еще она обманывает пенсионеров и крадет кошельки в трамваях! Похоже, что твоя Марина и есть эта гастролерша. Надо немедленно позвонить в милицию.

— Олег! Я была в таком состоянии... а она меня успокоила. Марина поехала за чемоданом и сказала, что через два часа вернется обратно.

— Это меняет дело! Может быть, и к лучшему все то, что ты сделала, и воровку наконец поймают.

Степанов позвонил в милицию: «По радио я слышал о том, что разыскивают девушку-воровку. Совсем недавно она была у нас. Точно я не уверен, но думаю, что это была преступница». Олег передал дежурному рассказ жены и назвал свой адрес.

На место немедленно выехала группа захвата в составе начальника уголовного розыска Дзержинского РОВД майора Шкарлупы Виктора Ивановича, старшего оперуполномоченного капитана Васина и водителя, сержанта Бахметьева, которые устроили в квартире засаду.

Вообще-то Фартовая, взяв свои вещи, и не думала возвращаться к Степановым, а рассчитывала прямиком ехать на речной вокзал. Однако красивые сережки Милы, а также непреодолимое желание обворовать ее квартиру, не давали Ляховой покоя. Кошки жадности и алчности скребли ее ненасытную душу, требуя немедленно ехать к новой знакомой.

Маруся так и сделала. Чувство вседозволенности притупило ее обычную осторожность и бдительность. Собачье чутье на этот раз ее подвело. Фартовая, возможно, впервые за все время совершила роковую ошибку.

Ничего не подозревая, она поднялась на третий этаж и позвонила в квартиру Степановых. Дверь моментально распахнулась. Маруська увидела перед собой дуло наведенного на нее пистолета и услышала тихо произнесенные слова: «Стой на месте. Не дури, а то стрелять буду». Это был оперативник Васин.

Маруська вначале опешила от неожиданности, потом быстро пришла в себя, кинула сумку с вещами на пол и бросилась вниз по лестничной клетке. Сердце ее бешено колотилось. В виски била кровь. Волю парализовало. Раздался предупредительный выстрел. Ноги у девушки сделались ватными, и она упала прямо в объятья поднимавшегося наверх с пистолетом в руке майора Шкарлупы.

Так была задержана неуловимая преступница-гастролерша Ляхова Мария Ивановна, которой ровно через месяц должно было исполниться девятнадцать лет. О ее поимке немедленно были уведомлены УВД соседних регионов.

Оперативники взяли у нее объяснение и привели ко мне в кабинет. Так я впервые познакомился со знаменитой воровкой, о которой ходили легенды, с самой Маруськой Фартовой.

Передо мной на стуле, скромно потупив взгляд, сидела девушка, которая ну никак не походила на отпетую мошенницу и профессиональную воровку, которая поставила на дыбы всю милицию Волгограда и многих других городов Советского Союза. Маруся больше была похожа на провинившуюся школьницу или воспитательницу детского сада. Внешность ее была довольно симпатична и, я даже сказал бы, привлекательна: правильные черты лица, на котором светились прекрасные серые глаза; длинные черные ресницы невинно хлопали, словно крылышки бабочки.

«И это божественное создание, сама невинность, поставило на уши уголовный розыск половины страны?! Не может этого быть! Здесь какая-то ошибка! Может, это вовсе и не Фартовая?! Тогда кого же мне подсунули доблестные опера?» — громко молотили в моей голове мысли сомнения.

Но грезы бесследно улетучились. Передо мной сидела не фея из волшебной сказки, а обыкновенная преступница Ляхова Мария. Я подавил в себе эмоции, спустился с небес на грешную землю и приступил к допросу подозреваемой. К моему величайшему изумлению, гражданка Ляхова выкручиваться не стала (а я, честно говоря, только этого и ожидал) и начала давать чистосердечные признания.

Рассказы о совершенных преступлениях, как из рога изобилия, посыпались из прекрасных уст прохиндейки. Я едва успевал записывать, где и когда Маруся совершила кражи, мошенничества и другие правонарушения. Через три дня я избрал Ляховой меру пресечения в виде заключения под стражу, и прокурор района дал санкцию на арест. Первым делом надо было расследовать преступную деятельность Ляховой в городе Волгограде, а потом уже переключаться на другие регионы. Допрос длился целый день с перерывом на обед. И это, дорогие мои читатели, было только начало! Чем дальше в лес, тем больше дров.

Несколько дней Маруся рассказывала о новых и новых своих похождениях, причем со всеми мелочами и деталями. О многих преступлениях мы узнали впервые, потому что зачастую потерпевшие в милицию не обращались. Поэтому, когда становилось известно о новом

Фартовая то и дело с волгоградских краж перескакивала на ростовские и саратовские. И тогда я останавливал ее:

— Подожди, Маруся. Давай до конца закончим с Волгоградом, а потом поедем дальше!

— Давайте! А вот в прошлом году я в Ростове чемодан сперла у знаменитой артистки! Вы ее знаете...

— Знаю! Знаю! Но давай вернемся в Волгоград! Вот из дома пять по улице Толбухина у старой бабки ты украла две иконы, подсвечник из серебра и Библию! Расскажи поподробнее об обстоятельствах кражи!

Ляхова со всеми подробностями рассказывала об этой краже, а потом неожиданно заявляла:

— Зимой, гражданин следователь, в Саратове я болыпо-о-о-го начальника причесала. В трамвае работала, сумки резала. Вижу — из заднего кармана брюк мужчины толстый лопатник выглядывает. Вообще-то, товарищ следователь, по карманам я не шарю. Вы знаете об этом, но тут не удержалась и бумажник свистнула. А в нем оказалась куча денег и удостоверение депутата Верховного Совета. Во!

— Маруся! Давай закончим все по Волгограду, а потом расскажешь про другие города и про депутатов. Хорошо?

— Хорошо! А вот в Нальчике...

— Маруся!!!

— Все-все. Давайте про Волгоград...

И так целый день!

В итоге Ляхова рассказала мне о десятках совершенных ею краж в Волгограде, в основном, в Центральном и Дзержинском районах города.

Необходимо было закрепить показания подозреваемой, а для этого возить ее по всем местам происшествий, фотографировать и проверять показания на месте. На это Маруся с удовольствием согласилась, тем более что представилась возможность покататься не в «черном вороне», в котором возят арестантов, а на белой «Волге», предоставленной нам ради такого случая самим начальником милиции подполковником Калатановым.

Фартовая обладала феноменальной памятью, помнила, в каких квартирах она обманывала стариков, на каких трамвайных маршрутах резала сумки и где обманным путем забирала у женщин золотые вещи. Маруся показывала и повторяла свои показания, а я только успевал делать снимки и записывать ее рассказы на портативный магнитофон. В один день мы не уложились и на другой день повторили экскурсию по городу по местам воровской славы Маруськи Фартовой.

Удивительно то, что многие потерпевшие, имевшие дело с Маруськой, ее не запомнили и не смогли опознать. Тогда Фартовая опознавала потерпевших: «Да, я помню эту бабушку, узнаю ее по внешности. Ей я представилась работницей райсобеса и украла из шкафа сверток с деньгами. Там было двести рублей купюрами по десять рублей». В другом месте: «Здесь около киоска женщине я предсказала будущее и исцеление от неизлечимой болезни, и она отдала мне золотые сережки». В третьем: «В этом трамвае я разрезала сумку у бабульки и вытащила кошелек. В нем оказалось всего двадцать два рубля. Я запомнила кондуктора. У нее на щеке большая родинка. Вон она сидит, расставила ноги и продает билеты. Она еще наорала на меня за то, что я зашла в переднюю дверь. Она назвала меня зеленой соплей, а я обозвала ее старой клячей. И так до бесконечности. Кстати, кондукторша с родинкой тоже опознала Марусю: «Разве забудешь такое оскорбление, как старая кляча?»

В ходе расследования необходимо было найти вещи, добытые Ляховой преступным путем. Я стал выяснять у обвиняемой:

— Маруся! А куда же ты девала такую кучу вещей, украденных на вокзалах и в квартирах? Это же целый ломбард нужен!

— Не ломбард, а ломбарды, гражданин следователь, — поправила меня Ляхова. — Вот туда я и сдавала шмотки и цацки из рыжья. Кое-что толкала барыгам, кое-что сдавала в комиссионки.

— А деньги? Ты, Маруся, не мотка какая-нибудь, не гуляка, а наоборот, очень экономная и бережливая девушка. Куда же ты деньги девала?

— Так мне же и кушать, и одеваться надо было, гражданин следователь. Я себе мало в чем отказывала. Не скрываю, что и на черный день кое-что отложила в сберкассу. Сберегательная книжка мне душу греет, и вам я ее не отдам. Книжку я спрятала в надежном месте.

— Маруся! Подумай. Мы проверим все сберкассы и найдем твои вклады. Какой тебе смысл утаивать их местонахождение? И ущерб потерпевшим надо возмещать. Возместишь добровольно — тебе же это в суде зачтется.

— И то правда! Но я вам все рассказала, а вот деньги не отдам! Ищите сами! Найдете — деньги ваши!

— Не наши, Маруся, а потерпевших, обманутых тобой людей. Значит, не хочешь добровольно деньги отдать? Может, не все цацки в магазины и ломбарды сдала? По глазам вижу, кое-какое золотишко припрятала в надежном месте!

Тут Маруся нахмурилась, замкнулась. По своей скупости, ей не хотелось расставаться ни с деньгами, ни с золотом. Однако спустя некоторое время, Ляхова все же рассказала, где находится часть краденых вещей и золотых украшений. К тому моменту мы уже обнаружили в сберкассах Ростова и Саратова денежные вклады на имя гражданки Ляховой Марии Ивановны, и я наложил на них арест. Суммы оказались довольно внушительные. Часть краденых вещей была нами изъята в ломбардах и комиссионных магазинах. Скупщики краденого непостижимым образом узнали об аресте Маруси и скрылись. Пришлось объявлять их в розыск, в том числе и барыгу из Саратова Михайлова Василия Михайловича.

Однако я был уверен в том, что плутовка кое-что из драгоценностей утаила. Где-то она закопала небольшой клад на черный день, в качестве подарка самой себе ко дню освобождения из мест не столь отдаленных. Маруся оказалась не так проста, как показалось мне в начале нашего знакомства.

В ходе расследования мне при активном участии Фартовой удалось установить двадцать восемь эпизодов краж и мошенничеств, совершенных ею в городе Волгограде. Преступнице было предъявлено обвинение. Оставалось выполнить еще кое-какие мероприятия.

Начальник уголовного розыска Шкарлупа Виктор Иванович по привычке решил немного «поколоть» Ляхову, а заодно попытаться повесить на нее дюжину «дохлых собак». Майор подумал: «Возможно, Маруся признается еще в куче нераскрытых преступлений? Чем черт не шутит? Ей-то все равно, что двадцать восемь краж на

Майор позвонил дежурному и приказал доставить к нему в кабинет арестованную Ляхову.

Фартовая, зайдя в кабинет, обратила внимание на то, что сейф оперативника приоткрыт, а на верхней полке лежит портупея с кобурой, из которой торчит рукоятка пистолета. Шкарлупа усадил воровку на стул и стал ее «колоть».

— Расскажи, Маруся, это ты зимой в Городище детский сад обворовала? Признавайся, а то хуже будет.

— Я уже все следователю рассказала, гражданин начальник. Больше мне признаваться не в чем.

— Давай, Маша, по-хорошему! У мясокомбината разве не ты ларек обчистила? Там твои отпечатки пальцев остались.

— Какие отпечатки? Я же всегда лайковые перчатки надевала. А потом я по киоскам не лазала — не мой профиль, гражданин начальник.

— Что ты все заладила, как попугай попка: «Гражданин начальник, гражданин начальник!» Называй проще — Виктор Иванович. А потом, я же тебе в отцы гожусь, а ты мне здесь горбатого лепишь?!

— Это вы мне горбатого лепите, гражданин начальник Виктор Иванович. Хотите на меня «глухарей» навешать? Не получится! Я все следователю рассказала. Хотите, я вам про ростовские кражи расскажу?

— Маруся! На кой черт мне сдались ростовские кражи? Мне свои «висяки» раскрывать надо.

— Тогда разговора не получится, гражданин начальник. А потом я на вас зуб имею.

— Это почему?

— Потому что вы меня задержали. Если бы не вы со своей пушкой, я бы убежала.

Неожиданно в дверь постучали, после чего она приоткрылась и показалась белобрысая голова опера Давиденко:

— Товарищ майор! Можно вас на минутку?

— Потом! Не видишь — занят!

— Срочно! По делу Резаного.

— Посиди, Маруся. Я сейчас, — сказал Шкарлупа, закрыл сейф, повернул ключ, но второпях не вытащил его из замочной скважины, после чего вышел в коридор.

Фартовая, недолго думая, импульсивно бросилась к сейфу, открыла его торчащим ключом, вытащила из кобуры пистолет и сунула его под юбку за резинку чулка. Закрыла сейф и села на стул. На это ей хватило нескольких секунд. Тут же вернулся Виктор Иванович, вызвал конвоира и отправил Маруську в камеру, так как неожиданно возникла срочная необходимость решить вопрос по делу бандита Сеньки Резаного. В связи с этим майору понадобились секретные документы. Начальник уголовного розыска, резким движением повернул ключ дверки сейфа, открыл его и обомлел. Лоб его покрылся испариной, а руки предательски задрожали. Несколько минут назад он видел свой табельный пистолет Макарова в сейфе, а теперь его там не было. «Может быть, куда-нибудь сунул да забыл», — мелькнула от отчаянья спасительная мысль. Шкарлупа, как дотошный надзиратель, обшарил сейф, тщательно проверил сверху донизу рабочий стол. «Макарова» нигде не было.

Как говорят, утопающий хватается за соломинку. И от безысходности, находясь на грани нервного срыва, шеф уголовного розыска позвонил дежурному:

— Петр Яковлевич! Будь другом. Проверь по журналу, когда я сдал оружие? И посмотри в ячейке.

— Минутку! Сейчас посмотрю... Вот... Отметки о сдаче пистолета нет... Виктор Иванович! В оружейной комнате его тоже нет. Он у вас!

Майор весь покрылся холодным потом, а в голову шибанула мысль: «Неужели Маруська украла пистолет? Кроме нее больше некому. Я же пока в своем уме и видел своими глазами оружие в сейфе перед тем, как ее привели. Вот сволота! Не дай бог она кого-нибудь застрелит. Мне же тюрьма светит».

Шкарлупа рванул трубку телефона:

— Дежурный?! Фартовую привели?! Только что?! В камеру не заводить! Немедленно доставить ко мне!

Виктор Иванович ничего не сказал дежурному, потому что решил замять это дело. В противном случае ему грозили большие неприятности.

Помощник дежурного опять привел Ляхову, истуканом встал в дверях и не думал уходить, а потом спросил:

— Что случилось, товарищ майор?

— Иди, сержант, иди! Занимайся своим делом, — срывающимся голосом приказал начальник уголовного розыска милиционеру. Когда конвоир ушел, Шкарлупа вежливо усадил Марусю на стул напротив себя и, направив на нее пронзительный взгляд, тихо сказал:

— Маруся. Верни пистолет. Это не игрушка. Будь умницей. Не делай глупостей.

Фартовая внимательно посмотрела на майора, хмыкнула что-то себе под нос, вытащила из-под юбки пистолет и, ни слова не говоря, положила его на стол.

— Зачем же ты, Маруся, украла у меня оружие?

— Извини, гражданин начальник. Просто пошутила. Чтобы ты немного подергался. Я же говорила, что зуб на тебя имею.

— Оно же могло выстрелить и кого-нибудь убить. Ты себе «мокрую» статью хочешь?

— Нет, не хочу. А почему «дура» не стреляет? Я дергала за крючок, а она не стреляет!

— Потому что, Марусенька, пистолет стоит на предохранителе. Вот видишь рычажок? — Находящийся в состоянии ступора Виктор Иванович стал показывать арестованной детали и разъяснять устройство пистолета: — Этот рычажок надо сдвинуть...

В эту секунду прогремел выстрел, и пуля просвистела у виска гражданки Ляховой, едва не отправив ее на тот свет к праотцам.

У майора, нечаянно нажавшего на курок, поплыли красные круги перед глазами, в его голове окончательно помутилось, ум зашел за разум, и он увидел, как наяву, страшную картину. На залитом кровью полу в предсмертных судорогах корчится Маруся Фартовая, а около смертельно раненной девушки стоят два малолетних сына Виктора Ивановича, Коленька и Андрейка. Мальчики громко рыдают и протягивают к отцу маленькие ручонки: «Папочка! Не уходи!» Злобный пес тащит Виктора Ивановича за полу фуфайки, а грубый конвоир бьет прикладом по спине и кричит: «Шаг вправо, шаг влево — расстрел!»

Маруська, услышав выстрел, перепугалась и решила, что таким способом майор выбивает показания и ненароком может ее застрелить. Увидев перекошенное от ужаса лицо шефа оперов, арестантка истошно завопила:

— Не бери на понт, гражданин начальник! Я все расскажу! Только не убивай!

Маруська любила жизнь и не желала расставаться с ней в кабинете начальника уголовного розыска.

Мы со следователем Бодровым услышали выстрел. Наш кабинет был рядом с кабинетом Шкарлупы. Мы бросились туда и увидели довольно странную картину. За столом сидел Виктор Иванович. Вид его был ужасен. По лицу текли слезы. В руке у майора мертвой хваткой был зажат пистолет Макарова, снятый с предохранителя. Рядом рыдала Маруська Фартовая, гладила ладошкой Виктора Ивановича по седой голове и как заведенная твердила: «Миленький, гражданин начальник. Не убивай. Я все расскажу».

Я подбежал к Шкарлупе, осторожно поставил оружие на предохранитель. Вдвоем с Бодровым мы разжали кулак начальника уголовного розыска и забрали пистолет. Ляхову отвели в камеру. Когда Виктор Иванович пришел в себя, то рассказал нам все, что произошло, и как он по неосторожности чуть не убил Марусю.

Историю с выстрелом вскоре замяли. Кому охота выносить сор из избы? К тому же ведь никто не пострадал, утрачен только один патрон да дырка от пули на потолке образовалась. Недостающий боеприпас старшина списал на учебные стрельбы, а дырку в потолке замазали алебастром. Майора Шкарлупу через два месяца после происшествия с почетом отправили в запас на заслуженную пенсию. Подполковника по понятным причинам ему не дали. Виктор Иванович через некоторое время, к великому горю для всех, случайно погиб в автомобильной катастрофе.

Но вернемся к главной героине этого повествования. Когда Ляхова отошла от шока, я вызвал ее, чтобы ознакомить с материалами уголовного дела, и попросил Марусю рассказать о себе.

Автобиография обвиняемой мне была известна, но хотелось более подробно узнать о ней. Из ее сбивчивых, отрывистых воспоминаний, а также из показаний ее бабушки по отцу, Ляховой Веры Николаевны, которая оказалась жива и которую мы отыскали в одной из деревень Саратовской области, удалось узнать кое-что новое.

Отца Маруся не помнила. Он бросил жену с маленькой Машей и уехал за длинным рублем на Север. Алиментов не присылал. Мать работала уборщицей; спустя некоторое время после отъезда мужа подружилась с «зеленым змием» и стала уходить в длительные загулы. В квартире собирались подозрительные личности. Шум. Гам. Дым коромыслом. Заплеванный пол. А в углу комнаты испуганным зверьком тихо сидела маленькая девочка, которая в руках держала тряпичную куклу, сшитую бабушкой Верой из лоскутков ткани. Никаких других игрушек у малышки не было. Вначале к мамке приходили в гости разные веселые дяди, пили водку, пели песни, но никто не удосуживался дать ребенку хотя бы конфету.

Когда мама уходила в запой, маленькая Маша по нескольку дней ходила голодная, без крошки хлеба во рту, пока не приходила бабушка и не забирала девочку к себе. Потом у мамы появился постоянный дядя, который все время кричал на Машу, ругал ее всякими нехорошими словами, иногда даже бил ребенка по попке ремешком и при этом заставлял называть себя папой. Когда Маша пошла в первый класс, отчима Рому посадили за драку на пять лет. Он кого-то порезал ножиком.

Мать окончательно спилась, и ее отправили лечиться в лечебно-трудовой профилакторий для пьяниц и алкоголиков. До четвертого класса Марусю воспитывала и содержала бабушка, потом на мизерную пенсию стало невозможно кормить и одевать внучку, так как помощи никто не оказывал. Отец скрывался от алиментов, а мать ничем помочь не могла, а может быть, и не хотела. Мамашу лишили родительских прав. Опекунство взяла баба Вера и определила внучку в школу-интернат. «Там в коллективе сыта и одета, все лучше, чем у меня», — полагала бабка. В школе-интернате Маруська находилась до седьмого класса, а потом ее перевели в детский дом, где она воспитывалась до окончания десятилетки, как раз до того времени, когда девушке исполнилось семнадцать лет. Проведав бабушку, своенравная внучка у нее не осталась, а вернулась в город устраивать свою жизнь. Однако связалась с плохой компанией, ударилась во все тяжкие, учиться дальше и работать не захотела и встала, как говорят казенным языком, на путь совершения преступлений. Ляхова быстро научилась воровать, приобрела в этом ремесле определенные навыки, была сообразительной и настырной и вскоре стала гастролировать по городам и весям огромной страны. Ко всему прочему, Маруське сказочно везло. Так она завоевала авторитет в среде жуликов и стала Фартовой.

И вот теперь воровке и мошеннице придется отвечать за свою самодеятельность по полной программе. Я смотрел на Марусю, и меня одолевали противоречивые мысли и чувства. В одном углу моей души сидела неприязнь к отпетой мошеннице, которая самым наглым образом, без зазрения совести обирала бедных стариков, забирая у них последние, может быть, гроши, скопленные пенсионерами на свои похороны, чтобы дети похоронили их по-человечески и на могилке поставили хотя бы скромный памятник.

А в другом уголке души робко присела жалость к этой девушке, которая волей судьбы и обстоятельств попала в лоно безжалостного алчного преступного мира, где человек человеку волк, где выживает самый хитрый и подлый и где царят ложь, разврат и предательство. Виновата ли она, что стала отпетой мошенницей и изворотливой воровкой? Конечно, виновата! Но куда спряталось общество? Где находились все люди? Видно, у них были свои заботы и им не было никакого дела до какой-то бывшей детдомовки. В итоге упустили Маруську в тот момент, когда она покатилась по наклонной плоскости, ведущей в никуда. Почему же никто не протянул ей руку помощи, не наставил на путь истинный, когда она вступила в реку стыда и позора, перешла брод и вышла на дорогу греха и мерзости?

К слову сказать, следователь в своей работе не должен видеть в обвиняемом только негодяя и злодея. Тем более он не имеет права выказывать свою неприязнь к подследственному. Тогда преступник никогда не пойдет на контакт, а это может повредить следствию. С другой стороны, следователю не годится распускать нюни. Он должен быть объективным и беспристрастным. Следует знать о том, что он такой же смертный, как и все люди, и ему тоже присущи человеческие чувства и слабости.

Море крови, людских страданий и горя видит следователь в своей работе. Тысячи изломанных, искалеченных человеческих судеб! Перед его глазами проходят сотни отморозков и негодяев, которые мешают жить людям и которые покушаются на их жизнь, на их честь и достоинство. Со всякой нечистью приходится сталкиваться ему каждый день в ходе расследования различных уголовных дел. И все это следователь должен вынести на своих плечах и все прочувствовать, а главное, он должен уметь сопереживать людям. Какие нервы нужны для этого?! Поистине, наверное, железные! Может быть, поэтому мне до сих пор по ночам снятся уголовные дела. Мелькают бесчисленные лица обвиняемых и потерпевших, нескончаемой вереницей пробегают факты, события и судьбы.

Тогда, много лет назад, я смотрел на сидящую передо мной Марусю Фартовую и видел в ее прекрасных глазах какую-то невысказанную печаль и тоску, которые затаились где-то глубоко на полочках ее израненной души. В этих глазах я почувствовал нестерпимую боль и страдания этой заблудшей овечки, ставшей отпетой мошенницей.

Я невольно подумал: «Вот были же знаменитые преступники, о которых написана масса книг. Каждый второй, наверное, знает знаменитую воровку и авантюристку Соньку Золотую Ручку, советского Робин Гуда — бандита Леньку Пантелеева, предводительницу жуликов Мурку. О них слагают легенды, посвящают им песни. Гражданка Ляхова Мария Ивановна, конечно же, никогда не войдет

Я спросил обвиняемую:

— Маруся! Не для записи в протокол скажи, как ты умудрилась вытащить при конвоире пистолет и зачем нажимала на курок? Ведь, будь оружие не на предохранителе, раздался бы выстрел. А потом, ты могла ранить или убить человека!

— Раньше я «дуру» в руках никогда не держала, — начала пояснять Фартовая. — Мне было интересно проверить, заряжена она или нет. Я попросилась у вертухая в туалет. Он же не пойдет со мной туда! В уборной я вытащила «дуру» и стала ее смотреть, а потом, играючи, направила ее на «очко» со словами «пуф! пуф!» — и не специально нажала на крючок. «Дура» не пальнула. Я удивилась, подумала, что, может быть, она не заряжена, сунула ее под резинку и вышла из уборной. А что было дальше, вы уже знаете.

— А зачем ты, голубушка, сперла у майора Шкарлупы огнестрельное оружие?

— Я уже ему говорила зачем. Зуб я на майора имела.

Во время этой беседы ко мне в кабинет неожиданно зашел прокурор района Исаев Юрий Семенович, поздоровался с нами и, заложив руки за спину, стал расхаживать по помещению туда-сюда и давать мне наставления. Временами он искоса поглядывал на Ляхову, которую запомнил, когда давал мне санкцию на ее арест.

Сегодня в прокуратуре получали зарплату, и я обратил внимание на то, что из заднего кармана брюк законника выглядывает портмоне, которое привлекало наши с Марусей взгляды своей меркантильной полнотой.

— Владимир Васильевич! Поскорей заканчивай дело Ляховой. — Прокурор многозначительно посмотрел на обвиняемую и добавил: — А то тебе со всех угодий «хвостов» накидают — будешь разбираться, какие Марусины настоящие «хвосты», а какие «на дурака» ей хотят прицепить!

— Так пока не проведут расследования в других городах и не соединят все уголовные дела в одно производство, Фартовую все равно судить не будут, — возразил я.

— Тогда суд может объединить готовые дела! Так что поторопись, а то придется тебе с Марусей на пару путешествовать по соседним городам! — предупредил наставник.

— Я бы в принципе не возражал. А вот дело я уже закончил, ознакомил Ляхову с материалами и не знаю, что делать дальше. Надо же расследовать все преступления, совершенные Фартовой, — стал я перечить надзорной инстанции.

— Это уже не наша забота! Пусть другие свою кашу вместе с Ляховой сами расхлебывают. Так что передавай дело в суд, а там видно будет!

Прочитав мне лекцию, Юрий Семенович расцепил руки за спиной, попрощался и направился к выходу.

Я обратил внимание на то, что из заднего кармана брюк прокурора портмоне уже не выглядывает. «Наверное, переложил в другой карман», — подумал я.

Через несколько минут дверь моего кабинета распахнулась, и с криком «Кошелек! Где мой кошелек?!» вбежал прокурор, который находился в состоянии страшного волнения и необычайного возбуждения.

Я моментально все понял и пристально посмотрел на подследственную:

— Маруся! Не делай глупостей! Верни сейчас же кошелек прокурору!

Маруся, не раздумывая, полезла в потайное место под юбкой, где раньше хранила огнестрельное оружие, достала оттуда портмоне Юрия Семеновича и осторожно, словно это был заряженный пистолет, положила передо мной.

Законник подскочил к столу, светясь от радости оттого, что деньги нашлись, схватил портмоне и сунул его в боковой карман брюк.

Преступление было совершено в присутствии представителя закона и в отношении блюстителя социалистической законности, а потому мне ничего не оставалось, как задать резонный вопрос:

— Юрий Семенович! Преступление налицо, воровка поймана с поличным! Что будем делать? Возобновлять дело и вешать гражданке Фартовой на шубу новый воротник?

— Еще не хватало, чтобы я по судам таскался в качестве лопоухого потерпевшего. Будем считать, что произошел казус. Маруся хотела взять у меня в кармане носовой платок, чтобы вытереть со... слезы, а в руку случайно попался мой кошелек. Так? Маруся?

— Нет! Не так! Я специально вытащила у вас лопатник! — безапелляционно заявила Ляхова.

— Зачем?! Тебе что, мало вот этого? — прокурор постучал костяшками пальцев по двум томам уголовного дела, лежавшим перед носом обвиняемой.

— Я на вас зуб имею!

— Почему?!

— Потому что вы хотите на меня какие-то «хвосты» навесить. А потом, я давно хотела прокурора обворовать, чтобы знал о том, что не он один такой умный, чтобы всех арестовывать. Найдется и на него управа! Еще судью надо обуть, чтобы знал, как людей сажать и срока на полную катушку лепить.

Видно было, что Ляхова мало что поняла из нашего разговора с Исаевым. К тому же у нее была своя своеобразная логика мышления и свои нетрадиционные взгляды на методы борьбы с преступностью в нашем обществе.

— Ну, тогда будем считать, что кошелек у меня из кармана сам вывалился, когда я нагибался, чтобы зашнуровать ботинок, — нашел выход из создавшейся непростой ситуации прокурор и, обреченно махнув рукой, вышел из кабинета.

— Ну, Маруся! Ты даешь! Скоро и меня ограбишь! На вот ручку, и подписывай постановление об окончании следствия.

— Вас не буду. На вас я зуба не имею. Вы добрый, — ответила авантюристка, подписывая документ.

Зазвонил телефон. Я поднял трубку и услышал голос начальника милиции Калатанова:

— Владимир Васильевич! Из Ростова приехал майор Русаков с конвоем за Ляховой. Постановление на арест и этапирование у них имеется. Передай им Фартовую с рук на руки и оформи это документально.

— А как быть с делом? — задал я резонный вопрос шефу. — Я уже закончил расследование и собирался направить материалы следствия в суд.

— Дело передай Русакову. В Министерстве решено все дела Ляховой объединить в одно производство. Завершать расследование будет Ростов. Похоже, Маруся там еще больше начудила, чем у нас. Все!

Мне немного жаль было расставаться с этим исключением из правил в образе Маруси Фартовой. Снова растревоженную душу лизнул язычок милосердия, но я усилием воли подавил в себе эту минутную слабость и обратился к Ляховой:

— Маруся! За тобой приехали из Ростова работники милиции. Надо ехать.

— Ну что ж! Надо так надо. Покатаюсь на халяву.

— Там все чистосердечно расскажи и все покажи так, как это сделала у нас.

— Конечно, гражданин следователь. Так и сделаю.

— Вот. Возьми, Маруся... Сверток.

— Что это?

— Продукты на

— Спасибо. Конфеты — это клево! Скажите майору, что я на него зла не держу. До свидания.

Марусю увезли вместе с двумя увесистыми томами уголовного дела. Конвой с гастролершей вылетел в Ростов рейсовым самолетом.

Вдруг раздался междугородний телефонный звонок. Это всегда легко определить по резким коротким сигналам. Снимаю трубку. Слышу голос:

— Говорит начальник следственного отдела УВД Саратова полковник Ерофеев. Мы хотели на время взять у вас Ляхову для производства следственных и оперативных действий. Конвой вышлем.

Я отвечаю:

— Товарищ полковник! Вы немного опоздали! Ее только что увезли в Ростов. Звоните туда!

Слышу:

— Понятно! — и отбойные гудки.

Буквально через минуту снова междугородка:

— Беспокоит из Нальчика начальник уголовного розыска УВД подполковник Курбанов. Мы заберем для расследования дела Марию Ляхову, известную как Маруся Фартовая. Есть указание МВД.

Я опять отвечаю:

— Фартовую забрал конвой из Ростова. Извините, ничем вам помочь не могу. Обращайтесь к ростовчанам.

— По оперативным данным я узнал о том, что у вас якобы начальник уголовного розыска застрелился, а по сводкам ничего не сообщалось? Не скажете почему? — снова спросил Курбанов.

Отвечаю:

— Потому что это утка! Никого у нас не убивали. Все живы и здоровы, чего и вам желаем. Всего доброго.

Я с сожалением подумал: «Желтая пресса свила себе гнезда не только в издательствах. Ее методы, как это ни странно звучит, проникли и в воровскую почту. А тюремный телеграф, так же как и некоторые газеты, моментально могут из мухи сделать слона и сообщить явную дезинформацию».

Проводив свою необычную подследственную и передав коллегам многоэпизодное уголовное дело, я глубоко вздохнул и пододвинул к себе очередную папку с материалами проверки для изучения и производства предварительного расследования.

Прошло несколько месяцев, и мне стало доподлинно известно о том, что народный суд осудил Ляхову Марию Ивановну к длительному сроку лишения свободы. Как говорят в народе: «На полную катушку!» О дальнейшей судьбе этой неординарной юной преступницы мне ничего не известно. Возможно, что после отбытия наказания она встала на путь исправления, что маловероятно. Скорее всего, Ляхова стала профессиональной опытной воровкой-рецидивисткой, воспитанной в колонии матерыми волчицами-преступницами, и вновь продолжила свои опасные гастроли по городам нашей необъятной Родины. На криминальных подмостках сцены театра лицемерия и обмана она опять будет давать свои представления до тех пор, пока вновь не попадется в руки правосудия. Но об этом, возможно, напишет кто-нибудь другой.

А в уголках моей памяти и в глубине моей души сохранились воспоминания об удивительной подследственной с милым лицом и прекрасными серыми глазами. В конце концов я решил написать этот рассказ и поведать читателю о некоторых эпизодах из жизни юной девушки-воровки, которую звали Маруська Фартовая.

Уважаемые читатели!

Новое остросюжетное произведение Владимира Соколова «Лузер» выйдет во 2-м номере журнала «Детективы Искателя», а в 1-м номере — читайте детективный роман Аркадия Казанцева «Вернуться из ада». Это литературная версия снимающегося сейчас телевизионного сериала «Женские мечты о дальних странах».

А. Казанцев — автор сценариев к полнометражным фильмам и сериалам, среди которых: «Громовы. Дом надежды» (ТЭФИ 2008 за лучший сценарий); «Две судьбы — 1»; «Умножающий печаль»; «Кавалеры Морской Звезды».

Тот, кто по каким-либо причинам не смог подписаться на журнал «Детективы Искателя», может сделать это сейчас через редакцию. Подписаться на почте так же реально, но скорее всего только на 2-й номер. Хотя, быть может, кому-то удастся и на первый.

Федор ЗУЕВ

МОЯ КАРМЕН

— Итак, Нечаев, расскажите, как дошли до жизни такой...

— Какой именно, гражданин следователь?

— Вы, Нечаев, лучше меня знаете! Валюта, поножовщина, хулиганство. Ну, Дмитрий, рассказывайте, не стесняйтесь, мы знаем почти все, и для прекращения этого дела нам просто необходимо связать некоторые детали. И вы, полагаю, понимаете, что суд учтет вашу откровенность. Так что давайте сотрудничать.

— Хорошо, гражданин следователь, давайте, только хочу заметить некоторые неточности в вашем обвинении.

— Какие именно, Нечаев?

— Ну, во-первых, валюта — двадцать долларов одной бумажкой, что это за валюта? Я уверен, что у пятидесяти процентов населения этого города есть валюта от одного цента до пятидесяти долларов, как у нумизматов, так и у пустых снобов. Сейчас модно держать в кармане десятку фунтов или сотню франков, чтобы в самый критический момент, когда закрыты все магазины, купить для своей приятельницы бутылку «Куантре» или «Аморето Ди Сароно» да пачку импортных ментоловых сигарет в каком-нибудь валютном ночном баре. Кстати, я эту двадцатку нашел в общественном туалете на полу, у толчка. Видимо, выпала из брюк иностранного ротозея, когда он их натягивал. И я теперь рад, что это была не сотня. Иначе мне было бы труднее с вами общаться... Кстати, о моем отношении к валюте вы можете судить по этому брелку — видите эти серебряные полдоллара 1921 года? Я пробил их, превратив монету в модный брелок для ключей, и уже почти два года не расстаюсь с этим талисманом.

— А когда вы нашли ваши двадцать долларов и где именно, если это вам не трудно вспомнить?

— Абсолютно нет, много месяцев тому назад в туалете ресторана «Славянский базар».

— И вы не потратили их до сих пор?

— Нет, как видите.

— Что, случай не подвернулся?

— Нет, просто я не был уверен, что найду еще раз, и было как-то жаль с ними расставаться. А так они лежат в бумажнике — есть не просят, ну а мне приятно, что они у меня есть.

— Ясненько, Нечаев, а как объясните все остальное?

— А что туг объяснять? Поножовщины тоже никакой, такие ножи продаются в любом табачном киоске, вот я и купил — решил, что в хозяйстве пригодится. Сами понимаете, вещь необходимая — консервы открыть или колбаски на закуску нарезать... А то, что наточен хорошо, так на то он и нож, чтобы не быть тупым...

— Кровь есть на нем, Нечаев, в лабораторию отправили, чтобы проверить...

— Ну так что же, сколько раз я сам по пьяному делу пальцы себе стругал. А друзья мои и тем паче, забывают в неосторожности, что заточен он отменно, вот и матерят потом меня, да уже поздно бывает.

— Да, нож действительно заточен у тебя хорошо, прямо бриться им можно.

