Михаил Федоров

Искатель, 2010 №11

Глава 1

ИСКАТЕЛЬ 2010

№ 11

Содержание:

Михаил ФЕДОРОВ

БЕЛАЯ ВОРОНА

повесть

[Станислав РОДИОНОВ]

КРИМИНАЛЬНЫЕ КУРЬЕЗЫ

повесть

Александр и Сергей ЮДИНЫ

ЖЕЗЛ АССУР

повесть

ДОРОГИЕ НАШИ ЧИТАТЕЛИ!

В следующем полугодии читайте последнюю повесть Ст. Родионова «Когти судьбы», а также новые произведения уже известных вам писателей В. Гринькова, П. Амнуэля, братьев Юдиных (окончание романа «Жезл Ассур»), С. Саканского, М. Федорова, В. Лебедева, В. Соколова, Д. Корецкого, В. Щепетнева и др. На ваш суд будут представлены и литературные опусы новых интересных авторов.

Михаил ФЕДОРОВ

БЕЛАЯ ВОРОНА

Придя в следственное отделение, Семен Родионович Куцов почти сразу ощутил, что его работа не столь уж благодарное и привлекательное дело, как считают некоторые. В его новом окружении царила обстановка подчеркнутого безразличия, прохладцы. Никто, к удивлению Куцова, и не стремился выложиться, поглубже вникнуть, расследовать больше уголовных дел. Скорее, наоборот, каждый старался под любым предлогом от них увильнуть.

Очень скоро во всей своей досадной красе прочувствовал все это на себе новобранец, которого почему-то сразу же окрестили за особый характер по-новому — Шимоном Ароновичем. И когда Куцова в короткий срок все-таки загрузили по самое никуда делами, он, хотя и боязливо, стал показывать свои перламутровые отточенные зубки, уже подумывая, куда бы сбежать из злополучного отделения. Поддержки у него в лице какого-нибудь могущественного дяди — директора завода или прокурора — не было, он происходил из семьи бедных местечковых евреев, которым уже то, что они смогли дать сыну юридическое образование, казалось пределом желаний.

А жизнь текла накатанным путем: вот одна плоскогрудая следовательша перешла в паспортный отдел — чего лучше, сиди в тепле и неге, бордовые корочки заполняй и еще мзду приличную сшибай. Это тебе не с разбойниками, отъявленными бандитами на нервах тягаться. Другая вообще бросила удостоверение на стол начальству и умотала с любовником в столицу, устроилась там на таможню — настоящий Клондайк. А сосед по кабинету навострил уши в госавтоинспекцию — тоже работенка не бей лежачего: свисти на каком-нибудь мудреном перекрестке и жезлом клиентуру просеивай, с кого можно взять — к обочине и на клык его, с кого нет — пусть катится своей дорожкой.

У Шимона Ароновича ни в паспортной службе, ни на таможне, ни в госавтоинспекции никого не было...

На фоне повального бегства и служебного равнодушия своим неуемным характером выделялся капитан Гончаков. Он как заведенный корпел над уголовными томами целыми днями, без выходных, порой забывая про завтрак, обед и ужин, и у него за сейфом торчал алюминиевый изгиб раскладушки.

— Чудной! — сразу определил для себя коллегу Шимон Аронович.

Как-то на собрании следователей был поставлен вопрос о распределении комнат в только что сданном общежитии.

Что тут началось!

Все закричали:

— Мне дай!

— Мне!..

Галдеж.

Гончаков поднялся и попросил слова.

— Вы знаете, я вот тоже уже столько лет работаю и все скитаюсь по частным квартирам...

— А за каким энтим свою оставил? — злорадно провыл кто-то в углу.

— За тем, что там жена с дочерью были. Бывшая, разумеется...

— Пусть выкусит, раззява! Не давать ему! Он еще одной оставит!

«Ну и компашка же у нас...» — подумал тогда удрученно Куцов.

А Гончаков опустился рядом на стул и давай оправдываться:

— Во дела... И ты знаешь, ведь я-то почему... Ну, вижу, время идет, а мне ведь никто и не предложит... Я вот и решил... И знаешь после чего? На прошлой неделе послали ночью на кражу. Я за начальником розыска заехал. Барак, еще немцами построенный. Там дверь фанерная. Толкнул ее, а на полу что-то шевелится — это шестеро его детей. Меня так и пронзило. А когда в машину сели, я и спрашиваю его: «Ты сколько лет в ментовке уже?» — «Двадцатник разменял, — отвечает. — Я вот сегодня и решил заикнуться, чтобы так вот в каком-нибудь бараке не оказаться на старости лет. А меня за идиота посчитали, мои ка-л-л-еки — следователи...

— Почему кал-л-л-еки? — спросил Шимон Аронович.

— С мое хлебнешь — и дойдет, — похлопал его по спине Гончаков.

— Где мой сын? Где? — растрепанная женщина пыталась достучаться в окошко до лысого милицейского капитана, что-то бурчащего в телефонную трубку.

Рядом с ней скрипел сапогами взъерошенный худой мужчина в ветровке.

— Да не мешайте! — оторвался от карболитовой завитушки лысый капитан и продолжил бурчать.

Женщина не унималась. Вот лысый капитан стукнул трубку в пазы коммутатора. Сразу же снова загудело. Выхватывая трубку, он замахал свободной рукой:

— Вон по коридору пройдите, четырнадцатый кабинет, там сыщик Шурупов... Ему все, ему...

Тот, что в ветровке, сморкнулся в рукав и толкнул женщину вперед. Они пошли по облупившемуся коридору, с потолка которого свисали на паутинах ошметки побелки. Свернули вправо, затем в узкий проход влево, всматривались в где прилепленные, где прикнопленные, а где и просто начерканные на дверных досках номерки, и в конце лабиринта остановились у фанерной перегородки с потекшими цифрами: «14».

— Вы будете сыщик Шарапов?

Верзила-блондин, вздрогнув, взметнулся головой с крышки стола:

— Шурупов!

— Нас к вам. — Худой мужчина провел по своей шевелюре рукой. — А, Лысый! Ни минуты не даст прикорнуть... Ждите за дверью!

— Да там негде и ждать-то, — развел свои маленькие руки мужчина в ветровке.

Шурупов сдвинул к окну початую бутылку «пепси-колы», на которую был сам разительно похож: лицо вытянутое, маслянисто-блестящее и бобрик, как сузившееся горлышко, на непропорционально узкой голове. Смахнул локтем в металлический шкафчик разбросанные на столе бумаги.

— Слухаю вас! — уставился он.

Женщина опустилась на скрипучий стул и выдохнула:

— У нас сын пропал.

— Во, невидаль какая! Ну и что? — заерзал верзила, похожий на бутылку «пепси-колы» — Пепси-Кола.

Посетители переглянулись.

— Мы думали, вы нам здесь поможете... — проговорила женщина, поднимаясь.

— Перед тем как думать... — закряхтел Пепси-Кола.

— Айда! — худой взял женщину за плечо.

— Сидеть! — Шурупов схватил ее за кисть. — Выкладывайте, так уж и быть. Я вас не гоню...

Женщина посмотрела на сыщика и снова

— Вчера вечером наш сын...

— Как звать его? — перебил Шурупов.

— Кого?

— Ну не любовника же!

— Какой же вы...

— Да вот такой, будете меня дергать, я вам и не такое устрою... Ну, его фамилия, имя, отчество?

— К-курашкин А-алеша...

Пепси-Кола что-то пробурчал и крупно написал на листе: «БАРАШКИН».

— Да не Барашкин, а Курашкин...

Мать рассказала, как сын накануне заходил к своей бабке, как потом вместе с парнями куда-то ушел и уже больше не появился.

— Да не тараторьте вы! — сыщик как сорвался.

— Я волнуюсь!.. Ведь сын... Ни ночью не пришел... Ни утром... Мы как на иголках... Как рассвело, я сама пошла к его другу Мышлову Боре. Тот сначала нес что-то невразумительное, а когда я пригрозила, что пойду в милицию, сказал, что они вечером были в саду и там расстались... А куда Алеша пошел оттуда, он и знать не знает...

— К теткам, маманя!

— Гражданин! Мы ведь к вам пришли... чтобы вы нам... — не выдержал мужчина, отпрянув от стены.

— Вы мне покомандуйте! — прикрикнул и снизил тон Пепси-Кола. — Вот что... Сейчас заявление напишите... А потом всех его дружков, подружек пройти надо...

Когда Курашкины вышли из комнаты, Шурупов потянулся рукой под стол, вытащил оттуда бутылку с цветастой этикеткой и, зажав зубами волнистую крышку, с шипением отколупнул ее и сплюнул в урну. Вставил горлышко в широко раскрытый рот. Из гортани забулькало.

Сквозь тополиную листву в маленькую кухоньку прорывался зыбкий свет. Долетал гул с автострады. Где-то заливалась лаем собака.

Курашкина допытывалась у сгорбившейся старушки:

— Мам, мы сейчас были в милиции. Нам сказали самим выяснить все... Так ты скажи, зачем Алешка приходил?

— Я уже тибе сказала, за диньгами.

— А зачем они ему понадобились?

— Почем я знаю... Он мне ну ничего ни пояснил. А тольки: «Бабуля, дай динег! Мне очень плохо!..» А что почем, я ни знаю...

— И правильно сделала, что не дала! А то могло быть и хуже, — рубанул сплеча стоявший сзади Курашкин-старший.

— Снова, нибось, в карты прыигралси... Вот, такие дела, Ма-шинька! — прогнусавила бабуля.

— Сколько раз тебе говорил: упустим парня!

— Не гунди!.. Ты всегда один только и прав... — рыкнула Мария на супруга.

— Все, надоела мне эта тягомотина! — Курашкин направился в прихожую. — Я на работу. Меня уж точно кинулись искать. А ты про Лешкиных шалавок не забудь! Как найдешь его, сразу мне позвони, я приеду и выдеру!

Резко хлопнула дверь. Курашкина еще некоторое время побыла у своей матери, осуждая ее за то, что та не дала внуку денег, и направилась к Мышловым.

С парного неба заморосило. Слабый накрап обрызгал крыши домов, скамьи на лужайке, асфальтовые латки дорог.

Этот путь к высотке с угловой квартирой и железной дверью с выпуклым лошадиным глазком посередине Курашкиной чуть не снился. Сколько раз за день она прошла по нему. И вот опять тупо ступила в подъезд, машинально утопила кнопку, прокачалась в дребезжащем лифте, замирая, приблизилась к глазку.

За железным щитом слышалась речь, но никто ей не открыл.

«Радио, что ли, включено... Тогда надо к подружкам сына».

Ругая в душе уже и своего мужа, спустилась со ступенек на тротуар. Дождь усиливающимися волнами накатывал в периметр корпусов, вспенивая расползающиеся в разные стороны лужи.

Курашкина, словно не замечая ливня, зачавкала ботинками через двор к арке.

Вика, утконосая девушка, бойко заявила, что у нее другой парень и она с Алексеем уже не встречается.

Анжела, пухлая брюнетка с узким восточным разрезом глаз, в отличие от Вики, наоборот, проявила повышенный интерес и сама стала допытываться у матери Алексея, где тот мог быть.

Не чувствуя ни мокроты одежды, ни сырости обуви, Курашкина взошла к себе домой и в бессилии упала на кровать.

Злой и раздраженный возник над ней муж.

— Ну что, объявился? — спросил он, еще с порога вытаскивая из брюк ремень.

Когда дождь прекратился и улицы осветило вырвавшееся из заоблачных теснин солнце, к Курашкиным заглянул местный участковый, майор Крыжов.

Увидев человека в милицейской форме, Курашкина замерла.

— Позвоните Шурупову, он извелся вас искать. — Майор протянул листок, небрежно исписанный цифрами, и удалился.

— Что еще надо этому алкану? — спросил Курашкин.

И сам ответил:

— Знаю я таких работников. Которые привыкли жар чужими руками загребать. За такого весь день промуздыкаешься, а он все припишет на свой счет.

— Это ты о чем? — тихо спросила жена.

— Куриная твоя башка! Он же, помнишь, задание дал — посетить всех... Вот пришло время спросить результат. Чтобы самому в срок отчитаться...

— Да замолчал бы ты!

Курашкин пошел к тумбочке с тянущимся к ней шнуром.

— Я ему сейчас задам чертей!

Покрутил скрипучее колесо.

Никто не ответил.

— Пусть сам ищет. Ему надо... — пробурчал Курашкин.

— Дай я...

Жена смогла дозвониться только до дежурного, который, спросив, кто это, помедлил и потом сказал:

— Шурупов в отъезде... А вам надо срочно в морг... Посмотреть...

— К-какой м-морг...

Родительницу качнуло. Все поплыло перед ее глазами.

— Что с тобой? — успел подхватить жену Курашкин.

— Вы слышите? — летело из болтающейся трубки. — Вам надо...

Курашкин смотрел на свисающий, болтающийся предмет и ничего не мог понять. Потом ударил коленом об угол тумбы, с которой все полетело на пол, и проговорил что-то нечленораздельное.

Шимон Аронович упорно тыкал в затертые клавиши печатной машинки, перешедшей ему по наследству от других следаков. Над кареткой лез вверх лист серой бумаги. У Шимона было дело об убийстве.

Такая категория дел относилась к ведению прокурорских следователей, но из всякого правила бывают свои исключения. Кто главнее в городе: прокурор или начальник милиции? Вот и приходилось милицейским следователям тянуть лямку еще и за прокурорских.

Шимон склонился к подслеповатым строчкам.

— Нищая ментовка! Даже ленту не заменить... Ну да мне-то какое дело до этого... Итак... «...обнаружен труп подростка... со следами...»

Рядом ножиком отколупывал щербинки от стола Шурупов.

— Как его, ну это, у терпилы? — спросил Шимон сыщика.

— Чего «это»?

— Ну, смерть какая у Курашкина?

— Кайфовая! — засмеялся Пепси-Кола.

— Баран, насильственная! — вспомнил нужное слово следователь и, словно беря низкий аккорд на пианино, допечатал: «...насильственной смерти».

Шурупов с загадочной миной на лице откинулся на спинку пискнувшего под его весом стула.

— Папашка труп-то не сразу опознал... А мамашка — только глянула, и мандец! Весь в кровоподтеках был. Отбивную из него сделали. Колошматили от души... Аты обратил внимание на бока? Там полоски ребристые. По ним можно экспертизу назначить и определить обувь... Только надо, чтобы не забыли лоскуты кожи срезать... Эти метки напоминают мне знаешь что? Чешские кроссовки.

— Слушай, Обалдуи Иваныч, не учи

— Мышлова-Дышлова...

Шурупов сделал спиной к следователю реверанс и вышел.

Шимон Аронович, бубня: «Прокурор-ворюга, де-де-де... И судья-хапуга, бе-бе-бе...» — продолжил стучать по клавишам.

Поисковые жернова закрутились. Сыщик Шурупов забегал по городским улицам и кварталам. Ему помогал участковый, майор Кры-жов, которому происшествие в саду застряло костью в горле. У Валерия Викторовича — так звали участкового — репутация была лучшего сотрудника в отделе, а на меньшее он не рассчитывал. Теперь ему требовалось во что бы то ни стало найти преступников — иначе раскрываемость на обслуживаемом им участке могла резко упасть.

Сыщик и участковый доставляли к Куцову тех, кто хоть чем-то мог быть полезен следствию.

— Криницкая Ольга, — мило представилась девушка с высоченной прической.

Шимон Аронович расплылся в улыбке.

— А вы вальс умеете танцевать? — спросила та ни с того ни с сего. Следователь округлил глаза. Но продолжил серьезным тоном:

— Вы, наверно, спутали милицию с бал-маскарадом... И не понимаете, зачем вас сюда пригласили...

— Мне участковый уже все рассказал, — Криницкая потупилась.

— Тогда я слушаю вас... — выдернув из левого уха волосок, проговорил Куцов.

— Слушайте же. У меня есть собака Урга. — Криницкая ноготком большого пальца провела под крашеным ноготком другого. — Я ее выгуливаю в саду. Это прямо через дорогу... В тот день я гуляла вместе с Зыковой Верой. У нее пес Фриц.

— Фриц? — вздрогнул Шимон.

Как обошлись с евреями фашисты, Куцов знал хорошо.

— Фрицик.

— Понятно-понятно... Это пес, песик маленький...

— Да-да... И вот мы идем по дорожке, а навстречу трое ребят.

— Эти трое вам знакомы? — Куцов стрельнул взглядом в Ольгу.

— Нет, я никого из них не знаю... Так вот, между ними какой-то бурный разговор. Ругаются. Руками машут. И они — мимо нас. Вышли из сада. Перешли шоссе. Поднялись в гастроном. «Алкаши несчастные», — подумали мы. А вот они уже назад идут. Ну, нам, девчонкам, ведь все интересно. И с чем это они? Они в нашу сторону. Видим, бутылки в руках. И самый маленький из них...

— Не спеши, не успеваю записывать. — Куцов оторвался от бумаги. — Покажи, какого маленький роста?

— Вот так где-то. — Она встала, прижала ладонь себе под нос. — Метр шестьдесят... Ну, этот маленький мою Ургу и пнул ногой. Урга поджала хвост — и в сторону. Я им: «Вы чего?» А он мне: «Пшла ты...» Сами догадываетесь куда. Веркин Фриц как кинется на него. Пацаны боком-боком — и ходу. Я, естественно, не стерпела такого хамства. Пошла к телефону-автомату и позвонила по «ноль-два». Сообщила, что в саду хулиганят.

— И что, милиция приехала?

— Что вы, какая милиция! А как назад мы с Веркой пошли, видим — у посадки кого-то в пинки гоняют...

— Кто?

— Шут их знает...

— Этот среди них был? — Шимон вытащил из стола фотокарточку.

— Вроде был...

— Это, к вашему сведению, Курашкин Алексей. Царствие ему небесное... А во сколько это было?

— Я могу точно сказать. Как раз шла вторая серия фильма «Крестоносцы», и я даже на нее успела.

— Теперь я вас к нашим криминалистам провожу. Там обрисуете ребят подробнее.

Уже вечером среди выцветших листков на шелушащемся краской стенде «Их разыскивает милиция» забелел прямоугольник с ориентировкой на трех подростков в возрасте четырнадцати — пятнадцати лет.

— Шимон! А ту ли драку видели Криницкая с подругой? — подплыл к следователю Пепси-Кола.

— А что? — вырвалось у Куцова. — Сам их ко мне приволок и теперь несешь тут...

— Да вот шеф попросил уточнить...

— А ему-то какое до всего этого дело? Что, своих проблем мало...

— Не знаю, не знаю, ментовская душа — потемки...

— Раз шеф, сам подполковник хочет, проверим показания теток на месте.

«Уазик» с малиновой надписью «Милиция» на боковых дверках, окутавшись дымом, отчалил от крыльца райотдела и затарахтел по шоссе, обгоняемый носастыми «аудюхами», крутолобыми джипами, задастыми автобусами. Когда на обгон зажужжал «Запорожец», сидевший на соседнем с водителем сиденье Шурупов не выдержал:

— Что, совсем охренел?

— Сколько вас набилось, — недовольно процедил шофер.

На заднем сиденье «уазика» жались друг к другу две толстухи — продавщицы из киоска, которых прихватили в качестве понятых, и Куцов; на левом колене Куцова склонилась Криницкая Ольга, на другом — ее подружка Зыкова Вера.

«УАЗ», спугивая своим шумом воробьев с крыш, взобрался на горку и свернул на грунтовку к яблоневому саду, где у первых растопырчатых крон остановился.

— Куда же вы, куда? — воскликнул Шимон, обнаружив свои коленки опустевшими.

— А ты бы так и до Лидовска кайфовал! — заржал Пепси-Кола, вспомнив соседний их городу Варяжску областной центр.

— Не то сам из другого теста слеплен, — пробурчал, вываливаясь из машины, Куцов и обратился к девчонкам: — Приехали? Ну а теперь рассказывайте, как все было.

По тропе вышли к роскошной лужайке с сочным травным покровом, с которой открывался вид на перепаханное поле и на полосу берез, затягиваемую туманом.

— Драка была там, — показала наманикюренным мизинцем Криницкая.

Шимон при мысли о том, с каким бы наслаждением он коснулся дамских пальчиков, тяжело вздохнул. Когда прошли к березняку, в котором, шурша, гулял ветер, он съязвил:

— Дама, она существо завсегда непонятливое.

Посмотрел на сыщика, обнявшего толстуху.

— Шурупов, твою в дышло!

— Чего мешаешь?

— Где парня нашли?

— Тама! — не отпуская продавщицу, Шурупов показал рукой на кусты, сползающие в папоротниковую низину оврага.

Кусая шариковую ручку, Шимон Аронович заполнил протокол и позвал всех расписываться.

— У меня есть своя, — Криницкая достала капиллярную ручку.

Шимон Аронович наконец-то тронул ее за пальчики:

— Отдайте, когда старшие говорят!

— Нашелся старший. — Криницкая расписалась.

Куцов всучил ручку Зыковой, которая устроила лист на высоко поднятом колене и также оставила росчерк.

— Пепсик! Повернись! — Киоскерша потянула Шурупова к себе и, хлопнув по спине, согнула. — Какой стол! Мне где черкать?

Когда Куцов защелкнул папку, то был неприятно удивлен: девчонки убегали — фигурки их мелькали за лужайкой, а Шурупов с продавщицами, треща валежником, углублялись в березняк.

Вернувшись в райотдел, Куцов допоздна ждал Пепси-Колу и, уже уходя, на ступеньках отдела под тусклым фонарем столкнулся с Шуруповым.

— Все по бабам!

— Мог бы остаться, вторая была для тебя...

— Тьфу! — плюнул Шимон Аронович и провыл: — Ты скоро мне Мышлова доставишь?

— Сема Родионыч! Я сколько раз твоей черепушке докладывал, что весь город излазил... Нема его!.. Прямо сквозь землю провалился, — развел он руками.

— Вешай, вешай! Не найдешь, я настучу начальству и про бабцов не забуду.

Шурупов посерьезнел.

— На, что ты хочешь... — Он порылся в кармане, достал листок с номером телефона. — Позвони, там тебе на все вопросы дадут ответы!

Первые три цифры говорили о том, что

Куцов двигал по столу аппарат с огромной набалдашниковой трубкой, которым пользовались в их отделе еще в энкавэдэшные времена.

Абонент не отвечал.

Уже думая, что Пепси-Кола пошутил, собрался нагрянуть к нему и устроить выволочку, но рука машинально докрутила скрипучий диск.

— Мышлова! — ответил мягкий женский голос.

Он резко опустил трубку.

От затылка вниз по голове, шее и позвоночнику заструился холодный ручеек. Заныло в пояснице.

Посидев недвижимо, он решил проведать отдельское начальство.

— Лев Никитич! — обратился он к маленького роста подполковнику Скорлупову, ходившему по кабинету с высоко поднятой головой и через каждые три шага поддергивающему за петельки спадающие брюки.

— Чего нада?

После того как Куцов рассказал Скорлупову о переданном ему номере телефона, тот задергал головой, еще чаще стал хвататься за петельки брюк, а потом прыгнул в кресло.

— Слушай, я вот смотрю на тебя и думаю: ты у меня полный идиот или нет?

— Я — идиот?

— А то кто...

— Товарищ пыдполковник, — лоб Куцова покрылся испариной.

— Зачем-то девок в сад повез... Какие-то проверки показаний устроил...

— Это же было ваше указание, — стал оправдываться Куцов.

— Слушай, у тебя что, шея дубовая и на нее обуха не найдется? — подполковник постучал себе ниже затылка.

Куцов стоял недвижимо.

Глаза Скорлупова искрили.

— Что, сам не можешь позвонить? Хочешь, чтобы за тебя сделал это подполковник?

Вдруг прорвалось с визгом:

— А?!

Голова Куцова ушла в плечи.

— Ты хочешь сказать то, что там, — Скорлупов показал пальцем в потолок, — имеют отношение к твоему поганому убийству?.. Чего в рот воды набрал?..

В голове Шимона пульсировало.

Скорлупов медленно подымался из кресла.

— Я ничего не хочу... — Куцов попятился из кабинета.

Он забился в следовательский кабинет. Его трясло. В глубину сейфа фуганул злополучное уголовное дело и только после этого вытер пот с лица.

— Хватит! С мышловским делом точка!

Кто такая Мышлова? Что за особа? Вот бы узнать. А у кого? У Скорлупова? Наузнавался... У коллег? Начальнику настучат, а тот уж непременно сгноит... Ну и ментовка! Хлеще тюрьмы. Там хоть люди знают, за что страдают. А здесь... А что, если самому позвонить в милицейское справочное? А вдруг там спросят: «Кому эти сведения нужны?»

Нет, на кой эта Мышлова...

Время монотонно текло. Минуты прибавлялись к минутам, часы к часам, дни к дням. Куцов как огня боялся сделать хоть шажок в расследовании. Дело валялось в сейфе, ожидая момента, с наступлением которого он бы либо его приостановил, либо по чьему-нибудь высочайшему указу, когда уже бояться будет нечего, направил в суд.

Дело так бы и пылилось в металлическом ящике, если бы Шуру-пову один из его школьных осведомителей не шепнул, что по школе пошел слушок о какой-то драке в саду, которую видела десятиклассница Клава Чепракова.

Шурупов потянул школьницу в угол раздевалки.

— Ютавуша! У меня к тебе одно дельце...

— А кто вы?

— Виноват, не представился — сыщик Шарапов! Помнишь такого, который в кино бандитов пиф-паф?!

— Помню-помню...

— Пытать не буду, но ты мне скажи, что за драку ты видела?

— Ничего не видела! — вдруг отрезала та, а потом в сердцах выдала: — Ну и трепло!

Сказала и поняла: проболталась.

— Слушаю очень внимательно, — навис над девчонкой своим телом Шурупов.

— Драка как драка... Мало ли их бывает...

— Продолжай!

— А чего продолжать... Я с Тимкой гуляла...

— Тимка — это твой сын?

— Сын... — рассмеялась Клава. — Пес, эрдельтерьер...

— Ты, выходит, собачница... И что же?

— Увидела разборку...

— Подробнее можно?

— Да все далеко происходило... И не из любопытных я...

— А когда же это было?

— Недели две назад...

— Место драки?

— Как в сад войдете...

«Место, где нашли труп подростка, было в трехстах метрах от начала сада», — прикинул Пепси-Кола и спросил:

— А не врешь?

— Не-а...

— Брешешь!

— Да с моим Тимкой будь что неладное, если я обманула...

Про разговор с Клавдией сыщик вспомнил, когда встретил участкового Крыжова. Майор проявил к информации повышенный интерес.

На следующий день Крыжов заглянул к одному своему подопечному, на пьянки которого жаловалась жена.

— Чепраков, ты, как всегда, пьян? — засмеялся он с порога.

— Валерий Виктрыч... — В ярком свете к распахнувшейся двери потянулся небритый мужчина в залатанных штанах. — А вы, как всегда, вовремя.

Участковый прошел за Чепраковым на кухню, где на столике призывно блестела початая водочная бутылка, а рядом лоснились куски мелко порезанного сала.

— Шикуешь? — спросил майор.

— Присаживайтесь! — Хозяин потянулся рукой к стеклянной дверке шкафчика. — Меня скука заела...

— Я на службе, — майор показно отмахнулся.

— Изменяете привычке... А я вот отмечаю улов — утром столько бутылок насобирал, что даже на нашу горькую хватило... Ну да как хотите, а я...

Чепраков осушил стаканчик.

— Хорошо? — майор икнул.

— Еще как! Нашему брату тепереча только одно остается... Заводская труба перестала дымить...

— У нас в ментовке тоже: того и гляди заглохнет... Сам скоро бутылки буду собирать...

— Валерий Виктрыч! Черт с ними с делами-то... Ну, по гра-мульке...

Выпив, Крыжов что-то вспомнил.

— Петрович, а где у тебя связь с внешним миром?

— В коридоре.

Майор, нажимая квадратные кнопочки с цифрами, обратил внимание на выглядывающий из-под аппарата тетрадный листок в клеточку, на котором было написано: «Сергей! Обязательно сходи в милицию, иначе тебя все равно найдут... Мама».

Он повертел листок, еще раз прочитал и сунул в карман.

Не дозвонившись, спросил хозяина:

— Петрович! А кто такой Сергей?

— Чего это ты моего сынулю помянул... Он еще не бухает и свою жинку не трогает... У него ее пока нема...

— Я его в милицию за наперстки доставлял.

На лестничной площадке загавкало. На пороге появились вислоухий пес и русая девчонка. Собака подбежала к участковому, понюхала штанину, зарычала.

— Фу, Тимка! Фу! — крикнула девчонка.

— А это моя дочь Клава, — вышел из кухни Чепраков.

— Здрасьте, Клава, и до свидания, Клава, — проговорил Крыжов, уже и забыв, что пришел к Чепраковым именно за Клавой.

Прочитав принесенный Крыжовым листок, Шурупов повеселел:

— А что вы думаете по этому поводу, господин майор?

Через час напротив сыщика сутулился Сергей Чепраков.

— Да никого я не трогал... Я ни с кем не дрался... Это маманя с дура ума накатала... — косился он на лист.

— Кривляйся... Кривляйся... Я тебе еще наперстки припомню...

Чепракова повели в конец коридора и утолкли в зарешеченную клеть. Поднявшись на цыпочки, он видел в узкое окошко, как «уазик» привез в отдел его мать и та потом вышла вся в слезах; как привез сестру Клаву, которая, спрыгивая с подножки машины, ударила по рукам схватившего ее за ногу сержанта.

— Ну что, Клава, вспомнила, кто

— Нет, — вздрагивала школьница.

— Ну и зря... А я вот знаю, что и твой брат там был...

— Не было его там!

— Как ты можешь такое говорить, если совсем недавно клялась своей собакой, что никого разглядеть не могла...

— Моего брата там не было!

— А с чего же эту вот бумажку твоя мамка написала? Лети, Сер-гунчик, Ясный Сокол, в милицию, иначе тебе все равно кранты...

— У нее спросите...

— Уже спросили. И она объяснила, что Сергунчик снова с кем-то поцапался... Он ведь правду-матку любит... Кулак опережает мысль...

— Вы обманываете.

— Нетушки. — Пепси-Кола глотнул пенной жидкости из бутылки и достал исписанный лист бумаги. — Вот видишь, кого допрашивали, — Чепракову Ксению Егоровну...

— Дайте! — протянула она руку.

— Нет! Не положено... Но на словах тебе, детка, скажу: зря ты тут мяукаешь — «нет», «не был»... Это только на руку тем, кто твоего брата засадить хочет.

Согнулся и вдруг замахнулся бутылкой над девичьей головой:

— А ну, говори!

Клава чуть не свалилась со стула.

— Продолжай свои мяу-мяу... Раз ты нам не подарок, то и мы тебе не сладкий пряник...

Шурупов выглянул в коридор, кого-то окрикнул, вернулся, плюхнулся в кресло и уставился в девчонку.

— Слыхала, в городе отстрел собак намечается?

— Какой еще отстрел?

— Всякую бродяжню блохастую — пиф-паф!

— Ну и что?

— Так мы и твоему Тимке башку продырявим!

— Не посмеете!

Пепси-Кола засмеялся так громко, что девчонка заткнула уши.

— Да ты, детка, совсем ориентацию потеряла... Не понимаешь, с кем имеешь дело...

— Вам его не отдадут!

— А мы и забирать не будем... Его надо только подкараулить... Твой брат у нас, мать на работе, отец с утра пьян... Правильно я говорю?

Девчонка молчала.

— Ну, ломайся, пока можно...

— Выгуляют! Выгуляют! — прорвалась ревом Клава.

— В крысятник! — показал Шурупов на девчонку появившемуся в дверях сержанту.

Оставшись один, Шурупов вытянул ногами из-под стола ящик с бутылками «колы». Выпив еще одну, некоторое время ковырял спичкой в зубах.

— Где же мой матюгальнк? — подался он к телефону. — Это опорный пункт?

— Вас слушают, — мелодично пропел женский голос.

— Мне Валерия Викторовича!

— Простите, а кто его спрашивает?

— Шурупов.

— Соединяю.

— Крыжов у телефона.

— Барбос! Секретуху завел! А сколько ей лет? — налетел Шурупов на участкового.

— Сколько есть, все мои...

— Пока ты там лямуры разводишь, может преступник улизнуть!

— Это как?

— А вот так, твою в харю! Нужна помощь... Нет, не секретухи... Твоя, майор, твою в крышло!

Из-за угла девятиэтажного дома выглянуло лицо участкового Крыжова, потом появился он сам с папкой под мышкой. За ним шаг в шаг крался сыщик Шурупов.

Они оглядели двор, по которому прогуливались две бабули, детскую площадку со смуглым бородачом на качелях и прыгающей через скамейки московской сторожевой.

— Это не ее? — спросил Пепси-Кола, показывая на сторожевую.

— Ты что, эрдельтерьера от овчарки отличить не можешь! А еще мент! — затрясся Крыжов.

— Этих потомков с-сучей породы разве различишь...

— Идем на скамейку. Там и обзор лучше и вроде как в тени. Не припекает.

Под кроной каштана серела скамья.

— А где живут Чепраковы? — спросил Шурупов и, поерзав, вскочил. — Заноза!

— Давай вырву, — участковый подался к сыщику. — Во, смотри какая! — выдернул щепку из заднего места и показал. — У нас без пакости нельзя... Ты про Чепраковых спрашивал? Вон их подъезд... И окна, видишь, раскрытые...

— Слушай, давай я зайду к ним и заберу этого пса... Чего париться...

— Засветимся.

— А ловить будем, не засветимся?

— Сам понимаешь, если мы его грохнем, зачем нужны лишние свидетели...

— А если его до ночи так и не выгуляют?

— Ты что! Это же собака. Она им шею перегрызет. Вон киоск. Пойду пройдусь.

Крыжов направился к обитой листовым железом тумбе, минуту с кем-то переговаривался и вернулся с двумя бутылками пива.

— Лакай! — подал одну Шурупову.

— Уважают тебя, — проговорил опер.

Он сорвал об угол скамьи крышку и в несколько глотков опустошил бутылку. Вытащил пачку сигарет. Закурил.

Проходившие мимо бабули заметили милиционеров.

— Неужели сам Валерий Викторович пожаловал! Амы подумали, алкашня скамейку облюбовала, — сказала одна женщина.

— Прорезалась у нашей милиции совесть, — заговорила ее спутница. — Решила за порядком посмотреть... А то все очки втирают!

— Какие очки? — Шурупов приподнялся.

— Да сиди ты! — одернул его участковый.

— Житья от шпаны нет! От алкашей!.. Все стены поисписали... — бубнила бабка.

Шурупов заметил размашистую надпись на подъезде: «Е... баб на свежем сене, с приветом к вам, Сергей Есенин».

Еле сдержался, чтобы не засмеяться.

На спину одной бабули прыгнул лапами откуда-то взявшийся эрдельтерьер.

Старушка заголосила:

— Грабют!..

Пес, нырнув под юбку другой старушки, мотнул хвостом и кинулся в кусты.

Шурупов проверил что-то под мышкой.

Сверху послышался заплетающийся голос:

— Тимка! Тимка! Где ты там, безобразник?

Крыжов поднял голову и увидел в окне заспанную физиономию Петровича.

Щипнул сыщика:

— Вперед!

Им вслед заблажила бабка:

— Ой, не пристегивают гада проклятого!

И:

— Господи! Спаси! Сохрани!

Снова:

— Не пристегивают гада! Господи! Спаси! Сохрани!

Милиционеры выскочили за угол.

Тимка кругами носился по лужайке.

Потом плюхнулся на спину и, работая всеми четырьмя лапами, терся о траву.

Увидев, как дядя в форме вытащил из кармана поводок, пес вскочил на лапы и дернул в высоченный травостой.

Майор Крыжов, прижимая рукой фуражку к голове, — следом. Продираясь сквозь колючки, Крыжов вбежал в посадку.

— Не отставай! Упустишь! — кричал Пепси-Кола.

Милиционеры с двух сторон двинулись к ощетинившемуся псу.

Когда до пса оставалось по метру от каждого, пес шмыгнул в поле.

— Пристрелю! Падла! — Шурупов выхватил пистолет.

— Идиот! — рявкнул участковый. — Из окон видно!

— Пусть видно! Пусть...

Крыжов увидел, как Тимка вильнул хвостом к откуда-то взявшейся мохнатой собачонке. Подбежал и стал принюхиваться. Потом сунулся носом под ее заднюю лапу.

На цыпочках, боясь лишним движением спугнуть собак, майор приблизился к Тимке и, охватив ему ошейником шею, быстро застегнул.

— Попался! — он со всей силы рванул поводок.

От рези шипов ошейника пес, клацнув зубами, прыгнул на Кры-жова. Крыжов увернулся. Пес рванулся в сторону. Упираясь всеми лапами в грунт, потянул.

— Шуруп! — Крыжов заблажил на сыщика, который с опаской схватился за поводок.

Мохнатая собачонка как ни в чем не бывало затрусила в сад.

— Ну что, не верила? — Шурупов показал пальцем в окно на мечущегося около дерева привязанного эрдельтерьера.

— Тимка! Тимка! — Клава позвала в открытую форточку.

Услышав голос хозяйки, пес замотал головой. Задирая нос, вглядывался в отсвечивающие оконные стекла. Заскулил.

Пепси-Кола прихлопнул форточку.

— Будем колоться?

— Я вам уже все сказала, — произнесла Клава, не отрывая взгляда от пса.

Собака резко рванулась. Вытянувшись в линию, попыталась выскользнуть из ошейника головой. Принялась грызть веревку, но получила от

— Не трогайте Тимку! — забилась у окна школьница.

Шурупов оттащил ее.

Приоткрыв створку, крикнул:

— Виктрыч! Не гони лошадей... Всему свое время...

Он сел:

— Видишь, какая у дяди-майора кобура! А что в ней, ты, надеюсь, знаешь. Мы твоего Тимку продырявим!

— Не посмеете!

— Еще как посмеем...

— Вы... Вы... Вас выгонят!

— Что?! — заржал и чуть не прослезился от смеха Шурупов. — Итак, минута в твоем распоряжении. Не снесешься, курочка, пеняй на себя!

Он выложил на стол часы, в которых уходила на Очередной круг секундная стрелка.

Было слышно, как прерывисто дышит девчонка, как гудит на потолке непонятно зачем включенная днем люминесцентная лампа, как ударяется о свою тень на стене белесая бабочка.

Клава увидела, как Крыжов подошел к собаке, вытащил пистолет из кобуры, что-то вонзил в рукоять, передернул затвор. Она напряглась и сжалась. Когда милиционер приставил дуло к уху ничего неподозревающего Тимки, она рванулась к оконной решетке, вцепилась в нее руками, затрясла:

— Не трожьте!

— Чего я тебе говорил...

Стала биться о прутья.

Рыдая, слабеющим голосом простонала:

— Я скажу, скажу все, что вам нужно...

Пепси-Кола подпрыгнул к форточке:

— Крыжов! Курочка Ряба яйца понесла.

Трясущейся рукой девчонка выводила буквы и глухо спрашивала у сыщика, то ли она написала или нет.

— Подписывай!.. А теперь ты свободна... Но только учти: твои признания были чистосердечные и искренние. Иначе, — обмахнув кистью вокруг своей головы, показал на эрдельтерьера.

Тяжело встав, Клава понуро направилась к двери. Качаясь, вышла во двор.

Крыжов отстегнул ошейник, свернул его и сунул в карман:

— Забирай!

Тимка кинулся к хозяйке. Напрыгнул лапами на плечи, вмиг облизал соленое от слез лицо. Она зажала ладонями тычущуюся собачью морду и сильно-сильно прижала к себе:

— Тимочка! Мой дитек...

— Хватит лобызаться здеся! — рявкнул с порожков смуглый сержант. — Кыш! Пшли вон!

Как неживые, мелкими шагами, Клава с Тимкой направились прочь от осветившихся закатной позолотой отдельских окон в сумеречную глухоту. Вокруг взметалась и шелестела жухлая листва; где-то со скрежетом болтался и бился о каркас столба жестяной фонарь; по желобу улицы, разгоняя птиц, катил пронизывающий ветер.

В тускло освещенную комнату к Пепси-Коле привели Сергея Чепракова.

— Ну что, Серый-Сиреневый, оказывается, ты лгунишка. Тебе прочитать, что твоя сестренка написала?

— Прочитайте! — как бы боднул тот головой.

Когда закончили читать, Сергей воскликнул:

— Все вранье!..

— Какое же вранье?.. Сестра пишет, что драка была. И ты там был... Ну а что и с кем там случилось, это уж другое дело... Почему мы не должны ей верить?

— Знаю я вас, вы уже раз хотели меня засадить...

— Это когда же?

— А когда наперсточников замели...

— Издержки, брат, бывают во всяком деле!

В следующую секунду Чепраков летел на пол. Еще через секунду ему заламывали за спину руки. Звучно клацнули на запястьях наручники.

Он еще пытался вырваться: вскочил и бросился бежать, но возвышавшийся у дверей Крыжов сбил его с ног.

— А теперь, сосунок, мы тебе маленькую процедурку устроим... Если не поможет, поищем и другие средства... Нет, мы бить не будем, зачем следы оставлять... У нас лекарства другие.

Чепраков видел, как Шурупов встал на стул и порылся в антресоли. Достал оттуда противогаз. Потом Крыжов держал голову кусающемуся Чепракову, а Шурупов натягивал на нее упругую резину с очками.

На металлическое оконечье противогаза надели резинку.

Чепраков, задыхаясь, захлопал по ногам держащих его милиционеров.

— Понимаем, понимаем. Но вот ты не хочешь войти в наше положение... И мы не хотим в твое... Так тебе надо, чтобы мы сняли клапан?.. Тогда скажи, что дрался, участвовал в драке.

Голова замотала отрицательно.

— Ну, нам пора хавать.

Чепраков, проваливаясь в никуда, в каком-то тумане различал опера, достающего из-за сейфа бутылку, Крыжова, режущего колбасу на столе и ломающего на ломти городскую булку.

— Ну что, кислорода хотца? Глотни малость, а потом продолжим. — Крыжов снял резиновый колпачок с наконечника противогаза.

Чепраков часто задышал. В глазах не сразу засветлело.

— Был ты там?.. Молчишь... Ну, добре, добре...

Сергей, снова задыхаясь, смутно видел, как милиционеры налили по стакану беленькой, заглотнули, запили «колой».

За решетчатыми окнами буйствовал ветер. Где-то выли коты.

Уже теряя сознание, Чепраков застучал ладонями по полу.

— А, созрел!

С его бледного лица сдернули резиновый «намордник».

— Так что я говорил, был ты там аль нет?

— Б-бы-л...

Его, еще жадно глотающего воздух, подняли и посадили на табурет.

— Я тебе, как брату, скажу, — произнес Шурупов, — за эту маха-ловку тебе ничего не дадут... И сразу выпустят...

Сняли наручники.

— Разомни пальцы...

Кисти долго не отходили.

Потом Сергей смотрел на Шурупова и конвульсивно повторял:

— Явка с повинной...

— Пиши... Четче... Так, теперь вот здесь...

Крыжов, лежа лицом на столе, храпел рядом.

Шурупов завел Чепракова к следователю:

— Тебе признание!

— В чем?

— В любви к розыску...

Куцов взял лист, прочитал и потом умиленно посмотрел на качающегося в дверях парня:

— Это ты писал?

— Я...

— Тогда мне надо с тобой срочно поговорить, — Куцов полез в сейф.

Допрос прошел как по маслу. Чепраков сказал, что он с ребятами побил в саду подростка, но подробности вспомнить не может. Был пьян... Все предельно просто... Вроде это было в такой-то день... Вроде в такой-то час....

Шимон Аронович записал и погрузился в согревающие его мысли. Может, так все на самом деле и было; тогда выходило, что Курашкин Алексей расстался с Мышловым и потом уже встретился с этими молодцами... И не надо было более и вспоминать про Мышлова... Мучиться, кто его мать и почему шеф так заинтересован в этом деле. Пусть остались сомнения... Но толку-то от них. Хотя Куцов знал, что неясности толкуются в пользу подозреваемого — в данном случае Чепракова, — но он знал и другое, что подобное возможно где угодно, только не в их варяжской милиции.

На следующее утро другой паренек после общения с Шуруповым давал показания следователю.

— Томилин — подельник Чепракова! — втолкнул паренька сыщик.

Глаза парня как бы плавали.

— Садись!

Паренек сваливался со стула, и казалось, что он либо болен, либо наколот, либо надышался какого-то газа.

Но это не заинтересовало Куцова.

Показания обоих парней казались похожими, хотя расходились в мелочах. Для ясности надо было кое-что уточнить, предъявить парней на опознание девчонкам-собачницам, сделать выходы на место, назначить экспертизы. На это следователь без команды свыше не решался, боясь неверным шагом вызвать огонь начальства на себя.

За советом он подошел к Скорлупову.

— Что, нашему Шурупу не доверяешь?! — сразу налетел на него подполковник. — Предъявляй обвинение — и всех в

Слова «генерал» и «премирование» подействовали на Шурупова магически и определили дальнейшие действия Семена Родионовича. Раз и генерал уже все решил, если все ясно генералу, то что остается ему, следователю райотдела!

Когда Куцов предъявил обвинение Клавиному брату, тот вдруг замолчал и отказался давать показания.

— Тем мне лучше! Мне твоей явки с повинной вот так хватит, чтобы законопатить... — потер руками Шимон.

А Томилин во время допроса стал кричать, что-то объяснять, но и с ним Куцов обошелся так же, как с Чепраковым.

Этого разговора Шимон Аронович ждал, как манны небесной, ждал давно и с нетерпением. Только вот не знал, когда он состоится, но то, что все-таки такое будет — в этом не сомневался. Нельзя же ему, столько сделавшему для Скорлупова, для разных там Мышло-вых-Дышловых, оказаться без вознаграждения, без соответствующей платы... Вся история человечества говорила о том, что благодаря услугам одни становятся министрами, генералами, а другие со своими принципами закисают мелкими клерками и младшими чинами.

— Тут вот один полковник, — Скорлупов обратился к Куцову, — позвонил мне и поинтересовался насчет тебя. Просил переговорить по вопросу...

— Слушаю, слушаю, — напряг весь свой слух Семен Родионович.

— Ты в Управление не хочешь?

— Хачу! — вместо «о» от перехватившего дыхание воздуха прозвучало «а».

Семен Родионович пошел бы в Управление самым последним чиновником, лишь бы возвыситься над другими, лишь бы самому раздавать команды, а не выполнять их.

От услышанного на душе запело.

— Хотя ты мне здесь нужен... Такие люди, как ты, на вес золота... Но там тоже нехватка... — размышлял вслух подполковник.

— А куда в Управление-то? — сгорая от нетерпения, спросил Куцов.

— В отдел кадров...

«Кадры решают все!» — ударило в виски Куцова.

Шимон Аронович упал бы на колени перед Скорлуповым, окажись они в другой обстановке. Не преминул бы не только упасть, но и расцеловать благодетеля.

Звездный час Куцова настал.

Теперь, когда перед Куцовым реально замаячило кресло в Управлении, он заработал с тройной силой. Надо было быстрее закончить уголовное дело и перебираться из отдельской халупы в гранитное управленческое здание. Он просеивал протоколы допросов, вшивая в том нужные, а ненужные выкидывая в урну. Вскоре в кучу мусора полетело все то, что каким-либо образом прямо или косвенно касалось Мышлова.

С рапортом о своем переводе поехал в Управление. Его будущим начальником оказался полковник Квашнин — лощеный мужчина, картавящий на «р», в свое время объездивший половину земного шара, окончивший аспирантуру и защитивший диссертацию — и вот оказавшийся в заместителях у генерала.

— Ну, ско-р-о вы к нам пе-р-ебе-р-етесь? — спросил Квашнин, покручиваясь из стороны в сторону в высоченном кресле.

— Я бы хоть сегодня, но дело по убийству надо закончить... — ответил Куцов.

— А мне доложили, что там все уже решено.

— Да мелочевка осталась.

— Мелочевку исполнит д-р-угой сот-р-удник.

Тут же Скорлупову полетела команда:

— Чтобы завт-р-а Куцов вышел на р-аботу в Уп-р-авление...

Скорлупов распорядился передать дело следователю Гончакову. На следующий день, в девять ноль-ноль, Куцов потянул за бронзовую ручку дубовой управленческой двери и вошел в мраморный подъезд. Поднялся на озеркаленном изнутри лифте вместе с галдящими офицерами на четвертый этаж.

Идя по ковровой дорожке в глубину коридора, представлял себе, что когда-то пройдет по ней если не генералом, то хотя бы полковником.

В стенном проеме толкнул обитую дерматином дверь и оказался в комнате с высоченными потолками, лепниной по углам и огромным окном. Примерил под собой мягкий стул, схватил руками края широченного стола, запрокинул голову назад и чуть не прослезился от ощущения накатившего счастья. Разве могли его родители подумать, что их сын так высоко взлетит?

Глава 2

Среди коллег Гончаков слыл «грамотеем». Ему доставались самые трудные и самые запутанные уголовные дела. К нему бегали за советом молодые и даже бывалые следователи, а сыщики его почему-то недолюбливали и избегали.

На особом счету он был у руководства. Попав в следователи более десяти лет назад, Гончаков сначала ужаснулся тому низкому человеческому и образовательному уровню, каким обладали окружавшие его милиционеры. Он хотел сразу написать рапорт и уйти прочь из органов, но что-то воспротивилось в нем: «Владимир! Если ты покинешь это место, на нем окажется другой. От этого какому-нибудь бедолаге, попавшему в лапы милиции, лучше не станет...»

И остался Гончаков в милиции, решив в своей судьбе ничего не менять.

Однажды ночью подняли на ноги все варяжские райотделы — был побег из колонии. Владимира поставили дежурить около железнодорожного моста. Ночь, темень, ветер пронизывающий. Он ходил, ходил, уже продрог, когда увидел за цистернами раздетого донага парня.

— Ты что? — подскочил он к нему.

— Да мужики какие-то налетели и все сняли...

Скорее парня в райотдел, а по дороге расспрашивает — ведь, может, беглецы его раздели, им ведь одежда нужна цивильная. Выясняет, какие это мужики, приметы снятой одежды — а там брюки спортивные с лампасами, рубашка «Адидас», приметное все.

Привез в отдел.

— Вот! Он этих беглецов видел... Скорее печатайте ориентировку: ростом... На них одежда...

Дежурный, не слушая:

— Ты откуда его притащил?

— От моста жедэшного...

— Это территория соседнего района! Вот и вези его туда... — И как попер на Гончакова: — Балда узколобая!

У Гончакова перехватило дух. Он в свою очередь:

— Это еще неизвестно, кто из нас балда! Я ведь ценнейшую информацию даю тебе, а ты, мурло пропитое...

— Что?! Он меня обозвал!

Гончаков повез раздетого в другой отдел.

А время-то упущено.

После этого случая снова хотел уйти из милиции, но остановило упрямство: чего это я у дебилов буду идти на поводу?

Столкнулся с другим. Две компании пили. Потом парни из одной компании пристали к парням другой и отколотили их. Гончаков выехал на место происшествия, нашел много бутылок с отпечатками пальцев, куски хлеба надкусанные (по следам зубов можно идентифицировать человека), привез в отдел, отдал дежурному, а когда получил дело для расследования, все вещественные доказательства оказались утерянными.

— Ты что, совсем изголодал? Даже хлеб съел! — сказал дежурному.

А тот словно не слышит.

Гончаков к начальнику — уже командовал Скорлупов.

Скорлупов развел руками:

— Чего в нашем деле не бывает!