— Не знаю, гражданин следователь, можно или

— Ладно, Нечаев, привезли вас сюда не с этим, а с хулиганством, с дракой в общественном месте. Было это?

— Было, гражданин следователь.

— Если вам, Нечаев, не претит, можете меня называть Николай Николаевич.

— Хорошо, гражданин следователь, то есть Николай Николаевич. Драка действительно была, я этого не отрицаю. А что этого сорокалетнего «мальчика» приговорил лежать с разбитой мордой в зале кафе, так это я приревновал подонка к своей невесте. Видите ли, товарищ следователь, он торговец живым товаром, короче, сутенер. На него, а таких «пауков» в Москве сотни, работают десятка два девушек. Когда-то, в этом же кафе, он подсел к моей подруге, тогда еще несовершеннолетней, с ней были две девушки, и одна из них была уже его... Все выглядело очень ненавязчиво. Он свою знакомую вместе с остальными пригласил покататься на его «Тойоте». Девчонки поломались, но так как одна была очень высокого мнения об этом «господине», они согласились. Доехав до его дома, зашли в гости, разрекламированное видео с последними западными фильмами соблазнило на визит. И все было очень чинно: два веселых итальянских фильма, торт, шампанское, затем развез их по домам. Но уже у каждой была его визитка с телефоном, с предложением звонить при случае или когда будут проблемы. Ну что вам рассказывать, как молодые и глупые, но хорошенькие и не очень обеспеченные девчонки попадают в эту паутину, вы же знаете множество подобных историй!

— Я-то, Дмитрий, знаю, это точно, но рассказывай дальше, кто твоя девушка?

— Извините, но этого я не скажу.

— Как так?!

— Не хочу втягивать ее в свои проблемы.

— Послушай, Нечаев, ведь если ты не докажешь, что все именно так, как ты здесь поведал, тебя отсюда никто не выпустит. А твоя подруга должна подтвердить все это. И дать показания против того негодяя.

— Извините, гражданин следователь, но она ничего давать не будет! Я ей запретил.

— Но мы спросим сами у нее!

— Как? Вы же не знаете, кто она, а я вам этого не скажу.

— Ну тогда останешься в следственном изоляторе!

— По закону, гражданин следователь, не более чем на один месяц!

— Ты здесь будешь до суда, а там пару лет как минимум впаяют...

— Чепуха, Николай Николаевич, не за что!

— Как не за что? Драка, нарушение общественного порядка, валюта, холодное оружие — уже на пять лет набежало!

— Дело закроется, Николай Николаевич.

— Это почему же?

— Просто придет этот ублюдок и скажет, что во всем виноват он, что был нетрезв и оскорбил притязаниями незнакомую девушку, типичный любовный треугольник, только и всего.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Она позвонит ему, да и он меня боится, думает, что я переведу на него стрелки!

— Послушайте, Нечаев, ведь он преступник и должен сидеть.

— Конечно, должен, но не моими молитвами, и поймите меня правильно, вчера в кафе я узнал, что у нас будет ребенок, и мы договорились подать заявление в загс. Я, Николай Николаевич, объяснил все как мог, а вы делайте выводы сами. Если быть откровенным до конца, я не тороплюсь на свидание со своими предками, упокой господи их души, и не хочу, чтобы моя невеста ложилась под нож хирурга на аборт, а затем оказалась на панели. А в том случае, если я посажу этого подонка, его мафия все так и устроит. В общем, Николай Николаевич, занимайтесь им сами, ниточку я вам дал, вот и тяните клубок.

— Ты что думаешь, Нечаев, мы не знаем, кто он такой и чем занимается? Знаем, предвидели подобный случай и уже давно нацелились на него. Нам просто нужно начать дело, и ты должен помочь нам в этом.

— Не могу, гражданин следователь. Поймите меня правильно, честное слово, не могу...

— Но мы можем действовать от твоего имени, если это будет необходимо.

— А вот это не самое лучшее ваше решение, ведь тогда он будет осторожен, вы же его предупредите сами.

— Ладно, Нечаев, посидишь в камере, может, и образумишься...

В кабинет вошел охранник. Дмитрий встал, руки заложив за спину, ему скомандовали идти, и он пошел. Из окна кабинета он увидел черное небо и белый снег на подоконнике, яркие окна противоположных домов, услышал шум где-то за домами проходившей электрички...

В камере стояла миска с холодным картофельным пюре с куском вареной рыбы, кружка остывшего, чуть сладкого чая и горбушка серого хлеба. Пища как пища, думал он, надо ее есть, сколько продержат — неизвестно, да и будет ли этот подонок его выгораживать?

Нет, падаль, должен! Ходит по краю, ну что ж, значит, они еще поквитаются за все! У них свой «счетчик», а он у этого кота кость в горле, тот шкуру свою спасать будет, вытащит из казенного дома, а там посмотрим, кто кого!

Нет, Кармен он не отдаст ни за что на свете. Он стал вспоминать ее и не замечал, что улыбается. Моя Кармен, только моя!.. И он снова нахмурился, вспоминая первый день их знакомства и то, как все это началось...

Осень заканчивалась вместе с бабьим летом. Люди большого города сетовали на погоду, капризную, словно женщина. Отгадать, какой она будет с утра, днем или вечером, было практически невозможно. Предпочтение отдавалось непромокаемым плащам, хотя в любой момент мог пойти снег или, наоборот, наступить потепление. Дни так и шли — снег, дождь, солнце, затем все в обратном порядке.

Дмитрий Нечаев третий месяц искал работу. Нет, это была не такая уж неразрешимая проблема с его «верхним» техническим образованием, но 120–130 рублей инженера устроили бы престарелую пенсионерку-уборщицу или семнадцатилетнюю девчонку, не поступившую в институт, но не его.

Чтобы как-то не быть самому себе в тягость от хронического безденежья, он начал халтурить, делая курсовые проекты загулявшим, не успевающим уложиться к зачетной сессии студентам. Вчера он выполнил один очередной не очень сложный «курсовик» и, получив свою кровную тридцатку, решил дать себе день отдыха.

Если у тебя нет приятельницы, тогда отдыхать одному не весело, но если ты устал за две бессонные ночи, проведя их на кофе и сигаретах за кульманом, тогда девчонка — это не самое главное. Тогда хорошо просто сидеть в кафе одному, смотреть через окна на поток машин и случайных посетителей и проводить время за ликером и кофе с сигаретами, подсознательно надеясь встретить кого-то из своих знакомых. Слушать ненавязчивую музыку, не забывая при этом, что денег у тебя в обрез.

День был ветреный, порой с мелким дождем, но солнце иногда все-таки выглядывало из затянувших почти все небо

— Ясно, господа залетные туристы, — усмехнулся он и сделал выбор. — Значит, так — три кофе и три мороженых, три ликера и орешки. Ну, что еще? — Он задумался. — Ну и бутылку шампанского с плиткой шоколада. Вот, пожалуй, и весь «джентльменский» набор.

— Есть бутерброды с красной и черной икрой, — поддакнула официантка.

— Давайте по три до кучи.

Официантка скрылась и вскоре принесла заказ.

— А мне еще один шартрез, — попросил он, щелкнув пальцем по пустой рюмке. Уже через пару минут ядовито-зеленый ликер стоял перед ним на маленьком блюдце.

Отпив добрую половину из стопки, Дмитрий, чуть куражась, объявил:

— Разрешите представиться: май нейм из Дима.

— О'кей, — полетело через стол, и выяснилось, что они канадцы.

Кто-то из Торонто, кто-то из Квебека — прилетели к родителям, работающим в Москве и в Питере в торговых представительствах, и уже сегодня вечером отправляются поездом в Северную Пальмиру. Позже, погуляв по Питеру несколько дней, отчалят на пароме до Хельсинки и далее обратно в Канаду. Хмель — союзник всех знакомств, и в этом случае исключения не было. Плохо было то, что Дмитрий забыл их имена почти сразу. Общались же они на невероятном сленге, который выглядел отчасти эсперанто, отчасти языком жестов, но понимали друг друга прекрасно, а может, им так только казалось. Одна из девушек сняла флажок с эмблемой красного кленового листа и протянула ему, показывая знаками, что это подарок. «Презент, презент», — повторяла она и улыбалась во весь белозубый рот. Он взял, поблагодарил и стал рыться в своих карманах, ища какую-нибудь безделушку, но так ничего и не нашел. И вдруг вспомнил, что в бумажнике лежит с институтских времен маленький значок туриста СССР. Он достал его и протянул ей. Восторгу не было границ. Ребята налили ему и себе шампанского и предложили какой-то мудреный тост, суть которого была не совсем ясна. Отказываться он не стал и, уже не стесняясь угощался их солеными орешками.

Мелькнула мысль, что надо ответить тоже тостом — в рамках «ресторанной дипломатии». Набрав полную грудь воздуха, но так ничего и не придумав, он выпалил:

— Ахтунг! Мир, дружба, водка, Канада, хоккей, нихт шиссен...

Все рассмеялись и выпили. Время летело быстро и весело, но вскоре, не доев всего, что было ими заказано, они начали собираться уходить, показывая на часы. Паренек что-то говорил, кивая на закуски, — видимо, интересуясь, сколько нужно заплатить. Дмитрий подумал, прикидывая, и сказал:

— Ну, рублей сорок.

Они раскрыли свои бумажники, считая, кто и сколько должен дать.

Чтобы не видеть чужих финансовых отношений, он отвернулся к окну. Гуд-бай, гуд-бай, гуд-бай — посыпалось на него со всех сторон.

— До свидания, ребята, всего хорошего, — пожелал он им и снова повернулся к экрану окна.

Спустя пару минут подлетела официантка.

— А что, иностранцы ушли?

— Да, вот деньги... — И он замолк: на столе лежали три бумажки, две по двадцать и одна десятидолларовая купюра. — Вот так номер, — вырвалось у него.

А официантка чуть не завизжала:

— Они мне не заплатили тридцать пять рублей!

— Не волнуйтесь, я заплачу.

И только тут она заметила доллары и осеклась на полуслове.

— А вы, собственно, кто?

— Я старший группы и переводчик, жду вот вас, а затем должен сопровождать ребят дальше. — Он достал деньги и отсчитал ей. — Спасибо, мне пора. — Взял доллары и пошел на выход. Неплохо бы на них что-нибудь купить, мелькнула первая мысль, и вторая: так тебя и пустят в валютный супермаркет.

На улице встречный ветер распахнул полы его плаща, можно было еще заглянуть в какой-нибудь валютный бар и оставить там за ночь доллары, и он пошел вниз по улице Горького. Очередной порыв ветра хлестанул желтым листом по лицу, заставив перевести взгляд в сторону, и тут он увидел ее... Он не понял, что произошло с ним, остановился, и ему стало холодно вдвойне. Девушка стояла у перехода в дразнящем красном костюме. Зауженная короткая юбка показывала ноги невероятной стройности, жакет изящно облегал и обрисовывал грудь, желтый газовый шарфик подчеркивал ее беспомощность перед осенним ветром. Черные как вороново крыло волосы тяжело падали на плечи. А глаза! Глаза — это было что-то сверхъестественное, как будто из другой Галактики. Голубоватый белок и казавшиеся огромными маслинами бездонные черные зрачки. Он загляделся в ее глаза и остановился, продолжая ею любоваться.

— Девушка, вам не холодно? — вырвалось у него непроизвольно.

Она улыбнулась и пожала плечами. В этот момент скрипнули тормоза подлетевшего такси. Дверь распахнулась, и сидевший рядом с водителем повеса предложил:

— Красавица, поедем с нами!

Она снова улыбнулась, но уже как-то натянуто, и посмотрела куда-то в сторону, затем сказала:

— Нет.

Машина тронулась дальше. Девушка повернулась и снова посмотрела туда же. Дмитрий проводил ее взгляд и увидел человека, стоявшего неподалеку в стороне, — он улыбался ей покровительственно и в то же время требовательно.

«Ага, — мелькнула мысль у Дмитрия, — так вот в чем дело, де-вочка-то, похоже, продается...»

В этот момент из перехода выскочила стайка японцев, и незнакомка робко, но и зазывно, улыбнулась им. Японцы, гомоня о чем-то своем, прошли дальше.

«А ведь девочку-то снимут», — мелькнула в голове внезапная мысль и тугим комом уперлась в горло.

— Как тебя зовут? — спросил у нее Дмитрий.

— Кармен.

— Это что, псевдоним?

— Нет, — усмехнулась она, — это мое имя.

— Послушай, Кармен! Этот человек тебя охраняет? — И он показал взглядом на стоящего в стороне сутенера.

— Может быть, а вам зачем знать?

— Послушай, Кармен, сегодняшняя погода не для твоего костюма. Подскажи, что нужно сделать, чтобы проводить тебя домой или хотя бы укрыть в каком-нибудь баре, ты же дрожишь уже вся.

Она презрительно смерила его с ног до головы и посоветовала:

— Спросите у моего «друга», он знает наверняка.

— Ты веришь, Кармен, я в этом ни секунды не сомневался.

Он резко повернулся и пошел к сутенеру. Подойдя почти вплотную, негромко, чтобы не показывать своего презрения к сутеру, спросил:

— Сколько тебе отстегнуть за девочку? Я, как бык, запал

— Понимаю, но ты знаешь, друг, у нее только конвертируемые клиенты, а за «катю» любой бы забрал, сам видишь, девочка — класс, к тому же испанка наполовину...

— А в зеленых это сколько будет? — спросил Дмитрий.

— Один к четырем, вот и вся арифметика, в крайнем случае, две «кати».

— Хорошо, дядя, сойдемся на пятидесяти баксах. Тридцать я даю тебе сейчас, а остальные двадцать отдам ей после всего. Годится?

И он достал три бумажки, засветив их перед сутенером. Тот уже по-другому взглянул в замороженные глаза Дмитрия и спросил:

— Далеко повезешь?

— Не очень.

— Надолго?

— Часа на два-три.

— А что не на всю ночь?

— Оставлю и тебе на утро, за такси плачу в оба конца.

Сутенер еще раз взглянул пристально в глаза Дмитрия.

— Ну что ж. «Утюжок» годится, но смотри без хамства, если что — за член потом повесим.

— Ладно, ладно... Держи тридцатку и дай ей «маяк», чтобы шла со мной, если только провернет динамо, можешь ее здесь больше не выставлять.

— Ладно, не кипятись, и пусть она позвонит мне, как освободится.

Кармен все это время наблюдала за их общением. И казалось, была удивлена тем, что ее «кот» дал согласие.

Подойдя к ней, он представился:

— Меня зовут Дима, — и выбросил руку навстречу летящему такси.

Таксист затормозил и, чуть наклонившись к полуоткрытому окну, спросил:

— Куда?

— Ко мне домой — тройной удар...

— Садитесь!

Открыв заднюю дверь, Дмитрий пропустил Кармен, захлопнул и сел рядом с водителем.

— Улица 800-летия Москвы, — назвал он адрес, и машина рванула будто на международных ралли на приз континента.

Он не случайно сел рядом с водителем. Его душила обида на Кармен, что она вот так, просто, поехала с ним. Но она могла быть сегодня и не с ним, а с кем угодно! С последним уродом, извращенцем или прогнившим растленным дряхлым стариком, если бы у него случайно не оказалось этих внезапных долларов, кто бы тогда был с ней?.. А вчера, а позавчера? И вообще, как она смогла пойти на это? О боже! Ведь если бы так все не получилось, он бы не вез ее к себе домой, и вот везет ведь, как вещь какую-то...

Машина летела по московским полупустым в это время улицам, Дмитрий не замечал ничего.

Но разве он не знал об этом раньше, разве не было в его жизни случайных девиц — были, но это были просто приятельницы, он не платил им за ночи, проведенные вместе. Он им нравился, и они ему тоже, было обоюдное влечение, он не покупал и не торговал людьми...

А почему же сегодня он сделал это? Да потому, что она Кармен! Да потому, что он готов убить за нее любого, да просто потому, что он ее знает всю свою жизнь. Он ждал с ней встречи все свои бессонные ночи, и вот случай помог ему, и спасибо за этот шанс — главное, что он встретил ее!

Что же это? — продолжал рассуждать он. Ведь пьян и сам себе врет, вот ведь в чем дело. Нет — стоп. Дело не в этом, дело действительно в ней, в Кармен. Он прожил четверть века, а такого, чтобы раз — и мог убить из-за женщины, прежде никогда не было... Ну хватит, будет голову ломать, вот везет ее домой — может, чтобы переспать и забыть навсегда? Нет! Не за этим. Он уже любит ее и должен сказать ей это так, чтобы она поверила ему и чтобы он сам поверил в это... Он отвлекся от своих мыслей, почувствовав сигаретный дым, повернулся и увидел — Кармен курит и смотрит в окно. Ей все безразлично, подумал он и попросил:

— Кармен, дай мне сигарету.

Она повернулась к нему и чуть удивленно протянула пачку,

— Спасибо, — поблагодарил он и почувствовал, как дрогнул его голос.

Прикурил, жадно затянувшись еще и еще раз. От глубоких затяжек чуть зазвенело в ушах и руки стали будто чужие.

— Осторожнее — это с кайфом, — шепнула ему Кармен на ухо.

— Куда дальше ехать? — вмешался водитель.

— Прямо и налево вдоль дома, остановишься у шестого подъезда, — сказал и загасил сигарету. Выходя, протянул водителю последнюю пятерку, бросил через плечо: — Сдачи не надо.

Тот, разглаживая купюру, спросил:

— А как же тройной удар?

— Могу показать, — усмехнулся Дмитрий. — Печень, челюсть и снова печень.

— Ясно, — сплюнул таксист на асфальт. — Только смотри на лом не напорись!..

Уже поднимаясь к подъездной двери по лестнице, Дмитрий крикнул отъезжающей машине:

— Счастливый путь!

А Кармен спросила:

— Ты что, недоплатил?

— Я заплатил полностью и даже дал ему на чай, а парень решил заняться рэкетом в рабочее время, а ведь это противозаконно, Кармен, вот мы и не сошлись во взглядах на одни и те же вещи.

В лифте он взял ее за руку и тихо попросил:

— Покажи ладонь.

Она протянула.

— Ух, какие яркие линии судьбы и жизни, — начал он врать. — Да ты ведь не простая девушка, ты особенная. И как я этого раньше не заметил. А ну-ка, вторую ладонь.

Она подчинилась и чуть улыбнулась при этом, и он увидел, как потеплели ее глаза и вместе с уходящим холодом появилось новое, мягкое, как котенок, чувство.

— Ты высоко живешь, — шепнула ему Кармен.

— Да, четырнадцатый этаж.

Они вышли из лифта, почти столкнувшись на площадке с его соседом, полковником в отставке.

— Александр Сергеевич, — отрекомендовался тот и добавил: — Но не Грибоедов, хотя действительно очень похож...

Кармен рассмеялась:

— Просто Кармен.

— Прекрасное имя, — подхватил Сергеич разговор. — А глаза, Дима, посмотри какие глаза! — Он был, как всегда, чуть подшофе, этот замечательный и добрый человек. — А где отец? — спросил он Дмитрия. — Опять в командировке?

— Да, опять.

— Ну-ну... Пусть заглянет ко мне, жена с дочерью уехали в «имение» — это я так домик в деревне называю. Всего вам, всего!..

Они вдвоем вошли в квартиру, оставив Сергеича докуривать у лифта в коридоре.

— Вот мы и дома, Кармен...

Она повернулась и пристально посмотрела ему в глаза.

— Послушай, ты что хочешь мне доказать, что ты не такой, как все? Не верю, не докажешь!

— Хорошо, Кармен. Я доказывать ничего не буду, но хочу просить у тебя маленького одолжения?

— Что именно?

— Чувствуй себя у меня в гостях, а не на работе. Ладно?

— Как хочешь... Красивые рога у тебя. — Она показала на лосиные рога, служившие вешалкой в прихожей.

— Это не мои рога, а отца, а мои поменьше, вон те, сайгачьи.

— Ты еще и шутить умеешь, —

— Я еще умею угощать гостей, пойдем на кухню, там ты мне немного поможешь. — Он усадил Кармен за стол, а сам начал опустошать холодильник. — Так, — рассуждал он вслух, — это потом, это не годится, ага, вот это в первую очередь. — Он налил ей легкого вина. — Не скучай, это вместо аперитива, а я сейчас сделаю все остальное.

И пошло-поехало, а Кармен только улыбалась. Банки открывались, половинились и превращались в салаты, зелень кучей лежала на ветчине, и хаос на столе превращался в нагромождение всевозможных аппетитных блюд.

— Мы же не съедим всего этого, — улыбалась Кармен.

— Это верно, но сегодня у меня двойной праздник. Первое — это то, что мы повстречались, и второе — то, что ты у меня в гостях! А если учесть, что я ждал этого вечера всю сознательную жизнь, значит, сегодняшняя ночь никак не меньше новогодней! Ты любишь Новый год?

— Очень люблю...

— Ну, тогда с Новым годом! — И он поднял свой бокал.

— Спасибо, тебя также!

— Кармен, я желаю нам двоим счастья в нашей судьбе и еще много хороших, преданных друзей и...

И в этот момент в дверь позвонили.

— Кто это? — спросила Кармен, чуть встревожив свои брови.

— Не знаю, отец завтра должен прилететь. — Он поднялся и пошел открывать дверь.

— Могу ли я? — На пороге стоял сияющий Сергеич. Глаза его блестели за стеклами очков, надежно сидевших на его крупном, с горбинкой носу.

— Проходите, Александр Сергеевич...

— Видите ли, Кармен, — обратился он взором на кухню, совершенно игнорируя Дмитрия, — мне очень невесело почему-то дома одному, а у вас здесь за стеной компания, вот я и заглянул на пятнадцать минут к вам покаламбурить, можно ли? — произнес тираду застывший на пороге полковник, прижимая к сердцу руки, в одной из которых держал бутылочку домашнего малинового вина.

— Конечно, можно, — смеялась довольная Кармен, но как смеялась.

Дмитрий даже замер от неожиданности и завороженно смотрел на ее лицо, глаза и белоснежные, без малейшего изъяна зубы, а ее смех звучал, как праздничный колокольчик. Сергеич, как фокусник, поставил бутылку, залитую сургучом, на стол.

— Собственное, трехлетней выдержки, — объявил он голосом диктора на ипподроме. — Жаль, сабли нет, чтобы срубить горлышко. Вы знаете, Кармен, каким я был в молодости?

— Нет, не знаю, но расскажите, если это не секрет!

— Это было что-то невероятное, Кармен. Еще будучи мальчишкой, я два раза удирал в Испанию, где воевал мой отец. Но был ловлен, порот и каждый раз лишался гражданских привилегий, то есть сладкого на неделю. Ну а позже, будучи уже при погонах, побывал на Кубе, местные девушки там, я вам доложу!..

На столе было все расставлено, вино открыто и разлито. Сергеич поднял свой фужер:

— Так за что мы выпьем?

— За Новый год, — рассмеялась Кармен.

— Да, в этом что-то есть, — согласился он. — Ну, тогда с Новым годом, господа, и будем здоровы!

Вино оказалось действительно очень вкусным и как-то сразу подействовало. Шутки и каламбуры сыпались из Александра Сергеевича, как из рога изобилия, и все трое не переставая смеялись. Дмитрий предложил выпить коньяку, Кармен отказалась, предпочтя трехлетнюю самоделку, а Сергеич, наоборот, выбрал коньяк. Пятнадцать минут превратились в полтора часа, но никто этого не заметил. Вино и коньяк заметно уменьшались, аппетитно исчезала закуска, был сварен и выпит кофе, и тут Сергеич ахнул:

— Ну, ребята, ну даете, все забыл, мне же еще междугородний заказать надо.

— После двенадцати ночи линия не перегружена, — «порадовал» его Дмитрий.

— Спасибо за хлеб-соль, а завтра ко мне, милости прошу, и безо всяких стеснений, — и он, уходя, зашлепал тапками в коридоре.

— Хороший дядька, — резюмировала Кармен.

Они допивали кофе, курили ее сигареты и все еще находились под впечатлением от ушедшего Сергеича.

— Ты знаешь, Дима, а ведь моя мама с ее старшим братом были вывезены из Испании, когда ей было всего два года, а брат был старше ее на восемь лет. Это было перед самой войной, а затем они воспитывались в детском доме...

— А где сейчас родители твоей мамы?

— Не знаю, умерли, наверное, давно, ведь прошло уже почти полвека...

— А твои мама и дядя не пытались что-нибудь выяснить?

— Мамин брат умер во время войны от голода или болезни, а маму удочерила старая воспитательница этого детского дома, дала ей свою фамилию, очень смешная у нее была фамилия, музыкальная. Так мама и стала Габриэлой Гедемин... Они жили на Соколе в коммунальной квартире, вдвоем в одной комнате. Потом эта женщина, вернее, старушка, умерла, и мама осталась одна. Позже она встретилась с моим отцом, они поженились, и родилась я. Когда мне было шестнадцать лет, моя мама умерла.

— Как умерла? — вырвалось у Дмитрия.

— Несчастный случай, она не заметила машину и была сбита, когда переходила дорогу. Умерла в больнице, не приходя в сознание.

— Извини, Кармен, я не хотел, чтобы ты огорчилась. Я не знал, что у вас произошло такое несчастье.

— В тот день мама поругалась с отцом, она узнала, что у него есть другая женщина. Это был большой удар для нее, а ей не с кем было поделиться своим горем, и даже меня не было рядом. Мы с классом уехали в Ленинград на три дня по школьной путевке, как лучшие ученики... А мама одна ходила по улице и плакала, и никого не было рядом, кто мог бы помочь ей... Когда я узнала, что мамы больше нет, мне казалось, что сойду с ума, у меня был нервный шок, я заболела и лежала в больнице, затем была в специальном санатории. Я много пропустила в школе, а когда вернулась, то везде встречала сочувственные взгляды. Я оставила школу и поступила в техникум легкой промышленности, так же как когда-то моя мама. Они вместе с моим отцом после моего рождения получили двухкомнатную квартиру, но я ушла из нее в общежитие, когда отец привел в дом новую жену, из-за которой погибла моя мама. Отец часто пил и срывал свое зло на мне, и последний год я даже ни разу не появлялась там. Если хочешь, могу рассказывать дальше.

— Не надо, Кармен, не сейчас, как-нибудь в следующий раз...

— Если у тебя будет чем заплатить, — оборвала она его. Дрожащими пальцами взяла новую сигарету, он зажег и протянул спичку. Затянувшись пару раз сладковатым дымом, она загасила ее в пепельнице. — Пойдем, покажешь, где мы будем спать...

— Ну что ж, пойдем.

Они встали из-за стола и пошли в его комнату.

— Вот моя постель. Белье чистое. Вот магнитофон — можешь включить и слушать, а вот

— У тебя хорошая память, Дмитрий, о моих долгах...

— Извини, Кармен, я не хотел тебя обидеть. В общем, располагайся, а я пойду в комнату отца, думаю, ты одна не замерзнешь...

— Подожди! — И она схватила его за локоть. — Ты что из себя корчишь?

— Ничего, Кармен, просто ты мне нравишься. Я хочу любить тебя, хочу, чтобы ты мне верила, а эти вонючие доллары я ему отдал за то, что он познакомил нас...

— Дима, скажи честно, ты действительно не подонок? Ты действительно хочешь, чтобы я любила тебя не за деньги?

— Да, Кармен, я так действительно хочу, и если ты еще не поняла почему, я отвечу: потому что люблю тебя и клянусь всем святым, что тебе дорого, это на самом деле так! А теперь позвони ему, я прошу тебя об этом, как бы это ни было неприятно для тебя. Это моя сегодня самая большая просьба...

— Хорошо, Дима, я позвоню, хотя я действительно не хочу слышать его голос сейчас. Я не могу понять, зачем тебе это нужно, но я позвоню.

И она стала набирать номер телефона. А он до боли в глазах сосредоточил внимание на крутящемся диске и ее тонких, длинных пальцах. Он запомнил все семь цифр и лихорадочно повторял про себя, чтобы не забыть... Находясь поблизости, он услышал обрывки чужих фраз:

— Кончила, подъезжай — пусть добьет двадцать баксов, есть еще вариант... — И тут Кармен закричала: — Скотина, дрянь, ублюдок... — И бросила трубку.

А Дмитрий стоял, дрожа от негодования, и повторял про себя номер телефона, все еще боясь его забыть.

— Извини, я п-пойду. — Его зубы лязгали и выбивали дробь чечетки. Он вышел из комнаты, подбежал к письменному столу отца и лихорадочно записал злополучный номер. Затем вырвал листок, свернул его и положил в бумажник. И только после этого облегченно вздохнул, посмотрел на портрет своей матери, разделся и лег спать, уже зная, как он теперь поступит с сутенером.

Сон пришел сразу же и, коснувшись своим легким крылом его ресниц, сделал тело невесомым, и они вместе с этим добрым волшебником взмыли высоко над землей и летели где-то почти у самых звезд. Он спал, и улыбался во сне, и не слышал, как подошла Кармен, как долго она сидела и смотрела в его спящее ночное лицо. Как она поцеловала его в губы и как соль слез с ее губ влагой осталась на его губах, затем она встала и ушла в его комнату, разделась и легла на его постель. Блаженно вытянулась и, как в детстве, загадала себе сон. Она загадала алые паруса и капитана Грея, похожего на Диму, и чтобы он был с ней всегда...

Они проснулись одновременно от часто повторяющегося звонка. Дмитрий побежал к телефону.

— Ну как ты там? — услышал он голос отца.

— Сплю еще.

— Не забывай, кто рано встает — тому бог подает!

— Ясно, ты-то как, где сейчас?

— Я не прилечу сегодня, здесь туман, и рейс задержали на сутки, так что я билет сдаю и еду поездом.

— Тебя встретить на вокзале?

— Не надо, до такси сумки сам дотяну... Что у тебя нового, устроился на работу?

— Сегодня все будет ясно, — соврал Дмитрий.

— Ну, дай бог, — сказал отец и повесил трубку.

— Кто это? — спросила Кармен из комнаты.

— Да отец звонил, проверял, дома ли я ночую, по его голосу я так и чувствовал не заданный вопрос — один ли я дома?

— А что, он не любит, когда к тебе приходят гости?

— Вообще-то нет. Ты не вставай, я сейчас сварю тебе кофе, хочу побаловать тебя немного!

— Дима, нельзя разговаривать через порог, войди сюда, я разрешаю, — улыбнулась Кармен. — Дай мне свою руку, теперь я погадаю на твоей ладони. — Он протянул ей правую руку. — А теперь дай другую... — Кармен крепко обхватила его запястья и сильно потянула к себе...

Он упал на постель, а она обхватила его за шею и жадно впилась в губы долгим поцелуем. Из-под одеяла пахнуло жаром женского тела и желания. Радость близости обрушилась на Дмитрия всей полнотой миллионнолетнего инстинкта, и они, как два молодых и сильных зверя, упивались этой радостью, стонали и смеялись одновременно. Они видели, какую власть имеют друг над другом, и наслаждались этой властью. Так они и провалялись в постели все утро. Вставать не хотелось, и было приятно разговаривать, чувствуя близость друг друга, прерывать разговор в порыве страсти и, обессилев, продолжать находиться рядом, сплетая в объятиях свои тела и чувствуя бешеный стук готовых вырваться сердец. Он все-таки сварил кофе и поджарил гренки с яичницей и все это на подносе принес в постель. За окном шел дождь, а у них были — бесконечный уют, тепло и нежность. Он смотрел в ее глаза и рассказывал о себе, а Кармен слушала его повествование, как какую-то очень интересную сказку. Потом по его просьбе она рассказала свою нехитрую историю.

После ухода из дома в общежитие Кармен познакомилась с парнем, ее ровесником. Они встречались, гуляли, ходили в кино и на каток, ничего лишнего она ему не позволяла. Но однажды это все-таки произошло. Она была у него в гостях, его родителей не было. Вначале они только слушали музыку и пили вино. Потом он стал требовать у нее близости и, не получив согласия, взял силой... Потом просил прощения, говорил, что не мог иначе, что любит ее, и Кармен поверила. Они продолжали встречаться, но теперь при каждой встрече он тащил ее в постель, а она была не готова отказать ему. Она верила в его слова и обещания. Будучи неопытной девчонкой, вскоре забеременела, а ее приятель очень испугался, узнав об этом. Он обо всем рассказал своей матери, и та пообещала, что поможет найти врача.

Кармен рассказывала и курила, глядя в окно, пытаясь что-то увидеть в бушующей непогоде. Тогда ей не было и восемнадцати лет, и мать ее приятеля не смогла положить Кармен в больницу. Но она все-таки нашла выход, купив где-то подпольное лекарство-отраву и объяснила, как его нужно пить. Кармен боялась, что выкидыш произойдет в общежитии или в техникуме, и ее подруги узнают об этом, и вот тогда-то в кафе «Московское» она познакомилась с Женей, и они с подругами заехали к нему домой, посмотреть видео. Он был очень обходителен, а ей некому было довериться, и позже она позвонила ему, как он и просил, предлагая свою визитку, — практически чужому и почти незнакомому человеку.

Так она и осталась жить в его квартире. Он не домогался, крутил вцдео и исчезал порой на сутки, она готовила еду и убиралась в квартире. Иногда он приезжал со своими друзьями, и они играли в покер и преферанс всю ночь до утра. Кармен видела горы денег и то, как просто люди обращаются с ними, будто с цветными фантиками от конфет.

Женя сделал ей справку, освобождающую от занятий на две недели. Через неделю, когда она почувствовала себя совсем здоровой, он посадил ее в свою «Тойоту» и увез на Кавказ, к морю; там, в гостинице, он первый раз переспал с ней, там же первый раз продал ее немолодому, толстому и противному грузину. У Кармен та ночь была как в тумане. А Женя сказал очень просто, что проиграл много денег, а расплатиться не может, и что он ее выручал, а теперь пришла ее очередь. Она тогда выпила много вина, а шестидесятилетний Нодари, так звали «клиента», требовал за свои деньги невероятных вещей. Ее дважды вырвало, но Нодари не смутился, и только с приходом утра эта пытка кончилась. Как мужчина, Нодари был полный импотент, как, впрочем, был «почти» импотент и Женя. Но Женя в свои сорок два года ссылался в слабости на свою бурную молодость и увлечение наркотиками. Вместо одной недели они пробыли в Пицунде три. Кармен вернулась в Москву загоревшая, красивая и с полностью опустошенной душой. Женя покупал ей дорогие тряпки, подчеркивая при этом, что в долг и что все это из валютного магазина. За эти три недели он проигрывал ее несколько раз богатым «цеховикам» и иностранцам. Вот так она и стала конвертируемой путаной. «Пута бетта ля пинга», — бросали ей в лицо проходившие латиноамериканские матросы. «Хай, стрит герл!» — приветствовали англичане, и «Ду дирне?» — уточняли немцы... Время тянулось липкой паутиной. Сигареты с травкой и кокаин помогали блуждать в нирване. Пестрые и модные дорогие шмотки отвлекали от постоянно преследующей внутренней пустоты.

Женя подкинул цель — собрать деньги на отдельную однокомнатную кооперативную квартиру — и резюмировал: чем быстрее она ее купит, тем скорее сможет завязать с проституцией, если, конечно, захочет этого сама. А пока, пока старайся выполнить пятилетку за три года — социалистический девиз ударников труда, без суббот и воскресений, и с выходными раз в месяц, и то только в «критические» дни. Если к тому же в эти дни не попадался какой-нибудь «мясник»-извращенец или обдолбанный наркоман, обещавший прирезать за невыполнение его прихотей, вменяя ей в вину свое собственное бессилие отравленной маком похоти. «Пятилетка — за три года» и работа на квартиру прекратили регулярные занятия в техникуме, денег было достаточно на жизнь, и Кармен взяла годичный академический отпуск.

...Как Дмитрий предполагал, так и случилось. Его выпустили на следующий день по заявлению потерпевшего и, видимо, за определенную мзду того же «терпилы». На прощание вертухай-прапорщик сказал:

— Недолго же тебе, парень, париться у нас пришлось.

— Да, действительно недолго, — ответил Дмитрий, забирая свои документы и личные вещи, за исключением карманного немецкого перочинного ножа с выкидным лезвием.

— Изъят, как кнопочный нож, — пояснил прапорщик и добавил: — Радуйся еще, что легко отделался.

«Посмотрим, во что это «легко» выльется», — подумал Дмитрийиулыбнулся, вспомнив, что его злополучные двадцать долларов остались «на память» следователю, как и штраф за мелкое хулиганство. И омрачился, вспомнив прощальные слова следака:

— Скажи спасибо своему отцу, от его имени звонил мне и поручился за тебя один наш очень крупный милицейский чин. Видимо, твой отец «тяжелый» дядя.

— Да не без того, — ответил Дмитрий.

— И кто же, если не секрет?

— Референт союзного министра строительства тяжелой индустрии СССР.

— Стратегические объекты, — заключил следователь. — Замминистра, и ты такого человека подводишь. У тебя же все дороги настежь!

— Вообще-то замов семь, а референт-советник один, — сказал зачем-то на прощание Дмитрий и направился к двери.

— Напрасно ты, Дима, так самоуверен, у нас дети и не таких «зубров» сиживали, — услышал он вслед.

— Да не каркайте вы в спину, — бросил он и захлопнул дверь.

Никто не ждал его на выходе, и, возможно, уже вообще никто не ждал, кроме отца, да и то только для того, чтобы закатить посткомандировочный похмельный разбор.

Отец тогда вернулся на следующий день, он все же прилетел задержанным рейсом, злой на Дмитрия за то, что тот с утра уже успел куда-то слинять, как он заявил Сергеичу, и хотя уже было шесть вечера, а Дмитрий уехал всего час назад, доказывать ему что-либо было бесполезно. Попавшемуся ему в коридоре Сергеичу он пенял на Дмитрия, что тот не встретил и не помог затащить домой из такси кавказские «дары». Сумки были забиты вяленой осетриной, фруктами, черной икрой и дюжиной бутылок выдержанного коньяка «Вайнах». Сергеич на радостях при виде любимого соседа сообщил, что Дима уехал с уворованной «Бэлой», которая Кармен, в неизвестном направлении. Почти сутки они были дома (радовались, надо полагать, отсутствию родителя). Это сообщение только подлило масла в огонь. Они уже вдвоем сидели на кухне, стругали осетрину и, не слушая друг друга, наперебой что-то внушали ушедшему с Кармен Дмитрию. А редкие доходящие до сознания «Тараса Бульбы» реплики отставного полковника, типа «Да ведь и мы были когда-то рысаками», давали повод для открытия очередной бутылки почти черного как деготь, с крепким душистым ароматом ингушского коньяка. Отец нашел, как всегда, в лице Александра Сергеича Малахова достойного напарника по застолью, и так как оба никуда не спешили, то и выходные были совмещены с приездом наиудачнейшим образом. Тем более что на шум поднялся с тринадцатого этажа отставной же капитан второго ранга Пал Палыч с замечательной фамилией Скорый. Клубы дыма висели туманом в просторной четырнадцатиметровой кухне. Бывшие фронтовики и морской шпион-атташе спорили о чем-то совершенно непонятном для них самих до хрипоты, как школяры, обижаясь и ругаясь порой похлеще любого сапожника, переключаясь и прыгая с темы на тему. И только в одном случае молчали, сосредоточившись, когда открывалась очередная бутылка кавказского коньяка и доверху

...Дмитрий шлепал по жидкой снежной растаявшей грязи, оставив за спиной металлические ворота КПЗ, и вспоминал, как он докатился до жизни такой. Тогда опустошенные и по-настоящему счастливые, обожженные вулканом взаимной страсти и любви, они с Кармен решили поехать куда-нибудь в центр, в кафе. Взяв из стола отца оставленные ему на «всякий пожарный» пятьдесят рублей, Дмитрий решил, что этот «пожарный» случай наступил и не произойдет ничего страшного, если он сегодня потратит половину. И он пригласил Кармен в то самое кафе — «Московское», где на втором этаже совсем недавно Дмитрий сидел за одним столиком с группой молодых канадских туристов. Только в этот вечер они выбрали маленький двухместный столик у дальней стены, почти в самом углу зала. Заказав мороженое и бутылку «Токая», они слушали музыку и, улыбаясь, глядели друг на друга, каждый вспоминая что-то свое... Вскоре принесли заказ. Мороженое с миндальными орешками было замечательным, они запили его токайским вином. Вернее, запивал только он, а Кармен замутило от первых же глотков, и она ела только мороженое, и даже не курила в этот вечер.

— Что с тобой? — спросил он ее.

— Такое же ощущение, как было у меня тогда.

— Тогда это когда? — скаламбурил он.

— Это тогда, когда я была в положении, — сказала чуть бледная Кармен.

— Не может быть! — оторопел и уставился на нее Дмитрий.

— Может, Дима, когда так безумствовать почти сутки, полностью отдаваясь друг другу... В таких случаях это и происходит, да и время для меня было опасное. А я не предохранялась — поверила тебе и приняла тебя. Ты что, испугался?

— Нет, нет, что ты. Я просто не могу в это поверить, так все внезапно.

— Дурачок, для этого и минуты может хватить, — засмеялась она, накрыв его руку своей прохладной ладонью.

И вот тогда-то, как черт из табакерки, откуда-то нарисовался Женя с обрюзгшим восточного вида приятелем и двумя матерыми сорокалетними путанами далеко не первой свежести. Встреча была неожиданной, и взрыв скандала произошел мгновенно. Женя предъявил долг за Кармен, за что тут же схлопотал по уху, а на крики, что теперь он ей включит «счетчик», — получил от Дмитрия короткий прямой по зубам. Его грузный товарищ оказался не по годам шустрым малым. Схватив с ближнего столика фужер из-под вина, он разбил его о край стола и пошел на Дмитрия как бульдозер, размахивая перед собой, словно веером, рваной стеклянной «розочкой». Он чуть не задел ею Кармен, которая хотела вмешаться и остановить драку. Дмитрий чудом успел отбросить ее в сторону и, перевернув на ноги жирного кабана стоящий между ними столик, во избежание дальнейших «героических» телодвижений генацвали, воткнул последнему «перо» в мягкое место. Воинственный пыл «героя» ресторанных скандалов моментально иссяк, но прорезался внезапно высоким визгливым фальцетом.

— Вызывайте милицию, он меня ранил! — орал потерпевший благим матом. Что и было исполнено их матерыми попутчицами.

По совету Дмитрия, Кармен тогда же уехала домой. Ближайший постовой, подошедший по вызову, задержал Дмитрия и потерпевшего Женю. Остальные дамы и раненый «кавалер» поспешили уйти, дабы не фигурировать при даче свидетельских показаний... После чего Дмитрия на «луноходе» отвезли в ближайшее отделение милиции.

Дмитрий, перепрыгивая через глубокие заснеженные лужи, добрался до ближайшего телефонного автомата. Из всех денег, что были у него при задержании, остался только один гривенник (видимо, на метро и автобус) — доехать до дома. Заглянув в сложенную вчетверо салфетку с фирменным названием кафе «Московское», он опустил монетку в автомат и набрал записанный номер.

На том конце долго не поднимали трубку, затем ворвавшийся запыхавшийся женский голос затараторил:

— Вань, это ты? И де ты счас?

— Нет, извините, — остановил ее Дмитрий. — Я звоню Кармен. Если можно, позовите ее к телефону... пожалуйста, — добавил он, чуть помедлив.

— А ее нет, вчера объявилась поздно ночью и утром рано умчалась, а куда, бог ее знает. Может, к Люське — подруге еёной, а может, в общагу к себе. — И положила трубку.

Ладно, решил Дмитрий, ездить зайцем мы не будем, и, сойдя с тротуара на проезжую часть улицы, остановил лихо притормозившего водителя «Москвича», предупредив сразу: только что из КПЗ, денег ноль, рассчитаюсь по приезде сполна, без обид и глупостей. Водила среагировал только одним словом:

— Садись.

Дорога до общежития прошла почти в обоюдном молчании. Оставив водиле в залог пустой бумажник с паспортом, он вышел и заспешил к проходной общежитского корпуса.

Без документов внутрь не пропускали. Но одна из девушек сообщила, что Кармен, взяв сумку с вещами, уехала к подруге, Людмиле. Где та живет, никто не знал, но телефон имелся у одной из девушек, снимавшей вместе с Кармен комнату. Тут же нашлась у кого-то «двушка», и любопытно-сочувствующие взгляды проводили его до кабины телефона-автомата. С замирающим сердцем он набрал заветный номер. Ответивший женский голос сообщил, что Кармен еще не приехала.

— Вы в каком районе находитесь? — спросил Дмитрий.

— ВДНХ, — автоматически ответил голос.

— Ну, скоро появится, — сказал он.

— Вряд ли, ехать-то ей через весь город, перезвоните минут через сорок, может, уже будет, — сказала Люся.

— Постараюсь, — ответил он и выскочил из общежития.

Упав на сиденье рядом с водителем, скомандовал:

— Гони на ВДНХ, оплата по твоему тарифу.

— Ну-ну, — буркнул водила. — Посмотрим...

Менее чем через полчаса, проскочив Сокольники напрямую, они вылетели к станции метрополитена и остановились прямо напротив единственного выхода, у перехода.

— Сколько я тебе должен? — спросил Дмитрий водителя.

— Две дороги и ожидание — всего двадцатка.

— Хорошо, получишь четвертак, только пособи еще чуть-чуть.

— А что надо? — отозвался тот.

— Малость, одну девушку подождать и подъехать с ней к дому.

— Любовь, что ли? — усмехнулся шофер.

— Она самая, — сокрушенно вздохнул Дмитрий, и в этот момент из метро вышла Кармен.

Легкий бежевый плащ очень здорово сочетался с ее яркой, лимонного цвета косынкой на черных волосах. Глаза ее закрывали огромные солнцезащитные очки с зеркальным отражением.

— А вот и она, — сказал Дмитрий и вышел из машины.

От неожиданности Кармен ахнула, когда он, внезапно подойдя к ней, взял ее за локоток.

— Дима, как ты здесь оказался?

— Да вот тебя встречаю.

— Откуда ты узнал, что я выйду из этого метро?

— Сердце подсказало.

— Ты это серьезно? — выдохнула она, широко распахнув свои удивленные глаза.

— Это судьба, — важно сказал водила в открытое окно и добавил: — Садитесь скорей, здесь теплей, чем на улице.

— Тебя уже выпустили?

— Как видишь.

— И ты ехал домой?

— Да.

— Действительно, похоже на судьбу... — сказала Кармен. — А мне нужно здесь, недалеко, зайти к одной знакомой.

— И что, остаться у нее? — спросил Дмитрий.

— Не знаю... — неуверенно произнесла Кармен.

— Ладно, давай определимся так: если у тебя есть двадцать пять рублей, заезжаем к твоей знакомой, а позже я тебе верну эти деньги. А если нет, поедем ко мне домой, так как мне необходимо рассчитаться с водителем.

— У меня нет с собой двадцати пяти рублей, — растерянно ответила она.

— Ну и хорошо, садись и погнали.

— А подруга? — вырвалось у Кармен.

— А подруга подождет, — заверил ее Дмитрий, усаживаясь рядом с ней в машину.

По лицу Кармен было видно, что она нервничает, не объясняя причины, и, видимо, при постороннем не хочет говорить о том, что ее тревожит. Ну что же, решил Дмитрий, отложим на потом все вопросы.

Отца дома не было, но зато повстречался в лифте сосед с тринадцатого этажа Павел-«кавторанг», как его за глаза называл Сергеич. Выслушал с понимающей ухмылкой вкратце рассказанные приключения Дмитрия и без слов одолжил «четвертак» — рассчитаться за машину. Минуты через две Кармен и Дмитрий, отпустив водителя, поднялись на лифте на четырнадцатый этаж. Их долгий, начавшийся со второго этажа поцелуй прервал голос капитана второго ранга:

— Дмитрий и вы, девушка, зайдите ко мне на несколько минут.

Тут только они поняли, что лифт остановился на тринадцатом этаже и у открытых дверей стоит Павел. Подхватив сумку, Дмитрий первым вышел из лифта, он не любил задавать лишних вопросов. Кармен последовала за ним в квартиру Павла с предупредительно открытой дверью.

— Ну, друзья мои, рассказывайте все без лишних подробностей, — предложил капитан второго ранга, разливая в чашки горячий ароматный чай из лесных трав, искусно заваренный хозяином. Большая тарелка с медом и плавающими в ней янтарными маленькими айсбергами пчелиных сот располагали к откровенности.

Павел слушал внимательно, почти не перебивая, и лишь иногда задавал короткие, почти ничего не значащие вопросы. В самом начале разговора он предложил Кармен снять солнцезащитные очки, пояснив, что время уже идет к вечеру и в квартире не так уж и светло... И только после того, как Кармен сняла их, Дмитрий увидел свежую ссадину на ее лице, которая обещала к следующему дню превратиться в банальный синяк.

— Это вас Женя наградил? — уточнил Павел.

— Да, он.

— За отказ вернуться к нему в фирму? — снова уточнил Павел.

— Да... — тихо ответила Кармен, глядя в посеревшее лицо Дмитрия.

— Где он вас нашел?

— У родителей, вернее, у отца с его женой...

— Что еще он вам сказал?

— Сказал, что за это он замнет Димино дело в милиции, и его отпустят.

— А что взамен?

— Я должна несколько дней пожить у Людмилы — он ее знает, пока все не успокоится, а потом он обещал снять для меня отдельную квартиру.

— Ну вот, Дима, все в рамках жанра — после скандалов и стрессов вслед за «наказанием» следует «поощрение» в виде улучшения производственных условий труда и, соответственно, повышение зарплаты через приподнятый тариф. Так что девушку никто отдавать влегкую не собирается, и более того — девушка перспективная, и желания ее для этих «деловых людей» ничего не значат.

— Каких еще людей? — взорвался Дмитрий.

— Очень непростых, Дима, очень непростых. Да и отпустили тебя не только по звонку крупного милицейского чина по просьбе твоего отца, но и для того, чтобы подсадить тебя на крючок — ты зависим от них в своих дальнейших делах.

— От кого «от них», от этого гребаного Жени с жирным кавказским кабаном? — опять сорвался Дмитрий. — Да я их обоих порву, как старую газету...

— Да не кипятись ты, лучше выслушай. Этих сявок ты порвешь — вопроса нет, но за ними стоят соседи...

— Кто-кто?

— Ну Контора, то есть КГБ. Они курируют весь этот бизнес не только в Москве, но через подставных лиц по всей стране в целом...

— А зачем? — непроизвольно вырвалось у Кармен.

— А затем, — со вздохом поведал Павел, — что вы «золотые кадры» советской контрразведки, и чекистам, благодаря вашей помощи, не нужно напрягаться излишне. Ставить дорогое подслушивающее оборудование на каждом ресторанном столике и в номерах. Все это недешевое хозяйство, или почти все, заменяют очаровательные молодые женщины и девушки. Комсомолки, а в дальнейшем профессиональные осведомительницы КГБ, и даже военнослужащие служат по контракту этой системе. Но прежде их года два «выдерживают и обкатывают» на улице, а затем профессионально созревших и наиболее подходящих отбирают для своего ведомства и службы. Самое ценное в этом для Конторы — денег они вам почти не платят. Более того, как минимум пятьдесят процентов от вашего «дохода» уходит в бюджет «организации», а остальное делите вы с сутенерами. Деньги, отошедшие «крыше», как правило, неучтенные. Из этой черной кассы оплачиваются фуршеты, взятки и вербовка чиновников и прочих «нужных» людей. Впрочем, авторитет фирмы играет здесь главенствующую роль, тем более, как правило, с вашей бесплатной помощью... Давно вы у этого Жени подвизаетесь? — спросил он у Кармен.

— Второй месяц.

— Всего-то? Еще карантин не прошли, присягу, так сказать, не приняли, а на вас уже система запала. Видно, в вас есть что-то, чего нет у других девушек. И это что-то относится, видимо, к вашим предкам.

— Ее покойная мать была интернированной коренной каталонкой, выросшей в интернациональном детдоме, — сказал Дмитрий.

— Ну вот, теперь все сходится, — подытожил Павел, — и я, как махровая цыганка, предскажу вам будущее. Первое. В связи с тем, что Дмитрий не захочет отдавать вас Конторе...

— Ни за что! — подтвердил Дмитрий версию «кавторанга».

— Ну вот, видите! В связи с этим дело о нанесении телесных повреждений возобновится, уже с заявлением нового потерпевшего, коему перочинным ножичком поранили заднее место. А так как за этим «оппонентом» столько всякой грязи и мусора, то трепыхаться он не будет и заявление подаст как страдалец и терпила от матерого хулигана — статья 212, часть 2 Уголовного кодекса. Минимум два года, а там могут при желании раскатать и до вышки, как блин на сковородке. Кстати, ты, Дима, я слышал, загулял, и у тебя до трех месяцев осталось две недели.

— То есть? — не понял Дмитрий.

— А то и есть, что через две недели тебя могут привлечь также и

— Ну а «хулиганка»-то все равно висит, — заметил Дмитрий.

— Висит, это точно, — ухмыльнулся Павел, не к месту вспомнив Сергеича. — Ты знаешь, как у нас во флоте говорят?

— Как? — вырвалось непроизвольно у Кармен.

— Каплей — то есть капитан-лейтенант — лей, лей, лей. Кап-три — кап три, капдва — кап два, каподин — кап один, а адмирал совсем отмирал. — И он взахлеб расхохотался.

— Ну, вы-то пока еще не адмирал, — улыбнулась Кармен.

— Пока нет, — констатировал Павел, тоже улыбаясь. — Но вернемся к нашим баранам. Я, может, и не к месту вспомнил нашего общего знакомого и соседа — Малахова Александра Сергеича, ведь он не только сосед по этажу, он и «сосед», правда, в отставке, то есть бывший полковник КГБ. Чекист-технарь, наружкой не занимался, но по устройствам прослушек был великий ас, погорел и был уволен за провал в новом американском посольстве, где переперчил с «жучками»... Хотя он на кухне утверждает, что сократили на пенсию как еврея, имеющего все шансы на генеральский чин. А был-то он больше «стакановец», а не «закладовец». Так что послушаем, что он посоветует, а советы у него дельные. В общем, для начала пустим его «торпедой» по бывшим инстанциям. Пока ваши жалобы и пожелания, дошедшие до определенных тяжелых чиновников, заочно не рассмотрятся в «системе» и не примется конкретное решение, прессовать вас не будут. Но, как только участковый пришлет или, скорее всего, сам принесет под роспись тебе, Дима, повестку, — держись. К этому времени ты обязан уже где-то работать или хотя бы числиться — хоть сторожем на стройке. На дворе у нас подходит к завершению 1985 год, время непонятное, хотя и вольное по-своему. Короче, пусть Кармен пока поживет в моей квартире. Я завтра уезжаю в командировку от своей «фирмы». Так что она до приезда жены за кенарами посмотрит. Ну и ты, Дима, за ней будешь приглядывать, благо что разделять вас будет только мой потолок. А вторую часть вашей судьбы я «нагадаю» позже, по приезде, после того, как Сергеич внесет свои поправки в ваше непростое дело. Ну а пока составьте бывшему подводнику и атташе в Шпицбергене компанию при распитии подаренного мне твоим отцом, Дима, коньяка «Вайнах», как он перевел с чечено-ингушского — «Наши люди», и почти с английского — «почему бы нет!».

Но этим же вечером Павел уехал, предварительно переговорив с Сергеичем, на что тот дал согласие посодействовать в выяснении сложившейся ситуации, и все прищелкивал при этом языком, и цыкал зубом, приговаривая:

— Это же надо, такая красивая девушка, а вот поди ж ты...

Что он имел в виду, оставалось загадкой. Отец Дмитрия «загудел» где-то на даче с остатками коньяка у какого-то начальника главка по фамилии Ласточкин, который якобы брал к себе на стройку прорабом Дмитрия, и в понедельник надо было уже быть у него. «Как штык!» — рычал в телефонную трубку поддатый отец.

Было похоже, что горбачевский сухой закон имел реакцию Соединенных Штатов Америки 1929 года. Чем сильнее закручивали гайки на «кефирных свадьбах», тем больше гудел электорат.

— Ну вот, теперь и отец «придушивать» начал, — ответил на вопросительный взгляд Кармен Дмитрий.

Она подсела рядом на диван.

— Может, нам действительно расстаться? Они же всю жизнь тебе поломают...

— Забудь, — бросил он, как отрезал. — Прежде чем они мне и тебе жизнь перекорежат, я у пары ихних фоксов поломаю хребты, все не напрасно будет вышку получать или пятнашку мотать на строгаче. Хватит об этом.

— Вот уже и ночь на дворе, и какая звездная, — подхватила Кармен. — А вон, вон звезда падает! А я успела загадать желание, — вскрикнула она. — Ты слышишь? Успела, — шептала она ему нежно в ухо, и он, повинуясь ей, искал в полумраке ее жадные губы. Жизнь продолжалась и обещала быть бесконечно прекрасной...

Дела закрутились. Павел уехал на неделю в Северодвинск. Сергеич не подвел, выяснил через своих бывших коллег все, что можно и нельзя. Дмитрий устроился прорабом на одном из участков приятеля отца. Отец быстро забывал обиды и огорчения, которые часто подбрасывал ему Дмитрий, так было и в этот раз. В Управлении ему выписали аванс — как специалист, он пришелся ко двору, одним росчерком переписав на себя наполовину разворованный строительный участок, так что аванс, получалось, ему дали не за красивые глаза. Купив отцу с «первой получки» бутылку марочного коньяка, Дмитрий получил прощение и «отпущение грехов» с полным примирением. Теперь уже отец, дегустируя молдавский «Аист» и не прекращая курить, обещал ему:

— Да я этих сук порву, как тузик грелку. Они у меня запомнят бывшего спецпереселенца по статье 58 часть 10, они у меня узнают, на что способен штрафбатовец, я еще не все зубы потерял и кадык кой-кому перегрызть сумею...

Все это Дмитрий слышал множество раз в хмельных срывах отца, но понимал, что в такую минуту тот действительно способен на подобный выверт и выполнить свою угрозу может вполне легко, как старый матерый волк. Его еще мощные, татуированные мудреными, сорокалетней давности рисунками плечи напрягались литыми буграми мышц при каждом эмоциональном выкрике.

— Я им не фраер, будут, сявки, знать в следующий раз, на ком свои зубы точить. — Он уже воспринимал все будто происходящее с ним самим. Дмитрий смотрел, улыбаясь, на отца и думал: «Еще крепок казак Тарас Бульба в свои неполные шестьдесят лет». — Я им покажу кузькину мать, как обещал Никита с трибуны ООН. — Отец тут же перескочил на другую тему и продолжал ее развивать: — А я ведь тогда, как реабилитированный и уже журналист, был принят в штат пресс-центра Никиты Сергеича Хрущева, да... Был в обойме, так сказать, доклады делал. Только он «гадил» на все наши доклады. Прочтет строчки три-четыре, а потом его несет неизвестно куда. Непредсказуемый был, зараза, — тем и хорош, подлец этакий, — блаженно закатывал отец глаза. — Я им экспромт выдал, после того как Никиту сняли:

Удивили всю Европу,

Показали простоту.

Десять лет лизали жопу,

Оказалось, что не ту...

После него меня и поперли при Брежневе, но, правда, без последствий, мужик-то он был незлопамятный.

А Дмитрий слушал и думал в это время, как бы побыстрей слинять от отца на тринадцатый этаж в жаркие объятия Кармен. А тот и не догадывался о двойной жизни своего «блудного сына». Наконец

— А что же ты ведерочко опять забываешь вынести?

— Да вот ждал последней лепты. — И, подхватив ведро, ринулся к мусоропроводу на выход.

— Ну-ну, — одобрительно проводил его отец недоуменным взглядом.

Кармен ждала его, и ее совсем не удивило, что он, запыхавшись, ввалился к ней «в гости», в шлепанцах и с пустым пластмассовым ведром.

— У меня для тебя ужин стынет, — упрекнула она.

— Извини, ну никак не мог оторваться раньше.

— Быстро иди мой руки и садись за стол, будем ужинать. Я без тебя не хотела, — улыбнулась Кармен.

Им было хорошо и уютно вдвоем за столом на чужой кухне, и даже казалось, что они уже семья и это их дом, и было радостно им за немудреным ужином, и позже, в огромной, просто великолепной постели Павла, они были абсолютно счастливы.

Рано утром Дмитрий тихо вышел из квартиры, оставив сладко спящую и чему-то улыбающуюся во сне Кармен. Дома нашел так же крепко спящего отца в носках и брюках с подтяжками поверх майки. Он громко храпел на своей неразобранной постели. Рядом на столе стояла новая ополовиненная бутылка его любимого коньяка, в пепельнице высилась гора окурков.

Выйдя из квартиры, Дмитрий встретил у лифта Сергеича, тот всегда выходил курить в подъезд, «на свежий воздух», как каламбурил он.

— Здравствуй, Дима. — И без перехода: — Дела твои хреновые...

— А я уже работаю, Александр Сергеевич.

— Да не в работе тут дело, хотя и вовремя ты запрыгнул на подножку трамвая. С твоей Кармен сложности, и довольно большие. Расшевелил ты «осиное гнездо», будь оно неладно...

— А что случилось?

— А то и случилось, что ищут ее везде, и по своим каналам тоже. Представляешь, в какое положение ты меня поставил? Ведь я знаю, где она, и не могу сказать!.. Занимаюсь, по сути, укрывательством.

— Ну, во-первых, — разозлился Дмитрий, — она не преступница, а во-вторых — евреев во время войны тоже укрывали, но только под страхом расстрела или номера в Дахау, так что мы квиты!

— Так-то оно так, но может, ей куда-нибудь переехать?

— Куда? Может, к вам на дачу в Малаховку?

— Нет, нет, что ты, нельзя ко мне на дачу, там же Татьяна с Катенькой сейчас готовят дом к зиме...

— Ну, раз нельзя, то до приезда Павла поживет в его квартире, как он и решил. Кстати, он сказал, что у вас голова — «дом советов» и вы можете что-нибудь придумать для нас.

— Видишь ли, Дима, я уже придумал, куда ее переправить, и это единственный для нее выход, чтобы отделаться от этих «доберманов».

— Ну и куда?

— Как ты помнишь, Дима, у Кармен по матери была чистокровная испанская линия, ее, кажется, вывезли в 1939 году. Кто был ее отец — республиканец или франкист, теперь не имеет никакого значения. В конце концов, генерал Франко примирил всех, а тогда детей увозили без особого разбора, и тех, и других — так сказать в рамках «института» заложников... Так вот, воспитывались они с братом в интернациональном детском доме. Брат ее был осужден в четырнадцать лет якобы за воровство продуктов из детдомовской столовой в конце войны или сразу после нее. Но, я думаю, скорее всего, мальчик много знал лишнего и не по возрасту был умен и строптив. В общем, из колонии попал в лагерь, а там растворился, как кусочек сахара в котле кипятка, — к сожалению, на свободу он не вышел. А сестра об этом, конечно, ничего не знала и окончила десять классов в детдоме, затем техникум легкой промышленности и стала ударницей швеей-мотористкой, ведь так?

— Ну да, а что дальше?

— А дальше, Дима, все просто — она имеет полное право вернуться на свою историческую родину, а точнее, в Барселону. Она, кажется, каталонка по происхождению. Видимо, по этой причине Контора и хотела подготовить ее к своим делам. Понял?

— Не совсем...

— Ну и хо-ро-шо! — разозлился Сергеич. — Приедет Павел, он тебе все и разъяснит, а меня уволь от этого каталонского терроризма.

— Ладно, — бросил Дмитрий, заходя в лифт. — Я и так уже на работу опаздываю.

— Всех благ! — услышал он сквозь закрывающиеся двери.

На стройплощадке его встретил начальник участка Альберт Мелькович Аракелян. То, что это был удивительный человек, Дмитрий отметил сразу. Тот, весело хохоча, стирал хозяйственным мылом свои носки, затем, выжав, повесил их на трубе технического водопровода.

— Называй меня просто Альберт, — весело кричал он, напяливая на мокрые босые ноги потертые штиблеты. — Я, понимаешь, холостяк, и со стажем. Живу один, стирать порой некогда, а в грязных носках ходить неприятно, вот и день сегодня солнечный, высохнут мигом.

Дмитрию этот неожиданный начальник понравился с первого взгляда. Альберт, смеясь, продолжал знакомиться:

— Я анархист, не обращай на меня внимания — будем друзьями, и прошу в «дом», — сказал он, делая широкий жест рукой в сторону строительной бытовки. Там кроме них оказался еще и бригадир. — Ты что здесь делаешь? — весело обратился к нему Альберт. — Разве не видишь, это твой новый прораб, а старого уволили за пьянство, — добавил он и расхохотался взахлеб. —

Мы сейчас познакомимся и сядем писать наряды за прошлый месяц на твою бригаду... Как ты думаешь, что нужно для знакомства? — уставился он своими черными с хитринкой глазами на бригадира. — Правильно! — сам же ответил ему. — Но не водка и не портвейн, короче, коньяк и закуска, да не забудь яблоки! — крикнул он вслед уходящему бригадиру. — У нас в Армении без яблок на столе ни одно знакомство не начинается. Хорошая примета, ты должен помнить про эту историю в раю, — и он снова заразительно расхохотался. Затем, выглянув в открытое окно, закричал удалявшемуся бригадиру: — Чем будет больше звезд на бутылке, тем дороже станет рабочий час в вашей бригаде! Теперь он с каждого в бригаде возьмет минимум по рублю, — удовлетворенно пообещал он. — Ну, ни хрена делать не хотят, — опять смеялся Альберт, — ленивые, черти. Вот и накрывают стол раз в месяц, когда наряды на зарплату писать нужно, а иначе за эту туфту им и половины не заплатят. Сам понимаешь — развитой социализм, дай бог ему здоровья! Это я тебе как член партии говорю.

Знакомство с делопроизводством и «закрытие» нарядов затянулось часов до семи вечера. Рассчитывать наряды было делом не простым. Часть работ вписывали «авансом», то есть из расчета, что они будут сделаны позже, дополняла норму уборка мусора, коего если собрать, оказалось бы несколько тонн. Узнав о трудностях с жильем у Дмитрия и Кармен,

— А сам я это время поживу у сестры, а дальше будет видно. У меня траты такие, что порой на сигареты не остается, я ведь алиментщик.

В квартире была одна маленькая неприятность — клопы, но выгнать их к соседям — сущий пустяк, говорил Альберт. У него для этого есть какое-то народное средство. По завершении «рабочего дня» знакомство продолжилось в ближайшей шашлычной, куда они, уже веселые, отправились поужинать... Домой Дмитрий вернулся за полночь.

Павел приехал раньше, чем предполагалось, его жена с дочкой задерживались в Крыму. В отпуск он уходил принципиально после возвращения супруги.

— Чем меньше видимся, тем крепче любим, — говорил он. — А вам, молодые люди, для начала нужно определиться и наметить курс дальнейшего следования в вашей жизни. Кармен — как молодой, независимой и совершеннолетней девушке, имеющей каталонское происхождение по матери и, соответственно, право выезда на ПМЖ на землю своих предков к, возможно, проживающим там дальним, а может быть, и близким родственникам, — необходимо подать заявление в испанское посольство, предъявив метрики покойной матери. А вот с запросом по поводу дальних или близких родственников я вам постараюсь помочь. Не затягивайте этого дела и с завтрашнего дня начинайте его двигать.

Кармен выразила слабый протест по поводу того, что никогда не бывала в посольствах, и вообще с этими делами тоже никогда не сталкивалась.

— Ничего, — успокоил ее Павел, — все с этим прежде никогда не сталкивались, но тем не менее выезжают. Берите пример с наших евреев, они уезжают в Палестину, то есть нынешний Израиль аж через две тысячи лет, а у вас, девушка, всего-то сорок лет назад в Испании проживали родственники, и сейчас, возможно, родня имеется, так что не унывайте.

Второй аргумент Кармен заключался в том, что Дмитрий все будни будет находиться на работе, а ей одной разъезжать по городу немного боязно.

— Ничего, никто тебя не съест, а впрочем, пару дней я могу вам подарить. Думаю, с моим сопровождением никакая сволочь на тебя не покусится.

Так они и порешили, и уже на следующее утро, усадив Дмитрия и Кармен в свою новенькую белую «Ниву», Павел начал выполнять свое обещание. Довез Дмитрия до его строительной площадки, а далее они с Кармен отправились в испанское посольство. Дмитрий был благодарен Павлу за его участие и поддержку, но все же червь ревности все время точил его голову дурацкими вопросами: «А почему не я?» И тут же отвечал: «Да потому, что ты не Павел и у тебя нет ничего из того, что есть у него, и вообще огромное спасибо ему за помощь!»

Не знал Дмитрий, что Павел отдал бы все, что у него есть, только за то, чтобы поменяться с ним местами... За два последующих дня он и Кармен сделали очень много. Деловая хватка профессионала, отличный английский, а также разговорный испанский и итальянский языки открывали настежь любые посольские двери. А статус бывшего консула Шпицбергена позволял на равных говорить с чиновниками посольства. Все необходимые бумаги он отписывал на английском языке, свое отношение к Кармен он объяснял родственной связью. Под давлением Павла ее собственный непутевый отец за пятнадцать минут и две бутылки «Московской» написал Кармен отказ на родственные притязания и дал разрешение на выезд из страны на ПМЖ. Кармен была поражена деловой хваткой этого коренастого, всегда улыбающегося, с красивой проседью, сорокалетнего «морского волка».

Павел все делал с азартом — легко и красиво, — и, подводя в пятницу вечером итоги, сидя за его столом на такой же, как и в квартире Дмитрия кухне, только без холостяцкого аскетизма, они втроем определили, что большая часть хлопот завершена.

— Запрос на родственников, даже по линии ГРУ через МИД, — дело не моментальное, — говорил Павел. — А мелкие справки и всевозможные выписки — дело вторичное, — добавлял он.

Настроение у всех было приподнятое, на следующий день из Крыма приезжала жена Павла с дочкой, и по этому поводу он предложил отметить в ресторане последний перед приездом его «электропилы» холостяцкий вечер и покушать чего-нибудь эдакого... В общем, решение было принято, а выбор остановился на «Славянском базаре».

Свободный столик нашелся не сразу, вернее, его вынесли из служебного помещения, маленький и круглый стол на две персоны, за которым они все же разместились.

— В тесноте, да не в обиде, — резюмировал Павел.

Веселье в ресторане было в полном разгаре, оркестр гремел почти над самой головой. Был сделан заказ, принесли шампанское, фрукты и холодные закуски. Желтые дежурные цветы, как флаг над капитанской рубкой, стояли в стеклянной удлиненной вазе в центре стола. Следом принесли графинчик с водкой и порезанные малосольные огурцы. Разлив шампанское в фужеры, а водку в рюмки, Павел поднял свою рюмку водки и предложил тост:

— За сегодняшний удачный день и вечер!

Дмитрий и Кармен последовали его примеру. Рядом на пятачке танцплощадки крутились и топтались пары. После ледяной, обжигающей, сорокапятиградусной водки «Сибирской» и залившего этот внутренний пожар шампанского бесшабашное веселье охватило всю вновь прибывшую компанию. Коктейль «Северное сияние», объявленный Павлом, пришелся по душе. Наскоро закусив, Кармен и Дмитрий ринулись на танцплощадку.

Кармен умела и любила танцевать. Быстрые танцы чередовались с медленными, а Дмитрий с Пал Палычем, не уступая друг другу, приглашали Кармен с весельем спортивного азарта. В перерыве, когда музыканты отдыхали, официантка принесла вторую запотевшую бутылку шампанского и заменила ею прежнюю пустую, и тут же Павел, к всеобщему веселью, произвел из нее «салют» — отправив пробку в свободный полет. С возвращением музыкантов веселье возобновилось. Теперь уже посетители, зная, что оркестр заканчивает свою программу, ринулись заказывать любимые популярные шлягеры.

Во время одного из таких заказов к Кармен подошел элегантно одетый мужчина средних лет.

— Извините, разрешите пригласить вашу даму, — обратился он почему-то к Павлу.

— Мне кажется, девушка немного устала, — улыбнувшись, ответил Павел.

— Это правда, Кармен? — обратился неизвестный кавалер к девушке, добавив: — Все же это медленный танец...

Кармен, коротко взглянув на Дмитрия, встала, принимая приглашение. Танец длился, как показалось Дмитрию, неимоверно долго. Незнакомец что-то говорил Кармен, и она отвечала ему.

— Похоже, они знакомы, — заметил Павел.

— Похоже, да, — согласился Дмитрий.

Танец закончился, кавалер элегантно проводил Кармен обратно. Чуть отодвинув стул, подождал, пока она присядет, кивнул мужчинам и удалился к своей компании — те, тоже втроем, но без дам, сидели в центре зала.

— За прекрасную и великолепную Кармен! — с искренним восхищением, почти по-гусарски произнес он.

Кармен и Дмитрий рассмеялись.

— Только фужеры, пожалуйста, не бейте, — заметила проходившая с полным подносом официантка.

— Не будем, — отозвался Павел и осушил свой бокал до дна.

Дмитрий последовал его примеру, а Кармен лишь чуть пригубила.

— А эта песня звучит для прекрасной, зажигательной девушки по имени Кармен, — прогремело усиленное через микрофон сообщение оркестранта, и снова ударила над головой музыка.

...И вновь у Павла спросил разрешение на танец тот самый кавалер. Павел, ничего не ответив, выразительно посмотрел на незваного обожателя.

— Извините, девушка устала и больше не танцует, — ответил Дмитрий.

— Неужели? Нельзя быть таким собственником, молодой человек, это же ресторан, а не спальня, — нагло ухмыльнулся он.

— Пшел вон! — с заливающей голову яростью выдавил из себя Дмитрий.

— А вот хамить не надо, может плохо кончиться, — холодно бросил незнакомец.

В этот момент Павел обратился к проходившей мимо официантке:

— Любезная, посчитай нас, пожалуйста, мы закончили и уходим.

— Одну минуту, — ответила та и принялась листать свой блокнот.

Павел достал сторублевку и подал ее Дмитрию.

— Рассчитайся, а мы с Кармен будем ждать тебя в машине на выходе. — И, предложив руку девушке, он галантно повел ее из ресторана.

Официантка все еще продолжала считать, и в это время к столу вновь подошел прежний воздыхатель. Не спрашивая разрешения, присел на стул, где только что сидела Кармен. Дмитрий напрягся.

— Расслабься, — улыбнулся незнакомец. — Давай лучше выпьем. — Он разлил остатки шампанского Дмитрию и в свой принесенный бокал. — У меня к тебе предложение... деловое, — после паузы добавил он. — Я прежний приятель Кармен, вернее, ее постоянный клиент. Короче, давай договоримся. Я даю тебе три сотни, а ты отпускаешь ее со мной.