Это после того, как Скорлупов хотел у Владимира его подругу увести. Вышло вот что. Стоял начальник как-то на порожках отдела и видит: выходит очень заметная дама, второй такой в городе нет. Подходит к играющей новым капотом «Волге», садится за руль. Тогда еще

Скорлупов глаза все выглядел. Давно замечал ее в коридорах власти. Давно на нее глаз положил, и вот она. Ждет кого-то.

Тут мимо него Гончаков сбегает с дипломатом, садится в «Волгу», и машина трогается.

Владимир возвращается в отдел — с подругой они провели хорошо время, — а ему дежурный:

— Иди к шефу! Он в своей клетке уже весь изрычался.

«Понятненько...»

Гончаков к шефу.

— Ты где это три часа шатался?

«Все просчитал...»

— Допрашивал, — отвечает.

— Кого?

— Бабок!

— Во, бабок... А ну, покажи протоколы.

У Гончакова всегда в запасе была пара протоколов без указания даты и времени. Он раскрыл дипломат, достал протоколы, на глазах подполковника проставил нужные цифры.

— Нате!

— Быстер же, — произнес Скорлупов. — Успеваешь на несколько фронтов.

— Успеваю...

— Скажи все-таки, кем тебе эта блондинка?

— Учились мы с ней вместе.

— Сокурсница, значит...

Гончаков вышел от шефа. Самому смешно: вот барбос, и на его подругу глаза свои целит... Мало ему торгашек... В отделе знали, что каждый выходной подполковник забивал багажник служебного «жигуленка» выпивкой и яствами и уматывал с торговками на природу. А потом милицейские «уазики» развозили пьяных теток по домам, а дежурный по отделу втаскивал шефа на пятый этаж и сдавал в руки его кулачнице-жене, увертываясь от тумаков разгоряченной подполковницы.

Дело об убийстве в саду легло на стол Гончакову. Он хотел сразу отправить его в сейф, а дождавшись справок и характеристик, как советовал Куцов, направить в суд. Но то ли из любопытства, то ли из упрямства решил: «Погляжу-ка я дело коллеги, которого наверх взяли. Небось, там все исполнено по высшему классу. Я сам чему-нибудь поучусь».

Отвернул картонную корочку.

Прочитал: «...обвиняется... в совершении убийства... то есть в преступлении, предусмотренном статьей... пунктами «а», «бэ», «гэ», «дэ»...» Весь алфавит...

Достал сигарету. Закурил. Листал страницы.

— Даже экспертизы трупа не провел... Причина смерти не установлена... Никаких вещественных доказательств не изъято... Только явки с повинной... Показания Клавдии...

Чем глубже вникал, тем больше раздражался:

— Ну и шкворень же этот Куцов Шмон Аронович! Наверно, совсем крыша поехала, когда узнал, что в Управление забирают... Дело спихнул под дурачка... Тут до суда еще брушить да брушить... По-звоню-ка я ему... Какой у него телефон?

Среди следователей никто номера телефона Куцова не знал, не знали и в справочной Управления — видимо, новый сотрудник. Нашел почти случайно.

— Шимон! Это Гончаков!

— А, Владимир, здравствуйте, здравствуйте...

— Ты мне скажи, дело в таком виде хотел направить в суд?

— Нуда. Характеристики подшей и пуляй!

— Стрелок нашелся! Да ведь в нем ничего не выполнено (на другом конце провода повисла тишина). Ни выхода на место, ни экспертиз, ни очных ставок, одни явки!.. Слушай, я не могу «тяп-ляп». Либо ты, Шимон, просишь меня и я все довожу до надлежащей кондиции, либо приезжай и кончай его сам!

— Я, я... — зазвучало путаное. — Володь! Это дело, ну, как тебе сказать... Там столько... Там просто надо...

— Чего-то я не врублюсь! Это кто мне говорит: хачик с базара или бывший коллега-следователь?

— Владимир Григорьевич! У меня люди, — изменил тон Куцов.

В дырочках раздалась морзянка.

Гончаков пребывал в замешательстве: что ему подсунули! А потом решил: зачем футболить дело, все равно его кому-нибудь оканчивать и направлять в суд.

Владимир Григорьевич поехал в морг и нашел в куче старого тряпья вещи убитого, которые то ли в спешке, то ли еще почему-то не удосужились изъять. Предъявил их родителям Курашкина, и те опознали рубаху и штаны сына. Заглянул к эксперту, мрачному дедку с выпуклыми глазами, который на месте убийства осматривал труп и теперь вспомнил, что на трупе были характерные следы чешских кроссовок — только у них такой ребристый кант.

Обратил внимание на другое.

— Явки написаны как бы под диктовку... Выражения какие-то мудреные, только нашему милицейскому брату присущие: «умышленно», «из хулиганских побуждений», «в общественном месте»...

Привезли из изолятора Клавиного брата, и тот, косясь на сопровождавшего его грудастого конвоира, ошарашил Гончакова вопросом:

— А почему меня не выпускают? Ведь я говорил все, как требовали... А сами слово не сдержали...

— Как это «требовали»? — насторожился следователь.

— Ну, когда... — показал он, как снимают и надевают противогаз.

— А чего это я буду тебя выпускать! Ты хоть представляешь себе, в чем обвиняешься? Лучше мне вот что скажи.

— Я ничего не скажу! — категорично ответил парень.

— Во тебе на... Ты что думаешь, я с тобой цацкаться буду, как с кисейной барышней... Так будешь отвечать на мои вопросы?

— Нет... Мне сказали, что отпустят меня, если я скажу, что бил парня, а не отпустили... И от меня больше ничего не добьетесь...

«Наверно, много крови попил у Куцова... Но я тебе не Шимон Аронович!» — подумал Гончаков и рявкнул:

— В клоповник его!

Следующим был Томилин. Он вылил на следователя поток своей обиды:

— Вы... вы нечестно поступили... Вы обманули... вы... вы...

«Полнейший раздрай, — не мог прийти в себя Гончаков. — Но нет, вы из себя невинных цыплят не стройте! Хотя явки написали с чьей-то помощью...»

Гончакову какое-то внутреннее чувство подсказывало остановиться, посоветоваться, не гнать лошадей. Но следовательский инстинкт уже нес его по волнам. Он пригласил Клавдию, и та, упорно молчавшая, вдруг разрыдалась. Потом, размазывая слезы по лицу, оглядываясь на дверь и вздрагивая при каждом шорохе в коридоре, рассказала, как на ее глазах чуть не пристрелили собаку — почему она и оговорила своего брата...

У Гончакова мороз пошел по коже. Отбросив все другие дела в сторону, он поехал в следственный изолятор и там долго и нудно выяснял у Чепракова и Томилина, где они были в тот вечер.

Воодушевленные неожиданным поворотом, еще в полной мере не доверяя следователю, подростки рассказали, что в то утро уехали в центр города, гуляли по проспекту и в шестом часу вечера пришли на выпускной вечер в школу, где и пробыли всю ночь. Назвали учителей, которые их видели, заведующую столовой, которой помогали таскать столы... Все это как раз происходило перед фильмом «Крестоносцы», то есть в то время, когда и был убит Курашкин.

— А чего же ты раньше про это не говорил? — зло упрекнул следователь Чепракова.

— А меня спрашивали?! — так же зло ответил Чепраков и продолжил: — Как меня взяли, я сразу все понял, что свидетелей вызывать не будут. Что все решено и надо самому искать выход... А для этого надо было оказаться на свободе... Вот я и написал эту туфту...

— Ну, держись, если ты меня обманул!

Когда за Гончаковым защелкнулись двери изоляторной проходной, он

Найти дежурившего на выпускном вечере учителя особого труда не составило — им оказался преподаватель физики Варешкин Вячеслав Янович.

— Это наши выпускники. Окончили пять лет назад. Весь вечер крутились в школе, — рассказал физик. — Я их даже эксплуатировал... Заставлял столы таскать из столовой... Нас ведь, мужчин, в школе раз два и обчелся... Хотите, Марию Тимофеевну спросите...

— А это кто такая?

— Заведующая нашей столовкой...

После разговора с Марией Тимофеевной, дородной, раздающей на ходу команды, женщиной, у Гончакова заныло под ложечкой: подростки не могли участвовать в убийстве Курашкина.

Еще сомневаясь в своих предположениях, он решился на опознание.

Криницкая, а потом и Зыкова, увидев арестованных ребят, в один голос заявили:

— Да те же все меньше были, а эти...

Матерясь, Гончаков позвонил Куцову:

— Ты что, твою в кадры мать, совсем спятил? Пацанов сразу в каталажку! Даже не поинтересовался, где они вечером были? Не выяснил, твою в кадры мать... Не показал...

Громкие «не» одно за другим устремились с одного конца провода на другой, где погрузились в безответную, словно смеющуюся желчным смехом тишину.

— Ну, крыса увэдэвская! — Гончаков вскочил и заметался по комнате.

Хотел ехать в Управление и отловить Шимона, собираясь если и не поколотить бывшего коллегу, то прижать к стенке и высказать все, что о нем думает. Утолкал тома уголовного дела в портфель, натянул плащ и, застегивая его, закрыл кабинет, побежал по скрипучему коридору... Но с каждым шагом что-то все сильнее останавливало его: кто закажет пропуск в Управление, иначе его туда не пустят; где найдет этого Куцова — он ведь не знает номера кабинета; если и найдет, что ему все его возмущение, ведь именно Гончакова, а никого иного, все равно заставят кончать дело...

Так и не добежав даже до выхода из райотдела, свернул в узкий коридор уголовного розыска.

— Пепе! — Гончаков влетел в комнатушку Шурупова. — Где Мышлов?

Опер листал порнографический журнал.

— Тебе какая грудь нравится? А эта? — тыкал он пальцем в картинки с обнаженными женщинами.

— Твою в шею! — Гончаков достал из дела фотокарточку и накрыл ею грудь красотки. — Мне вот кто нужен! Мышлов!

— Влыдымыр Грыгорыч! Да ведь это же мужчина... — опер удивленно посмотрел на следователя. — Я за вами таких наклонностей не замечал!

— И не такое еще заметишь!

Гончаков резко вышел.

Опер невозмутимо столкнул фотокарточку и залистал журнал дальше.

Гончаков не дождался Мышлова ни вечером, ни на следующий день, ни через день, ни через два дня. Версия о причастности Мышлова к преступлению не была отработана.

Вне себя он злости, он вызвал Шурупова с оперативного совещания:

— Где мой клиент?

Пепси-Кола вытащил из кармана своей куртки уже довольно измятый листок:

— Держи!

Следователь прочитал: «...Установить местонахождение Мышлова не представляется возможным...»

— Если у тебя две башки, ищи его сам! — сказал сыщик и вернулся на оперативку.

— Ну и свалилось же на тебя, Владимир!

Узнав адрес Мышлова, Гончаков поехал за подростком сам. Дверь оказалась закрытой. Соседи сказали, что не видели никого уже месяц. Даже сама хозяйка куда-то пропала.

— А где можно найти его мать? Где она работает? — спросил Гончаков.

— Да не поймешь, одно время ее какой-то полковник на «Волге» возил.

— Муж?

— Да она не замужем, — заулыбалась соседка.

— А полковник какой?

— Да милиционер...

«Вот где собака зарыта».

Вернувшись в отдел, Гончаков позвонил Куцову:

— Шмон! Кто такая Мышлова?

— А что это вы со мной таким тоном, Владимир Григорьевич... И еще таким обидным словом...

— Ладно, Семен Родионович! Скажите мне на милость, кто такая Мышлова? Вы ведь дело вели, а я его теперь разгребаю.

— Ругаться, товарищ капитан, никому не дозволено!

В трубке запикало.

«Ну, жидовская морда! Дождешься у меня!»

Гончаков растер стянувшиеся от судороги щеки.

Направился к начальнику.

— Товарищ подполковник! Вы мне одно дело дали, и я вижу, что здесь сам не справлюсь... Нужна ваша помощь.

— Кыкая? — Подполковник вскочил, одернул брюки и снова опустился в кресло.

— Вам ни о чем не говорит фамилия Мышлов?

— Мышлов-Мышлов? — тот вздрогнул. — А что?

— Да я вот никак не могу найти его. И опер в своем бессилии расписался.

— Так ты что, еще не направил дело в суд?! — на каждом слове повышая голос, спросил Скорлупов.

— И не скоро направлю... У парней полное алиби. Я их выпускаю...

— Что?! — зарычал подполковник. — Я тебя!..

На звуки ворвались дежурный, замы, помы начальника. Кто застыл между подполковником и следователем, кто схватил графин с подоконника и совал подполковнику, кто взялся за руки Гонча-кова.

— Он ненормальный, он... — можно было различить слова Скор-лупова, дико глядевшего на Гончакова.

Поздно вечером Скорлупов зашел к Гончакову.

— Владимир Григорьевич! Вова, — тихо заговорил он, — ты что, хочешь, чтобы нас всех одним махом?

— Я вас не понимаю...

— Чтобы я до пенсии не дотянул?

— О чем вы?

— Прошу, не выпускай никого и отправляй дело в суд... Иначе ни мне, ни тебе житья не будет...

Гончаков смотрел на подполковника, и ему было тошно.

Став инспектором отдела кадров, Куцов вскоре обнаружил, как многое в его жизни изменилось. Если раньше он бегал в поте лица за каким-нибудь майором, уже не говоря о подполковнике или полковнике, и те могли при этом его просто не замечать, то теперь эти майоры, подполковники и даже полковники уже издали замечали его и первыми старались поздороваться:

— Добрый день, Семен Родионович! Как здоровьице...

От него, кадровика — а Куцов, наряду с несколькими отделами милиции, курировал и несколько управленческих служб, — зависело, как будет решен вопрос о переводе, как быстро оформится отпуск и выдадут ли проездные, в какие сроки уйдет в Министерство представление на звание или медаль.

В окружении Куцова другие кадровики спокойно рассуждали о генерале, начальниках управлений, отделов, их замах, давали им клички, на что Куцов если бы и отважился, так только ночью и под одеялом. Одного райотдельского начальника с птичьей фамилией называли «Кенаром», другого — «Пеньком», заместителя генерала «Скворцом», а самого генерала — «Папой Резо», хотя тот к горной местности не имел никакого отношения. Особое положение вдохновляло новоиспеченного кадровика.

Куцов находил сходство со своим следовательским прошлым. Ранее он определял в колонии воров, мошенников, угонщиков, а теперь занимался аналогичными делами с лицами, носившими милицейские погоны. Сержант пытался утащить с завода кинескоп, и его поймали, гаишник попался на транспортировке наркотиков, участковый — на угоне иномарки... Всех их в одночасье увольнял...

Сворачивая с бумагами к своему шефу, полковнику Квашнину, кадровик заметил в

«Хороша...»

— Семен Р-одионович! — глянул на вошедшего кадровика полковник. — К вам зайдет мой новый помощник. Мы его пе-р-еводим из канцелярии на офице-р-скую должность. Вам надо будет подготовить п-р-едставление.

— Слушаюсь.

При выходе разглядел золотисто-смуглое лицо женщины в черном и заспешил к себе. В кабинете сдвинул бумаги в сторону и никак не мог прийти в себя. С ним что-то происходило. Перебойный стук сердца. Нытье в груди. Дошло: причиной такого состояния была увиденная в приемной женщина.

Не в силах взяться за дела, он уставился в заоконную синеву и чего-то ждал. Несмотря на нудные звонки, к трубке не прикасался.

«Неужели это она помощник шефа? — думал он о женщине. — Перешла из канцелярии. Значит, была вхожа даже в кабинет к генералу...»

Она не пришла ни на следующий день, ни через день, не поздоровалась с ним в коридоре.

И вдруг:

— Разрешите к вам?

— Конечно же, конечно... — перехватило дыхание у Куцова.

— Меня к вам Квашнин послал...

— Знаю-знаю... — застучал лихорадочно пальцами.

— Вы скажите, что я должна вам принести?

— Так-так... Первое, заполнить анкету... Или давайте упростим все. Я сейчас в учетке возьму ваше личное дело... Вы можете подождать?

— Хорошо. — Женщина потянулась к отдельно стоящему аппарату.

— Не трогайте! — воскликнул Куцов. — Это с шефом!

— Мне он и нужен.

Она подняла трубку:

— Козлик, ты меня еще не хватился? Я у кадровика...

— Н-н-апомните мне вашу фамилию, имя и отчество.

— Мышлова Антони...

В ушах щелкнуло. По телу побежал холодок.

— Семен Родионович! Что с вами?

— Ничего, ничего...

Он выскочил.

Оказавшись в коридоре, оперся ладонью о холодную стену:

— Мышлова... Мышлова Антони... Вот она... Красючка...

Сбежал на этаж ниже. В заставленном под самые потолки стеллажами помещении полез по лестнице и, чуть не упав, на верхней полке в кипе других папок нашел серенькую папочку с атласными завязочками и чернильной надписью: «МЫШЛОВА АНТОНИНА ВАСИЛЬЕВНА».

Еще пребывая в некотором замешательстве, поднялся на свой этаж.

— Что-то вы бледны... — сказала помощник Квашнина.

Захотелось съязвить: да неужели? Но только произнес нечто невразумительное. Прижимая локти к подлокотникам, чтобы не была заметна дрожь рук, развязал тесемки. Раскрыл папку.

— Принесите фотографию... Копию диплома... Копию свидетельства о рождении сына... Сведения о муже...

— Я не была в браке...

— П-простите...

Когда она вышла, Шимон Аронович долго сидел недвижимым. Он не мог ответить себе на вопрос, почему эта женщина такой испепеляющей внешности не устроила личную жизнь.

Вспомнил Гончакова.

— Вам, Владимир Григорьевич, такая не по зубам... Вас в порошок изотрут, если с ее головы упадет хоть волосок...

Со службы Куцов направился пешком, намереваясь часовой прогулкой развеять туман в голове. Невольно поглядывал на вытянувшиеся вдоль тротуаров кусты, которые казались похожими на те заросли, где когда-то нашли труп Курашкина. Он смотрел на застекленные балконные веранды, воспламененные заходом солнца, и думал: неужели женская красота в этом мире может все. Увидев двигающуюся впереди сутуловатую фигуру, решил, что это Гончаков, и поспешно перешел на другую сторону улицы.

После разговора со Скорлуповым Гончаков нервничал: желание начальника было прозрачнее прозрачного, но для Владимира изначально неприемлемым. Его волновало совсем другое. Он взвешивал все «за» и «против» в своих выводах о невиновности парней — не дал ли маху? И настолько ли веско алиби арестованных? Те на десяти листах расписали все до минуты, где были в тот вечер, что делали... И все подтверждалось...

А как себя вел сыщик Шурупов? Бывший следователь, а теперь кадровик Куцов? Не рано ли растрезвонили о раскрытии убийства? Эх, кому что. Кому сидеть, а кому лишь бы урвать свое, пусть и ценой жизни других.

Гончаков в общих чертах представил себе действия в тот вечер матери Мышлова, которая, увидев сына в крови и грязи, видимо, отмыла его, отстирала одежду, а утром спрятала его у бабки.

Владимир подумывал и о заторе, который возник в расследовании после того, как всплыла фамилия Мышлов.

Все это вместе взятое укрепило Гончакова в мысли, что Мышлов причастен к убийству Курашкина, и он уже стал готовить материалы, чтобы идти к прокурору за санкцией на арест подростка, как снегом на голову свалилось указание:

— Передать дело Банайлову!

— Кому, кому?.. — не сразу въехал Гончаков.

Поняв, всплеснул руками:

— Да-к ведь он с Шимоном одного поля ягоды...

— Вы как отзываетесь о своих коллегах?

Ничего не оставалось, как подчиниться.

На Гончакова посыпалось со всех сторон. Его стали без удержу заваливать уголовными делами, без всякой меры ставить дежурить и посылать в рейды, к чему следователей, как правило, не привлекали. Хотели сломить непокладистого сотрудника.

Скорлупов лично контролировал каждый шаг Гончакова и искал случая, когда тот оступится, а тогда уж он его раздавит.

Когда в следственном управлении подвели годовые итоги работы всех следователей области, то выяснилось, что у Гончакова показатели самые высокие, и вскоре портрет райотдельского сотрудника, окаймленный бронзовой каемочкой, заиграл лаком на Доске почета рядом с генеральским кабинетом.

Куцов, проходя мимо растянувшегося во всю стену стенда, кривился и отворачивался, но иной раз нет-нет да и посмотрит в словно наэлектризованный угол, откуда невозмутимым взглядом смотрел Владимир Григорьевич.

Понимая, что его все равно не оставят в покое, Гончаков пытался сменить место работы. Его давно тянул к себе начальник информационного центра подполковник Рогов — подтянутый офицер с пригожим лицом. Но когда тому на стол легла присланная нарочным из райотдела характеристика на возмутителя спокойствия, обвинявшая его в различных грехах, Рогов загородился руками:

— Не могу... Вы всех моих сотрудниц поимеете...

Выяснив, откуда веет такое, Гончаков ворвался к Скорлупову:

— Это вы мне клеймо бабника повесили?

— А помнишь случай с «волжаночкой»?

— Помню.

Был еще вариант: Гончаков пошел к председателю суда. Но председатель в привычной для судей манере заволокитил дело.

— Что вы решили? — встретил председателя Гончаков.

— Да ты знаешь... Да ты знаешь... — понес тот в ответ.

«Снюхались все! — пронизало нутро. — Хотят, чтобы я в дворники согласился...»

Гончакову попало дело о разбое: был установлен преступник — некто по кличке Марадона, верткий парень, похожий на известного бразильского футболиста.

С Марадоной судьба уже сталкивала Гончакова. Намучался он тогда: Марадона избил заведующего магазином, но его не позволили тронуть.

Гончакову шепнули по секрету, что Марадона — личный агент одного полковника и что тот своего питомца не сдаст никогда...

Но Гончаков не был бы Гончаковым, если бы...

Случайно столкнувшись носом к носу с Марадоной в коридоре изолятора временного содержания, другими словами КПЗ, он догадался: Марадона отрабатывал свою свободу подсадной уткой.

Гончаков напечатал санкцию на арест — и к прокурору. Тот был в прекрасном

Гончаков примчал в изолятор временного содержания.

Положил санкцию на стол похожему на моржа дежурному:

— Этого типа мне!

Дежурный по изолятору только начал читать, как щеки у него задергались, руки затряслись.

— Не выдашь, буду считать тебя соучастником побега!

Дежурный долго что-то лепетал, что ничего не поймет, что такого — Марадоны — в КПЗ нет, но, видимо поняв, что с ним не шутят и что все для него может закончиться плохо, взял ключи и привел Марадону.

— Расписывайся, что забрал его!

Марадона сначала тоже не мог врубиться в то, что происходит, но когда его подвезли к высоченным воротам следственного изолятора, дернулся к дверце машины. Почувствовав на руке железную хватку следователя, провыл:

— Ну, говно, ментяра!

Только Гончаков ступил на порог райотдела, как на него с поднятыми кулаками налетел Скорлупов.

— Ты что творишь?!

— А что, — невозмутимо произнес Гончаков, понимая, какую проблему породил для подполковника.

У дверей кабинета увидел Курашкиных.

— Владимир Григорьевич! Где вы все ходите? — на него накинулся отец убитого.

— Ну вам-то что от меня?

— Вы что, не знаете, кто сидит на скамье подсудимых?

— Знаю...

— И здесь прохлаждаетесь...

— Я не могу уже ничего...

— Надо, чтобы вы пришли в суд... Если не придете, то, то... — запутался в словах Курашкин.

— Мы вас уважать перестанем, — поддержала супруга женщина.

Уважать перестанут — вот невидаль какая! Да ему это уважение как шло, так и ехало... Такими были первые мысли Гончакова. Но постепенно их сменили другие. Э, да не скажи... Он ведь все свое здоровье положил на эту ментовскую работу, все свои силы, а теперь пошел на попятную... И это тогда, когда знает, что на скамье сидят невиновные.

Глубоко за полночь разгонял сгущающиеся думы. Либо он придет в суд и неминуемо вызовет очередной гнев начальства, либо не появится в суде, и тогда все его жизненные устои, за которые так боролся, так хранил и оберегал, рассыплются и превратятся в труху. Мало того, что его перестанут уважать родственники Курашкиных, он и сам упадет в своих глазах.

— Manus manum lavat![1] — с такими словами Гончаков зашел в судейский зал в перерыв. С высоченного потолка, грозя все подавить под собой, непомерной грушей свисала люстра.

Оглядевшись по сторонам, заметил сидящих на длинных, как в старых летних кинотеатрах, скамьях Курашкиных и Чепраковых.

— У тебя что, повестка? — подсел к нему откуда-то взявшийся и одетый по-гражданке Крыжов.

— Да нет, я просто так пришел, — ответил Гончаков.

— Что, в отделе дел мало? — прохмыкал недовольно участковый.

— Отстань!

Гончаков взглянул на смотрящих в его сторону подростков — Чепракова и Томилина, которые жестикулировали из-за решетки.

К ним коршуном подскочил конвойный и пригрозил.

Проскрипел ботинками к широченному, покрытому зеленым сукном столу судья Бугров. С боков от него возвысились апельсинными прическами две престарелые заседательницы.

— Кто-то подошел? — судья подслеповато глянул в зал.

Гончаков, поймав на себе множество взглядов, встал:

— Я. Но просто так...

— Это Гончаков! Он вел это дело, — поправляя на голове черный платок, проговорила Курашкина.

— Его надо обязательно выслушать! — воскликнула Чепракова.

— Без подсказок нам тут! — повысил голос Бугров. — А, это вы хотели в заблуждение ввести?

— Никого я в заблуждение не вводил! — Гончаков нахмурился.

— И, небось, пришли, чтобы нас и дальше по своим дебрям водить, — продолжал судья, переглядываясь с соседками.

— Гражданин судья, надо дать слово Гончакову! — раздалось от стола защитников.

— Я протестую! — замахал ручищами стриженный под бобрик усатый прокурор.

— А ваше мнение? — судья посмотрел на другого защитника.

— Я поддерживаю своего коллегу адвоката Генкина! — заявил, оторвавшись от стула, тот.

Бугров снова переглянулся с заседательницами и сказал:

— Мы не видим надобности в вашем допросе. Вы можете не тратить свое драгоценное время.

— Ничего, я посижу, — произнес Гончаков и сел.

— Кхе-кхе, посидите... Так, мы еще не допросили Чепракову Клавдию. Пригласите ее.

Конвойный вышел и долго не появлялся, по залу побежал шумок. Наконец ввел всю сжавшуюся девчонку.

— Пройдите вперед... Вы, надеюсь, знаете, что суду надо говорить правду и только одну правду...

Девочка кивнула и встала за тумбу.

— Расскажите, что же произошло в тот день? — спросил судья.

— В тот день... В тот день... Я гуляла с собакой и видела, как в саду дрались ребята, — сказала она и потупила взор.

— Не спешите, чтобы успели ваши показания записать.

— Ребята чего-то там выясняли... Шумели...

— Каким образом выясняли?

— Махали руками, как же еще...

— Ну, дальше... Кто там был?

Клава искоса глянула на брата за решеткой и сказала:

— Да я и не знаю, кто...

— Как это вы не знаете? А вот на листе дела, — судья зарылся в том, — написано, что «мой брат Сергей»...

Девчонка закрыла лицо руками и тихо произнесла:

— Не было его там...

— Прошу говорить четче, был он там или нет? Учтите, что ваши показания записываются, и как бы потом вы сами не оказались на скамье подсудимых за дачу ложных...

— Я протестую! — воскликнул адвокат Генкин. — Так нельзя вести судебное следствие. Вы давите!

— Слушайте, адвокат, вы что, забыли, кто здесь председательствует? Так, Клава, детка. Соберитесь с мыслями и скажите суду, был там ваш брат или нет.

Пространство зала заполнилось кладбищенской тишиной, за решеткой кто-то швыркнул носом.

Клава стояла, держась руками за углы тумбы, и молчала.

— Ну, смелее! — Бугров подался вперед.

— Гражданин судья! Видите, девочка волнуется... — снова раздалось от стола защитников.

— Молчать! — судья ударил ладонью по столу.

— Это же хуже, чем в уголовном розыске, — всем рот затыкают, — проговорил Гончаков.

— Капитан! Выведите его из зала! — рявкнул судья, указывая пальцем в сторону Гончакова.

Конвойный, скрипя хромочами, подошел к Гончакову:

— Гражданин, покиньте зал!

Гончаков вышел в холл. Закурил. Подался к двери, чуть приоткрыл ее и прислушался. Бугров отчитывал адвокатов, советуя им прикусить языки, в противном случае грозя направить на них представление в коллегию.

Потом кто-то закричал: «Отпустите невиновных! Отпустите!» Поднялся невообразимый шум.

С гневным выражением лица и томами под мышкой, подгоняемый сзади раскрасневшимися заседательвицами, судья покинул зал.

— Владимир Григорьевич! Что же творится? — Курашкина прилипла к груди следователя.

— Произвол...

— Владимир Григорьевич, что делать? Вы куда? Не уходите...

— А на работе, как вы считаете, я появиться должен или нет?

Гончаков сам не свой впрыгнул в троллейбус и вжался в угловое сиденье. В голове стучало, на душе свербело: ребят решили упечь... Внаглую... В деле должно было быть столько протоколов допросов учителей, собачниц, заведующей столовой, говорящих о полнейшем алиби... А этим и не

Бугров закрылся в стиснутом высокими стенами кабинете и позвонил Квашнину:

— Слышь, полковник!.. Ты тут просил... Не знаю, чем расплачиваться будешь... Вот сейчас прямо хипеж подняли... Так что в следующее заседание усиленный наряд милиции пришли... И чтобы этого Гончакова в зале больше не было!

— Какого Гончакова?

— Следователя, который сначала вел дело. И всю кашу заварил!

Квашнин помолчал, а потом гробовым голосом произнес:

— Даю слово офице-р-а, он у тебя больше не появится, р-азве что в наручниках...

— Красиво говоришь...

— П-р-игово-р-то скоро будет?

— За это не волнуйся! Влеплю по самое никуда... А хочешь — и расстреляю?

— Лучше без к-р-айностей... А там посмот-р-им...

— Това-р-ищ гене-р-ал. — Квашнин вошел в просторные апартаменты с картинами в золоченых рамах на стене, бархатными шторами на окнах и расставленными в шахматном порядке журнальными столиками. Перед ними за огромным столом восседал, поблескивая лысиной и золотистыми погонами, начальник варяжской милиции. — Этот Гончаков снова прет...

— Это ты о ком? — спросил генерал.

— А помните, я вам докладывал о следователе, кото-р-ый хотел пок-р-ыть убийц...

— Этих взяточников разве всех упомнишь!

— Так вот он тепе-рь оказывает давление на суд... Ходит на заседания, подгова-р-ивает...

— Настырный...

— И я об том же... Он, кстати, спалил одного из лучших наших агентов... Марадону...

— Слушай, Квашнин, чего ты ко мне все со всякой мелочевкой лезешь? У тебя что, свои зубы поистерлись?

— То-ва-р-ищ гене-р-ал, скажу отк-р-овенно, это т-р-ебует вашего вмешательства.

— Где его начальник?! — ни с того ни с сего сорвался басом генерал.

— Едет... Уже едет...

Словно по команде дверь заскрипела, и в высоченный проем просунулась физиономия Скорлупова.

— Легок на помине!

Разговор с генералом был коротким, а решение генерала хлестким: поднять на ноги наружку, посадить на хвост Гончакову лучших филеров, накопать чего угодно, лишь бы избавиться от него... Уволить, а лучше и посадить. Если понадобится, то не брезговать и самыми прозаичными способами — напоить и сдать в ближайший вытрезвитель... На все генерал отводил два дня.

Бугров в глухой тишине огласил приговор:

—...пятнадцать лет Чепракову... пятнадцать лет Томилину...

Две женщины упали в обморок. Клава забилась в истерике. Крики всполошили весь зал.

Судья, прокурор и заседатели гуськом сквозь строй конвоиров выскользнули из зала суда и разошлись по кабинетам.

— Как мне все это надоело. — Бугров достал из холодильника бутылку перцовки и плеснул в стакан. — Судишь, судишь... Днями, неделями, месяцами, годами, и конца и края тому нет... Вот на пенсию уйду, куплю домик в заповеднике... — Он схватился за спину: — Радикулит!.. Надо Квашнину позвонить, а то весь извелся, небось...

После разговора с судьей Квашнин, счастливый и словно помолодевший, выскочил в коридор. Своими гулливеровыми шагами поспешил к двери с желтой полоской света между нижней дверной планкой и паркетом.

— М-можешь р-асцеловать! — влетел он в комнату.

Мышлова кинулась ему на шею. Она, с мокрым от слез лицом, и он, весь в поцелуях, упали на диван.

По этажу долго гулял ветер, скрипела незакрытая дверь кабинета заместителя генерала, гаишно гудела на улице сирена, в окно кабинета Мышловой пристыженно заглядывала луна.

Гончаков ехал на службу. Стоя в проходе троллейбуса, почувствовал что-то неладное. Еще при посадке обратил внимание на стриженого, который, опустив голову, что-то говорил. Догадался — в рацию.

Может, это карманники — опера по поимке карманных воров? Те постоянно ездили в заполненном транспорте. Но почти всех их он знал в лицо: не одного воришку упек за время работы в следствии.

«Уж не слежка ли за мной?»

Он подошел к передней двери, дождался, когда водитель на очередной остановке вот-вот должен был нажать на рычажок закрытия дверей, и спрыгнул с подножки троллейбуса.

Перебежал на противоположную сторону улицы. Поехал назад. Через две остановки снова вошел стриженый... Все ясно! На хвост сели!

А тут прицепилась одна подруга, все приди да приди. Гончаков пришел к ней. Переночевал. Потом на работу, а его Скорлупов на ступеньках отдела встречает. Довольный.

— Ты где ночевал? — спрашивает.

— А ваше какое дело?..

— По разным шляешься...

— Я же не говорю, с кем вы по выходным...

Подполковник замолчал.

Выследили Гончакова, когда он бегал за бутылкой водки, а потом с дружком пил. И увольнять. Тогда порядки были строгими: Папа Резо увольнял за бутылку пива, выпитую в домашней обстановке.

На офицерском собрании — чтобы ударить наверняка — на Гончакова вылили ушат грязи: и что по бабам ездит — это вызвало только смех, и что пьет — это тоже было воспринято с сочувствием.

— Бабник!

— Алкаш!

Хотя ткни в любого милиционера, он если не одним, то другим страдает.

Начальники думали, что на собрании милиционеры осудят Владимира: ах, такой-сякой, а получилось обратное — стали заступаться!

Единственно, на чем настоял Скорлупов, и в этом ему очень помогал Крыжов, так это вынести проштрафившемуся коллеге «общественный выговор».

— Спасибо вам за доверие, — поблагодарил Гончаков милиционеров.

С задних рядов посыпались отеческие наставления:

— Ты теток не бросай, трахай! И водочку пей, только как стемнеет...

Шимон Аронович получил от Квашнина команду готовить приказ об увольнении Гончакова. Кадровик хотел выяснить причину такого решения, а может, и высказать на этот счет свое мнение. Но по тому, как был разгорячен полковник, понял, что его мнение в расчет не возьмут и против шерсти не попрешь.

Через дежурного он разыскал Скорлупова:

— Где материалы к увольнению Гончакова?

— Какие еще материалы! Разве того, что он бабник и алкаш недостаточно?

— Слушай, Пенек! — Куцов уже был в той силе, когда мог позволить себе такое обращение. — Ты мне пургу не гони... Собрание что решило?

— Объявить выговор.

— Всего-то?! Если генерал узнает об этом, тебе несдобровать!

— Что мне делать? — задрожал голос Скорлупова.

— Мне нужен протокол только с ходатайством об увольнении.

— Но это же сам понимаешь!..

— Ты что, первый день в милиции?

Через час протокол собрания с решением «ходатайствовать перед руководством управления об увольнении» белел на столе у Куцова, а уже вечером Гончаков был приглашен в Управление.

Кадровик, потупив глаза, протянул лист с размашистой генеральской подписью внизу.

Гончаков прочитал приказ.

— Педерасты вы все здесь продажные! — Гончаков встал и резко вышел.

— Владимир Григорьич, Владимир Григорьич! А удостоверение ваше...

Гончаков на ходу вытащил из кармана потертую корочку, с которой побывал во многих переделках, отстаивая милицейскую честь, и, размахнувшись, швырнул. Алый прямоугольничек, раскрывшись на лету, угодил в сложенные ковшичком ладони Куцова.

В паршивом настроении вышел Гончаков из Управления. И вместе с тем что-то легкое и веселое трепыхалось внутри. Посмотрел на уходящие в небо мрачные гранитные этажи,

Шел, приглушая какую-то нудящую внутреннюю боль, и ни одна мысль о том, кто был прав в случившемся, а кто виноват, ни одно напоминание о совсем недавно донимавших угрызениях совести не беспокоили его. Лишь только шелушение ветра в тополиных кронах и кружение желтых и красных резных заплат по лиственному ковру владели его вниманием.

К кадровику заглянула Мышлова:

— Вы просили копии... Фотокарточку...

Куцов пребывал в том неприятном состоянии, в каком оставил его Гончаков.

Визит помощника шефа подействовал бальзамом. Брови Шимона Ароновича разошлись. Складки на лбу расправились.

Он достал дело Мышловой. Выдернул с обратной стороны обложки фотокарточку:

— Антонина Васильевна! А вы на фото совсем-совсем.

— Время меняет людей.

При виде близких оголенных коленок, чуть прикрытых кашемировым платьем, Шимон Аронович почувствовал острое желание к ним прикоснуться. О чем-то заговорил. Что-то отвечала Мышлова.

Услышав: «Я пошла», он сжал руки в бессловесной молитве.

Подписывая у Квашнина бумаги о присвоении очередного офицерского звания Мышловой, кадровик следил за движениями руки полковника. Бархатистая кисть вынула из стоечки настольного прибора паркеровскую ручку и вывела несколько крючков, замкнув все волнистой линией. Ему навязчиво представлялось, как эта же рука иногда совершает такие же движения по другому, так желанному для Шимона Ароновича объекту.

Но что поделаешь. Он не Квашнин!

— Дело п-р-ошлое, это ты ведь р-асследовал убийство в саду? — спросил полковник.

— Я...

— У тебя не осталось никаких сомнений в виновности па-р-ней?

— Никаких! — вытянулся Шимон Аронович по стойке смирно.

Глава 3

Вторая жена Владимира Гончакова обрадовалась тому, что муж ушел из милиции. Теперь его можно было чаще увидеть в их полученной ею квартире. Супруга не могли поднять среди ночи и погнать осматривать разграбленный склад, раскуроченный автомобиль или труп. И нечего сожалеть о липовом престиже жены следователя, который только несведущему казался завидным и привлекательным. Увольнение оказалось редким семейным праздником.

— С новой жизнью! — осторожно подсела к мужу Валентина.

— А кто там у нас намечается? — Владимир постучал кончиками пальцев по животу жены.

Гончакова пригласили читать курс российского права в медицинском училище. Он с нескрываемой радостью извлек с антресоли университетские учебники. Ему предстояло взглянуть на основы права с высоты милицейского опыта. Составляя курс лекций, представлял, сколько полезного расскажет учащимся училища, чтобы обезопасить их будущую жизнь и вместе с тем образовать их в правовом порядке.

Однажды, когда Гончаков возвращался на троллейбусе домой, его позвали:

— Владимир Григорьевич!

— Вячеслав Янович! — он узнал учителя физики.

— Не ожидал вас увидеть...

— Это еще почему?..

— Да мне про вас такого наговорили...

— Хм... Где же это, если не секрет?

— В прокуратуре...

— Странно... И чего же там вам такого обо мне?

— Вы и алкаш, вы и фальсификатор, вы и...

— Договаривайте-договаривайте...

— Может, лучше выйдем?

— Там дождь наклевывается...

— У меня есть зонт...

Они спрыгнули с троллейбусных приступок на тротуар.

Небо зачернилило низкими тучами. Между домами сыро гулял сентябрьский ветер.

Вячеслав Янович потянул к скамейке:

— Давайте туда...

Они спрятались под длинноволосую шевелюру ивы. На всякий случай закрылись парусиной зонта.

— Владимир Григорьевич! Если бы вы знали, чего они от меня хотели... Продержали в прокуратуре весь день... Угрожали тюрьмой... Заставляли отказаться от прежних показаний, что я видел Чепракова и Томилина в школе...

— Надо же, а я в училище студентам о справедливости талдычу...

— Вы мне скажите: что с ребятами?

— С какими?

— Чепраковым, Томилиным.

— Их осудили и дали каждому по пятнадцать лет...

— Значит, все-таки суд состоялся... А меня и не вызвали...

Вокруг крутило жухлую листву, которая, коснувшись земли, клеилась к бетонным плиткам. Из проймы оврага тянуло туман.

Помолчав, учитель продолжил:

— Вы знаете, не для красного словца будет сказано, но когда мне уже и наручниками пригрозили, вспомнил знаете кого — Джордано Бруно... И от слов не отказался...

«Простой учитель физики поступил, как когда-то в стародавние времена итальянский философ, которого сожгли на костре! Он не сломился, и Вячеслав не сломался перед прокурорскими подонками... Аты, следователь, и сник».

Ночью Гончаков не мог уснуть. Его крутило. Уже в каком-то бреду представил площадь средневекового города с наваленными в центре бревнами и толпой зевак. Зеваки с лицами Шимона, Скорлупова, Шурупова. Раскрыли рты. Наблюдают за идущим босиком человеком в халате. Человека толкают вперед полковники в мышиных мундирах. Человек поднялся на помост. Отчетливо видны его босые ноги. Человека привязали к столбу. Тип с генеральскими лампасами прочитал приговор. Пламя лизнуло угол бревна. Языки потянулись к середине. Взвились ввысь. Нельзя понять, отчего поднялся вой. Трещат сухие доски? Кричат зрители? Человек в огне?

Потный, как в лихорадке, Гончаков выскочил на кухню. За окном черным-черно. Взахлеб выпил заварку из чайника. Вдруг все происшедшее с парнями — их незаконный арест, незаконный суд — предстало в воображении.

Еще не забрезжил рассвет, а Гончаков уже сел за машинку.

Отвыкшие печатать пальцы выстукивали:

«В Верховный суд...

Уважаемые судьи!

Пишет вам бывший следователь.... расследовавший убийство... заданное преступление осуждены... Вместе с тем мною во время ведения следствия было установлено полное алиби этих ребят... а истинные виновники до сих пор находятся на свободе...»

Он нервно свернул вчетверо лист, утолкал в конверт и только тогда успокоился.

— У тебя бессонница? — сзади за плечи его обняла жена.

— Вспомнилось разное...

Прильнула к нему. Гончаков ощутил в ее животе удары уже рвущегося на свободу ребенка.

Утром по дороге в магазин заглянул на почту.

— Это письмо ни в коем случае не должно потеряться! — попросил он в окошечко черноокую девушку.

Черноглазка стукнула штемпелем по квитанции:

— Не беспокойтесь, молодой, извините, человек.

Он глянул в стекло на стене и поразился своему не по возрасту потрепанному виду.

Гончаков опаздывал в медицинское училище. Ночь оставила тяжесть в голове и суставах.

В учительской за столом завуча распивали два преподавателя.

— Влдымыр Грыгорыч! Накатишь с нами? — спросил один.

— Не, Стас, у меня лекция! — ответил Гончаков.

— Л-лек-ция п-дыждет! — покачал полным стаканом другой преподаватель по имени Витек. — А со мной?

«И на что только пьют?.. Каждый божий день... На преподавательские крохи можно только минералки отпробовать, да и то раз в неделю...»

— Я потом, потом... — бросил Гончаков.

— Птом пыздно будит! — качнул головой Витек и опустошил стакан.

Гончаков поспешил по линолеуму коридора в лекционную аудиторию, в которой полукругом, один над другим, расширялись вверх заполненные учащимися ряды.

— Неужели пробудилась жажда к знаниям, — спросил он, оглядывая полный зал. — Похвально, похвально... А я считал, что у вас, как в школе глухонемых, только одно желание — как

Гончаков извлек из портфеля конспект лекции.

— А что такое школа глухонемых? — со среднего ряда спросил курносый паренек в белом халате.

— Это школа милиции... Там что ни втолковывай, все мимо ушей.

Зал громыхнул смехом.

— Развеялись? А теперь давайте настраиваться на работу. Сегодня я вам расскажу про российское право во времена Ивана Грозного.

— Как страшно!

Взялись за пишущие ручки.

— Скажите, а как обстоит дело с теми, кто невинно осужден в наше время? — спросил курносый.

— Как во времена Грозного! — ни с того ни с сего ответил Гончаков.

— А почему?

— Потому, что такой же беспредел! А теперь слушайте...

Когда прозвенел звонок на перемену, Гончаков утолкал в портфель конспект и, обходя учительскую, откуда летели горланящие под гитару голоса, вышел на улицу. Шел навстречу ветру и людскому потоку. Вокруг жужжали шинами троллейбусы, визжали тормозами машины, ругаясь, сновали прохожие. Владимир все видел и вместе с тем ни на ком конкретно не задерживал своего внимания. Он шел и шел. И ему хотелось дожить до той поры, когда правовой беспредел исчезнет из жизни народа.

Валентина испуганно глянула на мужа воспаленными глазами:

— Воды пошли...

Гончаков кинулся к телефону. Позвонил в «скорую». Потом проводил жену к лифту. Помог спуститься с крыльца. Машина с красным крестом мягко поплыла в тень бетонных домов.

Дежурная врач оказалась знакомой Гончакова. Он когда-то помог ей избавиться от домогательств заведующего отделением.

Она успокоила:

— Владимир Григорьевич! Не волнуйтесь... Моя смена...

Утром дома раздался звонок.

— Кто? — вскочил Гончаков. — Ма...

— Девочка... — раздалось оттуда.

Как бы споткнувшись на полуслове, Гончаков поправился:

— Поздравьте Валю... Я скоро буду...

Увидев приказ о присвоении Мышловой очередного звания, Куцов отвалился на спинку кресла: сейчас сообщу радостное известие и посмотрю на ее реакцию.

— Это Семен Родионович с кадров, у меня тут есть одна приятная новость...

Когда она присела рядом на стул и ее локоть коснулся поверхности стола, Куцов пододвинул скрепленные степлером листы:

— Читайте!

Он смотрел на бархатистые женские руки, вдыхал пряный запах шелковистых волос и чувствовал, как молотком стучит сердце.

Она подняла лицо и улыбнулась широкой и заразительной улыбкой, на которую невозможно было не ответить.

Внутри Куцова всколыхнулось. А она встала и вышла.

Куцов вскочил и заметался по кабинету. Потом по высоченным управленческим коридорам, в считанные минуты преодолевая длинные этажи, крутые лестницы, надеясь снова увидеть ее.

Услышав из своего кабинета долгие гудки межгорода, вернулся.

Звонил куратор из Министерства.

— Капитан Куцов?

— Так точно!

— У меня тут интересуются из Верховного суда, кто такой бывший следователь Гончаков?

«И там уже нарисовался!» Настроение испортилось.

Голову прострелила тяжелая мысль: неужели сам допрыгался? Теперь выяснят, что протокол собрания был поддельный, что задержание подростков незаконное, что следствие наворочано, — и ему кранты... Разве он сможет все свалить на Скорлупова?

— Алло! Вы куда пропали?

— Я вспоминаю... Их тут, уволенных, знаете сколько. А, вот, вспомнил. Был такой. Уволен за пьянку.

— А с судом что?

— С каким судом?

— Он жалуется, что осудили кого-то незаконно.

— Мы в суды не лезем, не имеем права... Хотя слышал, что он и там какой-то скандал учинил... Но об этом лучше справиться у...

— Ладно! Вы только сегодня же отбейте на мое имя телетайп, что уволен тогда-то и за то-то...

Шимон Аронович вытер о штору вспотевший лоб:

— Это мы махом...

Он заспешил к Квашнину, но того на месте не оказалось. Как ему по секрету сообщили управленческие постовые, заместитель генерала еще перед обедом уехал куда-то с букетом роз.

С раннего утра Куцов крутился в приемной Квашнина. Как подобает начальству, полковник задерживался. Не было и его помощника. Появился довольный Квашнин к полудню: волос на голове лоснился, кожа лица светилась, парадный мундир отливал золотистыми пуговицами.

«Похоже, хорошо времечко провел...» — подумал кадровик и доложил о звонке из столицы.

— Вот ду-р-ья башка! — Квашнин сразу потянулся к справочнику.

Переговорив с министерским куратором, полковник махнул рукой:

— Я сейчас еще к гене-р-алу схожу. Пусть и он свяжется. Ст-р-аховкав нашем деле не пов-р-едит. Идите, голубчик, к себе... Если понадобитесь, я вас п-р-иглашу...

Из забытья Куцова вывел дверной скрип.

— Я не помешала? — заглянула Мышлова в плотно обтягивающей бедра юбке и рубашке с галстуком.

Шимон Аронович сначала как бы и не узнал помощника шефа. Неестественная для женщины форменная одежда. Прямо из люфтваффе какого-то.

— Семен Родионович! Я вам фотокарточку принесла...

— Спасибо, спасибо.

Он задержал в пальцах атласный квадратик, с которого на него глянула до слащавости яркая женщина-офицер.

Извлек из сейфа ее личное дело, развязал тесемочки, вынул ее фото в гражданском. Долго пытался уголками нового фото в форме попасть в приклеенные картонные уголки.

— Нате, — протянул он пожелтевшую карточку в гражданке.

— Семен Родионович, дарю ее вам...

— Мне?

— Семен Родионович, ну я же не слепая... — Она ни с того ни с сего чмокнула его в лоб и, оставив фото, выскользнула.

Гончаков ждал ответа из Верховного суда. Молчание фемидной власти наводило на размышления. Когда жена после родов пришла в себя и сама смогла ухаживать за ребенком (девочку назвали Аленкой), он собрался в Москву.

В занимавшее целый квартал здание Верховного суда Гончакова долго не пускали, мурыжили у бюро пропусков.

Оказавшись наконец в крошечном зальчике, он не сразу сориентировался. Молчаливый судья в мантии смотрел на него выжидающим взглядом. Гончаков стал рассказывать все сначала. Говорил и не мог понять, слушают его или нет. Выложил свои доводы, рассказал про алиби уже осужденных, не забыл упомянуть и про методы получения признательных показаний и, ожидая вопросов, замолчал.

Прорезался скрипучий голос судьи:

— Я на прошлой неделе знакомился по этому делу с жалобой адвоката... Если мне не изменяет память, Генкина... Так это правда, что он уже не работает в коллегии?

— Не знаю, — пожал плечами Гончаков.

— А скажите, за что вас уволили из милиции?

— Разве я к вам с этим приехал? — насупился Гончаков.

— Но мы же должны знать, с кем имеем дело...

— Да за пьянку! — съязвил Гончаков.

— Вот видите...

В комнате свинцово повисла тишина.

— Ах, так! — вдруг взорвался Гончаков. — Выходит, вы вместо того, чтобы вникнуть в существо, на меня компромат собирали... Вам то, что из людей выбили показания, ничто!

— Разошелся! Потише тут...

— А чего тише? Интересно, как вы посмотрите на то, если я сам выловлю убийц! Возьму показания таким же способом и выложу перед вами! Что вы тогда скажете?

Гончакова трясло. Он никак не мог прийти в себя. Представитель высшей судебной власти оказался заодно со скорлуповыми, мышловыми, Квашниными!

Всю ночь, не ложась, Гончаков

Только Гончаков ступил на порог квартиры, как жена протянула коричневый листок:

— Володя! Это что?

Он прочитал и задумчиво произнес:

— Повестка. Сегодня к трем вызывают к следователю Чижову...