— Что ты сказал? — побелев, бросил Дмитрий.

— Хорошо, — ухмыльнулся незнакомец, — я даю тебе пятьсот — и она моя. — Он достал и раскрыл бумажник.

— Получи! — Дмитрий плеснул полный фужер полусладкого шампанского в наглые глаза несостоявшегося соперника и после этого окунул его голову в большое блюдо почти не тронутого салата «оливье».

Тот взревел, как только что кастрированный бык и, не видя ничего, стал размахивать перед собой своими «кувалдами», как мельница крыльями. На помощь уже неслись из центра зала два его товарища. Первому Дмитрий успел провести левый апперкот в печень, тот согнулся. Другого же Дмитрий просто не заметил — тот появился из-за спин вскочивших посетителей и кошкой бросился на плечи Дмитрия. Намертво обхватив профессиональным приемом шею, начал его душить.

Очнулся Дмитрий в подсобном помещении с наручниками на запястьях, рядом находились капитан милиции с сержантом и эта троица. Официантка давала показания как свидетельница драки.

Павла и Кармен Дмитрий увидел на выходе из ресторана, когда его заталкивали в милицейский «воронок». Они стояли у открытых дверей белой «Нивы». Чуть в стороне отмывшийся от салата ухажер что-то горячо доказывал капитану и метрдотелю. Затрясшийся по брусчатке милицейский «газик» навсегда, как показалось Дмитрию, увозил его от Кармен. Дмитрию не повезло: троица, с которой он сцепился в ресторане, оказалась офицерами с Лубянки...

Суд определил ему два года общего режима за злостное хулиганство в общественном месте. Кармен на суде не присутствовала. За месяц до суда она улетела в Барселону на постоянное место жительства. Павел улетел вместе с ней, как муж. Со своей бывшей женой он уже давно не ладил, а Кармен, видимо, нуждалась в надежном человеке, и больше его Дмитрий никогда в своей жизни не встречал.

...Прошло двенадцать лет. Шесть лет уже Дмитрий жил в Нью-Йорке, уехав после смерти отца и развала страны на постоянное жительство в США. Неприятности, когда-то произошедшие с КГБ, и их последствия помогли получить «пароли» и визу на выезд. Он работал теперь секьюрити в международном аэропорту J. F. К., уже несколько лет. Снимал с товарищем на двоих маленькую двухкомнатную квартиру. Товарищ тоже работал в аэропорту в системе карго на погрузчике, и всегда в ночную смену, а Дмитрий днем, с двух до десяти. Время тянулось медленно, летом — невыносимая удушливая жара, зимой — пронизывающая океанская сырость.

Квартиру в Москве Дмитрий не продал; вначале за ней следил Сергеич, а после его скоропостижной смерти (прямо на постели отца, где он, видимо, отсыпался, перебрав паленой водки, которой было море в разграбленной России) квартиру с согласия Дмитрия стала сдавать жильцам его жена Татьяна. Часть денег она брала себе и дочери, а большую, как она говорила, клала в Сбербанк на имя Дмитрия.

Так тянулось более трех лет, но месяц назад произошло невероятное событие. На сотовый телефон Дмитрия позвонила Кармен. Она была в Москве с сыном и заехала к Дмитрию на прежнюю квартиру, жильцы направили ее к Татьяне. Узнав, что Дмитрий теперь живет в Нью-Йорке, взяла у нее его телефон.

Разговор с Кармен просто все перевернул в его тянувшейся, как жевательная резинка, однотонной жизни. Кармен сказала по телефону, что, будучи от него беременной, не хотела убивать ребенка, а Павел обещал помогать ей во всем на чужбине. Зная язык и имея международный морской «лайсенз» (лицензию) капитана, гарантировал спокойную, благополучную жизнь и хорошее отношение к ребенку, как к своему собственному сыну. Говорил также, что в Москве ей оставаться одной без помощи невозможно, да и опасно из-за ее прошлых друзей Жени и Нодари. В Испании же одна она пропадет без средств к существованию и с ребенком на руках. Но по приезде их в Испанию оказалось, что проживающий у нее там дедушка очень богат. Это был очень старый и добрый человек. Дон Аугусто определил Павла управляющим на свой небольшой винный завод. Его огромный участок земли с древними виноградниками давал богатейшие урожаи винограда самых лучших винных сортов. Дочь и племянник восьмидесятивосьмилетнего дона Аугусто были генеральными совладельцами этого семейного винодельческого бизнеса. Через три года, перед самой своей смертью, дон Аугусто отписал Кармен и ее сыну четвертую часть своего состояния...

Павел нашел себя в роли управляющего; знание языка и привитые в армии деловые качества оказались его незаменимым капиталом, вложенным в общее дело. На приобретенной Павлом парусной яхте они втроем часто путешествовали по Средиземному морю и Атлантике.

Яхта была единственной страстью бывшего капитана второго ранга военно-морского флота СССР. Вот эта-то страсть его в конце концов и погубила. Участвуя в очередной океанской гонке, он пропал без вести где-то на границе Атлантического и Индийского океанов более двух лет тому назад...

Все это Павлу рассказала Кармен в

Что же дальше? — думал он. Его жизнь так и не сложилась, он сходился и расходился с женщинами без особой радости и сожалений. Его небольшая зарплата не притягивала меркантильных подруг. Он все чаще и чаще задумывался над тем, чтобы вернуться в Москву и, может быть, там вновь устроить свою жизнь... И вот этот звонок, и после еще один — они просто перевернули все вверх ногами в его размеренной и тусклой жизни.

Во второй раз Кармен сообщила ему, что прилетает с Димой в Нью-Йорк с туристической группой на Восточное побережье США — знакомиться с историей страны и крупнейшими ее городами. К тому же на каникулах Дима «поднимет» свой разговорный английский, но главное, конечно, для того, чтобы отец и сын повстречались и познакомились. Она уже все рассказала мальчику, и тот знает, что его отец живет в невероятно интересной стране, где до сих пор есть индейцы, ковбои и отважные шерифы, о которых так много рассказывал его прежний папа...

И вот сегодня они прилетали в Нью-Йорк, авиалинией «Американ Эрлайнз». Как раз на тот терминал, где он работал, и в его смену! Ну что же, в этом была какая-то закономерность.

Диктор объявил прибытие рейса вначале на английском, затем на испанском языке. А они будут говорить на родном — русском.

Дмитрий стоял и смотрел на огромную ленту пассажиров, вышедших из двухэтажного «Дугласа». Более двухсот человек спешили по серпантину прохода к кабинам эмиграционной службы с офицерами FBI, исполняющими обязанности пограничников. Далее пассажиры, получив визы на легальный въезд и штамп в паспорте, проходили в следующий зал за багажом. Здесь-то и стоял на своем посту секьюрити-офицер, Дмитрий Нечаев, как было выбито на золотистой пластине, приколотой к левой стороне его фирменной служебной рубашки. Вот уже прошла основная масса пассажиров, и оставшиеся в накопителе были переправлены в отдельный отсек. Их было немного, но женщины с мальчиком-подростком среди них не было. Дмитрий попросил список фамилий пассажиров, прилетевших этим рейсом, но и там фамилии Кармен не было — ни девичьей, ни Скорой, по бывшему мужу', Павлу.

— Жаль, очень жаль, — произнес Дмитрий по-русски, возвращая распечатанный длинный лист имен пассажиров

...Ив этот момент кто-то тронул его за плечо, от неожиданности он резко повернулся. Перед ним стояла высокая светловолосая женщина — почти блондинка, на высоких французских шпильках и в шикарном европейском дорожном брючном костюме.

— Здравствуй, Дима, а я тебя сразу узнала!

— Значит, богатым не буду, — улыбнулся он и протянул ей руку. — Здравствуй, Кармен...

— Быть богатым — не самое главное, главное — быть счастливым. Ты ведь это знаешь, — полувопросительно, полуутвердительно сказала Кармен.

— К сожалению, да, — ответил он и некстати спросил: — А где твой сын?

— Наш сын, Дима, наш...

— Да, извини... — ответил он, — только очень непривычно осознавать это, ведь у меня никогда не было детей.

— Ты просто о нем не знал.

К ним подошел высокий смуглый, как и его мама, со средиземноморским загаром мальчик.

— Это твой отец, и его тоже зовут Дима, — сказала Кармен.

— Здравствуйте, — ответил он и протянул руку. Дмитрий пожал и на секунду задержал в своей руке прохладную ладонь сына. — Пойдемте, я помогу вам взять багаж.

— А мы его уже получили, вот он.

На коляске лежал только один чемодан средних размеров да небольшая спортивная сумка.

— Это все? — удивился Дмитрий.

— Да, все, мы ведь по двухнедельному туру по городам Америки и Канады будем путешествовать на автобусе. А сейчас с группой едем в Манхэттен, в отель «Шератон». Для нас эта поездка будет замечательным путешествием, и познавательным к тому же, ведь так, Дима? — улыбаясь, обратилась она к сыну.

— Да, мама, конечно, — ответил тот, глядя куда-то вдаль. Было видно, что он испытывает неловкость.

— Я провожу вас до выхода, к стоянке вашего автобуса, — выручая мальчика, сказал Дмитрий.

— Спасибо, — вновь улыбнулась Кармен, глядя в его глаза.

Дмитрий взялся за «рикшу» и покатил коляску мимо таможенников на выход.

У автобуса они простояли еще с четверть часа, пока вся группа не собралась вместе и не стала располагаться в салоне. Водитель укладывал чемоданы в огромное багажное брюхо лакированного гиганта. Дима-младший наблюдал за процессом загрузки багажа, но было заметно, что он мается и изнывает от общества. Кармен отправила его в автобус, сказав от имени Дмитрия, что сегодня вечером «папа Дима» приедет в отель и они смогут обо всем поговорить. «Ладно», — сказал мальчик и облегченно заспешил в глубь прохладного гиганта.

— Ты приедешь сегодня к нам? — спросила Кармен.

— Да, конечно, но...

— Ну, что еще за «но»?

— Я заканчиваю работу в десять вечера, затем домой переодеться, живу я в Квинсе, значит, в отеле смогу быть не раньше одиннадцати пополуночи.

— Вот и замечательно, — сказала Кармен. — В одиннадцать тридцать мы будем ждать тебя в холле, и ты, пожалуйста, не опаздывай.

— А что у тебя завтра? — спросил он.

— А завтра в десять утра после завтрака нас всех увезут в Бостон, а из него далее, в Канаду.

— Хорошо, я обязательно буду, — сказал Дмитрий и протянул руку, но Кармен, прильнув, поцеловала его в щеку.

— И побрейся, — добавила она на прощанье.

Без четверти десять, чуть раньше обычного, Дмитрий сдал смену и уже через пять минут мчался по хайвэю «Белт Парквэй» домой. Дома, заскочив в душ и побрившись, надел свой любимый льняной костюм цвета высохшей соломы. По пути в цветочном магазине у индуса он еще успел купить огромный букет желтых хризантем, точь-в-точь таких же, как в тот вечер, когда они были втроем в «Славянском базаре», а вот уехала она тогда вдвоем с Павлом, и, как ему в ту ночь казалось, — навсегда...

Дмитрий запарковал машину на городском паркинге — бросив в митер все квоторы, что имел, и за минуту до назначенного времени вошел в холл отеля. Кармен еще не было, но тут распахнулись двери спустившегося лифта, и вышла она... В легкой цветастой юбке и такой же по-летнему пестрой воздушной блузке.

— Эти цветы тебе — такие же, как в тот вечер в ресторане... — немного смущаясь, сказал он.

— Спасибо, ты очень внимателен, а Дима устал за целый день блужданий по городу и уже, наверное, спит.

— Очень жаль, я принес ему подарок, вот этот, — и он протянул кожаный футляр.

— Что там? — принимая заметно тяжелый предмет, поинтересовалась Кармен.

— Это серебряный коллекционный нож

— Не рано ли такие подарки мальчику?

— Я по себе знаю, как ему будет приятно иметь этот сувенир от отца, которого он прежде не знал.

— Да для него твой нож — просто деталь в увлекательной поездке, которую он засунет куда-нибудь в стол, — вздохнула она.

— А для тебя?

— Для меня нечто большее. Я ведь всегда чувствовала себя виноватой перед тобой, да и теперь это чувство не проходит.

— Что ты хочешь, Кармен?

— Я и сама не знаю, вернее, я хочу избавиться от прошлого и не могу.

— Ты знаешь, Кармен, у меня тоже такое ощущение, что будущего не будет.

— А что будет?

— Думаю, что только настоящее.

— Да, возможно, так и есть, но я надеюсь, что у меня будущее все же не потеряно.

— Ладно, чего уж там, забудем об этом, — тихо сказал Дмитрий.

— Пожалуй... Пригласи меня куда-нибудь, ведь это твой город.

— Нет, я живу в Квинсе, хотя это тоже Нью-Йорк.

— Ну, пригласи меня в Квинс.

— Хорошо, поехали.

— А это далеко?

— Да нет, минут двадцать по ночному городу.

Они вышли в неоновую прохладную ночь, Манхэттен гремел рэпом из открытых окон проносящихся мимо, сверкающих тюнингом машин. Им вторили на всю мощность пропущенные через усилители стационарных колонок латиноамериканские мелодии.

— Прямо как в Мадриде, — засмеялась Кармен.

— Не знаю, я там не был.

— Ну так приезжай — услышишь.

— Спасибо, своих хватает.

Рядом остановилось желтое такси, пакистанец-водитель спросил, куда им ехать.

— Квинс, Джамайка Стейц.

— Очень удачно! Я как раз закончил и возвращаюсь во Флашанг. Как вам лучше, — спросил водитель, — через город или по хайвэю?

— Давайте через город, — откликнулась Кармен, усаживаясь с Дмитрием в такси.

Водитель не стал закрывать разделительное стекло в пластиковой перегородке между пассажирами в салоне. Машина понеслась по Манхэттену в направлении ближайшего моста «Квинс- бридж».

Кармен крепко сжала ладонь Дмитрия.

— Так же, как тогда, — сказала она, — ты везешь меня к себе домой?

— Нет, в латинский ресторанчик, тебе это, думаю, ближе, чем китайские харчевни.

— Да, там действительно приятней, — согласилась Кармен.

Глаза ее блестели, отражая мелькающие рекламы, она прижалась плечом к Дмитрию. А он чувствовал, будто кто-то третий находится между ними, и этот третий не был сидящим впереди водителем.

— Мы с тобой как чужие, — сказала Кармен.

— А мы и на самом деле чужие. Ты приехала, чтобы тебе стало легче, а я встретил тебя, чтобы мне стало тяжелей. И ничего уж тут не поделаешь, — добавил он.

Такси, уже в Квинсе выйдя на скоростную магистраль Л.А.И., летело мимо двухэтажных коттеджей спального района. На съезде 188-й стрит оно повернуло на юг, и уже через пять минут Дмитрий расплачивался у небольшого пуэрториканского ресторанчика, из открытых дверей которого неслась будто бы приехавшая с ними латиноамериканская музыка.

— И какова же достопримечательность этого заведения? — с иронией спросила Кармен.

— Есть, и не одна. Первая — меня здесь все знают, вторая — в подвальном помещении располагается бильярдная, и третья — через дорогу, напротив — мой дом. Видишь этот шестиэтажный кирпичный «билдинг»? Я в нем живу, на втором этаже.

Кармен посмотрела в совершенно серьезное лицо Дмитрия и рассмеялась:

— Очень занятно и, главное, удобно: вначале танцы, потом бильярд, а уж затем освежающий душ в доме напротив. Ты молодец, проблемы одиночества у тебя, видимо, нет.

— Да уж.

— Так ты меня приведешь домой, как шлюху из этого дешевого кабака?

— Как получится, — невозмутимо ответил он.

— Давно со мной такого не случалось, — заметила Кармен, усаживаясь за свободный столик.

Отовсюду неслись приветствия в их адрес. Подошедшая девушка из Эквадора на плохом английском спросила заказ. Кармен заговорила на испанском диалекте Толедо с каталонским прононсом. Сидевшая в небольшом прокуренном зале публика, в основном мужчины, взорвалась приветственными криками восхищения очаровательной испанкой. По довольному лицу Кармен Дмитрий понял, что ей все это ужасно нравится.

— Они вначале из-за твоих перекрашенных волос приняли тебя за дикую собаку гринго, а ты оказалась из их койотовой стаи, — пояснил он эмоциональный взрыв «чиканос».

Водруженная на их стол бутылка красного чилийского вина оказалась презентованной им от заведения. Латиносы, выкрикивая из разных мест, продолжали, подначивая, «поздравлять» Дмитрия с «новой великолепной подругой».

Музыка опять взвинтила свой темп латиноамериканской зажигательной, но невероятно напоминающей предыдущую вещь мелодией. Принесли холодный суп из лимонов, лука и чего-то еще. Хрустящие, покрытые толстым красным перцем кукурузные чипсы вместо хлеба, две стопки текилы и два коктейля «Маргарита» примостились тут же, рядом с бутылкой вина и пустыми фужерами.

Дмитрий, наполнив вином до половины бокалы, встал и, взяв бутылку, пошел разливать остальное вино всем желающим в зале, вернулся он уже без бутылки.

— Вот здесь я тихо и спиваюсь, — грустно сказал он.

— За нашу нежданную встречу.

Кармен подняла свой бокал и выпила все до дна, затем, перевернув фужер, подержала его над раскрытой ладонью и, досчитав до пяти, перевернула обратно, при этом показав сухую ладонь.

— Что это значит?

— А это значит, Дима, что вино понравилось, заведение и посетители — тоже, ну и ты, надеюсь, к концу ночи понравишься, — засмеялась Кармен.

— Ну, тогда текила к лимонному супу, — предложил Дмитрий.

— Viva America! — провозгласила Кармен и выпила дринк. — Ох, и оторвусь же я с тобой сегодня, — добавила она, дегустируя лимонный суп.

— От кого? — глядя на Кармен и любуясь ее новой, чуть зрелой мощной красотой, отозвался он.

— Ото всех, от группы, от воздыхателей в отеле и от Димки, который наверняка сейчас смотрит телик.

— Как-то все же не совсем хорошо получилось: мы здесь, а он там.

— Расслабься, все прекрасно, ты делаешь мне чудесный подарок. Это почти как тогда, но совершенно новое что-то... И я только сейчас поняла тебя — вот это и есть настоящее, а будущего может и не быть. Пойдем танцевать, здесь музыка не нуждается в перерывах!

Они долго танцевали вдвоем и вместе с другими парами; запах разгоряченных тел и приторного от дезодорантов пота будоражил ноздри. Кармен была в своей стихии, она всем нравилась, всех удивляла и всем улыбалась, получая в ответ восхищенные улыбки и крики. В четвертом часу утра, когда небо уже стирало звезды, а сиреневый рассвет приятным и прохладным бризом с океана охлаждал их разгоряченные тела, они вышли из ресторана и пересекли Хилсайд-авеню.

— Хочешь увидеть мою берлогу? — спросил он.

— Безумно, и срочно принять душ!

— Заходи, — он распахнул дверь настежь. — Не удивляйся, здесь живут два холостяка.

— Так ты сейчас не один?

— Мой «румейд» работает в ночной смене.

— Его так зовут?

— Нет, зовут его иначе, а я снимаю

...И снова было утро, как когда-то после первой ночи, сблизившей их, — изнуряющее и великолепное.

Без четверти семь Кармен разбудила его от краткого забытья.

— Очнись, дорогой, нам пора — Дима проснется и заметит «пропажу».

Дмитрий протянул руку к телефону и вызвал машину.

— Они понимают по-русски?

— Ты же слышала, это русский кар-сервис, через десять минут машина будет у парадного, — сказал он.

— Так быстро?

— Да, их бизнес находится в этом районе.

— И часто ты их вызываешь по утрам? — спросила Кармен, подозрительно глядя в глаза Дмитрия.

— Бывает...

Они молча собрались и вышли из дома.

— Ты извини, что я оставил свою машину в Манхэттене, если бы нас остановила полиция, мы бы потеряли уйму времени с таким перегаром.

Глядя из окна увозившего их из Квинса автомобиля на просыпающийся город, она сказала:

— Ночью Нью-Йорк совсем другой, а сейчас выглядит значительно уютней.

— Просто ты уже привыкаешь к нему.

— Так быстро?

— Да. До этой встречи ты просто где-то задержалась на двенадцать лет...

— И вновь вынуждена туда вернуться.

— Что там у тебя?

— Всё, и в первую очередь — родина предков.

— Это много.

— А что у тебя здесь, в Америке?

— Ничего.

— Так вернись.

— Я думаю об этом постоянно, но знаю, что там не встречу Кармен снова, да и вообще никого не встречу.

— Да, действительно жаль, — отозвалась она. — Наше прошлое вместе с юностью ушло бесповоротно...

— А что же тогда у тебя осталось в настоящем?

— В настоящем мне сделал предложение мой троюродный кузен. Он вдовец и бездетен, старше меня более чем на двадцать лет, даже немного старше пропавшего Павла. Вернувшись, я должна буду ответить ему согласием...

— Или отказом? — спросил Дмитрий.

— Отказа быть не может — это семья, или клан, понимай как хочешь. Поэтому я и здесь.

— Значит, ты поставила точку на своем прошлом?

— Или многоточие, — улыбнулась она. — Теперь ты знаешь, что у тебя есть сын.

— Но я ничего не смогу дать ему, кроме того индейского ножа, что ты оставила вместе с цветами у портье.

— Я не забуду его забрать и передать Диме.

— Спасибо!

— Это тебе спасибо.

— За что?

— За все... У Димы теперь будет повод отказаться, если Карлос предложит усыновить его.

— Ах, вот в чем дело, ты хочешь сохранить свою хотя и условную, но все же свободу.

— Дело не только в этом. Я хочу, чтобы Дима знал, что у него есть отец, и не только биологический, а тот, от которого он появился по нашей взаимной любви... Что он не байстрюк неизвестно чей. Я ему все рассказала о тебе. О том, как мы расстались тогда.

— Да, только я не вышел из тюрьмы через два года графом Монтекристо, а скорее, этим графом был твой дед.

— Да, это верно, но почему два года? Павел говорил, что ты получил год.

— Второй добавили за предыдущую драку с твоим Женей и его другом — уродом Нодари. Отец сделал все, что смог, — иначе дали бы больше.

Они подъехали к отелю, у которого уже стоял вчерашний огромный лакированный автобус с изображенной на его боку бегущей гончей.

— Знаешь, Дима, мы будем возвращаться в Европу из Майами. Вот моя карточка — адрес, телефон, имейл — короче, все.

— Но до Майами все же ближе, чем до Мадрида, — заметил он. — Я постараюсь вас проводить...

Кармен мягко и нежно поцеловала его в губы — может, боялась испачкать помадой.

— До свидания!

— До встречи! — ответил он и пошел к своему белому «Сатурну», оставленному на стоянке у отеля. У него было такое ощущение, что за последнюю ночь у него пролетело как минимум десять лет жизни...

А на следующий год у них в Москве родилась дочь Мария.

Елена БОЛОТОВА

КУДА ВПАДАЕТ СТИКС

Странное это было дело, во всех отношениях странное. И за какие такие провинности или, наоборот, заслуги начальство поручило это дело именно ему, следователю Плехову?

Виктор Иванович осторожно прикрыл дверь кабинета полковника. Он шел по узкому длинному коридору следственного управления, кивая встречным сотрудникам и продолжая искать ответ все на тот же вопрос. У двери своего кабинета, старой, обшарпанной, ставшей родной за долгие годы службы, он вдруг понял, в чем дело. Все логично. Один старик подал в милицию заявление об исчезновении другого старика, и дело, заведенное по этому заявлению, сунули третьему старику. Он еще, конечно, не старик, но дело идет к тому. Одышка, вялость по утрам, и голову порой подкруживает, а к вечеру колени мозжат, хоть вой. Хотя он еще о-го-го! И опыт... Ничего, разберемся!

Виктор Иванович сел за свой рабочий стол, открыл папку с делом. Дверь кабинета широко распахнулась, и в кабинет боком, держа в руках тарелку с большим куском торта, вошла Ксения из лаборатории. Виктор Иванович встал, поцеловал именинницу отеческим поцелуем в щечку. Они немножко побалагурили, и Ксюша упорхнула. Виктор Иванович повеселел. Ему нравилась эта озорная девчушка с большими серыми глазами, пухлыми губками и солнечной улыбкой, он постоянно оказывал ей знаки внимания, ненавязчиво, просто выражая симпатию. Он взглянул на стоящий перед ним бисквитный айсберг, укутанный кремовой пеной, и вздохнул — сплошной холестерин! Вздохнув еще раз, нажал кнопку электрического чайника и полез в тумбочку за кружкой и заваркой.

Как быстро летит время! Кажется, совсем недавно он, молодой стажер, робея, впервые открывал тяжелую входную дверь следственного управления, и вот уже пенсию два года начисляют. «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?»

Решительно отбросив грустные мысли, Виктор Иванович придвинул к себе папку с делом и стал читать документы. Сверху лежало заявление некоего гражданина Аксенова Григория Степановича, пенсионера 1920 года рождения. В нем он сообщал об исчезновении другого пенсионера, Демина Евгения Станиславовича, и его жены Деминой Валентины Михайловны. Виктор Иванович пробежал глазами заявление, потом принялся читать его снова, медленно, с расстановкой, пытаясь понять, что именно насторожило его в этом документе.

Григорий Степанович Аксенов, пенсионер, участник войны, находился два года в государственном медицинском учреждении, где получал медицинскую и социальную помощь. Там он познакомился с сотрудником учреждения Деминым Е. С., который был его лечащим и наблюдающим врачом. В прошлом году Аксенов выписался из стационара, но продолжал периодически приходить к врачу на консультацию. И вот, на прошлой неделе, когда Григорий Степанович пришел к назначенному времени на прием, ему сообщили, что Демин уволился, вышел на пенсию. Дома

«Вот такие Мальдивы», — произнес Виктор Иванович задумчиво. Ему тоже показалось странным это исчезновение, вся эта история. Странной, нелогичной, подозрительной. С каких это пор наши больные, выписанные из наших стационаров, продолжают ходить туда лечиться? И чего ради восьмидесятивосьмилетний старик так усиленно печется о лечившем его враче, что обошел всех соседей, взбудоражил персонал больницы и даже подал заявление в милицию? Как обычно бывает? «Запишите меня к такому-то врачу. Его нет? Ну, запишите к другому». Странно все. Не срастается. Так, что там еще за бумаги? Отчет. Вадим Силин начинал дело. Из стационара сообщили, что Евгений Степанович Демин действительно работал у них, только не лечащим врачом, а заведующим лабораторией геронтологии НИИ РАН, проводящей исследовательские работы на базе стационара, а Григорий Степанович Аксенов лежал в отделении патронажного ухода и был выписан полгода назад в связи с улучшением состояния. В отчете также было отмечено, что на звонки по номеру домашнего телефона Деминых никто не отвечал. Сын Демина был в отъезде за границей.

«Ладно, разберемся», — сказал себе Виктор Иванович. Он захлопнул папку и ласково посмотрел на дразнящий бисквитно-кремовый айсберг.

Лифт не работал. Виктор Иванович вздохнул и поплелся на пятый этаж по облезлым ступеням вдоль облупленных исписанных стен. «Энергетики избыток! — возмущался он, глядя на стены. — Какая там энергетика, какой избыток! Нет никаких избытков, сплошные нехватки. Нехватка культуры, уважения к соседям, самоуважения, наконец».

Он решил начать опрос с соседей по этажу, потом перейти на соседей сверху и снизу. Проходя мимо квартиры Деминых, он оглядел дверь и для очистки совести нажал на звонок. Неожиданно за дверью послышались шаги, заскрипел отпираемый замок. «Молниеносное раскрытие дела!» — мелькнула мысль. Дверь отворилась, и на Плехова вопросительно взглянула худенькая симпатичная девчушка в цветастом халатике. Виктор Иванович поздоровался, представился, показал удостоверение. Девушка открыла дверь шире, впуская следователя. Из комнаты в коридор вышел лысый мужчина средних лет в майке и трико. За хозяином выскочила поджарая сиамская кошка и, опасливо приблизившись, осторожно обнюхала гостя.

Выяснилось, что жильцы квартиры никакого отношения к Деминым не имеют. Они переехали сюда два дня назад. Через приоткрытую дверь комнаты видны были нераспакованные коробки, в кухне бригада строителей меняла окно. Хозяин квартиры сказал, что они купили эту квартиру у пожилой четы через их сына. Куда прежние жильцы переехали и почему продали квартиру, он не знает, не интересовался. Документы на квартиру были в порядке. Никаких своих координат Демины новым жильцам не оставили.

«Молниеносное дело обломилось, — подумал Виктор Иванович, выходя из подъезда. — Ну, ничего, разберемся».

Резкий порыв осеннего ветра хлестанул по лицу холодным дождем вперемешку со снегом. Виктор Иванович поднял воротник куртки, втянул голову в плечи. Непогода стояла уже неделю, поселив в душе сумрак. Скорей бы уж снег выпал, светлее бы стало, думал Виктор Иванович, торопливо шагая к остановке автобуса. Ему было грустно еще и оттого, что он не смог в полной мере насладиться летом. Сначала надо было заканчивать дело, потом дочка внука подкинула, потом обострилась язва. Да и лето было в этом году не ахти — дождливое, прохладное. Ему хотелось тепла, не жаркого и душного, а ласкового, нежного, комфортного. Он представлял себя в мечтах лежащим на теплом песке у самой кромки прозрачного спокойного моря. Сияет лазурное небо, веет легкий морской бриз, тихо и размеренно шуршит песком набегающая волна, убаюкивая, унося с собой в море тревожные мысли и заботы. Эх! Вот на Мальдивах осени не бывает, не говоря уже о зиме. Только сезон дождей, но дожди не такие, как этот, теплые и без мокрого снега...

Виктор Иванович не считал себя неудачником, но солидный зуб на судьбу имел. Жена бросила его, когда ему было сорок восемь. Забрав дочку, ушла к другому. Тогда сотрудникам милиции платили мало, на жизнь не хватало, не то что на ее амбиции. Зато челночные торговцы процветали. Вот она и ушла к такому челноку. Виктору Ивановичу никогда особенно не фартило. Он полагал, что не стоит испытывать судьбу, давая ей повод лишний раз пнуть его, и потому не играл в лотереи, не пускался в авантюры и добивался всего в жизни упорством и трудом. Может, потому он снова не женился. Женитьба что лотерея. Лотерейные билеты всегда чистенькие, яркие, хрустящие. А что за ними, кто разберет! Жизнь устоялась. У него есть дочь, которая его не забывает, растет внук, веселый и шустрый пацан.

Следующим адресом Плехова был стационар. Заведующая отделением патронажного ухода оказалась обаятельной миловидной женщиной лет сорока. Ее звали Людмилой Ивановной. Здесь, в ее кабинете, следователь собрал более богатый урожай интересных сведений о каждом из персонажей дела. Первый из них, доктор Демин, кандидат медицинских наук, возглавлял лабораторию геронтологии, ведущую научные работы с пациентами. Он разработал какую-то свою научную теорию, что-то связанное с изучением этапов и периодов старения, и писал докторскую диссертацию. В подробности своей работы он медицинский персонал не посвящал. Зав отделением знала лишь то, что Демин открыл скачкообразное течение процесса. Процесс старения идет не плавно и непрерывно, а резкими скачками после некоторых периодов стабильности. Об этом ей говорил сам Демин. Что касается заявителя, Аксенова, то этот пациент был медицинским чудом, ходячей легендой. В каждом медучреждении есть такие «герои преданий», которые выздоравливали, несмотря на безнадежные диагнозы, позоря своих лечащих врачей и вселяя надежду в других безнадежно больных. Так вот, Григорий Степанович страдал болезнью Альцгеймера в последней стадии. Он уже не вставал, не обслуживал себя. Иногда ел самостоятельно, иногда его приходилось кормить с ложки Его больной мозг почти не воспринимал происходящее вокруг него. Он жил в каком-то своем загадочном внутреннем мире и лишь изредка неохотно выходил оттуда, чтобы с удивлением взглянуть на мир настоящий и тут же спрятаться обратно, в темные глубины своего больного мозга.

И вот постепенно в его глазах стало все чаще появляться осмысленное выражение. Людмила Ивановна, каждый день совершавшая обход больных, стала замечать в его глазах оживление и узнавание. Когда же однажды при виде ее пациент улыбнулся и с трудом проговорил «здравствуйте», у нее бешено забилось сердце.

Через месяц Степаныча было не узнать. Он крепко сидел на кровати, сам ел, съедал все, что ему

— А почему уволился Демин?

— Не знаю. Мы все в недоумении. Насколько мне известно, диссертацию он так и не защитил. Он сказал, по здоровью. Что ж, возраст солидный, семьдесят лет. Пора отдыхать.

— Он вел воскресшего пациента?

— Нет, конечно. Всех пациентов ведем я и наши лечащие врачи. Евгений Станиславович занимался научными исследованиями. Изучал анализы, составлял таблицы, графики. В его работе участвовали все пациенты отделения.

— Почему же Аксенов ходил к Демину на консультацию?

— Не могу точно сказать. Возможно, Демин давал ему какие-то рекомендации как специалист-геронтолог. Кому захочется входить в реку дважды, если эта река — Стикс? Я не в курсе их отношений.

— Вы не знаете, куда мог уехать Демин?.

— Первый раз слышу от вас, что он уехал. Что ж, он теперь вольная птица. Странно, что Григорий Степанович так озаботился отъездом Демина. У Евгения Станиславовича есть сын, и он, похоже, ничуть не встревожен. Вы с ним еще не разговаривали? Он лучше меня ответит на все ваши вопросы. Он владелец туристической фирмы «Васко».

Белый бархатистый песок был девственно чист. Он словно светился изнутри ровным спокойным светом в контрасте с резкими живыми солнечными бликами, скачущими на мелких волнах лазурного моря. Порывы теплого влажного ветра, налетающего с моря, трепали широкие перистые листья пальм, собранные в пучок на вершинах шершавых, изогнутых удочкой стволов. Вверху, в искрящейся синеве неба, парили незнакомые белые птицы. Вдали, за лазурной гладью лагуны, виднелись буруны прибоя, разбивающегося о рифы. Внизу покатый склон песчаного пляжа резко обрывался, открывая цветастый рисунок розовых обоев. Еще ниже за белым пластиковым столом сидел худощавый человек, лет сорока — сорока пяти, с живыми серыми глазами на энергичном лице. На столе в идеальном порядке расположились компьютер, телефонный пульт и картотека. Человек вопросительно поднял глаза на Плехова.

— Это Мальдивы? — спросил Виктор Иванович, показывая на картину.

— Нет, это Сейшелы, — ответил человек за столом. — Если хотите Мальдивы, у нас есть прекрасный тур. Горящая путевка с большой скидкой. Пятизвездочный отель, «все включено», сервис, прекрасные пляжи, отличный дайвинг...

— Дайвинг... — протянул Виктор Иванович. — Дайвинг — это прекрасно, только мне сейчас больше подойдет диванинг, кефиринг и телевизоринг. Иногда рыбалкинг рядом с дачингом. Я следователь, Плехов Виктор Иванович.

Виктор Иванович достал удостоверение. Лицо сидящего за столом помрачнело, но беспокойства или испуга на нем Виктор Иванович не заметил.

— Демин Дмитрий Евгеньевич, — представился сидящий и указал следователю на стул перед собой.

Виктор Иванович сел. Несколько мгновений он собирался с мыслями, восстанавливая в уме заготовленную схему разговора. Демин молча ждал.

— Вы сын Евгения Станиславовича Демина, заведующего лабораторией геронтологии?

Дмитрий молча кивнул.

— Вы можете сообщить, где сейчас находятся ваши родители?

Дмитрий удивленно поднял глаза на Плехова.

— Дело в том, — объяснил Виктор Иванович, — что бывший пациент вашего отца подал заявление в милицию о его исчезновении. Он подозревает, что Евгений Станиславович стал жертвой преступления.

Дмитрий бросил на следователя быстрый пронзительный взгляд, потом опустил глаза и вздохнул. Не говоря ни слова, он выдвинул ящик стола, достал оттуда папку. Все так же молча протянул папку следователю. Это было дело о назначении страховых выплат. Выплаты страховой компании назначались родственникам туристов, погибших при аварии автобуса. Экскурсионный автобус в одном из горных районов Турции сорвался с горного серпантина в пропасть. Был дождь, водитель не справился с управлением. Все пассажиры и водитель погибли. Достать автобус и тела из глубокой пропасти в данный момент не представлялось возможным. Турбюро ходатайствовало о предварительных выплатах страховки. В папке лежал список погибших. Среди них были россияне. В конце списка Плехов нашел фамилии Демина Е. С. и Деминой В. М.

— Примите мои соболезнования, — сказал он. — Большое горе. Странно. Нигде нет никаких данных об их смерти. Из квартиры они выписались, но никуда не прописались.

— Отец вышел на пенсию, — заговорил Дмитрий. — Решили начать новую жизнь. Они хотели посмотреть мир. Не мне их отговаривать! Я предложил им путевку в Турцию, на море. Думал, полежат на солнышке, покупаются в море. Куда там! Они же непоседы. Там постоянно организуются экскурсии в горы к древним развалинам. А насчет квартиры... Они решили поменять район, обосновались временно у меня и уехали за границу, а мне поручили оформить продажу квартиры и подыскать другую в районе парка. Естественно, я не ищу квартиру. О документах. Пока тела не поднимут, они числятся пропавшими без вести.