Раньше он слышал, что есть следователь с такой фамилией в областной прокуратуре, но с ним никогда дела не имел. Подумал не тянуть время, сразу поехать туда и все выяснить, но жена придержала:

— Не спеши...

— Да, торопиться в этом деле не стоит. Надо сначала все обмозговать...

Он вытянулся на диване, но собраться с мыслями не мог: за стеной плакала дочь.

Вышел на балкон.

— Как же все складывается у меня... Вокруг красота! — посмотрел он на сосновый бор за кварталом. — Живи и радуйся... А жить-тоине дают...

Перевел взгляд на крышу соседнего дома, облепленную воронами, потом на шумящих у подъезда пацанов.

— Повестка — плохой сигнал... Неужели мне опять какую бяку приготовили? Ведь им схимичить, что плюнуть... Э, нет, я вам так просто в руки не дамся... Мне ваши штучки-дрючки известны... Валя, а где Аркадий? — заглянул он в комнату.

— Должен быть дома, — сказала та про своего брата.

— Вот с ним-то мы и пойдем...

Гончаков подозвал к себе жену:

— Ты ничего не бойся... Но если все-таки нагрянут, начнут что искать или чего допытываться у тебя, ты ничего не знаешь... Возьми Аленку на руки и жди, пока отцепятся и уйдут... С ребенком не посмеют тронуть...

Гончаков и Аркадий, кучерявый крепыш и в прошлом самбист, остановились около дома, левое крыло которого было четырехэтажное, а правое — двухэтажное.

По липкой мраморной лестнице поднялись на второй этаж и направились по коридору.

Была половина третьего. Гончаков специально решил приехать немного раньше, чтобы разведать обстановку.

Заглянув в кабинет с табличкой «Чижов», увидел двух похожих на бомжаков типов с помятыми лицами и верзилу в синей форме.

— Извиняюсь...

Оглядел коридор и у туалета заметил еще двух подтянутых парней. Поманил пальцем Аркадия:

— Все понятно... У них сценарий следующий... Меня третируют вопросами, доводят до каления, я не выдерживаю, посылаю следователя, а тут эти пропитые свидетели, опера, и меня под ручки...

Аркадий покосился в сторону туалета.

— Твоя задача здесь сидеть... И никуда... Они при постороннем не рискнут....

Выглянул верзила в синей форме:

— Вы Гончаков?

— Родился Гончаковым, а как в будущем все будет, не знаю...

— Чижов, — представился тот. — Заходите...

Он пропустил вперед Гончакова и спросил у присевшего на скамью Аркадия:

— А вы что здесь делаете?

— Я с ним.

— Но я вас не вызывал.

— А меня и вызывать не надо.

— Так покиньте прокуратуру.

— А я что, мешаю вам?

Чижов посмотрел на парней, которые быстро подошли:

— Вот, не хочет уходить...

Молодые парни смерили атлетическую фигуру Аркадия и, поняв, что им двоим с ним не справиться, вернулись в конец коридора.

Чижов махнул рукой и закрыл за собой дверь, а Аркадий, забросив ногу на ногу, опустился на стул и раскрыл газету.

— Уже и в Москву смотаться успел? — произнес Чижов.

— Успел...

— Мы тоже люди ученые... То вы допрашивали, теперь мы вас. — Чижов ногтем прочертил по краю согнутого вдвое листа протокола.

— Это по какому же такому случаю?

— Вы занимались фальсификацией.

— А умнее ничего нельзя придумать?

Чижов достал исписанный блокнот. Пролистал до середины.

— Поскольку я уже столкнулся с тем, что вы одно дело сами сфальсифицировали, — заговорил Гончаков, — согласен только на такой вариант: ваш письменный вопрос, мой письменный ответ, причем записанный собственноручно... Иначе, я не скажу ни слова...

— Что ж... Вы тут упомянули, что будто мы какое-то дело сфабриковали? — Чижов поднял голову.

— А по какому делу парням по пятнадцать лет влепили!

— Я ничего не фабриковал, выражаясь вашим языком.

— Почему же тогда, позвольте спросить, почему там ни одного моего протокола допроса нет? Кого я допрашивал?

— Вот об этом-то я и хочу с вами поговорить.

— Поехали...

Гончаков глянул на замерших у окна бомжаков.

— Первый вопрос к вам. С какой целью вы подменили волос на рубашке покойного? — начал Чижов.

— Какой волос?!..

— Вы изымали вещи Курашкина?

— Да, изымал, но через сколько дней...

Гончаков качнул головой и спросил в свою очередь:

— А в качестве кого вы меня допрашиваете, подозреваемого, что ли? Ведь такой вопрос свидетелю не задают...

Чижов покряхтел.

— Ладно... Вы вели дело по убийству Курашкина?

— Было такое...

— На одежде убитого обнаружен волос, который, согласно протоколу осмотра, читаю, «светло-русый, длиной семьдесят миллиметров», а по заключению экспертизы, это волос седой и длиной шестьдесят один миллиметр. Объясните, как произошла подмена волоса?

— Я не эксперт, чтобы русый волос отличать от седого. А насчет длины: она может меняться со временем, и это знает любой школьник!

Еще вопрос Гончакову.

А тот:

— Вы снова некомпетентны...

Чижов раскраснелся, запыхтел, дергано поглядывая на алкашей у окна.

Когда Гончаков и Аркадий выходили из прокуратуры, Владимир показал на пустые коридоры.

— Все было сделано для того, чтобы я отсюда не вышел... Вот им!

Они устроились на дребезжащем сиденье троллейбуса.

— Аркаша! Пока счет «один — ноль» в нашу пользу. Мы им сегодня хорошего клина всобачили... Мало того, что они меня схапать не смогли, но и сопли я им подтер, как детям малым...

Чижов доложил руководству итоги допроса Гончакова и получил нагоняй. Руководство распорядилось запросить в милицейском Управлении все уголовные дела бывшего следователя для их тщательной проверки: вдруг чего найдется? Не мытьем, так катаньем...

Забитый по борта папками гончаковских уголовных дел грузовик подъехал к прокуратуре, и пять прокурорских помощников засели за изучение томов, понося и следователя Гончакова, свалившегося им на шею, и коллегу Чижова, затеявшего следствие, и своего шефа, прокурора области, пошедшего у милицейских начальников на поводу.

А генерал Папа Резо к уже принятым мерам распорядился кое-что добавить: разослать по всем колониям сотрудников Управления и с пристрастием допросить всех тех, кто когда-то имел дело со следователем Гончаковым: может, у кого тот вымогал?.. Бэхаэсэсников погнали на работу к Владимиру Григорьевичу.

— Какие люди! Что же сюда борцов с подпольным наркобизнесом привело? — Гончаков встретил на лестнице медицинского училища оперуполномоченных.

— Разных там еще не спросили! — недовольно ответил ему, как отрезал, старшой — оперуполномоченный по особо важным делам Ховля, за которым поднимались подчиненные. — Ты лучше покажи, где тут у вас директор?

— А мы без директора, у нас республика ШКИД! — подмигнул Гончаков и свернул в аудиторию.

Гости прошли по этажам и, обнаружив в углу коридора директорский

Преподаватели Стас и Виктор подскочили к Гончакову:

— Кто это?

— Да раздолбаи одни...

— Роют, копают! — Руки у Стаса тряслись.

— Где ж нам теперь похмелиться? ~ обиженно пробубнил Виктор.

— А я чего могу поделать? — произнес Гончаков. — Если очень хотите, ждите конца занятий — и поехали ко мне домой.

— Попроси! Попроси их отседова. Деликатно... Они ведь, как я понимаю, твои бывшие... — заканючил Стас.

— Попробую, но боюсь, что из этого толку не будет.

Гончаков заглянул в комнатенку, надеясь заговорить с Ховлей, но тот только фыркнул, занятый разговором с перепуганным учеником.

Громом среди ясного неба пронеслось известие: Виктора и Стаса увезли с собой милиционеры. Их уличили в поборах.

Педагогический коллектив закипел, как разворошенный улей, все забегали и теперь испуганно смотрели друг на друга, ожидая следующего набега непрошеных гостей, а директор вызвал к себе Гон-чакова.

— Владимир Григорьевич! Умоляю вас, покиньте училище... Они ведь не оставят нас в покое, пока вы тут... Верю, за вами ничего нет, но поймите и меня... Ведь весь учебный процесс парализовало... Я сам не знаю, где буду завтра...

Гончаков прищурился на бородача:

— Мою трудовую...

Он чувствовал себя взъерошенным зверьком, который и на волка бросится и обратит в бегство... Терять ему уже было нечего...

Снова сел за печатную машинку, которая оставалась, быть может, его последним, если не иметь в виду крайних средств, орудием борьбы.

Еще не зная, куда пошлет новое послание, застучал по клавишам.

Вкратце изложив обстоятельства дела об убийству опиравшееся на явки с повинной, глубже заглянул в природу этих порой сомнительных доказательств.

Что же такое явка с повинной?

Это признание.

Но какое!

И здесь Гончаков обратился к примерам подобных признаний, которые уже после судебных разбирательств и вынесения приговоров оказывались вовсе и не добровольными... Всплывали истинные исполнители преступлений, а те, кто с чьей-то легкой руки говорил о своей причастности к грабежам, разбоям, другим насилиям, оказывались невиновными.

Возникал вопрос: насколько веским доказательством можно считать явку с повинной?

Он вспомнил классический случай, описанный в маленьких трагедиях Пушкина, который, казалось бы, и с правом ничего общего не имел, но расставляет свои акценты.

Сальери в предсмертной исповеди сказал священнику, что отравил Моцарта. Других доказательств этому не было.

И Александр Сергеевич, образованнейший человек, не в пример многим юристам, не оперся на одну эту исповедь, выражаясь современным языком — «явку с повинной», а написал: «Все говорят: нет правды на земле, но правды нет и выше». Великий поэт и знаток сердец не поверил в голословное высказывание и усомнился.

А вот судьи, с высшим образованием, поверили только одной бумажонке... И влепили по пятнадцать лет! И это тогда, когда он — следователь Гончаков — имел неоспоримые доказательства невиновности... Широты ума, видимо, не хватило судье Бугрову и просто обычного человеческого сердца.

Гончаков упомянул, что в деле имеются неопровержимые сведения об убийцах: о росте (не более метра шестидесяти!), а все осужденные выше метра восьмидесяти, о возрасте — избивавшим все давали шестнадцать лет, а осужденным — по двадцать...

Все исказил варяжский судья Бугров!

В заключение напечатал, что он, как следователь, делал все, что должен был сделать всякий уважающий себя человек.

Гончаков уже и не помнил, куда послал он это свое откровение, но... именно оно, возможно, из-за ссылок на пушкинского Сальери, и сыграло решающую роль — уголовное дело запросили в столицу, и вскоре оно вернулось на доследование...

Прокурор швырнул том уголовного дела Чижову:

— Пушкина надо читать!

Чижов, проглотив пилюлю, закрылся в своем кабинете и долго созванивался с Гончаковым, предлагая представить конкретные доказательства невиновности ребят.

Гончаков воспрянул духом и, не покладая рук, забегал в поисках уже почти выпавших из памяти адресов, фамилий.

Привел к Чижову заведующую столовой.

Прокурорский следователь, вместо того чтобы записывать ее показания, где были в тот вечер оказавшиеся на скамье подсудимых парни, принялся давить:

— Мария Тимофеевна! Это ведь было черт-те когда. И вы вряд ли можете все вспомнить... Ведь правда?.. Вам только нужно сейчас сказать, что это было, может, и так, а возможно, и нет. Ведь никому не нужна ваша категоричность...

— Но если это было именно так! — возмутилась заведующая.

— Вы неисправимы, — закачал головой Чижов. — Ладно... Вы знаете, что вами интересуется Ховля?..

— Ой, не надо Хобли!

О настырности милицейского оперуполномоченного были наслышаны многие работники сферы услуг города.

— Вот видите, а вы все на какую-то память ссылаетесь. Да нет ее у вас, этой памяти, вот что я вам скажу!

— Но ребята были на вечере, это я как сейчас помню!

— Мария Тимофеевна...

— Нет, грех на душу не возьму!

— Как бы вам свои грехи не пришлось замаливать в другом месте.

— На что вы намекаете?

Заведующая столовой вышла из прокуратуры в состоянии, близком к обморочному: несколько часов допроса давали о себе знать.

Гончаковское упорство вынуждало Квашнина действовать. Узнав фамилии людей, недовольных осуждением парней, полковник вызвал к себе Кулова.

— Ты знаешь, что р-одители Ку-р-ашкина пишут во все инстанции?

— Какого еще Курашкина, — не сразу понял, о ком идет речь, Шимон.

— Слушай, ты! — ударил кулаком по столу Квашнин.

— Я, я... вспомнил-л...

— Так вот... Ты должен все р-азузнать п-р-о Ку-р-ашкиных, кто они, что они? Нужно им p-от заткнуть!

Как только после разговора с начальником Куцов оказался в своем кабинете, шею ему обвили гибкие руки. По их белизне догадался: она.

— Надеюсь на тебя, сладенький! — мягко зазвучало в ухо.

Развернувшись, он сошелся глаза в глаза с управленческой красоткой.

Изрядно продрогнув — зима выдалась малоснежная и на редкость холодная, — Шимон Аронович нашел Курашкиных. Те тоже узнали своего первого следователя и набросились на него с криками:

— Это ваша работа! Это вы все слепили...

— Не я же дело в суд направлял! — отбивался Шимон Аронович.

— Следователя Гончакова за что выгнали? — распалялась Курашкина.

— Пил, — ответил кадровик. — Успокойтесь! Успокойтесь! А то у нас разговора не получится...

Когда Куцов изложил цель своего визита, в квартире сначала поднялся невообразимый шум.

— Они хотят нам бросить кость! — Курашкина со скалкой в руке погналась за Куцовым. — Они хотят нас купить!

— Остынь, люди дельное предлагают, — схватил жену за руку Курашкин. — Лешку-то не вернешь... А вот компенсацию получить можно...

Он отвел в сторону насмерть перепуганного Шимона.

— Я забыл, как вас...

— Да какая разница, — Куцов бросал испуганные взгляды

— У них проблемы с жильем, — докладывал, растирая лоб, Квашнину Куцов. — Давно должны были получить квартиру на расширение, но их кинули.

Полковник выслушал и спросил:

— Шишка-то от чего?

— Да когда сумасшедшая женщина, да еще со скалкой...

— Понимаю, понимаю. Я в долгу не останусь.

Через неделю Курашкины переехали в новую квартиру в лучшем городском районе на берегу реки. В решении о выдаче им ордера было записано, что жилье предоставляется в связи с «тяжелым моральным климатом» — родителям невыносимо жить в непосредственной близости от места гибели их сына.

— Кто бы не пожелал таким макаром решить свой жилищный вопрос! — засмеялся Шимон Аронович. — Родил дитя, грохнул — и тебе хата с видом на реку. Еще родил — коттедж на море. Из-за морального климата.

В конце рабочего дня Мышлова заглянула к Шимону.

— Вы сегодня свободны?

— Для вас я всегда... всегда... — голос у Куцова задрожал.

— Приглашаю вас в гости... Надеюсь, не откажете...

Шимон Аронович заволновался. А если узнает о его визите Квашнин? Он на нем живого места не оставит. Но, вспомнив, что тот утром улетел в столицу и вряд ли успеет вернуться к вечеру, утвердительно махнул обеими руками.

Это свидание Шимону запомнилось на всю жизнь.

С мороза, минуя длинную прихожую, они ввалились в просторную гостиную.

Она, подставляя ему губы, выдохнула:

— Быстрей!

— А сын?

— Он у бабки...

Он прижал к себе поднявшиеся грелки-груди. Подался к дивану.

Она:

— Я сразу поняла, что между нами что-то будет...

Потом они бегали на кухню. Она ставила чайник на плиту. Он, ловя гибкую талию, опускался к ее ногам. На руках нес назад.

За окном гостиной выло. Скреблись ветви кленов о стекло. На кухне натужно свистел чайник. Звякнув, слетел с носка сосуда и покатился по полу наконечник. Выкипала вода. В комнате скрипела мебель.

Чижов отмел все доказательства, предложенные Гончаковым, и с прежним обвинительным заключением (даже дату поленился исправить!) направил дело в суд. С неугодными свидетелями кропотливо поработали сотрудники милиции. Заведующая столовой после общения с Ховлей попала в нервное отделение. Учитель физики взял бессрочный отпуск.

Уголовное дело снова поступило в суд. Его долго футболили, перебрасывая из кабинета в кабинет, с одного стола на другой, никто из судей не желал с ним связываться. И вот оно задержалось на столе судьи Иночкиной. Жаждущему реванша судье Бугрову его доверять было нельзя — запретила Москва.

Судья Иночкина имела особую репутацию. Еще будучи студенткой, держалась на факультете особняком, избегая обычные для юристов гулянки, все время отдавая учебе и сдавая экзамены только на пятерки. Даже самые ушлые преподаватели, находившие подходы к самым неприступным девушкам, в отношении нее оказывались бессильными. А она, мозоля им глаза своей светловолосой косой и независимым видом, ходила по факультету с высоко поднятой головой.

После окончания университета сразу попала в судьи, и уже вскоре ее пригласили в областной суд. О ней поговаривали как о бескомпромиссной судье: даже за своего брата, попавшегося на мелочевке, она не замолвила слова.

Владимир готовился к суду. Восстановил в копиях многие протоколы, собрал нужные фотографии. Заснял стенд «Их разыскивает милиция» с выцветшей ориентировкой о розыске парней, совершивших убийство в саду. Оторвал саму бумажку.

Как ни противился прокурор, судья Иночкина дала Гончакову слово.

Тот, следя за рукой девчушки-секретаря, записывающей его слова в протокол, сразу же попросил приобщить к материалам дела снятую со стенда бумажку и прокомментировал ее текст:

— Граждане судьи! Вот видите, кого искать надо было, рост метр шестьдесят, а сидят, а ну, встаньте, Чепраков! Метр восемьдесят... А Томилин?.. И того выше...

— Я протестую! Он уже руководит судом, — вмешался прокурор, дергая рукой усы.

— А лет им сколько?.. — продолжал Гончаков. — Двадцать, а на этом листочке, — он поднял его высоко, — шестнадцать.

— Это подлог! — вскочил прокурор.

— Я готов ответить государственному обвинителю, — повернулся к мотающему руками прокурору. — Вот смотрите, это вам ориентировка, а это фотография стенда накануне снятия этой вот ориентировки... Сходится?.. Выходит, висела она?

В зале зашушукались.

Мать подсудимого Чепракова смотрела на Гончакова и, крестясь, что-то шептала.

— За дверью стоят свидетели, которые могут показать, кого они видели в тот вечер и где... Следователь Чижов так и не счел нужным их допросить... Он стал им лишь грозить... Среди них есть и люди, которые плохо себя чувствуют, поэтому вы уж не держите их долго... Вот список.

Гончаков прошел вперед и отдал судье лист.

Прокурора как задергало:

— Я протестую! Он их подговорил!

— Вот уж о том, кто их подговаривал, об этом вы, как страж закона, у них и поинтересуетесь.

Иночкина посоветовалась с заседателями — моложавыми брюнетками в скромных костюмчиках — и приступила к допросу свидетелей.

Вячеслав Янович рассказал, где видел Чепракова и Томилина в день убийства.

— Молодец, Бруно! — глубоко выдохнул Гончаков.

Криницкая и Зыкова сказали, что те, кого они видели вместе с Курашкиным в саду, совсем не похожи на Чепракова и тем более на Томилина.

После такого неожиданного поворота Иночкина прервала заседание, а потом два дня подряд допрашивала только Гончакова, который выкладывал все новые и новые доказательства.

— Вот вы мне скажите, Гончаков, — наконец не выдержала она, — предположим мы осудим других, а вы потом уже и на этих лиц что-то принесете?

— Все может быть!

— Но ведь это уже будет укрывательством. И за это надо будет вас привлекать.

— А я ничего не укрываю... Я ведь не застрахован от того, что вдруг вечером не откроется дверь и не войдет паренек с пакетом и не отдаст его мне. А когда я его вскрою — тот уже исчезнет. А в пакете новые документы...

— Хватит! Господа судьи! Возьмите его под стражу прямо в зале суда! — зарычал прокурор.

— Во, прихлебай чижовский нашелся!

— Он меня оскорбил! Занесите это в протокол! — зашелся пеной прокурор.

— Я совсем и не оскорблял вас, ведь каждый слово «чиж» понимает по-своему... Может, я птицу подразумевал... Любовь к пернатым... И ничего обидного в этом нет...

В зале захохотали.

— Допросите Клавдию Чепракову, основного свидетеля! — потребовал прокурор.

Ввели напуганную девчонку.

Гончаков спросил у судьи:

— Можно я вопрос ей задам?

— Задайте...

— Клава! Откуда вы сейчас пришли? — посмотрел он на девчушку.

— Из кабинета следователя Чижова... — ответила та.

— Вот видите! И что же он там с тобой делал?

— Снова уговаривал, чтобы я сказала, что это мой брат там был...

В зале поднялся шум.

Судья гневно посмотрела на прокурора. Тот как ни в чем не бывало достал жвачку.

Вдруг Курашкин закричал:

— На скамье убийцы!

Гончаков побледнел: у Курашкина что, помутнение, или он переметнулся на другую сторону?

Курашкин не успокаивался.

— Объявляется перерыв, — встала, собирая бумаги со стола, судья.

Когда суд удалился, Курашкины налетели на Гончакова:

— Ты что наделал?! Что?

— Я вашего сына защищаю. А вы...

Глаза у Курашкина налились кровью, того и гляди кулаки подымет, а жена растопырила пальцы — вот-вот царапнет.

Гончаков попятился.

К нему подошла растрепанная женщина — тетка убитого:

— Владимир Григорьевич! Не берите себе в голову... Они продались... Им квартиру дали, вот они и отплачивают...

При следующей встрече Гончаков выдал Курашкиным:

— Скоты! Вашего малыша ваши же благодетели убили! А вы...

Больше они к нему не подходили.

Иночкина вынесла взвешенное решение: направить дело на доследование и поручить милиции установить тех лиц, которые такого-то числа в таком-то месте тоже били парня. Видимо, она уже в некотором смысле признала тот факт, что если и участвовали Чепраков с Томилиным в драке, то только не в той, где погиб подросток.

Гончаков был недоволен:

— Трухнула... Хотя если бы оправдала, и тебя бы с работы выгнали... Но зато теперь моих бумаг уже из дела не выкинуть...

Он вздохнул с некоторым облегчением.

— Тонечка, что с вами? — Куцов встретил Мышлову в коридоре.

— Снова завертелось...

Она зашла в кабинет к кадровику и припала к стене:

— Да не убивал мой Борька Курашкина... Он убежал, когда у них там началось... Но почему же я должна страдать?.. Семен Родионович! Почему?

Куцова качнуло от услышанного признания, которое меняло все. Выходило: ребята сидят невиновные. Гончакова уволили ни за что. И он сам наворочал.

— Ах, вот ты где? — заглянул Квашнин. — Антонина! Не волнуйтесь... У них все р-авно ничего не выйдет... Дело отп-р-авят доследовать в Мо-р-давию... Я догово-р-ился... А у меня там замминистр-a д-р-уг.

— Я уже не могу... Сил моих больше нет... — кинулась она на грудь полковнику.

— Успокойся, успокойся, — погладил он ее по волосам.

— Вы ско-р-о наденете на-р-учники на Гончакова?! — Квашнин так орал на Ховлю, что в шкафу дребезжали стаканы.

— Но в училище на него ничего нет, — переступал с ноги на ногу опер. — В прокуратуре перерыли все дела, никаких зацепок... Всех осужденных допросили... Тоже ничего.

Полковник скривился:

— Где он теперь работает?

— В каком-то пансионате...

— И что, и там все абгэ махт?

— Пошлю и туда бригаду.

Ховля забежал к себе в кабинет, натянул куртку с песцовым воротником, надел ондатровую шапку и выскочил из Управления. Сощурился от яркого солнца. Вокруг, размывая редкие ледяные преграды, текли ручьи.

Ховля не переносил Гончакова. Его раздражала способность того постоять за себя, во всяком деле иметь свое мнение. А вот он, Ховля, еще будучи лейтенантом, сразу понял, что к чему, и только благодаря своей лисьей изворотливости смог вырасти до оперуполномоченного по особо важным делам.

Он плюхнулся на мягкое кресло подрулившей оперативной «Волги», и та заколесила по расквашенным спускам и скользким подъемам.

Закраснел кирпичом терем с башенками и обтянутой жестью крышей, за край которой цеплялась, ожидая своего неминуемого падения, сосулька. В чугунной ограде зашлась лаем овчарка.

«Вот кем стоит заниматься, а не за коллегами гоняться...» — подумал Ховля.

«Волжанка» переехала мост и устремилась к ровному ряду мачтовых сосен. Зачернели протаявшими крышами и дворами приземистые избенки с покосившимися заборами и неказистыми сараюшками. За косогором свернули в открытые настежь ворота и припарковались в тени двухэтажного лечебного корпуса.

— Я из Управления! — Ховля показал удостоверение главному врачу. — Мне нужен Гончаков.

— А можно поинтересоваться, в чем дело?

— Это я вам буду вопросы задавать, а не вы мне!

— Ну и задавайте...

— Где Гончаков?

— Был у себя...

— А он у вас кем работает?

— Завхозом...

— Ха-ха! — засмеялся Ховля: уж на завхоза он всегда компромат найдет.

— Только должен вам заметить, — добавил врач, — материально ответственное лицо здесь я, а не Гончаков. На Гончакове ничего в подотчете не находится.

Ховля нашел Гончакова в столярке.

— Мне надо с тобой поговорить.

— Я вам ничего отвечать не буду, ни на один ваш вопрос. Хватит, наотвечался!

Но Ховля достал бумагу.

— Если хочешь, могу только написать: пошел ты на... И подписаться...

Лоб опера покрылся испариной, глаза забегали. Несколько секунд он смотрел на Гончакова, держащего стамеску в руке, а потом с играющими желваками на щеках процедил:

— Держись же!

Он вернулся к легковой и по рации вызвал подмогу.

И началось... Примчалась целая бригада. В бухгалтерии ищут. На складе сверяют. В столовой перевешивают. Все перевернули.

Кукиш.

Кинулись к медсестрам проверять спирт.

Свели приход и расход:

— Не хватает полутора килограммов!

Окрыленные, послали за специалистом. Привезли старого мужика, а тот, чихая в длинный, как полотенце, платок, заявил:

— Чертовщина какая-то! Должно еще литра на два меньше спирта быть. Естественная убыль...

Ховля с помощниками уехал несолоно хлебавши.

Гончаров позвонил ему на следующий день:

— Ну и погуляли же мы!

— Это где?

— Да мы два литра лишка разбавили, мясцо в столовой взяли (он столовую накануне проверял уже, снова ведь не сунется!) и тебя поминали. Знаешь, какими словами?

— Какими?

— Подкидыш ты чижовский...

Ховля закашлял:

— Почему чижовский?

— Потому что мозги у тебя птичьи.

Глава 4

Мордавские милиционеры и прокуроры оказались не лучше варяжских. Передопросили свидетелей и, не вникая в суть всплывших во время судебного разбирательства вопросов, снова направили дело в суд.

Узнав об этом, Гончаков кинулся за машинку. Опять в разные инстанции полетели заявления с требованием ни в коем случае не поручать рассмотрение дела варяжским судьям, а на худой конец передать его в любую другую область, можно и в соседнюю, Лидов-скую.

Когда печатал очередное письмо, пришел Крыжов.

— Чего тебе надо? — впустил он майора в прихожую.

— Гляжу, совсем испортился, как ментовку бросил... Даже не пригласишь...

Позвал в комнату, где вся стена была уставлена полками с книгами. Крыжов оглядел полки.

— Не думал, что в милиции работали такие образованные люди.

— Не в пример некоторым.

— Ладно, Володь! Прошу тебя, брось все и забудь!

— Что бросить?

— Воевать за парней.

— Как это «бросить»?.. Когда невиновные сидят!

— Будто ты мало у нас проработал...

— Оттого, что проработал, потому и не могу...

Крыжов изменился в лице и, качая головой, произнес:

— Жаль своих прежних коллег терять.

— Ты это кого имеешь в виду?

— А будто не понимаешь...

Гончакова прорвало:

— Значит, и ты от них? Ну, ясно! Прозрачно намекаешь...

— Да уж...

Гончаков склонился, потом резко выпрямился:

— У меня, знаешь, «винчестер» есть! И я им так просто свою башку не отдам. Грохну Квашнина, Чижова, судью... И

Видя, как все начинает оборачиваться, Владимир утренним поездом повез жену с дочкой к ее родителям в деревню.

Когда вернулся, его на лестничной площадке огорошил сосед:

— Ты чего это вчера у себя так долго возился? Новую мебель, что ли, купил?

— Я уезжал...

Сказал — и быстрее в квартиру.

Там все перевернуто.

— Искали, гады! Поверили в «винчестер»! Думали, найдут и меня захомутают...

Долго, перебирая обрывки бумажек, искал номер следователя Чижова.

Набрал:

— Слушай, ты, Чиж-Пыж! Ты чего у меня дома делал?

Чижов молчит. Только слышится частое дыхание.

А потом:

— Меня там не было...

— Знаю я ваши штучки-дрючки! В общем, зря вы там искали... У меня, что надо, в тряпке, смазанной маслом, в кустах закопано. При первой необходимости я его вытащу. И учти, в том списочке, о котором я говорил Крыжову, отныне первым ты! Понял?

На другом конце провода дыхание оборвалось.

Дела у Гончакова — швах. Тут еще Шурупов попался в трамвае.

— Володь! Что там у тебя стряслось?

— А ты будто и не знаешь...

— Нет, я ведь из отдела в тюрьму опером перебежал... Работенка спокойнее, уточек-наседушек подсаживай в камеры, чтобы только неслись, и все дела... Приезжали из управы — и тех, кого ты сажал, кололи, вымогал ли ты у них или нет? И знаешь, никто ведь на тебя не показал...

— Вот видишь!

Новое рассмотрение уголовного дела поручили Лидовскому областному суду. Тот в составе судьи, двух заседателей и секретаря приехал в Варяжск и остановился в центральной гостинице.

Гончакова вызвали на первое заседание, и он все выложил как на духу. Потом допросили свидетелей. Самих обвиняемых. И дело стало клониться к оправданию Чепракова и Томилина.

Однажды, когда суд в полном составе осматривал в саду место, где нашли труп убитого, к Гончакову подошел седовласый заседатель с орденскими планками на груди и, поманив в сторону, сказал:

— Ну, парень, продержался же ты... Я удивляюсь...

— Да я и сам еще не верю...

— Хочу тебе совет дать: будь очень осторожен. Чувствует мое сердце, все на волоске висит...

И рассказал, как накануне в гостинице к нему лип грузин: выпьем да выпьем, а в коридоре двое стриженых крутились. Ну, морды ментовские он сразу определил. Ему ясно все стало. Он выпьет, кавказец инсценирует скандал, и его заметут... И тем самым суд опорочат... И судье какую-нибудь бяку подстроят...

— Это потому, что все не под их дуду...

Гончаков отколупнул кору с яблони и сказал:

— Я вам советую, езжайте к себе в Лидовск. Вы основное уже здесь провели. А свидетели пусть к вам ездят. А то наши варяжские прохиндеи на самое тяжкое решатся...

Судьи послушались. Уехали.

К Гончакову прибежала тетка Чепракова и впопыхах рассказала, что взяли ее сестру. Весь день в прокуратуре у Чижова продержали. Грозились: «Либо твоему сыну «вышка», либо скажи, что Гончакову взятку дала...» Сестра держалась-держалась и сдалась. И вот только вернулась. Тетка сестре: «Чего же ты, дура, сделала? Гончаков твоего сына спасает, а ты...»

Еще тетка продолжала говорить, а Гончаков уже стал собираться: не упустят теперь возможность упрятать его.

Накинул ветровку, схватил сумку, покидал туда документы, кое-что из шмоток — и в лифт. Только перебежал двор, как видит: два омоновских кунга свернули с дороги — и к его подъезду.

Плюнул — и скорее на вокзал.

В тамбуре, потом на третьей полке плацкартного вагона добрался до моря и осел в гористой Кабардинке у своего закадычного друга. Жил в сараюшке за виноградником. В поселок выходил редко (что, если его в розыск объявили и не хватает попасться местному участковому) и ждал решения суда.

Изредка заглядывал в переговорный пункт, заказывал разговор с Лидовском судом, узнавал последние новости.

Через два месяца судья прокричал ему:

— Володя! Чепраков и Томилин оправданы и выпущены на свободу... Видел бы ты, как хлопали в зале в ладоши и скандировали твое имя!

Гончаков слушал далекий голос, рассказывавший о том, что все нормально, что направлено представление о его восстановлении, что фальсификаторов привлекут, что... что... и что... На ресницах набухали прозрачные камушки, которые чиркали по морщинистому лицу.

Из Москвы в Варяжское управление пришла команда — следователя Гончакова восстановить. Генерал, надеясь изменить решение, полетел в столицу, но там оказались непреклонными — умел выгонять, умей и ногами назад делать.

Генерал долго советовался с Квашниным, и тот пригласил к себе Гончакова:

— Бумага пришла вас снова взять в органы... Но, может, вы откажетесь, ведь сколько хлебнули?

— Я чувствую в себе силы работать, — заговорил Гончаков.

— Работать? — аж подпрыгнул Квашнин.

— И бороться.

— С кем? — вновь приподнялся полковник.

— С преступниками, разумеется... — ответил Гончаков.

Лицо полковника покрылось испариной.

— Кхе, кхе... — прокашлялся генерал. — Ну, вот вам тогда место участкового...

— Не согласен.

— Тогда опера...

— Я только следователем... — как отрезал Гончаков.

Генерал согнулся к аппаратам. С кем-то связался. Снова распрямился.

— В Пригородном один на пенсию собирается.

— Я не желаю по чужим телам.

— Вот ты какой! Ну, подожди.

Гончаков вышел в коридор и ходил по холлу, рассматривая Доску почета, на которой с того места, где когда-то висел его портрет, на него смотрело холеное шимоновское лицо.

— Захребетник...

Вновь позвали:

— А в Заводской пойдете?

— Чтобы подальше ездить на работу? — спросил Гончаков.

— Лучшего мы вам предложить не можем... — развел руками генерал.

— Пойду...

— Пиши рапорт и отдай Квашнину.

Гончаков с рапортом шагнул в кабинет Квашнина. Плечи полковника завертелись, как шарнир.

— Как же мы будем р-аботать, после всего? — спросил Квашнин.

— Как раньше! — сказал жестко.

Квашнин поерзал, и Гончаков подмахнул рапорт:

— Кадровик знаете где сидит?

Увидев на пороге Гончакова, Куцов не знал, куда деться: лезть под стол, бежать, бросаться в ноги. Он ожидал чего угодно, но только не того, что в его кабинете вновь появится Владимир Григорьевич.

— В приказ! — Гончаков припечатал лист к столешнице.

— А, счас, счас... — залепетал кадровик.

Вечером Куцов позвонил в квартиру Мышловой и сообщил:

— Гончаков снова в милиции.

— Борьку прятать надо! — всплеснула руками та.

— Да нет, ему тронуть его не позволят...

— Брешешь!

— Да говорю тебе... У него все перья обгорели... Видела бы ты его — дед старый... Седой... И беззубый к тому же...

— Ну, ладно... Раз уж зашел разговор о Борьке, то надо его определять куда-нибудь...

— В школу милиции.

— А Квашнин сразу в академию предлагает...

— Ну, если Ква... — накрыл он своими мокрыми губами сжатый рот

Восстановленному следователю Гончакову дали первое уголовное дело: парень из ружья стрелял в соседей.

Гончаков выполнил первые следственные действия и привез ружье в Управление на экспертизу. Прошел мимо постового, поднялся на четвертый этаж и только повернул с лестницы, как видит: по коридору идет Квашнин.

Полковник заметил Гончакова, разглядел ружье. Остолбенел. Заметался на месте. Нырнул в первую попавшуюся дверь, которая вела в женский туалет.

Из туалета, как всполошенные курицы, стали выскакивать капитаны, майоры, поправляя юбки и одергивая кителя.

Поднялся визг.

Гончаков остановился и от хохота чуть не валился с ног.

Квашнин показался из женского туалета только тогда, когда Гончаков скрылся в глубине коридора.

С тех пор кадровик Куцов сделался шелковым: стоило Гончакову открыть к нему дверь, как Шимон спрашивал:

— Какие проблемы, Владимир Григорьевич? Будьте уверены, все, что зависит от меня, будет исполнено.

Однажды в Заводской отдел позвонилй с радио и попросили кого-нибудь поучаствовать в передаче под названием «Уголок Остапа Бендера». Все отказались, а Гончаков согласился.

Когда Гончаков в редакции сел за стол, щуплая корреспондентка сразу начала:

— Расскажите, а у вас, гражданин следователь, были дела мошенников?

— Еще бы!

— И кто?

— Да вот недавно дельце было. Один Веня определенной национальности, вы меня понимаете, какой, старым девам квартиры предлагал. Они ему ссужали деньги. Эти деньжата, как вы уже, надеюсь, догадались, сразу исчезали...

— Класс!

— И самое интересное, в числе обманутых оказалась учительница географии, кандидат медицинских наук... Умные женщины. А прокололись...

Следователю было задано много вопросов, на которые он легко ответил.

Передача удалась.

На следующий день после выхода передачи в эфир коллеги жали руку Гончакову:

— Ну ты и повеселил же нас...

Он-то и не думал, что все безо всяких сокращений дадут по радио — а дали.

Корреспондентка с новой передачей к нему: теперь о преступности.

Гончаков и тут многое рассказал:

— Это раньше говорили, преступность — родовое пятно капитализма... Если следовать этому признаку, то пятно должно проявиться и у потомков. А это не всегда бывает... Так что это не родовое пятно! А наживное... Вот у меня недавно было дело... Чеченец на миллион баксов обул банки. Я объявил его в розыск. Его задержали в Саровской области. И этапировали к нам. Статья у него от восьми до пятнадцати!

И вот приезжает его дядя — начальник следственного отдела Шаринского РОВД — Сайхан, подполковник.

— Ты следователь?

— Да, я.

— И я следователь. Отпусти под подписку моего племянника.

— Так у него статья, ты же сам знаешь...

— Ладно, статья... Сколько тебе надо? Десять тысяч баксов хватит?

— Знаешь, Сайхан! Мы ведь не на Кавказе. Мы в России. Здесь разговор может быть только на другую тему.

— Знаю... Я уже вашим здесь столько насовал... Двадцать косых мало?

— Мало.

— Ну, ты знаешь, Ахмед взял две «девятки», новые, мы тебе их отдаем...

— Мало.

— Ты наглеешь! У нас такса: министру дают одну «девятку» за прекращение расстрельного дела, а ты, сраный следователь, выпендриваешься и не берешь...

— Не беру... У меня вот «копейка» вся разбитая ездит, а окажись я на «девятке», да еще новой, сразу заинтересуются, и все сойдется — это после дела Ахмеда... И посадят...

— Не посадят... Договоримся....

— Ступай-ка ты, Сайхан!

— Я-то уйду, но ты теперь ходи да оглядывайся... У Ахмеда ведь три брата, да и отец, а мы пока в силе...

Я к руководству: дайте оружие. А они: еще тещу грохнешь, и за тебя потом отвечай... А я ведь знаю, что такое слово чеченца... Что они говорят, на сто процентов выполняется потом... И мне не себя защитить надо, а хотя бы жену, ребенка...

Шиш! Не дали.

Послал дело в суд. И вот как-то звонок:

— Ты шивой?

— Шивой...

Голос Сайхана.

— Варяжская судья Томина год дала ему и в зале суда выпустила...

Вот вам и борьба с преступностью...

И эта передача была принята на «ура», а руководство снова начало коситься на Гончакова. Потянулось недовольство из судейских коридоров.

Корреспондентка, ну шальная, прилипла и стала уговаривать Гончакова рассказать о себе. Долго уговаривала... Он не соглашался... Но не выдержал.

И вот, окончив рассказ о своих мытарствах и бегах в Кабардинку, он произнес:

— А судья Бугров у нас преступник! Он невинных людей судил... Подполковник Скорлупов тоже — под его началом показания выбивались... Полковник Квашнин любовницу спасал... Так кто они? Преступники! Ведь одно дело, когда преступник как преступник и на нем написано, что он грабитель, разбойник. А другое дело, когда он в мантии судейской, в форме милицейской...

Что на следующий день началось!

— Нас сажают! — кричала в трубку редактор радио.

Гончаков примчал в редакцию.

Корреспондентка сказала:

— Радио прикроют, а вас, Владимир Григорьевич, посадят...

Гончаков узнал, откуда дует ветер, и позвонил грозившему судье Бугрову:

— Узнаешь?

Редактор включила записывающий магнитофон.

— Да, это я, Гончаков...

Судья понес:

— Пидарюга! В каком свете меня выставил! Как ославил на весь город! Я тебя законопачу! Жаль, что с крючка сорвался! Давно бы уже сгнил!

— Как другие? — спросил Гончаков.

— Да, как другие!

— Которых ты засудил?

А судья еще сильнее.

Гончаков масло в огонь подливает:

— А чего же ты на меня в суд подать иск не хочешь, что я тебя ославил... Подавай, сам и засудишь...

Бугров перешел на один мат.

В редакции все бледные: хана, думают.

Гончаков успокаивает:

— Не бойтесь...

А сам волнуется: снова его враги всполошились.

Пришлось принимать срочные контрмеры. Гончаков предложил дать в первой же передаче объявление, что так, мол, и так, судья такой-то обратился с иском к радио... и просим тех, кого незаконно осудил этот судья, направить в редакцию свои отклики.

После такого радиообращения Бугров вообще с цепи сорвался... Прибежал в редакцию весь в мыле и накинулся на редактора с пеной у рта.

А девчушка-корреспондент: мы, мол, ни при чем, но вот ваш разговор, записанный на пленку, и мы его при случае обязательно в эфир пустим...

— Отдай кассету!

— Нет...

Смелая девка оказалась.

Бугров орал, рычал, но отстал.

Квашнин тоже утерся... Благо имя его любовницы Гончаков не озвучил... Лишь попытался сделать очередную подлянку Гончакову — перевел к нему в начальники Скорлупова. Но тот почему-то при первой же встрече со следователем протянул руку и более нигде и никогда не помянул Гончакова плохим словом.

Время бесповоротно утекало в прошлое. Старел следователь Гончаков, уже подполковником расследуя все более сложные и криминальные дела, по редким выходным обучая свою дочь приемам самообороны. Полнел кадровик майор Куцов, уже в открытую бегая на

Станислав РОДИОНОВ

КРИМИНАЛЬНЫЕ КУРЬЕЗЫ

Глава 1

Или я стал смешлив, или жизнь повеселела? Фильмы, спектакли, газеты и даже речи государственных лиц у меня вызывают улыбку. Эстрада, реклама и всякие шоу могут смехом задушить.

Вполне серьезным тоном обсуждается, сколько и у кого было жен и мужей, кто с кем из артистов подрался, во что были одеты тусовщики... Чем отличается «телезвезда» от «светской львицы»... На весь мир сообщается, на какую сумму застрахована попка модели Наоми: попка — не птица, а именно ее зад. В Госдуму выбрали клоуна, который каждой одинокой бабе пообещал по мужику... Поскольку в армии дедовщина, то у интеллигенции вошла в моду матерщина... Девочка по вызову из седьмого класса... Продаются диван, на котором якобы спал Пушкин, и ботинки Гоголя... Люд, пресыщенный развлечениями, отказался от лозунга «Хлеба и зрелищ!» и бросил слоган «Не надо хлеба — дайте зрелищ!»... Сколько потребуется закупить силикона на задуманную Силиконовую долину, если мы его возим из Голливуда?..

Примеры смешного — бесконечны. При чем же тут криминал — область невеселая и жутковатая? Но сила юмора такова, что он растет, где хочет. Классики литературы могли и похороны описать смешно.

Я, как следователь прокуратуры, вел дела мрачные: убийства, изнасилования, пожары, крушения... И словно шел по выжженной черной степи, замечая редкие зеленые кочки юмора. Я даже записывал...

...Бутылку водки жена вылила в раковину — муж вызвал психиатрическую неотложку...

...Мужик ушел бомжевать, чтобы не платить алиментов...

...Криминальный «авторитет» при жизни любил аквариумы с рыбками. Когда он умер, «братки» заказали ему гроб из апельсинового дерева с крышкой, украшенной рыбьими чешуйками из серебра...

...Звонил участковый с вопросом, как определить пол трупа, если разницу отъели рыбы.

...Нетрезвым родственникам в морге выдали чужой труп. Они его похоронили, а через неделю «труп» явился домой...

.. Судебная тяжба двух бывших жен усопшего: кому хоронить урну с прахом? Решили прах поделить поровну...

Подобной чепухи у меня скопилось на пару томов. Но и сам я в первые годы работы по неопытности попадал в комичные ситуации. Чтобы не возбуждать бесперспективных дел и не портить статистику, прокурор района поступавшие материалы сначала отдавал следователю, чтобы тот определил, есть ли намеки на состав преступления. Хотя для этого у прокурора имелись помощники, вообще-то...

Как-то я получил для проверки странную жалобу. Соседи писали, что одинокий молодой человек занимается сомнительным бизнесом. Из его квартиры по подъезду и окрестным квартирам расползается противный запах сладковатой гнили. Не варит ли он какую-нибудь спиртосодержащую жидкость? Вообще-то, сигнал для участкового, а не заявление в прокуратуру, но на этот незначительный факт лег другой: в подъезде одного из домов на этой улице взорвалась самодельная граната. Любые намеки на взрывчатые вещества подлежали проверке. С чего же начать? Надо бы вызвать подозреваемого в мой кабинет для скрупулезной беседы, но какие беседы, если это может оказаться подпольной лабораторией по производству бомб? Санкцию на обыск без возбуждения уголовного дела мне не дадут, а возбуждать дело явно преждевременно, и, взяв участкового, я выехал в этот адрес...

Подпольная лаборатория оказалась однокомнатной квартиркой. Бутыли, пробирки, реторты... И запах подгнивших овощей. Для изготовления взрывчатых веществ лаборатория явно не годилась. Вот наркотики...

Хозяин, студент медицинского института, нашему приходу не удивился:

— Соседи на меня жалуются постоянно.

Худощавый и незагорелый, в заляпанном комбинезоне, в громадной пилотке, свернутой из газеты... На ногах грубые рабочие ботинки, надетые, видимо, на босые ноги. Он походил не на студента, а на пьющего маляра.

— Наркоту варите? — прямо спросил я.

— Нет, с чего вы взяли?

— Самогон гоните?

— Нет...

— Яды, отравляющие вещества массового поражения, цианиды?

— Да нет же!

— А что же?

Он сам сел на металлический вращающийся табурет и мне придвинул креслице, застеленное газеткой. Это означало, что последует длительное объяснение. Спровадив участкового на кухню, я приготовился слушать. «Химик» спросил:

— Вы предъявили удостоверение... Вы из милиции?

— Следователь прокуратуры Рябинин.

— Гражданин Рябинин, знаете, сколько женщин хотят похудеть?

— Вы готовите препараты от ожирения? — наконец догадался я.

— От ожирения, но не препараты.

— А что же?

— От лишнего веса избавляются диетой, тренировками, таблетками или операционно. Но не всем женщинам это под силу.

По его молодому зеленоватому лицу пробежала самодовольная улыбка. Нет, не пробежала, а осталась на губах. Дескать, угадайте... Я попробовал еще раз, глянув на двадцатилитровые бутыли с какой-то жидкостью:

— Заставляете женщин тяжести таскать?

— Гражданин Рябинин, вы представляете себе хирургическую операцию под названием «липосакция»? Это когда под общим наркозом делается разрез в нужном месте, вставляется трубка прямо в живое мясо и по ней откачивается жир с кровью. Потом лишняя кожа ушивается. Больно, дорого и опасно. Бывают осложнения!

Наверное, меня передернуло от представленного. Он победно запрокинул голову и сказал, как бросил лозунг:

— Гражданин Рябинин, я хочу создать перманентный отсосник!

Разумеется, мне его лозунг остался непонятен, и «химик» это понял. Но объяснять не торопился, наслаждаясь моим недоумением. Не дождавшись обратной реакции, он спросил:

— Пиявок видели?

— Случалось.

— Они сосут кровь, в сущности, не причиняя ни повреждения, ни боли.

— Пиявку изобретаете?

— Отсосник будет отсасывать жир через кожу в любом месте тела. Не нужны ни диеты, ни операции.

Я не знал, как реагировать. Удивиться, усомниться, поздравить, продолжать ли поиски бомбы? Или изъять еще не завершенный отсосник? Я решил посоветоваться с прокурором. Не опозориться бы на весь город. Что за следователь, который не может отличить какой-то там отсосник от пояса шахида? Да что там отсосник...

Бывали эпизоды, где я просто оставался в дураках. Однажды принял в производству дело об изнасиловании на лестничной площадке. Девушка рассказала, как на нее бросился незнакомый парень. А этот парень заявил, что она его оговаривает: все было добровольно, и он ей даже заплатил. Показания на показания: время позднее, свидетелей нет, девушка от страха не кричала... Расследование малоперспективное.

Но свидетель нашелся. Выше по

Примерно через месяц произошло очередное изнасилование — вечером, в парке, под кустом жасмина. Разумеется, девушка была другая и насильник не тот. И никаких свидетелей, кроме одного. Из-за дерева вышел гражданин Крючкин с видеокамерой. Просто гулял по парку в поисках сюжета. Только тут я догадался, что он соучастник преступлений.

Но как, зачем и почему он снимал? Крючкин признался, что его и насильников нанимала одна порностудия. Спрашивается, зачем?

— Гражданин следователь, теперь нет ни одного фильма, ни одного сериала, чтобы не показывали секс.

— Тем более, зачем тогда твое видео?

— Для экстрима.

— Не понял...

— Постановочный секс пресный, а студии нужны живые кадры насилия, в натуре, так сказать. Как оно есть на самом деле.

— Но в натуре... Это же преступление?

— Насильник получал жирную сумму.

— И шел под суд?

— Не всегда же они попадаются. Да и девиц подкупали, если что...

— И где же ты снимал?

— Везде. В лифтах, на чердаках, в кузове самосвала, на кладбище...

Когда умельцев этой порностудии отдавали под суд, пришлось голову поломать, какой состав преступления у Крючкина: потерпевших не заманивал и в насилии не участвовал. Впрочем, работал на фирму, снимая для нее криминальные сюжеты.

Глава 2

Следующий прокол не хочется вспоминать. Именно он дал мне повод записать в своем дневнике, вернее, уточнить известное выражение: «Смеется тот, кто смеется последним». Так вот: «Смеется тот, кто смеется первым, а последний — уже хихикает».

Прокурор района меня вызвал, но говорить зачем не спешил. Он вроде бы мялся, хотя при его генеральской осанке не очень-то замнешься. И наконец спросил как-то необязательно:

— Сергей Георгиевич, триллеры любите?

— Предпочитаю психологические детективы.

Вопрос прокурора я истолковал как намерение дать мне дело, в котором сплошной экшн да саспенс. Короче, триллер.

— Сергей Георгиевич, читали роман «Кровавая капель»?

— Виталий Аркадьевич, с такими названиями не читаю.

Он взял со стола несколько сколотых листков, что означало переход к делу. Полистав их с некоторым пренебрежением, он сообщил:

— Милиция передала материалы о хулиганском эпизоде. Примите к своему производству и разберитесь.

— Виталий Аркадьевич, с каких это пор прокуратура расследует хулиганства, — удивился я.

— Желательно, чтобы этот эпизод расследовал орган солидный.

Видимо, что-то необычное или серьезное.

Поэтому я спросил:

— Хулиганство, отягченное убийством?

— Гражданин устроил дебош в ресторане.

— Ну и что?

— Все дело в гражданине. Это известный писатель Юрий Сокаль-ский. Знаете, общественный резонанс...

— Мне этот писатель неизвестен.

— А он и сочинил роман «Кровавая капель». В свое время считался бестселлером. В общем, разберитесь...

Я вернулся в свой кабинетик и просмотрел материалы. В чем тут разбираться? Рапорт милиционера, допрос официанта и краткая справка дежурного, что задержанного опросить не удалось ввиду его сильного алкогольного опьянения. Задержанного отвезли — нет, не в вытрезвитель, а домой. Он же написал роман «Кровавая капель»... Официант ресторана «Пучина» подробно перечислил деяния писателя: вылил на пол суп из рапанов, выражался нецензурно, пел блатные песни, требовал привезти ему девочек и тому подобное. Сорвал отдых посетителей, оскорблял их... Ничего интересного — банальный набор мелкого хулиганья. Впрочем, нестандартная деталь была — суп из рапанов. У меня в горшке с кактусом, что стоял на подоконнике, лежала небольшая розовато-бежевая ракушка, привезенная когда-то с Черного моря. Это и был рапан.

Не успел я дочитать рапорт дежурного, как в кабинет ввалилась толпа пиарщиков из газеты, с радио и телевидения. Я, разумеется, отговаривался стандартным «без комментариев». Похоже, они знали обо всем, включая суп из рапанов: видимо, сначала побывали в ресторане. Их интересовало, как я поступлю с писателем.

Сокальский по моему телефонному звонку явился сразу. Разумеется, в трезвом виде он походил не на хулигана, а на интеллигента. Невысокий, худой, подвижный — таких называют вертлявыми. Бородка клинышком, вернее, топориком, а волосы на голове кустиком. Куртка стояла на нем дыбом, как кольчуга. Говорил он скоро и торопливо, будто боялся куда-то опоздать. Он не дал мне времени для первых вопросов.

— Сергей Георгиевич, за свой поступок я готов принести публичные извинения и возместить моральный ущерб.

Мое имя он, видимо, узнал в канцелярии. Ну, моральный ущерб вошел нынче в моду. Я спросил:

— Моральный хорошо, а материальный?

— Разве мною что-нибудь разбито?

— Выплеснули на пол рапановый суп, — поиронизировал я.

— Вообще-то я не пьющий, — вздохнул Сокальский.

— Напились так, что не могли говорить, а лишь хрюкали.

— Я недавно переболел свиным гриппом.

— Однако матерились на весь ресторан...

— Не матерился, а рассуждал о бренном.

— Пели нецензурную песню...

— Вполне цензурная и даже известная.

— Какая же?

— Мой миленок ненормальный

Предложил мне секс оральный.

Забрались под одеяло:

Он орал и я орала.

Мне было не поймать его взгляда. Нет, Сокальский его не прятал, но взгляд был какой-то ускользающий. Такое впечатление, что писатель стесняется и своего поступка, и песни про ор под одеялом. И я проникся к нему теплотой, потому что человек переживал. Еще бы, опозорил собственное писательское имя.

— Вы в своих триллерах материтесь? — спросил я с такой долей сарказма, что он нервно встрепенулся.

— Только в прямой речи.

— А зачем?

— Так говорит народ.

— Вместо того чтобы учить народ языку, интеллигенция учится у народа матерщине.

— В матерщине сокрыта народная правда.

— Ага, сермяжная, — согласился я.

Мы поспорили. После убийц, братков и крупных мошенников приятно было общаться с литератором. В какой-то газете я вычитал клятву студентов «Не верь, не бойся, не проси». Но ведь это лозунг уголовников, а студенты — будущие интеллигенты. Сокальский спросил:

— Чем вам насолила интеллигенция?

— Она не занимается главным своим делом — нравственностью народа.

— Сергей Георгиевич, а кто придумал и успешно освоил интернет?

— Ага, маразм на фоне интернета, — согласился я.

Сокальский осмелел, заявив, что у меня взгляды прошлого века. Чего ему бояться? Он знал, что его не арестуют и в суд такой пустяк не направят. Зачем возбуждали дело, зачем передали в прокуратуру... Литератора надо было штрафануть и подержать в вытрезвителе. Я отпустил его.

Но на следующий день он заскочил ко мне на минутку и оставил газету. За эту минутку я заметил в нем перемену. Взгляд перестал быть исчезающим, а упирался в меня смело; вместо кольчужной куртки — модный костюм, оранжевый галстук веселенького рисунка, будто на нем отпечатались дольки апельсина. После его ухода

Возвращаясь домой, я зашел в книжный магазин и спросил книгу Сокальского. Продавщица удивилась:

— Что вы! Ни одной не осталось.

— А были?

— Год их никто не брал, да он особо и не издавался. А сегодня все раскупили за один день.

Мне никогда не нравилось слово «пиар», но вот я с ним столкнулся. Человек ради дешевой популярности пошел на позор. Моя злость скоренько переключилась на тех читателей, которых интересует только то, где есть грязь, скандалы, насилие, кровь...

Эту позорную для меня историю — следователь обязан быть психологом, а я не раскусил щелкопера — я постарался забыть. Но месяца через три в прокуратуру доставили бандероль на мое имя. Внутри оказалась книга с дарственной надписью автора, Юрия Сокальского. Книга называлась «Кровавая капель -2».

Смеется тот, кто смеется последним... Нет, смеется тот, кто смеется первым — последний только хихикает. Это я о себе.

Глава 3

Вообще-то я хочу рассказать о человеке, который развеял мои сомнения, что криминал и юмор несовместимы. Еще как совместимы...

В нашей районной прокуратуре имелась вакансия — место следователя. Мы ждали его, поскольку работы было невпроворот.

Говорили, что новый следователь переводится к нам из областной прокуратуры.

В конце рабочего дня сидел я в своем кабинете и размышлял над одним загадочным самоубийством, которое очень походило на убийство. Тяжелой поступью ко мне вошел человек. Я по привычке попытался определить его, так сказать, общественный статус. С одной стороны, свойская походка говорила, что это не свидетель и не жалобщик, а человек, вроде бы имеющий отношение к прокуратуре. С другой стороны, его несколько броская одежда намекала, что вошедший может быть и из шоу-бизнеса.

Он протянул мне руку и представился:

— Ваш новый следователь Роман Нулевич.

— Наконец-то мы дождались. Сергей Рябинин.

Мы обменялись профессиональной информацией: как он устроился в кабинете, получил ли от прокурора дела, велик ли его следственный стаж, какие предпочитает вести дела, где живет... Я рассматривал его тихонечко — пиджак черной блесткой кожи, щеки тоже блестят, да и ранние залысины сияют. Глаза, само собой, тоже блестели, но не от здоровья, а, как я позже догадался, от упорной энергии, клокотавшей в нем. Удивил галстук, повязанный какой-то хитрой восьмеркой. Внешность у него слегка эстрадная, но в мундире он будет монументально-обаятелен, а именно таких следователей нам и не хватает.

Вспомнился мой первый год в прокуратуре, тогда я был моложе, непролазно лохмат, ну и, само собой, в очках. Расследовал кражу ребенка из родильного дома. Я еще не допросил медперсонал и не побывал в палате рожениц, как отец украденного младенца обратился к прокурору с просьбой заменить следователя, то есть меня. И прямо указал на следователя, ему угодного, которого он увидел в канцелярии. Тот был толст, солиден, накачан пивом и походил на шеф-повара.

— Учился где? — спросил я Нулевича, потому что юридические факультеты пооткрывали почти в каждом вузе.

— Юрфак кончил заочно, — уклонился он от прямого ответа.

— Значит, где-то работал?

— Подвизался в одном агентстве копирайтером: рекламу сочинял.

Рекламу я не любил за беспардонную навязчивость. Но прыжок из рекламного агентства в следователи прокуратуры выглядел головокружительно.

— Роман, что же ты там сочинял? Стихи о шампуне против перхоти?

— Кое-что посложнее. Например, о книге: «Полтора миллиарда китайцев уже прочли эту книгу». Или про женскую одежду: «Перед вами Сиси — ей очень идут колготки «от кутюр». А вот Сиси без колготок — тоже неплохо!». Кстати, известный слоган «Паста для полости пасти» тоже мой.

Говорил он мужественным баритоном. Увидев на моем лице животрепещущий интерес, Роман свою рекламную деятельность оживил:

— Я сочинял целые композиции. Например, сидят убитые горем пятеро мужчин. Первый: от меня жена ушла. Второй: у меня «Мерседес» увели. Третий: у меня дача сгорела. Четвертый: у меня родители померли. Пятый достает из кармана шоколадку: «Съедим по Миксу?» — всеобщая радость и ликование.

— Почему же ты бросил такую интересную работу?

— Надо было освежить мой имидж.

— Понятно, — непонимающе промямлил я.

Во время разговора Роман слегка набычивался, так что его взгляд прошивал собеседника, как фантастические икс-лучи. Весьма нужное качество для допросов. Я спросил:

— Роман, какую категорию дел чаще расследовал?

— Какая там категория... Я обслуживал территорию, где есть поселок под названием Верхние Узники. Не дела, а одна бытовуха. Сергей, а ты что сейчас расследуешь?

— Взятку, которую получил сотрудник милиции.

— Как получил?

— Просто. Взял деньги и спрятал в карман.

— Сергей, я всегда говорил, что мундиры для работников милиции надо шить без карманов, — внушительно поделился Роман.

Глава 4

Политики, интеллигенты, правозащитники без конца говорят о свободе. Но какая может быть свобода в стаде. Я не оговорился. Все хотят быть как все, то есть загнать себя в стадо. Мысли, чувства, вкусы, желания, образ жизни — все унифицировано, и народонаселение это принимает с удовольствием: все хотят иметь автомобиль новой модели, работать чиновником, отдыхать за рубежом, одеваться одинаково в бутиках, смотреть американоподобные сериалы и ток-шоу... Меня всегда удивляли женщины, которые до остервенения следят за модой: неужели каждой хочется быть как все? Похоже, что именно мода правит миром. К чему говорю? К тому, что хочется самобытного и самостоятельного.

Я был доволен, что в прокуратуру пришла оригинальная личность. Похоже, что Нулевич обладает чувством юмора и нестандартным мышлением. Шить мундиры работникам милиции без карманов... Правда, взятку можно спрятать в кобуру.

Ко мне Нулевич отнесся, как к доброму наставнику. Рассказывал, как ему работается на новом месте, советовался и обсуждал все дела, которые были в его производстве. Видимо, между нами зарождалась дружба.

Как-то в начале рабочего дня прокурор собрал у себя всех следователей — шесть человек. Мы решили, что район потрясло крупное происшествие и сейчас прокурор сформирует следственную бригаду. Но Виталий Аркадьевич взял газету и сообщил почти таинственно:

— Я вам почитаю... «Граждане жалуются, что посещать могилы на Старосельском кладбище стало опасно. Там творятся неладные дела. Ночью между могил бродит таинственная старуха со свечой в руке, говорят, что это покойница. На земле обнаружены отпечатки гигантских ног. Есть свидетели, которые видели что-то вроде НЛО, зависшего над кладбищем. Совсем недавно произошел кошмарный случай: женщина гигантского роста похитила и

Прокурор района отложил газету и свирепо уставился на нас, будто мы сочинили эту заметку. Поскольку следователи молчали, Виталий Аркадьевич сообщил:

— Прокурор района скажет, что криминала-то нет!

— Похитили человека, — осторожно возразил я.

— Сергей Георгиевич, где заявление, где свидетели?

Я догадался, что он задумал: сделать проверку силами следователей. Но если нет криминала, то не нужен и следователь. Уж не хочет ли он на основании невнятной заметки возбудить уголовное дело? Виталий Аркадьевич карты приоткрыл:

— Мне нужно отписаться, а что я сообщу?

— Проверить факты в порядке общего надзора, — сказал кто-то из нас.

— Именно, но не посылать же на кладбище прокурора по общему надзору — девицу, которая работает всего шесть месяцев?

Мы согласились с ним молчаливо. Прокурор по общему надзору представляла собой трепетную блондинку с боязливым взглядом: она только что закончила юридический факультет. Да ее с кладбища унесет та громадная женщина, которая уволокла мужика. Виталий Аркадьевич свой замысел расшифровал:

— Нужно разобраться и поработать так, как ведется следствие — найти свидетелей, взять письменные объяснения, может быть, сделать какие-нибудь замеры. Возможно, вместе с участковым придется посетить кладбище ночью. У кого есть желание поработать?

Желания ни у кого не было хотя бы потому, что своих настоящих дел было под завязку. Нет, один желающий нашелся. Тягучим баритоном Нулевич спросил:

— Виталий Аркадьевич, разрешите мне?

Прокурор разрешил. Перед отбытием на кладбище, я посоветовал:

— Роман, опасайся высокой бабы.

— Почему?

— Начнет приставать...

Сперва желание Нулевича я расценил как порыв выскочки. Потом нашел причину очевидную: дел у него в производстве немного. И только потом, поразмышляв, остановился на третьей причине... Наши уголовные дела весьма однообразны и нудны. Оригинальная натура Романа жаждала оригинальных ситуаций...

В прокуратуру он явился через день в каком-то деловито-взвинченном состоянии. Деловитость ему не шла — ему шла спокойная элегантность. В моем кабинете он сел напротив и вздохнул тяжко:

— Результаты доложил прокурору. Газетная информация подтвердилась на все сто процентов.

Я не поверил. Нулевич это почувствовал и глянул на меня клейким взглядом, как к стене прилепил.

— Серега, я опросил десятки людей. Ночью по кладбищу действительно разгуливает старуха со свечой. След на глине, шестьдесят сантиметров, оставлен не человеком...

— А кем?

— Видимо, существом с НЛО.

— А НЛО прилетало?

— Люди видели, в лунном свете... Агрегат из металлических прутьев. Очевидно, Роман шутил. Я поддакнул его веселому настроению.

— НЛО тебя захватить не пыталось?

— Со мной был участковый, а он вооружен, — деловито растолковал Нулевич.

Расспрашивать дальше мне почему-то расхотелось. Для серьезного разговора слишком много фантазии, для веселого трепа маловато юмора. Все-таки я спросил:

— Ну, а мужчина, похищенный бабой?

— Подтверждают двое очевидцев.

— Роман, что ты городишь? Какая баба?

— Двухметровая. Думаю, это была гуманоид... Или, скорее всего, йети.

— Рома, их существование не доказано.

— Сергей, даже наука есть — криптозоология.

— И куда она понесла свою жертву?

— В соседний парк.

Его информация была так необычна, что я впал в легкий ступор. Усмехнувшись, Нулевич ушел. Впрочем, так ли необычны его сообщения? По телевидению показывали гуманоида, бродившего в канадских лесах, а уж НЛО и видели, и снимали множество раз.

Похоже, что во мне спрятаны две личности. Первая строга и объективна, следует фактам и жизненной правде, все тщательно обдумывает и подчиняется логике. Вторая — не доверяет фактам, да и глазам своим, во всем сомневается и руководствуется больше интуицией. По-моему, мышление есть не что иное, как борьба этих половинок сознания. Одна из них, первая, намекнула, что я заработался до отупения. Неужели не понял, что Роман меня разыграл?

Но в кабинет вошел прокурор. Он редко проверял, кто из нас на месте и чем занят. Наверное, его привел какой-то серьезный повод.

— Сергей Георгиевич, Нулевич рассказал вам о результатах проверки кладбища?

— Да.

— Неужели подобную галиматью я могу представить в администрацию района или прокурору города? Нулевич что, начитался фантастики?

Я пожал плечами, потому что оценивать работу коллеги мне было как-то неэтично. Виталий Аркадьевич нервной тяжелой поступью прошелся по кабинету. Заговорил он так, что в его приказно-руководящем голосе прозвучали скорбные нотки:

— Сергей Георгиевич, прошу вас съездить на кладбище, разобраться и поставить точку в этом дурацком вопросе...

Я выехал немедленно. На этом старом кладбище мне приходилось бывать часто. Оно было небольшое, все в зелени и даже какое-то уютное. Здесь уже не хоронили, а лишь изредка подхоранивали к родственникам. И я был знаком с тетей Шурой, как все ее звали. Она с мужем жила в маленьком деревянном домике при кладбище и числилась не то дворником, не то сторожем. У нее в городе имелась квартира, но тетя Шура предпочитала тишину и покой. Я направился к ней, как к надежному источнику информации.

Тетя Шура сидела на лавочке у своего домика. Мы перекинулись словами о погоде, о хулиганстве на кладбище, об отсутствии в магазинах свежей рыбы, о телесериалах. Я не сомневался, что Нулевич ее уже опросил.

— Тетя Шура, тут был наш сотрудник, такой солидный и даже франтоватый. Что вы ему рассказали?

— Да он со мной и говорить не стал.

— Почему?

— Сказал, что я — представитель администрации и поэтому не считаюсь... Это я-то, которая дорожки на кладбище метет.

Видимо, Нулевич опасался получить искаженную информацию. От этой женщины с лицом, пышущим здоровьем и простодушием? Загорелая кожа, отглаженная свежим ветерком из близлежащего парка... Сколько ей лет? На вид лет пятьдесят, не больше...

— Тетя Шура, а какая тут старушка ходит со свечой?

— Елизавета Петровна. Она сына единственного к мужу подхоро-нила. Теперь каждый день ходит. В теплую погоду и ночует у могилы.

— А чей это след нашли на глине?

— Мишкин, бомжа здешнего. В княжеской усыпальнице живет. Там склеп просторный, сухой...

— У него такая огромная нога?

— Да он на свалке нашел старые калоши, которые раньше на валенки натягивали. Тряпки намотал на ноги и ходит.

— А вот люди выдели, как над кладбищем зависал НЛО...

— Какой такой НЛО?

— Неопознанный летающий объект.

— Ой, не смешите меня. Объект... Это все тот же Мишка с приятелем украли металлическую оградку и ночью пытались вынести, чтобы сдать в металлолом. Через забор перебрасывали, а он у нас высокий, каменный. Вот и летала оградка, как фанера над Парижем.

На каждый факт у нее был, как говорится, свой аргумент. Я понял, что нужную мне информацию я уже получил. Но уходить мне не хотелось: тишина, над головой шелестит

— Тетя Шура, говорят, тут огромная женщина уволокла с кладбища мужчину в парк.

— Это я была, — застенчиво шевельнула она могучим от дворницкой работы плечом.

— А какой у вас рост, извините?

— Метр восемьдесят был, а может, и поболее.

— Ну, и кого вы унесли? И зачем?

— Да не в парк... А из парка пьяного муженька до нашей сторожки волокла. Сомлел он там на лавочке, вот и принесла его домой и спать положила. Он от водки иссохся совсем, как дитя легонький...

— Спасибо, Шура, — с чувством поблагодарил я ее, прощаясь.

— Да за что? — удивилась она.

Я не стал объяснять, что за Нулевича. Он пришел к нам из области... Ничего подобного: он прилетел на этом самом НЛО.

Глава 5

Роману я не сказал, что прокатился на кладбище с проверкой. Обидится еще... Я только спросил:

— Роман, ты что, веришь в НЛО и разные «летающие тарелки»?

— Это не вопрос веры, а вопрос знаний.

— Их прилет не подтверждают никакие знания.

— Сергей, ты не следишь за наукой. В Чили от пришельцев с НЛО забеременели пять девушек.

Я умолк: против н^уки не попрешь. И мысленно перевел Нулевича из просто оригиналов в большие оригиналы. Нет, он не просто дурак — он глубокомысленный дурак.

В нашу прокуратуру не то с проверкой, не то с обменом опытом должен был прилететь из Москвы человек. Было лишь известно, что это молодая женщина, советник юстиции, летит одна. Встречать ее в аэропорту прокурор отправил меня и Нулевича. Мы поехали, не узнав, как она выглядит. И табличку написать не догадались. Но рейс и время прилета были нам известны. Роман же убедил меня, что мы непременно узнаем прокуроршу, потому что она будет стоять и озираться. Но мы не учли только одного — тумана. В аэропорту все перепуталось: одни самолеты опаздывали, другие возвращались с полпути, многие вообще были отменены.

Аэровокзал походил на развлекательный центр: много народа, гудящие голосами залы ожидания, ресторан, разные кафешки и множество ярких ларьков. Мы терпеливо ждали, всматриваясь во всех молодых женщин. Это я ждал терпеливо, а Нулевич переступал с ноги на ногу, вздыхал, дергался, будто от гула самолетов у него разболелись зубы.

Мы стояли рядом с аптечной витриной. К ней подошла женщина, которая чем-то выделялась из общей массы: темные очки, короткая стрижка, глухое платье, в руке не то сумка, не то портфель. Она спросила продавщицу:

— Девушка, у вас есть что-нибудь от стресса?

— От стресса помогает водка, — услужливо вмешался Нулевич.

Женщина повернула к нему голову, сняла очки, улыбнулась и сразу помолодела:

— Угостишь?

Видимо, Нулевич усомнился, что прокурор из Москвы, советник юстиции, согласна пить водку с незнакомцем. Она же это неожиданное знакомство попробовала закрепить:

— Мужчина, как вас звать?

— Его фамилия Чикатило, — встрял я в разговор.

— А имя?

— Крюгер, — буркнул я, оттирая Нулевича от аптечного ларька на другое место.

Стоило бы позвонить в прокуратуру Виталию Аркадьевичу и уточнить приметы гостьи, но вряд ли он по этому поводу запрашивал Москву. Впрочем, можно было еще подождать — о прилете нашего борта еще не объявляли. Метрах в двух от нас девица в смешных колбасках из свалявшихся волос, кажется, они называются «дреды», задержала шаг и достала из здоровенной холщовой торбы пачку сигарет. Как-то, помнится, Нулевич мне объяснял, что закуривающая женщина оповещает о своем свободном поведении. Роман внезапно крикнул забавной девушке приказным тоном:

— Барышня, воздержитесь!

— Что такое? — чуть не выронила она пачку.

— Сейчас вы — образ, а от курения станете образиной.

— Что за ерунда, мой муж курит с детского сада, а он, между прочим, подиум-фанкер.

— А папа, наверное, не курит, — назидательно тянул Нулевич.

— Дымит как аромолампа.

— Надеюсь, мама не курит?

— Только кальян. А бабушка предпочитает «козью ножку».

И девица показала нам язык, раздвоенный на конце, причем на каждом кончике было по металлическому колечку.

Я слегка нервничал. Трачу рабочий день впустую, а меня ждут ребята из уголовного розыска. Мы наметили совместную оперативно-следственную операцию: два субъекта попросили сторожа морга одолжить им труп — с возвратом. А я вот торчу здесь и не столько высматриваю командированную к нам прокуроршу, сколько наблюдаю за Нулевичем.

Эта девушка обращала на себя внимание тем, что озиралась. На плече у нее была сумка, в руке большой пластиковый пакет с картинкой на боку. Он ткнул пальцем в картинку и начал разговор:

— Извините, это кто?

— «Джоконда» Леонардо да Винчи, — похоже, девушка удивилась не тому, что к ней обратились, а тому, что человек интеллигентной внешности не знал Джоконды.

— Это мужчина или женщина?

— Ученые спорят. Заметна вуаль, а ее тогда носили только беременные женщины.

Подошедший молодой военный увел разговорчивую девушку. Нулевич вернулся ко мне и спросил с очевидной задумчивостью:

— Сергей, ты знаешь, что Джоконда — это беременный мужик?

Я не ответил, вспомнив рекламу о перевозке мебели, в которой сообщалось, что грузчики трезвые. Перенять бы этот опыт и на каждом кабинете повесить табличку: менеджер такой-то, не дурак; чиновник имярек, не дурак; следователь фамилия — инициалы, умный...

Заметив, что к беседе я не расположен, Нулевич предложил:

— А что, если я проверю дамский туалет?

— Туда мужчин не пускают.

— Я предъявлю удостоверение.

Кажется, Гоголь, а может быть, Салтыков-Щедрин, сказал про две беды российские. Дорог-то мы настроим...

— Сергей, давай сходим в буфет, выпьем по чашке кофе и съедим по бутерброду с икрой летучих мышей.

— Кого?

— То есть летучих рыб...

Но прилетел наш самолет. Гостью из Москвы мы узнали сразу: она была в прокурорском мундире, с двумя звездами советника юстиции на погонах.

Глава 6

Психологи считают, что слово «дурак» не оскорбление, а диагноз. Вроде болезни. Если же дурак — лицо ответственное, то проблема из чисто психологической перерастает в социальную. Вообще-то, считать человека дураком неприлично: он дурак, а ты, значит, умный? На нашей работе прослыть дураком просто. Дело в том, что глупец адекватен всему стандартному. Он как все, а каждое уголовное дело требует индивидуального подхода, потому что любое преступление имеет какие-то свои, индивидуальные оттенки.

В Романе Нулевиче все искупала кропотливая старательность.

Какой-то французский писатель сказал, что дурак — это инакомыслящий. Лишь бы мыслил...

Видимо, под влиянием изобилия эротики на телеэкране и другой разной порнухи в городе все чаще стали возникать сексуальные маньяки. Появился педофил и в нашем районе, нападавший на школьников помладше. Он заманивал ребят в подвалы и на чердаки. Он ничем бы не отличался

Роман пришел ко мне советоваться:

— Родителей допросил, экспертизы сделал. Что дальше?

— Жди, когда опера или граждане схватят педофилов.

— Сергей, не понимаю я этих сексуалов. Полно свободных девиц, проститутки есть, в конце концов, жениться можно...

— Ты сам-то женат? — запоздало поинтересовался я.

— Уже развелся.

— Не сошлись характерами?

— Влип я, как муха в дерьмо. Она выдавала себя за светскую львицу, а сама даже на леди не тянула. В ресторане официант принесет счет, и она за сумочку хватается — платить-то мужчина должен. В автомобилях ездить не умела: сама открывает дверцу и выходит. Настоящая леди ждет, когда ей откроют. Валюту менять стеснялась, баррель путала с бушелем... Духи выбрать не могла: купит бодягу на спирту, а настоящие духи имеют эротический оттенок, их готовят из половых желез мускусных оленей...

Я молчал, переваривая новую для меня информацию. Нулевич слегка набычился, как бы помогая своему взгляду пронзить меня. Его залысины, щеки и глаза поблескивали некоторой гордецой.

— Сергей, а внешность? Когда женились, львица не львица, но сексапильность была. А потом начались диеты, массажи, солярии. Стала тонкой, худой, от загаров желтой. Не женщина, а сушеный банан. Теперь если женюсь, то на осьминожке.

— Не понял...

— Осьминожка сидит на яйцах месяцами, не ест и, как правило, умирает с голоду.

Он вскочил порывисто и ушел торопливо, будто вспомнил, что его ждет голодная осьминожка. Теперь Нулевич был на виду. Дело в том, что самое жестокое убийство или безбашенный грабеж не вызывают такого общественного резонанса, как педофилия. Расследовать преступление под людским присмотром неудобно. Прокурор района требует ежедневного доклада, прокурор города интересуется, звонят из газет...

Нулевич опять зашел ко мне:

— Сергей, мы с операми вычислили, где педофилы обитают.

— Наверное, за городом? — предположил я.

— Нет, в общежитии в Малом Судорожном переулке.

— Что за общежитие?

— Смешанное, два этажа мужских, два женских.

— И что дальше?

— А дальше я захлопну капкан.

И он ушел — захлопывать.

Через несколько дней меня вызвал прокурор. Я приготовился, мысленно перебрав все свои огрехи: дело заволокитил, убийцу не арестовал... Заволокитил, потому что дело хозяйственное, где одних экспертиз на пять томов; не арестовал, потому что убила беременная женщина в состоянии аффекта... Но прокурор спросил о другом:

— Сергей Георгиевич, в одном из приказов Генеральный прокурор обозначил одну из причин коррупции в правовом нигилизме.

— Глупость, — припечатал я Генерального. — Не в правовом нигилизме причина, а в нравственном.

Неужели Виталий Аркадьевич вызвал меня только затем, чтобы услышать мое мнение? Нет, не затем:

— Сергей Георгиевич, вы с Нулевичем дружите?

— Мы слишком разные, — уклонился я от прямого ответа.

— Он мне рассказывал про свою бывшую жену, которой он сообщил, что у него якобы СПИД.

— Зачем?

— Чтобы она не претендовала на квартиру. А вчера, тут у меня в кабинете, развивал теорию о наказании: всех насильников и педофилов кастрировать, а прочих преступников лишать пальцев.

— Отрубать, что ли?

— Нет, удалять хирургическим путем.

— Нулевич дураком прикидывается, — заступился я за коллегу.

Мне показалось, что разговор окончен, но прокурор взял какую-то бумажку, ухмыльнулся и спросил:

— Говорите, прикидывается? Звонил комендант общежития, что в Малом Судорожном. Третью ночь следователь Нулевич ночует в общежитии, причем, на женском этаже. Говорит, что имеет право и размахивает удостоверением.

— Он это делает в оперативных целях, — опять заступился я.

— Нулевич — следователь, а не оперативник, — оборвал разговор Виталий Аркадьевич.

Кстати, Романа я не видел три дня. Но мне уже было не до Нуле-вича. Прокурор возбудил дело о массовом отравлении детей в школе. Мне пришлось все отложить и взяться за опросы школьников, родителей, учителей, работников кухни... Я брал творожок в баночку, наливал чай в бутылочку, делал смывы, соскобы с разделочных досок и отправил весь персонал пищеблока сдавать анализы. Само собой, шум был на весь город. Время поджимало, а помочь было некому: один следователь на происшествии, второй в командировке...

В девять вечера я еще сидел в прокуратуре. Телефон зазвонил устало. Трубку я взял без охоты, но голос нашего прокурора энергии мне прибавил:

— Сергей Георгиевич, не знаете, где Нулевич?

— Не имею представления.

— Звонили из РУВД. Оперативники взяли напарницу педофила. Документов у нее нет, на вопросы не отвечает... Ребята в затруднении: что с ней делать? Поскольку дело расследуем мы... Короче, Сергей Георгиевич, поезжайте и разберитесь...

Я поехал вместо Нулевича. Милиции нужен был представитель прокуратуры. Может быть, удастся допросить. Мое же участие в этом деле можно потом оформить...

Педофилка сидела в кабинете начальника уголовного розыска. По описанию случайных свидетелей, это была крупная, плечистая, белокуро-взлохмаченная женщина. Точно, она...

Я сел напротив, обдумывая первый вопрос и разглядывая преступницу. Просторное мешковатое платье... Лицо загорелое, щеки блестят... Залысины выползают из-под волос...

Я встал и рванул на себя белокурые локоны. Парик отцепился с трудом.

— Сергей, больно же, — проныл Нулевич.

Какую он задумывал операцию и зачем нужно было изображать из себя трансвестита, не знаю. И расспрашивать не хотелось.

А педофилов опера взяли через неделю. Крупная, плечистая, белокурая женщина заманивала детишек в подвал, где якобы открылся кукольный театр. А там сидел ее подельник.

Глава 7

Теперь прокурор у меня бывал чаще, чем я у него. Он молча вошел и сел напротив. Мне нравилась его генеральская монументальность, но сейчас она как бы обмякла. Казалось, что крупная голова клонится от тяжких мыслей. Виталий Аркадьевич их озвучил:

— Ведь дипломированный юрист. Напекли их, а сантехника приличного не найдешь.

Мне оставалось лишь поддакнуть. По-моему, юристов стало больше, чем преступников. Но прокурор района говорил не вообще о юристах, а о Нулевиче.

— Сергей Георгиевич, я связался с рекламным агентством, где он раньше работал. Нулевич не говорил, почему он уволился?

— Нет.

— Его выгнали. Агентство взялось рекламировать выставку модных художников-авангардистов. Поручили Нулевичу. Народ повалил на выставку. Дело в том, что Нулевич расставил у картин обнаженных девиц.

— В купальниках?

— Голых!

Как же он попал в следователи? Нуда, диплом юриста... Прокурор вздохнул:

— Иногда мне кажется, что дураков прибывает.

— Виталий Аркадьевич, так оно и есть.

— Но за счет чего?

— За счет информационного бума. Человек много знает, и ему кажется, что он поумнел. А он всего лишь информирован.

— Я вынужден поручать Нулевичу лишь несложные дела да жалобы.

Прокурор ушел. Я понимал его беспокойство. Нулевич был старательным, как снегоуборочная машина. Выговорами его не испугаешь, а за глупость

После истории с переодеванием Роман ко мне долгонько не заглядывал, но тут как-то пришел с озабоченным видом: наверное, прокурор дал ему дельце посложнее.

— Сергей, проверяю мутную жалобу и не пойму, надо ли возбуждать уголовное дело.

— Я-то чем помогу?

— Жалобщица сидит у меня в кабинете. Поговори с ней.

Грех отказываться. Тем более что мутные дела я любил: за счет мути они были интереснее...

Валентина Михайловна, пенсионерка лет семидесяти, глядела исподлобья. Видимо, жалела, что обратилась в прокуратуру и отрывает отдел сразу двух мужчин. Я попросил ее:

— Валентина Михайловна, повторите, пожалуйста, мне то, что вы ему рассказали.

Она вздохнула, покосилась на Романа и заговорила довольно-таки крепким голосом:

— Вчера я на Старосельском кладбище простилась с мужем, подхоронила его к свекру. Сегодня утром пошла на рынок и глазам своим не поверила: на мужчине пиджак моего мужа, тот, в котором похоронила.

— Может быть, ошиблись?

— Или это он сам и был, — скоренько вставил Нулевич.

Мы с вдовой глянули на него синхронно. Она — с непониманием, я — со злостью. И женщина ответила на мой вопрос:

— Ошибиться я не могла. Костюм старомодный, сшит был на заказ, из английского габардина, на груди следы от орденской колодки. Мне ли не узнать костюм мужа? Похоронила так, как он велел.

— А как он велел?

— Празднично. Новые ботинки, очки, его любимые золотые часы...

Она нервно дрогнула головой, отчего ее седенькая прическа начала рассыпаться, как сухая трава. Женщине надо было поплакать. Я ждал терпеливо:

— Валентина Михайловна, увидели костюм мужа... И что? Подошли, спросили, закричали?

— Не успела. Он будто испугался моего взгляда. Пропал, как растворился.

— Это был двойник, — объяснил Нулевич.

— Двойник кого?

— Вашего мужа. Выражаясь проще, его электронная оболочка.

Пожилая женщина на глазах сделалась старухой, сгорбилась и поникла. Я счел необходимым нейтрализовать слова коллеги здравым вопросом:

— Почему же он в пиджаке мужа? Из английского габардина?

— Не голому же ходить? — получили мы здравый ответ.

— Валентина Михайловна, следователь Нулевич имеет в виду того гражданина, на котором был пиджак вашего супруга. Мы рассмотрим заявление и сообщим вам о решении.

Когда она ушла, Нулевич заключил:

— Старушка спятила.

— А если не спятила?

— Ей показалось. Мне-то что делать?

— Я бы на твоем месте съездил на кладбище и глянул могилу...

Непродуманный совет. Нулевич злорадно усмехнулся и пропал до конца рабочего дня. Около шести, когда я допрашивал работницу столовой о рыбных котлетах из темных сортов рыб, которых детям по инструкции давать не разрешалось, Нулевич прямо-таки ворвался в мой кабинет. Допрос пришлось отложить. Нулевич вибрировал от энергии, которой к концу дня у него ни капли не убыло:

— Сергей, вы с прокурором про Старосельское кладбище мне не поверили, а он вылез!

— Прокурор?

— Муж этой Валентины Михайловны!

— Не понимаю...

— Могила целехонька, но сбоку есть лаз аккурат для тела человека. Через него покойник и вылез.

— Роман, ты спятил или как?

— Сергей, неужели ты ничего не знаешь про вуду и зомби на Гаити?

— Мы-то не на Гаити!

— Сергей, а ты не допускаешь, что его по ошибке захоронили заживо? Таких случаев много.

— Ага, он очухался, вылез из могилы и пошел на рынок?

Мы не договорились. Нулевич не мог понять, отчего я не верю в то, во что верит народ. Про НЛО, про зомби с Гаити, про захоронения живьем... Он упоминал книги, в которых назывались не только очевидцы, но и были фотографии НЛО. Он перечислял фамилии журналистов, которые побывали на Гаити и отведали снадобья колдунов вуду. Он даже сослался на исторический факт похорон Гоголя, которого якобы похоронили живьем, и он потом в гробу перевернулся. Нулевич ушел от меня обиженным.

На следующее утро в моем кабинете возникла Валентина Михайловна. Она была двухцветной: черная одежда и белые волосы, торчавшие из-под черного платка. Удивил ее взгляд, который был не только горестным, но и напуганным. Я объяснил:

— Вам надо к следователю Нулевичу.

— Уже была. А это правда?

— Что?

— Нулевич рекомендовал запирать на ночь окна и двери.

— Почему?

— Якобы покойный муж вылез из могилы и придет за орденами... Женщину я успокоил и отправил домой. Сложнее было с Нулеви-чем: ему следовало бы съездить по морде, но он клялся, что бабуся про ордена сама додумалась...

На второй день эта история кончилась: в парке, что по соседству с кладбищем, нашли набальзамированный труп пожилого мужчины. Он был раздет и разут. Часов, конечно, тоже при нем не было. И в тот же день милиция задержала двух гробокопателей — небезызвестного бомжа Мишку и его приятеля.

Теперь я говорю, что дураков боюсь. Мне возражают: есть дураки хорошие, добрые, работящие... Я же отвечаю, что боюсь дураков образованных.

Глава 8

Если раньше у нас с Нулевичем отношения были полудружеские, то теперь они стали полуофициальные. Он уже не заводил бесед о своей жизни, но советоваться приходил. Правда, его вопросы частенько ставили меня в тупик.

Прокурор дал ему проверить материал с признаками довольно редкого преступления. Неоказание врачом помощи больному — статья 124 Уголовного кодекса. Как правило, такие дела зависят от результатов судебно-медицинской экспертизы.

— Сергей, с чего начинать?

— Введи меня в курс дела... Не оказал помощь в больнице?

— Нет, на улице.

— Не оказал помощь — врач?

— Да.

— И «скорую» не вызвал?

— Он сам ехал в машине «скорой помощи».

— Так, врач «скорой помощи»... А где находился пострадавший?

— Лежал на панели.

— Упал?

— Нет, давно улегся.

— Сердце?

— Нет, выпил бутылку водки.

Решить подобный казус не всякому под силу. Мне всегда казалось, что пласт глупости однообразен. Дураки, как правило, держатся табуном, где всё по ранжиру. Творчество в стаде не поощряется. А нет творчества, нет и самобытности. Не знаю, то ли Нулевичу попадались оригинальные материалы, то ли он сам их дотягивал до этой оригинальности.

Как-то он спросил меня с затаенной гордецой:

— Сергей, ты вел дела по статье 245?

— Что-то и статью такую не помню.

— Жестокое обращение с животными.

— Редкое преступление.

— Прокурор дал для проверки материал: заявление двух старушек.

— Наверное, собаку били или кошку мучали?

— Нет.

— Какого-нибудь хомячка?

— Нет.

— Лошадь?

— Ничего подобного.

— Неужели корову? — хотелось мне все-таки догадаться.

— Издевательство над рыбой.

— Не уловил...

— Женщина купила живого сома, вспорола ему брюхо и зажарила на постном масле.

Черный юмор. Но лицо Романа выражало скованную озабоченность. Юмор и забота вместе не сочетаются. Нулевич это подтвердил:

— Есть загвоздка. В кодексе говорится о жестоком обращении с животными. А сом — разве животное?

К борцам за права человека я

Нас в районе шесть следователей. Один болеет, второй в командировке, третья в декретном отпуске, четвертый расследует многоэпизодное хозяйственное преступление, у пятого, то есть у меня, сейф забит делами, как книжные полки в библиотеке. Видимо, эта ситуация толкала Виталия Аркадьевича поручать расследование и Нуле-вичу. А что делать, если Роман числился в штате нашей прокуратуры?

Политические функционеры и СМИ неустанно сообщали о коррупции. Якобы везде берут взятки: чиновники, судьи, милиционеры, врачи... Допустим. Но где же возбужденные уголовные дела? Или вместо борьбы с коррупцией лишь одна болтовня?

На территории нашего района находится крупное учреждение «Госрезерв». Поступила оперативная информация, что один из чиновников получил крупную взятку в долларах. Прокурор возбудил уголовное дело и расследование поручил Нулевичу. Тот взялся рьяно: нагрянул в кабинет чиновника с обыском, где подтвердился не только сам факт взятки, но и доллары нашлись.

Я зашел к прокурору намекнуть, что Нулевича надо бы поощрить. Да, есть у него дурацкие проколы, но человек старается. Прокурор смотрел на меня сумеречно, будто я принес сообщение о теракте. И он молчал. Я непонятливо поерзал:

— Виталий Аркадьевич, что-то случилось?

— Вы бывали в здании «Госрезерва»? — спросил он.

— Приходилось...

— Знаете, сколько там кабинетов?

— Не считал.

— А я посчитал: семьдесят шесть. А сколько в них холодильников?

— Тоже не считал.

— И я не считал, но много: в коридорах, в бухгалтерии, в буфете, в кабинетах...

— Виталий Аркадьевич, я не улавливаю смысла вопросов.

— Сейчас уловите. Мне звонил начальник «Госрезерва»: интересуется, зачем следователь опечатал все холодильники предприятия?

— Не знаю, — удивился я этому факту.

— Вот и я не знаю, Сергей Георгиевич, а сижу и думаю.

— Можно спросить, — решил я...

Похоже, по поводу удачно завершенной операции Нулевич ликовал. В его кабинете празднично пахло сухим деревом. Заметив, что я принюхиваюсь, Роман объяснил:

— Мужские духи с нотой атласского кедра. Костюм и парфюм желательно иметь одного бренда.

Из-за того, что на сейфе играл включенный приемник, я не совсем понял про сочетание костюма с атласским кедром. К музыке Нулевич дал пояснение:

— Люблю слушать «джанг» и «инди».

Я выключил приемник и подступил к Нулевичу:

— Роман, ты зачем опечатал все холодильники в «Госрезерве»?

— Сергей, ты не в курсе дела? — урезонил он меня.

— Так введи!

— Десять тысяч долларов взяточник спрятал в холодильнике, в пакете со свиной нарезкой.

— И что?

— Сергей, если так сделал один взяточник, то могут сделать и другие. Холодильников там много.

Я молчал: меня явно закоротило. Поступок Нулевича рушил мою парадигму о сути глупости: я исходил из соображения, что дураки прежде всего нелогичны. Нулевич продемонстрировал отменную логику — если один спрятал взятку в холодильник, то второй поступит так же.

— Рома, надо запретить торговлю свиной нарезкой...

Я вернулся к прокурору. Он спросил угрюмо:

— Ну и что?

— Виталий Аркадьевич, Романа Нулевича пора вязать...

Глава 9

У неумных людей бывает тонкая интуиция. Нулевич почувствовал, что мы готовы его вязать и подал рапорт об увольнении. У меня тоже сработала интуиция: почему-то казалось, что последует какой-то заключительный аккорд. И он последовал...

Нулевич явился в прокуратуру, прикрывая свое лицо, как восточная женщина: во всю правую щеку цвел всеми насыщенными красками синяк. В центре его стояла желтизна, отчего синяк походил на глазунью, зажаренную из несвежего яйца. Мы обступили Нулевича...

Банальная история... «Порш кайенн» выскочил на тротуар и сбил женщину. Нулевич преградил путь иномарке. Из нее вышел человек, звезданул Нулевича по морде и уехал. Женщину отвезли в больницу с переломом ноги и сотрясением мозга. Как оказалось позже, хозяином «Порша» оказался владелец двух городских рынков.

Хоть и последний день, но Роман еще числился следователем прокуратуры. Виталий Аркадьевич позвонил начальнику РУВД. Милиция нашла бизнесмена, допросила, судмедэксперт исследовал синяк. Короче, возбудили уголовное дело.

Вечером Нулевич зашел ко мне проститься. Мы же не звери. В конце концов, слово «дурак» малоупотребительное — неконтактный, некоммуникабельный, неадекватный... Менталитет с харизмой не те... Или, как советовал Горький, надо не сердиться на дураков, а относиться к ним как к дурной погоде.

У Нулевича смягчился баритон: стал не голос, а голосишко. Видимо, на прощанье ему хотелось излить душу. Я привык выслушивать исповеди, правда, исповеди преступников.

— Сергей, своего счастья я так и не дождался...

— Рома, ждать своего счастья то же самое, что ждать «летающую тарелку» на крыше своего дома. Счастья не ждут, счастье заслуживают.

Нулевич усмехнулся: я понял, что заслужить счастье у него тоже не получилось. Я был противен самому себе за менторский тон. Неужели знаю, что такое счастье? Я успокоил его глуповато:

— Рома, счастье всегда впереди.

Жалко мне стало Нулевича — уволен с работы, синяк в пол-лица...

— Рома, тебе надо сойтись с хорошей, верной женщиной.

— Сходился, но потом умножал на ноль.

— Почему?

— Одну, Надьку, я даже любил. Называл «картинкой». И что? Сидела весь день перед телевизором в песцовой шапке.

— Голова мерзла?

— Меха очень любила. Так в песцовой шапке от меня и ушла.

Мне трудно было составить мнение о его подруге по одной шапке. Похоже, кроме любви к мехам, Роман о ней тоже ничего не знал.

— Вторая, Ирка, была в меня влюблена, как кошка в паровую батарею. Знаешь, за что? За остроумие. Я на каждом шагу цитировал Остапа Бендера.

— А если бы цитировал Достоевского?

— Не люблю его.

За нервную систему Нулевича я уже не беспокоился. Он влюбчив, как та кошка у паровой батареи, а психиатры утверждают, что влюбленность — лучшая разрядка при стрессе.

— Сергей, а вот в Маринке я души не чаял. При знакомстве ей сказал: «Ваши волосы я вижу раскиданными по моей подушке». У нас была не любовь, а пожар в сухом лесу. Но меня поразила ее информированность в интимной области. Она знала десятки сексуальных позиций: парасекс, оральный, назальный, мануальный, пуби-секс...

— Видимо, начиталась.

— Да? Знаешь, как она ходила? Переваливаясь, как утка.

— Хромала?

— Она между ягодиц зажимала монету, чтобы походка выглядела сексуальнее.

Мои вопросы о его отношениях с женщинами мгновенно иссякли. Я задумался: человечество тысячелетиями шло от голого секса к духовной любви. Похоже, что процесс пошел вспять. Хотя психиатры и считают, что влюбчивые стрессу не поддаются, Нулевич походил на резиновую надувную игрушку, которую прокололи.

Он вздохнул:

— А тут еще бывшая супруга подкатила с требованием разделить квартиру или

Я никогда не слышал от людей о трудностях интеллектуальных, либо нравственных — только финансовых.

— Рома, вернешься в рекламу?

— Хочу в науку. Оказывается, есть Академия гостеприимства. Еще есть Центр по изучению элиты.

Нулевич встал. Мы пожали друг другу руки и чуть было не обнялись.

Глава 10

Я сидел в кабинете прокурора. Внезапная минута грусти. Как бы там ни было, коллектив потерял работника. Виталий Аркадьевич вздохнул:

— Опять у нас вакансия.

— Кого-нибудь пришлют, — заверил я.

— Сергей Георгиевич, вот что интересно: кадры проверяются на образование, квалификацию, судимость, теперь еще на коррупционность. А на глупость не проверяются.

— Как тут проверишь?

— Петр Первый умел. В апреле 1722 года издал Указ «О свидетельствовании дураков в Сенате...»

Все забывается, тем более Нулевич. Выезды на происшествия, допросы, трупы, пожары... Время шло. Только время не идет, а летит незаметно. Почему незаметно? Потому, что оно делает вид, что стоит на месте.

Месяца через три ко мне в кабинет зашел опер уголовного розыска Боря Леденцов, с которым мы дружили. Он предложил:

— Сергей Георгиевич, хочешь глянуть на интересную картинку?

— На труп, что ли?

— Интереснее. За час уложимся, я на колесах.

Срываться и ехать неизвестно куда и зачем... Но Леденцов был серьезным опером, которому я верил. На пустяки он на разменивался. Недавно он получил взыскание за то, что, не дождавшись ОМОНа, пошел на штурм квартиры, где засели три вооруженных бандита...

Не знаю, как насчет часа, в который Леденцов обещал уложиться, но вот уже полчаса мы ехали по забитым машинами улицам. Я не вытерпел:

— Боря, это за городом, что ли?

— В ближайшем пригороде.

И еще проколесили полчаса, пока не оказались на месте бывшего лесопарка, сведенного под частные застройки. Леденцов остановился невдалеке от стройки и попросил:

— Глянь-ка на тот коттедж.

Его еще достраивали. Дом красного кирпича, двухэтажный, с балконом, с зимним садом, колоннадой, ограждающей просторную открытую террасу... Размах впечатлял. Не зная, зачем опер мне показывал мне эти красоты в стиле ампир, я попросил:

— Подъезжай ближе.

— Отсюда наблюдать удобнее.

Что наблюдать, зачем? В доме гудел какой-то механизм. Сновали рабочие, выгружая декоративную плитку. Самосвал привез гравий...

За стройкой наблюдал человек в плаще и с портфелем в руке. Гдет то я эту фигуру видел... Но не может быть, потому что лицезрел я ее в прокуратуре:

— Это же Нулевич! — изумился я.

— Он, — подтвердил опер.

— Руководит работами?

— Нет, строит собственный коттедж.

— У него же нет денег, — продолжал я изумляться.

— Значит, нашел.

Что значит нашел, если на постройку такого дома требуется не один миллион? Видимо, Леденцову хотелось, чтобы я сам догадался. В моей голове было пусто, как в порожней бочке. Я прикидывал по памяти биографию Нулевича и ни за что не мог зацепиться. Женился на миллионерше, получил наследство?.. Но порожняя металлическая бочка — имею в виду свою голову — вероятно, была из-под бензина, и в нее попала искра. Короче, полыхнула догадка:

— Боря, а чем кончилась история с синяком Нулевича?

— Ничем.

— Но ведь было возбуждено уголовное дело...

— Его прекратили.

— Почему же?

— Пострадавшая женщина ничего не помнит, а Нулевич отказался от всех своих показаний, заявив, что споткнулся и упал.

— И хозяину двух рынков ничего не было?

— Что может быть, если нет ни одного свидетеля?

Я все еще думал. Бывает, что простая очевидность воспринимается труднее, чем умозрительные сложности. Особняк будет стоить несколько миллионов... Ничего подобного: хозяин рынков от Нулевича откупился — Роману этот особняк обойдется всего в один синяк.

Встречаться с бывшим коллегой я не захотел. Похоже, мне открылась еще одна грань глупости — она смыкается с подлостью. И не есть ли подлость не что иное, как концентрация глупости?

Александр и Сергей ЮДИНЫ

ЖЕЗЛ АССУР

ПРИЮТ ГЛУПОСТИ

Краткое содержание предыдущих частей

Во второй половине XXI столетия на человечество обрушился целый ряд катаклизмов. Глобальное потепление климата повлекло за собой повышение уровня Мирового океана; огромные пространства ушли под воду, а некогда цветущие земли опустынились; превращение десятков миллионов квадратных километров арктических ледников в воду, перераспределение столь астрономических масс по литосфере нарушили обычное движение тектонических плит, и прежний земной ландшафт изменился. Но страшнее разгулявшихся стихий стали сотни миллионов беженцев, устремившихся с затопленных прибрежных земель к центру Европы, и дальше — на Восток. Великое переселение народов спровоцировало Великую войну, и вот, следом за географической, до неузнаваемости изменилась политическая карта мира. Смешение народов до предела обострило межнациональные и межрелигиозные отношения, и тогда лидеры трех монотеистических религий — иудаизма, христианства и ислама — нашли выход в объединении церквей.