Распогодилось. Свинцовые тучи поредели, в их разрывы глянуло неяркое осеннее солнце, отведя на секунду взгляд от обласканных Мальдив, чтобы взглянуть на чудака с промозглого севера, мечтающего о золотых пляжах. Виктор Иванович улыбнулся светилу. Он не спеша побрел по аллее, все золотое убранство которой лежало внизу, пружиня у него под ногами и прилипая к ботинкам. «И все-таки это оно самое, молниеносное раскрытие дела, — подумал он. На душе было спокойно, умиротворенно и вместе с тем тоскливо. — Эх, жизнь! Сегодня строишь планы на вечность, а завтра мокрая дорога и неисправные тормоза!»

Оставалось переговорить с заявителем и написать отчет. Завтра с утра — к Аксенову. Надо успокоить неугомонного старика.

В ответ на дребезжание звонка за дверью послышались торопливые шаги. На несколько секунд вновь воцарилась тишина — обитатель квартиры разглядывал Плехова в глазок. Затем дверь приоткрылась на длину дверной цепочки, и в щели показались два настороженных глаза.

— Григорий Степанович Аксенов? — спросил Виктор Иванович.

— Да, — протянул мужчина за дверью.

— Я следователь Плехов, по вашему заявлению. Вот мое удостоверение.

Виктор Иванович просунул удостоверение в щель. Удостоверение исчезло, и через мгновение дверь распахнулась. На пороге стоял высокий сухощавый мужчина с седой головой, в трико и футболке. Он явно был рад гостю — его светлые глаза сияли, рукопожатие было энергичным. Они прошли в комнату, обставленную старой тяжелой мебелью, сели в глубокие облезлые кожаные кресла. Виктор Иванович оглядел комнату. Вся обстановка дышала воспоминаниями о роскоши в представлении далеких пятидесятых. Большая люстра с хрустальными подвесками, резной сервант, фигурный журнальный столик — он словно попал в детство. Их квартира не была такой большой и богато обставленной, но дух тех лет, непередаваемый и неописуемый, сохранился в его памяти и воскрес сейчас ностальгическими воспоминаниями.

— У нас была большая семья, — словно прочитав мысли Пле-хова, сказал Аксенов. — Мы с Настюшей, дети, ее мама. Сейчас я остался здесь один. У детей уже свои внуки, да и

— Давайте начнем с вас, — предложил следователь. — Что заставило вас подать заявление в милицию?

— Я все подробно изложил в заявлении, мне нечего добавить, — сухо ответил старик, потом, спохватившись, продолжил взволнованно: — Поверьте мне, это исчезновение не является событием ординарным. За ним кроется тайна, возможно, преступление.

— Как вы познакомились с Деминым?

— Меня отвезли в патронажное отделение стационара умирать. И я покорно умирал. Я уже не ходил, почти не ел и мыслями был не здесь, а где-то далеко, летал между прошлым и будущим. Как я познакомился с Деминым, я не помню. Видимо, он меня обследовал. Когда соображение стало понемногу возвращаться, я узнал, что Евгений Станиславович разрабатывает курс восстановительной терапии. Я был у него кем-то вроде испытателя его методики. Нет, он спросил у меня разрешение на эксперимент, потом, когда я смог говорить. Вы, возможно, удивитесь, но я согласился. И вот результат. Вы дадите мне восемьдесят восемь лет?

Виктор Иванович не дал бы ему и семидесяти.

— А в чем состоит методика Демина? — спросил Плехов.

— Я не могу об этом распространяться. Вы же понимаете, авторские права. И потом, я мало что знаю. Брал анализы, делал уколы. Какие результаты? Что колол? Вот когда он появится, спросите у него.

Виктор Иванович опустил глаза.

— Должен огорчить вас, Григорий Степанович, — после небольшого молчания сказал он, — Евгений Станиславович Демин погиб.

— Что?! — воскликнул Аксенов. Он даже привстал с кресла. На лице его Плехов прочитал ужас. — Нет, не может быть, — проговорил он, опускаясь обратно и качая головой.

— Увы, — вздохнул Виктор Иванович. — Они с женой путешествовали по Турции и попали в аварию. Автобус сорвался в ущелье. Их фамилии значатся в списке погибших.

Аксенов сверлил следователя пристальным, пронзительным взглядом. Постепенно его взгляд смягчился и потеплел, выражение лица изменилось, словно он сбросил внутреннее напряжение.

— В списке, говорите? — сказал он, сощурившись. — В начале списка или в конце?

— Какая разница? Ну, в конце.

— Так... — протянул Аксенов. — Так... И вы, конечно, с легкой душой закрываете дело.

— Конечно. Никакого дела нет.

— Что ж. Но прежде чем закроете дело, вы непременно должны узнать одну вещь. Узнайте, кому перечислены деньги за имущество Деминых. Это очень важно.

— Зачем?

— Я думаю, Деминых похитили! — Глаза старика сверкнули. Виктор Иванович вздохнул и устало посмотрел на заявителя.

— Вы думаете, меня недолечили? — усмехнулся Аксенов.

— Зачем злоумышленникам похищать врача из богадельни? Какие у него богатства? Кто заплатит за него выкуп?

— Выслушайте меня, товарищ следователь, Виктор Иванович. Демин не врач, он ученый. Он сделал сенсационное открытие, великое открытие, разработал методику, продляющую жизнь. Это открытие тянет не на миллион, не на миллиард, оно бесценно! Вы тоже человек в годах, должны меня понять. За лишнюю сотню лет жизни люди отдадут все, что у них есть.

— За сотню?!

— А может, и больше. Люди могут жить дольше, они должны жить дольше. Экологи, «зеленые», природоведы, все в один голос твердят — спасем планету, спасем природу! Человек должен спасать планету! Как он может спасти планету, если он не в состоянии спасти самого себя? Зачем ему спасать планету, если он здесь гость, временный жилец? Если все, что он здесь делает, будет принадлежать другим? Делать это благородно, но, увы, не свойственно большинству. А меньшинство планету не спасет. Универсальный закон природы и жизни — все надо начинать с себя. Вот если человек обоснуется надолго, лет этак на триста — четыреста, тогда без всяких яких, без пинков и призывов начнет сам спасать природу. А так... Шестьдесят лет, на его век хватит. Замусорили, отравили, истребили. Плевать нам на потомков. Не на словах, в душе плевать.

— Вы думаете, если человек будет жить долго, он станет лучше, добрее?

—...И умнее. Конечно. Кому охота портить себе жизнь? Раз за разом можно начинать все с нуля, не боясь потратить жизнь впустую. Нет смысла прожигать молодость. Поговорка «живем лишь раз», не теряя своего буквального значения, теряет актуальность. Жизнь представляется бесконечной. Не надо, хватаясь то за одно, то за другое, шарахаясь в разные стороны в поисках главного, бояться потратить драгоценное время зря. Можно не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой разобраться, что для тебя главное. В итоге основным кредо человека станет творчество и созидание, а не «memento топ» — успевай жить! Сколько талантов порой раскрывается у человека на закате жизни! Спешная, суматошная жизнь, полная обязательств, расписанная по часам, не дает талантам шанса развиться вовремя. А сколько гибнет невоплощенных идей, недодуманных догадок, недоделанных открытий! Жизнь человека коротка необоснованно, неоправданно, нещадно. Я уверен, через пару столетий шестьдесят лет жизни будут звучать для нас так, как звучат сейчас двадцать лет жизни питекантропа, а воспоминание о болезнях будет внушать ужас и недоумение, как человеческий каннибализм, бывший когда-то привычным.

— А как же преподобный Мальтус с его ужастиками? Если люди будут жить по триста лет, наступит перенаселение планеты. Где взять столько ресурсов?

— Это заблуждение. Во-первых, люди будут более разборчивы, не будут спешить создать семью с первым встречным и вырастить детей, пока есть силы. Во-вторых, люди будут умнее, они найдут новые источники энергии и пищи или решат как-то по-другому эту проблему.

— Все это прекрасно, я рад за потомков, — сказал Виктор Иванович с усмешкой, — но вернемся к нашим смертным баранам. Итак, вы утверждаете, что Евгений Станиславович разработал методику, продляющую жизнь человека. Некто, желающий получить выгоду от использования этой методики, похитил Демина с женой и держит в заложниках, требуя от их сына... Чего? Выкупа?

— Не знаю, что они требуют, — ворчливо сказал Аксенов, — но сын знает точно. Я уверен, это он вписал родителей в список — видимо, по требованию похитителей. Здесь много непонятного. Вы не должны закрывать дело, пока все не выясните. Я настаиваю.

Ругая про себя дотощного старика, Виктор Иванович вышел из подъезда. Он уже почти решил махнуть рукой на старого маразматика и закрыть дело, но чувство незавершенности, неполной ясности омрачало душу. Посетовав на свою добросовестность и дотошность, приобретенные за годы службы, Виктор Иванович поплелся в офис фирмы «Васко», чтобы еще раз переговорить с Деминым-младшим.

Демина на месте не оказалось. На его стуле под золотисто-лазурными Сейшелами сидела молоденькая девушка с длинными черными ресницами и малиновым маникюром. Она сообщила, что Дмитрий Евгеньевич взял отпуск.

«Вот это уже интересно, — подумал Виктор Иванович. — Сразу после нашего разговора! Совпадение? Скорее всего, но не мешает проверить».

Домашний телефон Дмитрия Евгеньевича не отвечал, мобильный тоже. Служебная проверка

«Что теперь? — думал следователь. — Запрашивать Интерпол? С какой стати? Руководитель туристической фирмы полетел договариваться об организации нового маршрута. А может, решил развеяться, залечить душевную травму. Что ж, подождем возвращения».

Виктор Иванович отправился в лабораторию к симпатичной Ксении. Захотелось отвлечься, почирикать, снять напряжение. Ксения сидела за столом перед компьютерным монитором, сжимая в руке пластмассовую мышь. На экране монитора, словно дразня Плехова, опять сияла голубая лагуна в окружении золотистого песчаного пляжа под раскидистыми листьями кокосовых пальм.

— Сейшелы? — спросил Виктор Иванович, показывая на монитор.

— Не знаю, — ответила Ксюша, — я дальше Турции не ездила.

— Расскажи про Турцию. Как там?

— Классно! Чистота, культура, сервис. Вода теплущая!

— А не опасно?

— Что вы!

— А в горы ты не ездила?

— Нет, дорого. Но соседи по гостинице ездили, понравилось. Вы хотите съездить в Турцию? Найти вам приличный отель? Сейчас зайдем в Интернет...

— Ты мне лучше вот что найди. Месяца полтора назад произошла дорожная авария. Туристический автобус сорвался в пропасть. Все погибли. Там было несколько россиян.

Ксюша загрузила поисковую систему.

— Так. Вот новости. ИТАР-ТАСС, РИА Новости, Интерфакс... «Дождь, мокрая дорога», «...водитель не справился с управлением...», «...есть русские туристы...», «...все двадцать пять человек и водитель погибли, шесть россиян»...

— Стой! Как двадцать пять человек? Почему шесть россиян? Должно быть двадцать семь человек и восемь россиян. Ну-ка, покажи...

Глаза Виктора Ивановича загорелись как у собаки, почуявшей след. Что это, ошибка? Опечатка?

— Ксюша, солнышко, поищи в других источниках, сколько было пассажиров в злосчастном автобусе, двадцать пять или двадцать семь. Это очень важно.

Ксения открывала один сайт за другим. Лишь в последнем упоминалось число пострадавших — водитель и двадцать пять пассажиров, из них шесть россиян.

— Возможно, они брали информацию из одного источника, а там ошиблись, — предположила Ксюша.

— Возможно, — согласился Плехов, но глаза его блестели, а лицо оживлял охотничий азарт. Молниеносное раскрытие дела обламывалось во второй раз. Это уже был тот случай, когда можно было посылать запрос во Франкфурт-на-Майне.

Ответ от немцев пришел быстро. Демин купил билет на трансатлантический авиарейс и в тот же вечер вылетел в Лос-Анджелес. Одновременно был получен ответ на запрос из банка «Евразия». Дмитрий Евгеньевич Демин перевел сумму в 100 тысяч долларов в г. Беркли, штат Калифорния, на имя некоего Стивена Шеклтона.

Виктор Иванович сидел в кабинете начальника, разложив перед ним на столе свои бумаги. Полковник углубился в чтение ответов на запросы, справок, отчетов. Наконец он поднял глаза на подчиненного.

— Какова ваша версия? — спросил он и тут же поправился: — Вернее, у вас есть какая-нибудь версия?

— У меня две версии, — вздохнув, ответил Виктор Иванович. — Первая: Демина-старшего увезли или заставили уехать в Калифорнию, чтобы использовать его методику омоложения для организации коммерческой клиники или чего-то в этом роде. Сын под давлением шантажа продал квартиру и увез деньги отцу на обустройство.

— Может, отец уехал по своей воле? — предположил полковник.

— Зачем тогда было устраивать весь спектакль? Ехал бы и ехал, никто бы слова не сказал. Некоторые даже позавидовали бы.

— А вторая версия?

— Демины действительно погибли в Турции, а их сын перевел деньги другу, чтобы купить в Калифорнии недвижимость, ну, скажем, какой-нибудь домик в пригороде для своей семьи.

— Вот это более вероятно.

— И я бы так думал, если бы не старик Аксенов. Во-первых, никакой он не старик, а мужик в расцвете лет, а во-вторых, он уверен на все сто, что Демина похитили, и своей святой верой, похоже, заразил меня.

— И что вы предлагаете?

— Лететь в Беркли.

Полковник скорчил гримасу.

— На какие, простите, финики? — полковник выразительно потер большим пальцем указательный.

Виктор Иванович пожал плечами. Полковник внимательно смотрел на него некоторое время, потом сказал:

— Ладно, подумаем. Можете идти. Займитесь пока уточнением списка пассажиров автобуса, погибших в Турции. И одновременно подключайтесь к делу о взрыве в отделении банка. Скобелев передаст вам материалы.

Побежали быстротечные дни. Мысли о незавершенном деле постепенно отошли на второй план, подернулись дымкой каждодневной суеты. Виктор Иванович все больше погружался в расследование дела об убийстве в банке, необычные обстоятельства которого вскоре затмили недоступную разумению загадочность дела врача. Несколько раз звонил Аксенов, беспокоясь, не закрыто ли его дело, да сам Виктор Иванович периодически позванивал в фирму «Васко», проверяя, не объявился ли Демин-младший.

Землю покрыл тонким рыхлым слоем чистый снег и тут же заскрипел под ногами, схваченный первыми зимними морозами. Лужи под ним превратились в скользкие ловушки, приходилось постоянно держать тело в напряжении, чтобы не поскользнуться. Засверкали под негреющими лучами солнца полуприкрытые снегом газоны. Зима проводила ревизию хозяйству, принимая его у сменщицы-осени. На промозглых улицах стало неуютно, и жизнь города переместилась в дома, в зону действия центрального отопления.

На душе у Виктора Ивановича было тоскливо. Второе дело подряд стопорилось, увязая в несуразных, нестыкующихся обстоятельствах. Неужели он стал терять свой профессионализм? Неужели это она, старость? Не те мозги, не та интуиция? Хотя молодой и хваткий Скобелев тоже считал это дело дохлым. Обстоятельства преступления были таковы.

Утром в помещение банка вошел мужчина с большой дорожной сумкой. Еще за дверью он натянул на лицо вязаную маску. В помещении в тот час находились служащий и охранник. Человек в маске выхватил пистолет, крикнул: «Это ограбление!» Затем он заставил охранника повернуться лицом к стене и достал из его кобуры пистолет. В это время служащий сумел дотянуться до кнопки сигнализации. Взревела сирена. Грабитель испугался, схватил охранника за шею и, прикрываясь им, двинулся к выходу. Сумку он бросил посреди зала. На улице грабитель отпустил охранника и побежал по еще малолюдной улице, на ходу срывая с лица маску. Охранник набирал номер милиции, когда в помещении банка раздался сильный взрыв. К приезду милиции и пожарных помещение банка полыхало вовсю, черный дым стлался по городу. Когда пожар был потушен, внутри здания остались лишь обгорелые стены, мебельные головешки и обугленные кости на полу. Камера видеонаблюдения превратилась в бесформенный комок металлопластика. Не осталось ни улик, ни свидетелей, кроме охранника, показания которого мало что проясняли. Погиб человек, Шитов Юрий Львович, служащий банка. На его похороны пришли, похоже, сотрудники банков всего города — так много было народа. Его большой портрет несли впереди похоронной процессии, перед урной с прахом. Лицо погибшего, ничем не примечательное, почему-то врезалось в память Плехова — очевидно, взглядом, пристальным, глядящим в душу. Виктору Ивановичу почудилось тогда, что погибший умолял его найти и наказать злодея. Увы, дело не

В самый разгар безысходности Плехова вызвал к себе начальник. В город Беркли, штат Калифорния, в соответствии с программой научного обмена на симпозиум отправлялась делегация сотрудников и студентов университета. Плехов был включен в состав делегации в качестве специалиста по вопросам прикладной криминалистики. От неожиданности Виктор Иванович потерял дар речи. Ему стало страшно. Он твердо уверовал в свою нетранспортабельность, а теперь его пытались сдвинуть с места, да еще сразу на полглобуса. Если бы не дохлое дело с ограблением банка, он отказался бы наотрез, но сейчас он глубоко задумался. Что ж, почему бы и не слетать? Хотя бы одно из двух висящих дел закрыть. Тем более в составе делегации. Не Мальдивы, конечно, но почти Гавайи!

— Когда вылетаю? — бодренько спросил он.

В Калифорнии цвели розы. «У них что туг, зимы не бывает? — возмущался Виктор Иванович. — Вот устроились! Еще на нас тянут. Должны вести себя скромненько и застенчиво. И виновато улыбаться — вы уж, мол, простите, у вас там мороз двадцать градусов, а у нас тут розы цветут, олеандры и кактусы на каждом углу». И действительно, американцы улыбались Виктору Ивановичу, приветливо, застенчиво, радостно, по-всякому. «Почему они, в натуре, такие улыбчивые, а мы такие хмурые?» — удивлялся Виктор Иванович.

Яркие, пестрые события закружили старого следователя, с трудом фиксируясь в его голове. «Ну, я и тормоз, — думал он. — Башка — что гнилая тыква». Но через день, освоившись, отдохнув и выспавшись, Виктор Иванович почувствовал себя намного лучше и в сопровождении переводчика отправился разыскивать Стивена Шеклтона. Близость цели, еще каких-то две недели назад казавшейся недостижимой по определению, придавала сил. У него не было плана расследования. Он не знал, как начнет разговор, как будет вытаскивать правду, и решил полностью положиться на свою интуицию. Когда же он увидел Шеклтона в широком холле институтского корпуса, когда взглянул в его глаза, он понял, что не будет прощупывать и хитрить, а сразу выложит все начистоту.

Это был симпатичный молодой человек не старше тридцати лет с хорошим добрым лицом, умным, открытым взглядом. Такой взгляд искусственно не создашь при всех актерских способностях, он идет из глубины души. Переводчик представил

Плехова Шеклтону как члена российской делегации. Виктор Иванович, естественно по-русски, попросил ученого уделить ему несколько минут. Они устроились в холле на диване. Виктор Иванович помедлил немного, собираясь с мыслями, потом сказал:

— Я знаю, вы занимаетесь проблемами устойчивости биосистем. Я бы хотел услышать ваше мнение по поводу эффекта Аксенова. Наблюдал этот эффект российский ученый Евгений Демин.

По мгновенной реакции на лице Шеклтона Плехов понял, что американец не полный профан в русском языке. Он вздрогнул и испуганно посмотрел на следователя. После того как переводчик закончил говорить, американец обратился к нему с несколькими словами. Тот встал.

— Ну, если вы справитесь без меня, я пойду. Оставляю вас на попечение Стивена. Обсуждайте ваши научные проблемы, не буду мешать, — сказал переводчик и удалился.

— Говорить, что ви хотел знать? — на ломаном русском языке спросил Шеклтон.

— Вы уверены, что поймете меня? — спросил Плехов ученого.

Тот кивнул. Виктор Иванович рассказал ему все, начиная с заявления Аксенова и кончая пересылкой денег и отъездом Дмитрия. Шеклтон выслушал молча и потом еще долго молчал, опустив глаза и что-то обдумывая. Наконец он поднял глаза на Плехова и внимательно, словно оценивая, посмотрел на него.

— Что ж, вижу, кривляться больше нет смысла, — сказал он на чистом русском языке. — Я мог бы, конечно, еще что-нибудь насочинять, но городить одну ложь на другую, путаться, следить за каждым словом — это не по мне. Поверьте, мне неприятен весь этот вынужденный маскарад, но у меня не было выбора.

— Выбор всегда есть, — резонно заметил следователь.

— Выслушайте меня, потом судите.

— Кто вы?

— Я Евгений Станиславович Демин, кандидат медицинских наук, бывший заведующий лабораторией геронтологии НИИ РАН. Теперь сотрудник исследовательского центра университета Беркли... Вы не верите?! Сын не показывал вам мои фотографии? Ну, что ж...

— Я запрошу фотографии по Интернету. Продолжайте.

— Да, мы с женой не погибли в Турции. Мне пришлось пойти на этот отвратительный обман, записать свои имена в список погибших, сменить фамилии и место жительства. Что мне было делать? Как бы я смог объяснить изменения, произошедшие со мной и с моей женой?

— А почему было не сказать правду?

«Шеклтон» поднял голову и удивленно посмотрел на Плехова. Потом покачал головой.

— Нет, вы не понимаете.

— Ну, так объясните. Вам отступать некуда. Что вы с собой сделали?

— Работая в отделении стационара, я обратил внимание на одну особенность возрастных изменений, присущую всем пациентам без исключения. Человек стареет «скачками». Состояние пациентов оставалось какое-то время стабильным, даже немного улучшалось, потом скачком ухудшалось. Они словно спускались вниз по ступенькам жизненной лестницы. Я задался целью поймать момент изменений, ту самую ступеньку. Двенадцать лет я проводил наблюдения за стариками, измерял пульс, давление, делал анализы — день за днем, месяц за месяцем. Другой бы все бросил, но я из породы клещей. Вцепился в свою догадку, идею, и ничто не могло меня оторвать. Сначала я заметил некоторые совпадения. Скорость старения коррелировала со средней частотой пульса, с наличием или отсутствием заболевания. И лишь недавно мне удалось зафиксировать изменения биохимии крови — настолько они были кратковременны. Я обнаружил разовое выделение незнакомого фермента. Он поступал в кровь в мизерном количестве и почти сразу поглощался клетками. Можно сказать, что я обнаружил его случайно. Повезло. Я стал регулярно брать у себя анализы и уловил момент выделения фермента. С того дня начался прорыв. Годы кропотливого сбора материала вылились в дни открытий и озарений. Эти дни обернулись научной теорией, доказать которую было несложно. Я сам тому доказательство. Мои подопечные получили дополнительные годы жизни. Все они встали на ноги.

— Это один из них? — Виктор Иванович показал фотографию Аксенова.

— Да, это мой пациент. Болезнь Альцгеймера, атрофия клеток мозга, кахексия. Короче говоря, конечная стадия жизни.

— По его виду не скажешь.

— Еще бы. Благодаря мне он вылечился, вернул свои шестьдесят лет и... Что он хочет?

— Найти вас, — сказал Виктор Иванович с грустной улыбкой. — Это он подал заявление о вашей пропаже.

— Понимаю... — протянул Евгений. — У него нет нравственных сил пройти весь этап старения еще раз. У одних нет мужества принять смерть, у других нет мужества принять жизнь, у третьих нет сил ни на то, ни на другое.

— Я бы не упрекал его. Наверное, тот, кто однажды

— Стикс? Река мертвых у древних греков? — усмехнулся Демин. — Это сказала Людмила Ивановна? Что ж, она права. А старик молодец. Вместо того чтобы пересекать Стикс, он решил вырвать весло у Харона и поплыть по течению, чтобы узнать, куда этот Стикс впадает.

— А вы знаете, куда он впадает?

— Все реки впадают в море. От нас, людей, зависит, что это будет за море. Море Отчаяния или море Надежды.

— Разве в человеческих силах предотвратить разрушение организма?

— Человеческий организм как биологическая машина в основе своей вечен. Он сконструирован на принципах неизменности. Он не изнашивается, сам себя восстанавливает — и существовал бы сколь угодно долго, не имей он механизма самоуничтожения. В срок, определенный эволюцией, этот механизм запускается, и организм начинает себя убивать. Ради чего? Ради выживания вида. Биоматерия в сложных формах смогла просуществовать три миллиарда лет благодаря созданному ей механизму самоуничтожения отдельной особи. Это теория Дарвина.

— Как запускается этот механизм самоуничтожения?

— Это сложный процесс. Если объяснить примитивно в двух словах, отсчет времени ведется персональным метрономом. Каждое сердечное сокращение вызывается импульсом водителя ритма. Импульсы от водителя, кроме сердечной мышцы, проходят в терминальное ядро, небольшой узел в глубине варолиева моста, состоящий из тысяч плотно уложенных нейронов. Каждый импульс вызывает дополнительное проникновение в нейронные каналы положительных ионов натрия. В определенный момент наступает деполяризация, и в следующий момент замыкается синаптический узел. Происходит прорыв сигнала. Сигнал дает команду на выделение гормона, который током крови распространяется по клеткам тела и через цепочку биохимических реакций активирует фермент терминазу. Этот фермент вызывает при делении клеток отрыв теломер, крайних участков хромосом. Считалось, что теломеры отрываются при каждом делении клетки, но я открыл, что только те клетки, которые находятся в процессе деления во время действия фермента (около двух часов), производят дефектные клетки. Связи в хромосомах в некоторых местах разрушаются, и концы хромосом в новых клетках не воспроизводятся. Чем больше клеток делится в этот период, тем заметнее нарушения. Большое количество клеток делится в период болезни, когда организм восстанавливает больной орган. Поэтому болезнь так способствует старению. Выделение гормона разовое. После того как импульс проходит по нейрону, потенциал нейрона падает, и начинается процесс его очередного накопления. Организм в это время пытается восстановить повреждения, привлекая информацию хромосом стволовых клеток как эталонных.

— Постойте, а в каком возрасте начинается выделение этого фермента?

— Скорее всего, в ранней молодости, а возможно, и с рождения. Потому в хромосомах существуют многочисленные повторы. Гены многократно дублируют друг друга, и пока остается неповрежденным хотя бы один ген нужного белка, разрушения, производимые терминазой, остаются незаметными.

— А стволовые клетки не разрушаются?

— Нет. Стволовые клетки в организме не подвержены старению. Их хромосомы не теряют концы и хранят полную информацию об организме. Так вот, в промежутке между выделениями фермента терминазы начинается восстановление хромосом клеток по неповрежденным копиям стволовых клеток. В крови начинают циркулировать транспортные молекулы рибонуклеиновых кислот, переносящие информацию для ремонта укороченных хромосом. Таким образом, в организме человека действуют два механизма — разрушающий и восстанавливающий. Процесс восстановления идет гораздо медленнее разрушающего. Если один из этих процессов остановить, другой быстро приведет организм либо к полному разрушению, либо к полному восстановлению. Если предотвратить подачу сигнала на выброс руководящего гормона или разрушающего фермента, теоретически организм должен постепенно восстановиться до своего оптимального состояния. Необходимо за час до выброса гормона ввести ингибитор, блокирующий синаптические каналы. Потенциал пробоя синапса возрастет, и нервный импульс пройдет по резервным каналам в обход синтезирующего гормон органа. Что, кстати, иногда происходит в жизни при тяжелых потрясениях организма, когда чудом избежавший гибели человек как бы отодвигает старение и возвращает молодость. Видите у меня счетчик пульса на руке? Он показывает момент, когда надо сделать инъекцию препарата, блокирующего передачу сигнала. Это надо сделать за час до выброса гормона. В любое другое время препарат бесполезен. Определить собственный интервал старения можно лишь опытным путем, считая пульс и контролируя состав крови. Это кропотливая работа, но она того стоит. С полученными данными остановить процесс старения не представляется сложным, надо лишь считать пульс и в нужный момент вводить ингибитор.

Виктор Иванович удивленно глядел на Демина и молчал. Не было ясно, понял он что-то из объяснений ученого или нет.

— Все это прекрасно, но не совсем понятно, — сказал Плехов. В его голосе Евгений уловил оттенок сомнения и недоверия. — А где ваш сын? Разве он не с вами?

— Он здесь. Сейчас они с моей женой, его матерью уехали в Лос-Анджелес. Завтра же мы к ним поедем. Вы сможете переговорить с сыном, посмотреть фотографии.

Они были похожи как брат и сестра, как старший брат и младшая сестра. На самом деле они были сыном и матерью.

— А вы хороший следователь, — сказал Дмитрий, — прямо Пуаро. Быстро вы нас разоблачили. А я, признаться, не придал значения вашему визиту.

— Шлите благодарность Аксенову, пациенту вашего отца. Он настоял.

Они сидели в небольшом уютном кафе на бульваре Уилшир — семья Деминых и следователь Плехов. Разговор не клеился. Ни Демины, ни Плехов не знали, что делать, и потому все темы разговора, не получая развития, вязли в неопределенности и недосказанности. Следователю были показаны несколько фотографий. На одной из них десятилетний Дмитрий на майской демонстрации держал за руки отца и мать, на другой Евгений Станиславович на своем семидесятилетием юбилее принимал поздравления коллег из стационара. Была там и пожелтевшая свадебная фотография Евгения Станиславовича и Валентины Михайловны. Никаких сомнений не оставалось. Рядом с Плеховым сидел Евгений Станиславович Демин, кмн, заведующий лабораторией геронтологии НИИ РАН, помолодевший на десятки лет, ученый, сделавший выдающееся открытие, разработавший методику, испытанную им на себе. Методику возвращения молодости.

— Итак, уважаемый Виктор Иванович, — прервал затянувшуюся паузу Евгений, — ваше расследование успешно завершено. Что дальше?

Следователь не ответил. Повернувшись всем телом, он смотрел куда-то в сторону. Когда он повернул голову к Демину, глаза его взволнованно блестели. Губы были крепко сжаты.

— Извините, — сказал он, — вы, кажется, что-то говорили. Вы обратили внимание на того типа, который только что прошел мимо нас?

— Тот, что сел за столик в дальнем углу? Какой-то пришибленный и озабоченный, — сказал Дмитрий.

— Не в своей тарелке, — добавила Валентина.

— Точно! — подтвердил Виктор Иванович.

Тем временем «пришибленный» тип подошел к стойке бара и что-то сказал бармену. Тот не понял, переспросил.

— Кто

— Он очень похож на одного человека, встретить которого сейчас на этом свете я ожидал бы меньше всего. Вот уж поистине, мир тесен, причем как тот, так и этот. Необходимо проверить, говорит ли он по-английски, а если нет, то по-русски.

— Нет проблем!

Дмитрий встал и подошел к стойке. Там он с видом подвыпившего завсегдатая попытался завязать с незнакомцем приятельскую беседу. Виктор Иванович подошел к Дмитрию якобы за тем, чтобы отвести его на место.

— Извините, мой друг чуток перебрал, — обратился он по-русски к посетителю, внимательно вглядываясь в его глаза. Тот кивнул.

— Этот человек не говорит по-английски, — сказал Дмитрий, когда они вернулись к столику.

— Это он! — взволнованно заговорил Виктор Иванович. — Невероятно! Такой вариант не приходил мне в голову. Но я запомнил это лицо, этот пронзительный взгляд. Если это не он, я тут же ухожу на пенсию. С позором!

— Кто он? — хором воскликнули Демины.

Виктор Иванович рассказал историю ограбления банка, которое он расследовал.

— Как я раньше не догадался, почему не предусмотрел возможность такого варианта! — восклицал Плехов.

— Какого варианта? — спросил Дмитрий.

— Инсценировки ограбления. Конечно же, откуда грабитель узнал, что именно в этот день и час в отделении банка скопится солидная сумма в валюте? Почему в момент налета в помещении банка было только двое — служащий и охранник? Зачем было грабителю выводить охранника на улицу? Бежал бы себе со всех ног. В итоге жертва только одна — сам организатор. Теперь же получается, что жертв вообще нет. Идеальное ограбление без крови, без свидетелей, без улик и без следствия. Все понятно!

— А мы ничего не поняли, — сказала Валентина, — но хотели бы тоже все понять. Или это служебная тайна?

— Преступление было спланировано служащим банка Шитовым. Он узнал, когда в отделении появится крупная сумма денег, нанял сообщника инсценировать ограбление, дал ему команду по мобильному телефону. Сообщник с большой синей сумкой зашел в банк, отобрал у охранника оружие. Шитов включил сирену. Сообщник оставил сумку, вывел охранника и убежал. В сумке, очевидно, были кости, не знаю чьи, и взрывное устройство. А может, взрывное устройство было у Шитова. Шитов, оставшись один, вывалил из сумки останки, затолкал туда деньги, выбежал через служебный вход и привел в действие бомбу. Потом...

В это время посетитель, привлекший их внимание, встал, вытащил из-под столика большую синюю сумку и быстро пошел к выходу.

— Мы должны проследить за ним, — сказал Плехов.

Вся четверка направилась к выходу. Сквозь стеклянные двери кафе они видели, что подозреваемый остановил такси. Они сели в «Тойоту» Евгения. Виктор Иванович руководил преследованием. «Тойота» аккуратно следовала за такси до гостиницы, где пассажир такси вышел. Дмитрий вошел следом за ним в двери гостиницы и вскоре вернулся, сообщив, что подозреваемый взял номер.

— Так... — протянул Плехов. — Так! Теперь мне необходимо связаться с Россией.

Они сидели в гостиничном номере Дмитрия. Перед Плеховым на столике стоял телефон. Следователь сидел перед ним молча, рассматривая свои руки. Наконец он поднял глаза на ученого.

— Некто господин Аксенов, древний философ востока европейской части России, попытался как-то вложить в меня свою мудрость. По его философии, человек должен жить столько, сколько надо другим, сколько он будет необходим другим людям, всему остальному человечеству. Ни болезней, ни старости, полноценный энергичный организм на вершине расцвета — всю жизнь без признаков деградации. Он будет свободен, он будет делать то, что доставляет ему наслаждение, но не препятствует наслаждению других. Человек сам захочет уйти тогда, когда ему просто станет скучно. Его уход не будет горестным. Когда он поймет, что исчерпал свой творческий потенциал, что в его жизни ничего великого или радостного больше не случится, он попросит разрешения уйти. Нажмет кнопку и исчезнет, распылится на атомы — без страдания, без боли, без принуждения, — просто потому, что все надоело и стало неинтересно.

— Я знаю, что вы думаете, — сказал Евгений. — Вы удивляетесь, даже осуждаете меня, говоря себе: этому человеку посчастливилось сделать открытие, которое давно ждет все человечество, а он прячет свое открытие от людей и прячется сам. Наверное, набивает себе цену, хочет продать открытие подороже и сказочно разбогатеть. Поверьте, это не так. Я считаю, и профессор... тот ученый, который принял меня здесь и организовал мою работу в университете, он также уверен в том, что человечество еще не готово принять бессмертие. Что будет, если выбросить в мир мое открытие сейчас? Монополию на тестирование захватят фармацевтические компании. В считанные дни они фантастически обогатятся. Все денежные мешки обретут бессмертие. Преступный мир получит новую сферу деятельности. Начнутся беспорядки, бунты, войны. В конце концов доступ к методике получат все, и в результате перенаселения начнутся голод, эпидемии и, как результат, вымирание вида. Человечество не готово.

— Вы хотите похоронить ваше открытие? — удивился Виктор Иванович.

— Повторю, человечество не готово принять бессмертие. Но есть другие возможности влиять на механизм восстановления организма, ускоряя его в периоды между выбросами разрушающего гормона. Как? Активизацией воздействия стволовых клеток. Управляет активизацией головной мозг. Он может путем выброса активирующих веществ усилить циркуляцию в крови транспортных РНК, переносящих информацию с эталонных стволовых клеток для ремонта хромосом. Под влиянием серотонина и дофамина выделяются ферменты-катализаторы для транспортных РНК и ферменты, которые активизируют ДНК стволовых клеток, расправляя их спирали и делая доступными для транспортных РНК. Как порой впечатляют случаи выздоровления безнадежных больных только благодаря психотерапии и силе воли! Настрой на выздоровление помогает выздороветь. Это доказанный факт. Читайте Карнеги, Норбекова, Синельникова. Тибетская медицина основана на том же — на ускорении восстановления в периоды между разрушением. Все оздоровительные системы основаны на том, чтобы настроить мозг на создание положительного гормонального фона. Мало не хотеть умирать. Надо еще хотеть жить, а это не одно и то же.

— Все правильно и здраво, — усмехнулся Виктор Иванович. — Хорошо говорить об этом с измерителем пульса на запястье!

Демин вскочил, глаза его вспыхнули, лицо покраснело. Однако он быстро успокоился и сел обратно на диван.

— Что вы предлагаете? — спросил он Плехова. — Немедленно опубликовать открытие и выдать всем счетчики пульса?

— Вы правы, человечество сейчас не готово, — сказал Виктор Иванович. — Но оно никогда не будет готово. Кто-то должен его готовить к принятию открытия, тот, кто сделал это открытие.