Таким-то образом, к середине XXII века значительная часть человечества обрела наконец вожделенный покой и даже добилась известного процветания под благодатной сенью вселенской теократии. Но всеобщий мир не страхует от мелких неприятностей: с некоторых пор целый ряд монастырей, ешивов, медресе и иных общин, относящихся к ведению Всемирного Совета Монотеистических Церквей, подвергся настоящему нашествию неких инфернальных сил. Столь удивительные, почти библейские «чудеса» вызывают нездоровый ажиотаж, а порой сеют панику среди добропорядочных мирян и усердного в вере клира. Поэтому Священная Конгрегация Веры — специальная организация, призванная бороться с ересями и врагами Вселенской Церкви, — направила лучшего своего сыщика, нунция-дознавателя Ассура, для скорейшего расследования упомянутых сверхъестественных явлений.

В трех предыдущих частях Ассур, повинуясь логике следствия, уже побывал в аркадийской обители на Крите, в одном из монастырей Великоморавского княжества и в Ичкерийском имамате. Ныне путь его лежит на Родину — в Славию. Как встретит она своего блудного сына?

Часть четвертая

ПРИЮТ ГЛУПОСТИ[2]

Неужели же ты видишь благочестивую красоту там,

где царство находится в руках попа-невежды...

Нигде ты не найдешь, чтобы не разорилось царство,

руководимое попами. Тебе чего захотелось — того, что

случилось с греками, погубившими царство

и предавшимися туркам?

Первое послание Ивана Грозного князю Курбскому

Глава первая

СЛАВИЯ В ДЫМУ

Но, как молитвенные дымы,

Темны и неисповедимы

Твои последние пути,

И не допустят с них сойти

Сторожевые Херувимы!

Максимилиан Волошин «Родина»

Ассур на предельной скорости гнал аэроморф к столице Славянской губернии.

Решение посетить Москву не

Единственное, что никак не состыковывалось с подобной версией, — очевидная вражда между «выходцами» и «засланцами». В самом деле, рассуждал Ассур, если и те и другие — химеры, по той или иной причине расползшиеся за пределы родного Крысятника, с чего бы им грызться друг с дружкой? Так члены одной «команды» не поступают... Потом, еще со времен службы в СМЕРХе Ассур усвоил, что химеры, несмотря на всю внешнюю несхожесть, своих никогда не трогают. В отличие от людей. Солидарность в их сообществе ценилась едва ли не превыше всего. Да и как иначе? Это вопрос выживания. Помнил Ассур и слова покойного Антеуса Муна о том, что Песий царь правит своим народом железной десницей. Впрочем, время течет, все меняется. Ну как он более не единовластный правитель Химерии?

Как бы то ни было, ответы следовало искать в самой Химерии, то бишь в Крысятнике. Согласовывать эту поездку с Генералом-хранителем он не посчитал нужным. В конце концов, тот предоставил ему свободу действий. В рамках проводимого дознания, разумеется. Не ждал он неприятностей и со стороны властей СГ. Георгий аль Рашид личность, конечно, одиозная, однако официально числится умершим. Конгрегация в свое время позаботилась, чтобы обнаруженный на месте пожарища труп топ-менеджера корпорации «УММ» был опознан, как его, аль Рашида (а ныне — Ассура), тело. А если какой-нибудь столичный чин, паче чаяния, и распознает покойного частного детектива под личиной эскувитского дознавателя, что с того? Кто осмелится посягнуть на авторитет Священной Конгрегации Веры? Разве, безумец. Или самоубийца.

Раздумья Ассура нарушил упредительный всхлип наркома. А уже в следующий миг тот выплюнул радужный каплевидный сгусток. Зависнув слева от его лица, голографическая капля приняла очертания головы, полускрытой кагпошоном-куколем. Отец Скимен! Легок на помине.

— Доложи обстановку, сыне, — не тратя время на приветствия, просипел Генерал-хранитель. Похоже, он пребывал в не лучшем расположении духа.

— Докладываю: изучил местную ситуацию, — в тон ему ответил Ассур. — Ситуация сложная. Понимания со стороны имамата не встретил, так что ждите доносов.

— Пустое речешь, — нахмурился Скимен. — Выяснил ты наконец, кто такие эти «явленцы»?

— Я же говорю: не встретил понимания. Их там уже давно почитают за «вестников Аллаха», меня к ним и близко не подпустили. А по Мойдову этому вообще ОСТАПО плачет. Еретик! Рекомендую...

— Опять пустое! Ты дознаватель, а не правежник. Чем сейчас занят?

— Преследую двух «явленцев», — сдерживая нарастающее раздражение, пояснил Ассур.

— Преследует он... А зачем?

— Один из них является фигурантом едва ли не по всем делам о «явлениях». И в Аркадии, и в Моравии, и здесь, в Ичкерии, засветился. Полагаю, его поимка может пролить свет на многие обстоятельства.

— И как далеко собрался их преследовать? До Каракорума?

— Нет, подозреваемые, судя по всему, намерены укрыться в Москве.

— Это они тебе сами сказали? — ехидно поинтересовался Генерал.

— Святой отец! — вспылил Ассур. — Если вь! больше не доверяете мне, как дознавателю, или выяснение природы «явлений» утратило актуальность...

— Доверяю и не утратило, — перебил его Скимен. — Ладно... не ершись. Тут вот какое дело. С Архипастырем нескладно вышло.

— Преставился? — поднял брови нунций.

Инквизитор то ли вздохнул, то ли поперхнулся и зыркнул на Ас-сура сначала левым, а потом правым глазом, будто проверяя — не ерничает ли над ним подчиненный.

— Напротив, поправился. Слава Господу. Более того: полностью реабилитировался после удара. И даже сверх того: обрел, что называется, второе дыхание. Словно бы десяток годов с плеч скинул! А ведь только пару дней назад все эскулапы в один голос долдонили: не жилец, не жилец, не жилец! А когда, дескать, и выживет, то — увы нам — полный паралич и затемнение сознания — неизбежные последствия столь обширного инсульта. Вот уж где подлинное чудо явил Создатель: шесть аудиенций за два дня! Кипу энциклик наваял! Всерьез взялся за кадровую политику: сместил старика Обалдели с должности Великого кади и уже успел назначить нового, никому не ведомого, отстранил декана коллегии ахунов и камерария, и еще рахбары трех Конгрегаций слетели с насиженных мест. А сегодня официально объявлено о скорой инспекционной поездке Пия-Нестора едва ли не по всем еэсовским епархиям. Грозится и нашу Трамунтану посетить... А мне отказал в аудиенции. Через секретаря отказал. Не удостоил. Чуешь, куда ветер дует? И чем этот ветер попахивает?

— Сменой политического курса?

— О смене речи нет — там, на Папском острове, и раньше, до болезни Его Вселенского Святейшества, основную скрипку играли хи-лики. Но межпартийное равновесие теперь нарушено, причем по прямому умышлению Предстоятеля; следовательно, готовится решительная атака на пневматиков, а значит, и на Конгрегацию.

— А эти новые назначенцы, что за люди? Вы их знаете? Чего от них можно ждать?

— Знать-то знаю, да только не из наших они, говорю же. Все как один хилики. Причем отъявленные пораженцы — за мир во всем мире, бла-бла-бла... Вот и смекай, сыне, чего от них ждать. Сколько совокупных усилий лучших умов нашей Конгрегации, сколько лет мы удобряли почву, взращивали общественное мнение — чтобы священная идея Великого Монотеистского Похода сначала укоренилась в среде мирян и клириков, а потом дала благодатные всходы и среди светских властителей. И вот теперь, когда, казалось, настало время жатвы... А ведь в нашем деле промедление смерти подобно — Империя день ото дня крепнет. И если не предпринять самых решительных — превентивных — мер сегодня, то завтра сримцы сами по нам так вдарят — мало не покажется! Хулагу Третий отнюдь не дурак, чтобы там ни лялякала еэсовская пропаганда. И советники у него не дураки... Ох, ох, грядут Последние Времена, как оно в пророчестве Ванга Булгарского сказано...

Видишь, сыне, как я с тобою откровенен, как доверяю — ровно самому себе. А знаешь ли? Кроме тебя — считай и некому. Круг доверенных все уже день ото дня. Так что и не знаешь, кому сейчас верить. Ты теперь для меня (и для всей Конгрегации) — правая рука, карающая десница, сжимающая Жезл Гнева Истинной и Искренней Веры! А левой, считай, и нет вовсе — отъяли вороги. Понимаешь, о чем я?

— О «Жезле Гнева»?

— В

На слове «амэн» голограмма схлопнулась. Ассур выругался — витиевато и богохульно. Конечно, в сверхсекретный план Конгрегации по «замене» нынешнего Архипастыря креатурой, лояльной пневматикам, а точнее — Скимену, его посвятили уже давно. Догадываться же о чем-то подобном он стал и того раньше. Он вообще подозревал, что Конгрегация с самого начала, возможно, еще даже до Троодоса, имела на него такие планы. И конечной целью всех тренингов, гипносеансов в школе ассассинов Имама Времени было именно это — подготовить из него совершенное орудие для физического устранения престарелого Пия-Нестора бен Хаттаба Второго. Что ж, человек, оказавшийся способным уничтожить целую транснациональную корпорацию, чем не идеальная кандидатура на роль суперкиллера. А для ликвидации Архипастыря, духовного лидера всего западного мира, нужен не просто профессионал, а, во-первых, человек отчаянный (если не безумец), во-вторых, не питающий особенного пиетета к особе Предстоятеля (в отличие от большинства мирян, да и клириков), ну и, в-третьих, абсолютно преданный (на случай провала и во избежание измены) Конгрегации. Вероятно, его нынешние кукловоды считают, что первые два качества присущи Георгию изначально, ну а наличие третьего обеспечил курс «духовного причастия» — обязательная процедура для ассассинов Имама Времени. Точнее, должен был обеспечить. Но просвещать Скимена или кого бы то ни было по части своей абсолютной негипнабельности Ассур, разумеется, не собирался.

Любопытно, усмехнулся нунций, а ведь Скимен и прочие трамунтанские пневматики, судя по всему, и впрямь держат его за этакого Самсона-разрушителя, полуманьяка, жаждущего новых и новых убийств. И патологические наклонности которого они до поры до времени контролируют, посредством той же «печати духовного причастия». М-да... Выходит, он — секретное оружие массового поражения. Или индивидуального — все зависит от команды хозяина... Что ж, пускай. Тем более в этом есть доля истины.

Мысли Ассура обратились к плану «Жезл Гнева». Целью плана был Пий-Нестор. Точнее, физическое устранение престарелого Архипастыря являлось лишь средством для достижения главной цели СКВ и всей партии пневматиков. Война со Срединной Империей — вот истинная цель. Война, которой нынешний глава Вселенской Церкви всеми силами препятствовал и развязать которую должен его преемник — ставленник иерархов Трамунтаны. Нунций это отлично понимал, тем более Скимен, всецело полагаясь на могущественную силу «духовного причастия», даже не посчитал нужным скрывать это от безропотного орудия своей воли. Все так, но...

Интересно, в чьей «светлой» голове родился подобный план? Победить СРИМ! Если четвертая мировая и впрямь разразится, лучшее, чего ожидал Ассур, — всеобщий Армагеддон. Вот уж тогда поистине настанут Последние Времена, которыми не устают пугать мирян еэсовские клирики. А наиболее вероятный исход — полная и безоговорочная победа имперского оружия. Кому, как не Ассуру, с его армейским опытом боевых столкновений со сримцами, понимать всю глубину военного превосходства Срединной Империи над Западом... Невольно припомнились события двадцатипятилетней давности: Восточно-Уральская граница; заградотряд под его командованием бросили на очередное расширение санполосы отчуждения вдоль Сибирского Улуса СРИМа, чтобы, значит, какая-нибудь генномодифицированная дрянь не проникла в пределы Губернии... И вот, случилось так, что его бойцы километров на десять заступили на имперскую территорию. Без умысла и приказа, просто в результате сбоя электроники, которая в приграничье из-за инфоблокады постоянно глючила. М-да... ощущений, даже от столь краткого пребывания на землях Империи, ему хватило на всю жизнь. Казалось, все вокруг — даже насекомые и растения — вся природа следит за ними сотнями злокозненных глаз. Тогда-то ему и «посчастливилось» узнать, что такое «жгучая туча Джучи» — на тот момент одна из последних разработок военного ведомства Каракорума. Сперва она казалась простым облачком на горизонте; но облако росло, ширилось... превратилось сначала в тучу, потом — в грозовой фронт... а в конце концов закрыло едва ли не все небо, от края до края. Когда же «туча» достигла расположения заградотряда, а попросту говоря, их накрыла, стало видно, что на самом деле это саранча — громадная стая вставшей на крыло саранчи. Поначалу они не шибко встревожились, даже когда разглядели, что каждая составляющая стаю особь раз в десять, а то и в пятнадцать превосходит нормальные размеры акрид. И к тому же оснащена устрашающими жвалами — такими, что способны запросто оттяпать зазевавшемуся бойцу руку. В последнем они убедились, когда рой выпустил «язык» и десантировал несколько тысяч акрид прямо им на головы. Недолго думая, Ассур (тогда еще аль Рашид) дал команду «огонь на поражение» из всех видов имевшегося оружия. Кто ж мог знать, что каждая особь представляет собой еще и баллончик с серной кислотой?.. Обратно к заставе он вывел лишь треть своего отряда.

С восходом солнца Ассур оставил позади столицу Джунгарского ханства Элисту, миновал пограничный город Ельцинград и пересек границы Родины — Славянской Губернии, или Славии, как обычно именовали это полусуверенное государство, входящее в состав Европейского Сообщества. Славия была, можно сказать, крайним окоемом, последним форпостом западного мира. Далее на восток лежали уже безбрежные просторы Срединной Империи и ее сателлитов, вроде Золотой и Синей орд.

Задумчиво провожая взглядом пробегавшие под ним поля и равнины Славии, Ассур сморгнул — глаза застила какая-то пелена. «С недосыпа, наверное, — решил он, тряхнув головой, — ничего, в Москве отосплюсь». Чтобы как-то взбодриться, он закурил сигару и сменил вагнеровскую «Валькирию», звучавшую в салоне аэроморфа, на «Полет шмеля» Римского-Корсакова. «Так-то лучше, — удовлетворенно кивнул он самому себе, — и тонизирует, и моменту соответствует».

Когда внизу обозначилась гигантская клякса столичного мегаполиса, Георгий выключил реактивные двигатели и пошел на снижение. Он удачно влился в многоуровневый поток воздушного движения и стал аккуратно продвигаться к центру города. В похожем на густой сиреневый туман воздухе лазерные разграничительные линии предательски мерцали. Ко всему, помимо обычного смога, видимость нарушали многочисленные дымы, вздымающиеся едва ли не над каждой площадью и, подобно циклопической колоннаде, подпирающие скрытые за туманной мутью небеса. «Что за черт? — подумал нунций. — Это еще что за сигнальные дымы?»

Над Таганской площадью Ассур снизился уже до самого дорожного покрытия и медленно вырулил к старинному особняку, в котором располагался центральный офис губернского отделения СКВ, на официальном языке именуемый Славийской ассоциацией.

Отыскав свободное место на служебной парковке, он поднялся на второй этаж, в канцелярию, где отметился в прибытии, а потом заглянул в кабинет майора-хранителя Истинной Веры диакона Алексия Терекова (так значилось на латунной табличке над дверью), главы Славийской ассоциации.

Глава вторая

ЧУДНОЕ УЧЕНИЕ

Там,

Слился, как дым, небесный свод, —

Там в беззаботности веселой

Безумье жалкое живет.

Ф. И. Тютчев

Диакон оказался нестарым еще, лет сорока — сорока пяти, полным мужчиной с круглым лицом и располагающими к себе манерами. Голос он имел тихий, проникновенный, а взгляд из-под круглых очков — сопереживательный. Ассур представился диакону как нунций-дознаватель СКВ и пояснил, что прибыл в губернскую столицу по личному поручению Генерала-хранителя. Майор о сути поручения вопросов задавать не стал, догадавшись о его приватном и, возможно, секретном характере, а лишь, как положено, справился о здоровье Генерала-хранителя и выразил надежду, что тот и далее будет столь же успешно руководить вверенной ему Богом и Архипастырем Конгрегацией. Нунций в ответ уверил, что здоровье отца Скимена не вызывает опасений, и заодно поинтересовался, в каком отеле ему лучше остановиться — чтобы в центре и не очень дорого. Диакон без раздумий порекомендовал трехзвездную гостиницу «Странноприимная» при близ расположенной Покровской обители.

— Скажите, отец Алексий, — поинтересовался между прочим Ассур, — отчего столько дыма над городом?

— Давненько не были в Москве-то? — вопросом на вопрос ответил диакон, ласково сверкнув на приезжего линзами допотопных очков.

— Полтора года.

— Тогда понятненько, — кивнул тот. — Это мы с мракобесиями и суевериями всякими боремся, по мере сил. А как иначе? — майор-хранитель как бы в растерянности развел руками. — Иначе никак. Расплодилось их, мракобесов и суеверов, аки саранчи. Как верно отметил обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода Тихон Катов: «Не спалив — не очистишься, не очистившись — не спасешься».

— Ведьм-колдунов, что ли, палите? — не понял дознаватель. — Или кощунников?

— Господь с вами, молодой человек! — ахнул диакон. — Дикость какая. У нас, чай, не Средние века, а середина XXII века...

— Так что все-таки горит, от чего задымление? — нетерпеливо прервал его Ассур.

— Вы слышали о деле «кощунных учителей»?

— Нет.

— Из какого же медвежьего угла вы к нам пожаловали? — покачал головой майор-хранитель.

— Я долго жил в европейских обителях, — уклончиво ответил нунций.

— Здесь тоже не Азия, — укоризненно улыбнулся Алексий.

— В аскезе и молитвенном уединении, — уточнил Ассур.

— О, тогда понятненько! — закивал диакон, светлея ликом. — Дело благое и душеполезное. Что ж, с удовольствием введу вас в курс событий. Не желаете ли чайку или кофейку?

— Кофе без сахара, если можно.

— Конечно, можно, тем более без сахара, — захихикал в ладошку Алексий. — Хотя какой же сахар при вашей аскезе, хе-хе. Ну-ну, это я так... одобряю. Сам-то грешен, люблю сладенькое. За это Господь меня и наказывает, аки Сизифа. — Он похлопал он себя по округлому чреву. — Лишнюю пару центнеров на себя таскаю, хе-хе.

В кабинет зашел румяный инок и молча поклонился.

— Принеси-ка нам, сынок, два кофе, один мне, а второй без сахара.

Инок снова поклонился и, пятясь спиной, вышел. А подчинен-ных-то майор, по всему, держит в трепете, отметил про себя Ассур.

— Располагайтесь поудобнее, — начал диакон, дождавшись, когда инок принес поднос и поставил перед ними кофе: гостю — черный, а начальнику — украшенный белоснежным холмиком из взбитых сливок, — ибо разговор будет длинным. С чего же начать? Пожалуй, начну-ка я с «ЧУ».

— С какого «ЧУ»? — поднял брови нунций.

— Это аббревиатура, — хитро улыбнулся Алексий. — Вы, без сомнения, знакомы с учением нашего великого славийского историка Фаддея Аристарховича Чудного?

— Что-то такое слышал, — неуверенно подтвердил Ассур.

— Ну как же! Ведь именно Чудный неопровержимо доказал тот факт, что славийская и — шире — вся история славянства, в том виде, как ее нам в свое время преподавали в семинариях, есть несомненный и злоумышленный фальсификат. И что на самом деле наша история насчитывает не жалкие два-три тысячелетия, а пять миллионов лет без малого. Теперь вспомнили?

— С-слышал... что-то подобное, — вновь затруднился нунций, — но я как-то не особенно придавал... Пять миллионов! Что ж выходит — мамонтов еще не было, а славяне уже того...

— Ай-ай-ай, — покачал головой диакон, почему-то переходя на шепот. — Впрочем, меня не удивляет ваше замешательство. По здравом размышлении, имея в виду ваше долгое отсутствие, оно даже простительно. Тем больше оснований ввести вас в курс. Кроме того, обосновал-то Фаддей Аристархович свое Учение давно, однако лишь полтора года назад, если точнее — аккурат на позапрошлое Сретенье, законопроект о придании Учению Чудного государственного статуса национальной идеи был внесен на рассмотрение Дальней Думы. А поскольку инициирован он был не кем иным, как нашим Преемником, самим Мехмедом Вторым Мехмедовичем (да продлит Всевышний его дни), то уже на Пасху его единодушно утвердили обе Думы — и Дальняя и Ближняя. Естественно, в свете новой нацидеи все учебные программы подверглись кардинальной переработке и были наконец приведены в соответствие с истинным историческим учением. Теперь оно получило официальное наименование «Чудного Учения». Благолепно звучит, не правда ли? А то раньше-то — смешно вспомнить! — двадцать второй век на дворе, а мы все по летописям, все по летописям...

— А теперь как? — заинтересовался Ассур.

— Ну, теперь, когда выяснилось, что все летописи не что иное, как фальшивки, сфабрикованные в восемнадцатом столетии...

— Кем? — не сдержал удивления нунций. — И зачем?

— Сфабрикованные, — терпеливо пояснил Алексий, поддевая серебряной ложечкой взбитые сливки, — по приказу онемечившейся династии Романовых придворными лжеисториками вроде татищевых-костомаровых да миллеров-байеров-шлецеров всяких. Ну и Карамзин с Соловьевым из той же шайки пачкунов будут. Вам-то некоторые их этих фамилий должны быть памятны, во всяком случае, по семинарской программе. Так вот, всё, всё наврали, морды немецкие! А зачем? Затем, чтобы продвинуть свой норманнский проект о том, что, дескать, государственность у нас возникла лишь в восьмом веке после Христова Рождества, да и той мы им, немцам, обязаны. Чушь какая! Не так ли?

— М-м... извините меня, отец Алексий, за невежество и странные вопросы, — произнес Ассур, с предусмотрительной осторожностью подбирая слова, — но... они продиктованы единственным желанием — поскорее вникнуть в суть Чудного Учения.

— Ничего, ничего, — тщательно облизывая ложечку, закивал майор-хранитель, — спрашивайте, разъяснение ЧУ входит в мои служебные обязанности.

— Благодарю. Мне интересно: если летописи — фальшивки, а, насколько я помню из семинарского курса, других письменных источников по истории нашей страны не имеется, на чем же базируется Чудное Учение?

— Законный вопрос, — согласился диакон, потирая пухлые ладошки; чувствовалось, что он оседлал любимого «конька». — С удовольствием поясняю: во-первых, на палеографических исследованиях самого Чудного, его учеников и последователей. К примеру, именно Фаддею Аристарховичу, а не бестолковым египтологам удалось скомпоновать то, что им, последним, казалось просто трещинами и выбоинами на камнях, и прочесть на так называемой «пирамиде Хеопса» все объясняющую надпись на чистом русском языке: «Сей храм Рода мастер Пахомий, сынок Марии, делал». Только

— А что же «во-вторых»?

— Сразу видно, что вы дознаватель, — добродушно погрозил пальцем майор, — простой бы мирянин и этим удовлетворился, а вам весь набор доказательств подавай. Ну-ну, это я так... одобряю. Так вот, вторым источником Чудного Учения является счастливо явленная профессору Сергею Чащобному — сподвижнику Фаддея Аристарховича — «Велесова книга». В ней все то же самое, черным по белому написано — и про пять миллионов лет, и про остальное прочее.

— Велесова книга? Даже не слышал. Где же ее нашли?

— Ее не нашли, — строго поджал губы Алексий, — она была именно что явлена. Но это уже вопрос сакральный, из области Чудес Божеских, поэтому предлагаю этого предмета сейчас не касаться, чтобы, не ровен час, в суесловие не впасть или того хуже...

— Тогда не стоит, — согласился Ассур, — но однако я так и не понял как это все связано с делом «кощунных учителей» и тем более — с задымлением московского неба.

— Напрямую! Самым непосредственным образом. Представьте себе, три месяца назад, под самый Медовый Спас, внеплановая совместная проверка обер-прокуратуры Святейшего Правительствующего Синода и Правежного отдела ГУБ ВСМЦ выявила вопиющую вещь: оказалось, что в целом ряде столичных учебных учреждений — и не только в семинариях, но и в вузах — преподаватели истории продолжают вести обучение по старым учебникам! То есть, натурально, продолжают засерать (прости меня Господи!) мозги неокрепшим душам... Мало того! Копнули глубже, а та-ам — Матерь Божья, пресвятая Мариам! — обнаружилась и вовсе уже мерзостная ересь — в кое-каких вузах, и даже в МГУ, профессора тайным образом распространяли тлетворное «учение» трижды преданного анафеме еретика Чарльза Дарвина, так называемую... — Тут диакон сложил губы гузкой и с отвращением выплюнул: — «Теорию эволюции»! Вы можете себе это представить?!

— С трудом, — признался нунций, тоже невольно пораженный. — Дарвинизм? В наше время? Немыслимо...

— И я о том же. Однако — увы нам — правда еси. Следствие вскрыло целую организацию кощунников, раскинувшую сети по многим столичным — и не только — учебным и научно-исследовательским заведениям. А ведь большинство даже среди нас, клириков, искренне почитали, что с сектой кощунников давно покончено. Вот так вот, брат Ассур... Разумеется, обер-прокурор Святейшего Правительствующего Синода немедля возбудил дело по части 2 статьи 58 Соборного Уложения — «кощунство, а равно умышленная проповедь или иное публичное распространение еретических лжеучений, совершенное по предварительному сговору группой лиц и/или сопряженное с отягчающими обстоятельствами». Ну а с легкой руки одного борзописца из «Московского богомольца» всю историю моментально окрестили делом «кощунных учителей». И ведь эти изверги злоумышляли против душ нашей молодежи, погубить их намеревались. А что человек без души? Гроб повапленный. Так что по-хорошему их еще за детоубийство судить надо!.. Ну, или, если угодно, душеубийство. Да, так — дето-душе-убийство. Надо, пожалуй, записать для памяти. — Майор-хранитель черкнул ручкой в блокнотик, что лежал перед ним на столе. — Мне на днях, на Воздвиженье, с лекцией выступать, на кафедре новейшей теософии Московского государственного университета, а там, в МГУ имени св. Аль-Хомейни, студенты, в плане красоты слога, народ весьма искушенный.

— Все равно не понял, — заупрямился Ассур, — отчего дым, чего жгут?

— Так кощунники-дарвинисты и примкнувшие к ним враги веры не по памяти детские умы уловляли, а использовали в этих целях прежние, полные летописной лжи учебники. Согласно совместному рескрипту Преемника и Патриарха Московского и всея Славии, эту литературу давно полагалось сдать в Правежный отдел. Но они ее злоумышленно укрыли и продолжали использовать в своих вредительских целях. Вот их-то — учебники, в смысле — и жгут. Впрочем, не одни только учебники. Сунулись в этой связи в публичные библиотеки, а та-ам, — диакон закатил глаза, — Пресвятая Богородица! подобной душегубительной литературы — море разливанное! И тебе Карамзин, и тебе Татищев, и Соловьев с Костомаровым, и все последыши их, вроде Дмитрия Лихачева, пожалуйста, читай — не хочу. М-да... что называется, не было бы счастья, да несчастье помогло — хоть книгохранилища от этой ереси очистили. Заодно изъяли из спецхранов каляки-маляки дарвинистов-эволюционистов. И впрямь, чего их хранить? К чему? Только место занимают да миазмы соблазна источают.

— Значит, это книги жгут, — протянул нунций, почесав нос. — А почему на площадях? Не проще ли их как-нибудь иначе утилизировать? Например, пустить на переработку. Хотя бы дыма этого не было бы. Я вон чуть в аварию не угодил...

— Ну как же, — снисходительно улыбнулся Алексий. — Для наглядности и примера. Народ-то московский когда обо всех этих еретических бесчинствах прознал, верите ли, едва до волнений не дошло. Так точно! Тут уж утилитарные мотивы — дело третье. Нужно же порой и парок спустить. Тем паче негодование обывателей носит в данном случае вполне законный характер. Согласны?

— Спасибо за гостеприимство, за кофе, но пора и честь знать — служба, — игнорируя риторический вопрос, вздохнул Ассур.

— Да, да, — закивал диакон, — служба ждать не станет. Только... сейчас у нас сколько времени? Три часа? Ага, ага, очень кстати. Не изволите ли послушать, для полноты, так сказать, восприятия, самого Фаддея Аристарховича? Он как раз прямо в сей момент дает интервью каналу «Столица». Уверяю, не пожалеете. У вас в голове моментальным образом все прояснится — и относительно сути Чудного Учения, и касательно его сокровенного смысла. А заодно сможете воочию удостовериться в (не побоюсь этого слова) аномальной интеллектуальной мощи нашего

Не дожидаясь согласия нунция, Алексий щелкнул пальцами, и за его спиной в левом углу кабинета возникло ЗБ-изображение маститого седобородого старца, который, выразительно шевеля кустистыми бровями, вещал: «...Теперь остановимся на происхождении не менее священных слов «ар» и «ур». Земля у арийцев именовалась словом «ар». Отсюда и самоназвание народа — арии, арийцы, что означает землепашцы. В нашем родном языке сохранилось множество терминов с этим священным для каждого славянина корнем. Например, русское слово «Ар-истократ», что буквально означает «землепашец в стократном поколении», «з-Ар-я» — то, что за землей, или «ц-Ар-ь» — то бишь «це арий», и таких примеров множество...»

«Что он себе вообразил? — раздраженно подумал нунций. — Что я всю передачу с ним стану смотреть? Надо с этим кончать».

— Однако засиделся я у вас, отец Алексий, — заявил Ассур, решительно вставая с кресла.

— Но каков прозорливец, а? — не унимался диакон. — Согласны? Впечатляет?

— А то, — согласился дознаватель. И, не удержавшись, добавил: — Я, к примеру, до сей поры искренне полагал, что этимология русского слова «царь» восходит к титулам римских императоров — цезарь, кесарь, кайзер, но теперь-то вижу, сколь глубоко заблуждался. Не совсем, правда, понятно, к чему тут это «це»? Прямо как «це сало»! Надо полагать, арии были хохлами? Или так: предки славян — арии, а предки ариев — хохлы, так? Впрочем, наверняка в вашем «ЧУ» есть тому исчерпывающее пояснение.

— Конечно, — подтвердил майор-хранитель, выключив голопроектор, — даже и не сомневайтесь — самое исчерпывающее и сугубо научное. Но Фаддей Аристархович открытием истинных значений «ара» и «ура» не ограничился, нет, как бы не так!.. Вот, возьмите, к примеру, слог «ра». У наших арийских предков он означал «свет, связующий Творца с его творениями». И вот профессор Чудный неоспоримо доказал, что именно от него пошли те слова, которые мы используем по сей день: Ра-дость — что буквально означает «достать до божественного света», к-Ра-сота — стремление к свету, э-Ра, Ра-й, х-Ра-м, К-Ра-й, Разум (просветленный ум), Pa-душный (светлой души человек) и все прочие. Вот, попробуйте-ка сами. Вспомните любые — какие только на ум придут — слова с «ра». И сразу поймете, что слог этот прямо-таки источает божественное сияние. Давайте, давайте, не смущайтесь!

— Извольте, — согласился Ассур, поняв, что диакон иначе oi него не отстанет. Он наморщил лоб и после минутного раздумья выпалил: — Ра-зв-Ра-т, к-Ра-жа, па-Ра-зит, с-Ра-льня, Ра-бство, т-Ра-ктир, п-Ра-веж, Ра-спря, к-Ра-мола, т-Ра-вля, па-Ра-ша... Фу! — с деланным смущением остановился дознаватель. — Извините, отец Алексий, но мои примеры отчего-то... пахнут отнюдь не сакрально.

— Ничего, это по неопытности, — натянуто улыбнулся диакон, — впрочем, вы спешили куда-то? Не смею долее задерживать.

— Да-да, — заторопился нунций. — А скажите еще, — спросил он, обернувшись уже на пороге, — слышали вы о так называемых «явлениях» или «явленцах», а то еще их «засланцами» называют?

— Слышал, — сверкнул очками Алексий, — как не слышать.

— И что, — безразличным тоном продолжил Ассур, — случалось нечто подобное в славийских обителях?

— Нет, — отрезал майор-хранитель, — и близко не стояло.

— Даже так? — остановился нунций. — Но на чем основана ваша уверенность?

— На науке, — пояснил диакон с неизменной улыбкой.

— Как интересно! — воскликнул Ассур, возвращаясь к столу. — Не поясните поподробнее?

— Извольте, — с готовностью кивнул майор-хранитель и, хитро прищурившись, добавил: — Уж не связан ли ваш интересец с неким секретным поручением, а? — Но тут же сам замахал руками. — Ну, ну... не отвечайте, даже слушать не стану! Пускай сем там, на Трамунтане, головы болят. А с наукой и моей уверенностью — все просто. Когда слухи об упомянутых вами «явлениях» дошли до нас, я, так сказать, во избежание и для пресечения, установил во всех без исключения обителях славийских — и в монастырях, и в ешивах и в мектебах — круглосуточное видеонаблюдение. На том основании моя уверенность и зиждется — на порученной моему попечению территории все спокойно.

— Я непременно доложу отцу Скимену о ваших полезных инновациях, — пообещал Ассур, откланиваясь.

Как только за ним затворилась массивная дверь, улыбка сползла с округлого лица отца Алексия, и он прошептал сквозь зубы в браслетку наркома:

— Ну? Все слышал?.. Говорю тебе, это он, спецэмиссар, тот, что с особым предписанием, и есть. Да... да... действуй!

Глава третья

КАНДАЛЬНЫЙ МАРШ

Лунною порой,

Омрачая мир,

Шел понурый строй,

Рядом — конвоир.

Адуше в ночи

Снился чудный сон:

Вербы и грачи,

Колокольный звон...

Н. Рубцов

В коридоре Ассур буквально столкнулся с дородным иерархом в малиновом берете.

— Извините, вашество, — рассеянно пробормотал дознаватель.

Но здоровяк неожиданно ухватил нунция толстыми, унизанными перстями пальцами за плечи, вглядываясь тому в лицо.

— Ба! — пророкотал иерарх оперным басом. — Уж не Георгий аль Рашид передо мною? Вот так встреча.

Ассур в свою очередь присмотрелся к грубым, точно вырубленным топором чертам и узнал кардинала Смоленского Власа Бендераса — одного из четырех членов Губернского отдела Вселенской Церкви, что два года назад убедили его пойти на самоубийственный штурм Пирамиды Муна — центрального офиса корпорации «УММ». Из которого он, впрочем, вышел полным медалистом.

— Здравствуйте, ваше высокопреосвященство.

— Узнал! — обрадовался кардинал, тряся дознавателя как грушу. — Узнал, красота ты моя! Георгий ты наш Победоносец!

— Я теперь не Георгий, — многозначительно понизил голос аль Рашид, — я Ассур, нунций-дознаватель СКВ. Сами понимаете, ваше высокопреосвященство, после всех тогдашних событий... Многое изменилось...

— Понимаю, — тоже сбавив тональность, кивнул Бендерас, — «и увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали...» — Он бросил косой взгляд на кабинет майора-хранителя. — Ты сейчас от Терекова?

— Да. Зашел уведомить о прибытии. Я ведь только сегодня прилетел.

— Значит, он теперь твой начальник? — нахмурил сросшиеся брови кардинал.

— Нет. Я хоть и прохожу по его ведомству, но нахожусь в прямом подчинении у генерала Скимена.

— Ого! — уважительно округлил глаза Бендерас. — По заслугам и честь. По заслугам, по заслугам, не спорь. И какими же судьбами к нам, в первопрестольную? Соскучился по родным пенатам?

— Дела службы, — вздохнул Ассур. — Конечно, и на Москву посмотреть хотелось.

— Понимаю, — кивнул кардинал, бросая повторный взгляд на кабинет диакона, — а к Терекову, значит, доложиться о прибытии зашел... Ну и как тебе здешний руководитель СКВ?

— Муж обстоятельный, — уклончиво пожал плечами дознаватель.

— Угу, — промычал Бендерас как-то неодобрительно. — Небось, все за свое Чудное Учение агитировал? Он известный энтузиаст. Как, удалось ему тебя распропагандировать?

— Ему не пришлось, — насторожился Ассур. — Полагаю, что официально утвержденную национальную идею должно принимать как догму. Никому же не придет в голову агитировать за Символ Веры или пять догматов Вселенской Церкви.

— Так-то оно так... А ты, Геор... то бишь, Ассур, гляжу, изменился, раньше-то поершистей был. Знаешь что? А заходи-ка ты сегодня вечером, часов, скажем, в восемь, ко мне — есть важный разговор. Вот тебе моя визитка. Зайдешь?

— Конечно, ваше высокопреосвященство, — ответил Ассур, склоняя голову под благословение.

Ассур вышел на улицу и окинул взглядом Таганскую площадь, хорошо обозреваемую с высокого крыльца здания ГУБ СКВ. В самом центре площади, у подножия гранитного креста, установленного пятнадцать лет назад неведомо по какому случаю, весело пылал высокий костер, рядом с которым суетились какие-то молодцы в желтых рубахах-косоворотках навыпуск и одинаковых картузах; их окружала жидкая толпа мирян-обывателей; поодаль застыла монументальная фигура городового на могучем гнедом жеребце. Дознаватель подошел ближе.

Парни в желтых косоворотках деловито разгружали из кузова грузового аэроката стопки книг и швыряли их в огонь. Книги имели вид потрепанный и ветхий, многие — в кожаных переплетах.

— Поднажмите, братушки, — скомандовал один из желторубашечников, стоящий в кузове, — из «Иностранки» два транспорта на подходе.

Ассур обратил внимание, что правый рукав каждого из «братьев» украшала зеленая нашивка-шеврон в виде букв «С» и «X», исполненных старославянской вязью.

— А это кто же такие будут? — поинтересовался он у городового, указывая на парней в косоворотках.

— Приезжий? — усмехнулся тот, оглаживая пышный прокуренный ус.

— Точно так.

— Стохеры, вот кто.

— Какие-какие «херы»?

— «Сторожевые Херувимы», говорю.

— Какая-то новая спецслужба?

— Зачем спецслужба, общественный союз такой — братство.

— Надо же, — подивился дознаватель.

— Нуда, братство — добровольное объединение неравнодушных мирян, — прищурился милиционер. — Что особенного? У нас свободная страна. А вы, мирянин, чего все выспрашиваете? И вообще кто будете, м-м? Приезжий? Откуда и зачем приезжий? Документики ваши па-а-апр-рашу!

Но в этот момент городового отвлекло событие более важного порядка: со стороны Земляного вала вынырнули, разлетаясь веером, сразу несколько милицейских аэрокатов. «Водители и пешеходы! Немедленно освободить наземное покрытие проезжей части улиц Земляной вал, Нижней Краснохолмской и Таганской площади!» — донеслось из «матюгальников».

Движение наземного транспорта на глазах иссякло, зато толпа зевак на площади заметно загустела; народ стал собираться и вдоль Земляного вала и Нижней Краснохолмской. Городовой, не обращая более на Ассура внимания, двинул коня к проезжей части.

— Это что ж такое? — спросил дознаватель у оказавшейся поблизости провинциального вида бабки с двумя авоськами. — Кортеж Преемника пропускают?

— Какой тебе, к лешему, кортеж, — отмахнулась женщина, — кощунников ведут.

Из жерла Земляного вала, в оцеплении конных милиционеров и пеших конвоиров с овчарками, медленно выдвинулась колонка людей, одетых в разношерстное штатское.

Кощунники шли нечастым строем, по шестеро в ряду. Шли молча. Молчали пока и стекающиеся по пути их следования московские обыватели. Лишь странное металлическое позвякивание, будто кто-то незримый ритмично встряхивал гигантскую связку ключей, разносилось над головами идущих. Расстояние между шеренгами составляло не менее трех метров. Это чтобы колонна смотрелась внушительнее, догадался Ассур. Но количество арестантов и без того впечатляло. Вот уже голова процессии достигла, а потом и миновала центр площади, а Земляной вал продолжал исторгать все новые порции осужденных. Да тут их тысяч пять будет, не меньше, поразился дознаватель, со всей Губернии, что ли, собрали? Для наглядности и острастки? И только когда голова колонны втиснулась на Нижнюю Краснохолмскую, обозначился хвост мрачной процессии.

Состав кощунников был довольно разнородным: люди всех возрастов — от безусых, студенческого вида юнцов до отягощенных животами солидных мужей и убеленных сединами старцев; правда, женщины находились в явном меньшинстве. Одеты арестанты были в свое, цивильное, отчего строй их казался еще пестрее. Некоторые брели уныло понурившись, другие — с обреченным безразличием, а иные — немногие — шагали с поднятыми головами, с вызовом поглядывая на толпы зевак. Объединяло арестантов, пожалуй, лишь одно: почти все они, очевидно, принадлежали к образованному сословию, к мирянам скорее умственного, нежели физического труда. Наблюдение нунция тут же подтвердила давешняя тетка с авоськами.

— Ишь, сердешные, — со вздохом заметила она, — до сих, поди, тяжельше бумажек в руках ничего не держали. А теперь дадут им лопатки в белы руки — и айда земельку ворочать.

— Вы знаете, куда их теперь? — спросил Ассур жалостливую тетку.

— Известно куда — на «перековку», — ответил за нее оказавшийся поблизости крепыш в косоворотке, с шевроном стохеров на рукаве, — санполосы отчуждения расширять, на границе с Сибирским улусом СРИМа. А куда их еще, захребетников? Они ж ни к чему дельному не приспособлены. Правильно мирянка говорит — только бумажками шелестеть да мозги честным славийцам засерать. Хватит, пожировали за наш счет. — Крепыш смачно сплюнул. — Мудозвоны! Пускай, вон, теперь кандалами до самой сримской границы звенят.

Ассур только сейчас заметил, что осужденные брели скованными попарно: у каждого от левой лодыжки тянулась тонкая цепь к левой же лодыжке товарища. Именно эти цепи, свободно провисавшие до асфальта, издавали то самое характерное позвякивание.

Ассур, любопытствуя, пошел параллельно медленно двигающейся колонне; случайно обернувшись, он увидел, что давешний крепыш-стохер увязался за ним следом. Что за черт? Неужели слежка? Нет, маловероятно. Впрочем, как говаривал покойный дядюшка Влад, береженого Бог бережет, а небереженого конвой стережет. Дабы проверить себя, нунций несколько раз сменил направление и вновь оглянулся — стохер шел за ним точно приклеенный. Более того, присмотревшись, он заприметил в толпе по крайней мере еще двоих желторубашечников, также не спускавших с него цепких настороженных взглядов. Вот те на! Странно. Чем же он успел так заинтересовать братьев-херувимов? Да еще в столь короткий срок. Что ж, в отличие от этих молодцев, он как-никак профессионал. Ассур нырнул в самую гущу толпы и, улучив момент, когда спины обывателей на какой-то миг надежно загородили его от заинтересованных глаз, небрежно скинул куртку-ветровку, вывернул и тут же надел обратно. Одновременно он провел ладонями по волосам и лицу. И вот уже куртка его сменила цвет с коричневого на зеленый, волосы приобрели благородную седину, а под носом «отросли» аккуратные усики. Не бог весть что, но дилетантов со следа сбить может. Достигнув устья Нижней Краснохолмской, он спустился в подземный переход и вынырнул на Гончарный проезд. Огляделся. Стохеров поблизости больше не наблюдалось. Ну, коли сработала столь незамысловатая уловка, значит, за ним и впрямь следили любители.

Толпа зевак была здесь не столь густа, и он смог приблизиться к кандальной процессии почти вплотную.

Вдруг один из кощунников — лысоватый, обросший неопрятной бородой мирянин, — поравнявшись с нунцием, остановился как вкопанный. Его сокандальник не успел среагировать и, споткнувшись, сильно толкнул в спину впереди идущего пожилого арестанта. Тот упал

В бой роковой мы вступили с попами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

На бой с бесчестьем

И мракобесьем

Марш, марш, вперед,

Ученый народ!

На бой с бесчестьем

И мракобесьем

Марш, марш, вперед,

Ученый народ!

Но мы подымем над головами,

Знамя Науки и Истины знамя,

Знамя великой борьбы всего мира,

За атеизм и свободу от клира!

Вновь злобно забрехали овчарки, забегали по рядам конвоиры, с удвоенной силой — направо, налево, сплеча, с оттягом — работая до предела напитанными электричеством дубинками. В тело колонны с обеих сторон вклинились несколько конных милиционеров, пытаясь добраться до «певунов». Зеваки, боясь пропустить самое интересное, сдвинули ряды, притиснулись ближе и, в нетерпении напирая друг на друга, пересекли бордюрную линию. Кощунники шарахались от лошадиных копыт и электрических разрядов в стороны, прятались за спинами товарищей. В возникшем хаосе часть арестантов смешалась с зеваками, и несколько мирных обывателей попали под горячие руки конвоиров. Под отчаянные вопли безвинно пострадавших напуганная толпа мирян бросилась врассыпную.

Ассур заметил, как один из арестантов — тот самый бородатый, чья внезапная остановка и повлекла все дальнейшие события, — крикнул что-то на ухо товарищу, и оба стремглав припустили прочь, стараясь затеряться среди разбегающихся горожан. Дознаватель непроизвольно, повинуясь скорее профессиональному инстинкту, чем осознанному желанию, кинулся следом. Кощунники нырнули в арку ближайшего дома. Но, как оказалось, их побег был замечен не одним Ассуром. Двое конников с гиканьем влетели в арку; следом, истошно матерясь и размахивая дубинками, устремились еще несколько пеших конвоиров. Нунций рысцой пронырнул арку и осмотрелся: конные милиционеры разделились и теперь по периметру, каждый со своей стороны, огибали двор, а конвоиры — человек пять или шесть, — растянувшись редкой цепью, внимательно прочесывали все закоулки. Беглецов нигде не наблюдалось. Впрочем, двор был обширный, с всхолмиями и низинами, густо застроенный: с детской площадкой справа, с огороженным ржавой сеткой футбольным полем слева, с древним двухэтажным особняком посредине, с гаражами, с купами густого кустарника и еще черт-те с чем, то есть здесь имелось где схорониться. Справа от детской площадки виднелась еще одна арка. Но добежать до нее раньше преследователей, прикинул Ассур, кощунники никак бы не успели — общая цепь не позволила бы им развить такую прыть. Значит, они где-то укрылись. И скорее всего, недалеко. Он еще раз внимательно осмотрел двор. Местных обывателей не видно. Попрятались? Неспешной походкой праздношатающегося Ассур пересек детскую площадку, заглянул мимоходом в проемы между гаражами и задумчиво притормозил перед старинным особняком. Тот стоял в довольно глубокой впадине, откосы которой укрепляла кирпичная кладка. Дознаватель подошел к краю откоса и заглянул вниз. Там, в низине, росли несколько олеандровых кустов, две юкки и торчал засохший тополь. Все пространство просматривалось насквозь — не спрячешься. Да и конвоиры — он видел — успели уже сунуть сюда носы. Его внимание привлекли окна полуподвального этажа, за века полностью ушедшие в московскую почву. Дабы дневной свет хотя бы отчасти проникал внутрь, напротив каждого оконного проема было вырыто углубление, также обложенное кирпичом. Ассур спрыгнул с откоса и стал одну за другой осматривать эти предоконные ямы. В третьей из-под листа порыжелой от старости жести торчал ботинок. Оглядевшись, он встал на колени и обеими руками приподнял ржавый лист. На него уставились две пары испуганных глаз. Беглецы лежали скорчившись и едва дышали от тесноты и страха. Как они умудрились вдвоем втиснуться в этот малогабаритный «могильник» — загадка. Не иначе, с перепугу. Один, бородатый, был ровесник аль Рашиду, а второй — чернявый паренек лет двадцати — двадцати пяти. Ассур покачал головой, аккуратно, чтобы не загремел, отложил кусок ржавой жести в сторону и вынул из кармана лазерный нож.

— Зачем мы тебе, мирянин? — таращась на нож, прошептал бородач. — Что мы тебе сделали?

— Шел бы ты себе, — поддержал его чернявый.

— Идиоты малохольные, — проворчал нунций, — вас же тут в пять минут обнаружат.

Он ухватил сковывавшую кощунников цепь левой рукой и подтянул к себе. Два взмаха лазерным клинком, и цепь осталась у него в кулаке, а на лодыжках беглецов — только браслеты.

— Вылезайте! Быстро!

Беглецы выкарабкались из ямы и принялись растерянно озираться.

— Разделиться вам надо, — скомандовал дознаватель. — Один пускай бежит вон в ту арку, видите? А дальше — налево и вверх, там затеряться можно. Второй пойдет со мной. Обоих вывести не смогу.

Парень, не дожидаясь дополнительных инструкций, подтянулся на руках, вылез из окружавшей дом впадины, обернулся на секунду, прошептал: «Спасибо, товарищ, но пассаран!» и, пригнувшись, голубем упорхнул в указанную дознавателем арку.

— Браслетку под штанину спрячь, — бросил Ассур бородачу, — головой не верти, а просто следуй за мной.

Ассур уже вспомнил этот таганский двор. В юности он бывал здесь не раз, поскольку в этом шестом доме по Гончарному проезду жили несколько его товарищей, и теперь примерно сориентировался на местности. Налево, за углом особняка, должна быть калитка, ведущая в крохотный скверик. Туда он и направился, по пути размышляя: кой черт втянул его в эту историю? Что ему кощунники? Что он кощунникам? Должно признаться самому себе, что теперешние его действия совершенно внеразумны и носят скорее

Додумать как следует он не успел. «Попался, сучонок!» — раздалось позади него. В яму, прямо на грудь бородачу, прыгнула здоровенная, как жеребец, немецкая овчарка, сбила его с ног и с утробным рыком принялась рвать предплечье. Следом за псом спрыгнул его хозяин — не менее упитанный конвоир с распаленным, красным от азарта и злости лицом. Ассур шагнул было к овчарке, но краснорожий махнул у него перед носом гудящей от напряжения дубиной.

— Стоять! — рявкнул он. — Кто таков?

— Осади собаку, она ж его загрызет. — Нунций-дознаватель указал на вошедшую в раж псину, с остервенением мочалившую слабо сопротивляющегося кощунника.

— Ниче, небось не загрызет. А и отгрызет че, тоже ниче.

— Нет, — возразил дознаватель, делая еще один шаг, — так не годится.

— Это дело не годится, — кивнул конвоир, — раздвигайте ягодицы. — И вдруг резко ткнул Ассура дубинкой в пах.

От неожиданности и жгучей боли Ассур подскочил едва ли не на метр и, уже не помня себя, еще в полете, впечатал правый ботинок в кадык краснорожего. Раздался мерзкий хруст, тот даже не захрипел, а снопом, как подкошенный рухнул на спину. Все еще клокоча от ярости, Ассур подскочил к собаке, ухватил за ошейник и полоснул клинком по горлу с такой силой, что голова пса отделилась от туловища. Отшвырнув голову прочь, он рывком за грудки вздернул изрядно окровавленного бородача на ноги.

— Идти можешь?

— Могу, — выдохнул тот, хватая ртом воздух и держась за предплечье. Но тут же побледнел и осел. Дознаватель увидел, что кровь из раны выходит толчками — значит, артерия перекушена.

— Черт с тобой, сиди где сидишь, — махнул рукой Ассур и кликнул по наркому аэромоб. Положимся на авось, решил он — авось да проскочим.

— Не бросай меня, товарищ, — взмолился арестант.