— Я?! Но... Я ученый-медик, а не политик.

— Кроме вас некому. Вы, ваш друг американский профессор, Аксенов, который не готов повторить старость. Теперь еще и я...

— Что мы можем?

— Многое. А начнем с малого. Я опишу все, чему был свидетелем, изменив имена, и отдам

Евгений удивленно и как-то иронично посмотрел на Плехова, но ничего не сказал. Виктор Иванович вздохнул, взял трубку телефона и стал набирать номер. Демины сидели рядом на диване с застывшими лицами.

— Да, это он, — говорил Виктор Иванович полковнику, — я запомнил его взгляд. Где? На портрете... Это Шитов. На сто процентов!.. Ну, на девяносто девять... Да, надо проверить. Буду подключать местные органы, подготовьте официальный запрос... Да, хорошо, продлите командировку... Ну, на неделю, другую... Да, хорошо. Демины? Нет, тут глухо. Ерунда все, — Виктор Иванович посмотрел на Деминых, окаменевших на диване наподобие египетских статуй. — Дмитрий Евгеньевич покупает недвижимость, небольшую квартиру в Лос-Анджелесе, чтобы вести дела фирмы. Все законно, я проверил. Деньги переводил другу, Стиву Шеклтону. Можно закрывать дело... Да, хорошо, буду на связи.

Виктор Иванович положил трубку. Его насмешила перемена, произошедшая с Демиными. Дмитрий расслабился, откинув голову и закрыв глаза. Валя смеялась и хлопала в ладоши. Евгений, подавшись вперед, удивленно и радостно смотрел на следователя.

Белый бархатистый песок был девственно чист. Он словно светился изнутри ровным спокойным светом в контрасте с резкими живыми солнечными бликами, скачущими на мелких волнах лазурного моря. Порывы теплого влажного ветра, налетающего с моря, трепали широкие перистые листья пальм, собранные в пучок на вершинах шершавых, изогнутых удочкой стволов. Вверху, в искрящейся синеве неба, парили незнакомые белые птицы. Вдали, за лазурной гладью лагуны, виднелись буруны прибоя, разбивающегося о рифы. Его гул слабым эхом долетал до пляжа. Маленький красный краб добежал до руки, лежащей на песке, остановился, ощупал ее усиками и стал решительно карабкаться по упругой загорелой коже. Виктор Иванович вздрогнул и открыл глаза. Как это он ухитрился задремать? Впрочем, чему удивляться, если накануне они с компанией молодых людей, его новых друзей, до трех часов ночи танцевали в ночном ресторане? Но что за странный сон ему сейчас приснился! Ему снилось, что он на Мальдивах, лежит на теплом песке, влажный ветер качает над ним ветки пальм, а ноги мягкими языками волн лижет теплое море. Вот уж действительно, пути нашего сознания неисповедимы. Надо же было, лежа на пляже на Мальдивах и случайно задремав, увидеть сон, что ты лежишь на пляже на Мальдивах! Наверное, я сам себе завидую, решил Виктор Иванович. Он взял красного крабика за панцирь и посадил себе на живот. Краб сердито дернулся, растопырил угрожающе клешни, потом кубарем скатился с живота и, быстро перевернувшись, побежал боком подальше от опасного места.

Виктор Иванович вновь откинулся на спину и закрыл глаза. Ему было и хорошо, и неловко. Так не должно быть, думал он, это неправильно, несправедливо. Он не должен здесь лежать. Он поднял руку, посмотрел на часы. Нет, это были не часы, не совсем часы. Это был счетчик пульса, выполненный в форме часов. Часы там тоже были, две полупрозрачные стрелки бегали по кругу. Но главным был дисплей со скачущими цифрами и меняющим окраску фоном. Сейчас он розовый, а завтра станет красным и зазвучит сигнал, как у будильника, короткие отрывистые звуки — пи-пи, пи-пи.... Значит, надо в течение ближайшего часа сделать себе инъекцию блокатора гормона из коробочки, которую вручил ему Евгений Демин. Виктор Иванович отдавал себе отчет в том, что предложенная ему ученым омолаживающая терапия была не только благодарностью за сворачивание их дела, но и платой за его дальнейшее молчание. Безо всяких усилий с его стороны, без просьб и призывов судьба, уже занесшая было ногу для очередного пинка, вдруг передумала и посмотрела ему в глаза. А Виктор Иванович не имел привычки спорить с судьбой. «Молниеносное раскрытие дела» Шитова тоже принесло свои плоды. Банк, получивший обратно почти все пропавшие деньги, выплатил следователю солидную премию. И вот он здесь, на Мальдивах, молодой, здоровый и сильный, лежит на песке и строит планы на будущее. Судьба дала ему шанс прожить жизнь заново, и он решил это сделать. Он был не из тех, кто боится жить, он был полон решимости пройти весь путь еще раз.

«Сброшу возраст годков этак до тридцати, — думал он, — вернусь домой своим собственным сыном. Придется нарушить закон и купить фальшивые документы. Поступлю на работу в свой отдел младшим следователем. Нужно написать рекомендательное письмо от своего имени. Так, что еще? Ксюша. Кажется, она окончательно рассорилась со своим бойфрендом и теперь свободна. Что ж, прекрасно! Хотя и неправильно, не по-людски... А почему, собственно, неправильно? Сколько можно быть мальчиком для битья? Судьба мне задолжала, и пора платить по счетам. Я не бездельник, не вор, не «бабломай», помешанный на богатстве. Буду работать и, раз уж судьба дала мне вторую попытку и перевернула песочные часы, начну жизнь заново, не повторяя прежних ошибок, не наступая на старые грабли. Теперь-то я знаю, где они лежат!»

Ему вдруг показалось, что все это в его жизни уже однажды было. Было ласковое море, теплый песок, влажный, пахнущий водорослями ветер и ощущение бесконечности жизни. Конечно, все это ему знакомо. Он вспомнил себя молодым и тощим салажонком, лежащим на пляже в Сочи во время каникул после сессии в институте. Вот глупец! Он не предполагал тогда, что это и есть счастье, не наслаждался как сейчас каждой минутой. Счастье кажется нам счастьем, пока оно недоступно. Возможно, и наша полная невзгод и тревог жизнь кому-то на Земле кажется счастьем. Что мы за хапуги? Почему не радуемся тому, что имеем? Почему стремимся получить что-то другое, получив которое, остаемся такими же несчастными и недовольными, как и были? Видимо, дело в нас самих, в нас самих заключено наше счастье и несчастье. А может, прав был Григорий Степанович? Может, жизнь нам отравляет лозунг «Живем только раз»? Может, наше беспокойство и суета — от страха чего-то не успеть, и этот страх еще больше укорачивает нам жизнь? Внутреннее сознание, что жизнь коротка, паника, спешка не дают нам возможности наслаждаться и восхищаться жизнью в полной мере? Сундук вопросов, ларец проблем, а как просто открывается! Счетчик пульса, укол — и нет проблемы, что коверкала нам жизнь.

Жизнь — сложная штука, но совсем не там, где нам кажется. С человеком она играет в прятки, не раскрывая ему своей сущности, не позволяя разглядеть истинную сложность и заставляя гоняться за химерами. Мы видим жизнь как в кривом зеркале — то, что кажется нам простым, оказывается на деле невероятно сложным, а сложное оборачивается неожиданно сущим пустяком. Стены и тупики вселенского масштаба имеют дверцы, легко

Виктор Иванович был счастлив. Одна мысль беспокоила душу. «Неправильно все это, не по-людски, — думал он. — Урвал кусок и чавкаю в укромном уголке. Они все лохи, а я кто? Наглая пузатая вонючка? Но что я могу? Рассказать все? Затопчут. Попробую сделать так, как предлагал Демину. Изменю фамилии и попрошу дочку написать рассказ. А когда его напечатают, посмотрим, какая будет реакция. Если никакой, значит, человечество еще не готово принять дар бессмертия. Значит, можно не терзать совесть и спать спокойно. Было бы предложено!»

Михаил ФЕДОРОВ

СЛАДКАЯ КРАЖА

1

Разрумяненный на обе щеки крупный увалень — мужчина в ворсистой шапке и пружинистой, словно надутой, куртке — нырнул в подъезд и, насвистывая веселую мелодию, поднялся на третий этаж. Пяточкой большого пальца нажал на пупырышек звонка.

— Кто?.. Кого?.. — еле раздалось из-за дерматиновой, почти тюфячной плоскости.

— Я! — произнес пришедший, заранее вытирая ботинки о плетеный тряпичный половичок.

Дверь, чуть скрипнув, отошла внутрь. И качнувшаяся от нее седовласая женщина трагически свела руки у себя на груди:

— Нас обокрали! Ой, Игорь, Игорь...

— Ну и шуточки же у вас, мама! Как у того боцмана из анекдота... — Он, смеясь, снял куртку и ловко забросил ее на самый верх вешалки.

Склоняясь по инерции к ботинкам, увидел бледное лицо сына, выглянувшего из комнаты. Не снимая обуви, шагнул вперед. Замер. Пол устлан рубашками, брюками, майками, платьями... Повсюду разбросаны раскрытые фирменные коробки из-под обуви... Милицейский китель сорван... Приемник завален в угол... Над всем этим чудовищным беспорядком отчаянно зияли пустоты шкафов и антресолей с бедственно торчащими вперед дверками. А по центру дивана — словно еще ножка — стояла недопитая бутылка мятной водки.

От увиденного повеяло холодом и безотрадностью. Вместе с тем во всем этом было и что-то очень и очень знакомое. Сколько раз он в бытность свою следователем выезжал на кражи и видел нечто подобное. Но такого — беспредельный кавардак, чтобы все вдруг оказалось на полу, почти не помнит. Еще в чем-то сомневаясь, посмотрел на мать.

— Нет твоей дубленки... Шубы медвежьей... — загибая поочередно пальцы, заговорила снова женщина. — Нового кожаного пальто...

Игорь вздохнул. Прошел в гостиную, где на восковом паркете вроде бы был рассыпан чай.

— Это, наверно, чтобы собака след не взяла, — подал голос Вова.

Сервант и зеркальник бара — тоже распахнуты. Одна из стек-ляных полочек перекошена.

— Сервиз «Мадонну» унесли... Все спиртное... — причитала мать.

Игорь прошел в детскую.

— Я здесь уже все поубрала, — сказала она и, не меняя голоса, затараторила: — Нет пухового платка... Чемоданов...

Игорь взглянул на пустой верх шкафа, где обычно стояла домашняя поклажа.

— И нашу семейную икону... Нету... — безвольно опустилась она на кровать.

Игорь сел рядом. Неживая, ломкая тишина сгустилась над ними. Нарушая ее, женщина объясняла:

— Мы с Вовой ездили за учебниками. Возвращаемся. Выходим из трамвая. Вижу, в окне свет горит. Я говорю Вове: «Беги! Папа дома. А я за хлебом зайду». А он: «Не, бабусь! Лучше помогу». Пошли через дорогу. Тут нас какой-то парень обогнал. Выходим из хлебного. Вова вперед побежал...

Игорь слушал, и в его сознание отдельно выхваченными деталями и словами входило: «Учебники. Хлеб. Парень...»

— Подбегает он к подъезду, а трое мужиков вот с такими сумками и чемоданами выходят.

— Да, пап, — сын виновато кивнул.

— Он наверх. Звонить. Думал, ты дома... А никто не отзывается. Тут уже и я поднялась. Открываю дверь. Свет включила и вот... Если бы нанемного раньше...

— Слава богу, что не так... — выдохнул Игорь, с болью глянув на сына.

— Пап! А мы милицию сразу вызвали, — осмелел Вова.

— И я на машине с милиционерами ездил. А потом один из них сказал: «Ушли, гады».

— Да, с полчаса, как милиция уехала. А то все топтались здесь...

«Вот и хорошо, — подумал Игорь. — А то, чего доброго, пришлось бы объясняться, где сам был».

— Они попросили тебя или Люсю к ним зайти. Надо уточнить, что украли.

— Вот появится — во всем разберется... — сказал Игорь, почему-то имея в виду только жену.

Некоторое время сидел недвижимо. Никак не ожидал, что и его квартиру когда-нибудь обворуют. Считал само собой разумеющимся, что к следователю (пусть и бывшему) никто не сунется. Но нашлись все же скоты... Ушли с его добришком. И в квартире изрядно насвинячили...

— А замок? — встрепенулся вдруг Игорь.

— Они его... — сын выразительно покрутил рукой.

Прошел к двери, оглядел замочную скважину:

— Чисто сделано, ничего не скажешь...

Собирать вещи с пола в комнате не стал. Лишь столкнул все в единую кучу. «Пусть жена сама убирает».

2

Несколько ночных часов Игорь читал нотации Людмиле. Почему-то с ней связывал все неприятности в своей жизни. Вспомнил, как познакомился с ней на пляже знойным летом в Гурзуфе. Какими же сладкими казались вечера у подножия Аюдага, и какими нестерпимо назойливыми стали ее визиты к нему в военное училище потом.

Она была в положении. Он расценивал это как обычное домогательство, желание связать его по рукам и ногам. Его отчислили за аморальное поведение — время было другое, боролись за нравственную чистоту, — и он солдатом целый год топтал пыльные российские дороги, недобрым словом вспоминая черные крымские ночи.

При увольнении из армии узнал, что у нее родился сын. Пришло неожиданное решение — поступить на юридический. Это ему удалось. Но понял вдруг, что, сколько ни крути, от ребенка ему не отделаться. Стал исправно, но не без нытья в груди, и с каким-то ожесточением высылать деньги на сына.

Поэтому, когда в доме неожиданно с четырехлетним Вовкой появилась Люся, он как-то отходчиво, но все еще со злобинкой, выдохнул:

— Оставайтесь уж...

Увидел, как облегченно и счастливо при этом улыбнулась его мать. Понял, что без ее участия тут не обошлось. Зажили терпимо. Он был уже следователем в милиции. Устроилась на работу и Люся. Однако наступило время больших перемен. Заводы стали останавливаться. Закрываться. Комбинат, где был теперь юристом Игорь, лихорадило, но он продолжал держаться на плаву. А вот Люсе дали полный расчет. Старые подружки помогли ей найти безбедный, но весьма хлопотливый выход...

Вместе

Всякую всячину везла, лишь бы доход был... Вот и сейчас уехала за китайскими термосами... Будь они неладны!..

Игорь скосил взгляд с кровати. В груде одежды на полу блеснуло чешское стекло шкатулки. Снова закрылся одеялом с головой:

— Она! Она во всем виновата... Сидела бы дома — этого бы не случилось!..

Перевернулся на бок и сжал взмокревшую от пота подушку. В ушах свистело, будто летел на сверхзвуковом самолете. Подташнивало, как при нырке в воздушную яму.

3

Вместе с другими пассажирами Игорь сошел с автобуса и направился к серой сумрачной двухэтажке, где размещалось управление комбината. Сухо с кем-то поздоровался, заскрипел половицами длинного коридора в свой дальний кабинет. Приставил дипломат к стене — металлическая ручка гулко щелкнула по крышке. Резко крутанулся в кресле. Вставил ключ в сейф. Но открывать не стал. В коридоре зазвучали шаги пришедших на работу.

Пододвинул к себе телефон. Вставил палец в круглую ячейку диска. Услышав голос, щелкнул клавишами.

За окном блестели стекла теплиц, за которыми смутно зеленели высокие помидорные пряди. Сюда от проходной поспешали тепличницы.

«Рабыни», — невольно подумал Игорь и резко встал.

Пройдя в другой конец коридора, где находился кабинет директора, поздоровался с щуплой очкастой секретаршей.

— Игорь Сергеевич! Что-то случилось?.. — спросила та.

— Дудулай на месте? — не ответил он на вопрос.

— Я вроде никуда не отходила...

Игорь шагнул за высокий порожек. Обратился к ходящему по кабинету и причесывающемуся плюгавенькому мужичку — директору.

— Игнат Прохорович! Мою квартиру обокрали...

— Ну... — Директор сдунул с расчески налет перхоти, сел осанисто в кресло.

— Вчера вечером...

Выслушав юриста, директор произнес:

— Дела... Теперь на улицу без опаски не выйдешь. Квартиру без охраны не оставишь... Чего надо, говори.

— Мне только до милиции доскочить.

— Ёк проблем. А как там у нас дела в комитете?

— Документы отвез. Обещали все сделать.

В кабинете возникла сухопарая, предпенсионного возраста экономист Дойченко и своим привычно бранчливым голосом понесла:

— Игнат Прохорович! Они еще премию просят... Мало им заплатили...

Юрист вышел и уже вскоре мерз на ближайшей остановке. В этот глухой район города редко ходили автобусы, и приходилось порой ждать их и час, и более. На этот раз повезло — вдали сверкнул приближающимися окнами «Икарус».

Он смотрел из салона на густые еловые дебри и тяжко вздыхал: «Нынешние воры — ловкачи, в лес прятаться не побегут. Найдется местечко и потеплее, и поуютнее...»

Пейзаж изменился. У изножий высотных домов замелькали вереницы киосков, частью обгоревших, частью недавно обкрашенных. Все они так и ощетинились на улицах своими железными боками, створками, решетками.

4

Люся приехала утренним поездом.

Узнав от свекрови о происшедшем, она сразу же спросила:

— А Игорь где был?..

Та пожала плечами.

Люся вкатила высоченную сумку, прошла в комнату.

От увиденного так и осела на диван. Смотрела и не верила глазам.

Метнулась к ящичку под зеркалом. К сумочке за дверью. И снова обессиленно опустилась. Голова чуть закружилась. Руки ослабли. Сколько же труда было вложено, чтобы создать приемлемый уют в доме, — и в одночасье лишиться всего...

— Любуешься?..

На пороге стоял Игорь.

Она поднялась навстречу. Припала к его груди. Плечи подрагивали. Губы выгибались.

Игорю, может быть, впервые стало по-настоящему жаль жену, исхудалую, с воспаленными глазами, вымотавшуюся в бесконечных поездках, и вот теперь — такую несчастную...

Он решительно произнес:

— Надо в милицию!

И уж конечно, по-крайней мере пока, он сам займется всем этим.

— Проверьте вместе с мамой, что пропало. Понадобится полный список...

Все городские отделы милиции ютились в неприспособленных для служб помещениях. Занимали они то часть общежития, то бывшую баню, то корпус какого-нибудь училища.

Игорь Сергеевич подошел к четырехэтажке бытового здания, в котором размещался Лунтовский райотдел.

Автоматчик, зевнув, направил дуло автомата:

— К кому?

— У меня квартиру вчера обокрали. Надо бы выяснить, у какого следователя дело.

Автоматчик отвел глаза в сторону.

Игорь миновал стеклянную витрину с надписью полукружием «Дежурная часть». Склонился перед окошечком.

— Товарищ майор! — обратился к крючком согнувшемуся над телефонным аппаратом майору.

Тот поднял голову:

— Чего надо?

— Мою квартиру вчера обокрали. Подскажите, кто дело ведет?

— Какой адрес? А то вчера было пять квартирных.

— Переулок Яблоневый...

— Так, это Жасминовый, — обслюнявил палец и залистал им страницы пухлого зеленого журнала. — А, вот он и Яблоневый! У следователя Покосова.

— Покосов... Слышал такую фамилию. Так где он сидит?

— Двадцать седьмой кабинет.

Озираясь по сторонам и разглядывая дверные номерки, пошел по узкому, как улочка старой Бухары, коридору, немощно освеченному ходосочным светом плафонов. Хотел было зайти к кому-нибудь из знакомых. Но никого не мог вспомнить. Может, кто уже и в начальниках ходит...

Удивило и вместе с тем почему-то обрадовало, что вчера было аж пять квартирных краж. Не только он пострадал... И как-то легче вдруг стало на душе...

5

За обшарпанным, исцарапанным вдоль и поперек, столом перебирал бумаги подстриженный под ежик шатен в водолазке, туго облегающей шею.

Стригунок поднял голову и расплылся в улыбке, оскалив желтые фиксы:

— Игорь Сергеевич! Какими судьбами?..

Теперь Игорь вспомнил — это его бывший практикант, когда еще он сам работал следователем.

— Рад видеть, Антоша!

— Антон Валерьянович! Так будет удобнее. Что привело?

— Повод — не для улыбки... Обокрали.

— Тюх-тюх-тюх... — Покосов поднял пачку бумаг. — То-то думаю, фамилия потерпевших знакомая. Значит, и к вам залезли...

— Да уж уважили...

— И не слабо потрудились?

Игорь криво улыбнулся.

— У нас есть тут списочек. Но, может, еще чего вспомнили?..

— Сейчас жена с матерью этим занимаются. Ну как, зацепочки есть?

— Вы же меня сами учили — квартирная кража не раскрывается. Это возможно, если какая-нибудь группа сама возьмет на себя преступление.

— Может, в моем случае будет иначе?..

— Не знаю... Пока чистейшей воды висун! У меня таких полный сейф. Показать?

— В свое время насмотрелся...

— Игорь Сергеевич! От меня ничего не зависит. Все вопросы к розыску. Вы бы к Шархану зашли.

— Это кто такой?

— Опер по квартирным... Он сидит в кабинете, — склонился Покосов к списку под стеклом и показал пальцем вверх, — в тридцать первом.

— Тогда я пошел?..

Он посмотрел на Антона. Встречный взгляд показался Игорю Сергеевичу каким-то заискивающе-странным.

— Ты что-то хотел?

— Пока никаких вопросов...

Поднялся на третий этаж. Кабинет оказался закрыт.

— А где? — приостановил Игорь словом и вопрошающе поднятым пальцем пробегавшего с

— Шархана увидеть хотите? Он только что на ступеньках отдела стоял, — бросил тот.

Игорь спустился вниз. Обратил внимание на курившего на ступеньках низкорослого лысика. Подумал: «Потом».

Перепрыгивая через лужи, он подскочил к телефону-автомату на углу. Стоя над ямкой со скопившейся дождевой водой, сказал:

— Это я!

— Вы по уголовному делу? — раздался официальный и стандартный вопрос.

«У нее кто-то есть», — подумал Игорь и произнес:

— Именно так.

— Это не требует отлагательств?

— Желательно бы решить без промедлений, — сказал Игорь и продолжил уже про себя: — «Ну и конспираторша...»

— Когда же назначим встречу?

— Через сорок минут. В переходе у цирка.

— Вот только подготовлю дело...

— Да уж посуетись, пожалуйста, — протянул он, отпрянув от стены.

5

Изящная, броская, подвижная, она легко сбежала по ступенькам в разветвляющийся на несколько рукавов переход. Игорь сам сделал шаг навстречу. Его лицо заволновалось. Осветилось радостью. И губами нетерпеливо накрыл терпкую темно-вишневую мякоть ее губ.

— Ты же сумасшедший! — Регина вырвалась и тронула кончиком мизинца краешек нижней губы. — Куда теперь с такой?

Он потянул ее из людской толчеи.

В кафетерии поставил две чашечки с кофе на столик. Поймав на себе его пристальный взгляд, Регина спрятала помаду и зеркальце.

— Чего замолчал? Рассказывай...

Он все еще терялся в мыслях.

— Как дошел до жизни такой, что порядочную женщину — и вот так, среди бела дня...

Игорь Сергеевич поперхнулся горячим, обжигающим глотком и, как бы между прочим, сказал:

— Обокрали меня... Вчера... Когда мы с тобой на набережной...

Свои отношения с Региной Игорь понимал и мог объяснить до мелочей. Впервые увидел ее, когда перешел из отдела милиции на работу в Управление.

Было это так. Ему потребовались архивные материалы. Связаны они были с бандой, у которой изъяли магнитофон. Тот давно уже значился в розыске по квартирной краже. И вот возникла нужда объединить приостановленное уголовное дело с находящимся в производстве.

Игорь Сергеевич поднялся на верхний этаж и в угловом кабинете увидел блондинку с ясными умными глазами и совершенными линиями лица. Он и не думал, что в милиции может работать женщина такой красоты. Смешавшись, не знал, что сказать...

— Вы... Мне... Нужно...

Она искренне рассмеялась, взяла лесенку и вышла.

В очередной, уже совсем почти ни с чем не связанный свой приход не выдержал:

— Давайте, я вам помогу...

В заставленной стойками комнате он полез под самый потолок. Подавал оттуда то одну связанную кипу папок, то другую. Она развязывала их, что-то искала. Возвращала вновь. Касался невзначай ее пальцев — спину обдавал легкий приятный морозец...

А стоило Регину встретить в длинных и мрачноватых коридорах Управления, потуплял взор, проходил мимо, глухо и сдержанно здороваясь.

И вот произошел случай, который в некоторой степени ускорил его уход из милиции. Ему давно до чертиков опостылела беспросветная следовательская работа, о которой лишь полнейшие дилетанты могут говорить с явным романтическим блеском в глазах.

Со своим «сожителем» — так называл Игорь Сергеевич сидевшего с ним в одном кабинете майора Бурых — в перерыв повадились ходить к святому источнику. Спустятся с горы, разденутся в кустах до плавок — и под освежающий поток воды... Потом оботрутся. Переоденутся в сухое. И снова на службу.

После очередного омовения Игорь, вытирая голову полотенцем, не без смущения обратил внимание на две женские фигуры. До него донеслось:

— Знаешь, это со следственного...

Она!..

Сердце сбилось с ритма. Зачастило.

Снова оглянулся на тропинку, по которой прошли женщины.

Именно с этого дня он уже не мог и часа прожить, не видя рядом Регины, и вместе с тем страшнее всего была встреча с ней. Это раздирало. Мучило.

Боялся зайти в Управление. Поднять глаза. А зайдя, допоздна не выходил из кабинета...

...Шеф, увидев рапорт Игоря Сергеевича, часто-часто заморгал из-под очков.

— Сдурел, что ли?..

Долго допытывался у подчиненного: что же случилось? Задергал вопросами: не спешит ли, все ли обдумал?

— Не надо! Не уговаривайте... — резко отвечал Игорь.

Уже работая юристом на комбинате, он как-то попал на совещание в Управление юстиции. Сидел в конце здоровенного зала, вдавившись в спинку кресла, и слушал нудную речь нотариуса. Смотрел по сторонам и недовольно думал: «Какой-то идиот спроектировал этот зал. Потолки высоченные, а окна низкие...»

По рядам гулял притопленный деликатный шумок.

Обратил внимание на возникшее совсем рядом пальто в крапинку, воротник-кашне...

Вот стройная блондинка сбросила с плеч кашне, освободила высокую шею.

— Господи!..

Чуть не съехал с сиденья.

— Здравствуйте! Как я рад вас видеть, — подскочил он к ней, когда все стали уже расходиться.

— Давно не встречались, — она смотрела на него улыбаясь.

Пошли в переход.

Он что-то стал ей рассказывать о своих нынешних делах. Она слушала и согласно кивала.

— Я же теперь юрист, и проблемы все больше по части снабженческой. То в отдел юстиции кое-что отвезу, то вот теперь в администрацию...

Он раскрыл портфель, и она увидела плотно уложенные ряды алых, прямо отобранных, размера с кулачок помидоров.

— А у меня на даче они почернели...

— Дело поправимое! Я вам привезу.

— Удобно ли?..

— Лучше не найдете. Уверяю вас. Голландская технология...

— Если как от старого знакомого...

Их глаза встретились. И он понял: все самое хорошее зависит только от него.

Торопясь и ошибаясь, записал телефон. Долго смотрел вслед. И только когда она исчезла с площади, нырнул в широченные двери администрации.

Уже на следующий день позвонил:

— Отобраны самые-самые...

— Когда и где вам удобнее, чтобы я подошла?

— Давайте у цирка. Это рядом с вами...

Игорь приехал раньше. Она подошла без опоздания. Он раскрыл портфель и по одному стал выкладывать в ее сетку отборные помидоры. Разглядывая их, она почти по-детски радовалась: ни одной червоточинки...

Раскрыла кошелек.

— Лишнее беспокойство. Я за них и сам не платил...

— Ворованные?! — наклонила она сетку к еще не закрытому портфелю.

— Вы меня обижаете...

Он ловко защелкнул портфель.

— Я, конечно же, пошутила... Но, согласитесь, вы меня поставили в трудное положение.

— Не надо об этом. Все от чистого сердца...

Он проводил ее почти до дверей ее дома с аркой у парка. А потом... Звонил ей отовсюду. Говорил горячо, взволнованно, интересно. И она уже стала ждать его звонков. Их иной раз почему-то ей не хватало. Между звонками встречались...

Как-то пригласил ее в кино. Ожидая в тени пальм в огромном холле кинотеатра начала фильма, он напряженно спрашивал о муже, о семье, о ее отношении к нему...

Удивила предельная откровенность Регины.

— Инициатива была за Сережей, — говорила она. — Он просто сообщил маме, что мы подали заявление. Та не нашлась даже, что

«Во, счастливчик!» — подумал и почему-то сразу померк Игорь.

— И не изменяла ему?..

Спросил и испугался. Болван! Ничего глупее ляпнуть уже нельзя.

Голос ее не дрогнул:

— Да, изменила со своим начальником. Тот и плакал, и хотел даже ради меня семью оставить. Только характера не хватило...

«Как ей нравятся люди твердые!»

— А что же муж?

— Не хватит ли о нем? — Она вдруг сжала руку Игоря. — Его уже пять лет нет. Я вдовствую...

Игорь растерялся. Среди его знакомых были и незамужние, и разведенные женщины. У Регины же положение иное — вдова... И каким-то тягучим холодком повеяло вдруг от нее...

Он сильно сжал ей руку.

А на экране развернулась в своей ошеломляющей жути кровожадная история с прожорливыми аборигенами...

Из кинотеатра вышли какими-то вялыми, расслабленными, опустошенными. Долго гуляли, набираясь вечерней прохлады и свежести. Прощаясь, он уже бесцеремонно спросил:

— В губы...

Не дожидаясь ответа, все же поцеловал холодную, не дрогнувшую щеку.

Так случилось, что всю историю ее жизни он узнал именно в день, когда квартиру Игоря обокрали. Они допоздна гуляли по набережной...

Четырехлетней девчушкой приехала она с родителями в этот город. Мечтала о загранках, а попала на закрытый завод космических двигателей. Несколько лет переводила техническую документацию. Не выдержала, стала читать романы на работе. Заметил один из начальников.

Сменила работу.

В Управлении оказалось еще хлеще. От речи милицейской тошнило. Но менять уже шило на мыло не стала...

Ей нравилось по вечерам заглядывать в окна квартир. Разглядывать чужие люстры, мебель, стены... А лично ее окружала скука, все та же постылая действительность...

Игорь любовался ее ресницами.

— А знаешь, как меня в детстве звали? Гвоздик...

— Милая ты моя. До самого сердца достала. Только шляпка снаружи, — Игорь засмеялся и жадно расцеловал ее под самыми окнами архиерейского собора.

Вечер. Ветер. Сырой. И никого кругом.

А им — не холодно!

Когда выпили по пятой чашечке кофе, Регина утомленно сказала:

— Говорила же тебе, что не надо со мной встречаться...

Из кафе вышли под ручку. Небо было черно, как асфальт. У фонарей из кромешной темени выпадали редкие снежинки.

— Тебе пора, — поднесла она к глазам руку с часами.

— А тебе?

— Меня не ждут...

— Вот поймаю пятьдесят снежинок, чтобы каждому по двадцать пять, и тогда...

— Ну, баламут!

Смеясь, блестящими на ветру глазами наблюдала она за тем, как он, высунув язык, подставлял его то под одну пушинку, то под другую, и те мгновенно таяли.

6

— Нашли? — дома с порога спросила жена.

— Разбежались прямо в милиции... А воры — они народ ушлый.

Стрелки настенных часов развернулись в линию — двадцать два часа двадцать пять минут.

Игорь повесил куртку. Прошел в ванную. Помыл руки, лицо, осмотрел губы.

— Вроде чисто...

Поводил носом вокруг, словно пытаясь определить, пахнет ли чем или нет. Заглянул в комнату — бабуля укладывала спать ершистого внука.

На кухне супруга протянула ему раскрытую школьную тетрадку:

— Восемьдесят семь наименований.

Игорь побежал глазами по строчкам.

Прочитав «Кольцо золотое...», ощутил неприятный холодок чуть ниже затылка:

— Мое?

— Нет, мое. — Глаза жены сузились.

— Список нужно будет отдать следователю...

— А ты был у него?

— Был.

— Ужин разогреть? — спросила и вздохнула: — А может, тебя уже накормили?

— Интересно, кто бы это мог быть...

Люся прижалась к мужу своим скользким упругим телом, вздрагивала. Любые случайные шаги в подъезде поднимали ее с кровати. В одной нижней рубашке подбегала к дверному глазку. И снова жалась к мужу...

Утром, протягивая ему сверток с бутербродами, сказала:

— Что будет известно, позвони. Не пропадай...

Это «не пропадай» насторожило, но все же согласно кивнул.

Ехал на работу и думал только о Регине. Бубнил про себя:

— Идиотская кража! Именно сейчас... Уехать бы с Региной из города хоть на время. Да, прихватили тебя в такой неподходящий момент...

7

— Ну, что-нибудь стало известно? Жуликов ищут? — спросил директор Игоря.

— Милиция — и есть милиция! Им бы только отчитаться...

— А унесли на много?..

— Все самое ценное.

— Им палец в рот не клади...

Дудулай закурил, повернулся в кресле к окну.

— Мне всегда было трудно понять, зачем они нужны такие. Ментов имею в виду. Сам ведь знаешь, что они делают. И у нас на комбинате охрана багажники набивает — и ходу. Может, бывшие дружки какие тебе подсуропили?..

— И мне иногда такое лезет в голову, — сказал Игорь и пожух, осунулся от собственных мыслей.

— Ну, ладно... Про акционирование не забывай. Упустим момент, и наш комбинат тут же приберут к рукам другие.

— Дудки, Игнат Прохорович... Собираюсь вот в комитет. Только дайте команду, чтобы помидоры были в самый аккурат — на загляденье...

Директор склонился к телефону:

— Зинуля! Ты юристу витамин поядреней организуй...

Игорь прошел к себе в кабинет. Посмотрел в окно на запотевшие изнутри стекла теплиц.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась щуплая шатенка с сеткой в руках.

— О, спасибо, мадамка наша дорогая!..

Сетка была под край. Тут и на двоих хватит — потер он руки. Позвонил.

— Рада услышать твой голос.

— Ты одна?

— Уж на сей раз — да.

— Сейчас еду в город. Хочу повидаться...

— Давай ближе к вечеру. Ко мне должны с одним нудным делом приехать...

Только опустил трубку, как раздался новый звонок.

— А, это ты...

Голос жены явно раздражал. Он отвечал так, будто там, на другом конце провода, была абсолютная пустота...

Спустя некоторое время, он с сеткой в одной руке и портфелем в другой вышел из дверей конторы и направился вдоль желтеющей тополевой аллеи на остановку. Солнце пригревало, и осенней прохлады почти не чувствовалось. Прыгнул на ступеньки двухсалонного «Икаруса», и его до тошноты заболтало на задней площадке.

8

Игорь толкнул дверь кабинета следователя.

— Привет! Ты, Антон Валерьянович, не засиделся здесь в тепле и холе? Чем обнадежишь?..

— Какие люди!.. Но утешительного мало. Все пока без сдвигов. От розыска — никаких сведений... Надо бы с ними... Я же говорил: Шархан у них такой есть...

— Да-да, припоминаю...

Игорь пошел к лестнице, ведущей на следующий этаж.

«Отшивает. Даже разговаривать не хочет. Ну и выучил же его. Весь в меня...»

Толкнул дверь.

— Разрешите?

За столом сидел лысый коротыш — он его видел накануне на ступеньках отдела, — и рядом, в платке паутинкой, что-то писала его, Игоря, жена — какая-то непривычно уменьшившаяся, сжавшаяся.

«Холодно ей, что ли, — подумал Игорь. — Норковую шапку и доху тоже украли...»

Попытался представиться:

— Я... Мы вот...

— Все понятно. Присаживайтесь...

Жена перелистнула свою тетрадочку со списком.

— Мы вот

«Ну и Антоша! Все сбросил на розыск. Даже не выяснил, что же украдено...»

— Игорь Сергеевич! Не сможет ли завтра ваш сын посмотреть кое-какие фотографии? — спросил Шархан.

— Налетчиков, что ли?

— Я приготовлю альбом.

Шархан назвал время и спросил:

— Повестка на завтра не нужна?

— Пока еще доверяют... Больше я не нужен?

— Мы тут с вашей супругой...

— Тогда до встречи.

— Ты домой? — Жена оценивающе глянула на тяжелую авоську.

— Не задавай глупых вопросов, — бегло посмотрел он в сторону Шархана.

Немного было не по себе. Людмила вся исхлопоталась. Все делает для поимки воров, а он, бывший следователь, не хочет пальцем о палец ударить. Голова и сердце заняты другим. Подумал и сразу забыл про жену.

9

Выйдя из отдела, разложил содержимое сетки в два пакета и пошел в направлении площади. Ветер задувал в отвороты куртки. В тени домов вдруг становилось холодно, а на солнышке снова пригревало.

При входе в огромные двери милиционер с автоматом — как в отделе милиции — спросил:

— Вы к кому?

— К Музе Захаровне!

Милиционер ощупал глазами Игоря и, ухмыльнувшись, спокойно повел дулом: проходите.

Муза Захаровна, или как ее все звали за норовистый характер — Муля Захватовна, остановила свой постоянно чего-то ищущий взгляд на посетителе:

— Мы разве договаривались?..

Игорь сразу растерялся и протянул пакет:

— Вот вам выставочных помидорчиков... Отпробуйте...

Та молча придвинула сверток к себе и снова принялась искать что-то в ворохе бумаг на столе.

Игорю стало как-то не по себе. Присев, залепетал:

— Муза Захаровна! Директор трясет. Документы еще не готовы?..

— Какие документы?!

До Игоря дошло, что Муля Захватовна занята совсем другим.

— Вспомнила. У меня же еще не склероз... — заулыбалась вдруг она. — Вот ваша папка. Кладу на самое видное место. Видите?..

Переложила на другую кипу пыльных бумаг.

— Когда мне вас побеспокоить?

— Все будет готово... Как-нибудь заходите.

Вскочила:

— Вы уж извините! Срочное задание...

— Спасибо, Муза Захаровна... — Игорь попятился из комнаты.

— За что же? Вы такой милый...

Спускающегося по ступенькам Игоря обогнала Муля Захватовна и, ослепительно улыбнувшись, вспрыгнула в шикарную иномарку, которая тут же рванула с места.

«Здесь одними помидорами не обойдешься, — подумал Игорь. — Вон к ней как лихо подъезжают...»

10

Встретились с Региной.

— Тебе! — церемонно протянул пакет. — Самые свеженькие... Прямо с куста...

— Вижу. Такому царскому овощу — цены нет!..

— Деньги, что? Зола...

Отдавая, неловко поцеловал.

Она чуть откинулась назад.

— Люди же вокруг... Могут увидеть...

Улыбнулся:

— Погуляем?..

По зубасто-клавишной лестнице спустились на набережную. Мимо, кружа в водоворотах и малых зеленых бурунчиках, плыли палки, какие-то ветки...

Было так хорошо и светло на душе. Ни мысли о работе, о дурацкой краже...

— Зябко! — подалась она к нему.

Под ногами закачалась земля. Где-то на бугре взлаяли очумелые псы, а по мосту прошелестели шинами полупустые троллейбусы.

Он обнял при дневном свете, отпустил — при лунном.

— Тебе пора, — сказала она с вопросительной ноткой в последнем слове.

Он снял с поручня спекшийся комочек снега и протер им свою надкушенную губу.

— Улика? — озорно сощурила она глаза.

Дома Игорь растянулся на диване. Счастливо разбросал руки по сторонам, словно не замечая ходившую тенью по углам квартиры жену.

— Ну и как там на работе? — спросила она.

— Все о'кей!

— Звонила я несколько раз. Никто не ответил.

— Задержался в администрации... Нудные пошли начальники.

Отвечал легко, как бы с лету парируя вопросы.

Машинально снял с полки томик Бунина, раскрыл на рассказе «Солнечный удар». Когда пробежал глазами заключительную фразу: «...он постарел на десять лет», — подумал: «А я, может, помолодел?..»

Еще бы! Ведь он давно уже забыл, когда последний раз так волновало его чувство, как теперь. То, что произошло у него с этой женщиной, — напоминало немой и ослепительный вскрик молнии...

Когда, уложив сына (бабуля уехала к себе домой), рядом легла жена, он подсунул ей под голову руку и кончиками пальцев погладил плечо. Долго потом, закрыв глаза, нежно теребил волосы, прижимал упругое и податливое тело. И жена не могла понять этой неожиданной его вспышки... Веки его были сомкнуты и дрожали.

Утром она тихо напомнила:

— Надо Вовку отвезти на опознание.

11

Уже в отделе увидел у перегородки из металлических прутьев жену и сына.

— А мы уже тебя...

— Да работа замумукала.

Заглянули в кабинет опера, где две бабули листали объемный журналище.

«Свидетели по кражам», — подумал Игорь Сергеевич.

Бабули ушли, и к столу подсели сын и жена Игоря Сергеевича.

— Как звать? — Шархан, чиркнув спичкой в глубине сейфа и прикурив, первым спросил мальчика.

— Вова.

— Так вот, Вова-Мова! — густо выдохнул дымом вверх. — Даю тебе альбом. В нем разные не очень хорошие люди... Кого вдруг узнаешь, покажешь мне.

Вовчик утвердительно кивнул и потащил фотоальбом на коленки. Стал листать. На чуть размытых отпечатках изображены какие-то дяденьки и — пореже — тетеньки...

— А это вот Петька соседский...

— Он что, с сумками выходил? — насторожился опер.

— Нет, просто в нашем дворе крутится...

— Известная шантрапа, — недовольно произнес Игорь Сергеевич.

Опер взял фамилию на заметку. Лист утолкал в пухлый том дела.

Игорь Сергеевич тоже вглядывался в лица на карточках. Никого не узнавал. Хотя воров в бытность следователем насмотрелся. Многих помнил и сейчас. Неожиданно увидел знакомую физиономию. Этого мытаря-домушника он тоже упек в места не столь отдаленные...

Взяли этого рецидивиста на следующий день сразу после его возвращения домой с очередной отсидки. Патрульная машина подхватила и привезла в отдел подозрительного мужчину с мешком. Когда того уже было собрались отпускать, по телефону сообщили о квартирной краже. Расследовать дело поручили Игорю. Оно оказалось совсем простым. Вор даже не стал отпираться. За всей кажущейся легкостью этого признания чувствовался явный надрыв человеческой души со сгустками раздирающей боли, с отчаянной безысходностью жизни... Когда следователь осуществлял дома у задержанного процедуру имущественного ареста, у него просто рука не поднялась занести в официальный реестр скудное барахлишко.

— Их не сажать, их к стенке ставить надо! — теперь вдруг желчно вырвалось у Игоря.

— О ком это ты? — спросила его жена.

— Этот! — снова с любопытствующим зудом старался узнать кого-то сын.

— Что «этот»? — спросил опер.

— На углу пивом торгует.

— Он выходил с сумками? — настойчиво переспросил опер.

— У него только ящики для пивных бутылок... Ага!.. — Вовчик снова торжественно ткнул пальцем.

Шархан развернул к себе альбом и раздраженно толкнул назад:

— Давно уже нет в живых...

— Кругом одни воры, — с вызовом выдохнула Людмила.

12

Когда вышли из отдела и сели в трамвай, она озабоченно сказала:

— Вова вообще на улицу не выходит. Все у окна сидит...

— Сказала оперу?

— Тот уже установил, что это Мышонок. Кличка у него такая.

— Наводчик, что ли?..

— Я тоже так думаю. Обещали вызвать его в милицию...

— Ох уж этот опер... Надо искать, нюхать, копать, а не терять время зря с теми, кого тебе на тарелочке подают... Толку — то!.. Еще с десяток бумажонок прибавится. Гора рождает мышь...

Вспомнил, как и у самого следственные дела обрастали малозначительными бумажками. Как, делая видимость энергичной работы, допрашивал чуть ли не первого встречного...

Дома Игорь Сергеевич только одобрительно огладил сверху затылок сына:

— Молодец! Внимательный...

— А мне за это ничего не будет?

— Ты на улицу не ходи пока... Уроками занимайся...

— Может, к бабушке уехать?

— Я тебе вот уеду...

13

Игорь лег пораньше. Бессонница острой нитью прошила лоб. Старался отогнать от себя всяческие мысли. Принялся даже считать... Не помогает. А Регина так и стоит в глазах...

Позвал жену, чтобы в разговоре с ней хоть как-то отвлечься и забыться. Жена прижалась к нему. Сразу вдруг стало тепло и дремотно.

Проснувшись, испуганно глянул рядом: «Уж не Регина ли?» Встретился со скользящим взглядом жены.

— Страшно...

Поворочался.

— Успокойся, спи.

— Не могу. Воры снятся...

— Наяву бы с ними никогда не встречаться...

Утром жена, рдея, тихо спросила:

— Что за Регину ты звал во сне?

Не услышав в ответ ничего, обиженно перевернулась на другой бок.

Утренние бутерброды готовил сам.

На работе шеф визгливо раскричался:

— И когда же документы будут?!

— Вчера...

— Без них не возвращайся!

Накануне заезжал к Муле Захватовне, но той не оказалось на месте. Поэтому теперь решил непременно дозвониться до нее и только потом уже ехать...

Устав набирать номер, подхватил приготовленный кулек с томатами — ему теперь каждый день приносили по пакету — и побрел на остановку.

Увидев Игоря, Муля Захватовна развела руками:

— Разные дела вчера прямо выбили из колеи... То туда езжай, то сюда. — Она придвинула куль с помидорами. — Ну, уж сегодня закрываюсь от всех и сажусь... Мы вчера, кстати, попробовали ваши деликатесы... Пальчики оближешь. Вот семян бы таких...

— Без вопросов. Будут семена!

Из комитета Игорь вылетел веселый, разрумяненный.

— Все сделает! И колючка-шеф отцепится...

Он подскочил к первому же телефону-автомату:

— Ты как?

14

Встретились в холле университета и сразу спрятались, как студенты, в полутемное тепло аудитории. За стеклом заштрихованно дробился голыми ветками серый пейзаж. Под дверью, упористо закрытой ножкой стула, слышались частые шаги.

Мягко сжимая, он грел ее руки.

— Что ты?.. Что? — спрашивала она.

И все нервозное, копившееся в нем на работе и дома, замирало в нем.

Проводив ее, позвонил из телефона-автомата домой.

— Опять исчез? — спросила жена. — Есть информация!

«Что-то стряслось?» — так и резануло внутри.

Быстро пробежал на остановку, бросая все же опасливые взгляды по сторонам: нет ли кого из знакомых?

Жена зачастила на пороге:

— Парень... Два дня уже... Крутится... — показала она на площадку, где криво сутулилась тень.

— Мышонок, что ли?

— Этот побольше крысы будет...

Игорь выскочил на улицу — никого нет. Кинулся за угол. Там парень прохаживается. Схватил его за руку.

— Ты что?! — молодым бычком вскинулся тот. — Схлопотать захотел?

— Во дворе что делаешь?

— Тебя не спросил, — перекошенная губа парня побелела.

Считая, что это скорее всего недоразумение, отпустил руку...

— Ну что? — спросила жена.

— Слушай, ты, наблюдательница, отойди от окна. Поменьше приключений у нас будет...

15

Некоторое время, еще как-то замороженно, не звонил Регине. Но преодолеть соблазн так и не смог.

— Рада вас слышать! — раздался ее звучный, похожий на пение голос.

И продолжила, явно давая понять, что она сейчас не одна:

— Как у вас дела? Все нормально? Хотите решить свой вопрос?

— Встретиться...

— В шесть вас устроит?

Господи! Как же долго еще ждать...

И жену вдруг стало жалко, и без свидания он никак не может.

Разлад. Раздрай в душе. Сумятица...

Людмила с ног сбилась: хлопочет, бегает по милицейским инстанциям, надеется добро украденное вернуть. А он бездействует. Голова другим забита.

Запутался...

Оставить жену?.. Прекратить встречи с Региной?

От последнего обожгло в груди.

Вспомнил номер своего бывшего коллеги.

— Бурых мне нужен... Терентьич, меня обокрали.

— Все только об этом и говорят. Я даже сам домой стальную дверь заказал.

— Ну вот, видишь... Мне твоя помощь нужна. Надо на райотдел надавить. Чтобы моей кражей толком занялись.

— А магар будет?

— Это не залежится и не застоится...

— А я все никак себе компаньона не найду к святому источнику ходить...

Игорь было засмеялся и вдруг тяжеловесно оборвал полушу-тейный разговор:

— Терентьич, я надеюсь.

— Заметано.

Игорь чувствовал, что все связанное с кражей, эта каждодневная суета и озабоченность мало-помалу отдаляют его от Регины. В отдельные дни как-то уже совсем привычно стал забывать о ней. Но сладкая истома в теле не покидала его...

Встретились минут на двадцать, а расстаться не могли почти два часа. Нацеловаться, что ли, хотел на весь остаток жизни?

Регина ласково и осторожно куснула кончик его языка.

— Взбалмошный ты!

Совсем не обиделся.

Да, он согласен. Только пусть говорит — говорит... Пусть обжигает своими яростными от желаний глазами... Пусть...

— Тебе хорошо? — словно прочитала она его мысли.

— Не-а!

По крыше напротив ходила черная нахохленная птица.

Под вечер Игорь решил заскочить к Муле Захватовне. Почему-то милиционер не пустил. Принялся звонить по внутреннему телефону, но трубку никто не брал.

Ночью стал пылко целовать Людмилу. Отвыкшая от его ласк, та ничего не понимала...

16

Зайдя на другой день в кабинет к Муле Захватовне, Игорь положил на стол несколько конвертиков с семенами:

— Голландские. Лучшие сорта.

— Вот удружили... — поигралась та квадратами пакетов. — А я все никак. Сегодня проверка из Москвы. Как проводим, вы на очереди.

Игорь удрученно смотрел в сторону. Что на этот раз скажет шефу?..

— Да, может, она хочет, чтобы ее трахнули! — орал Игнат Прохорович. — Работничек! Такой простой вопрос решить не в силах... Ты никудышный специалист!

— А разве...

Дудулай уже не слушал своего юриста, а возмущенно названивал дружку-заместителю:

— Ильич! Тут тебе поручение одно деликатное имеется... Наш юрист все из себя невинного мальчика строит. А ты, знаю, настоящий мужик.

Игорь в коридоре столкнулся с костлявым и шагающим, как на пружинах, Ильичом.

«Чего захотел, чтобы я под юбку Муле Захватовне полез...» — Он долго не мог попасть острием ключа в широкую замочную скважину.

Сыро. Все растаяло. В черной воде луж мерцали палые листья. Прыгая с кочки на кочку, он добрался до отдела. И сразу направился к Шархану.

Перед его

— Заняты? — заглянул Игорь в комнату.

Шархан опрашивал плешивого мужчину. Увидев Игоря, посмотрел недовольным и мутным взглядом:

— Все на меня жалуетесь?

«Молодец, Терентьич! Дал им жару...»

— Извините, если что не так... Я хотел только поинтересоваться, есть ли какие подвижки.

— И сразу в Управление звонить? — Шархан глянул на плешивого. — Вот когда расколется кто-нибудь, будут вам и подвижки, и интрижки...

Худшие предположения Игоря явно подтверждались.

Позвонил Терентьич:

— Привет помидорному королю! Где магарыч?

— Тебе не то что четверичок горькой, а дупля дать надо! Они теперь совсем искать прекратили — только дело бумагой сорной набивают!

Бурых засмеялся, а потом произнес:

— А ты чего хотел?..

— Дверь-то вот поставил железную...

— Радости-то...

— Теперь и с тебя магарыч! Не случись кражи у меня — за деревянной жил бы. Выходит: один — один. Мы квиты...

— Баклажанчиков хоть бы подкинул.

— Подличать не буду — сделаю!

В ушах еще долго стоял раскатистый и довольный смех бывшего коллеги.

17

...И опять жена настоятельно просила его отовсюду звонить. И снова ничего не оставалось, как покорно кивнуть ей головой.

А он-то вожделенно собирался побыть наедине с Региной. И получалось, что вновь семейные путы и узы мешают, держат его на постоянной привязи. Довод у жены убедительный: как иначе? Вдруг преступники дадут знать о себе!..

На улице шел снег, и лужи покрылись хрусткими коростками. Холод боролся с теплом. И, кажется, начинал уже побеждать.

Игорь устроился в углу автобуса и уставился в запотевшее стекло. Чувствовал, как, не успев еще наполнить своей томной и терпкой сладостью, вновь малыми крупицами покидает его тело та, что так неожиданно ворвалась в его мысли и дела, во всю эту суетную и такую непонятную жизнь...

Идиотство! Как все оборачивалось глупо. Да еще эта дурацкая кража!

Он смотрел в окно на расплывшиеся тени домов, на размазанные по встречному пространству прутья деревьев.

В душном сумеречном кабинете долго ждал звонка Регины. Заварил чай с липой. Вприкуску с сахарными кубиками — еще от старых времен — пил его. И все равно не отступала внутренняя глубокая зябкость. Чуть знобило.

В пустом коридоре, как ржавые голоса, скрипели двери. За окном под стеклами теплиц гуляли черные птицы. Вот одна из них вспрыгнула на выступ фрамуги. Взмахнула плотными крылами и исчезла в густой выси. Теплицы начали темнеть. Зеленка листвы в них стала седой и мрачной.

Он схватил трубку напугавшего его своим звонком телефона.

Она.

Рассказала про свою беспокойную ночь.

Он был сосредоточенно лаконичен. Не говорить же ему, в конце концов, что жена последними ласками своими будто над-тронула что-то давно уже остывшее в душе, заставила его подсознательно вернуться памятью в далекое их прошлое...

18

Они договорились о встрече.

Покачиваясь на заднем сиденье чавкающего по мокрой и разжиженной дороге автобуса, Игорь лизал свои губы, шелушащиеся жесткой накипью: «Ну и дал же ты им волю...»

Все чаще приходили мысли о жене. Столько забот у нее сейчас.

Увидел Регину в одной курточке, спешащей через площадь, и забыл про Людмилу.

— Рассказывай! — певуче сказала Регина.

Он загородил ее собой от летящих снеговых пушинок и не отпускал до тех пор, пока она сама, вырвавшись, не замахала, обдувая лицо рукой.

Привычно уже направились в университет, но тот оказался закрытым. Осторожно вошли в дом с колоннами, где в одном крыле размещалась библиотека, а в другом — арбитражный суд. Свернули в развилки темных судейских коридоров.

Целуя ее, он с удивлением вдруг начал ощущать липкую пустоту, которая и пугала его, и вызывала раздражение, обеспокоенность... Полнота ощущений, которой так долго добивался, не приходила. Он уже чуть ли не с озлоблением встречал мягкие и зовущие губы по-прежнему чужой женщины...

— Мне пора! — На последнем слове она жестко оттолкнула его острыми локтями.

Расстались у массивных колонн.

Игорь по белому безлюдью заспешил домой: не случилось ли что?!

Жена встретила его с любопытной живостью на лице.

— Не узнаю тебя. То ты такой отрешенный от всего на свете, а то... будто обновление в тебе непонятное происходит. И глаза по-другому светятся...

— Постой! Уж не ревнуешь ли ты меня?..

— Скажешь тоже... — Она вышла с явным смущением на лице.

«Ох уж это женское чутье! Я себе ничего и не позволил, а она уже...»

19

Ворочался... Думал, не уснет... Потом словно провалился в глубокую черную яму. И никаких сновидений. Встал тяжело, с чугунно гудящей головой. В глазах почему-то возник приснившийся еще прошлой ночью певец, потерявший голос. Рот раскрывает, морщится, кривится, а слов его так и не слышно.

Жена не поднялась. Завтрак пришлось готовить самому. Легко сказать... Обиженно надул губы. «Ну и пусть. Хотя зря она так. Сама ситуация теперь его толкает делать любой выбор».

Невольно зажмурился.

Ехал на работу и удрученно смотрел на размазанную грязью дорогу. На слякотные тротуары. Накануне было белым-бело. А теперь?.. Нет, Регину он уже не бросит...

На планерке у директора встретился с бегающим взглядом Ильича. Тот, облизнув свои вечно жирные губы, подмигнул.

«Дело, видимо, с мертвой точки сошло», — подумал Игорь о Муле Захватовне.

И вдруг почувствовал в себе подступившее из глубин самых густое надсадное зло: «Дармоеды! Палец о палец не хотят ударить. Сами при галстучках, а тепличницы по колено в грязи. В этой душегубке последние силы и здоровье теряют. А еще хотят и комбинат к рукам прибрать. Так и будут на чужих хребтах жизнь свою строить. Аты, юрист дерьмовый, во всем им потакаешь...»

Стало в который раз противно. Чуть не выругался вслух.

С планерки вышел первым. Глаза черные от ярости.

Без всякой охоты вернулся в свой кильдим-кабинет. Тут же позвонила жена и спросила:

— На обед приедешь?

«А она-то чего разволновалась?..» — подумал и сухо ответил:

— Твоим сегодняшним завтраком сыт.

— Зря ты так...

До вечера продолжал бездельничать на работе. Домой идти не хотелось.

Спать с женой легли спиной друг к другу и пятками к головам. Лежал и тягостно думал:

«За что ему вся эта мешанина поступков и чувств? К чему бы ни стремился, куда бы ни двигался, везде есть ограничитель, предел. И горечь недостижимого неминуема... И всегда найдется момент и повод для недовольства. Ничего с этим не поделаешь, как ни крути...»

20

Рано утром позвонил Регине.

— Я нужна?

Как всегда деловым и бесстрастным был тон ее телефонного разговора.

— Спрашиваешь еще. Увидеться бы хотелось...

Встретились все в том же университете и привычно закрылись в первой же пустой аудитории. Она покорно прижалась к его плечу. Грелась, словно запасаясь

А он — будто повинность какую отбывал. Радости прежней не было. Слова ласковые не приходили. В руках была скучная вялость и полнейшая опустошенность в душе...

Расставаясь, она тихо пожелала:

— Спокойной ночи, мой родненький!..

«Хорошо бы», — невольно подумал Игорь, вспомнив все то же нелепое лицо актера, так и не сумевшего запеть.

А у него остро ныло под лопаткой. Откуда появилась эта боль, не знал...

Снова лежали с женой — отрешенные, молчащие, почти чужие...

Первой не выдержала она:

— Ничего не хочешь сказать?

— Я тоже потерял голос...

Она не поняла. Так и погрузились в мучительную глухоту..

Долгожданный сон разорвало внезапным звонком. Игорь выскочил к двери. Наклоняясь к глазку, вдруг подумал:

«Вот сейчас полыхнут из обреза, и точка... И слава богу... Может, так придет истинное успокоение?»

— Что надо? — спросил он через дверь, увидев в тусклых разводьях света женщину в платке.

— Женя Одутлаев здесь живет?

— Не знаю такого...

Выскочил на балкон. Увидел, как две тени мелькнули из подъезда и скрылись за угол.

Кто это? Проверяют, нет ли дома хозяев?..

Лег. Чувствовал, что жена не спит. А у него так и саднит возле самого сердца. Посасывает и под лопаткой. А потом снова — как резанет!.. Желая хоть какого облегчения, через силу обнял жену. Стало легче. Но ненамного.

«Спокойной ночи», — неожиданно вспомнил он пожелание Регины и простонал:

— Если бы...

Глава 2

1

Черт возьми! Да неужели вся его жизнь должна замкнуться в этой вот постылой квартире с женщиной, чувства к которой, если и были, то всегда напоминали скорее всего снисхождение. Какая уж там любовь!..

А чего же ты хотел? — возникал еще один голос. — Регины? А с ней-то заживешь по-другому? Вырвешься из этой трясинистой жизни?.. Куда и зачем?.. Ишь, чего захотел...

— Нет-нет! — вдруг вырвалось у Игоря противным фальцетом.

— Ты уж лучше скажи, когда картошку с дачи привезешь?.. — прозвучало рядом.

— А, это ты, Людмила... — Игорь, ничего не понимая, тряхнул головой. — Привезу, чего всполошилась...

На дачу поехали вдвоем. Одного она его не отпустила. Игорь искоса и смятенно поглядывал на жену, ужасался ее виду. Складки громадного платка и плащ старили ее, и это угнетало.

Хрустя по льдистым коркам еще не промерзших до дна луж, свернули на колдобинную тропинку между облизанными влагой ветвистыми яблонями и остановились у дощатого домика, так разительно выделявшегося среди окружающих мансардных строений.

Только Людмила переступила порог дачки, как привычно затараторила:

— Кто составил ящики?.. Чьи бутылки на столе?.. Кто убрал мою фотографию?..

Игорь не нашелся, что сказать. При чем здесь ящики? А бутылки? Может, это он с приятелями их распил. К фотографии вообще не прикасался...

— А постель?.. — занудно продолжала жена.

Игорь глянул в сторону неубранного дивана, который так стоят, может, уже с год или два, и вызывающе рявкнул:

— Кто составил ящики?.. Чьи бутылки?.. Кто убрал фотографию?.. Кто кровать?.. — поднял за уголок мятую простыню.

Жена сбавила тон:

— Полезай в подвал!

— Сама полезай!

Игорь вышел из домика.

Подслеповато смотрел на металлическое небо, алюминиевое солнце, смахнул снежистую корку с донышка перевернутого ведра и сел, сразу же ощутив, как холод стал проникать в него.

«Все вечно в чем-то подозревают... Упрекают...»

Почувствовал, как сзади ему на плечи мягко легли ее руки и прозвучали такие неожиданные сегодня для него слова жены:

— Ах ты, родной мой!..

Вот это да!

В его ушах будто подтреснуло что-то. А думал, что он только тягло... Боже ты мой...

Машинально прошел в домик, открыл погреб, спустился в темноту и, на ощупь бросая клубни в сумку, прошептал:

— Во, удумала-то... С чего это?..

Когда вылез, в дачной светличке нашел за книгами фотокарточку, поставил ее на видное место.

2

Только вернулись домой, а тут записка сына: «Папа и мама! В милицию вызывают...»

— Нашли воров? — с удивлением спросил Игорь.

— Если бы... — ответил Вова из комнаты.

Оказывается, когда он играл во дворе и провожал домой четырехлетку Витька, у малыша в квартире пропали часы. Мать Витька накричала на Вову: «Ну ты, сволочь сопливая! Неси часы». — «Нет», — ответил тот. «Ах, так! Тогда пусть с тобой разбирается кое-кто постарше тебя...»

— Час от часу не легче! — отец схватился за голову.

— И ты веришь? Да не брал он их! — тут же возмутилась жена.

— Надо же! — ругался в дребезжащем трамвае Игорь. — Кража на краже... Вор на воре...

Инспектор — блеклая блондинка средних лет — строго спросила Вовку:

— Сознавайся, голубчик, куда часы определил?..

Игорь вспомнил, как сам вот так, с лету, обращался к людям, намереваясь обезоружить их своей напористостью: может, с испугу и сознаются. Но когда такое происходило с другими, все было в порядке вещей. А тут ведь дело касается его сына...

Он уже готов был дать соответствующий отпор этой бормо-талке в погонах, как Вова сам запричитал:

— Да я их не брал. Это они на меня подумали. Я к Витьку в гости хожу.

Не выдержала и жена:

— Сначала справки навели бы, что собой Витькина мать представляет. За что ее из поликлиники выгнали. И у меня брала шерсть на шарфы... И что, возвратила? А сегодня погром во дворе устроила...

Инспектор заколбасила руками и сказала:

— Поинтересуемся... Но ты, Вова, всю правду мне сказал?

— Не видел я никаких часов.

На глазах у него выступили слезы.

— Вот видишь, как дружить с малышами? — упрекала сына мать, когда они возвращались домой.

— Витек тоже не виноват, — вытирал кулаком покрасневший нос сын. — Я к ним в гости ходить не буду, а с Витьком гулять буду.

— Я уж ей выдам!.. — не могла успокоиться и Людмила.

— Еще больше грязью измажешься, — морщась, протянул Игорь.

3

В конце концов, разве она такая уж плохая жена? Просто его с ней связали обстоятельства. Вот он, особенно не задумываясь ни над чем, и создал вокруг себя видимость обыкновенной нормальной семьи. Привык... А Регина — что? Так, причуда.

— Игорь Сергеевич! Ищут... — шумнула из приемной секретарь директора.

— Что?.. Зачем?..

Подскочил к аппарату.

— Игорь! Я на рынке!

— Ну и что? — узнал он голос жены.

— Бросай все, тут твою дубленку продают!

— Да ты что?! — присвистнул он. — А в милицию позвонила?

— Шархана нету...

— Я мигом! Только сама ради бога ничего...

Игорь, натягивая на ходу пухляк, выскочил из конторы, замахал встречной машине. Полупьяный водитель долго не соглашался ехать в город, но за двойную плату утвердительно кивнул.

Людмила ждала его у рыночных ворот:

— Вон, в том ряду! Я первой пойду, а ты потом.

— Постой! На рынке должен быть

Толкаясь в людском потоке, устремились к длинному ряду с развешанной на стойках пестрой одеждой. Свернули на подледеневший взгорок.

Люся потрогала висящую на плечиках дубленку и спросила женщину в тулупе:

— За сколько отдадите?

Игорь пригляделся к дубленке — точь-в-точь его! Засообра-жал, как задержать эту женщину. Но увидел, что жена рассматривает правый карман, на котором должна была быть штопка. Штопки не было.

— Нет, это нам не подойдет...

4

Людмила снова налетела на него:

— Ты кражей не занимаешься!.. Ты... Ты... Ты...

— Это обязанность опера воров искать! — огрызнулся он. — Им за это и деньги платят!

— Вот видишь. Все на других валишь! Нет чтобы самому...

— Да пойми же ты, кража — дело не простое... — начал он, но жена тут же перебила его:

— Где мое кольцо, где?.. Да ты хоть знаешь: пропало кольцо — вместе не быть!.. Примета такая!..

Вечер перелился в ночь. Игорь лежал на кровати, тупо разглядывая желтые пятна на потолке. Глубину надглазья разламывала боль. В горле першило, как при ангине. Было почему-то до слез обидно за себя. И в то же время он вдруг снова и снова ощущал на своих плечах те такие заботливые и нежные руки, которыми так коротко обласкала на даче его жена.

После очередной стычки с женой, бунтарствуя, назло супруге позвонил Регине.

— Вот и беглец объявился! — налетела и та на него.

Опешил: «Ну, прямо коршуны!»

— Почему от тебя ни слуху ни духу?.. Где встречаемся?

Игорь без всякого желания ехал на свидание. Опять понуро пить кофе и прятать потухшие глаза?

— Что с тобой? — все допытывалась она.

— Да так...

— Может, квочка твоя о нас судачит?..

Он кисло улыбнулся.

Впервые был так неразговорчив с нею.

— Если бы ты меньше молчал, то мне больше бы нравился, — сказала она на прощание.

«И все-таки кому же я больше нужен?»

5

— Ты мне положи на бутерброд меньше, — сказал Игорь жене, собиравшей ему кулек на обед.

— Где-то лучше кормят?

Ничего не ответил.

— Ты в прошлую пятницу не толкался у входа в университет?

— Мало ли где мне приходится бывать... — Сказал, а все в нем так и оборвалось: «Точно, выследила!»

— А у дома напротив?..

Пожал плечами.

Почему-то так стало жалко жену за ее постоянные сомнения и терзания.

Вышел на мороз и долго стоял, глядя на провисший под тяжестью снега еловый лапник.

Сколько мороза в этой его жизни! Вот и сейчас холодным инеем подернута его душа, а з-зубы как с-стучат!..

С сосулькой под носом вернулся домой, где дребезжали от ветра оконные стекла. Прошел в спальню. Людмила, заигрывая, щелкнула пальчиком ему по губам, тепло примостилась рядом. Стало уютно, сладко.

Жена в последнее время была дома постоянно. Поездки за товаром прекратились, и на рынок ни ногой. То ли охраняла квартиру, то ли просто пряталась в ней от уличной надоедливой жизни. От всего этого и Игорю было спокойнее.

На этот раз на свидании настояла Регина.

Целый час он мерз в холодном вестибюле университета. Раздражение и досада разъедали ему нутро. А Регина все не появлялась. Злился.

— И какого черта мерзну?.. Чего приперся?.. Снабженец...

С ненавистью глянул на сетку:

— Раздавить эти помидоры, что ли? И всему точка!.. А?..

Словно примеряясь, занес пятку над сеткой, и именно в этот момент ему накрыли сзади глаза. Она. Регина. Но было от этого прикосновения совсем не так, как тогда на даче.

— Замерз, бедненький! Пошли ко мне!..

Он обомлел: такого приглашения уже и не ждал. А костерок в душе почему-то никак не хотел разгораться.

Через сквер направились к стенообразному дому с нагромождением массивных балконов, карнизов, с глухими мрачными арками.

На площадке второго этажа, у самой двери, Регина всем телом прилипла к нему.

— Какой ты горячий! — вырвалось из нее.

Когда вошли, обратил внимание на беспорядок, царящий везде. Банки-склянки. Предметы женского туалета. Все разбросано по углам на скорую руку. Впопыхах. Поморщился.

— Пошли, — она потянула его на кухню.

Пока чайник грелся на газовой плите и готовилась заварка, он сидел, отчужденно вытянувшись на стуле. Чайник засвистел по-хулигански...

Игорь поднялся вяло. Не знал, куда деть свои руки и что сказать. Чувство, близкое к омерзению, переполняло его.

— Знаешь, Региночка! Я ведь с тобой обо всем забыл. А у меня сейчас решается такое важное дело. От него вся наша судьба зависит. Мне надо немедленно мчаться...

Врал напропалую, и совсем не было ему стыдно за это вранье.

...Мороз окутывал дома и улицы. И чем более удалялся ее занимавший целый квартал дом, тем все реже оборачивался. Переживал? Скорее всего, нет. Пришло даже какое-то приятное раскрепощение. Стал весело насвистывать мелодию из любимой оперетки.

6

Людмила вдруг сказала:

— Жить не хочется... Хоть руки на себя накладывай...

Игорь ощутил прежний ознобец.

— Сдурела?..

— Трудно тебе со мной...

— Может, в театр сходим?..

Сказал — и замолчал. А что еще скажешь после такого. А ему легче? Эх, судьба-золовка! Зачем же свела ты их на том сползающем в море крымском мысе. При одном только воспоминании о тех южных ночах на душе мгновенно начинает твориться черт-те что...

Ощутил, как ломотно, крест-накрест перехватило всю грудь.

Нельзя сказать, что своей работой Игорь Сергеевич уж очень и дорожил. Но понимал, что остаться без нее означает лишиться многого. Старался быть в меру исполнительным. И уж конечно, дисциплину не нарушал.

Но на этот раз, выйдя из дома пораньше, все равно опоздал. Поэтому скорехонько, чтобы не заметил Дудулай, проскочил в контору. И уже из конца коридора услышал заливистые телефонные трели.

Закрывая дверь, схватил трубку.

— Игорь!

— Муза Захаровна?

— Срочно нужен ваш Ильич! Никак не могу ему дозвониться...

— Сейчас спущусь к нему.

— Передайте, чтобы срочно меня нашел.

— А документы уже можно забрать?

— Опять вы про свои документы!.. Одно только на уме.

Никто толком не мог объяснить, где Ильич. Лишь директорский водитель по большому секрету шепнул:

— Менты за Ильичом приезжали. В кожвендиспансер его...

— Да ты что?! — Игорь зажал себе рукой рот. — Это кто же его... Уж не Муза ли?..

Мысленно перекрестился.

7

Тупо смотря по телевизору концерт, приклонил голову на колени жены. Та оглаживала его волосы. Глянул ей в глаза. Их взгляды встретились.

— Мне хорошо, — только и сказал.

— Не надо... — грустно произнесла она, теперь уже накручивая волос на палец. — Я видела, как ты ее провожал.

Ужаснулся: «На этот раз точно выследила...»

— Шапки с опущенными ушами, как у тебя, в городе больше ни

У Игоря опять заныло под левым плечом.

Певица запела с экрана:

— Я больше не хочу...

На словах «любви тайком» ощутил на себе пристальный и сосредоточенный взгляд жены. Она переложила его голову на подушку. Встала и вышла. Вскоре вернулась и прилегла рядом. Коснувшись ее ладони, почувствовал, что та прямо-таки ледяная.

Увидел ее побелевшие глаза:

— Тебе плохо?

Уловил слабый запах лекарства:

— Ты что-то выпила?..

Дошло — это запах валерьянки.

Занервничал. Принес ей теплой воды в стакане. Рукой стал согревать ей лоб.

Прошло много времени. Жена вздрагивала. Что ей снилось — свечи в храме или змеи в кровати, и спала ли она вообще, он не знал. У самого тело было — словно потоптали.

Стал комком нервов. Все воспринималось обостренно. Сын где-то задержится: тут же думается — побили... Жена не поднимает телефонную трубку — новая мысль: неужто в доме чужие? И нет никакого покоя. Ни на минуту. А к тому, что не звонит Регина, относился с удивительной для него самого ленивой прохладцей.

За окном по-весеннему царствовала сырость. На чернушной лужайке мутнели кольца снежных разводий. Все словно бы теряло свою привычную крепость.

— И так на душе противно, да еще и человека наказал! Вот вчера подготовил приказ и лишил Зинулю оклада. Юристом себя в полной мере ощутил. Хотя виноват-то во всем Дудулай: это он заставил ее тащить помидоры, а та — и взбрыкнула... Теперь вон мается под окном... Эх, Игорь Сергеевич, дерьмо ты собачье! Защитник вшивый...

Левая рука ныла по всей длине.

8

Жена все чаще и чаще смотрела теперь на Игоря. Словно прочитать все его мысли хотела. И постоянно твердила:

— Ничего не хочешь сказать?..

А на него накатывало смертельное оцепенение.

Еще внимательнее приглядываясь к нему, Людмила заявила: — Тебе к священнику надо...

Лицо Регины всплывало в памяти совсем редко, невзначай. Он и не догадывался, что она давно уже не красит губы, не подводит брови и, что самое страшное, стала пить.

Раз поднял трубку. Выплеснулся ее голос:

— А мы тут за тебя пьем...

— Кто же это «мы»? — спросил он с испугом.

— Подружка одна, да ты ее не знаешь...

Правая рука его уже привычно двигалась по левой груди к предплечью.

Доски пола в коридоре загремели под чьими-то шагами.

«Кто бы это мог быть в конце дня?»

От стука в дверь вздрогнул.

— Я это. Можно?

На пороге появилась Зинуля и подрагивающим голосом напряженно спросила:

— Считаете, правильно меня наказали?