— Дед Кощун тебе товарищ, — проворчал дознаватель и, сняв с конвоира брючный ремень, накрепко перетянул кощуннику руку выше раны.

— Твою разтвою!!! — послышалось сверху. На краю откоса возник еще один конвойный. Этот был без овчарки, но кроме электродубинки на поясе у него висел парализатор системы «Кромвель», имеющий и летальный режим поражения.

— Кто шевельнется, замочу обоих, — посулил он, выхватив «Кромвель» из кобуры и попеременно направляя ствол то на беглого кощунника, то на дознавателя.

Ассур глянул в небо и, подняв вверх руки, медленно разогнулся.

— Посадка! — скомандовал он в браслетку наркома.

— Чи... — начал было конвоир, но тут же на него сверху опустилась полуторатонная махина аэроморфа.

— Правый трап!

В яму опустилась складная лесенка. Нунций мысленно порадовался, что после досадной накладки в Ичкерийском имамате перепрограммировал управление аэроморфом с пульта на нарком. Он помог забраться раненому, сел сам, включил маскировочный режим и на бесшумном ходу, на минимальной высоте, буквально обтекая архитектурный рельеф местности, повел амфибию за спортплощадку. Там, он знал, должна быть еще одна — третья — арка, выводящая к Котельнической набережной.

До арки он добрался никем вроде не замеченный, зато сам арочный проем преграждала монументальная фигура конного милиционера. Более того, створы железных ворот за спиною всадника были закрыты. Ассур чертыхнулся и включил оба реактивных двигателя. Сопла исторгли струи голубой плазмы, аэроморф смертоносным болидом врезался в лошадь, впечатал ее вместе с наездником в ворота, вышиб их и почти под прямым утлом ушел в дымное московское небо.

Глава четвертая

ЯНУС И УБОИЩЕ

Вы жертвою пали в борьбе роковой

Любви беззаветной к науке,

Вы отдали все, что могли, за нее,

Пошли на костер и на муки.

Похоронный марш кощунников

(неизвестный автор)

За Москвой-рекой Ассур снизился до дорожного покрытия, проверяя, нет ли «хвоста»; попетлял по переулкам, но недолго, помня об истекающем кровью пассажире, и снова влился в воздушный автопоток. Но, разумеется, на поршневой тяге — летать на реактивной в черте города вообще было запрещено.

Спасенный им кощунник за все это время не вымолвил ни слова, а сидел, откинув голову на кресло и закрыв глаза, и баюкал прокушенную руку. Поразмыслив дорогой над ситуацией, дознаватель решил и далее не мудрствовать и направил аэроморф к рекомендованной майором-хранителем гостинице «Странноприимная».

— Эй, каторжник, — заглушив мотор, окликнул он бородача, — очнись.

Беглый кощунник открыл глаза и, страдальчески щурясь, взглянул на дознавателя. Лицо у него было бледное, под глазами темные круги. Видимо, потерял много крови.

— Вот так, — кивнул нунций. — Сейчас мы с тобой пойдем в гостиницу, снимем там номер, и тогда я смогу заняться твоими ранами. Но сперва тебе нужно привести себя в божеский вид. Выглядишь ты, мягко говоря, подозрительно. На-ка вот, прими эту пилюльку, а то брякнешься не ко времени в обморок. Давай, давай, глотай! Хорошо. Голова после будет чугунная, нуда это не беда... Не приметно, что в ней твоя сила... Теперь открой бардачок справа от себя. Открыл? Видишь вон ту серебряную коробочку? Возьми из нее контактные линзы под номером восемь. Вставил? Бери вот эту баночку с кремом и втирай его в лицо... Активнее! Хорошо. Теперь возьми... Впрочем, лучше я сам.

Ассур взял аэрозольный баллончик и обильно, но аккуратно обрызгал им бороду и остатки шевелюры на висках кощунника.

— Расчешись, — велел он. И, критически осмотрев беглеца, с удовлетворением заключил: — Славно. Теперь ты у нас смуглый голубоглазый брюнет-южанин. Родная мама не узнает. Если с приличного расстояния.

— Спасибо за все, товарищ, — слабым голосом поблагодарил кощунник, — но я не хочу, чтобы вы подвергались из-за меня опасностям. Будет довольно, если вы теперь высадите меня где-нибудь в Черном, а лучше Сером округе.

Нунций вздохнул, отлепил себе усы и сунул в карман.

— Не суетись. «Спасибо» на хлеб не намажешь и в карман не положишь. Аты мне, возможно, пригодишься. Вот и сквитаемся. Лады?

— Добро, — согласился беглец, вглядываясь в Ассура как бы с сомнением.

— Тогда накинь-ка на себя вот этот плащик и пошли.

— А ведь мы знакомы, — неожиданно произнес бородач, — Георгий? Георгий аль Рашид? И как я тебя сразу-то не признал?! С твоим-то носом!

«Что ж за день сегодня, — подумал дознаватель, в свою очередь вглядываясь в беглеца, — каждый норовит меня узнать. Вот тебе и инкогнито из Петербурга». А вслух произнес:

— Может, так, а может, нет. А вот тебя я что-то не припоминаю.

— Ну, конечно, — пожал неожиданный знакомец плечами, — столько лет прошло, борода, лысина, плюс пластическая хирургия. Дважды.

— Ого! — поднял брови Ассур. — Да ты, по всему, отпетый рецидивист. Так откуда ты

— Мы служили вместе. В «СМЕРХе». Твоего кодового имени я, конечно, не знал, не тот уровень допуска, а мое было — Янус. Теперь вспомнил?

— Януса помню, был такой, — задумчиво протянул дознаватель, снова вглядываясь в бородача, — а вот тебя... Так, значит, ты Янус? Возможно, возможно... Ладно, вылезай из машины, в отеле поговорим.

Ассур велел бортовому компьютеру запарковать аэроморф обратно на спецстоянке Славийской ассоциации, а сам вместе с Янусом (если тот им был) без происшествий добрался до «Странноприимной» и снял номер на двоих. В номере он достал прихваченную из машины аптечку, уложил кощунника на кровать и осмотрел его руку. Раны оказались рваными и глубокими — конвойная овчарка расстаралась на совесть. Сделав несколько инъекций, в том числе от бешенства, столбняка и обезболивающую, он продезинфицировал укусы и приступил к лечению; благо такие навыки входили в обязательную программу курса «молодого ассассина». Самым сложным оказалось зашить порванную артерию, а уж внешние швы он легко наложил с помощью медстеплера.

Закончив с лечением, нунций велел коридорному принести в номер два. полных обеда, кофе и бутылку фирменного кагора «Покровский старый». Поднос с заказом принял у дверей номера, чтобы лишний раз не «светить» Януса. Поначалу тот и смотреть не желал на еду, но, приняв по совету Ассура — для восстановления крови — стакан кагора, с аппетитом выхлебал суточные щи, а после одолел и отбивные «по-монастырски». По ходу трапезы дознаватель продолжал разглядывать спасенного им кощунника, силясь идентифицировать его с прежним товарищем по оружию Янусом. Это оказалось непростым делом. Януса — того, что служил в «СМЕРХе», — он, как и сказал, помнил, но весьма смутно. Тот был ничем не примечательным бойцом, отслужившим в секретном спецназе по уничтожению химер не более года, а может, и того меньше. Ассур — тогда еще Георгий аль Рашид (лишь для немногих посвященных известный как «Фобетор»), к моменту появления в «СМЕРХе» Януса был уже командиром головной штурмгруппы, и для него этот необстрелянный новичок интереса не представлял — один из многих других, не более того. Он даже настоящего имени его не помнил. Росту тот был вроде чуть выше среднего. Ладно, этот показатель соответствует. А в остальном... Пару-тройку раз они участвовали в совместных зачистках химерьих гнезд, да и то не кинжальных, а массовых, вот и все.

— Ну-с, подкрепились, теперь можно и разговоры разговаривать, — начал Ассур, дождавшись, когда кощунник очистит свои тарелки. — Так, говоришь, ты Янус, а я, стало быть, Георгий. А кого из «смерховцев» еще помнишь?

— Многих, — утирая рот салфеткой и удовлетворенно оглаживая клочковатую бороду, ответил Янус, — помимо тебя, еще Гришку Рузавина, Андрюху Дунилова, потом Мокия Жилу. Этот, как и ты, ком-группы был, кличка «Нерон». Между прочим, после «СМЕРХа» он на Терек подался, к атаману Иванникову. Там, говорят, и сгинул...

— А контакт с кем-то из наших поддерживаешь? К примеру, с Икелом? — прервал его дознаватель.

— Какой такой Икел? — наморщил лоб кощунник. — Из «тузов» кто-то? Ты ж знаешь, Георгий, имена комсостава, причем не только настоящие, но даже кодовые, от рядовых «смерховцев» держали за семью печатями. Нам дозволено было знать лишь кодовое имя своего непосредственного начальника. Да, честно сказать, ни с кем я никаких контактов и не поддерживаю. Слишком разошлись наши пути-дорожки.

Ассур вспомнил, что «смерховцы» своих командиров действительно называли «тузами». Еще очко в пользу Януса.

— А откуда ж ты мое имя знаешь?

— Э, да тебя там все знали! — хохотнул Янус. — Уж больно личностью ты был... того... колоритной. Про тебя столько историй всяких ходило! Одна другой жутче. Бойцы для тебя придумали даже особую кликуху... — тут он смущенно замялся.

— Ну, договаривай, раз начал.

— «Убоище».

— Убоище, значит, — хмыкнул Ассур. — Химеры, те «Мясником» прозвали — звучит как-то... банально. Убоище мне, пожалуй, больше нравится. Ладно! Оставим пока разговоры про «СМЕРХ». Ты ж по пятьдесят восьмой осужден, за кощунство, так?

— Точно так, — кивнул Янус.

— Сможешь свести меня с кем-нибудь из вашего кощунного руководства?

Янус сначала вытаращил на него глаза, а потом промямлил:

— Вообще-то я осужден безвинно...

— Не бреши! А если это и впрямь так, тогда ты для меня станешь совершенно неинтересен, и выбирайся дальше сам, как хочешь.

— Ну, определенные-то основания для моего ареста и осуждения были, — поспешно признал кощунник, — но ни в каких организованных формах сопротивления я не участвовал. Просто имел неосторожность публично высказывать взгляды, противные...

— Ты кто по профессии? — снова прервал его дознаватель.

— После «СМЕРХа» я кем и где только не работал, все перепробовал.

— Следовательно, к каким-либо дарвинистам-эволюционистам или тем паче «кощунным учителям» ты отношения иметь не можешь, — не спросил, а констатировал Ассур.

— И что с того? — нахмурился бородач.

— А то. По пятьдесят восьмой привлекают либо интеллигенцию, каковая в силу своих профессиональных возможностей занималась пропагандой и распространением кощунственных взглядов, — то бишь ученых, учителей, профессуру всяку-разну. Или по части третьей этой же статьи — членов кощунного подполья. Ну какой из тебя фрондирующий интеллигент или тем паче ученый, Янус? Ты как был бойцом, так им и остался.

— Значит, ты меня, Георгий, в подпольщики, в боевики записал... Но даже если оно и так, хотя ты ошибаешься, чего ты ждешь? Чтобы я назвал адреса, пароли, явки?

— На черта мне твои пароли. Я уже сказал, чего хочу: мне необходимо встретиться с кем-нибудь из руководителей кощунного подполья. И я прошу, чтобы ты мне такую встречу организовал. Взамен же я возьму на себя заботу о твоей заблудшей душе: выправлю тебе новые — настоящие — документы на другое имя, да такие, что ни один городовой и даже никто из стохеров к тебе и близко не подойдет. То бишь предложение мое взаимовыгодное. Весь вопрос в том, можешь ли ты мне доверять, не провокатор ли я, так? И на этот вопрос ты должен ответить сам. Покумекай, проанализируй. Ну? Я жду.

— М-да, — протянул Янус, — экий ты скорый. Насколько я помню по «СМЕРХу» и как от других бойцов слышал, не той породы ты человек, чтобы в сексоты податься. Но время течет, все меняется... С другой стороны, ты, как ни крути, вытащил меня из лап правежников. А с третьей, и это ведь можно срежиссировать...

— А с третьей, — отрезал Ассур, — вспомни обстоятельства своего освобождения. Неужто ты думаешь, какая-нибудь правоохранительная структура Славии дала бы добро на ликвидацию — в целях прикрытия — пары-тройки сотрудников милиции?

— Это верно, — крякнул кощунник, — с этим не поспоришь... Добро! Сведу я тебя кое с кем из моих нынешних

— Без балды, — усмехнулся Ассур. — Только стрелка «кое с кем» меня не устроит. Мне нужен человек, полномочный принимать решения. А если у вас, кощунников, имеется централизованное руководство, тогда — с самым центровым.

— Ну, аудиенции у Деда Кощуна я тебе, как понимаешь, обещать не могу.

— А он и впрямь существует? Дед Кощун?

— А то! Но с ним не сведу — не того полета я птица. А вот с человечком, который к Кощуну вхож, — могу. А уж дальше ты сам.

— Отлично! Все, ложись отдыхай, никому не открывай — у меня второй ключ от номера. Мне же по делам нужно отлучиться. Тут тебя никто искать не станет. Но если таки найдут — живым не давайся, всех мочи, а коли возьмут — про меня молчи. Фу, ты! Чего-то устал я сегодня, вон — стихами начал изъясняться. Ладно. Приказ ясен?

— Точно так. Не опасайся, командир, мы, смерховцы, своих не сдаем. И живым я более этим крысам церковным не дамся. Только чем мочить прикажешь? Пустой бутылью?

— Вот тебе «Берсерк» тридцатизарядный, и запасная обойма к нему. Хватит, чтобы уйти, если чего?

— Клянусь потрохами Архипастыря! — обрадовался Янус. — С «Берсерком», да с таким боезапасом, я и от стада бешеных слонов отобьюсь!

— Значит, есть еще порох в пороховницах? — улыбнулся дознаватель. — Ну, отдыхай, залечивай раны, я почти уверен, что здесь ты в безопасности. Пока. Хотя постой-ка, — спохватился он и направил на кощунника экран наркома, — сделай умное лицо — я зафиксирую твое личико и сетчатку глаз отсканирую.

— Это зачем? — насторожился тот.

— Я же обещал документы на тебя выправить... Вот та-ак, славно. Теперь все, пока.

«Знал бы ты, Янус, с кем тебя свела нынче судьба, — думал Ассур, запирая за собой дверь номера, — с дознавателем, да не простым, а эскувитским. А ведь первейшей целью Священной Конгрегации Веры всегда являлась борьба с ересями и кощунством. Собственно, именно для того сия Конгрегация — прямая наследница Святой Инквизиции и Иезуитского ордена — и была в свое время, решением Шестого Вселенского Собора монотеистов, создана — для разыскания и физической ликвидации как внешних, так и внутренних врагов Матери нашей Вселенской Церкви... А между прочим, почему ты не спросил, кто я теперь есть и на кого работаю?»

Выйдя из гостиницы, нунций поймал аэротакс и велел отвезти его к зданию редакции «Московского богомольца» — одной из самых массовых губернских газет. Своим служебным аэроморфом от решил пока не пользоваться — во избежание. Пускай какое-то время отстоится на спецстоянке Славийской ассистенции — даже если его и засекли, туда искать не сунутся. В редакции он оплатил публикацию в последующих пяти номерах объявления следующего содержания:

«Пропал кот породы «египетский мау» по кличке «Икел». Обращаться на ресепшен гостиницы «Странноприимная». Нашедшему гарантируется вознаграждение. Фобетор».

Когда с этим делом было покончено, Ассур, как обещал, решил наведаться к Власу Бендерасу. Он еще давеча понял, что приглашение кардинала не было простой данью вежливости. А значит, манкировать им не стоит. Резиденция кардинала Смоленского, согласно адресу, указанному в визитке, располагалась в старинной высотной башне на Котельнической — место Ассуру знакомое. Он велел таксисту следовать туда, но, поскольку до встречи оставался час без малого, сначала сделать крюк над Москва-сити, чтобы убить время.

— Чего в Сити желаете посмотреть? — уточнил таксист. — Что-то конкретное?

— Да так... тянет взглянуть на дело рук своих, — хмыкнул дознаватель.

— Архитектор? — догадался водитель. — Построил там чего-нибудь, да?

Ассур промолчал, но при подлете к Москва-сити загадочная усмешка на его губах увяла: стошестидесятиэтажный муновский зиккурат, который полтора года назад он укоротил по самый фундамент, торчал под ним, отстроенный более чем наполовину!

— Ба! — воскликнул он. — Я смотрю, офис-то корпорации «УМ МУНА» строят по новой.

— Ну и что с того? — пожал плечами водитель аэротакса.

— Просто до меня дошли слухи, что «УМ МУНА» прекратил свое существование. Вскоре после разрушения центрального офиса. Между прочим, не знаешь, чего тут стряслось?

— С «Кукишем» или с «УММом»? — уточнил водила.

— С обоими.

— Давненько не был в Москве, да?

— Полтора года без малого.

— Ну да, как раз года полтора назад все и случилось. История темная. Грешили и на теракт, и на «руку Каракорума». Но расследование так, кажется, и забуксовало. Хотя официально дело еще не закрыто. А «УММ» ненадолго пережил крушение своего «Муновейника» — это мы, горожане, порой так именовали пирамиду центрального офиса Корпорации. Промеж собой, понятное дело. Некоторые ее еще «Кукишем» обзывали. Так вот, о чем это я? Ах да! Думское, говорю, расследование чего-то там у них, в «УММе», накопало. Какие-то нарушения Конвенции «Трех No», что ли. Говорят, с подачи «вселенцев» — те давно на Корпорацию зубы точили. Но тут я не дока, могу и соврать.

— Кто же тогда отстраивает Пирамиду? — удивился нунций. — Раз «УММа» больше нет? И зачем?

— Слышал, работы реставрационно-восстановительные осуществляет какая-то подрядная фирма. Точно не помню... не то ЗАО «Алтабоф», не то ООО «Илтабаф»...

Нунций прикрыл глаза, и его внутреннему взору как живое явилось выразительное лицо Антеуса Муна; тонкие губы легендарного основателя Корпорации «УМ МУНА» кривила вольтеровская усмешка. «Мне уготовано стать вашим злым богом, Иалтабаофом. Всемогущим и безжалостным». Да, конечно же, именно так заявил безумный старец при их первой и последней встрече в потаенном бункере, упрятанном глубоко под основанием офисной Пирамиды.

— Может, «Иалтабаоф»?

— Точно! — обрадовался таксист. — По заданию и за счет «ЮНЕСКО». Ведь наш «Кукиш» внесен в какие-то там ее списки, типа как особо охраняемый объект культурного наследия, во как!

— Чего ж там реставрировать, — возмутился Ассур, — когда Пирамиду сровняли до основания.

— Так я и говорю: работы реставрационно-восстановительные. Восстановительные, понятно? И, между прочим, все мало-мальски цельные обломки рассортировали, пронумеровали и теперь используют при строительстве, во как.

Ассур с сомнением покачал головой. Да, тут есть над чем поразмыслить, решил он. Пожалуй, следует послать соответствующий запрос, через структуры СКВ, естественно. Действительно ли за этой стройкой стоит «ЮНЕСКО»?

Глава пятая

АЛЬТЕРНАТИВНАЯ НАЦИДЕЯ

«Я открыл, что Китай и Испания совершенно одна и та же земля, и только по невежеству считают их за разные государства. Я советую всем нарочно написать на бумаге Испания, то и выйдет Китай».

Н. В. Гоголь «Записки сумасшедшего»

Внутренние интерьеры башни на Котельнической были выдержаны в стиле середины позапрошлого, XX века. Даже лифт — тяжелый и медлительный, — поднявший дознавателя на пятнадцатый этаж, где располагались резиденция и апартаменты Бендераса, кажется, сохранился с тех имперских времен. Ассур

— Мне было назначено. На восемь.

Стараясь лишний раз не шевелиться, секретарь скосил глаза на напольные часы с маятником, только что пробившие семь тридцать.

— Я справлюсь у их преосвященства, — придавленно квакнул он каким-то бабьим голосом, — смогут ли оне принять вас раньше. Как о вас доложить?

— Ассур. Просто Ассур.

Бородач огладил моржовые усы, медленно, с кряхтением, поднялся и осторожно двинулся к двери; каждый его шаг сопровождался звоном заржавленных цепей.

Не успел он притворить за собой высокие двустворчатые двери начальственного кабинета, как трубный глас Бендераса приливной волной вынес его обратно:

— Ассур? Зови немедля! Давно ждем. Зови!

Кардинал Смоленский восседал за письменным столом, широким, как теннисный корт. За спиной его висел ростовой портрет Архипастыря в помпезной раме. По обе стены стояли стулья с высокими прямыми спинками, а напротив стола — два массивных, обтянутых черной кожей кресла. В одном из этих кресел сейчас сидел чернявый мужчина с брюзгливо-кислым выражением лица.

— Знакомьтесь, господа, — прогудел Бендерас, — это Ассур, нунций-дознаватель и спецэмиссар генерала Скимена, прибыл к нам прямо с Трамунтаны, а это, — указал он на брюзгливого, — Ким Гаррикович Осьминогов, ученик и последователь самого академика Хоменко-Лисовского... Батюшки, — неожиданно ахнул кардинал, всмотревшись в нунция, — да ты ж весь седой! А я с утра того и не заметил.

— Поседеешь тут, — только и нашелся, что сказать, Ассур, мысленно кляня себя за рассеянность: из-за всей этой канители с Янусом он совсем забыл про свою ложную седину — давно надо было смыть!

— Это точно, — кивнул Влас с хитроватым прищуром. — Как тут не поседеть? Никак даже невозможно. Впрочем, ладно... О чем это я? Ах да! Об Хоменко-Лисовском. Ты, Ассур, читал его «Новейшую историографию»?

Осьминогов между тем протянул нунцию руку с каким-то непонятным вызовом, будто говоря: «Знаем мы вас, эскувитов».

— Очень приятно, — кивнул Ассур, отвечая на рукопожатие, — только с трудами академика Хоменко-Лисовского я совершенно не знаком.

— Вот! Видите! — вскинулся брюзгливый, обращаясь к кардиналу. — Я же говорил!

— Ну, ну, — успокоительно помахал Бендерас унизанной перстнями дланью, — человек два года работал вдали от Родины. Чему, право, удивляться?

— И потом, я же не историк, — пожал плечами дознаватель.

— Тихон Адрианович тоже не историк, — снова возбудился Осьминогов, — он провидец и провозвестник! Он ее оплодотворил!

— Кого? — удивился Ассур.

— Историю! Посредством уникального математического метода.

— Ну-ну, — вновь вмешался кардинал, — Ким Гаррикович, не гони лошадей. Сейчас сядем рядком да поговорим ладком. Мы ведь для этого и собрались. — И, обращаясь уже к Ассуру, добавил: — Тебя ведь нынче утром Тереков наверняка просветил по части нашей теперешней нацидеи?

— Вы имеете в виду учение «ЧУ»?

— Чу... Чу... Чур меня! — как бы в страхе перекрестился Осьминогов.

— Значит, просветил, — кивнул Бендерас. — И как ты находишь сие «Чудное Учение»?

— Я ж говорю, что не историк, — уклончиво ответил Ассур, — а «ЧУ», как известно, одобрено Преемником и закреплено — в качестве текущей нацидеи — законодательно.

— Преемника ввели в заблуждение! — взвизгнул Ким Гаррикович. — Враги Славии! Недруги Правды! ЧУмазые ЧУхонцы!

— Здесь, у меня, ты можешь не осторожничать, — значительно произнес кардинал. — Я ж тебя знаю, ты всегда сам по себе и себе на уме. А Ким прав, Преемника с этим «ЧУ» натурально подставили, кое-кто из Ближней Думы, и в их нечистом числе наипервейший — твой тишайший Алексий Тереков. А «ЧУ» натуральная Чушь. И это бы еще полбеды. Беда в том, что оно по сути своей кощунственно. Вот в чем главная подстава. И выходит, что Преемник поднял на щит голимую ересь. А с чьей подачи, спрашивается? А с подачи майора-хранителя СКВ. Дойдет до Архипастырского престола, и пошло! Отношения-то промеж отцом Скименом и Папским островом и без того натянутые, там ведь и ранее почти всем хилики заправляли. А теперь и Великий кади, и камерарий, и декан коллегии ахунов — все из них! А тут такой сюрпризец для Скименовых недоброжелателей, на блюдечке: СКВ, дескать, способствует распространению в приграничной Славии еретических лжеучений. Сомневаешься? Рассуди сам, ты ж умный человек, аль... Ассур: Чудный утверждает, что славийская история насчитывает пять миллионов лет, так? Так. А как сие вяжется с Писанием? Никак! Оно и выходит, что оный Чудный — еретик и кощунник. А твой Тереков теперь гоголем похаживает и на всех этаким апостолом поглядывает. Как же! Ведь не кто иной, как он, диакон Алексий, распознал в профессоре Чудном нового пророка. Стало быть он теперь Предтеча и Провозвестник. А на самом деле — тьфу! — ересиарх!

— А эта его якобы явленная «Велесова книга», — встрял Осьминогов, — очевидный фальсификат и мнимая древность!

— Может, и так, ваше преосвященство, — в искреннем недоумении развел руками Ассур, — но зачем вы мне все это рассказываете? Повторяю, я не...

— Не хитри, — погрозил Влас сарделькообразным пальцем. — Я доподлинно знаю, что ты теперь вхож и допущен до самой персоны Генерала-хранителя — отца нашего Скимена, верно?

— Допустим.

— А Тереков Алексий находится в его прямом подчинении. Так вот, ежели ты все как следует — по правде — доложишь Генералу: дескать, так и так, майор-хранитель Славийской ассоциации — вредный кощунник и ересиарх и, того гляди, собственного шефа подведет под цугундер, он тебя скорее, нежели кого иного, послушает. Потому как ты лицо не духовное... Ты ведь в иерархии СКВ сейчас кто будешь, новиций?

— Нет, коадъютор.

— Быстро растешь, однако! — поразился Бендерас. — Но не духовный же?

— Я светский коадъютор, — уточнил Ассур. — На духовного надо искус проходить и обет целомудрия давать, а я, увы, сластолюбив — неспособен.

— И ладно! Главное, во внутриконгрегационных интригах ты не участвуешь, да и на место майора-хранителя Славийской ассоциации претендовать никак не можешь, а значит, «топить» Терекова у тебя резонов нет. Значит, тебе — вера будет. Во всяком случае, остаповской инспекции Терекову тогда никак не миновать. А я уж тут, на месте, подсуечусь. Вот и сделаем совокупно доброе дело!

— Все так, — растерялся нунций, — но я же действительно не знаком с трудами вашего академика и не могу судить кто прав, а кто...

— А вот Ким Гаррикович тебе изложит сейчас суть исторического — во всех смыслах — учения

— Раз предполагается столь серьезная лекция, — обреченно вздохнул дознаватель, — хорошо бы коньячку.

— И правильно. И я с тобою пропущу стакашек. Белужников! — позвал он.

В кабинет, с усилием переставляя ноги, зашел секретарь, похожий то ли на кандальника, то ли на ожившую статую командора.

— Организуй нам, сын мой, графинчик коньячку — только чтобы не менее двадцати лет выдержки, лучше — нью-джорджианского.

— А для чего он эти цепи якорные на себя нацепил? — проводив Белужникова взглядом, поинтересовался нунций. — Или провинился в чем?

— Белужников-то? — чуть усмехнулся кардинал. — Нет, передо мною он ни в чем не повинен — служка справный. Это он по собственному хотению в вериги облачился, считает, что грех на нем тяжкий: дескать, до сих пор не удалось ему убить ни единого кощунника, ни кромешника, ни даже врача-абортолога. Вот и носит цепи, себе, почитай, в наказание. Подвижник, одно слово! А у меня тут все такие — подвижники да блаженные, других не держу. Верно говорю, Белужников? — спросил он вернувшегося с подносом подвижника. — О, и лимончик не забыл, молодца. Ну, только не тормози — ставь графинчик туда, стакашки сюда, а третий стакан нам не нужен — унеси, Ким Гаррикович не станет пить — ему речь держать.

Осьминогов, уже протянувший к стакану руку, обиженно крякнул и скис еще более.

— Убивать нужно, — одышливо проквакал Белужников, елозя нечистым веником бороды по подносу, — и кощунников всяких... и кромешников... и врачей-абортологов... Подвергая максимальным мукам. Грех их не убивать.

— Красота ты моя! — Бендерас хлопнул его по склоненной, опоясанной цепями спине, отчего тот едва не ткнулся лицом в стол. — Голуба! За то тебя и люблю. Ну, ступай пока. Надо будет — позову. Ну-те-с, — Влас огладил толстыми пальцами широкое лицо и, подмигнув Ассуру, наполнил оба стаканчика ароматным напитком, — давай-ка для начала по пятьдесят, а Ким Гаррикович тем временем начнет излагать.

И Осьминогов начал. По мере изложения перед Ассуром открылся новый, удивительный мир. В этом мире хан Батый был казачьим батькой-атаманом и единовременно — Ярославом Мудрым и Иваном Калитой; св. Александр Невский оказывался не кем иным, как украинским монголом Тамерланом, а столица его — Хорезм — являлась на самом деле Костромой и лежала совсем рядом с Ярославлем, который, в свою очередь, был вовсе и не Ярославлем, а Господином Великим Новгородом, ибо Волга и Волхов — это одна и та же река! Московское княжество первоначально располагалось в Северной Америке (в чем легко убедиться, отыскав на карте этого континента существующий и поныне городок «Москва»), а Иван III по-настоящему звался Чингачгук Большой Змей. Библейские Тир и Сидон находились вовсе не где-то на Ближнем Востоке, куда их поместили невежды историки, а совершенно в других и притом разных местах: Тир (нынешний Тирасполь) поначалу располагался в Бессарабии, затем переместился в Албанию (Тирана), а Сидон же всегда был в Австралии и ныне зовется Сиднеем. Вечный Рим (Roma) был основан галицко-волынским князем Романом Мсти-славичем (он же и первый Романов на русском престоле — Михаил Федорович), а Афины — русским купцом и путешественником Афанасием Никитиным по дороге в Индию (о чем имеются недвусмысленные намеки в оставленных им заметках).

По всей видимости, академик Т. А. Хоменко-Лисовский, как и профессор Ф. А. Чудный, обладал аналогичным провидческим талантом, ибо проницательно разглядел и разоблачил в своих трудах зловещий заговор так называемых «историков», пытавшихся навязать славийскому народу свою костную, погрязшую в конъюнктурщине и насквозь фальшивую науку.

Академик блистательно доказал, что, по существу, вся всемирная история до XVII века является результатом такового злокозненного заговора, который, зародившись в Европе, вскоре раскинул свои ядовитые метастазы по всему свету, не обойдя и многострадальную Родину Ассура.

Дело в том, что вплоть до этого времени на территории Евразии существовало великое государство Русяорда, которым правили Чингизиды-Рюриковичи. Но при первых Романовых славная история Русяорды была начисто перелицована: переписаны все письменные источники, заменены росписи соборов, возведены под видом древних новые города (так называемые «новоделы»), а для введения в заблуждение будущих исследователей и археологов в землю закопаны миллионы тонн специально изготовленных фальшивых артефактов. В XVIII веке к этой работе с энтузиазмом подключились немцы — все эти Миллеры, Байеры и Шлецеры, которые придумали древнерусский язык и написали на нем летописи. После эстафету подхватили всякие Карамзины, Ключевские, Соловьевы, Шахматовы и иже с ними (миф о существовании Татищева академик опровергал категорически), и в результате славийцы получили фальсификат вместо истории.

Ассур обратил внимание, что используемый Хоменко-Лисовским метод лингвистического анализа также был совершенно аналогичен методу Чудного, а идеи последнего о всемирном распространении славянства находили свое отражение и в труде первого. Так, например, академик убедительно доказывал, что древние египтяне были русскими, и этот факт подтверждается, в частности, их современным названием «копты», то есть выходцы из Копотни. Кроме того, не без иронии отмечал Хоменко-Лисовский, ныне каждому серьезному ученому известно, что из папируса нельзя изготовить писчего материала, поэтому все так называемые древнеегипетские папирусы — это новгородские (ярославские) берестяные грамоты, которые тамошние купцы посылали родственникам в Северную Африку. Не менее убедительной была и приводимая им этимология названия столицы Франции: «Париж», по версии академика, происходит от русского слова «опарыш», отголоски же его первоначального звучания сохранились в песне «О, Париж...».

От такого изобилия ценной информации у нунция в голове слегка зашумело, а по телу распространился неприятный зуд, и лишь после доброго глотка коньяку, он несколько успокоился.

— Ну как? — спросил кардинал. — Убедил тебя мой Осьминогов?

Ассур отправил в рот сразу три лимонные дольки, обстоятельно прожевал, проглотил; потом помолчал, прислушиваясь к ощущениям, наконец удовлетворенно выдохнул и произнес:

— Да, Ким Гаррикович излагает весьма убедительно, только вот... Уж, простите меня, профана... я пока никак не могу уловить принципиальной разницы между «ЧУ» и «НОИФом». И даже напротив, улавливаю много сходного, про мировое русское господство, например...

— Помилуйте! — возмутился Осьминогов. — Значит, вы главного-то не разобрали: этот ваш Чудный на голубом глазу «доказывает» существование русского мирового государства на протяжении нескольких миллионов лет, тогда как гениальные изыскания академика Хоменко-Лисовского позволяют сделать вывод о том, что до самого XIV века истории у

— М-да, это серьезно... в смысле, серьезное различие.

— Значит, по рукам? — обрадовался Бендерас, наполняя опустевшие стаканы. — Поставишь перед Скименом вопрос о еретичности «ЧУ» и за нашего академика похлопочешь?

— Скажите, ваше преосвященство, — вопросом на вопрос ответил Ассур, — дело ведь не только в том, чья нацидея вернее, так? Полагаю, вы прежде всего хотите свалить Терекова. Зачем, если не секрет?

— А ты прозорлив, — усмехнулся кардинал. — Слишком большую власть взял твой диакон. В последнее время — особенно. Не по сеньке шапка, вот что я тебе скажу. Того и гляди назначат председателем всего славийского Совета ВСМЦ. А должны — меня. Ну какой из него председатель? Коварный, бесчестный клирик, интриган каких мало. Короче, считаю — недостоин!

— Надо же, — сдерживая смех, покачал головой нунций, — а я при разговоре с отцом Алексием не ощутил особенного коварства. Впрочем, у вас опыта больше...

— Сомневаешься? — нахмурился Влас. — А вот интересно: после беседы с твоим тишайшим Алексием ты часом слежки за собой не обнаружил?

Ассур тут же вспомнил про назойливых стохеров.

— Слежки? Может, мне помстилось, — задумчиво протянул он, — но, кажется, меня пасут эти ваши «Сторожевые херувимы».

— Вот видишь! — обрадовался Бендерас. — А стохеры, между прочим, под Терековым ходят. Он — единовластный наставник и духовный лидер их братства. Собственно, он, Алексий Тереков, и организовал общество «Сторожевых херувимов». Вот так-то! А ты говоришь — «не ощутил»! Прековарный тип, однозначно! И стохеры его не столь просты, как кажутся.

— Между прочим, — флегматично заметил Осьминогов, — один из стохерских минифюреров, некий Буй-Тур Припердов — из нашей, кстати, ученой братии, доцент чего-то там и, естественно, креатура Терекова, — так вот этот самый Буй-Тур по результатам многолетних кропотливых исследований сумел якобы восстановить древнее боевое искусство славиев, так называемый «боепляс». Уж не знаю, сколько в том правды, а сколько вымысла, только Припердов утверждает, что «боепляс» славиями практиковался издревле, чуть ли не с Гостомысловых времен, но потом наши предки хитроумно замаскировали свое тайное боевое исскусство под движения совершенно на первый взгляд безобидных бытовых плясок, вроде «барыни», «камаринского» и «яблочка». Я это к тому, что теперь этому «боеплясу» все стохеры обучаются в обязательном порядке.

— Но как вы догадались? Про слежку? — поинтересовался дознаватель.

— А чего тут догадываться? — пожал дородными плечами кардинал. — Это ж я сам, еще до твоего к нам прибытия, распустил слух, что, дескать, из Трамунтаны в Москву едет спецэмиссар с особым предписанием — проверить как финансовую, так и пастырскую деятельность майора-хранителя Истинной Веры.

— Эвон как! — поднял бровь Ассур. — Выходит, вы, ваше преосвященство, меня... гм... подставили.

— Ничего не выходит! — отмахнулся Бендерас. — Ты пойми, голуба душа, я ж не знал, что именно тебя пришлют. Собственно, я вообще не знал, что кого-нибудь пришлют. Это была обычная деза, прикуп на удачу.

— Но зачем?

— Экий ты еще неопытный в наших пастырских делах, — снова усмехнулся Влас. — Затем, чтобы твой любезный патрон напрягся, занервничал. Прямой расчет: станет нервничать — начнет совершать ошибки. И одна из этих ошибок может оказаться роковой. Улавливаешь? То-то!

— А мне теперь, значит, ходить и оглядываться, — проворчал дознаватель.

— Хочешь, я приставлю к тебе пару своих людишек? — с готовностью предложил кардинал. — Они этих братушек-стохеров и близко к тебе не подпустят. Знаешь, какие у меня есть молодцы? Богатыри! Орлы! Не хуже ваших остаповцев. Специально обученные для подобных надобностей.

— Вот этого не надо, благодарю покорно, — твердо покачал головой Ассур. — Я всегда работаю один.

— Ну, как знаешь, — легко согласился Влас. — Так что с моим предложением? Поставишь перед Скименом вопросец по «ЧУ»?

«А он не так прост, как кажется», — отметил про себя нунций. Во время их первоначальной встречи — еще тогда, перед штурмом Пирамиды Муна, — Влас Бендерас произвел на Ассура впечатление ограниченного, даже туповатого догматика. Теперь очевидно — впечатление было ошибочным. Кардинал Смоленский явно играл в простачка.

— Ну так как, похлопочешь о нас сирых? — в третий раз повторил вопрос Бендерас.

— Отчего же нет. Поставлю и похлопочу. Дело-то нешуточное.

— Красота ты моя!

— Только у меня будет к вам, ваше преосвящейство, небольшая встречная просьба.

— Излагай! — с готовностью хрюкнул кардинал, смачно чавкая долькой лимона.

— Мне нужно одному моему местному агенту-нелегалу, работавшему под прикрытием, документики выправить. Он был внедрен в здешнюю кощунную группировку, но засветился, и теперь ему необходимо срочно менять легенду. Только мне очень не хотелось бы вводить в курс дела славийские спецслужбы — из соображений конспирации и...

— Пустяшное дело, — отмахнулся Влас, — пришли мне завтра утром его биометрические данные, и к обеду будут у тебя и паспорт, и права, и все прочее.

Расстались они взаимно удовлетворенные. И даже Осьминогов, прощаясь, долго тряс нунцию руку и осыпал добрыми напутствиями.

Когда Ассур, покинув кардинальский кабинет, уже проходил мимо отягченного веригами секретаря, тот неожиданно ухватил его за край одежды.

— Что такое? — удивился дознаватель. — Я что-то забыл?

Но Белужников вместо ответа сначала приложил указательный перст к моржовым усам, а потом, значительно шевеля бровями и загадочно подмаргивая обоими глазами, поднялся, молча прошествовал к неприметной двери в левой стене приемной, отворил ее и, обернувшись на пороге, поманил нунция за собой. Ассур пожал плечами и зашел следом за секретарем. А тот, воровато оглядевшись, быстро притворил за ним дверь.

Они очутились в тесном помещении без окон и мебели, вроде чулана, освещенном лишь тусклым огоньком лампадки, теплившейся перед закопченной иконой, занимавшей всю противоположную от двери стену.

— Вы хотели сообщить мне нечто приватное? — предположил дознаватель. — Про своего шефа?

Ничего не ответив, Белужников тяжело опустился перед образом на колени и принялся размашисто креститься и бить поклоны. «Господи, да не яростию Твоею обличиши мене, ниже гневом твоим накажеший мене...» — проникновенно причитал он себе под нос.

Икона была многофигурной, очень древней на вид; присмотревшись, нунций пришел к выводу, что на ней изображен Страшный Суд. А веригоносный секретарь продолжал класть земные поклоны, креститься и прочувствованно бормотать: «Ненавидящи Сиона посрамитеся от Господа, яко трава бо огнем, будете изсохше».

— Гхм, — деликатно кашлянул Ассур, — мне жаль вас прерывать, но я сильно ограничен во времени.

Белужников умолк, с некоторым трудом поднялся и шагнул к дознавателю.

— Который сейчас год? — спросил он, пытливо заглядывая в глаза Ассуру.

— Две тысячи сто тридцать седьмой, — недоуменно округлил глаза нунций.

— Глыба лжи! — взвизгнул вдруг Белужников и схватил Ассура за грудки.

— Кто глыба? — не понял дознаватель, мягко, но решительно освобождаясь от цепких секретарских рук. — Какой лжи?

— Довлеет, — уточнил секретарь. — Над нами над всеми. Уже без малого четыреста сорок лет довлеет.

— Вы, любезный, толком поясните, что к чему, —

— Ну, хорошо, — согласился Белужников и, подступив к нунцию почти вплотную, поднялся на цыпочки и зашептал: — Имеющий уши да услышит, внемлите: это — вот все-все это, — тут он повел вокруг себя рукой, — еще с Петра Первого началось, более четырех столетий назад. Вот он-то и есть главный кромешник! Он, он, жердина голландская, антихрист, анафема! Ведь это ж Петрушка указом своим назначил 7208-й год от сотворения мира 1700-м от Рождества Христова, Западу в угоду. А на самом-то деле тогда уже год одна тысяча семьсот восьмой шел! Понимаете?! И это умышленное искажение хронологии основано на масоретской редакции Священного Писания, понимаете?

— Как раз не понимаю. Я ни-че-го не понимаю! — окончательно раздражился нунций. — Какая масоретская редакция? Какой, к дьяволам, Петр?! О чем вы вообще глаголете?!

— Так в этом все дело! — с жаром воскликнул секретарь, потрясая веригами. — С тех самых пор все и пошло у нас и так и сяк — наперекосяк! Ибо в сем есть корень неустройства славийского! В злоумышленном искажении летоисчисления! Глыба лжи! Глыбища! Ведь на самом-то деле сейчас 1145-й год, а никак не 37-й, понимаете? Никак не 37-й. Никак-никак-никак!!!

«Да провались ты! — подумал Ассур. — Опять на шизоида нарвался. Везет мне, право слово, на дураков». А вслух произнес:

— Хорошо, пускай сейчас 45-й год на дворе. Не возражаю. Даже согласен. Но я-то тут точно ничего не могу поделать.

— Можете! Вы — можете!

— Да что же могу?

— Доложите о сем Генералу-хранителю, отцу нашему Скимену. Отверзните ему светлые очи на неустройство великое, — горячо зашептал Белужников, снова пытаясь ухватить дознавателя за грудки. — Он — за Веру радетель, он поймет. Должен понять!

— Ах, это, — протянул Ассур, делая шаг назад, — это — пожалуйста. Непременно доложу. Вот как только вернусь на Трамунтану — так сразу и доложу.

— Доложите?! — обрадовался секретарь, звеня цепями на пасхальный лад. Но тут же усомнился: — А не запамятуете? Может, мне вам письменно изложить? В виде докладной записки?

— Не дурак, и так запомню, — заверил его нунций, поспешно отступая к двери, — масоретская редакция, Петр-кромешник, восемь лет разницы.

— И про глыбу лжи, — напутствовал его Белужников. — Она довлеет!

— Про глыбу — в первую очередь!

Ассур вернулся в приемную, секретарь же остался в чулане и, судя по металлическому дребезгу, рухнул на колени в очередном молитвенном припадке. Воспользовавшись его отсутствием, дознаватель притормозил у секретарского стола и с любопытством окинул взглядом разложенные на нем бумаги. Некоторый интерес у него вызвала пухлая папка под грифом «Альтернативннацидеи». «Святая Троица, — пробормотал нунций, — так их здесь целый запас?» Быстро оглядевшись, он открыл папку и пробежал взглядом первую страницу; пожал плечами и, переключив нарком на сканирующий режим, провел им над этим и еще несколькими листами. «Чем черт не шутит, — решил он, — никогда не знаешь заранее, что может пригодиться». Потом его внимание привлек документ, озаглавленный «Приватрапорт» и вложенный в файл с аббревиатурой «ДСП». Не читая, он отсканировал и его.

Глава шестая

ТАНЦЫ С ХЕРУВИМАМИ

Голова моя нечайная,

Голова моя отчайная,

Прокачу, как будет мило вам,

Хоть без вывала, хоть с вывалом.

«Барыня» (русская народная песня)

На выходе из здания Ассур приостановился, чтобы раскурить сигару. Однако, похлопав себя по карманам, зажигалки не обнаружил. Видно, оставил в кабинете Бендераса. Но не возвращаться же, право, из-за такого пустяка? Да и примета плохая. Помимо того, на недавнем примере своего друга-атамана он хорошо усвоил, что может проистечь даже из подобной мелочи.

— Извините, у вас прикурить не будет? — обратился он к стоящему неподалеку парню в рубахе-косоворотке навыпуск.

Парень отчего-то вздрогнул и, повернув к нему круглое румяное лицо, обрамленное жиденькой белокурой бородкой, пробурчал:

— Курение — дьявольская уда, влекущая в пагубу, и фимиам, возносимый бесам.

Только тут Ассур обратил внимание на шеврон стохеров у того на рукаве.

— Феерично! — восхитился нунций. — Непременно запомню.

Заметив поодаль целую стайку таких же стохерсхих молодчиков, Ассур неожиданно разозлился. Никак, значит, не угомонится идееносный майор Алексий, да? А не проучить ли его слегка? Чтоб знал, как за полномочными нунциями самого генерала Скимена слежку устраивать?

Рядом с ним лихо спланировал аэротакс, и давешний водила, отворяя пассажирскую дверь, предложил: «Ну, что, шеф, продолжим экскурсию или сразу в «Странноприимную», баиньки?» Откуда он знает, чтол остановился в «Странноприимной»? Неужто и этот соглядатай, засомневался нунций.

— Свободен на сегодня, — махнул он рукой, — я пешочком.

— Хозяин — барин, — проворчал таксист, провожая дознавателя прищуренным взглядом.

Ассур решил направить свои стопы к реконструируемым руинам муновского зиккурата — время уже позднее, и рабочих на стройплощадке быть не должно, а сама ее обширность также сыграет ему на руку. Сказано — сделано. Периодически он проверял — стохерский «хвост» неотступно и весьма не профессионально тащился за ним следом. Что ж, это их выбор. Для себя он определился подкараулить одного-двух из самых прытких топтунов где-нибудь среди строительных катакомб и как следует отмутузить, не более — так, чтобы только послать «весточку» обнаглевшему, на его взгляд, майору-хранителю: не суйся-де со свиным рылом в калашный ряд.

Через ограждение стройплощадки он перебрался без особенных хлопот, причем постарался сделать это таким образом, чтобы и для «сопровождающих» его братьев-стохеров проникновение не осталось тайной.

Итак, вот он стоит на замусоренной земле среди временных сортирных кабинок и строительных вагончиков, а за спиной его высится щербатая громада недостроенного «Кукиша», освещаемая ущербным ликом молодой луны.

Они выступили разом все пятеро, отделившись от теней строительных времянок, как только он запалил сигару.

— На объекте курить воспрещается, мирянин, — хрипловатым (от волнения?) голосом заявил первый.

— Знаю, знаю, — усмехнулся нунций, — курение — дьявольская уда, влекущая в пагубу, и фимиам, возносимый бесам.

— На объекте вообще запрещается находиться посторонним, — более уверенно поддержал товарища второй стохер, поигрывая какой-то кривой арматуриной. — Вы кто такой будете, мирянин? И что тут делаете? Ваши э-э... документы!

— А сами-то вы кто? — вопросом на вопрос ответил Ассур. — И по какому праву интересуетесь моей скромной особой и моими приватными документами?

Сам же между тем подумал вот о чем: почему филеры себя дезавуировали? Неужто майор Тереков решил не ограничиваться одной слежкой за «засланным казачком с особым предписанием», а решил того «поучить» или даже... Уж не посещение ли им резиденции кардинала Бендераса — политического противника диакона на ниве строительства национальной государственной идеологии — явилось причиной столь кардинальной смены планов главы Славийской ассоциации СКВ?

— Поменьше базарь, мирянин, —

— Подойди и возьми, здоровяк, — нахмурился дознаватель.

Стохеры переглянулись.

— Разом, братушки, чтоб без лишней вони и возни, — скомандовал «шкаф», — посмотрим, что это за птица залетная. — И добавил, казалось, ни к селу ни к городу: — Эх, пляши-пляши-пляши!

«Без вони и возни — это навряд ли, — зло усмехнулся про себя Ассур, — хоть пляши, хоть плешь чеши».

Пятеро «братушек» принялись медленно окружать аль Рашида, а тот уже почти и не следил за их неуклюже-осторожными движениями: перед глазами у него вдруг запрыгали серебряные мушки, одежда моментально сделалась несколько тесноватой — ее распирали стремительно наливавшиеся кровью мышцы — Ассур неожиданно для себя самого входил в состояние «берсерка».

Однако вскоре ритм движения стохеров странно изменился — они словно бы все разом пустились в неуместно-потешный пляс, принялись приседать, округло разводя руками, дрыгая коленями и поводя плечами. «Что за притча?» — невольно насторожился аль Рашид, несмотря на застившую его сознание пелену слепой ярости. Но тут же вспомнил о пресловутом «боеплясе» сторожевых херувимов, о котором упоминал давеча Осьминогов. Ах, вот оно в чем дело? Ну, охота вам поплясать — попляшем.

Стохер с арматуриной, лихо, с припердом (вероятно, в соответствии с инструкциями «гуру» Буй-Тура), в эдакую плясовую присядку, подскочил первым и попытался ударить нунция своей железякой под колени. План, в общем-то, простой: один удар, и вот уже противник на спине в «дружелюбном» окружении прочих пляшуще-топочущих «братушек». Возможно, он даже бы и сработал, когда бы дурацкий «боевой пляс» стохеров не предполагал столько лишних, совершенно ненужных движений. Короче говоря, аль Рашид среагировал чуть раньше, с удовольствием запечатлев рисунок своей подошвы на лице прыткого танцора. Как и всегда в состоянии «берсерка» он не особенно мог контролировать адекватность силового воздействия, поэтому «братушка» коснулся земли уже мертвым — прямой удар правой ноги сломал ему шейные позвонки.

Мгновенная оторопь четырех оставшихся подельников, против ожиданий нунция, сменилась не паникой и малодушным бегством, а взрывом бешеной ярости. Видать, их идейный фюрер — Алексий Тереков — воспитывал не каких-то там клиентов-фанатов, на потребу собственному раздутому эго, а растил для своих секретных надобностей свору настоящих боевиков-мастиффов, готовых при необходимости разорвать в клочки любого соперника. Так-так... тоже повод к размышлению. Но это потом, а сейчас...

— Валите его, братушки!! — заорал длиннорукий коротышка. — Геть, геть!