— Не плюй против батьки в пекло.

Тепличница вдруг изменилась в лице, демонстративно вставила руки в бока и почти мужским голосом спросила вдруг:

— А как поживает ваша жена-спекулянтка?

— Да ты что? Какая еще спекулянтка?

— О которой все говорят...

Хотел было резко встать, но от глубокой нутряной боли запрокинулся в кресле.

9

Регине он по-прежнему не звонил. Боялся, подслушают.

Зато позвонила она и коротко спросила: — Все?..

— Как все? — схватил он провод, из микрофонного оконечья которого уже разносилось нудно: пи-пи-пи...

Разминая левую грудь, провыл в стену:

— Ну и хрен с ней!..

Настроение — хуже некуда. Здоровье — тоже тревожит. По всем статьям проколы. А тут еще она...

Забросил все дела. В естественном стремлении к простому человеческому покою возвращался домой.

Поймал на себе удивленный взгляд жены.

— Что ты все меня разглядываешь?..

Потянулся к бару за бутылкой. Плеснул в стакан.

С кухни неслось:

— Не сыпь мне соль на рану...

В глазах потемнело. Стало трудно дышать. Кутаясь во мрак, все летело в тартарары...

Людмила затрясла его:

— Тебе плохо?..

10

Полосатый автобусик тормознул у поблескивающей кромки дорожки и затих около рыжей, примитивнейшей двухэтажки. Из окошка выглянул Игорь и неприязненно произнес:

— Вот и допрыгался...

Оказавшись в палате — каморке с голыми стенами, — удрученно глянул на прилипший к потолку, как гнездо птицы, репродуктор. Спичкой жгло под сердцем.

Жена долго не уходила. Все расправляла на кровати простыню. Встряхивала одеяло и взбивала подушку. Несколько раз возвращалась с остановки погреться: трамвай не приходил.

В помещении было тепло. И на душе у Игоря стало спокойнее, теплее.

Лучше уж здесь находиться, чем там, где постоянно достают, упрекают, чего-то ждут от тебя.

Побрел по коридорам. В конце одного из них увидел телефон на лестничной площадке. Позвонил домой. Людмила, видимо, еще не вернулась. Кто же его пожалеет? Вспомнился номер Регины. Но ее тоже не оказалось дома.

...Рентгенологи обнаружили еще и затемнение в легких. Набродился он по улицам, нагулялся...

Румяная медсестра ловко брызнула из шприца в сторону. Повернулась к Игорю. Его грудь сразу же наполнилась жаром. В ушах защемило. В глазах запрыгали зайчики. В следующее мгновение он соскользнул со стула на пол.

Пришел в себя. Попытался подняться, хватаясь за спинку стула, — под нос уже давили вату с нашатырем. Покачиваясь, с помощью сестры добрался до палаты и прилег на койку.

«Ну и попал...»

Прибежавший врач спрашивал о чем-то бесцветными высохшими губами.

Сколько пролежал, он не знал, но, встав, снова похромал на лестничную площадку.

В этот раз Регина оказалась дома.

— А я тут путешествую...

— Твоя экскурсия случайно мимо моего дома не проходит?

— Да я в больнице.

— Что там делаешь?

Деловой тон ее разговора стал мягче.

— Вот, малость прихватило...

— Проведать-то тебя можно?

Смешался: «А, будь что будет».

И утвердительно махнул рукой:

— А как же...

11

Сосед по палате — плешивый старик с обиженным выражением лица — сказал:

— Посмотрел бы ты на себя сегодня.

— А что?

— Дюже бледный. И губы синие. Думал, уже хана тебе.

Вытянулся на койке. Сомкнул веки. Сердце выдавало свое: тыры-пыры, тыры-пыры... Как тарахтелка.

Когда сестра ставила ему на спину банки, попросил:

— Покрепче, пожалуйста.

Спину растянуло, стало рвать, как на клоки. Со лба закапал пот. Ни вздохнуть, ни выдохнуть.

«Вот и правильно. Пусть все выходит из меня».

Надеялся, что физическая боль заглушит еще одну, такую неприятную — душевную, со всеми ее невыносимыми переживаниями.

Сестра с хлопками стала снимать банки. Ломота сладостно растеклась по спине, унося с собой и ножевые ощущения вокруг сердца. Пожалел, что так быстро сняли эти прозрачные кубышки...

Позвонил домой. Там снова неприятность.

— Квартиру в соседнем подъезде обворовали. И Вова видел какого-то мужчину.

— Ради бога, не суйся ты с Вовой никуда! Своего разве не достаточно?.. — кричал в трубку.

Вернулся в палату. С головой накрылся простыней. Все противно. И уже, казалось, мало что может взволновать его. А мысли о доме не отпускают. Как там жена и сын? Одни, в

Боже ты мой!..

Назначены и процедуры, и лекарства, и в помещении ласкающее тепло, а на душе — тревога ознобная!

12

Заболело горло. Он не мог взять в рот ни корки хлеба, ни ложки каши, ни куска колбасы. Болячки разные так и лезут. Людмила привезла травы для полоскания, и вот теперь стакан с отваром всегда рядом на тумбочке.

Неожиданно глаза его встретились с любопытствующими глазами Регины, стоявшей на пороге палаты.

— Ты тут не залежался?..

Он взял пакет с лимоном и печеньем. Сумбурно заговорил, поглядывая на соседа по палате. Она тоже что-то рассказывала. Слушал ее речь отстраненно, не вникая в смысл сказанного. Лишь покорно кивал.

— Чуть не забыла. Дело-то по краже в архив сдали,

— Значит, шито-крыто?..

— Начальству виднее... И знаешь последнюю новость в Управлении?.. Бурых у святого источника побили верующие... Христом предстал...

Вспомнил, каким его самого когда-то видела Регина, и покраснел.

Проводил ее в холл, и она исчезла в фосфоресцирующей под луной синеве.

Сосед захрапел, как разгоняющийся на трассе гоночный автомобиль. Звук нарастал, вдруг обрывался и неожиданно возобновлялся.

Уснуть было трудно.

Уже только под утро к Игорю в какой-то расплывчатой дреме подступил противный лик Мул и Захватовны. Она тянулась к нему своими пухлыми руками и засосными ободками губ. Ее спадающие волосы неприятно щекотали лицо. Игорь всполошно вскочил, разбудив при этом соседа.

13

Мало что в нашей жизни бывает случайно. И не стоит тешить себя надеждой, что то или иное событие не отзовется где-нибудь потом или не найдет себе иного продолжения. Так и увиденный сон с Мулей Захватовной уже вскоре дал о себе знать.

Игорь Сергеевич совсем не удивился, когда в палату заглянул Ильич.

— Дудулай прислал!

Высыпал прямо на кровать из сумки красные помидоры.

— Волнуется, не выдаешь ли себя за симулянта.

— С чего это он? Ведь Мулей Захватовной ты занимаешься?

— У меня сейчас осечка с ней.

Игорь Сергеевич чуть не ухмыльнулся злорадно...

Посещения, визиты. Но чаще всех — Регина. И это стало пугать. Не дай бог, встретятся с женой нос к носу.

В очередной приход усадил ее напротив себя на железный стул, присел перед ней на корточки и, явно осторожничая, спросил:

— Ты что?

— Меня убить хотели...

— Кто?

Два сжатых пальца приставила к животу.

— Заявила? — часто моргая, спросил Игорь.

Ничего более существенного сказать так и не смог.

14

В палате его настиг сторожкий сон. Явственно предстала жена. В своем горошчатом платьице, платке, вся в ореоле бледного сочащегося света. И глаза — недвижимо смотрящие, словно ждущие чего-то. И так всю ночь...

Утром он не стал умываться, чистить зубы, не пошел на завтрак.

Медсестра трафаретно скомандовала:

— На капельницу!

Лег на топчан.

Придвинула стойку. Перевернув, укрепила бутылек с жидкостью. Перетянула ему руку ниже плеча жгутом.

— Посжимайте кулак.

Увидел, как вздулась синевой вена.

Сестра ткнула во вздутость иглу, прихватила к коже пластырем. Тело охватила прохлада.

«Да, с Региной было бы хорошо... — смотрел он на падающие капли. — Но вместе с тем ничего основательного встречи их не оставили».

Вспомнилась квартира Регины, где все в беспорядке, все так неухожено.

«А эти походы по закоулкам с постоянной оглядкой? Так все надоели. Разве это жизнь?.. А сколько вообще отмерено ее?.. — с опаской глянул он на понижающийся уровень в сосуде. — Кто это знает?.. Вот и с женой... Сошелся не по любви. Жил, как по обязанности. Но эта привычка переросла в нечто надежное, сильное. Не любовь, конечно. Но, во всяком случае, с ней спокойнее. Как знать, может, и кража эта дикая ему на руку. Что-то новое произошло в их отношениях...»

Игорю вспомнилась дача.

«Да разве его жена хуже других? И сейчас мужики засматриваются… А сына какого вырастил... Нет, не сможет он отказаться от созданного годами уюта: от всех приобретений совместной жизни... Во имя чего? Зачем?..»

В оцепенении следил за уровнем жидкости, приближавшимся к стеклянному горлышку, и вскочил, когда вбежавшая сестра, извиняясь: «Ой, а я забыла про вас», выдернула иглу из вены.

Так хотелось жить!..

15

Новый год ему разрешили встретить дома. Ехал на попутке и радужно представлял себе, как будет суетиться жена, как закрутится рядом сынишка. Как совсем по-другому потечет его семейная жизнь.

Людмила встретила настороженно.

Игорь спросил:

— Что с тобой?

Она постучала себе в грудь:

— Пусто здесь...

Своим привычным домашним голосом зазвонил телефон.

Игорь напрягся: неужели Регина?..

К аппарату подошла жена:

— Вас слушают. Говорите...

Кинула трубку:

— Может, тебя?..

Игорь подошел, но в мембране уже противно пикало.

Только повернулся в сторону дивана, как снова раздалась трель звонка. Рванул на себя трубку.

— Что-то не соединилось сразу... Это следователь Покосов беспокоит.

— Чего надо, Валерьяныч? — спросил, облегченно выдохнув.

— Игорь Сергеевич! Вы к нам с женой не подскочите? Тут группу одну взяли... Кое-что со списочком похищенного у вас совпадает...

Игорь, чуть теряясь, посмотрел на жену:

— Во! Вроде бы наши вещички обнаружились.

Увидел, как замерла она, как ни с того ни с сего стали наполняться влагой ее глаза, и она вдруг растерянно и совсем беспомощно припала к его груди...

Плача, вздрагивала...

А он гладил ее по округлой спине и в приливе непонятной ему самому светлой нежности приговаривал:

— Ну что ты?.. Что?.. Дурочка...

— Да так...

Она ладонью размазывала слезы по щекам.

Когда Игорь с Людмилой вышли из заметенного снегом по самые окна Лунтовского райотдела, он даже не возмущался тем, что хотя воры и пойманы, но из всего украденного обнаружили только порванную шапку и вымазанную мазутом дубленку...

В больницу уже не поехал — и так выпишут.

Направился сразу домой и только домой, где ждали приготовленные еще утром любимые его пельмени, а в духовке уже давно подостыл яблочный пирог.

«Пальчики оближешь», — сказала жена.

Отмечая в кругу друзей десятилетие их совместной с Людмилой жизни, Игорь вдруг вспомнил про кражу.

Смеясь, поведал о ней приятелям и, подняв над головой бокал шампанского, завершил свой рассказ несколько патетическим тостом:

— Ну что, засладкуюкражу?

— Горько!..

— Горько...

Зашумели гости.

Леонид ПАНАСЕНКО

СИЯТЕЛЬНАЯ ДРЯНЬ

На третий год, как Она ушла, наконец выдалось дождливое лето.

Над домом то и дело ворочались грозовые тучи, громыхало и сверкало, но Ее так и не было, и Альгис в такие дни с тоской и надеждой вглядывался в

Ее все не было, и игла громоотвода все глубже вонзалась в его одинокое сердце: «Обиделась? Ушла навсегда?»

Потом вместо тоски пришла былая ненависть и, как ни странно, нечто похожее на ревность: «Где она шляется, дрянь?! Думает, что ей все позволено...»

Ее по-прежнему не было, ничего не происходило, и Альгиса начали донимать воспоминания.

В тот день он решил поохотиться с камерой, как делал сотни раз. Ироничный глаз солнца, выглядывающий из-за кроны цветущего абрикоса, жанровая уличная сценка, ссора двух стариков в кафе, монашка с глянцевым журналом, кадры из парка...

Он так увлекся своим профессиональным занятием, что не сразу заметил, как резко потемнело; в небе, грохоча, покатились невидимые пустые бочки, а косые порывы дождя погнали людей в укрытия. Несколько раз блеснуло — рядом, за рекой.

Он машинально поднял аппарат. Конечно, в таком деле нужен штатив, надобно установить камеру на ожидание, на вспышку...

Альгис не успел додумать технологию съемки молнии.

Одна из веток огненного древа вдруг рванулась к нему. Фотоаппарат выпал из рук. Тело напряглось, на миг окостенело в непонятной сладкой истоме. Если это была смерть, то она очень походила на невиданной силы оргазм. Дыхание прервалось.

Альгис безжизненно рухнул в мокрую траву. Грохнул гром. Дыхание возобновилось, и он каким-то краешком сознания понял: он только что кончил, и если это смерть, то она у людей называется блаженством.

— Тебе понравилось? — прозвучал из ниоткуда женский голос. Голос был властный, хрипловатый и тем слегка неприятный. И еще он был почему-то знакомый. Немножко, чуть-чуть.

У Альгиса не было сил ни поднять голову, ни тем более подняться самому. Прямо перед глазами среди листьев опавших одуванчиков танцевали огненные гадючки: изгибались, переплетались, вставали вертикально. Они казались холодными, потому что вокруг ничего не горело.

Альгис вдруг понял, что это остатки молнии. Она не ушла полностью, часть ее пляшет сейчас вокруг него, и этот голос ниоткуда тоже ее.

— Кто ты? — на всякий случай прошептал он, хотя уже знал ответ — дикий, абсурдный для нормального человека и тем не менее единственно верный.

— Твоя сиятельная дама. Богиня!

Альгису показалось, что огненные змейки в траве захихикали.

— Ты дрянь, — сказал он. — Ты чуть меня не убила.

— Дурачок, я тебя осчастливила! Людей, в которых попала молния, раньше считали отмеченными Богом. И будь поосторожней со словами — я девушка обидчивая. Кстати, как любовник ты теперь так себе. Я тебя даже немножко подремонтировала.

Альгис стал поднимать свое поверженное ударом небесного огня и поэтому не очень послушное тело: повернулся лицом вниз, уперся ладонями в расползающуюся землю, подтянул одну ногу...

— Зачем я тебе? — выдавил он из себя.

— Сама не знаю. Ты как-то случайно снял меня. И даже на выставках получал призы за мой портрет. Я разыскала тебя.

Он тут же вспомнил свою работу, которую назвал «Ярость небес» и которая в самом деле не раз отмечалась на международных фотовыставках.

— Господи, прости меня, грешного, — прошептал Альгис, не очень вдумываясь в свои слова.

— Не за что, — хмыкнула Она. — Впрочем, я к нему как бы ближе. Я передам... — И тут же добавила: — К тебе бегут людишки. Я ухожу. Тебе остается ждать очередного визита сиятельной дамы. Пока.

Его тогда продержали в больнице двое суток.

Все исследования и анализы показали, что от удара молнии он нисколько не пострадал. Напротив. Уже в самом конце обследования заявился уролог и после осмотра озадаченно спросил:

— Когда вы успели прооперироваться?

— Не понял? — в свою очередь удивился Альгис.

— Где ваша аденома? Ее нет.

— Я не оперировался, — ответил он и тут же вспомнил слова огненной дамы. Вот что, оказывается, она имела в виду.

О говорящей молнии, о том, что она нагло его трахнула да еще и издевалась, Альгис, конечно, рассказывать не стал. Врачи народ туповатый. Они не станут вникать, а сразу начнут лечить. Причем не что-нибудь, а именно голову, мозги.

— Вам дважды повезло, — заметил уролог. — Остались в живых да еще и исцелились. Такое бывает, но редко. Медицине известны случаи, когда после поражения молнией происходили чудесные выздоровления. Парализованные становились на ноги, слепые прозревали, а, например, к молодому Иммануилу Канту вернулся слух. Малообъяснимо, но факт...

Он тогда приехал из больницы домой, в старый шестикомнатный дом, где поселился после смерти матери. Страшно хотелось пить. Он открыл на кухне банку пива, жадно припал к ней.

— Тебе не хочется пить, — вдруг вновь прозвучал голос Сиятельной Дамы. — Твоя жажда глубже, чем жажда тела. Тебе хочется продолжения нашей оргии.

Он с перепугу уронил банку, опять инстинктивно стал озираться по сторонам:

— Ты ведь ушла!

— Я ушла, а в тебе живут мои остаточные токи, хотя на самом деле это еще более тонкая материя. Радуйся. И будь паинькой. Я могу жить в человеке неделями, месяцами... Пока не наскучит. Понял?

— Еще не наскучило? — дерзко, помнится, спросил он.

— Ну, ты и урод! А ведь фотохудожник, творческая личность, — вздохнула Она. — Неужто ты до сих пор меня не узнал?! Я твоя Первая, Альгис. Первая Женщина!

Его вновь будто прошибло небесным огнем.

Вот почему его мозг зацепился за слова доктора «молодой Кант». Вот почему ему показался знакомым этот хрипловатый голос из ниоткуда. Это Она четверть века назад, когда он был в таком же нежном возрасте, как и Кант, первый раз трахнула его на опушке леса. Тогда Она не общалась с ним, пацаном, но кроме ужаса и боли оставила в душе и теле непонятную сладкую истому и как бы отзвук речи, тень нескольких слов, короткой фразы, которую он посчитал звуковой галлюцинацией. И вот — продолжение.

— Что ты сказала тогда?

Сиятельная Дама вульгарно хихикнула:

— «Живи, мальчик, я тебя распечатала...» А пару дней назад я почему-то вспомнила тебя. Нашла и... Радуйся, Альгис, мы снова вместе.

Тогда, в юности, он всего-навсего лишился ногтя на большом пальце ноги, можно сказать, отделался легким испугом. Его, пацана, вовсе не заинтересовала таинственная небесная сила, которая так нежно и странно с ним обошлась. Даже годы спустя он не знал, что многие люди чувствуют в молниях, особенно шаровых, живое и, быть может, разумное существо, что очевидцы рассказывают о непреодолимом желании... погладить ярко-желтые, голубые или зеленоватые шары, что, по статистике, подавляющее большинство (86 процентов) жертв стрел Амура, то есть Перуна, — мужчины, у которых за душой, кроме избытка тестостерона, ничегошеньки нет.

Ничего этого он не знал и, поднимая банку с пивом, не очень вежливо снова поинтересовался:

— Господи, ну

— Ничего себе ток, — хмыкнула Сиятельная Дама. — Мои ручки-ножки раскалены до тридцати миллионов градусов. Хочешь, обниму тебя по-настоящему?! А насчет секса... Может, ты и прав... А пока... Налей-ка себе выпить! Да не пива, а виски или текилы. Да побольше. Пей!

Он, помнится, выпил — и раз, и второй, и третий. Все по настоянию невидимой гостьи, которая позже сказала, что Кант — всего лишь иллюстрация, ты, мол, не ревнуй, его трахнула не я, а одна из моих сестричек, и что с философами иметь дело хуже, чем с полицейскими. Эти дураки, мол, всё пытаются понять, даже то, что не помещается в их забитые всяческим мусором хилые головки.

А еще Она в тот вечер пила его устами джин и абсент, коньяк и мартини, а на десерт потребовала шампанского.

— Что ты со мной творишь?! — взмолился он. — У меня утром от такого коктейля лопнет голова.

— Не боись, — хохотнула гуляка. — Я тебя вылечу...

Когда он прилично захмелел, Сиятельная Дама заявила:

— А теперь раздевайся — займемся любовью.

Он тоже хохотнул — пьяно, издевательски:

— Даже если ты не моя шиза, а в самом деле остаток молнии... Тебя же все равно нет. Ты — нематериальная. Как я могу заниматься любовью с фантомом, электрическим образом?! Только в воображении... Это рукоблудство.

— Какой ты дурачок, — вздохнула где-то рядом Она. — Что с тебя возьмешь: лесничий, садовник, фотограф... Я даже не спрашиваю, сколько книг ты прочитал, Альгис! Ты два часа назад, кажется, что-то вякал о моей сексуальной озабоченности. Так вот. Я не знаю, кто ближе к животным: вы, люди, или я. Неважно... Но если ты когда-либо слыхал о понятиях инь и ян, то я — инь в чистом виде. Сгусток ее. В ваших самых страстных сучках содержится не более крохотной капельки этой божественной женской сущности, этой творящей энергии... Миром движет энергия, Альгис. Смотри! Сейчас ты спляшешь для меня зажигательную сальсу.

— Я не умею танцевать, — проблеял он. — Тем более какую-то сальсу. Я даже не видел, как ее танцуют.

В следующий миг он, абсолютно помимо воли, вскочил, какой-то неестественной легкой летящей походкой проскользнул на середину гостиной.

Музыки, конечно, не было. Но она вдруг зазвучала во всем его естестве, подняла над полом и старым ковром, руки и ноги ожили для полета, сами вплелись в канву раскованных, полных страсти движений.

— А ты боялся, мачо! — насмешливо шепнула Сиятельная Дама. — Я с тобой, и жизнь прекрасна.

Когда, усталый, злой и по-своему... счастливый, он рухнул на кровать, Она едко заметила:

— Видишь, ты тоже электрический. Твое тело, мускулы слушают команды твоего мозга. Или мои. Ты не хочешь и не умеешь танцевать, но только что сорвал мои аплодисменты. Ты не хочешь раздеваться — из вредности, а руки уже сами снимают одежду. Ты для меня кукла, Альгис. Как и другие люди. Вы все в моей воле.

Насчет рук и одежды Сиятельная Дама оказалась права, что ему окончательно не понравилось. Как, впрочем, и «зомбированный» танец.

— Люди не любят, когда ими играют. Куклы ненавидят кукловодов, — заметил он, пробуя воспротивиться ее электрической воле.

— А мне наплевать на ваши переживания, — отмахнулась Она. — Помнишь, ты в детстве повадился бегать за дом и там ссать на муравейник?! Для мурашек стихийное бедствие, а ты лыбился, как идиот... Чем ты лучше меня?! А теперь помолчи. Не зли меня...

Он, помнится, увидел тогда вокруг своего обнаженного тела голубоватое зыбкое сияние, которое сгущалось, стремилось, текло внутрь его, и его охватила ни с чем не сравнимая благодать и солнечная нега, которая, в отличие от сияния, наоборот, вырастала изнутри, стремилась наружу, сладко ныла в каждой клеточке, пока не изверглась семенем, а когда оно кончилось, продолжилась бесконечными толчками-выбросами уже чистой энергии космического соития.

Потом, полумертвый, едва шевеля запекшимися губами, он спросил: «Что? Что это было?!» А Она ответила: «Это сама жизнь. Энергия инь, вечное творение, к которому ты имел честь чуть-чуть прикоснуться...»

Уже наутро они снова ругались.

То есть ругался только он, потому что до этой фантастической встречи был всегда свободным и даже не представлял себе другой жизни. Потому и с двумя женами в свое время развелся. А тут на голову свалилась какая-то всемирная бабская энергия с замашками безумного Нерона и помыкает им, как последним рабом. Даже хуже. Раб хоть своим телом управляет...

Он кое-как терпел, пока она пьянствовала его устами, но когда Сиятельная Дама заинтересовалась человеческой едой и стала пробовать — опять-таки его устами — все подряд, он снова резко воспротивился:

— Я ненавижу десерты и мороженое! Ты слышишь?! Завтра тебе приспичит изучить женские духи, или украшения, или белье. Трахни лучше какую-нибудь молодую бабу и изучай все через нее... Или ты, быть может, влюбилась в меня? — не очень удачно пошутил он.

Сиятельная презрительно фыркнула:

— Это гормональная химера — твоя так называемая любовь. Усилитель удовольствия... Электронный вариант похоти. А вот насчет бабы ты хорошо придумал. В самом деле: чего я к тебе прицепилась?!

И Она исчезла. Была рядом, внутри тела и мозга — и нет ее. Будто выключили. Он даже слегка обиделся, ибо люди устроены так странно, что им сначала необходим период надежд и ожиданий, затем сам процесс добывания чего-либо, а уж потом-потом мед победы. Который без всех упомянутых страстей и ритуальных танцев вовсе даже и не сладок.

Новоявленная лесбиянка объявилась где-то через полгода. Еще более циничная и развязная, буквально пышущая презрением к людям-человекам, а особенно к носительницам своего божественного начала «инь».

— Ваши бабы дуры и вечно открытые рты, — таков был вердикт Сиятельной Дамы. — Зависть и потребление! Через все дырки. И больше ничего.

— А чем ты лучше их?! — возразил он, скорее всего из духа противоречия. — Ты насилуешь меня как мужчину, как человека, ты...

— Опять заскулил?! — прикрикнула Она. — Зачитай мне еще Декларацию прав человека... Гордись, пигмей! Через тебя, твое тело, я познаю мир и вас, ничтожных. Я собираю неизвестные и недоступные мне ощущения, как вы собираете цветы. Как ты делаешь снимки...

— Ну, да, — засмеялся, помнится, он. — Я для тебя нечто вроде фотоаппарата.

— Пусть, — согласилась Она. — Главное отличие между мной, Сиятельной, и вашими бабами в том, что я пробую жизнь на вкус, а они потребляют ее как свиньи хавку.

Про себя согласился с ее оценкой женщин и он. Мало того, что порядком насолили ему в жизни, так еще после появления Сиятельной

...Сиятельная приходила много раз.

Больше тайно (по его просьбе) и без особого членовредительства, но семь свиданий произошли по всем трагедийным законам: с громом и молнией, зрителями, травмами и ожогами, сообщениями в газетах и по телевидению. Он даже в «Книгу рекордов Гиннеса» по этому поводу попал.

Ах, Сиятельная!

Как-то она рассказала ему о том, что может сделать удар молнии с человеком. Убить, сжечь — это и ежу понятно. Но если молния хочет проявить милосердие, помочь, то может дать дар исцеления или ясновидения, как Ванге, подарить рентгеновское зрение или умение читать чужие мысли... Сиятельная, помнится, предложила ему все эти чудесные способности, но он из-за двойственности своей натуры отказался; она не стала настаивать, а он, как уже было не раз, опять обиделся. На нее, на себя, дурака?!

Еще Она рассказала ему, что ее сестры-молнии живут на Венере, Юпитере, Сатурне и Уране, но там, к сожалению, нет людей.

— Почему «к сожалению»? — спросил он.

— Вы ничтожны, но забавны, — ответила Сиятельная. — Без вас скучно.

— Какая же ты дрянь, — почти ласково заметил он, — мое средоточие божественной «инь». Кстати, признайся, дело не только в скуке?! Ты запала на меня или на мое, как ты называешь, «ян».

В тот раз ему впервые отчетливо послышался смех Сиятельной не внутри, в сознании, а в могучем раскате грома:

— Какая гордая плесень завелась на Земле, какая мания гран-диоза! Даже я, Альгис, не более чем капля творящей силы, женского планетарного начала. Планетарного, мой маленький голубок! А «ян» вообще космическое начало. Это солнечный ветер, энергия звезд.

— Нуда, — подколол он ее. — Поэтому бабы на курорте и отрываются по полной программе. Належатся на солнышке, а все равно мало...

Она снова загромыхала в небесах. И еще раз так грозово-планетарно смеялась Сиятельная, когда он, устав от травм и членовредительства, установил на доме высоченный громоотвод.

— Дурачок! — заявила Она. — Ты от меня нигде не спрячешься. И думать об этом забудь. А вообще-то спасибо. Мне стало проще приходить к тебе в гости.

...Тогда, три года назад, в последний ее приход, он разозлился за то, что она поймала его в центре города, в сквере, и, ни слова не говоря, изнасиловала на глазах у прохожих. С такой неистовой силой, что он корчился и кричал от вожделения и удовольствия, а все думали — от боли и страха. Сиятельная тогда серьезно обожгла ему бедро и расплавила и испарила старое обручальное кольцо.

— Стерва, дрянь! — орал, помнится, он. — Ты меня снова покалечила... Я тебя ненавижу! Наглая трахалыцица!

— Ты любишь меня, — возразила Сиятельная. — Я — твоя Богиня! Я хочу тебя, и я тебя беру. Что в этом плохого?! Разве вы, люди, делаете это иначе?

— Я тебе не вещь! — заходился он в праведном гневе.

— Я тебя нечаянно повредила, совсем немножко, — попыталась оправдаться Она. — К тому же я все-таки стихия. Стихийное явление.

— Проваливай... Ты стихийное бедствие...

— Аты скандалист и зануда, — вздохнула Она. — Ведешь себя как вздорная сварливая баба. Наверное, ты постарел.

И Она исчезла, отключилась. Судя по прошедшим годам — навсегда.

До полудня Альгис занимался своим фотоархивом. Не просмотром новомодной цифровой записи на экране, а старыми работами, которые хранились в доме во всех доступных и недоступных местах.

Он и раньше не слишком высоко ценил плоды своего творчества, и в этом, наверное, тоже была доля, по выражению Сиятельной, его «вечного занудства». Сегодня же большинство снимков казались ему вообще невыразительными и статичными, чуть ли не бездарными. В глубине души он понимал, что фотоработы его такие же, как и были: разные, но вполне профессиональные и в целом даже неплохие. Изменился он сам, его психика, обожженная дикой энергией и экспрессией природы — последние пятнадцать лет его душа ежечасно и ежеминутно находится в центре, на меже между высокими устремлениями и обыденностью обычной человеческой жизни. Даже не на меже их нестыковки, а в месте постоянно рвущегося разрыва. А это нелепо, больно, невозможно. Как говорят врачи, — несовместимо с жизнью.

Кроме того, Альгиса уже дня три донимала жара, потная духота, от которой мало помогают кондиционеры, да и он как-то не удосужился оборудовать ими свой старый дом. А духота и дурное расположение духа — близнецы-братья.

Он сел в машину и, хотя небо в очередной раз хмурилось, минут через двадцать припарковался возле пляжа. Начался порывами мелкий дождик, и большинство людей уехало или переместилось под пластиковые навесы. Где-то далеко, еще над городом, пробовал голос гром и лениво постреливали молнии. Однако Альгис давно уже не ждал свою фантастическую трахаль-щицу, свою сиятельную насильницу и дрянь. Или делал вид, что не ждет, — даже под присягой он не смог бы ответить точно и праведно.

После купания, под ленивыми экспромтами дождя, на берегу было просторно и здорово, и он присел прямо на песок, у кромки бездонной воды, которую только начинал дразнить ветер.

И тут в сознании Альгиса прошелестел до боли (в прямом смысле этого слова) знакомый голос:

— Привет, любовничек! Это я. Твоя госпожа. Королева.

Он замер. Не от неожиданности, не от радости встречи, а от ожидания. Наконец-то! Сейчас она войдет в него, и он завопит от удовольствия, застонет, закорчится на песке от огненного блаженства, от непрестанных оргазмов души и тела.

Но ничего такого не произошло.

Альгис вынырнул из омута ожидания растерянным и потрясенным.

— Ты... ты... меня не тронула? — спросил он, еле двигая пересохшими от волнения губами. — Странно.

— Чего тут странного, — засмеялась Сиятельная дама. — Ты же, хмурый старый хрыч, все время вопил, что я тебя насильничаю. Вот я и отпустила тебя на волю.

— И хорошо, — еле выдавил он из себя. — Я о тебе уже и думать забыл.

В наказание за ложь Сиятельная слегка долбанула его током.

— Почему вы, люди, все время врете?! Даже когда знаете, что черепушка ваша для меня открытая книга?! Разве не ты полгода каждый день таскал к себе шлюх, пока не убедился: такой, как я, нет и быть не может?! Разве не ты, отчаявшись, изнемогая от желания еще раз испытать нечто подобное моей любви, сунул провода в розетку?! Но ваш машинный электрический ток мертв по сути своей. Ты понял это. И ты плакал от разочарования.

— Может, я хотел умереть, покончить с жизнью, — вяло возразил Альгис. Он не следил за собой и отвечал то мысленно, то, чаще, вслух.

— Может. Но опять-таки из-за меня.

— Да уж, — согласился Альгис. Он чувствовал себя усталым, даже мертвым, как

Он встал, подошел к кромке воды.

— Скажи, пожалуйста, — непонятно зачем спросил Альгис, — кто тебя, образно говоря, научил танцевать сальсу? Ведь молнии сами по себе сальсу не танцуют. У кого ты стибрила эти движения, их импульсы?

— Ты его не знаешь, — мысленно улыбнулась гостья.

— А плавать ты умеешь?

Альгис не смог бы объяснить ни себе, ни другому, зачем он выясняет какие-то ненужные второстепенные вещи.

— Нет. Ты думаешь, я овладею тобой в воде? И не надейся. Я тебя, как и просил, бросила.

— Ты, очевидно, хорошо провела эти годы? — задумчиво сказал Альгис, потихоньку заходя в океан. — Нагулялась?

— Ты сам посоветовал мне найти мужика помоложе. И не такого скандалиста и зануду, как сам. Чего же ты хочешь?! Любви?! Так мне она недоступна.

— Это тебя и бесит. Из-за этого я и бросил тебя, Сиятельная

дрянь, — вслух сказал Альгис и, мощно оттолкнувшись от дна, поплыл. — И многих ты трахнула?

— Не считала, — хмыкнула невидимая собеседница. — Много. Вы, люди, такие разные. У каждого в черепушке свои тараканы... Но есть и весьма интересные личности, покруче тебя.

— Зачем же вспомнила? — Альгис уплывал все дальше и дальше.

— Ну... ты у меня все-таки тоже первый, — несколько растерялась Сиятельная. — А еще... Это какой-то закон бабской подлости. Каждая, кто бросила мужика, хочет убедиться, что ему без нее хана. А уж я, Богиня, которой все доступно, которая все может...

— Ты не Богиня, а шлюха. Точнее, потаскуха. И дрянь. А кто кого бросил, сейчас увидим...

Он не думал об этом, не хотел. Но бывают ситуации, когда ты не волен над собой. Не те, когда тобой кто-то издевательски и цинично командует, как эта электрическая шлюха, дергает веревочки импульсов — и ты, кукла последняя, пляшешь зажигательную сальсу... Не волен, потому что по-настоящему неподвластен себе. Или, наоборот, сильнее самого себя.

Альгис нырнул.

— Ты что задумал? — обеспокоилась вдруг Сиятельная. — Не смей! Вернись сейчас же!

Альгис молча уходил вглубь.

Над его головой вдруг ослепительно вспыхнуло. Раз, другой, третий. Океанская вода взрывалась от мощных, яростных ударов молний, превращалась в пар и кипяток.

— Это я тебя бросил, дрянь! Я! — мысленно ударил он её в последний раз. — Запомни это! И я никогда больше не буду танцевать для тебя сальсу...

Запас воздуха кончился, и вместе с мыслью: «Зачем?! Что ты делаешь? Поздно...» — он увидел то ли странную предсмертную реальность, то ли свой старый снимок, где из фиолетово-аспидного варева тучи вырастала к земле робкая веточка первой молнии. Тонкая и нежная, будто росток. Затем в легкие хлынула вода и унесла, растворила последнюю мысль:

«Шлюха... дрянь... госпожа... Богиня... люблю!»

P. S. Из «Книги рекордов Гиннеса»:

Самым большим «любимцем» молний считается лесничий и бывший садовник Рой С. Салливан из штата Вирджиния, США, целых семь раз пострадавший от молнии. Впервые он близко «познакомился» с ней в 1942 году, когда ему было 16 лет. В результате подросток лишился ногтя на большом пальце ноги.

В июле 1969 года молния опалила ему бровь. Ровно год спустя обожгла левое плечо. В апреле 1972 года в результате удара у него загорелись волосы. В августе 1973 года они снова вспыхнули, но на этот раз пострадали еще и ноги, ранило лодыжку. 25 июня 1977 года, после того как во время рыбалки его очередной раз ударило молнией, Салливан был помещен в больницу с ожогами груди и живота.

И все-таки жизнь «любимца молний» закончилась трагически: он умер в сентябре 1983 года, покончив жизнь самоубийством из-за несчастной любви.

INFO

(374)

2010

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Андрей СИМАНЧУК,

Петр ВЫСОЦКИЙ

Адрес редакции

127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, оф. 607

Телефон редакции (495) 685-47-06

E-mail[email protected]

[email protected]

[email protected]

[email protected]

[email protected]

Сайт www.iskatel.net

Телефоны для размещения рекламы

(495) 685-47-06, (495) 685-39-27

Служба распространения (495) 685-59-01, (495) 685-66-87

E-mail mir[email protected]

Учредитель и издатель журнала

ООО «Книги «Искателя»

© «Книги «Искателя»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство о регистрации

средства массовой информации

ПИ № ФС77-35888 от 31 марта 2009 г

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в др. странах

Подписано в печать 14 01.2010. Формат 84x108 1/32.

Печать офсетная. Бумага газетная.

Усл. печ. л. 8,4 Лицензия № 06095 Заказ № 2674

Отпечатано в ОАО «Чеховский полиграфический комбинат»

142300, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д. 1

.......................

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2026