И «братушки», исполняя команду лидера, кинулись на нунция со всех четырех сторон разом. При этом они не забывали и про свой знаменитый «боепляс», продолжая выделывать дурацкие па и коленца. Двоих плясунов он «вырубил» одновременными ударами левой ноги и правого кулака, но здоровяк-коротышка тем временем сумел-таки — вприсядку — запрыгнуть ему за спину и крепко облапил, намертво, точно стальными тисками, прижав руки к телу. Его подельник — который еще остался на ногах — от души, с чувством, въехал аль Рашиду в солнечное сплетение — и раз, и второй, и третий, — но не рассчитал, что в нынешнем состоянии тот почти не ощущает боли, точнее, она его скорее стимулирует, поэтому и не успел среагировать, когда Ассур, используя удерживающего его крепыша в качестве опоры, обхватил шею драчуна двумя ногами сразу и резко развернулся вокруг оси. Этим он достиг двойного эффекта: сломал нападавшему позвонки и повалил на землю длиннорукого. Здоровяк-коротышка, однако, не растерялся и переместил смертоносный захват своих «ковшей» на шею дознавателя. Не дожидаясь, когда этот питекантроп оторвет ему голову (а, судя по ощущениям нунция, такой исход являлся вполне вероятным), аль Рашид, не церемонясь, откусил ему нос. Правда, жевать не стал — тут же и выплюнул. Это оказалось фактическим завершением схватки: лишившийся носа вожак разжал захват и теперь с воем катался по замусоренной стройплощадке. Ассур добил его одним ударом ноги — скорее из милосердия. Чуть поразмыслив, он прикончил и последнего стохера, которому каким-то чудом удалось выжить после прямого хука правого кулака нунция. Просто в создавшихся — и, как полагал аль Рашид, не по его вине — обстоятельствах это являлось самым правильным решением. Впрочем, тот, кажется, все равно был уже не жилец. Ну, остался бы на всю жизнь «овощем», а смысл? Зачатки же милосердия у Ассура сохранялись, даже когда он пребывал в состоянии «берсерка». Которое, впрочем, уже отпускало его, сменяясь, как всегда, мучительным опустошением.

Перед уходом с «поля брани» нунций, движимый уже не бездумной яростью «берсерка», а определенным расчетом, живописно развесил тела стохеров на самых видных местах, задействовав для этого строительную технику и торчащую из земли арматуру. После чего, используя подвернувшуюся малярную кисть, а вместо краски — кровь самих «братушек», вывел поперек корпуса одного из вагончиков следующую надпись: «Привет Алешкиным братушкам от кромешников Озирхотепа!»

Расчет тут у него был не столько сложным, сколько интуитивным: он естественно не знал и не мог знать, не столковался ли Озирхотеп за время его отсутствия с личной «гвардией» майора-хранителя Истинной Веры (скорешился же он в свое время с химерами Песьего округа — бывшими своими врагами), нет ли промеж ними каких «союзных уговоренностей». А теперь-то уж наверняка война между этими силами станет неизбежной, и, следовательно, у него, Ассура, появится против Алексия — который тоже, видно, решил взяться за нунция всерьез — лишний союзник. Каковые, на самом деле, лишними не бывают. Помимо этого, аль Рашид не без основания полагал, что теперь, когда Тереков дезавуировал свои намерения, у диакона оставался лишь один путь — срочное устранение неудобного нунция «с особыми полномочиями». Во всяком случае, пока у Ассура не появилось убедительных доказательств, что за дерзким нападением на генеральского посланника стоит не кто иной, как диакон Алексий. Да и на связь с Озирхотепом ему надо было срочно выходить, а в действенность газетной заметки про «пропавшего кота египетской породы» он полной уверенности не питал.

Воротившись в «Странноприимную», Ассур крайне осторожно приоткрыл дверь и, прежде чем войти в номер, крикнул: «Свои!» Но предосторожность оказалась напрасной — Янус крепко спал, а «Берсерк» валялся рядом, на полу. «Подпольщики хреновы», — пробормотал дознаватель, сунул ствол в карман и, направив нарком на экран гостиничного головизора, визуализировал отсканированные в приемной Бендераса тексты.

С содержанием документа из папки «Альтернативнацидеи» он уже успел отчасти ознакомиться. Впрочем, и полное его прочтение не смогло до конца рассеять мрака изначального недоумения.

На первой странице излагалась суть учения некоего д'Альвейдра. Из него нунций узнал,

Быстро утомившись от сакральных откровений д'Альвейдра, нунций перешел ко второй странице и выяснил, что уже семнадцать с половиной миллионов лет назад на Земле появилась развитая и миролюбивая цивилизация ведруссов. Эти самые ведруссы силой своей коллективной мысли сумели создать новую планету, в сто раз меньше Земли, куда в большинстве своем и переселились; планета ведруссов движется по той же орбите, что и наша Земля, но с другой стороны Солнца, почему мы ее и не видим. Ассур был приятно обрадован, узнав, что мудрые ведруссы оставили-таки на нашей грешной планете своего полномочного представителя — некоего старца Власия. «Ишь как, — усмехнулся Ассур. — кто бы это мог быть?»

Следующая страница поведала ему о том, что, оказывается, индо-славянские ведические писания, такие как «Бхагават-Пу-рана», «Махабхарата» и «Рамаяна», подробно описывают существ с других планет, воздушные корабли, или виманы, в которых путешествуют сии существа, а также их контакты с великой арийской расой, многому научившейся от инопланетных друзей. Этим-то и объясняется превосходство ариев над прочими земными народами. Факты посещения пришельцами Земли зафиксированы на множестве наскальных рисунков, фресок, картин и икон, ибо ореолы или нимбы вокруг голов святых есть не что иное, как шлемы астронавтов, а все наши так называемые иконы — это портреты инопланетян.

Тут дознаватель отчаянно зевнул и отправил все три альтернативные нацидеи в виртуальную корзину. «Ну, с этим, видно, уже ничего не поделаешь, — подумал он, — хотя надо отдать должное скромности старика Бендераса — не повелся на лавры Власия... А поглядим-ка теперь, что там у нас под грифом «для служебного пользования».

Второй отсканированный Ассуром документ оказался гораздо интереснее и значительно информативнее. Настолько интереснее, что сонливость нунция на время как рукой смахнуло. Ибо, по всей видимости, касался сей «приватрапорт» особы, судьбой которой Ассур живо интересовался.

Неведомый сексот, скрывающийся под кличкой «Экзорцист», уведомлял кардинала Смоленского Власа Бендераса о довольно удивительном происшествии, случившемся не далее как утром текущего дня. Не стараясь продраться сквозь дебри витиеватых канцеляризмов, Ассур понял, что дорогая его сердцу Алимпта, неведомым образом оправившись от ран, успела-таки порядочно накуролесить и в здешних местах. Ныне же, по надежным агентурным сведениям, спокойненько направляется себе в фессалийскую Лариссу, но по пятам ее пущены два матерых «стохера», клички и подробное описание коих к рапорту прилагались...

По окончании записи головизор автоматически переключился на первый новостной канал, который транслировал очередную речь Преемника, то есть главы всей светской власти Славии, Мехмеда Второго Мехмедовича. «...В оные лохматые годы бытовал такой глупый лозунг, — вещал Преемник, сопровождая свою речь неприятным прихрюкиванием (то ли из-за проблем с носоглоткой, то ли в целях солидности) и уснащая обилием тавтологий, — «Пролетарии всех стран объединяйтесь». Слава Всевышнему, Милосердному и Вездесущему (тут Мехмед Мехмедович размашисто перекрестился и огладил отсутствующую бороду), лозунг сей, хр-хр, давно канул в лету. Ибо всякому разумному мирянину очевидно, что ничего хорошего от подобных речений ждать не приходится... хр-хр... Ибо если кому и следует объединяться, так это, хр-хр, нам — солидным людям, деловым людям, людям, хр-р, капитала. А не голопузым голодранцам, хр-хр-хр. Но, собственно, я не об этом. Я, собственно, о том. Хр-хр. О чем? А вот о чем. О том, что пора нам отказаться наконец от устаревшего наименования сил нашего внутреннего правопорядка. Я разумею в виду — милицию. Ведь что такое, в самом деле, означает сие название — «милиция»? Не более, хр-хр, и не менее как «часть вооруженного народа». А против кого, скажите на милость, народу — если, конечно, нет войны (но и тогда, и на этот случай, у нас имеется армия) вооружаться? А? Хр-хр-хр-хр! А-а?! Вот именно! Поэтому и посему... посему и поэтому предлагаю вынести на всемирянское инетобсуждение — под моим личным патронатом — предложение о незамедлительном переименовании милиции в, х-хр, «полицию». Ибо что есть полиция? В чем ее, хррр, предназначение? Предназначение ее в том, чтобы охранять власть... и вообще лучшую часть общества от толпы, от бессмысленного и беспощадного, хрррр... охлоса. Сегодня это как никогда актуально, ибо донельзя распоясались сегодня кощунники, повылазили уже из своих сутемных укрывищ кромешники...»

На этой фразе Ассур вновь раззевался, рискуя вывихнуть челюсть, поэтому отключил головизор и моментально провалился в сон. А сон был такой.

Глава седьмая

СНОВИДЕНЬЕ В СНОВИДЕНЬИ

Разум мой! Уродцы эти —

Только вымысел и бред.

Только вымысел, мечтанье,

Сонной мысли колыханье,

Безутешное страданье —

То, чего на свете нет.

Н. А. Заболоцкий

Он стоял на дне сумрачной долины, окруженной с трех сторон красными скалами и поросшей невысокими, болезненно искривленными деревцами. Над головой на темно-фиолетовом небе мерцали бесчисленные звезды, а в ночном воздухе веяло терпкими ароматами неведомых цветов и трав.

Ассур увидел перед собой базилику, всю из сверкающего белоснежного мрамора.

Из-за колонн дорического ордера лился дивный, будто бы лунный свет. В рассеянных лучах его виднелась группа людей в длинных многоцветных одеждах. Они молча стояли на высоких, ведущих к колоннаде ступенях.

Неожиданно от этой группы отделились двое мудрецов: один, похожий на седого библейского патриарха, чей облик был смутно знаком Ассуру, и второй, высушенное духовной аскезой лицо которого также напомнило дознавателю кого-то недавно виденного.

Седобородый развернул длинный пергаментный свиток и, не глядя в него, но вперив грозный взор в Ассура, заговорил голосом гулким и протяжным: «Размышляя о сущем, я был столь вознесен своею мыслью, что не замечал более отсутствия во мне всего телесного, словно бы просто объятого глубоким сном. И явился мне некто огромный и безликий, позвал по имени и сказал: «Не вечность ли алкаешь, смертный, узнать и постигнуть? Не это ли заставляет блуждать твой разум в Предвечной Тьме?» Когда я, пораженный, спросил его, кто он, тот сказал: «Я — Поимандрес, Пастырь и Нус Всевластия, коему ведомы все твои пожелания». Я отвечал Пастырю: «Истинно. Желаю познать сущее Духа Обманчивой Смерти и природу его!» Он же сказал: «Смотри и запоминай, что явлю тебе». И вот он преобразился, и все открылось моему внутреннему взору, и видел я

В этот момент второй мудрец, с изможденным лицом инквизитора, грубо выхватил свиток из рук патриарха и продолжил: «...когда он, не будучи женой и мужем, тьмой и светом, породил Демиурга огня и пневмы, тотчас божественный Логос воспрянул из нижних стихий в чистую часть мироздания и, совокупившись с Нусом-Демиургом и воссоединившись с властями огдоады, породил костную материю, а вместе с ней — семь предвечных эонов, сильных в своей первозданной чистоте, охвативших Вселенную круговращением своих сфер. Семь эонов породили гармонии семи архонтов, обоеполых и устремленных ввысь. Семь архонтов, совокупившись с собственным естеством, породили семь дэймонов Творения, составляющих его сущность. Им же имена суть — Музалоф, или Владыка Лиц, вышедший из могильной ямы памяти; Эфемемфи, или Глотающий Тени, вышедший из пещеры удовольствий; Орооррофос, или Процветающий в Пламени, явившийся из жертвенника желаний; Аармуриам, или Разрушитель, явившийся из места казни чувственности; Амиорпс или Свирепый Ликом, вышедший из Страны Молчания; Блаомен, или Владыка Страха, явившийся из Темноты; Уриэль, или Не-Дающий-Остаться-В-Живых, вышедший из места бойни. Эти последние, возревновав к совершенству семи архонтов, извратили собственное естество, помрачив тем самым свет бессмертного Творения...»

Тут свитком вновь завладел седобородый, а после они оба так и продолжали говорить, поочередно завладевая пергаментом и то и дело перебивая друг друга:

— И у первых врат встретил меня дэймон Музалоф, именуемый — Владыка Лиц, вышедший из могильной ямы памяти. И я спросил его: «Владыка, отчего довлеет надо мной Дух Обманчивой Смерти?» Тогда он сказал: «Великая Память Плеромы, та, что вступила в первозданную Тьму, сдвинув основания Хаоса, — она пробудила семя рода совершенного, и мысль его, и вечный свет бессмертного Творения. Когда же узнал я, что все роды Творения сделались через то способны мыслить, то пожелал я схватить их мысль, не ведая, что они выше меня в мысли и что я не могу схватить их. И я держал совет со своими властями и силами, и мы вместе совершили совокупление с Софией, и вместе породили Постыдную Судьбу. И она тягостна и сильна, та, с которой соединены все роды Творения по сей день. Ибо от этой Судьбы происходят все оковы забвения, и незнание, и всякая тяжкая заповедь, и великие страхи. И стало все Творение слепым, так что они не могли более познать того, что выше их, и того, откуда они. И раскаялся я из-за всего, что стало существовать через меня...

— И у вторых врат встретил меня дэймон Эфемемфи, именуемый Глотающим Тени, что вышел из пещеры удовольствий. И я спросил его: «Владыка, для чего дана власть надо мной Духу Обманчивой Смерти?» Тогда он сказал мне: «Величие Света Пронойи наставило все роды бессмертного Творения, оно даровало великое знание всякому семени. Когда же узнал я, что всякое семя Творения сделалось через то способно мыслить, то пожелал я принести Тьму во все роды Творения. И держал я совет со своими силами и властями, и послал их во все роды Творения, дабы они могли возбудить семя их для наслаждения. И так был создан Дух Обманчивый. И наполнилась душа творения Духом Тьмы, и совратил он все роды Творения, сбив их с пути многими обманами. И старели они, не имея досуга, и умирали, не найдя истины. И так все Творение было порабощено навеки. И основания Хаоса сдвинулись. И раскаялся я из-за всего, что стало существовать через меня...

— И у третьих врат встретил меня дэймон Орооррофос, именуемый Процветающим в Пламени, явившемся из жертвенника желаний. И я спросил его: «Владыка, как обрел силу надо мной Дух Обманчивой Смерти?» Тогда он сказал мне: «Метропатор, тот, кто богат своей милостью, Дух в каждой форме, то есть Эпинойя света, — он наполнил все роды бессмертного Творения частицами Девственного Света, даровав всякому семени дар познания. Когда же узнал я, что всякое семя Творения сделалось через то способно мыслить, то пожелал я наполнить лицо мое светом завершения их эона...

Внезапно окрестности огласил громкий петушиный крик, над вершинами красных скал блеснули первые лучи восходящего солнца, и немедленно вся явившаяся Ассуру картина — и оба мудреца, и группа людей во многоцветных одеяниях, и самый храм из белоснежного мрамора — задрожала, подобно пустынному миражу, стала расплываться, меркнуть, а вскоре исчезла вовсе.

На нунция же, вероятно от занудных речей мудрецов, вновь напала зевота. Какое-то время он пытался бороться с неодолимой сонливостью, но потом повалился прямо на землю и моментально уснул.

И приснилось ему, что он присутствует на заседании Дальней Думы. «Почему Дума? При чем тут Дума? — недоумевал Ассур. — Сроду никакого отношения к этой Думе не имел, а вот снится же!»

Но дело было даже не в самом том факте, что приснилось ему это чертово заседание, а в том, как оно приснилось. Вот что настораживало.

Привидевшийся Ассуру думный зал не являл собой ничего необычного и был совершенно таким, как его показывают в новостных программах. Необычным было другое: все кресла этого зала и самый президиум занимали отнюдь не люди в строгих костюмах, а звероподобные лохматые гоминиды! Впрочем, приглядевшись, дознаватель понял, что некоторые особи имели вполне человеческий облик, лишь одеты были в звериные шкуры.

Ассур оказался в зале, видимо, в самый разгар дебатов по вопросу об ограничении миграции. С трибуны выступал невысокий, но очень коренастый гоминид с массивной головой, покатым лбом и маленькими глазками, почти не видными под резко выступающими надбровными дугами.

— Итак, господа депутаты, заканчивая свою речь, я выражаю надежду на то, что все вы меня поддержите и правительству наконец будут даны указания о принятии строгих и незамедлительных мер для ликвидации нелегальной миграции! Но напоследок я желал бы затронуть еще один крайне болезненный вопрос: идя навстречу пожеланиям нашего уважаемого Преемника, мы в свое время сделали исключение для питекантропов и австралопитеков, сняли всякие ограничения для их въезда в страну. И что мы сейчас имеем? Питекантропы — те хоть в строительстве заняты да дворы подметают, но все наши рынки буквально оккупированы и кишат этими черномазыми перекупщиками-австралопитеками! Среди продавцов не встретишь ни одного исконного кроманьонца или даже нашего брата неандертальца! Разве это порядок? А теперь господин Преемник вносит законопроект о ровно таких же льготах для корейских и гейдельбергских Homo erectus, о которых лишь одна слава, будто

Следом на трибуну вышел рослый бородатый кроманьонец, облаченный в шкуру северного оленя.

— Соотечественники! — заговорил он проникновенным голосом. — Мы все с вами любим и ценим нашего дорогого господина Преемника. Именно он вывел нас из забвения, именно он возродил евразийское славянство! Заслуги его огромны и несомненны. Но надо знать меру! Отчизна наша не может вместить всех. Я ничего плохого не могу сказать о колбасниках-гейдельбергцах кроме того, что они порядочные свиньи и чересчур кичатся своим индоевропей-ством, но корейские гоминиды... Мне трудно это говорить, господа, однако приходится: достоверно установлено, что эти, как их правильно раньше именовали, синантропы — каннибалы! Господа! Они же нас всех пожрут! На Приуралье уже зафиксированы множественные случаи бесследного исчезновения целых кроманьонских поселений и неандертальских кочевий!

После этого на трибуне сменилось еще с десяток выступающих, в целом, с различными незначительными вариациями, поддержавших позицию предшественников. Нунцию запомнился один крупный, если не сказать тучный, неандерталец, судя по масти, с явной примесью крови ближневосточных гоминид, который закончил свою речь призывами: «Соблюдем чистоту расы!», «Вселенная — для кроманьонцев!» и «Омочим наши лапы в Индийском океане!» Зал встретил его слова бурными аплодисментами, гортанными боевыми воплями и возмущенными выкриками типа «Парантроп недоделанный!».

Неожиданно среди депутатов возникло замешательство, некоторые с визгом бросились к выходу, другие стали забираться под кресла, третьи попытались залезть под стол президиума, кругом слышны были сдавленные возгласы: «Господин Преемник! Господин Преемник!» В тот же момент массивные двери зала заседаний широко распахнулись, и в высоком проеме показался гигантский шерстистый мамонт, на горбатой спине которого восседал не кто иной, как Фаддей Аристархович Чудный в алых струящихся одеждах. Седая окладистая борода, высокий лоб, пронзительный, строгий и вместе с тем несколько по-отечески опечаленный взгляд из-под темных мохнатых бровей — все эти черты свидетельствовали о властности натуры наездника. Казалось, что профессор вот-вот прострет длань и пророкочет: «Ступай с глаз моих! Ибо прах ты, и в прах возвратишься!»

Но тут же откуда-то сверху, из-за хрустальной люстры, выплыл циклопический человеческий лик и завис в центре залы наподобие метеорологического зонда. Резкие, идущие от крыльев носа до опущенных уголков широкого рта морщины придавали воздухоплавательному образу выражение суровой скорби; глаза смотрели устало, но при этом в них мерцало странное кровавое пламя, и языки этого пламени, отражаясь в линзах больших очков, играли точно отсветы очистительных аутодафе. Все депутаты, сам Ф. А. Чудный, и даже мамонт под ним, замерли, точно персонажи в немой сцене Гоголевского «Ревизора». Образ же уставился на профессора, насупив брови. Вдруг губы на призрачном лице раздвинулись, и в опустившейся на залу мертвой тишине раздались слова, похожие на шелест опавшей листвы: «Бодрствуй, ибо я не нахожу, что дела твои были совершенны, и гряду за тобой! Когда же не станешь бодрствовать, то найду на тебя, как тать, и не узнаешь, в который час найду на тебя!»

В ответ на эту загадочную угрозу все депутаты принялись с остервенением сдирать с себя звериные шкуры, заполошно причитая: «Не виноватые мы, Авва, это шутка, машкерад! Нас принудили! Ввели в заблуждение! А мы не гоминиды, мы — обычные инопланетники! Все это из-за ошибки в летоисчислении случилось, кромешной волею Петрушки-отступника. Анафема! Анафема! Анафема!»

Однако сам Преемник-профессор, по всей видимости, не оробел и быстро поборол первоначальную оторопь: он широко раскинул в стороны длани и воскликнул густым, булькающим, напоминающим пердеж, басом: «Вр-р-решь, ж-ж-жопа! Нет Бога, кр-роме УР-РОДА-РА, и Чудный — пр-рорррок Его!» — а его ездовой мамонт вздыбил мохнатый хобот и затрубил, как целый полк иерихонских труб.

От этих пронзительных звуков зависший посередь залы лик странно исказился, пошел эдакими радужными волдырями, точно поджариваемый над открытым пламенем рыбий пузырь, а потом и вовсе лопнул с сочным жирным хлопком. По залу моментально распространился невыносимый канализационный смрад, Ассур же зафыркал и пробудился...

Глава восьмая

ДЕД КОЩУН

Пили зелье в черепах, ели бульники,

Танцевали на гробах, богохульники!

В. С. Высоцкий

«Песня-сказка о нечисти»

«Да, любопытный сон, — думал нунций, принимая контрастный душ. — И пророчество на сей раз кажется вполне очевидным. Во всяком случае, на первый взгляд. Хотя мне-то, что мне-то в том, которая из нацидей возьмет вверх? Или это намек: дескать, не стоит вступаться за креатуру кардинала Смоленского? За этого... как его, дьявола? Фоменко-Носове кого... нет, Хоменко-Лисовского? Кажется, так. Но, Господь свидетель, я и не собирался».

Завершив утренний моцион, Ассур связался с канцелярией кардинала Смоленского и, сославшись на личную договоренность с Бендерасом, скинул биометрические данные Януса, не мудрствуя лукаво, обозвав того Яниным Яном Карловичем. Потом заказал в номер завтрак на двоих — омлет, тосты, черный кофе — и растолкал до сих пор пребывавшего в сонном бесчувствии Януса.

— Вставай, каторжанин! Нас ждут великие дела.

Беглый кощунник сначала застонал, потом подскочил, точно от удара током, и судорожно сунул руку под подушку.

— Не ищи, — Ассур похлопал себя по карману, — «Берсерк» я у тебя изъял, покамест ты со мной, он тебе ни к чему. И очнись наконец! Тебя ж не в голову ранили, а в руку.

— Фу-ты, японский бог! — облегченно выдохнул Янус. — Это ты, Георгий, а я было спросонья...

— Я тебе уже говорил — зови меня Ассуром. Как рука? Терпимо? Тогда давай скройся пока в ванной — сейчас завтрак принесут. Ни к чему, чтобы тебя лишний раз видели. Заодно приведешь себя в порядок, солдат. Кстати, там над раковиной я тебе несколько пилюль оставил, прими, это обезболивающие и антибиотики. Сегодня мне потребуются твои услуги, так что должен быть в форме.

— Какие услуги? — пробормотал Янус, со стоном сползая с кровати. — Меня ж, небось, уже с собаками по всей Славии ищут, мне ж и на улицу-то не показаться — сразу повяжут.

— Никто тебя не ищет, — успокоил его нунций, — ты теперь мой внештатный сотрудник; документы на тебя уже сегодня должны выправить. Ты теперь Янин Ян Карлович.

— Вот это да! —

— Слишком много вопросов, боец, — отрезал дознаватель, — учись довольствоваться малым. Я вот, к примеру, от тебя еще никакой пользы не поимел, и не гундю.

— Так ты скажи, чего надо-то...

— Тебе и впрямь, что ли, память отшибло? Еще вчера сказал. Ладно, марш в душ! За завтраком объяснимся.

— Значит, так, — пояснил Ассур, прикончив омлет и отхлебывая обжигающий кофе, — сейчас сгоняем тебе за новой ксивой, а ты по дороге обдумай, как мне встретиться с кем-либо из ваших кощунных тузов. И эту встречу надо организовать уже сегодня, ясно?

— Не так-то это просто, — начал было Янус.

— Было б просто, обошелся бы без тебя, — оборвал его нунций. — Все, помчались.

На сей раз Ассур решил воспользоваться служебным аэроморфом. Конечно, на нем его отследить легче, но и местные таксисты больше не внушали ему доверия. Особенных пробок не наблюдалось, поэтому путь до высотки на Котельнической занял менее пяти минут. Оставив Януса в машине, нунций поднялся на пятнадцатый этаж. Утро было субботнее, и канцелярия зияла пустыми столами. Но кардинальский секретарь Белужников находился на своем месте, точно груз навешанных им на себя вериг не позволял ему покинуть приемную и уйти слишком далеко от хозяйского кабинета.

— Мне должны были подготовить общемирянский паспорт на некого Янина, — без лишних предисловий заявил Ассур. Он опасался, как бы этот мученик за идею снова не начал грузить его своим летоисчислительным бредом.

Трагично звякнув цепями, Белужников молча протянул ему обещанную ксиву. Гляди-ка, а его преосвященство слово держит!

— Благодарю за оперативность.

— Всегда к вашим услугам, — проскрипел секретарь. И, не сдержавшись, добавил: — Касательно нашего вчерашнего уговорца...

— Все помню, — поспешил заверить его Ассур, — и про глыбу, и про массоретскую редакцию — отец Скимен не останется в неведении. Мы непременно пресечем столь вопиющее искажение действительности! Виданное ли дело: восемь лет разницы! Довольно жить по Петрушкиным законам.

Белужников так и просиял, аки юродивый, нашедший копеечку, а нунций, не став ждать допотопно-медлительного лифта, бегом спустился по лестнице, сопровождаемый праздничным перезвоном секретарских вериг, на мотив «Веселится мощный росс».

— Ну как? — требовательно спросил он у ожидавшего его Януса. — Определился? Куда едем?

— Есть одно место... — задумчиво протянул тот, — один дом... там как раз по субботам собирается кружок наших товарищей...

— Адрес?

— Я лучше покажу.

— Давай, показывай, — пожал плечами нунций. В принципе, недоверие кощунника было вполне понятным и даже разумным. — Направление-то хоть какое?

— Северная окраина Пестрого округа.

Ассур минут сорок попетлял по центру столицы и, так и не обнаружив «хвоста», вырулил в кварталы Пестрого округа. Там он снизился до дорожного покрытия, еще немного покрутился, выдвинулся к нужной северной окраине и, наконец, следуя указаниям Януса, они въехали в довольно обширный поселок весьма странного вида.

Поселок располагался несколько на отшибе от города и представлял собой значительное количество частных строений, большинство из которых пустовало и, по всей видимости, судя по заколоченным, а то и просто выбитым окнам, было давно заброшено. Но странность состояла не в этом. А в том, что все эти достаточно тесно расположенные здания в архитектурном отношении представляли собой всевозможные вариации готических замков. Зрелище почти инфернальное, но и забавное по своей несообразности с окружающей обстановкой. Припарковав аэроморф в открытом настежь и пустом гараже одного из особняков, дальше они пошли пешком, периодически перелезая через провалы в полуразрушенных кирпичных оградах, отделяющих один участок от другого.

Наконец Янус вывел его к одному из псевдозамков, имеющих, в отличие от прочих, не столь нежилой вид. Впрочем, это с лихвой компенсировалось нелепостью самой постройки — особняк щерился зубьями, щурился узкими бойницами, угрожал бутафорскими контрфорсами и прочими атрибутами средневековой фортификации. Кроме того, дом имел неизъяснимо зловещий вид: площадка вокруг особняка некогда была заасфальтирована, но за прошедшие десятилетия асфальтовое покрытие где потрескалось, где и вовсе раскрошилось, а сквозь образовавшиеся прорехи выросла целая рощица черного ольшаника, донельзя искривленного и искореженного и более всего походящего на скрюченные пальцы мертвецов, бессильно тянущиеся к небу...

— Это здесь, — пояснил Янус отчего-то шепотом и постучал в обитую железом остродужную дверь молотком в виде обезьяньей головы. Судя по сложности, стук был условным. Минут пять ничего не происходило, а затем за дверью послышались осторожные шаги, и тяжелая створка со скрипом отворилась на четверть. Оттуда выглянула чья-то носатая физиономия.

— Здравствуй, Яков, это я, Карл, — обратился к нему Янус, — впусти нас, у меня до Фридриха дело есть, серьезный разговор. Это важно. И срочно.

— А с тобой кто? — настороженно поинтересовался Яков, высовывая следом за носом наружу всю голову.

— Свой. Надежный товарищ.

— Надежный? — засомневался Яков. — Кто теперь надежный? Такие времена... Гхм... Атебя ж вроде того... месяц назад осудили, к десяти годам каторжных работ, нет?

— Бежал я.

— Как? Когда?

— Вчера, прямо с этапа. Неужто не слышал?

— В новостях как-то глухо об этом...

— Слушай, Яков, — раздраженно повысил голос Янус, он же — Карл, — хорош нас на пороге студить. Если бы меня завербовали или чего подобное, так все одно...

— Ладно, — с обреченным вздохом согласился носатый, — семи смертям не бывать, а одной не миновать, заходите. Один хрен, скоро нам всем хана, печенкой чую. Все товарищи на втором этаже, в каминном зале. Лучше по левой лестнице поднимайтесь, правая совсем развалилась.

Пока Ассур и Янус поднимались по крутой винтовой лестнице, откуда-то сверху явственно доносилось заунывное, но довольно слаженное пение невидимого хора:

Смело, товарищи, в ногу!

Духом окрепнув в борьбе,

В царство науки дорогу

Грудью проложим себе.

Власти во тьме нас держали,

Пастырь мозги нам сушил,

Черные дни миновали,

Час искупленья пробил!

Время за дело приняться,

Клич наш: «Всегда будь готов!»

Нашей ли рати бояться

Призрачной силы попов?

В каминном зале их встретила разношерстная — в половом и возрастном отношении — компания кощунников: пара очкастых дамочек бальзаковского возраста, пять-шесть парней студенческого вида, четверо мужиков лет по шестидесяти с гаком — все как один бородатые, похожие на университетских профессоров. При их появлении кощунники разом смолкли и уставились на вошедших. Ассур в свою очередь также с любопытством огляделся.

На прямоугольном столе лежала карта города, помеченная многочисленными разноцветными стрелочками, крестиками и кружочками. Поверх нее стояли канистра, банка, наполненная каким-то сыпучим материалом и пара пузатых бутылей с явно непитьевым содержимым.

У самого камина,

— Но пассаран, Фридрих Иванович, — обратился к тому Янус, — я к вам вот товарища привел... это мой старый боевой друг, человек проверенный, абсолютно надежный...

— Ты, Карлуша, — прервал его названный Фридрихом Ивановичем рак-отшельник, метнув в аль Рашида острый взгляд, — для начала будь добр, расскажи, как сам сюда попал, да еще сразу после осуждения?

— Вот он-то, — пояснил Янус, указывая на Ассура, — мой спаситель и есть.

— Скажи, какие чудеса! — покачал сухонькой головкой Фридрих Иванович. — Ну, давай все по порядку.

Пока Янус живописал подробности своего побега и чудесного спасения, нунций осмотрелся внимательней: особенно его заинтересовала карта и емкости на ней. Теракт, что ли, готовят? А что? С этих станется, эвон как поют решительно: «Время за дело приняться, час искупленья пробил». Ассур знал, что некоторая часть кощунников — малая, но зато самая организованная и законспирированная — считала единственно эффективным способом борьбы с Вселенской Церковью открытый террор. Аргументировали и оправдывали они свои действия тем, что, во-первых, всякие легальные способы выражения взглядов в Славии для них под запретом, а во-вторых — не менее жестокими действиями властей в отношении их товарищей. Дескать, с волками жить — по-волчьи выть. Потом, он уже был наслышан о нескольких терактах, приписываемых подобным боевым группировкам радикального крыла кощунного подполья. Последний — взрыв самодельной бомбы во время крестного хода в Хамовниках. Тогда погиб сам владыка Прокопий, а протодиакону оторвало обе ноги.

Когда Янус завершил свое повествование, старший кощунник с минуту буравил Ассура прищуренным взглядом синих, не по возрасту ярких глазок, а потом спросил:

— И чего ж тебе, мил человек, от меня надобно, что ты на столь-кие риски пошел?

— Разговор у меня к вам, товарищ Фридрих, сугубо приватный, поэтому хотелось бы тет-а-тет.

— У меня от товарищей секретов нет.

— Зато у меня еще как есть.

Рак-отшельник снова задумчиво пожевал беззубым ртом, а потом согласно кивнул и, выбравшись из кресла, поманил нунция в соседнюю комнату. Это оказалось небольшое помещение, типа кабинета, о чем свидетельствовали до отказа набитые книгами стеллажи и заваленный ими же стол. Ассур быстро прошелся по кабинету, убедился, что они одни, плотно притворил дверь и сказал, подступая к старому кощуннику возможно ближе:

— Товарищ Фридрих, можете ли вы меня связать с некоей личностью, известной как «Песий царь»? Поверьте, мне это жизненно необходимо.

— Помилуйте, молодой человек, — в изумлении поднял клочковатые брови Фридрих Иванович, — я даже не вполне убежден в реальности существования этой, как вы сказали, личности.

— Значит, не можете? — уточнил дознаватель.

— Разумеется, нет.

— А Дед Кощун может?

— Дед Кощун? — протянул старик, с прищуром всматриваясь в нунция и отступая на шаг. — Предположим. Он много чего может.

— Тогда свяжите меня с ним.

Фридрих Иванович удивленно распахнул глаза, а потом прикрыл беззубый рот ладошкой и так и затрясся от мелкого, рассыпчатого смеха:

— Ишь... хи-хи-хи... ишь, чего захотел! Ступай-ка ты... хи-хи... мил человек, откуда пришел — разговор наш окончен!

— Тогда разрешите откланяться, — пожал плечами нунций и неуловимо стремительным движением выхватил из кармана некий баллончик и обильно прыснул из него старику прямо в лицо. Тот выпучил глаза, открыл рот, чтобы закричать, однако глаза у него тут же закатились, и он тряпичной куклой стал оседать прямо на пол. Ассур быстро подхватил его и аккуратно усадил в единственное кресло.

Когда через мгновение Фридрих Иванович вновь открыл глаза, взгляд у него был каким-то пустым, почти бессмысленным.

— Вы меня хорошо слышите, товарищ Фридрих? — прошептал ему на ухо нунций.

— М-м-да-а... — почти проблеял кощунник.

— Тогда отвечайте точно и по существу: где мне найти вашего Деда Кощуна?

— В-в... в-вы...

— Ну?!

— Вы... первой психиатрической он...

— В больнице, что ли? — удивился Ассур.

— Имени Алексеева... бывшая «Кащенко»...

— В какой палате?

— М-не-е...

— Ладно! Как его настоящая фамилия? Отвечать! Быстро!

— Ги... Гинзбургов... Лазарь Ви... Виталич.

— Отлично! — похлопал он старика по плечу. — Не обессудьте, видит бог, это была вынужденная мера. И не переживайте, никакого вреда вашему легендарному Деду я причинять не намерен. А теперь вы уснете, а проснувшись, совершенно забудете о нашем разговоре, понятно?

— П-по...

— Вот и славно, — Ассур вынул баллончик другой) цвета и снова пшикнул Фридриху Ивановичу под нос. Тот моментально закрыл глаза и сладко засопел. Нунций же стремительно выбежал из кабинета и заполошно воскликнул:

— Помогите! Товарищу Фридриху стало дурно!

Все кощунники, включая Януса, ломанулись в кабинет, но Ассур поймал того за локоть и повелительно шепнул сквозь зубы:

— Уходим! Живо!

Уже в аэроморфе Янус принялся приставать к Ассуру с назойливыми вопросами:

— Ну что? Узнал про Кощуна? Выпытал? Признайся, ты ведь для этого и хотел с Фридрихом встретиться? Кто он такой-то, наш Дед Кощун, шепни? И где он есть? Мне ж тоже интересно. Я, вон, три года как в организации, а до сих пор в неведении... Колись, командир! Одно дело теперь делаем.

— Какое? — переспросил нунций.

— Чего? — не понял кощунник.

— Про какое «одно дело» ты говоришь, спрашиваю?

— Ну-у… как же, — растерянно замялся Янус, — я считал... сам же сказал...

— Ладно, — отрезал дознаватель, — ты мне пока не нужен, поэтому я сейчас отвезу тебя в «Странноприимную», а сам еще кое-куда смотаюсь. Вернусь, тогда и обсудим, одно у нас с тобой дело или разные.

— Да как же я без тебя?! — всполошился Янус. — Меня без тебя в момент повяжут. Не-ет, давай я с тобой лучше поеду — я за тобой, как за каменной стеной.

— Хорош причитать, — поморщился Ассур, — ты теперь обычный мирянин с легальными документами, никто тебя не тронет.

Отвезя Януса в гостиницу и строго-настрого приказав сидеть в номере безвылазно и наружу даже носа не выказывать, сам нунций не стал терять время на раздумья и составление планов, а сразу же отправился в Первую психиатрическую больницу имени Алексеева.

По дороге, в полете, настроившись на новостной канал, он был огорошен следующим официальным сообщением: «Дорогие миряне Славии! Спешим порадовать вас известием о том, что буквально в эти самые минуты боевой отряд стохеров — добровольных и бескорыстных помощников наших сил правопорядка — накрыл целый подпольный кружок преступной организации кощунников. Сии враги Веры и Государства устроили сборище в одном из пустующих домов заброшенного поселка «Новорусское». Кощунники, числом не менее дюжины, были застигнуты аккурат за злоумышлением очередного жестокого теракта...» Неужели это он их навел, пораженно покачал головой Ассур. Но он же так тщательно проверялся насчет

Ассур оставил аэроморф перед приземистыми воротами красного кирпича и прошел на территорию Первой психиатрической больницы. Территория оказалась весьма ухоженной, зеленой, и более напоминала парк. Все больничные здания, подобно воротам, были выстроены из того же красного кирпича, и вид имели довольно старинный. В приемном отделении он, воспользовавшись своими полномочиями дознавателя, выяснил у дежурной сестры, в какой палате находится пациент Гинзбургов Лазарь Витальевич.

— Неужели вы его родственник? — с любопытством поинтересовалась сестра. — Навестить заехали?

— Нет, мне необходимо пообщаться с мирянином Лазарем Витальевичем в связи со служебной необходимостью.

— Пообщаться? — удивленно переспросила дежурная. — Но это невозможно!

— Отчего же? Что мне может помешать?

— Я думала вы в курсе... Дело в том, что пациент Гинзбургов вот уже сорок девять лет находится в состоянии комы. Иначе говоря, пребывает в вегетативном состоянии.

— Так он что, «овощ»?! — в свою очередь удивился нунций.

— Можно сказать и так, — подтвердила сестра, — хотя у нас здесь подобным образом выражаться не принято.

— Но этого не может... — несколько растерянно пробормотал Ассур, — впрочем, все равно мне нужно его посетить.

— Как угодно, — с легким недовольством пожала плечами женщина, — пойдемте, я вас провожу.

Они покинули приемное отделение и прошли во второй корпус больницы, где поднялись на второй этаж. Отворив двери палаты под номером тринадцать, дежурная молча указала на единственного находящегося в ней пациента. Это был старец, на вид лет восьмидесяти, если не больше, с длинными седыми волосами и совершенно атрофированными мышцами. Помимо пары капельниц с питательными растворами, его жизнедеятельность поддерживал аппарат искусственного дыхания. Имелась еще пара агрегатов, подключенных к голове коматозника, назначение которых Ассуру было неведомо.

— А теперь я вас оставлю, — заявила дежурная, — но, сами видите, ни о каком общении речи идти не может.

— Постойте, — задержал ее дознаватель. — Скажите, а как случилось, что Гинзбургов впал в состояние комы?

— Я точно не помню, — покачала головой сестра, — это еще до меня было, задолго до моего прихода в больницу. То ли авария какая, то ли... нет, не припомню, это вам у лечащего врача следует выяснять.

— Хорошо. Но почему его до сих пор не отключили от системы поддержания жизнедеятельности? Раз он полвека в таком виде, и уже понятно, что улучшений не предвидится?

— А здесь такая история, — с готовностью пояснила женщина. — Родственников у Лазаря Витальевича никогда не было (отгого-то я и удивилась вашему приходу), и первоначально его содержание полностью оплачивалось из фондов НИИ имени А. Муна. Он был им интересен для каких-то исследований, что-то из области мозговой деятельности. Но потом, после ликвидации этой организации, финансирование на себя взяла ЮНЕСКО. А недавно, к нашему удивлению, заботу о Гинзбургове принял Архипастырский престол, представляете? Кстати, раз вы сотрудник СКВ, может, вы в курсе, какие такие заслуги имеет наш пациент перед главой Вселенской Церкви?

— Это служебная информация, — покачал головой Ассур, приняв на всякий случай осведомленный вид.

— Ну что ж... — разочарованно поджала губы дежурная, — тогда я ухожу. Дорогу обратно найдете?

— Не волнуйтесь, не заплутаю.

Как только сестра закрыла за собой двери палаты, нарком Ассура ожил: по экрану побежала строка текстового сообщения: «Здравствуй, Георгий аль Рашид, наслышан о тебе. С чем пожаловал?»

— Кто со мной говорит? — спросил нунций вслух.

«Тот, кого ты искал, — Дед Кощун».

—...Господь всемилостивый! — пораженно воскликнул Ассур после минутного замешательства. — Так вот оно в чем дело! Вот почему, значит, Дед Кощун столько десятилетий остается неуловимым!

«Ты угадал. Но не стоит поминать при мне божьего имени. Не забывай — как-никак я глава кощунников».

Дознавателю показалось, что бескровные губы Гинзбургова тронула ироническая усмешка.

— Да ради бо... то есть ладно, — согласился дознаватель, — только я не понимаю: вы что же, на самом деле не в коме?

«Нет, я и вправду в коме, и уже давно. Даже забыл, как давно».

— Тогда выходит, вы обладаете такими же возможностями, что и Антеус Мун в свое время?

«Увы, нет. Мои возможности гораздо, значительно скромнее. Все, что я могу, — это общаться через интернет со своими сторонниками, и то не всегда. Мой мозг подключен к специальному томографу, скрытому в потаенном месте; томограф считывает электронные колебания мозга — проще говоря, мои мысли, и потом дешифрует их на компьютере, переводя в письменную речь. Это все. Кроме того, мозг мой, как видишь (в отличие от мозга упомянутого тобою Антеуса), по-прежнему пребывает в моем теле — дряхлом теле парализованного девяностодвухлетнего старика-коматозника. И неизбежно дряхлеет с ним... Так что совсем скоро я уйду со сцены, независимо от усилий светских и духовных властей Славии».

— А еще ответьте...

«Поторопись, — прервал его Кощун, — времени у тебя почти не осталось. Что ты хотел от меня?»

— Я рассчитывал, что вы сможете организовать мне встречу с Песьим Царем.

«Даже если бы и мог, теперь уже не успею».

— Почему?

«Через минуту сюда слетится цела стая сторожевых херувимов — стохеров».

— С чего вы взяли? — спросил Ассур, невольно хватаясь за «Кромвель».

«Их навел человек, известный тебе как Янус. Он двойной агент, этот Янус».

— Откуда вы знаете?

«Я только что перехватил его электронное сообщение, адресованное лично диакону Алексию. Он же и группу Фридриха сдал. Жаль, что я не смог разоблачить его раньше, многих бы арестов избежали... Все, они уже здесь, я отключаюсь. Полагаю, ты не намерен меня разоблачать?»

— Не беспокойтесь, — заверил его нунций, — мне это совершенно ни к чему, даже напротив...

В этот момент двери распахнулись, и в палату действительно влетела целая толпа желторубашечников. Следом за братушками неспешно вошли два важных милицейских чина.

— Господин Антеус? — выдвигаясь на передний план, спросил самый важный из «чинов». И, не дожидаясь ответа, заявил: — Вы арестованы по подозрению в содействии кощунной ереси. Прошу следовать за нами.

После секундного раздумья Ассур решил подчиниться. Зачем вступать в открытый конфликт с Законом? Да и в противном случае могла пострадать безопасность Кощуна. А нунцию этого не хотелось — старик и так на пороге смерти.

На Ассура надели наручники и доставили прямиком в приемную Алексия Терекова. Там нунция усадили на стул в ожидании, когда шеф Славийской ассоциации соизволит его принять. Ожидание затягивалось. Вероятно, диакон решил наглядно продемонстрировать посланнику Трамунтаны, кто здесь главный. А может, с кем-нибудь совещался: как-никак арест нунция-дознавателя самого генерала Скимена — дело нешуточное. Чтобы как-то скоротать время, Ассур взял с журнального столика газету под названием «Душеспасительная беседа». Его взгляд остановился на статье с заголовком «За ушко да на

Глава девятая

ЗА УШКО ДА НА СОЛНЫШКО

Блажен, кто жизнь в борьбе кровавой,

В заботах тяжких истощил;

Как раб ленивый и лукавый,

Талант свой в землю не зарыл!

А. Н. Плещеев

«Для нас, журналистов, пишущих на правовые темы, судебный процесс, подобный тому, что состоялся вчера в Басманном суде столицы, всегда находка. И, разумеется, я не могла его пропустить. До начала слушания оставалось не менее получаса, а я вместе с оператором Алексом Гором уже топталась под железным козырьком подъезда старинного двухэтажного здания райсуда. Впрочем, мы оказались не одиноки: пестрая толпа из двух десятков спецкоров различных СМИ значительно затрудняла движение по неширокой Каланчевской улице. Все были возбуждены, оживленно перекликались, обсуждая известные на тот момент детали предварительного следствия и данные о личности подсудимого.

Должна признаться, что главным чувством, владевшим тогда моим сознанием, было журналистское любопытство, предвкушение «вкусной» информации. Читатель наверняка слышал, что иные сотрудники правоохранительных органов с течением времени сталкиваются с проблемой... некоторого душевного очерствения, становясь зачастую записными циниками. Психиатры называют это «деградацией по профессиональному признаку». Увы, и нам, судебным очеркистам, порою свойственно нечто подобное. Далеко не каждый способен сохранить изначальную свежесть душевного восприятия, постоянно сталкиваясь с моральным уродством, грязью и другими отталкивающими проявлениями общественного неустройства. Возможно, это своего рода защитная реакция организма. Что ж, не всякое человеческое сердце способно вместить всю боль мира. Тогда я еще не предполагала, какие душевные струны затронет во мне предстоящее судебное слушание, какие эмоции всколыхнет. Однако, к делу.

Когда до начала процесса оставалось минут пятнадцать, к нам вышла улыбчивая девушка, пресс-секретарь суда, и объявила, что процесс — открытый, поэтому пресса допускается без ограничений, но видеосъемка и аудиозапись исключены категорически. Так постановил суд, с которым, как известно, не спорят. Я с сожалением отправила Алекса обратно в редакцию, порадовавшись хотя бы тому, что догадалась прихватить блокнот и ручку — древние орудия нашего производства.

В зале мне посчастливилось занять место в третьем ряду, что было вовсе не просто, поскольку на первых двух расположились родственники подсудимого и «группа поддержки», состоящая, как потом выяснилось, тоже из родственников, только более дальних, и одного-двух сослуживцев. К тому времени, как появилась пресса, подсудимого еще не доставили, но государственный обвинитель — знакомый нам, журналистам, по ряду прошлых дел многоопытный старший прокурор Славин, и защитник — неизвестный мне адвокат с уксусным лицом и фамилией Пелерман, находились на своих местах, друг напротив друга. Через некоторое время в зал судебного заседания зашел конвойный милиционер и тщательно обследовал скамью подсудимых, отгороженную от публики железной решеткой; оставшись удовлетворен осмотром, он дал команду по рации, и двое конвоиров ввели подсудимого — Данилова Семена Яковлевича. Оказавшись внутри, он просунул руки между прутьями, и его освободили от наручников.

Данилов старался держаться спокойно и внешне производил вполне пристойное впечатление. Его удлиненное с птичьим профилем лицо сохраняло отрешенное, почти равнодушное выражение. Лишь когда он увидел жену, взор его несколько оживился. Но он быстро принял прежний индифферентный вид. Да, в отличие от большинства уголовников, Данилов в первый момент не вызвал у меня каких-либо неприязненных чувств... Вот только недельная щетина на впалых щеках аскета. Признаюсь, я никогда не приветствовала в мужчинах подобной неряшливости. По моему убеждению, такое небрежение внешними приличиями, а значит, и мнением окружающих, свидетельствует о душевной распущенности. Впрочем, это лирика.

— Прошу всех встать, суд идет! — звонко объявил секретарь судебного заседания — голубоглазый, ужасно напоминающий рафаэлевского ангела юноша.

Из совещательной комнаты гуськом выдвинулся состав суда: две женщины средних лет и председательствующий Иван Христофорович Триединое — высокий, степенный, увенчанный львиной гривой волос, переходящей в черную, с обильной проседью бороду, густую и раздвоенную. Один его вид внушал уважительный трепет.

— Прошу садиться, — пробасил председательствующий, занимая место под государственным гербом, между двумя другими судьями. — Судебное заседание объявляю открытым.

Последовала обычная рутина подготовительной части: проверка явки, удаление свидетелей, установление личности подсудимого, объявление состава суда, разъяснение прав. Поскольку отводов составу суда и ходатайств от участников судебного разбирательства на этой стадии не поступило, председательствующий предоставил слово прокурору для оглашения обвинительного заключения.

Оглашение заняло не менее часа. Обстоятельства дела мне, разумеется, были знакомы, поэтому, пока Славин зачитывал обвинение, я внимательно наблюдала за подсудимым. Меня интересовала его реакция. Однако таковой не последовало. Данилов продолжал хранить прежнюю мину полного равнодушия, еще более замкнувшись в себе. Мне даже показалось, что он вовсе не слышит слов гос-обвинителя. Зато его супруга, преждевременно увядшая дама в темном платке, напротив, очень живо реагировала на происходящее, то и дело сокрушенно качая головой и бросая на мужа взгляды, полные немой укоризны. Как свидетель, вызванный лишь для характеристики личности подсудимого, она не была удалена из зала судебного заседания. Когда прокурор оглашал особенно жуткие подробности вменяемых ее супругу деяний, она всхлипывала, а несколько раз, не сдержав эмоций, даже тихонько вскрикнула. Рядом с ней сидели две девочки-близняшки, лет десяти-одиннадцати, по всей видимости, дочери. Девочки вели себя сдержанней матери, но краска стыда все это время не сходила с их еще по-детски пухлых щечек, так что они постоянно норовили спрятать лица в ладошках.

Признаюсь, реакция Данилова, точнее ее отсутствие, меня изрядно покоробила. Как можно оставаться равнодушным, видя страдания самых близких тебе людей — жены и дочерей? Я невольно поймала себя на мысли, уж не страдает ли он каким-либо душевным недугом? Не секрет, что именно шизофреникам свойственна подобная эмоциональная тупость. Но, забегая вперед, скажу, что оглашенные в ходе заседания выводы судебно-психиатрической экспертизы, проведенной еще на предварительном следствии (по такого рода делам она обязательна практически всегда), однозначно засвидетельствовали вменяемость подсудимого в отношении инкриминируемых ему деяний, а именно, что он способен был отдавать себе отчет во всех своих действиях и, соответственно, руководить ими.

Обвинитель, как сторона, первой представляющая доказательства, предложил начать с допроса подсудимого. Однако тот неожиданно заявил, что не желает давать показания первым. Прокурор попытался было выяснить причины столь странного упрямства, но защитник моментально обратил внимание суда, что это законное право подсудимого и каких-либо пояснений оно не требует. Председательствующий с ним согласился. Тогда Славин озвучил следующий порядок исследования доказательств: допрос потерпевших, потом свидетелей обвинения, затем свидетелей со стороны защиты и, наконец, в завершение — допрос самого подсудимого. Поскольку и стороны и суд это удовлетворило, приступили к допросу потерпевших.

Допрос всех тридцати шести потерпевших

Поскольку режим оффлайн не предполагает возможности задавать вопросы, а голозаписи с разрешения суда воспроизводились с ускорением, эту часть процесса удалось завершить относительно быстро, в течение каких-нибудь трех с четвертью часов.

Допрос свидетелей отнял гораздо больше времени, так что суд был вынужден прерваться на обед и продолжить после перерыва. Тут стоит отметить, что подавляющее число свидетелей (как, впрочем, и потерпевших) составляли студенты МГТУ, того самого, где профессор Данилов занимался преподавательской деятельностью. И еще родители потерпевших, что понятно. Ведь именно последние первыми (извините за неуместный каламбур) забили тревогу, обратив внимание на странности в поведении своих детей. Но не в этом дело. А в том, что среди свидетелей обвинения почти не было преподавателей — бывших коллег подсудимого. Что это? Снова ложно понятая корпоративная солидарность? Ведь не могли же они в самом деле быть настолько слепы, чтобы на протяжении стольких месяцев совершенно не замечать растлительной деятельности Данилова!

Не могу не отдать должного профессионализму адвоката Пелермана. Своими вопросами он весьма ловко пытался поставить под сомнение доказательственную значимость показаний свидетелей, стремясь запутать, сыграть на малейших противоречиях. Но все тщетно — к окончанию судебного следствия вырисовывалась ясная и практически однозначная картина злодеяний, совершенных Даниловым. Даже жена подсудимого — свидетель со стороны защиты — не оправдала адвокатских ожиданий. Во всяком случае, в полной мере. Поскольку хотя и охарактеризовала мужа с положительной стороны (а как иначе?), но, отвечая на прямые вопросы обвинителя, лукавить не стала. Или не смогла.

— Скажите, Данилова, — спросил ее прокурор, — вы верующий человек?

— Да, — тихо ответила та и в доказательство перекрестилась.

— Значит, грех лжесвидетельства для вас не пустой звук?

— Не пустой, — еще тише подтвердила женщина.

— Тогда ответьте, неужели вы не подозревали, чем на самом деле занимается ваш муж?

— Протестую, ваша честь! — тут же взвился адвокат. — Свидетель Данилова была вызвана лишь для характеристики личности. Кроме того, она присутствовала при всех предыдущих допросах и не может теперь давать показаний по обстоятельствам дела.

— Протест отклоняется, — заявил председательствующий. — Суд в состоянии сам дать оценку показаниям свидетеля с учетом ее присутствия на судебном следствии. Свидетель, отвечайте на вопрос.

—...Подозревала, — после краткой заминки прошептала Данилова.

— Ах, вот как, — удовлетворенно кивнул Славин, — подозревали. А может, не просто подозревали? Может, знали?

— Протес... — начал было Пелерман, но громовой удар судейского молотка мигом вернул его на место.

— Двое детей ведь у нас, — уходя от прямого ответа, пробормотала женщина, — как им без отца?

— А вы не подумали, что им было бы лучше вовсе без отца, чем вот с таким?! — возмутился прокурор, указывая на подсудимого.

Данилова всхлипнула и, повернувшись к мужу, произнесла:

— Как ты мог, Сема, как же ты мог?

— Дура ты, Зинаида, — с поразительным равнодушием вздохнул подсудимый. Зал зашумел.

Но вот подошло время для дачи показаний самим подсудимым. Я говорила, что профессор Данилов чисто внешне произвел на меня довольно позитивное впечатление. И еще это его олимпийское спокойствие на протяжении всего судебного следствия. Каковое вполне можно было принять за внутреннюю уверенность в том, что уж кому-кому, а ему, профессору МГТУ Семену Яковлевичу Данилову, никакое осуждение не грозит. Возможно, поэтому мне на миг представилось, что вот сейчас он встанет и скажет нечто такое, приведет такой довод или предъявит некое доказательство, которые если и не опровергнут его вину, то совершенно изменят всю картину происшедшего. Однако Данилов занял странную позицию. Странную, если не сказать больше. Он твердо и с прежним спокойствием (которое начало меня потихоньку раздражать) заявил, что вины своей не признает. И тут же, отвечая на прямые вопросы суда и обвинения, буквально полностью — едва ли не в деталях — подтвердил показания всех потерпевших и свидетелей.

— Как вы можете отрицать свою вину, признавая все фактические обстоятельства дела? — задал ему закономерный вопрос обвинитель.

— Я отрицаю, что совершил что-либо преступное, — пояснил подсудимый, сделав акцент на последнем слове.

— То есть само событие преступления вы признаете, но при этом полагаете, что в ваших действиях отсутствовал состав преступления, так? — попробовал уточнить Славин.

— Полагаю, что мои действия не носили ни преступного, ни даже предосудительного характера, — отрезал Данилов. И, пожав плечами, добавил: — Да и события никакого не было.

— Ну, знаете! — развел руками прокурор и, обращаясь к суду, пояснил: — Тогда у меня вопросов больше нет.

Председательствующий кивнул и предложил продолжить допрос защите.

— Скажите, Семен Яковлевич, — начал Пелерман, — когда вы совершали все те, гм, кхм... деяния, которые вменяются вам в вину, желали ли вы... точнее, имели ли вы намерение тем самым причинить ущерб потерпевшим?

— Ни в коей мере, — мотнул тот головой. — Даже наоборот.

Триединое несколько раз грохнул молотком, пресекая поднявшийся в зале ропот, и сделал знак адвокату, чтобы тот продолжал.

— А нанести урон интересам государства или общества намеревались?

— Нет.

И тут я разгадала замысел адвоката: все его хитроумные вопросы были направлены на то, чтобы поставить под сомнение умысел Данилова! Ведь без умысла нет и состава. Как потом оказалась, я не ошиблась.

— Желают ли стороны чем-либо дополнить судебное следствие? — спросил председательствующий. — Нет? Тогда объявляю судебное следствие оконченным, суд переходит к прениям сторон, слово предоставляется государственному обвинителю прокурору Славину Дмитрию Владимировичу.

— Уважаемый суд! — начал Славин. — Братья и сестры! Мы заслушали уголовное дело в отношении Данилова Семена Яковлевича, 2105 года рождения, профессора МГТУ, женатого, православного, имеющего на иждивении двух несовершеннолетних детей. Органами предварительного следствия Данилов обвиняется в совершении преступления, предусмотренного пунктом «б» части второй статьи 58 Соборного Уложения Славянской губернии (Славии), то есть в «кощунстве, а равно умышленной проповеди или ином публичном распространении еретических лжеучений, совершенном по предварительному сговору группой лиц и/йли сопряженном с отягчающими обстоятельствами».

Конкретная преступная деятельность подсудимого выразилась в том, что он, будучи преподавателем основ естественной истории упомянутого университета в течение трех семестров вместо утвержденного совместным постановлением Минобразования и Святейшего Правительствующего Синода СГ предмета «научный креационизм» читал студентам курс лекций по так называемой «теории эволюции», основанной на лжеучении Чарльза Роберта Дарвина и его преступных последышей. При

Сам Данилов, упорствуя в грехе, отказался признавать свою виновность, но, будучи изобличен целым комплексом, да что там — Монбланом доказательств, не смог опровергнуть очевидного. Тщась выкрутиться любым путем, он цинично заявил, что не видит в случившемся своей вины, поскольку ему, как ученому, неизвестна-де другая теория, помимо дарвиновской, которая доказательственно объясняла бы происхождение человека. Вынужден поймать подсудимого на лжи. А как же Священное Писание? Именно в Библии зафиксированы и подробнейшим образом изложены обстоятельства происхождения человека! В ней же поименно перечислены все наши первопредки, начиная от праотца Адама. И это вам не какая-нибудь умозрительная теория — это письменный источник. Притом единственный, других нет. Из этой же Книги прямо следует, что наши предки были умнее нас — ибо они разговаривали с Богом. Господин же профессор пытался внушить чадам нашим, что их пращуры были обезьянами-мутантами! Хочется сказать подобным горе-ученым: зачем вы лукаво мудрствуете, к чему придумываете разные злопакостные теорийки? Все уже придумано до вас — читайте Библию. Там и только там содержатся четкие ответы на все вопросы. А если чего не поймете, так наука теология дает исчерпывающие комментарии к этим ответам.

Итак, несмотря на то что подсудимый Данилов своей вины не признал, виновность его в совершении инкриминируемых деяний полностью подтверждается добытыми в ходе предварительного и исследованными в ходе судебного следствий доказательствами. А именно, показаниями потерпевших, свидетелей, заключениями экспертиз и другими материалами дела. В целях экономии времени я не стану сейчас их приводить — все вы их только что выслушали. Занятую Даниловым позицию обвинение расценивает как жалкую попытку уйти от ответственности и избегнуть справедливого возмездия за содеянное. Таким образом, вина подсудимого Данилова С. Я. нашла свое полное подтверждение, и я не хочу долее на этом останавливаться.

Тут Славин на несколько секунд прервался и, откашлявшись, продолжил так:

— Однако мне хочется акцентировать внимание суда не столько на доказанности вины подсудимого, которая очевидна, а на несколько ином аспекте происшедшего. Меня, как мирянина, не могут не тревожить вопросы профилактики подобного рода деяний и своевременного, а лучше превентивного реагирования на них государственных органов. Хочется спросить ответственные службы: доколе же подобные «профессора» будут злоупотреблять нашим терпением? Как долго еще, в своем бешенстве, они будут издеваться над нами, над детьми нашими и над всем тем, что нам столь дорого? До каких пределов будут кичиться своей дерзостью, не знающей узды?! О tempora, о mores! Возьмем, к примеру, данный конкретный случай: деканат все это понимал, ректор видел, а этот человек, тем не менее, в течение стольких месяцев невозбранно прельщал малых сих! И где?! В МГТУ! В Московском государственном теологическом университете имени святой равноапостольной княгини Ольги, главнейшем вузе Славянской Губернии, оплоте суверенной демократии, православия и народности! Поэтому я настоятельно прошу суд вынести в отношении деканата и ректора МГТУ соответствующее частное определение.

При назначении Данилову наказания суд, конечно же, примет во внимание его положительные характеристики как по месту жительства, так и (как ни странно) по месту работы, а также наличие неработающей супруги и несовершеннолетних детей. Но! Я прошу суд обратить сугубое внимание на тот факт, что преступная деятельность подсудимого была направлена именно в отношении нашей славийской молодежи. Ведь это только счастливый случай, что Данилов читал свои так называемые лекции не первому и не второму, а третьему курсу, и потому все потерпевшие успели достичь возраста совершеннолетия. Я прошу суд признать означенный факт в качестве обстоятельства, отягчающего ответственность подсудимого. Нельзя же, в самом деле, оставить без должного реагирования то, что Данилов своими кощунственными лекциями растлевал неокрепшие души нашего юношества?! Также прошу суд признать отягчающими обстоятельствами направленность деяния в отношении широкого круга лиц, а равно использование при его совершении служебного положения. И соответственно считаю правильной квалификацию действий подсудимого по пункту «б» части 2 статьи 58 СУ СГ. Ибо здесь налицо даже не одно, а целый букет отягчающих обстоятельств. Помимо этого, подсудимый, как я отметил выше, в содеянном не признался, а значит, и не раскаялся. А ведь согласно совместному Постановлению Пленума Верховного суда и Обер-прокурора Святейшего Синода от 03.09.2133 года по делам, связанным с кощунством, смягчить ответственность может лишь деятельное раскаяние и активное сотрудничество со следствием. Но, увы, в данном случае мы этого не наблюдаем.

На основании вышеизложенного, прошу суд признать мирянина Данилова Семена Яковлевича виновным в совершении преступления, предусмотренного п. «б» ч. 2 ст. 58 Соборного Уложения Славянской губернии и назначить ему меру наказания, руководствуясь санкцией означенной статьи, в виде принудительного воцерковления, с последующим лишением права занимать должности, связанные с научной и преподавательской деятельностью, сроком на десять лет.

Завершив свою, как всегда, блистательную речь, Дмитрий Владимирович с достоинством поклонился и сел на место. Я, честно говоря, ожидала, что Славин будет просить суд о более суровом наказании. Ведь санкция второй части статьи 58 предусматривает в том числе до десяти лет каторжных работ. Но прокурор решил ограничиться принудвоцерковлением — весьма либеральной современной мерой, заключающейся в несложной операции по удалению малюсенького участка мозга в задней части первой височной извилины, ответственного за «суетное умствование и беспочвенные сомнения». Что ж, курс на гуманизацию наказаний, обозначенный в последнем совместном Постановлении Совмина и СПС, еще никто не отменял.

Между тем адвокат Пелерман театральным жестом развернул ярко-алый носовой платок, трубно высморкался и, протерев тем же платком очки, приступил к защитительной речи.

— Уважаемый суд! Ваша честь! Дамы и господа! Семен Яковлевич Данилов не виновен в совершении инкриминируемых ему деяний. Да, да, вы не ослышались, он не виновен. Я так заявляю вовсе не потому, что как адвокат связан позицией подзащитного, совсем нет. Ведь состав «кощунства» предполагает наличие обязательного умысла. А он таки и не был доказан ни в процессе предварительного, ни сейчас, в ходе судебного следствия. Отвечая на мои вопросы, подсудимый однозначно и определенно заявил, что не имел желания, то есть умысла причинить своими действиями какой-либо вред потерпевшим. Не имел он такого намерения и в отношении охраняемых законом государственных или общественных интересов. Показания потерпевших и свидетелей ни в коей мере не опровергают этого утверждения. Не представило каких-либо опровержений этому и обвинение. Ни сейчас, ни ранее — в ходе предварительного следствия. Таким образом, деятельность Данилова на должности преподавателя МГТУ может быть расценена вами, господа судьи, как предосудительная и даже аморальная. Но не противозаконная! Ибо не имел Семен Яковлевич намерения

Если суд, несмотря на изложенные доводы, сочтет возможным признать моего подзащитного виновным, я прошу при назначении Данилову наказания учесть вышеуказанные обстоятельства — относительно среды и семьи — в качестве смягчающих. Также прошу принять во внимание и тот факт, что подсудимый является единственным кормильцем в семье, ибо госпожа Данилова, как и подобает правоверной прихожанке Вселенской Церкви, занимается детьми и домашним хозяйством. Кроме того, мне совершенно непонятен смысл дополнительного наказания, запрошенного прокурором. Зачем, скажите на милость, частично поражать в правах человека, запрещая ему преподавать и тем самым лишая единственной возможности зарабатывать хлеб свой насущный, если после процедуры принудительного воцерковления он априори будет не способен усомниться в благотворности клерикальных ценностей? Полагаю, это наказание в данном конкретном случае совершенно излишним. У меня все, спасибо за внимание.

— Желает ли господин прокурор воспользоваться правом реплики? — спросил председательствующий.

— Обязательно, — энергично откликнулся Славин. Он поднялся и, усмехнувшись в пшеничные усы, взглянул на Пелермана. — Я с некоторым удивлением выслушал речь уважаемого адвоката, особенно ту ее часть, где он усомнился в наличии у подсудимого умысла. Возможно ли? Все мы только что своими ушами слышали, как Данилов фактически полностью подтвердил показания всех потерпевших и свидетелей обвинения. Что касается утверждения о том, что подсудимый-де мог добросовестно заблуждаться относительно еретичности дарвинизма, оно и вовсе смехотворно. Данилов обязан был знать, даже просто в силу своей должности и рода занятий, что так называемая «теория эволюции» уже без малого пятьдесят лет как анафематствована, а потому изгнана из школ и исключена из всех учебных программ. Соответственно он мог и обязан был предвидеть наступление тех последствий, которые, собственно говоря, и наступили. Вот вам и умысел. Вот вам и злоумышление, которое столь упорно не желает замечать защита. Хочется прямо сказать: протрите еще разок — и хорошенько — свои очки, господин адвокат!

Тут председательствующий вынужден был несколько раз стукнуть молотком, дабы утишить поползшие по залу смешки.

— Теперь касательно упомянутого защитником смягчающего обстоятельства — семьи и среды. Действительно, подсудимый Данилов вырос в неблагополучной семье. Отец его являлся воинствующим палеоантропологом и... в общем, обстановочка в родительском доме, надо полагать, была та еще. Но вот что интересно, вот что, на мой взгляд, характеризует подсудимого совершенно определенным образом: в 2133 году его отца подвергли принудительному воцерковлению; процедура прошла не вполне удачно (в тот год эту гуманную меру только-только начали в качестве эксперимента внедрять в пенитенциарную практику, и сбои порой случались); короче, осужденного пришлось поместить в спецхоспис для еретиков и церковных мятежников. И что же? За все прошедшие годы Данилов лишь единожды навестил своего отца! Вот она сущность адептов эволюционизма — эгоизм, гедонизм, безответственность, вседозволенность и деградация семейных уз. Конечно, раз мы все (по мнению этих господ) обезьяны, так о каких сыновних чувствах может идти речь? Раз мы не Божье творение, а игра природы, случайная мутация, тогда о какой ответственности (и главное, перед кем) можно говорить?

— Там, в хосписе, уже не мой отец! — выкрикнул подсудимый. — Моего отца уничтожили в тридцать третьем!

Но эта его попытка оправдания или скорее самооправдания показалась мне откровенно жалкой.

— Помолчите, подсудимый, — громыхнув молотком, одернул его Триединов, — вам будет предоставлено последнее слово, пока же извольте слушать молча. А вы, — обращаясь к прокурору, спросил он, — закончили реплику?

— Еще один нюанс. Раз уж адвокат завел речь о смягчающих обстоятельствах... Я прошу суд учесть, что подсудимый своими действиями духовно растлевал и тем самым толкал на путь погибели не только учащуюся молодежь... но и собственных дочерей. Да, да! — с горечью воскликнул прокурор, указуя на девочек-близняшек. — Эти дети растлены!

После столь эмоциональных слов жена Данилова вскрикнула и отшатнулась от дочерей. И я не могла не заметить ужаса, плескавшегося в ее глазах. Одна из близняшек спрятала лицо в ладонях, но вторая продолжала смотреть на обвинителя и суд с некоторым даже вызовом. Хотя краска стыда густо заливала ее щеки. Но стыда ли? Может, уже бесстыдства? Я мысленно ахнула: «Да, эта растлена! Эта погибла!»

— В своей речи я не стал об этом говорить, — продолжил между тем Славин, — имея в виду, что в ходе предварительного расследования достаточных доказательств, чтобы вменить Данилову еще и духовное растление малолетних, добыто, к сожалению, не было. Но если бы этот эпизод подтвердился, то подсудимого ждало бы неизбежное оскопление. Ведь статья 60 Уложения предусматривает эту санкцию как безальтернативную. Вот теперь, пожалуй, все.

— Господин адвокат, — произнес председательствующий, — у вас есть право на ответную реплику. Желаете воспользоваться? Хотя, на взгляд суда, сказано уже достаточно, но...

— Нет-нет, — поспешно откликнулся Пелерман.

— Что ж, — вздохнул Иван Христофорович, — в таком случае слово — последнее слово — предоставляется подсудимому Данилову Семену Яковлевичу.

Профессор Данилов поднялся. Я заметила, что в его глазах, доселе безучастных, тусклых, едва ли не безжизненных начал разгораться странный пламень. Нет, то не был огонь безумия (повторюсь, что судебно-психиатрическая экспертиза признала Данилова вполне вменяемым). Это был огонь фанатизма. Да, именно! Того самого фанатизма — слепого, дремучего и узколобого, что уже не раз в прошлой истории человечества становился причиной стольких бедствий. Темным пламенем мракобесия озарился его взор.

— Я не стану пытаться объяснить суть эволюционной теории, во всяком случае, здесь, перед сегодняшней аудиторией... — начал подсудимый.

— А мы вам этого и не позволим, — сурово прервал его Триединов, — всякая пропаганда дарвинизма преследуется по закону.

— Но я хочу апеллировать к вашей логике, уважаемые судьи, — продолжил он. —

— Я вас еще раз предупреждаю, — заметил председательствующий, — о недопустимости еретической пропаганды.

— Но, ваша честь! Я сейчас не выхожу за рамки утвержденной школьной программы по биологии.

— Ладно. Продолжайте. Только по существу, иначе я вас снова прерву.

— Хорошо, — кивнул Данилов. И затараторил, переходя почти на скороговорку, словно чернокнижник, спешащий произнести заветное заклинание: — Поскольку мы не умеем дышать под водой, не откладываем яиц и не летаем, зато мы теплокровны, живородящи и вскармливаем своих детей молоком, нас логично отнести к последнему классу — к млекопитающим. Класс млекопитающих делится на три подкласса: на первозверей — они самые примитивные, имеют некоторые признаки рептилий и почти все уже вымерли; на сумчатых — ну, к этим, за отсутствием сумок, нас отнести сложно; и на плацентарных, или высших, зверей. Их отличительный признак — рождение в относительно развитой стадии. Признак этот отличает и людей. Известно более двадцати отрядов плацентарных. Это и грызуны, и рукокрылые, парно- и непарнокопытные... Все они — со своими копытами и рогами — не очень-то похожи на нас. Но есть среди этих отрядов один, несколько семейств которого сходны с человеком буквально по всем параметрам. Вплоть до подверженности одинаковым болезням и дурным привычкам. К примеру, кровь шимпанзе можно переливать человеку без всяких вредных последствий...

— Подсудимый! Вы за кого нас держите? — возмутился Иван Христофорович. — Суду давно понятно, к чему вы клоните. Но если вы полагаете, что мы станем спорить с дарвинистами-эволюционистами, так вынужден вас разочаровать — мы не для этого собрались.

— Но почему?! — в бессильной злобе воскликнул Данилов. — Почему вы, суд, признаете результаты генетических экспертиз при установлении отцовства, но игнорируете результаты аналогичных исследований в качестве доказательства родства человека с приматами? Ведь в геномах наших видов родство записано аршинными буквами! Оно почти стопроцентно!

— Вопросы суду не задаются, — строго одернул его Триединое, — а если у вас есть еще что — говорите. Только, будьте любезны, без этих ваших... обобщений. Извольте говорить о своих родственниках, о наших не надо. И, повторяю, мы не будем спорить ни с вами, ни вам подобными, мы будем продолжать вас разоблачать.

— Но, помилуйте! Взгляните правде в лицо! Достаточно же сходить в зоопарк, посетить там вольер с высшими обезьянами, чтобы визуально, наглядно, так сказать...

Тут поднялся прокурор Славин.

— Довожу до сведения суда, — заявил он, — что в соответствии с Постановлением Святейшего Синода от третьего дня сего месяца упомянутые животные признаны «кощунственной пародией на замысел Творца», а потому изъяты из всех зоопарков страны, с формулировкой: «Дабы не вводить посетителей в грех и во избежание возможных соблазнов».

Зал встретил это заявление аплодисментами. Иван Христофорович кивнул обвинителю и, нахмурившись, обратился к подсудимому:

— Данилов, имейте в виду: по закону я не могу ограничить вас во времени, но всякие попытки излагать обстоятельства, не имеющие отношения к рассматриваемому уголовному делу, будут мной немедленно и жестко пресекаться.

— О чем же мне тогда говорить? — развел руками подсудимый.

Да, Семен Яковлевич, вот так вот, господин профессор, подумала я. Это вам не наивному, доверчивому юношеству мозги засорять. Здесь перед вами аудитория иная — мужи, умудренные опытом и отягченные знаниями, таких логической эквилибристикой не проймешь. Небось, перед студиозусами, гоголем ученым хаживая. уверенней себя чувствовали? А стоило вас ухватить покрепче за ушко да вытащить на яркое солнышко, как вся ваша самоуверенность, аки позолота с ложного кумира, и обсыпалась! Спесь, где твое жало? Ересь, где твоя победа?

— А такие слова, как «раскаяние», «покаяние» для вас ничего не значат? — укоризненно шевельнул бровями председательствующий. — Вы же, как-никак, православный. Во всяком случае, по паспорту.

— Ах вот что, — пробормотал Данилов. — Впрочем, чего же я, наивный глупец, ждал? Что ж... тогда мне нечего больше добавить. Нет! Еще одно...

Подсудимый несколько секунд, моргая, оглядывал суд. Странно, но, по-видимости, он только сейчас понял, что потерпел фиаско. Как в процессуальном, так и в нравственном смысле. Однако примириться с этим фактом, с упрямством истинного фанатика, не желал.

Вдруг Данилов резко повернулся к прокурору и, набрав в грудь воздуху, выкрикнул каким-то надтреснутым, срывающимся на несолидный фальцет голосом:

— Бросьте ваши устрашенья, у науки нрав не робкий, не заткнуть ее теченья вам своей дрянною пробкой!

Этот хамский стишок (подозреваю, заемный), должен был, вероятно, уязвить Славина, но в действительности наглядно продемонстрировал окончательное духовное банкротство подсудимого.

— Ну, довольно, — заявил Иван Христофорович Триединов, поднимаясь. — Суд удаляется на совещание для вынесения приговора.

— Прошу всех встать! — звонко скомандовал секретарь.

Потекли долгие минуты ожидания.

Пока все с нетерпением ждали возвращения суда из совещательной комнаты, я, чтобы скоротать время, поспорила со спецкором «Московского богомольца», Станиславом Крапивиным. Стас с пеной у рта утверждал, что приговор наверняка будет более жестким, нежели предложил гособвинитель. Имея в виду отсутствие раскаяния и общественную значимость. Я же резонно возражала, что Иван Христофорович давно и повсеместно известен своим милосердием, а потому избранная им мера наказания никак не может оказаться суровее запрошенной прокурором. Не без гордости констатирую, что ваша покорная слуга вновь проявила прозорливость.

Суд в своем приговоре полностью подтвердил как доказанность вины подсудимого, так и квалификацию его действий. Согласился суд и с предложенным обвинителем наказанием, однако лишь в основной его части. Дополнительную же санкцию, в виде лишения права занимать определенные должности, счел излишней.

После оглашения приговора в зале зашумели. И не могу сказать, что одобрительно. Слышались даже отдельные выкрики вроде: «Почему так мягко?», «Пожизненное кощуннику!», «Оскопить — и на лесоповал!» и, прошу прощения, «Каплун в ермолке». Впрочем председательствующий моментально пресек эти стихийные проявления.

Скажу по секрету, что и мне самой подобная реакция зала была отчасти близка. Во всяком случае, понятна. Но порядок есть порядок. Кроме того, по трезвом размышлении, приговор был постановлен совершенно справедливый — законный и обоснованный. В конце концов, цель мирского правосудия отнюдь не месть. Ибо сказал

Пускай же этот процесс послужит подобным тяготеющим к духовному падению личностям крепким нравственным уроком, аминь».

Глава десятая

СЛУЖЕБНЫЕ РАЗБОРКИ

Нас цепь угрюмых должностей

Опутывает неразрывно.

А. С. Грибоедов «Прости, Отечество»

Наконец Ассура пригласили в кабинет Терехова. Вид у хозяина был несколько смущенный, и нунций моментально сделал вывод, что политическое руководство Славии не вполне одобрило действий майора-хранителя Истинной Веры. В подтверждение его догадки отец Алексий воскликнул:

— Что такое? Кто осмелился? Немедленно снимите с господина Ассура наручники! И оставьте нас наедине.

Вошедший вместе с ним стохер расковал Ассуру руки и удалился.

— Ну что ж вы, — начал Тереков, — молодой человек! Как могли? Зачем вам было впутываться в наши внутригосударственные дела?

— Я действовал строго в рамках полномочий, приданных мне Генералом Скименом, — невозмутимо ответствовал нунций.

— Бросьте! При чем здесь ваши полномочия? Неужели отец наш Скимен уполномочил вас содействовать еретикам и кощунникам? Вы же не станете отрицать, что не далее как сегодня посетили одно из их сборищ?

«Ага! — подумал Ассур. — Про мое содействие побегу Януса диакон решил не упоминать. Боится, видно, выдать своего агента. Тем лучше, значит, не станет вменять это мне в вину». А вслух произнес:

— Повторяю, отец Алексий, я действовал сугубо в рамках своих служебных полномочий. А посещение кощунных сборищ, равно как и любых прочих мероприятий ~ даже тех из них, что кажутся на неосведомленный взгляд сомнительными, — обусловлено характером возложенной на меня миссии. Секретной миссии, — добавил он со значением и дабы отсечь уточняющие вопросы. — И возложена эта секретная миссия самим Генералом-хранителем Истинной Веры отцом Скименом. Каковой, надо полагать, остается и вашим непосредственным начальником.

После столь внушительной тирады диакон скис еще больше.

— Но по крайней мере скажите, зачем вам понадобилось посещать психбольницу? Или это тоже часть секретной миссии?

К этому вопросу нунций подготовился заранее, а потому ответил спокойно, даже с легкой усмешкой:

— Ах, это! Все просто: у нас, на Трамунтане, среди братии, проживает родственник — правда, весьма дальний — некоего Гинзбургова Л. В. Вот он-то и просил меня посетить Льва Витальевича, посмотреть, как он там, не вышел ли из комы. Но, увы! В больнице мне пояснили, что тот совершенно безнадежен. Кстати, можете справиться об этом дельце непосредственно у Генерала, — добавил дознаватель, прекрасно понимая, что майор-хранитель никогда не решится на такой шаг. Тогда пришлось бы пояснять Скимену, как он осмелился арестовать его личного нунция.

— Мне доложили, — сделал еще попытку Алексий, — что вы пристально интересовались фигурой много лет находящегося во всегубернском розыске лидера мятежников против Веры, известного как Дед Кощун. Удалось ли вам установить, кто в действительности скрывается за этим прозвищем или местонахождение сей одиозной личности?

— Увы, — развел руками Ассур, — а если бы удалось, я немедленно сообщил бы о том властям Славии.

— Надеюсь, — протянул майор-хранитель, поправив круглые очки. И неожиданно спросил: — А не хотите ли кофейку?

— Единственное, чего я хочу, это поскорее вернуться к своим делам, — заявил нунций, а про себя подумал: уж не решил ли Тереков его отравить? А что? Он теперь для него очевидно опасен. Небось, сидит и думает, как бы от него избавиться.

— Так скоро вернуться не получится, — с сожалением вздохнул Алексий, — у нас, да и у правоохранительных органов, имеется к вам еще целый ряд вопросов. Возможно, придется организовать очную ставку с неким лицом, которое...

«Неужто решился все ж таки пожертвовать Янусом? — заволновался Ассур. — Тогда мои дела плохи».

Речь Терекова и размышления нунция были прерваны шумной возней, донесшейся из приемной. Вдруг двери резко распахнулись, и в кабинет буквально влетел, тут же брякнувшись на спину, один из стохеров; за ним кубарем вкатился второй желторубашечник. А следом за стохерами вошла целая толпа рослых монахов, облаченных в длиннополые черные рясы. Причем подпоясаны они были железными цепями, заканчивавшимися увесистыми металлическими же «яблоками». Монахи молча двинулись вперед, угрожающе этими «яблоками» поигрывая.

— Что такое?! Кто такие?! — заверещал отец Алексий, вскочив с кресла.

Тут чернорясные расступились, и внутрь величаво вплыла габаритная фигура кардинала Смоленского Власа Бендераса. Он сурово насупил брови и, наставив на побледневшего диакона толстый, увенчанный массивным перстнем палец, пророкотал густым басом:

— Как осмелился ты, несчастный, посягнуть на особу личного нунция их святейшества Генерала-хранителя Скимена?!

— Это дело вне вашей компетенции, по какому праву врываетесь... — взвизгнул было Тереков.

— Молчать! — рявкнул кардинал. — Незаконно лишив свободы господина Ассура, ты тем самым нанес оскорбление вышестоящему Иерарху. А нарушение церковной иерархии как раз в моей, как зампредседателя Губернского Совета ВСМЦ, компетенции.

Бендерас шагнул к дознавателю и, покровительственно обняв за плечи, увлек к дверям. Один из стохеров попытался кинуться за ними, но когда перед его носом угрожающе просвистело железное «яблоко» чернорясного молодца, отпрянул назад.

— Вы ответите за самоуправство! — крикнул им вслед майор-хранитель.

— Еретик! — не остался в долгу кардинал. — Скоро сам за все ответишь.

Уже в салоне черного кардинальского аэролимузина, Бендерас, оборотившись к нунцию, с утробным смехом осведомился:

— А?! Как мы твоего майоришку укоротили? Лихо?

— Лихо, — согласился Ассур, — и благодарю вас, ваше преосвященство, за своевременную помощь.

— Не стоит, — отмахнулся тот. — Я ведь некоторым образом повинен в случившемся: сам же на тебя этого барбоса натравил. А история сия нам лишь на руку сыграет, поверь. Лишний козырь нам. Так что расчетец-то мой оправдался! Помнишь, я давеча тебе говорил, что, начав нервничать, диакон непременно допустит ошибку?

— Вы оказались прозорливы.

— Хо-хо! Но ты, голуба моя, убедился, до чего этот Тереков мерзкий тип? Мерзейший!

— В полной мере согласен, — кивнул нунций.

— Значит, будем валить его вместе?

— Обязательно.

— Эх ты, голуба моя! — обрадовался кардинал. — Куда тебя доставить?

— В «Странноприимную», я там остановился.

— Знаю, знаю, — усмехнулся Бендерас, — но если какие проблемы — сразу ко мне. Вот тебе номер моего наркома. Боюсь, диакон тебя в покое не оставит.

— Так и поступлю, и еще раз спасибо, ваше преосвященство.

— Брось! Одно дело делаем. Ты — по-своему, а я — по-своему.

Когда Ассур зашел в номер, Янус лежал на постели с початой бутылкой пива в одной руке и с сигаретой — в другой. При виде дознавателя его аж подбросило; бутылка у него выпала, пиво растеклось по ковру.

— Ты чего такой дерганый? — поинтересовался нунций. — Своих не узнаешь?

— Тебя так долго не было, — забормотал явно не ожидавший его больше увидеть Янус, — я, того, изволновался весь...

— Ты садись, — велел ему Ассур, — чего вскочил? Вот так. Значит,

С этими словами нунций одним движением свернул Янусу шею.

Разобравшись с провокатором, он налил себе коньяку и устало присел в кресло. Но не успел сделать и глотка, как его нарком призывно завибрировал и выплюнул голографическую каплю в форме человеческой головы. Только лица у этой головы не было вовсе — гладкий белый блин вместо лица.

— Вы Фобетор? — поинтересовался безликий явно измененным гнусавым голосом.

— Возможно.

— Кажется, я нашел вашего Икела...

— Да что вы? Какая радость! А это точно мой Икел, вы уверены?

— Если вы — Фобетор, то да, уверен.

— Когда я смогу увидеть этого блудливого мерзавца?

— Приезжайте сегодня ночью на Николо-Архангельское кладбище, там и встретитесь со своим... другом.

Ассур понимающе усмехнулся:

— Да, я чувствую, что это и впрямь он, мой Икел. Но Николо-Архангельское большое, где я вас найду?

— Буду ждать вас с часу до часу пятнадцати у могилы Киклопа. Помните такого «смерховца»? Должны помнить — вы присутствовали на его похоронах.

— Киклопа я помню, — подтвердил нунций, — и где его могила — тоже.

— Замечательно, — прогундел безликий. — Теперь слушайте внимательно: приезжайте один. Путь от мавзолея Св. Гайдара до могилы Киклопа проделайте пешком. И не опаздывайте — ждать не стану.

— Как я вас узнаю?

— Я сам вас узнаю.

Абонент отключился, и голограмма с еле слышным свистом втянулась обратно в нарком.

Глава одиннадцатая

КРОМЕШНЫЙ ФИНАЛ

Здесь Смерть себе воздвигла трон,

Здесь город, призрачный как сон,

Стоит в уединеньи странном,

Вдали на Западе туманном.

Э. А. По (пер. К. Бальмонта)

Ассур решил, что после придумает, как избавиться от тела двуликого Януса, пока же уложил того в постель, укрыл одеялом, повесил на двери номера табличку «НЕ БЕСПОКОИТЬ», а сам отправился на встречу со своим старинным и заклятым приятелем Икелом, он же — Озирхотеп. Во всяком случае, нунций надеялся, что встреча предстоит именно с Икелом. Тем более шел уже двенадцатый час ночи, а к могиле Киклопа он должен, согласно указаниям таинственного незнакомца, явиться к часу.

Человек, известный Ассуру под именем Икел, был когда-то его непосредственным командиром по «СМЕРХу» — секретному подразделению, созданному специально для ликвидации расплодившихся химер безумного профессора Браилова. «Икел», имя, конечно, кодовое, что-то там из древнегреческой мифологии. Очевидно, что их командир увлекался античностью, потому-то всякие киклопы и аресы с Янусами стали у них в спецназе обычным делом. Самого же Георгия аль Рашида знали в «СМЕРХе» как Фобетора, что на древнегреческом означало не то «Ужасающий», не то «Устрашающий».

После расформирования «СМЕРХа» Икел пытался подвизаться в политике, но без особенного успеха. Во время их последней встречи — несколько лет тому назад — Ассур обнаружил своего бывшего шефа предводителем запрещенной секты кромешников, которые звали его Озирхотепом. Эти самые кромешники ратовали за возрождение язычества, причем не какого-нибудь, а древнеегипетского, люто ненавидели вселенцев, а заодно стремились к объединению Славии со Срединной империей, видя в том единственно возможный путь к возрождению давно утраченного величия славянской Отчизны. Тогда же, по ходу их последней встречи, Ассур выяснил, что Озирхотеп наладил весьма тесные и дружественные связи с химерами Серого округа — подданными Песьего Царя, то есть с теми самыми тварями (и их прямыми потомками), коих нещадно изничтожал, будучи Икелом. Та встреча с бывшим командиром закончилась отнюдь не на дружественной ноте, точнее сказать — взаимным поединком, который только чудом не завершился смертью одного из них. Однако теперь Ассур вновь искал встречи с Икелом-Озирхоте-пом, поскольку не видел иной возможности выйти на Песьего Царя. Вместе с тем, о каком-либо доверии к кромешному предводителю речи не шло. Иначе говоря, на душевный прием Ассур не рассчитывал, а потому экипировался и снарядился соответственно — до зубов, и даже прихватил парочку кумулятивных мини-гранат.

Добравшись со всеми необходимыми предосторожностями до Николо-Архангельского кладбища, Ассур аккуратно посадил аэроморф под сень раскидистого платана и включил маскировочный режим. Машина немедленно окрасилась в зелено-коричневые цвета, почти слившись с окружающей местностью. Выйдя из машины, он огляделся.

Если на первом плане еще виднелись всхолмия могил, затеняемые молодыми сикоморами, то за ними шли участки совсем ветхих захоронений — поросшие густой зеленью и едва заметные, а чуть далее кусты тамариска, древовидный папоротник, увитые диким виноградом колонны сикомор, лиственниц и величавые донжоны дубов стеной отгораживали старое кладбище от любопытных взглядов. Ну а еще дальше уже целый лес, наливаясь отбродившими жизненными соками, поднимался над тучной кладбищенской землей.

Однако местечко еще то! Ассур припарковался почти на границе самой заброшенной части древнего погоста. За сотни лет эксплуатации центральная часть Николо-Архангельского давно пришла в запустение, заболотилась и поросла камышом. Старые могилы не тревожили, но и не ухаживали за ними, позабыв, кто в них лежит. В немалой степени такое запустение объяснялось еще и тем, что земли эти располагались уже на территории Серого округа — Крысятника. Тем не менее именно здесь находилось захоронение его боевого товарища Киклопа. Так-так, вот он — упомянутый неизвестным связным мавзолей Св. Гайдара. Значит, теперь надо повернуть на восток, и через триста метров должна быть могила смерховца Киклопа.

Идя по обширному кладбищу, Ассур невольно припомнил виденные им в Европе высокотехнологичные колумбарии — разительная разница. Европейские кладбища напоминали скорее конвейерные установки на промышленном предприятии. Вместо могил и склепов — блоки да ячейки. Зато какая экономия места! Посетитель, приходя на такое кладбище в стиле хай-тэк, вставлял карточку с микрочипом в нужный паз, и через несколько секунд из шахты, уходящей под землю этажей на тридцать, поднималась урна с истребованным прахом. При необходимости можно было вызывать и несколько урн одновременно. «Пообщался» с покойным, нажал кнопочку — и «могила» вновь отправляется на прежнее место в гигантском улье подземного колумбария.

Но вот, наконец, и искомое захоронение. Ассур подошел к невысокому могильному всхолмию, стараясь настроиться на подобающие моменту чувства. Как вдруг на бетонном надгробии, среагировав, вероятно, на его приближение, вспыхнул пыльный, поросший мхом и плесенью монитор, возникла одноглазая физиономия давно истлевшего Киклопа, и раздался приглушенно-хриплый голос покойного: «Путник, пойди возвести всем мирянам в столице губернской, что, их законы блюдя, здесь я приют свой обрел». От неожиданности нунций едва не подпрыгнул. Впрочем, отойдя от первого шока, вспомнил, что лет двадцать назад было модно обустраивать подобные, снабженные мониторами, надгробия. Слава богу, эта диковатая, на взгляд Ассура, мода оказалась недолговечной.

И хотя в глубине души Ассур никогда не верил в загробную жизнь,

Асур с некоторым трудом, но все же восстановил в памяти обстоятельства гибели смерховца: кажется, тот погиб при штурме гнезда химер в подвалах доходного дома где-то в Северном Чертанове. Ну точно! Они тогда выявили там целую колонию арахноидов, а те принялись стремительно расползаться, поэтому пришлось применить огнеметы. Киклоп же, по собственной неуклюжести, залип в паутине и сгорел. Нелепая смерть. Для смерховца нелепая. Получается, от рук своих же товарищей.

За этими воспоминаниями нунций даже не почувствовал, как некто приблизился к нему сзади. И только когда подошедший положил ему руку на плечо, он понял, что не один. Оборотившись, Ассур разглядел фигуру в черном плаще и глухом капюшоне с узкими прорезями для глаз. Незнакомец произнес зловещим шепотом: «Следуй за мной». Дознаватель молча повиновался. Ступив на едва заметную тропку, они нырнули под полог кладбищенского леса. Провожатый включил мощный фонарик.

Где-то минут через десять пешего хода местность вокруг изменилась: растительность поредела и сделалась низкорослой, лес же по обеим сторонам тропы буквально утопал в болоте. На многие десятки метров вокруг деревья поднимались прямо из мшистой трясины. Мириады насекомых жужжали во влажном и душном, несмотря на ночную пору, воздухе.

Наконец они остановились перед чем-то вроде фамильного склепа. Сооружение было сложено из желто-белого, покрытого пятнами лишайника известняка. По всей видимости, склеп был заброшен очень давно. Сейчас он едва поднимался над мшистой землей и походил на обглоданный временем костяк неведомого исполина, одиноко торчащий из тлеющих костяных слоев и перепревшей плоти ушедших поколений.

Спустившись за своим провожатым вниз по широким осклизлым ступеням, Ассур очутился в помещении длинном и узком, освещаемом лишь несколькими факелами да тусклым светом луны, сочившимся из ряда небольших оконец — скорее, вентиляционных отверстий — под самым потолком. Вся окружающая обстановка — все вокруг — ярко напомнило нунцию обстоятельства его последней встречи с Икелом-Озирхотепом. Так же как и тогда, по всей длине подземного зала-крипты, по обе стороны, стояли двенадцать человек. Правда, в отличие от прошлого раза на кромешниках не было маскарадных древнеегипетских одеяний — все они кутались в длинные зеленые плащи, на головах — глухие капюшоны с раскосыми глазными прорезями. Находился тут и сам глава кромешного племени. Озирхотеп сидел в конце зала на каменном возвышении вроде алтарного, на котором раньше, вероятно, стоял гроб. Подобно соратникам, он был в зеленом плаще, но без капюшона.

— Приветствую тебя, брат мой, Фобетор, — произнес Икел, однако без обычной для него торжественности. Он вообще выглядел усталым, даже затравленным.

— А где же ваша кромешная атрибутика? — вместо приветствия произнес Ассур, с любопытством оглядываясь по сторонам. — Не узнаю тебя, Озирхотеп.

— Нам сейчас не до атрибутики, — отмахнулся кромешник, — быть бы живым. Пришлось уйти на полностью нелегальное положение, в подполье.

— А что так? — не без ехидства поинтересовался нунций. — А, догадываюсь! Лишились былого покровителя?

— Если ты про Корпорацию «УМ МУНА», то да, в свое время она оказывала нам финансовую поддержку. Но дело не в этом. Не только в этом.

— Что же стряслось?

— А... — вновь обреченно махнул рукой Озирхотеп, — вчера кто-то из моих ребят учинил самовольство: разом пятерых братьев-стохеров положил. Да еще, идиот эдакий, догадался оставить хвастливую надпись: дескать, привет вам от Озирхотепа. Ты представляешь? Теперь Алексий за мою голову награду объявил — десять тысяч червонцев. Вообще беда.

— Эвон как, — притворно удивился Ассур, — сразу пятерых? Дело серьезное, теперь тебе — ходи да оглядывайся. Но насчет меня не опасайся — я не счеты пришел сводить.

— Мне чего опасаться? — пожал плечами Икел. — Я у себя дома.

— Хорош дом — не то могила, не то тюрьма.

— Ладно тебе. Говори, чего хотел, с чем пожаловал.

— Скажу непременно. Только приватно.

— Ну что ж... — протянул Икел, опасливо оглядывая нунция, — а ты, я вижу, при полном параде.

Хмыкнув, Ассур выложил на алтарный камень «Кромвель», лазерный нож и виброкастет. Предводитель кромешников бросил подозрительный взгляд на этот арсенал, потом поднялся и приглашающим жестом указал нунцию на кованую дверцу позади себя, ведущую, вероятно, в смежное помещение.

Чтобы пройти в низкий дверной проем, Ассуру пришлось пригнуть голову. Каковым раньше было назначение комнаты, в которой они оказались, — трудно сказать. Но теперь она походила на кабинет военачальника и погребальную камеру фараона одновременно. Позади массивного письменного стола висело обширное полотнище карты Евразии, вдоль стен стояли статуи древнеегипетских богов, изваянные в человеческий рост; каменные стены густо покрывали иероглифы и барельефы с изображением тех же зверодемонов. Затворив за ним дверь, Икел выжидательно уставился на нунция.

— Организуй мне встречу с Песьим царем, — без лишних экивоков заявил тот.

— С какой стати я должен тебе помогать? — после минутного молчания спросил кромешник.

— Скажем, в память о минувших днях, — пожал плечами Ассур. — И потом, кто говорит о помощи? Я прошу спровадить меня прямо в лапы к химерам, во-первых. Во-вторых, помощь сейчас нужна как раз Песьему величеству, а ты с ним вроде в союзе.

— У нас нейтралитет.

— Все равно.

— Но мне-то что за интерес?

— Говорю тебе, он в опасности. Окажешь ему большую услугу. И не говори мне про нейтралитет! В кладбищенских катакомбах, да еще на границе Серого округа, вы бы не выжили без его поддержки, разве нет? Тем больше у вас на эту поддержку будет оснований в дальнейшем.

Икел надолго задумался, потом отрицательно покачал головой:

— Нет, Фобетор, не выйдет у нас с тобой...

Завершить фразу он не успел — в соседнем помещении послышались яростные крики, а следом — оглушительные трели автоматных выстрелов. Икел бросился к двери, приоткрыл ее, но тут же захлопнул.

— Стохеры! — выдохнул он, прижимаясь спиной к двери.

— Сколько?

— Не меньше двух десятков. И ты еще все оружие оставил! Кто просил? А у меня, вот, только парализатор.

— И что, — поинтересовался Ассур, — неужели тут нет другого выхода?

— Представь себе, нет, — почти простонал предводитель кромешников.

— Я тебя не узнаю, — укоризненно покачал головой нунций, — так непредусмотрительно.

Выстрелы внезапно стихли.

— Все, — потерянно произнес Икел, — всех моих покрошили. Теперь и нам хана.

— С чего ты решил, что твоих покрошили? Может, наоборот?

— Да у моих бойцов огнестрельного оружия вообще не было, только холодное!

— Ну-ка отойди в сторонку, — сказал Ассур, вытаскивая из-за пазухи гранаты.

Он быстро распахнул дверь, метнул одну за другой обе гранаты и

— Ну что ж? Пошли! — крякнув, заявил предводитель кромешников.

— Куда?

— Как куда? К Песьему царю.

Ассур был доволен, ибо волей случая достиг почти всех своих целей в Славии: теперь он сможет — разумеется, не за просто так — предупредить владыку Химерии о грядущей засаде в Столпах Схизмы, узнает о судьбе Алимпты, заодно сообщит кому надо о высланной за ней погоней и — главное — наверняка выяснит, кто же все-таки скрывается за пресловутыми «явлениями» инфернальных сил.

3 октября на 80-м году жизни в Санкт-Петербурге скоропостижно скончался писатель Родионов Станислав Васильевич.

Станислав Родионов родился в 1931 году в г. Туле. После окончания школы несколько лет ездил с геологическими экспедициями по Дальнему Востоку и Казахстану. Окончив юридический факультет Ленинградского университета, работал следователем прокуратуры Ленинграда, преподавателем в Ленинградском университете и юрисконсультом. Автор книг «Следователь прокуратуры», «Долгое дело», «Запоздалые истины» и других. По двум повестям поставлены известные телефильмы «Преступить черту» и «Криминальный талант».

Станислав Родионов был одним из наших лучших авторов, работавших в жанре детектива. Более десяти лет он сотрудничал с редакцией. В журналах «Искатель», «Библиотечка Искателя», «Мир Искателя», «Детективы Искателя» было опубликовано множество блестящих произведений: «Неуступчивый опер», «Платный сыр в мышеловке», «Засекреченный пикник», «Лунный ожог» и др.

Читатели с большим интересом ожидали его новых криминальных романов и повестей. На книжных ярмарках, а также в письмах мы получали восторженные отзывы. В отличие от многих современных авторов он прекрасно знал криминальные темы и в своих произведениях всегда поднимал важные нравственные вопросы. Его повести и романы пронизаны иронией, юмором и болью за то, что происходит сейчас негативного в России. До последнего дня писатель работал над новым произведением.

Память о Станиславе Родионове навсегда останется в наших сердцах.

Коллектив редакции

INFO

(382)

2010

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Андрей СИМАНЧУК,

Владимир ДОЛГОВ

Адрес редакции

127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, оф. 607

Телефон редакции (495) 685-47-06

E-mail[email protected]

[email protected]

Сайт www.iskatel.net

Телефоны для размещения рекламы

(495) 685-47-06, (495) 685-39-27

Служба распространения

(495) 685-59-01, (495) 685-66-87

E-mail[email protected]

Свидетельство о регистрации

средства массовой информации

ПИ № ФС77-35888 от 31 марта 2009 г.

Учредитель и издатель журнала

ООО «Книги «Искателя»

ISSN 0130-66-34

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в др. странах.

Подписано в печать 14.10.2010. Формат 84x108 1/32.

Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 8,4.

Лицензия № 06095. Заказ № 5054.

Отпечатано в ОАО «Чеховский полиграфический комбинат»

142300, г. Чехов, ул. Полиграфистов, д 1

.......................

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2026

Примечания

Рука руку моет(лат.).

Продолжение. Начало см. в №№ 9, 10.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге