Искатель, 2010 №1

Глава 1

ИСКАТЕЛЬ 2010

№ 1

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

Станислав РОДИОНОВ

НЕУСТУПЧИВЫЙ ОПЕР

повесть

Сергей САКАНСКИЙ

ФОРМУЛА КОШАЧЬЕГО ЦАРЯ

повесть

Александр ГОЛИКОВ

ИНОЕ

рассказ

ДОРОГИЕ НАШИ ЧИТАТЕЛИ!

Сердечно поздравляем вас с наступившим Новым 2010 годом! Желаем в год Тигра крепкого здоровья, успехов в работе и учебе, исполнения желаний! Всегда оставайтесь преданными нашему журналу.

В ближайших номерах вы сможете прочесть в «Искателе» захватывающую детективную повесть бывшего старшего следователя Владимира Соколова «Маруська Фартовая», автор в своем творчестве опирается на реальные факты и достоверные события, взятые из следственной практики, а также рассказ популярнейшего писателя (автора «Антикиллера») Данила Корецкого — «Закон и молоток»; увлекательную историко-фантастическую повесть Вадима Волобуева «Сказ о Гильгамеше» и многие другие не менее интересные произведения.

Станислав РОДИОНОВ

НЕУСТУПЧИВЫЙ ОПЕР

Вера Антоновна получила пенсию за два месяца и возвращалась с почты. Само собой, зашла в магазин и загрузилась так, что ноги просели. В парадной сделала остановку, передыхая. Впрочем, до лифта было метра три. Она уже хотела подойти, но тихий и непонятный звук остановил. Слуховые глюки — с ней это бывало.

Но глюки повторились. Не то бронхитный кашель, не то удавленный смех... Вера Антоновна шагнула к лифту — звуки повторились. Теперь в них мелькнула разнообразинка: будто человек хотел чихнуть, но никак не мог.

Она знала, что на пенсионеров теперь охотятся — шпана отбирает деньги. Ее могли выследить от самой сберкассы. Но рядом никого не было. Значит, глюки.

Вера Антоновна сделала очередной шаг и как споткнулась...

На лестнице вздохнуло шумно и тяжко. Дышало там, в лифте.

И вспомнила, что на прошлой неделе ходила по дому девица с социологическим опросом, спрашивая всякую ерунду. Например: что бы вы хотели иметь при себе, окажись вы в запертом лифте? Вера Антоновна хотела бы иметь валидол. Не эта ли девица застряла в лифте? И валидола у нее нет?

Пенсионерка шагнула к лифту вплотную. Обычный фокус: кнопка горит, двери закрыты, лифт стоит. Девицу надо было спасать...

В лифте рыкнуло.

Вера Антоновна отступила растерянно. Молоденькая хрупкая девушка рычать по-тигриному не могла. Скорее всего, это пес, который живет здесь же, на первом этаже. Она его видела не раз: черный, лохматый, с бакенбардами и злобно-насупленный. Ни за какие глюки она бы с ним рядом не поехала...

В лифте завыло по-волчьи, по-зимнему: точнее, провыло и оборвалось.

Вера Антоновна сразу ощутила тяжесть продуктовых сумок. Она смело подошла к квартире и нажала кнопку звонка. Дверь открыл парень, хозяин собаки.

— Молодой человек, у вас все дома?

— В прямом смысле или переносном? — улыбнулся он, узнав верхнюю жиличку.

— В самом-самом прямом.

— Альбина ушла.

— Одна? — пенсионерка больше удивилась не тому, что собаку выпустили одну, а тому, что бакенбардистый пес носил женское имя.

— Пройтись по скверу.

— Нет, она не в сквере.

— А где?

— В лифте.

— Что ей там делать, если мы живем на первом этаже?

— Она в нем кашляет и чихает.

— Чихает?

— Да, рычит и воет. Подойдите к лифту.

Парень не успел согнать со своего лица недоумение; точнее, это недоумение он как бы перебросил на ее лицо, потому что она увидела подошедшую к хозяину злобно-насупленную собаку с бакенбардами.

— Извините, значит, в лифте сидит не ваша жена.

— А чья?

— Надо глянуть.

Молодой человек легко вышел из квартиры и встал у лифта. Дверь неожиданно открылась, будто сидевшая в нем собака рыкнула волшебное слово. Но в лифте была не собака. Вера Антоновна решила, что к ее слуховым глюкам прибавились зрительные.

На полу лифта сидела не то половина мраморной статуи, не то половина трупа. Хозяин собаки разобрался:

— Пьяный мужик.

— Да он голый!

— Голее не бывает, — подтвердил молодой человек.

Глава 2

Рябинин огляделся в своем кабинетике, хотя в нем никого не было. Но будут: свидетели, подозреваемые, адвокаты, эксперты... И так ежедневно на протяжении двух десятков лет. В молодости Рябинин вцеплялся в уголовные дела со страстью бульдога. Ему казалось, что в каждом преступлении сокрыта тайна. Вчера он включил телесериал «Тайны следствия». Как включил, так и выключил. Авторы дурачили простаков, потому что никаких тайн не показали. Изловить убийцу — разгадать тайну? Это же обыденная работа оперов и следователей.

В кабинет вкатилось красно солнышко; вернее, желто солнышко; а еще точнее, апельсинно-жухлое — вошел невысокий, крепко сбитый рыжеволосый человек. Когда этот человек был юным опером, блатной люд звал его «лейте-нант-апельсином». Тогда его голова горела, как начищенная медь. То ли годы, то ли оперативные заботы на эту праздничную медь положили тусклую патину.

— Боря, ты по делу? — спросил его Рябинин как начальника уголовного розыска РУВД.

— Да, к прокурору. Хочу просить помощи в борьбе с квартирными кражами.

— Это каким же образом?

— Пусть внесет представление на рекламу квартирных дверей. Их толщина всего два миллиметра, открыть можно крепким ножом.

— Боря, а мне пора умирать, — сообщил ему Рябинин уже как другу.

— В пятьдесят-то лет? — вяло удивился майор.

— Боря, умирать надо тогда, когда в твоей жизни все стало повторяться. Уголовные дела, которые я расследую, одинаковы, словно их выплевывает штамповочная машина.

Начальник уголовного розыска не согласился со следователем, который, в сущности, работает в закрытом пространстве своего кабинета. Милиция же открыта, как проходной двор. И майор рассказал Рябинину про утренний звонок в РУВД, который ошарашил даже милиционеров: жильцы одной квартиры изловили вампиршу...

Собрались гости и сели за стол. Когда молодой человек неосторожно порезал руку, то одна из девиц припала к ране и стала пить кровь. Пришлось выехать капитану Палладьеву. Еще бы, вампирша в натуре. Доставленная в РУВД вампирша объяснила, что кровь не пила, а хотела унять кровотечение.

Майор злобно поерошил свои рыжие волосы, будто пытался вытянуть из головы образ этой вампирши.

— Сергей, большинство преступлений похожи друг на друга, но среди них есть преступления гадкие.

— По-моему, все преступления отвратны. Например,

— По улицам, что ли? — насторожился Леденцов.

— По дому номер сорок, что на улице Запрудной.

— Откуда информация?

— Прокурор ознакомил меня с коллективной жалобой жильцов.

Жалоба майора не удивила — в день их поступали десятки. По телефону, письменно, заявлениями СМИ, сигналами в администрацию города... Жалоба прокурору скорее всего была на милицию, но это не значило, что на работу уголовного розыска. Да и жалобы бывали глупые и пустяшные, вроде базарных развалов секонд-хенда. Дом сорок по улице Запрудной майор знал: пустяшный дом, вроде базарного развала секонд-хенда.

— Сергей, на что они жалуются?

— На сексуального маньяка.

— Мы его ищем, — недовольно заверил Леденцов.

— Вот они и удивляются: зачем искать, если этот урод ежедневно бродит по лестницам дома.

— И что делает?

— Ничего.

— Как же вычислили в нем маньяка?

— Болтается.

— Что болтается?

По очкам следователя, которые от удивления вроде бы поползли на лоб, майор догадался о своей оплошности. Уточнил он торопливо:

— Хочешь сказать, что ходит без брюк?

— И без трусов, — уточнил и Рябинин.

Следователь смотрел на побуревшие щеки Леденцова сочувственно. Майор отвечал, пожалуй, за самое главное в работе — за раскрываемость преступлений. Без нее, без раскрываемости, нечего делать ни расследованию, ни судам — нет преступника... Майор неожиданно вздохнул:

— Об этом бесштанном меня не информировали.

— Боря, вообще-то участковый обязан был сообразить.

— Он не умеет.

— Что не умеет?

— Не умеет соображать: у него фамилия — Лошадников.

Глава 3

Студентка факультета журналистики Инна тосковала по жизни пиаристой. Чтобы никакой рутины — чтоб пиар прямо с утра. Поэтому она прибилась к газете криминальных новостей и прослыла там современной хваткой пиарщицей. Ее первый газетный материал назывался «Пельмени без комплексов» — о пельменях без мяса.

Милиция же полюбила Инну после ее статьи о покушении. Молодой человек был загадочно ранен: не то разрывной пулей в голову, не то каким-то непонятным метательным орудием. Выбита половина зубов, язык посинел... Инна написала статью. Сперва доказала, что парень изменил любимой девушке; потом выдала амбициозную версию — при расставании обиженная девушка подарила ему жвачку. Он, лох, сунул ее в рот, где жвачка и взорвалась. Статья называлась «Интимная стоматология».

Инна верила в символы, знаки и прочие зодиаки. Свои наклонности к необычной жизни она объясняла следующим обстоятельством. Дело в том, что в быту ее звали Инной, а по паспорту она была Инвестицией. Фантазия продвинутых родителей. Сцепление двух имен — Инна и Инвестиция — породили пафосный характер.

Само собой, влюбиться в Петю, Колю или Ваню она не могла, а влюбилась в Яна, личность адекватную. Он поразил Инну при поездке на озеро: отколупнул от берега кусок синей глины и съел. В глине за миллионы лет накопилось много чего полезного. Видимо, от этой глины Ян был непомерно высок.

Глина глиной, но их интимные отношения уперлись во что-то крепкое^ вроде глинобитной стены. Дальше поцелуев дело не шло — условия не складывались.

В субботу они гуляли в парке на Дне Черного поросенка — празднике, само собой, взятом из-за рубежа, поскольку наши поросята слишком чумазые, чтобы разобрать их масть. Черному поросенку купили торт и подали в вафельном корытце, которое он и съел вместе с тортом. Тут Инна впервые усомнилась в пользе синей глины, потому что Ян спросил устроителей праздника: мол, не лучше ли отправить торт в детдом?

Чтобы сгладить впечатление от своей оплошности, Ян увлек Инну на скамейку за куст бульденежа, где проявил сексуальную активность. Она его урезонила:

— Неужели я выгляжу как привокзальная подстилка?

— Не выглядишь...

— Дорогой, я воспитана на гламуре.

— Где ж его сейчас взять...

Он задумался, размышляя, где бы раздобыть гламура. И вспомнил, что его квартира сегодня пустует, так как мама уехала на дачу. Для начала разговора он подбросил Инне комплимент:

— У тебя сдобные груди.

— У какой-то голливудской звезды одна правая грудь весит девять килограммов.

— А левая?

— Семь двести.

— Как же удалось взвесить их по отдельности? — заинтересовался Ян.

— Видимо, на глазок.

— Инна, твоя любая грудь потянет наверняка на девять сто.

После такого разговора оставалось лишь поцеловаться да идти к Яну в гости...

Они вошли в парадное. Ян жил на третьем этаже. Оставив гостью на лестничной площадке первого, он поднялся к себе глянуть, не вернулась ли родительница.

Инна была недовольна: она пришла на романтическое свидание или выполняла шпионское задание? Поздний час, лестничный запах и пыльный свет прямо-таки давили на нервы. Она надеялась, что Ян лишь глянет...

Шорох на верхних ступеньках насторожил. Почему Ян не идет, а крадется? И не шаги, а осторожные шлепки... Видимо, мама с дачи вернулась. Неужели Ян так боится мамы, что даже снял ботинки?

Он спустился настолько, что нижняя часть тела попала в освещенный квадрат; верхняя же осталась в тени лестничного пролета. Ян остановился, чего-то выжидая. Лицо во тьме. Инна беззвучно ахнула...

Ян был не только без ботинок, но и без брюк. И без трусов. Голый он был...

Инну ошарашило не это: видеть обнаженных джентльменов ей доводилось. Но зачем он разделся? Уж не хочет ли заняться сексом на ступеньках? Видимо, новый вид извращения. Ян — извращенец?

— Идиот! — громко сказала она и выскочила из парадного.

Глава 4

Капитан Палладьев шел по коридору РУВД и, как говорится, никого не трогал. Однако напоролся на рыжий взгляд начальника уголовного розыска. Этот взгляд, как радиоволна, привел капитана в кабинет начальника и указал на стул, Палладьев даже не пробовал догадаться, зачем он нужен майору. Не кофе пить. Десятки поводов: не выехал на происшествие, упустил бандита, не ищет угнанный автомобиль, не борется с квартирными ворами... И жалобы граждан. В последней хозяйка обворованной квартиры заподозрила Палладьева в краже из холодильника бутылки водки. Пришлось отписываться. Капитан изложил, что водки не пьет, а предпочитает коньяк, понимать толк в котором его научил следователь прокуратуры, советник юстиции Сергей Георгиевич Рябинин.

— Игорь, на нудистском пляже бывал? — поинтересовался майор.

— Где голые?

— Абсолютно.

— Чего я там не видел? У меня оперативная нормальная ориентация.

— Ты молодой, поэтому объясни, в чем кайф от разглядывания чужого достоинства?

— Оно же торчит...

— Кто торчит?

— Достоинство, Борис Тимофеевич.

Видимо, до начальника не доходило. Он прямо-таки уперся своим взглядом в опера. И чтобы вникнуть в суть, спросил с нескрываемой злостью:

— У мужика достоинство... А у бабы? Недостаток?

— Наверное, вмятина, товарищ майор.

И опер торопливо заговорил, пробуя задушить ядовитые мысли начальника. У Палладьева вышло что-то похожее на мини-лекцию о сексе: о половых преступлениях, о проституции, о

Капитан хотел быстренько просмотреть текст, но взгляд майора заставил вчитаться...

«Уважаемая милиция, чего вы ждете? Когда преступление свершится? Жильцы не раз сигнализировали участковому Лошадникову, что по дому бродит половой развратник. А участковый спрашивает: где доказательства? Он пристает? Нет. Но какие нужны доказательства, если они, доказательства, болтаются на виду, поскольку этот тип абсолютно без штанов!..»

— Ерундовый эпизод, товарищ майор, — не дочитал капитан жалобы.

— Ты оперативник или чайник в погонах?

— Не понял, Борис Тимофеевич...

— У тебя на плечах голова или канистра с пивом? — уточнил начальник.

Поскольку выбор предлагался небогатый, капитан допустил третий вариант:

— На плечах канистра с мозгами, товарищ майор.

— Была бы с мозгами, прокуратура на нас не нацелилась бы...

— С проверкой?

— На шоу глянуть!

— Какое шоу? — никак не мог смекнуть капитан, поскольку ничего шоуподобного в районе не намечалось.

— Он спрашивает... Голый мужик по дому ходит!

— Вы про это...

— Ага, про это. Граждане жалобы пишут, дети плачут, старушки крестятся... В доме сорок живет профессор, специалист по образу жизни полтергейстов, к нему приехал ученый из Швеции, входит в парадное, а навстречу...

— Полтергейст? — успел предположить капитан.

— А навстречу идет голый, помахивая...

— Чем? — опять-таки спросил капитан на свою голову.

— Сейчас покажу, — заверил Леденцов таким голосом, что капитан поверил: сейчас покажет.

Палладьев знал, что притушить гнев начальника можно лишь разговором о делах оперативных. Они всегда под рукой. В запасе у капитана был аргумент конкретный и по делу. Убрав из голоса прикольный подтекст, оперативник сообщил:

— Товарищ майор, этого типа я знаю и уже предупреждал. Он ссылается на демократию. Мол, в Европе однополые браки, на пляжах все без штанов.

— На пляжах, а не на лестницах.

Майор задумался, видимо, усмотрев, что меж лестницами и пляжами нет принципиальной разницы. Общественные места. Но подчиненный ждал указания руководящего:

— Капитан, оприходуй его по хулиганке.

— Нет статьи о хождении без штанов.

— Тогда о нарушении общественного порядка.

— Он ходит тихо.

— Ну, штрафани.

— У него ни работы, ни денег.

— Оформи на пятнадцать суток.

— Выйдет и опять без штанов.

Майор довольно гмыкнул, и это означало, что он нашел выход:

— Игорь, купи ему брюки...

Глава 5

Аспирант психологического факультета Вадим Таковский день просидел перед компьютером, работая над статьей о психоанализе. Зигмунд Фрейд источником творчества считал подавленные сексуальные желания человека. Аспирант глянул на это утверждение под современным углом зрения. Прав Фрейд кроме одного: теперь сексуальные желания перестали и скрывать, и подавлять. Даже наоборот. Вадим собрал факты, цифры, примеры. Скажем, по телевидению за один вечер шли три передачи: «Секс с Ивановой», «Секс с Петровой» и «Секс с Сидоровой». Все это аспирант разнообразил свежей информацией. Например, в США взята на учет последняя девственница.

Был у Вадима один тезис, который хотелось бы развить. Он считал, что секс — явление не чисто физиологическое, а с солидной примесью социальности. Тому подтверждение — анализ браков. Топ-модель за простого шофера замуж не пойдет, а будет дожидаться олигарха...

Выйдя из библиотеки Таковский достал мобильник и сообщил жене, что едет домой. И добавил, что едет медленно, поскольку отсидел ноги до игольчатых колик. Уже приехав и войдя в парадное, он продолжал ноги разминать. И хотя жил на седьмом этаже, лифтом не воспользовался, двинувшись вверх пешком.

На уровне пятого этажа аспирант услышал шаркающие звуки — видимо, спускалась какая-то бабушка. Поравнявшись, Таковский удивился. Нет, не бабушка, а человеческое существо с черной и плотной бородкой, как носок валенка, приклеенный к подбородку. Поскольку аспирант остановился и разглядывал существо с тревожным любопытством, бородатый поделился:

— У меня плохо с пищеварением.

— Жуйте дольше.

— Плохо с пищеварением, потому что жена пищу не варит, — уточнил бородатый.

Аспирант был молод и любопытен, поэтому наверняка бы поинтересовался, чего это жена пишу не варит... Но его взгляд не мог не зацепиться за то, что есть у мужчины ниже пояса, а штаны отсутствуют. Аспирант спросил нервно:

— Мужик, ты сдурел?

— Извини, у меня алкогольный синдром.

— Тогда надо сидеть дома.

— А там жена вызвала бригаду врачей, снимающих запой на дому.

— Сняли?

— На дому мне сняли, а я сходил на улицу.

Вадиму захотелось узнать, чем отличаются уличные запои от запоев на дому. Он смотрел на обнаженного субъекта и думал: какая отменная иллюстрация к его статье о наступлении секса — уже без штанов ходят. Но его набегавшие вопросы заглохли от недоумения — бородатый в правой руке держал брюки.

Вроде бы ничего странного: человек снял штаны и гуляет по лестнице... Но брюки — серые, в полоску — были знакомы до зеленого пятна на колене. Весной аспирант красил в них балкон. Алкаш брюки украл... Но в квартире было кое-что и подороже.

Вадим рванул брюки с угрожающим вопросом:

— Где взял?

— В квартире сорок три.

В квартире сорок три жил аспирант.

— Украл?

— Зачем... Она подарила.

— Кто «она»?

— Хозяйка в очках.

Хозяйка в очках была женой аспиранта.

С брюками в руке взлетел он по ступенькам. За эти секунды его мысли почернели: к незнакомой даме без штанов не ходят. Значит, они были знакомы?

Ворвавшись в квартиру, Вадим швырнул брюки в лицо жене:

— Чьи это штаны?

— Твои, — удивилась жена.

— Кому ты их отдала?

— Жильцу с верхнего этажа.

— Голому мужику? — крикливо уточнил аспирант.

— Вадик, не волнуйся: я была без очков.

Глава 6

Палладьев эпизоды, случаи и происшествия не записывал, а рассказывал следователю Рябинину. Тот вел дневник двадцать лет — со своего первого уголовного дела. А надо было и Палладьеву свою жизнь опера фиксировать. Хотя бы это ночное кладбище...

Ночное кладбище не похоже на дневное. Звуки автомобилей, музыка, пьяные хохотки, нетрезвые песни глохли среди могил. Оперу нужно было изловить здесь наркокурьера по кличке Доза.

Палладьев вышел на участок свежих захоронений. И замер, как надгробный памятник...

Большой фонарь стоял возле могилы. В его свете пятеро молодых людей вытянули руки и мелко трепетали пальцами, будто крошили батон. Цветы сеяли? Или птичкам крупу насыпали?

Но окаменел капитан от другого. Среди них была знакомая дворничиха Татьяна, «морковка»...

Опер к ним подошел и вежливо спросил:

— Не подскажете, где тут можно купить баррель техасской нефти?

Засмеялась только Татьяна и подошла к оперу. Они вместе двинулись к воротам. Татьяна была в своей оранжевой рабочей куртке. Короче, «морковка», только без хвостика.

— Мисс, вы

— Эти ребята изучают паранормальные явления.

— Мистику?

— В принципе, да.

— А ты при чем?

— Я изучаю психологию на юрфаке, заочно. А мистика — часть психологии.

— Впервые слышу.

— Просто наши психологи еще до этого не догадались.

На кладбище ходят отдыхать. И правильно. Здесь воздух чист и влажен, пахнет землей и травой. А цветы на могилках в белой ночи как внезапные сугробики. Ворота, днем зеленые от мха, сейчас чернели — не ворота, а врата.

Они миновали их и вышли в город.

— Мисс, не понимаю я этих мистических глупостей.

— Капитан, у любого умершего на Земле остаются дела.

— Навалом, — подтвердил опер, словно умирать ему приходилось.

— Капитан, я худо выразила мысль... Не дела, а интимная забота на сердце. Она тяготила его в жизни и осталась нерешенной. Эти люди зовутся недоупокоенными. И они страдают.

— Как же их страдания выражаются?

— Земля на могиле проседает, цветы не растут, поселяются хищные птицы, белые березы чернеют...

Опер улыбнулся весело, надеясь, что белая ночь его зубоскальство скроет. Не скрыла:

— Зря смеешься. У нас есть доказательства. Нас привлекла одна неряшливая могилка. Возле стояла женщина и плакала. Мы ее разговорили. В могиле лежал ее друг, отец ее ребенка.

— И что вы сделали?

— Недоупокоенного успокоили.

— Трепетали пальцами?

— И семь дней рисовали на могиле кресты.

Палладьев решил: лично он будет похоронен недоупо-коенным: «глухари» не раскрыты, полно неразобранных материалов, Доза не арестован... Трепетаньем пальчиков его не поднять — он будет в бронежилете. И, само собой, при табельном пистолете.

Капитан остановился:

— Таня, и все-таки, где тут можно купить баррель нефти?

— Не понимаю...

— Где можно выпить чашку кофе, черного, без сахара?

Глава 7

Гордиться можно всем: иномаркой, породистым котом, родинкой на шее... Шестнадцатилетняя школьница гордилась своими именем и фамилией. Поэтому она знакомилась солидно, протягивая руку и четко выговаривая — Ева Евина. Имя классическое. Фамилия же иногда вызывала вопрос. Еве приходилось спрашивать: фамилия Евина удивляет, а фамилия Адамов?

Она вернулась из школы поздновато. Ее мать, Нина Мартьяновна, не беспокоилась, зная, что после уроков дочка прогуливалась с одноклассником Митей. Но сегодня на лице дочери, как невидимая паутина, лежало удивление.

— Ева, что случилось?

— Мама, наш дом элитный?

— Нет, но один финансист живет...

— У него машина какого цвета?

— Белая.

— Он брюнет?

— Неизвестно, потому что лысый.

— Значит, я видела не его.

Нина Мартьяновна поняла, что увиденное дочку задело. Мужчина на автомобиле, брюнет, скорее всего, бизнесмен... Нина Мартьяновна улыбнулась довольно: наконец-то дочка стала обращать внимание не на юнцов, а на мужчин. Она вздохнула заботливым материнским вздохом:

— Ева, к сожалению, в нашей девятиэтажке принцы не живут.

— Мама, ты же не знакома со всеми жильцами.

— Принц должен подъезжать на белом коне.

— Этот приехал на белом автомобиле.

— Все принцы из Африки...

— Этот смуглый, курчавый, с бородкой.

— Ева, принцы не просто вылезают из машины, а будто спускаются с верблюда.

— Мама, он и спустился. Его автомобиль сопровождала милицейская машина с мигалкой. Слуга или охранник набросил на него накидку вроде плаща...

— Бурнус, — подсказала мама.

— Взял под руку, ввел в парадное и проводил до самой двери.

И Нина Мартьяновна вспомнила, что на восьмом этаже квартиру снимает студент из какой-то арабской страны. Неужели сын нефтяного короля? Она спросила дочку раздраженно:

— Ты его хоть узнаешь при встрече?

— Уже смеркалось, но узнаю. А что?

— Встретив, учтиво поздоровайся.

Нина Мартьяновна боялась, что Ева влюбится в черт-те кого, как она сама в молодости. Трижды была замужем — и все по любви. Браки, как она выражалась, были цветными. Первый муж оказался «голубым». Второй, Евин родитель, — красным в буквальном смысле: рожа от спиртного пылала жаром, хоть спички зажигай. Третий оказался зеленоватым: питался травой, сидел на полу со скрещенными ногами и бормотал что-то заумное. Четвертый раз Нина Мартьяновна замуж не пошла, хотя подворачивался — желтенький.

— Ева, у твоего Мити кто родители?

— Никто.

— То-то он ходит в драных джинсах.

— Мама, миллиардер Билл Гейтс тоже ходит в старых джинсах.

— Ева, ты в мужчинах не разбираешься. Помнишь Мишку? Ты его нахваливала. Мол, служит в МЧС...

— Мама, я не говорила, что служит в МЧС; я говорила, что он мачо.

Нина Мартьяновна оглядела дочь сторонним взглядом: стройна, мордочка приятная, на язык остра... Но чего-то не хватает.

— Ева, ты не чувствуешь современности.

— Что ты имеешь в виду?

— Сейчас время особняков, иномарок, заграничных туров, косметики «Ив Роше» и этого... интерактивного шоу.

— И что?

— Надо быть адекватной.

— Это как?

— Стильной надо быть, стильной...

Ева старалась. В газетном киоске по десятке за штуку скупила все уцененные журналы. По вечерам не смотрела телесериалы, а изучала гламурную жизнь отечественного бомонда. Потом переметнулась на глянец зарубежный, сообразив, что отечественный лишь копия заокеанского.

— Ева, не пытайся сделаться светской львицей, но стильной надо быть.

— Мама, это не просто.

— Ты учишься гламурной жизни у артистов. Но стиль — не цель, а средство.

— А что же цель?

— В твоем возрасте пора это знать. Кончаешь школу, экзамены, выбор пути... Но у женщины есть и более важный путь — удачное замужество.

— Мама, у меня даже порядочного бойфренда нет.

— И зря.

Нина Мартьяновна вспомнила, что приличных мужчин теперь нет: они вымерли как реликтовые виды. Остались братки, охранники да спившиеся бомжи. Память обнажила ее последнюю любовь к необычному человеку: порывистому, нежному, страстному... Но все его эмоции вызывались каким-то наркотиком.

— Ева, а куда делся тот артист, который тебе названивал?

— Мама, знаешь, кого он играл в театре?

— «Кушать подано»?

— Хуже, он играл Геббельса.

Нехорошо, что вечерами дочь сидит дома в одиночестве. Никаких встреч со взрослыми людьми. Не ходить же ей на дискотеку? Нина Мартьяновна недавно посмотрела телепередачу под названием «Для тех, кто хочет спросить, но не знает о чем». О чем спросить дочь, родительница знала:

— Ева, у тебя была подружка из девятого класса. Кажется, Шельма.

— Сельма, — поправила дочь.

— Хорошая девочка, тихая, отличница, не курила, пива не пила... Где она?

— В роддоме.

— Пошла... работать?

— Двойню родила.

Нина Мартьяновна осеклась. Она не числила себя ни в старых, ни в пожилых. Но сейчас поняла, что она и то и другое, поскольку молодежь ей показалась чуждой. Ей следовало произнести какие-то нравоучительные слова, но их не было. Девятиклассница родила двойню...

Уловив смятение матери, Ева спросила ехидно:

— Мама, что-то хочешь сказать?

— Ева, надо жить в формате.

— В каком, мама?

— В формате экстрима счастья.

— Не поняла...

— Ева, я хочу, чтобы ты дождалась свого счастья или построила его.

— Мама, счастье

Нина Мартьяновна почувствовала чугунную усталость. Нужна какая-то отстраненность, чтобы вздохнуть и подумать.

— Ева, я схожу к соседке.

Она ушла. Дочери это было кстати. Ей хотелось померить обновку без матери. Удлиненные трусикисразрезами по бокам, с кружевами и бантиками. Она залюбовалась собой перед зеркалом...

Звонок в дверь отвлек. Видимо, мама забыла ключи. Ева отомкнула замок и распахнула дверь...

На пороге стоял человек. У него были фигура, лицо, бородка... На него даже было наброшено одеяльце. Но Ева ничего этого не видела, потому что смотрела ниже — она впервые зрела голого мужчину в натуре и так близко.

— Девушка, журналы есть?

— Глянцевые...

— Сойдут!

Глава 8

Вечерние, уже почти ночные улицы казались белесыми. Доза на кладбище уже не придет, дежурства нет, идти спать в такую светлую ночь — грех. Да еще дворничиха.

Она вызвала в нем эту самую недоупокоенность. Или же организм требовал кофе?

Кафе им попалось, но в котором пили больше спиртное. Оно называлось «Зайди сюда». Они и зашли.

Сели за столик и заказали две чашки кофе. Официантка ничего больше не спросила и не уточнила — просто исчезла. За соседний столик сели два парня, которые сразу затеяли спор по поводу дворничихи Татьяны.

— Это Розетка.

— Охренел? Розетка выше ростом.

— Смотри на задницу, у Розетки шире.

— А глянь на ее козла. Светлые кудри после завивки. Херувим.

Палладьев встал и шумно вздохнул.

— Игорь, не надо, — на все кафе попросила Татьяна.

— Я только главному ногу прострелю, — тоже громко сообщил опер.

Главный тоже встал: выбритая до блеска голова, на которой остались кустики черных волос, выглядевшие грязью. Опер тряхнул плечами. Его куртка распахнулась, обнажив кобуру с пистолетом.

— Командир, извини, — сказал бритоголовый, утаскивая приятеля из кафе.

Палладьеву оставаться здесь тоже не хотелось, но кофе уже принесли — растворимый, со сгущенкой, теплый... Пришлось пить... Он разглядывал ее лицо. Нет, не лицо, а глаза-Нет, не глаза, а их взгляд: будто только что проснулась и увидела его... Но не удивилась, а обрадовалась. Палладьев представил, что такой взгляд был бы у ожившей статуи.

Они вышли на улицу. Белесая ночь стала молочной. Деревья в парке темнели неуверенно. Идти обратно к машине не хотелось — она так и осталась стоять у кладбища.

— Татьяна, ты замужем?

— Кто дворничиху возьмет...

— Всех берут.

— Да, но берут женщин своего круга.

— Берут за характер, внешность, по любви.

— Но из своего круга. Глянь на ту березку.

— Ну, кривая...

— Недоразвитая. А почему?

— Жучок ее съел.

— Нет. Смотри, как она далеко от других берез.

— Ну и что?

— Березка ушла от своего круга. Да неужели не знаешь примеров из жизни?

Опер покопался в памяти. Был интересный пример: майор Садков два года скрывал, что женился, — стыдно было признаться, что супруга шьет на фабрике кальсоны. Капитан Симочка из информационного отдела трижды была замужем, и все за начальниками.

— Игорь, у моей бывшей подружки был бойфренд. Так он ей так и сказал: я тебя трахаю, потому что ты — крупный менеджер.

Палладьев вспомнил другие пары. Все примеры подтверждали ее мысль о социальных кругах.

— Правда, есть и другие примеры. Капитан Толковкин женился на шоферке. Потом оказалось, что у нее собственный таксопарк.

— Вот видишь.

— Начальник медвытрезвителя женился на простой женщине. Правда, у нее был водочный заводик.

— Вот...

— Майор из штаба женился на рыбачке с неполным средним образованием...

— Какой у нее заводик?

— Коптильня.

Палладьев знал только один круг — криминальный. В сущности, его работа состояла в том, чтобы ловить тех людей, которые попадали в этот круг.

Татьяна мягко, но упорно отстранила свою руку.

— Ты чего? — удивился опер.

— Зачем твоя ладонь ползает по моей руке?

— Ищет, где помягче.

— Игорь, про свой круг ты так и не понял.

— К нам это не имеет отношения.

Она засмеялась: почти бесшумно, мягко и радостно.

— Игорь, по утрам от меня пахнет мусорными бачками.

— А от меня порохом.

Глава 9

В девятиэтажке номер сорок проживал Женя Заколошный. У него было два недостатка. Во-первых, в его взгляде застыла врожденная нецензурная брань. Во-вторых, он с юных лет болтался без работы, а слоняться без дела допустимо только человеку думающему — иначе запьешь или спятишь. Была и загвоздка, походившая на бесконечно зреющий нарыв...

Женя Заколошный сидел с женой на диване, где им ничего не оставалось, как смотреть друг на друга, потому что в соседней комнате теща смотрела телевизор. Ей в дело шло все: латиноамериканские сериалы, принцип работы коллайдера, заседания Думы, жизнь членистоногих... Предпочтения у нее все-таки были — передачи о сексе. Дело в том, что руководство телеканалов полагало, что народ не умеет размножаться, и с этой целью показывало на экране, как это делается. Семидесятилетняя теща прилипала к экрану, вскрикивая от вида некоторых поз.

Женя обратился к жене:

— Антонина, растолкуй... Почему мы живем как маринованные огурцы в банке?

— Опять ты за старое...

— Пока твоя Дездемона здесь, нам светит не жизнь, а сумерки.

— Женя, не забывай, что квартира мамина.

Теща Дездемоной числилась по паспорту, но в быту ее именовали Дезой. Это дурацкое имя, седой пучок на макушке, ядовитая кривизна губ, ежедневная тертая морковь и, главное, захват телевизора, раздражали Женьку до тошноты.

— Женя, она старая и больная, скоро помрет сама, — успокоительно заверила жена.

— Да она морковку ест, нас переживет. Антонина, надо ее ликвидировать.

Это желание Женя озвучивал не раз. Перечисленные выгоды впечатляли: трехкомнатная квартира в кирпичном доме; денежный вклад на ее сберкнижке, видимо, немалый, так как Деза копила всю жизнь; иномарка в металлическом гараже, оставшаяся от ее мужа; ну, и открывался доступ к телевизору.

— Женя, а если купить второй телевизор и поставить в нашей комнате? — жена пробовала нащупать выход из положения менее экстремальный.

— А мой «Шарп», который я купил лично, ей оставить?

Супруга виновато поджала губы, потому что и верно предложила глупость. Но, чувствуя, что готова согласиться, произнесла то слово, которое до сих пор заменялось любым другим нейтральным. Она сказала:

— Женя, это же убийство...

— Убийство кого?

— Человека.

Женя полуобнял жену и прильнул к ней, словно решил поделиться тайной:

— Антонина, ты не сечешь обстоятельства. А слушаешь радио и телек иногда смотришь... Над кем теперь смеются?

— Над разными.

— Нет, не над дураками, не над пьяницами, не над чиновниками... Вчера мы смотрели эстрадный юмор. Артист объявляет: теща приехала. И в зале хохот. Только от одного упоминания. А реклама? Теща — вредная карга, воняющая горелым

— Женя, к чему ты клонишь?

— Тещи — не люди, за них и срока не дают.

— Но все-таки дают?

— А мы сделаем по-умному...

Ей хотелось узнать, как это — по-умному, но спрашивать было страшновато. И хотя Антонина была согласна, что жить со старухой стало невозможно, имелось одно препятствие. Для Евгения эта старуха была чужой, для Антонины же — родная мать. Тихим голосом, словно загодя хотела смягчить жуткий план мужа, она спросила:

— Женя, как это — по-умному? — Ей не хотелось употреблять слово «убить».

— Тонь, теща верующая?

— Нет, старая закалка.

— Значит, перед сном не молится. Вот я и спрошу ее вечером: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?»

— Не молилась, и что?

— А дальше по Шекспиру. — И добавил зло: — Тонька, отдай брюки!

Антонина забыла, как там у Шекспира. Наверняка не из ружья. В средние века, скорее всего, при помощи ядохимикатов.

— Женя, у нас яда нет...

— Ты забыла, Шекспир Дездемону задушил.

— Ты станешь маму душить руками?

— Зачем же такая жестокость... Веревкой. Самоубийство путем через повешение. А мы с тобой подтвердим, что теща отдать концы задумала давно. Завтра вечером и провернем...

Глава 10

Всю ночь Нину Мартьяновну распирал информационный голод. Как можно быть спокойной, если в твоем доме живет принц арабских кровей? Встретив утром на лестнице дворничиху, она спросила:

— Петровна, ты знаешь всех жильцов... Что можешь сказать о принце?

— Гадит в лифте, — отрезала дворничиха.

Нина Мартьяновна задумалась. Неужели в пустыню не пришла цивилизация? Или дворничиха допускает неточность, или тут без более подробных расспросов не поймешь.

— Петровна, а какой он с виду?

— Злой, пятнистый...

— Почему пятнистый?

— Беспородный.

— Петровна, ты о ком говоришь?

— О собаке по кличке Принц.

Нина Мартьяновна спохватилась. Можно ли с дворничихой говорить на серьезные темы, в сущности, на международные — про эмираты и халифаты? Это то же самое, что и объяснять дочери, как ее мать занималась любовью с первым мужем, с «голубым».

— Петровна, я спрашиваю о настоящем принце, африканских кровей.

— С первого этажа?

— Соображаешь? Может принц поселиться на первом этаже?

— Не знаю такого...

— Петровна, вчера вечером его привезли на белом автомобиле.

— A-а, на «скорой».

— Да нет, в сопровождении охраны и милиции с мигалкой...

— Видела. Это алкаш Женька Заколошный.

— Петровна, какой алкаш? Охранник набросил на него бурнус и проводил до квартиры...

— Не охранник, а санитар набросил одеяло. Забрали-то Женьку безо всего, в натуральном виде.

Нина Мартьяновна поморщилась. Знает ли эта тетка, что такое бурнус? В городе живет давно, а сообразительность бревенчатая. Правду говорят, что лучше было нанять в дворники таджиков: вежливые, работящие, непьющие. Но чем-то слова дворничихи насторожили: не зная, что такое «бурнус», принца она знала в лицо. И захотелось ее уличить:

— Петровна, говоришь, что алкаш... А разъезжает на белом лимузине.

— Его милиция на проспекте задержала, вызвала медицину и привезла домой.

— С какой стати такие почести?

— Женька бегал посреди проспекта в час пик...

— И его милиция укутала в одеялко? — не верила Нина Мартьяновна.

— Чтобы срам прикрыть, — объяснила дворничиха.

Теперь Нина Мартьяновна умолкла капитально, потому что потеряла нить разговора.

Точнее, зацепила какую-то другую нить. Надо интересоваться принцем, но она спросила:

— Такой крупный?

— Чего?

— Срам-то?

— Да ведь Женька выскочил на проспект в чем мать родила, без порток!

Нина Мартьяновна вздохнула и пошла, тяжело переставляя закаменевшие ноги. Она напутала? Ева? Или они обе? Хорошо, что вовремя спохватилась...

Глава 11

Следователь прокуратуры Рябинин закончил расследование сексуального преступления. Изнасилование. Он всегда старался понять причины, рождавшие криминал. И хотел знать отношение государства, в сущности, к интиму.

С одной стороны, в кодексе есть уголовная норма. Государство борется... А с другой, шла бешеная пропаганда секса как самой низменной физиологии. Складывалось впечатление, что государство взялось за сексуальный всеобуч. Стоит лишь включить вечерний телевизор...

Бесконечные беседы — нет, не о пользе здорового образа жизни, — а о пользе секса. Без намека на стыд девицы обсуждают размеры мужских органов. Он лежит на ней, а чаще она сидит на нем. Секс-туры в Таиланд... Женщин перестали называть милыми, красивыми, женственными — только сексуальными. Рябинин не понимал выражения «мужчина выглядит сексуально» — он же в брюках! В рекламных газетках печатаются адреса притонов, проститутки стоят вдоль проспектов, в магазинчиках с дисками свободно лежит порнуха, в кафе самодовольно отдыхают педерасты...

Насмотревшись всего этого добра и выпив, юнец или гражданин со слабой психикой идет насиловать...

Телефонный звонок прервал размашистый мыслительный процесс следователя. Видимо, прокурор района только что прочел обвинительное заключение. Рябинин ждал обычных мелких придирок, но голос прокурора был покладист:

— Сергей Георгиевич, у меня на приеме дама... Не пойму, есть ли криминал в ее истории. Поговори с ней, пока ты в теме...

Под темой прокурор имел в виду оконченное дело. Значит, речь пойдет об изнасиловании.

Женщина вошла: и верно — дама. Похожа решительная, комплекция солидная, одежда броская. Ей далеко за сорок, либо недалеко до пятидесяти.

В ее паспорт прокурор, видимо, глянул. Она села, представилась:

— Галина Ивановна Семизорова.

— На что жалуетесь? — суховато спросил Рябинин.

— На соседа.

— Шумит?

— Покушался на мою целостность.

— Его имя, фамилия, адрес?

— Звать Женька, надо мной живет...

— Расскажите о себе поподробней, — попросил следователь, не вдаваясь в понятие «целостность». — У вас семья есть?

— Я женщина без прошлого.

— То есть?

— Замужем не была.

Рябинин уже догадался... Он не смог бы объяснить, каким образом догадался, но знал, что разговор с дамой будет походить на стук в барабан — громкий и пустой. Если бы не просьба прокурора, то следователь с этой особой распрощался бы. Рябинин ее поторопил:

— Так, давайте про Женьку...

— В девять вечера звонок в дверь. Открываю. Он спрашивает, нет ли у меня спичек. Я отдала коробок, и он ушел.

— Все?

— Нет, не все. Около полуночи опять звонок. Дверь приоткрыла. Женька... Дрожит.

— От страсти? — не удержался Рябинин, надеясь, что она обидится и уйдет.

— От холода, — поправила женщина.

— Какой же холод? Июнь на дворе.

— На Евгении было наброшено что-то вроде одеяла.

Она улыбнулась, видимо, стараясь выглядеть озорной, но эти потуги лишь подчеркнули ее возраст, погребенный под обильным макияжем. Не пенсионерка ли она?

Рябинин вспомнил исторический казус. По закону императрицы Елизаветы, вступать в брак разрешалось только до восьмидесяти лет. А князь Щербатов, двадцати восьми лет, женился на генеральской вдове, которой было семьдесят семь лет. Правда, на исповеди она подтвердила, что ей сорок пять.

— Галина Ивановна, первый раз он пришел за спичками... А теперь за чем —

— Теперь он принес розу.

— Одну?

— Да, а вы знаете, что такое красная роза?

— Цветок.

— Красная роза — это символ страсти. Но цветок не должен выглядеть срезанным или сорванным.

— А каким?

— Словно он вырос на руке дарящего.

— Цветок взяли?

— Не взяла, потому что его узнала.

— Кого, Женьку?

— Цветок. Эту увядшую розу я сама утром выбросила в мусоропровод. Значит, он ее вытащил из помойки и мне преподнес.

— Галина Ивановна, он обиделся и ушел? — попробовал Рябинин кончить разговор.

— Он ушел, но не обиделся.

Рябинин вздохнул: как отвязаться от этой женщины? Понять ее невозможно, прогнать ее нельзя. Следователь придумывал колкую фразу, после которой она должна была бы уйти...

Во спасение зазвонил телефон. Рябинин схватил трубку и сбивчиво бросил тому, кто звонил:

— Есть, сейчас иду.

Вот удивился тот, кто звонил. Не теряя скорости Рябинин вскочил:

— Галина Ивановна, меня вызывают. У вас, как я понял, жалоба не по поводу криминала?

— По поводу.

— Извините, меня вызывают.

— Я подожду в коридоре...

Рябинин сходил в буфет и выпил две чашки кофе. На обратном пути к своему кабинету он зашел к коллеге, любителю кино, и высказал мысль о криминальных телесериалах, которые количеством трупов убеждают, что человеческая жизнь ничего не стоит. Потом зашел к заместителю районного прокурора, своему давнему оппоненту, и заявил, что в теперешнем виде прокуратура ни к чему, так как она отошла от идеи Петра I быть «оком государевым». В коридоре столкнулся с другим коллегой, молодым, который расследовал пожар и никак не мог найти его причину. Рябинин сообщил, что Москва в 1812 году сгорела от неисправной электропроводки...

Нудная дама занудно ждала его у дверей кабинета. Рябинин впустил ее.

— Галина Ивановна, мы же с вами разобрались... Женька вручил розы и ушел.

— Но в час ночи опять пришел.

— Теперь-то зачем?

— Я не сразу поняла. Ничего не говорил, молча стоял в позе...

— Какой такой позе?

Вместо ответа она как-то шевельнулась на стуле размашисто. Уж не хочет ли показать эту позу? Рябинин попробовал задачу ей облегчить и подсказал:

— В позе лотоса?

— Нет, в позе кактуса.

Ответила без улыбки. Ему тоже следовало ответить серьезно, но он смутно представил кактус ростом с человека, поэтому признался:

— Не понял...

— Я тоже не сразу уловила. А дело в том, что он был в одном пиджаке.

— Кто же носит по два пиджака?

— Ему надо было так, чтобы пиджачные полы закрывали его естество.

— Не уловил, — вторично признался следователь.

— Без брюк он был и без трусов!

Следователь умолк, переваривая информацию. Она не переваривалась ввиду полной абсурдности. Пожалуй, Рябинина не так удивил приход Женьки без штанов, как приход этой дамы в прокуратуру. Зачем явилась, чего хотела и как не стыдно излагать эту дурь постороннему человеку? У Рябинина нарастало раздражение — нет, не против нее, а против районного прокурора. Зачем прислал, какая ей нужна помощь?

Додумать она не дала новой порцией информации:

— Евгений опять дрожал... И я пригласила его выпить чашечку кофе, — призналась Галина Ивановна.

— Практически незнакомого мужика без штанов?

— За кого вы меня принимаете? Я велела ему надеть хотя бы плавки.

Ее круглые глаза, аккуратно обведенные черной краской, выглядели самостоятельно, будто нарисованные на ватмане. Рябинин понял, что его терпение иссякает.

— Надел?

— По лестнице кто-то поднимался, и Женька убежал

— А вам-то что надо? — Следователь даже прикрыл рот ладонью, чтобы его вопрос не походил на рявканье.

— Привлечь его к суду.

— За что?

— За причинение мне морального ущерба.

— Галина Ивановна, обращайтесь прямо в суд.

И Рябинин вздохнул: пусть и там повеселятся.

Глава 12

Отдел милиции был недалеко. Евгений рассчитал: Антонине надо дойти, потом начнет объяснять и запинаться, потом составят протокол, соберут нужных сотрудников и поедут. У него же все готово: крюк в потолке остался еще от прежней громоздкой люстры. Вместо веревки он приготовил кожаный шнур — тонкий, крепкий и по-змеиному верткий. Плюс катушка скотча.

Он принес с кухни табуретку, встал на нее, один конец шнура наглухо привязал к крюку, а на втором сделал скользящую петлю: лишь накинуть на голову да затянуть на шее...

Трудности Женька предвидел. Например, как тещу поставить на табуретку. Дело в том, что убийств телесериалы показывали множество, но совершенных огнестрельным методом. Ножами кололи... Вешали же редко, а ему нужно бы глянуть, как это делается на практике. Но у Женьки осталось еще одно маленькое подготовительное дельце.

Он прошел на кухню и достал из холодильника бутылку водки. Ему был нужен нормальный стакан, но в буфете стояли одни лишь рюмочки. Пришлось взять чайную чашку вместе с блюдцем и ложечкой. Водки он налил до краев, вздохнул и проглотил напиток жадным торопливым глотком. Закусывать было некогда: как говорят на спортивных состязаниях — время пошло.

Евгений ввалился в комнату тещи:

— Дездемона Игнатьевна, зайдите ко мне.

— Что такое? — заторопилась она, поскольку зять в комнату молодых никогда ее не приглашал.

Она вошла. Вежливым толчком Женька усадил старушку на диван и взялся за скотч. Затем прижал ее руки к бедрам и начал опутывать их широкой липкой лентой. Дездемона вдруг засмеялась:

— Женя, никак ты замыслил меня изнасиловать?

— Ага, давно мечтал.

Когда он начал вязать ей ноги, Дездемона уже не улыбалась и следила за ним с тревожным любопытством. Теперь усмехнулся Женька: надо же быть такой сексуально обеспокоенной дурой. И хорошо, потому что легче одолеть. И пока не догадалась — кричать не будет.

Но тут Дездемона увидела висящую петлю...

Она молча задергалась, извиваясь червеобразно. Женька начал поспешать и решил проверить крепость кожаного шнура. Он влез на табуретку, сунул в петлю обе руки и подергал ее, пошатал, потянул. Крепко...

Но табуретка вдруг поехала и ушла из-под ног. Евгений сжался, приготовившись шмякнуться всем телом об пол...

Но падения не случилось — он повис в петле, раскачиваясь туда-сюда как маятник. Первая его мысль была почти радостной: хорошо, что петля защемила обе кисти рук, а не одну. Но вторая мысль испугала: без посторонней помощи ему не выбраться. Третьей мысли уже не было, потому что начала подступать боль — заломило плечевые суставы. Женька вспомнил, что в древние времена так пытали воров и убийц. Дыба.

Он стал вырываться, дергаться, раскачиваться, стонать... Но боль только усиливалась...

— Дездемона Игнатьевна, помогите...

— Родненький, как же помогу, если я связана. Мне и не встать.

И Дездемона червячно завертелась, пытаясь освободиться от пут и спасти зятя. Он добавил в голос слезливости:

— Игнатьевна, попробуй... Я тебе это зачту...

— Для кого

— Люстру с Антониной надумали купить... Крюк испытывал...

— А меня зачем спеленал?

— Вдруг кусок потолка... Квартира-то ваша, — бормотал Женька, в которого боль вцепилась, словно поддела этим крюком.

Он стал раскачиваться, надеясь, что крюк не выдержит, но тот был крепок. Тогда Евгений задумал перегрызть шнур зубами, поскольку тот кожаный. То ли от выпитой водки, то ли от нервного состояния, но сил добраться до него ртом не хватило.

Женька заплакал обидчиво и нетрезво...

Глава 13

Беседу с Евой о принце Нина Мартьяновна все откладывала. Стыдно, да не просто стыдно, а стыдуха! Чему она может научить дочь, если сама лопухнулась, как подросток? Была и другая причина — состояние дочери. Ее будто зашкалило. То была задумчива, как мраморная дева; то суетлива вроде испуганной мыши; то болтала без смысла и остановки; то напевала «Чем выше любовь, тем ниже поцелуи»; то бежала к входной двери на каждый шорох... Нина Мартьяновна догадалась, что дочка пребывает в духовном поиске.

— Ева, ты влюбилась?

Дочка глянула на мать, как на ребенка, попросившего конфетку:

— С чего ты взяла?

— Задумчива, суетлива...

— Мама, теперь любят не так, как в твое время.

— А как? — заинтересовалась Нина Мартьяновна.

— Чувства отдельно, секс отдельно.

— Непонятно.

— Любить можно одного, а сексом заниматься с другим.

Нина Мартьяновна умолкла. Можно подавиться едой, но можно подавиться и мыслью. Разумеется, она знала о пошлости любовных зигзагов, но откуда это знает дочка? Из журналов и телесериалов? Ева решила успокоить родительницу мыслью простой и здравой:

— Мама, любовь — это всего лишь выбор сексуального партнера.

Нина Мартьяновна сама в молодости ошибалась, но всегда были чувства. Молодежь и раньше занималась сексом, но зная, что существует любовь. Теперь же, предаваясь сексуальным утехам, молодые люди считают, что никакой любви нет. Теперь сексапильность... Что это такое? Похотливость — вот что! Нина Мартьяновна оглядела дочь: не девушка, а куколка. Только очень худенькая.

— Ева, зачем ты голодаешь?

— Хочу походить на Клаудиу Шиффер.

— Маринку знаешь? Голодала-голодала, теперь не знаю, походит ли она на Клаудиу, но на шифер смахивает точно — плоская и волнистая.

Нина Мартьяновна не понимала дочь. Та не думает ни о профессии, ни об экзаменах — она и о замужестве серьезно не задумывалась.

— Ева, а как бы ты хотела пройти жизненный путь?

— Чтоб все сдохли от зависти!

Нина Мартьяновна поморщилась. Но не от слов дочери, а от какого-то негородского запаха...

— Ева, что у тебя за духи? Отдают дымком.

— Так и есть.

— Странные духи.

— Мама, это запах от моих брюк.

— Это как?

— Я жгла на чердаке журналы в железной бочке.

— Ты с ума сошла? Одна ходила на чердак?

— Нет, с мужчиной. Он так грелся.

— Не понимаю...

— Мама, он совсем был раздет ниже пояса, и ему было холодно...

Глава 14

Палладьев знал, что происшествие, самое мелкое, может разбухнуть, как глинистая дорога после дождя. В телесериалах расследования самоубийств не показывали — не постреляешь. Следователь прокуратуры Рябинин говорит, что самоубийство может быть покруче бандитских разборок: надо понять мотив поступка, да и бывает, что самоубийство оборачивается инсценировкой.

Палладьеву нужно было собрать оперативную бригаду. Следователя, криминалиста и судмедэксперта он решил пока не тревожить, а вот доктор может потребоваться сразу. Памятуя о пробках, капитан заранее вызвал «скорую» к дому номер сорок по Запрудной улице.

У подъезда нужного дома на ярко раскрашенной лавочке Палладьев еще из машины заметил Татьяну-«морковку», с которой так приятно выпить баррель нефти, а потом гулять белой ночью среди белых берез.

— Отдыхаем? А в доме непорядок. При царе дворники, между прочим, были сотрудниками полиции.

— Так им бляху давали и свисток. А я хлорку сама покупаю и тряпки из дома приношу.

— Таня, пошли в понятые?

Татьяна с готовностью встала с лавочки и вошла в подъезд:

— Позову еще Марковну из двенадцатой, пусть тоже понятой поработает.

Палладьев вспомнил, что Татьяна учится на юридическом и, видимо, процедуру осмотра места происшествия уже знает. Да и кто теперь этого не знает, если за один вечер телек покажет и допрос, и обыск, и задержание? А уж «мок-рух» и не сосчитаешь...

Молодая женщина, заявившая о самоубийстве матери, подошла к двери в квартиру, но так дрожала, что никак не могла достать ключи из сумки. С ее слов опер понял, что она живет в квартиресмужем. Почему же не позвонит в дверь? Но и найденные ключи рук женщины не слушались — капитану пришлось помочь. Они вошли...

Просторная квартира выглядела пустовато. Наверное, из-за какой-то шуршащей тишины, будто под обоями ходили мыши. Хозяйка показала на дверь третьей комнаты. Капитан открыл ее, шагнул внутрь и ошарашенно остановился: его путь пресекла картина, у которой не было ни цели, ни смысла. Палладьев не слишком разбирался в искусстве, но в сознании мелькнули имена Дали, Энди Уорхола... Инсталляция сумасшедшего...

Поперек дивана лежала спеленатая скотчем пожилая женщина, а под потолком парил, подвешенный за кисти рук, молодой мужчинасокладистой бородкой.

Видимо, на осознание ситуации у капитана ушло несколько секунд. Татьяне-«морковке» хватило одной секунды — она бросилась освобождать старушку. Палладьев встал на табуретку и взялся за узел на крюке.

Неуместный звук, в который даже не верилось, однако, прозвучал — кто-то хихикнул. «Морковка»... Капитан глянул на нее как на дефективную. Девушка объяснила:

— Он моргает.

Висевший чихнул. Капитан едва удержался на скользкой табуретке, поскольку от чиха шнур лопнул, и тело рухнуло на пол, едва не утянув за собой Палладьева. Видимо, сколько покушений на самоубийство, столько и ситуаций. Висельник сидел на полу, Антонина задыхалась, старушка плакала. Капитан ее спросил:

— Кто вас связал?

— Он, Женька Заколошный...

— Зачем?

— Хотел повесить...

— За что? — удивился опер, как будто есть то, за что можно вешать.

— Да он беспробудный, — объяснила Марковна из двенадцатой.

— Значит, из хулиганских побуждений, — решил Палладьев, хотя отдельная квартира не была общественным местом.

— Ни в коем разе, — хрипнул Заколошный. — Это моя теща.

— Я спрашиваю, почему хотел ее повесить?

— Теща она...

— До тебя не доходит? Почему хотел убить человека?

— Какого человека? Это ж теща!

Палладьев всмотрелся: ну да, дом сорок по улице Запрудной. Тот самый гражданин, который бродил по лестнице без нижнего гардероба... Которому опер уже однажды делал внушение... Но сейчас лицо этого типа свела гримаса боли. Видимо, ему нужна медицинская помощь. Потом с этим Женькой требовалось разобраться серьезно — покушение на убийство. Неотложка подкатила вовремя.

— Едем в больницу, — велел капитан Заколошному-вешателю.

Глава 15

Больница отужинала:

В коридоре никого не было, кроме мужчины, который походил на крупную гордую птицу в неволе. Он метался: черная грива волос, казалось, шуршит, как крылья птицы при полете. Татьяна вежливо ему кивнула.

— Кто это? — спросил капитан.

— Живет в нашем доме. Прозывают Артистом, вроде и вправду в кино снимался когда-то.

— А что он так психует?

— Отец у него умер...

Она поправила тяжелые волосы цвета речного песка. Точнее, цвета волос майора Леденцова. Значит, ее волосы некрашеные, потому что майор не красился.

Палладьев спросил:

— Задумала стать сыскарем?

— Нет.

— Неужели судьей?

— Нет.

— Экспертом.

— Да нет.

Капитан поискал в памяти что-нибудь подходящее девице:

— Хочешь изучать детскую преступность?

— Не угадал... А я ведь говорила.

— Ага, желаешь сделаться проводником служебной собаки, — силился вспомнить капитан.

— Я хочу быть специалистом по криминальной психологии.

— Психиатром?

— Нет, именно психологом.

Капитан признавал только одного специалиста по криминальной психологии — следователя прокуратуры Рябинина. Желание молодой девушки заняться психологией, да еще криминальной, ему было понятно — мода. Сейчас даже при технических вузах быстренько создавались факультеты психологии; психологов готовили не только институты, но и колледжи, лицеи и просто месячные курсы. Палладьеву всегда казалось, что хорошим психологом может стать только поживший и умный человек. Просто так этому не научить, поэтому душа человеческая оставалась мутной загадкой... Вот и душа дворника оказалась непростой. Удивление как бы переместилось с лица опера на лицо Татьяны. Она его озвучила:

— Неужели я похожа на муклу?

— На кого? — не понял капитан вновь.

— Первая часть слова от коровы — «му», вторая от «куклы». «Му-кла»: губы надуты, грудь накачана, пупок напоказ... Короче, мукла.

Капитан чуть было не заметил, что ее собственная грудь тоже великовата и что невысоким женщинам идут груди скромные. Волосы красивые, но надо покороче — при ее росте. Впрочем, с короткой стрижкой она совсем будет как морковка-каротель: приятная на вид и гладенькая на ощупь.

— Татьяна, ты, вероятно, насмотрелась телесериальных детективов и захотела удариться в криминальную психологию.

— Какая в сериалах психология? Там бьют по морде да стреляют...

— Что же тебя влечет в эти мутные дебри?

— Потому и тянет, что дебри.

— Тогда реши-ка задачку.

— Из учебника по криминалистике?

— Из практики следователя Рябинина.

Татьяна воспряла так, что вскинутым плечом чуть ли не вжалась в его бок. Даже при больничном бледном освещении он разглядел ее глаза, точнее, их взгляд — будто она только что обнаружила капитана рядом с собой и удивилась.

— Тогда слушай... Инженер вернулся из длительной командировки на дачу, где отдыхала его жена. Подошел к домику и сперва глянул в окно. И отпрянул: окровавленная жена неподвижно лежала на полу. Инженер тут же бросился в милицию. Приехал следователь Рябинин и арестовал инженера за убийство.

— Появились улики?

— Только та информация, которую я тебе выдал. Ведь инженер и в дом не заходил. Как же Рябинин догадался?

Из кабинета появился Заколошный, сопровождаемый врачом. На вопросительный взгляд опера доктор ответила возмущенным фырканьем:

— На вашем потерпевшем ни царапины. Его надо не в больницу, а в вытрезвитель.

Палладьев задумался, представляя, как все будет выглядеть далее. В вытрезвитель Заколошного не возьмут — не та кондиция. Но он покушался на убийство и хотел повесить тещу. Заколошный, конечно, объявит, что все было наоборот: теща хотела его повесить и уже подвесила, а скотчем обмоталась для отвода глаз. Свидетелей нет, жена встанет на сторону мужа, пойдут экспертизы — вменяемы ли фигуранты, какова прочность шнура, выдержал бы крюк... И кончится все постановлением о прекращении уголовного дела либо за недоказанностью, либо за отсутствием состава преступления.

— Капитан, тещу я хотел попугать, — выдвинул Заколошный новую версию.

Его лицо до того вспотело, что казалось тающим. Глаза — не взгляд, а именно глаза — метались в глазницах, словно опасались утонуть в поте. Капитан жестко подцепил его под руку:

— Выйдем-ка во двор.

— Бить станешь?

— Демократия запрещает.

Татьяне он сообщил:

— Беру тебя в помощники.

— На какую должность? — без усмешки спросила она.

— Бессменной понятой, — с усмешкой оповестил капитан.

Но уйти им сразу не удалось. К врачу подлетел нервный мужчина с роскошной шевелюрой. Докторша окликнула Палладьева и сделала подзывающий жест рукой. Капитан увлек за собой потеющего Женьку и подошел к ней. Врач заявила со злым удивлением:

— На врачей жалуются... А что больные вытворяют?

— Я не больной, — уточнил нервный.

— Капитан Палладьев, — представился ему опер.

— И не преступник, — уже огрызнулся небольной.

— Вы хуже, — заверила докторша.

— Что гражданин натворил? — спросил ее капитан, допуская, что тот украл лекарства или грелку.

— Вчера умер его отец. Я позвонила ему, сыну. Надо хоронить. А этот хлыщ заявил, что тело отца забирать не будет.

— Почему? — спросил капитан у сына.

— Не хочу! — отрезал тот.

— Почему? — повторил капитан.

Палладьев вспомнил, с какими трудностями сопряжено погребение человека. Поэтому уточнил:

— Может быть, на похороны у вас нет средств?

Докторша опять фыркнула. И Палладьев оглядел импортный белый костюм и кейс, который блеснул серебряным кантом. Докторша объяснила свое фырканье:

— Да вы гляньте на какой машине он приехал!

— А на какой? — спросил капитан у хозяина автомобиля.

— Допустим, на «Бентли». Послушайте, я — Батонов Максим Антонович, вице-директор фирмы «Морозко». И почему я обязан вам отвечать?

— Как представителю власти, — изрек Палладьев.

— Капитан, а вы слышали о правах человека? Хочу — беру тело отца, хочу — не беру. И вообще, без адвоката на вопросы не отвечаю.

— О правах человека я слыхал. А вы, гражданин Батонов, слыхали о совести?

Гражданин Батонов усмехнулся, как от услышанной глупости. И то: лучше было спросить, почем его «Бентли». Небось, полмиллиона долларов. Полагая, что правами человека милиционера озадачил, Батонов встал в какую-то вызывающую позу. Зря, потому что, как пишут в протоколах осмотра трупов, у него было неправильное телосложение. Не фигура, а живот на ножках. Видимо, от пива и от сидения в «Бентли». Но голова хороша — крупная, гордая, осенена словно отлитыми из черного стекла локонами.

— Где тело его отца? — спросил капитан у докторши.

— В морге.

— А ключ?

— На вахте.

— Там есть другие покойники?

— Еще один.

— Пойдемте со мной, — приказал капитан Батонову.

— Зачем?

— Покажете тело отца.

Батонов не двигался. Его одутловатое лицо выражало недоумение, которое он и озвучил:

— Отец же умер естественной смертью...

— Надо глянуть в оперативных целях, — уже приказал капитан.

Они спустились на первый этаж и взяли у охранника ключ. Морг был вынесен в конец больничного парка, подальше от

Холодный воздух с каким-то едким привкусом, свет тусклых синих лампочек и два трупа на металлических столах...

Глава 16

Настоящие охранники, молодые и в форме, дежурили у ворот и в главном здании больницы. Семидесятилетний Самсоныч же числился по старинке, в сторожах. Ему вменялось в обязанности следить за прилегающим к главному корпусу участком, загустевшим сиренью и боярышником. Среди буйных зарослей прятались разные хозяйственные постройки, такие же старые и неухоженные, как и заброшенный садик. Маленький скверик, обнесенный полуразрушенной металлической оградкой, был задуман в стародавние времена для прогулки больных. Они же ходить в кущи не хотели — видимо, боялись покойницкой, которая из-за приземистости и темно-зеленого мха казалась ископаемым существом, вылезшим из древних толщ.

Выпив в старинной привратницкой, где проходили его дежурства, бутылочку пивка, сторож вышел в скверик, чтобы обойти подведомственные территории. У входа в главный корпус покуривал охранник:

— Самсоныч, о чем ночью думаешь в своей дежурке?

— О чем можно думать, если вижу одну покойницкую?

— О Боге, старик, о Боге. Теперь модно быть верующим.

— Миша, Богу негде обосноваться. На небесах самолетами и ракетами все перепахано. Во вселенной? Там расстояния в миллиарды световых верст. В центре Земли? Раскаленное жидкое ядро, в сущности, ад.

— Самсоныч, вот туда черти тебя и утянут...

Сторож промолчал. С молодыми надо говорить о молодом, то есть о девицах, о футболе и о пиве. А по ночам хочется поделиться мыслями о жизни. Нет ее, жизни, а вместо нее тянется долгий сон. То, что происходит, — не происходит, а нам снится. Что есть смерть? Мы просыпаемся и держим ответ, как спалось, то есть как прожили жизнь. Самсоныч знал, что с него спросится крепко, поскольку он сильно храпел. Сторож вздохнул: об этом не поговоришь с парнем, который по молодости ничего не знает ни о старости, ни о смерти. Но сторожу он нравился, поскольку молодой человек хороший, неподшитый. Свои чувства Самсоныч выразил:

— Миша, у меня есть вторая бутылка пива. Как?

— Самсоныч, а у меня завалялось двести граммов виски. Как?

Они воссоединились. Больница спит, впереди долгая ночь — почему бы нет? На свежем воздухе, под шоколадку... Руководство теперь не против выпивок, но просит опохмеляться разными придуманными жидкостями. Говорят, что в итальянском языке нет слова «похмелье». Как люди живут?

Выпили стоя и без рюмок. Да что там пить? Пригубили... И Михаил спросил:

— Самсоныч, а ты в курсе смерти хирурга Штукина?

— Я был в отпуске. Говорят, скончался от сердечного приступа.

— Умер от мгновенного ужаса, — поправил охранник.

Самсоныч не понял. От ужаса может скончаться старик, инвалид, больной... Но хирурга не испугаешь — у него в руке острый скальпель. Если только стреляли издали.

— Миша, хирург Штукин был личностью жадной: брал за операции куш да зарплата от государства.

— Самсоныч, послушай... Вышел он в кусты подышать. Любуется лунной ночью. Только пронзил его холод от плеча до пяток. Обернулся, а сзади покойник руку ему на плечо опустил...

— Откуда же взялся покойник?

— Самсоныч, тупой вопрос... Да из твоей мертвецкой!

Гробовой юмор сторож не любил. Страшилок и так хватает — по телеку если не «мочат», так расхаживают всякие упыри и зомби. Поэтому беседу он прервал и буркнул уже на ходу:

— Обойду участок.

— Самсоныч, только не подходи к моргу.

— Почему?

— Туда днем положили свежий трупак.

— Чтобы тебе на том свете чертям блины печь! — огрызнулся сторож

Территорию больницы он обходил по маршруту неизменному, вдоль ограды, не углубляясь в чащобу. Кусты, днем приветливые и цветущие, сейчас густо чернели и шевелились — их трепал ночной ветерок. Днем — весь белый от цветов, могучий куст боярышника, ночью — туда же, в черноту. Дорожка вышла на место неприятное, зажатое меж оградой и замшелой стеной морга. Сторож шагу прибавил....

Не то ухнуло, не то гукнуло, не то охнуло. Глухо, как бы вдалеке. Похоже, что к воротам подъехала машина «скорой помощи». Надо идти открывать ворота.

Но стукнуло. Вернее, застучало дробно, будто приближалось что-то непонятное и разболтанное. Сторож глянул вверх на тихо шелестящую березу, стоявшую уже за оградой. Не скворчата ли безобразничают? Но те уже улетели на просторы.

Теперь прямо-таки застучало барабанно...

Где? Самсонычу захотелось встать на колени и приложить ухо к земле, потому что звук колотился там, в ней. Или это Мишино виски стреляло по вискам?..

Из-под земли вырвался протяжный человеческий крик. Самсоныч догадался, что кричат в морге. Негромко охнув, он припустил к больнице...

— Мишка, там жуткий случай!

— Какой и где?

— В покойницкой мертвецы кричат!

— Дед, прикалываешься?

— Клянусь своей пенсией!

— Почему кричат? — охранник посерьезнел.

— Выйти хотят.

— Выпустим, бери ключ...

Они пошли. Михаил впереди, шагая крепко и широко; Самсоныч сзади, перебирая ногами мелко и неуверенно. Грузный замок висел на двери нетронуто. Охранник щелкнул им и распахнул дверь. Самсоныч отпрянул...

Шатаясь, покойник вышел из мертвецкой. Глаза навыкате — так, что были готовы катиться дальше... Мокрое лицо присыпано серой пылью... Тело дрожало, отчего голова болталась обессиленно...

— Как... пройти? — хрипанул он.

— К врачу? — уточнил охранник.

— Нет, к начальнику всей милиции...

Глава 17

В довольно-таки просторном для милиции кабинете совещались трое. Полковник, начальник РУВД и хозяин кабинета; майор из Службы собственной безопасности и начальник уголовного розыска майор Леденцов. Некоторая утомленность показывала, что сидят они давно и пора было подводить черту. Поступок капитана Палладьева изучали с разных точек зрения, словно разглядывали диковинку, упавшую из космоса.

Начальника РУВД разъедала злость — как на Палладьева, так и на ситуацию вообще. Проблемы служебные: растущая преступность, материальное обеспечение отделений, нехватка транспорта, дефицит жилплощади для сотрудников... Но это проблемы службы. Были и другие, почти еженедельные, события вроде последнего. Лейтенант потерял пистолет, милиционер-водитель напился, служебная овчарка напугала ребенка, участковый соблазнил девицу...

— Представляете, какого страха натерпелся этот Батонов...

— Да, ночью, один, с покойниками, в морге, — согласился Леденцов.

— Бывало, что в подобных ситуациях люди умирали от страха, — добавил гость из главка, из собственной безопасности.

Работа этого гостя заключалась в проверке информации о проступках сотрудников милиции. Количество проступков росло год от года. Особенно пьянство. Как с ним бороться, если в любимых телесериалах любимые герои откупоривали бутылки при любом удобном случае? Эпизод с капитаном Палладьевым майора задел не сильно, потому что он проверял делишки и покруче. К примеру, в соседнем районе опер-первогодок водил для любовных утех проституток в кабинет психологической разгрузки, бывшую ленинскую

— Гламурная девятиэтажка, — сказал полковник, которому хотелось найти виновного, за пределами своего РУВД.

— Криминальная, — уточнил майор из главка.

— Сволочная, — отрезал Леденцов.

— Чего ждать от дома, где по лестнице гуляет мужик без штанов? — задумался вслух полковник.

— Был факт и похлеще, — вспомнил Леденцов. — В прошлом году случилось прямо-таки загадочное происшествие: женщина родила в застрявшем лифте.

— Что же здесь загадочного? Волнение, стресс, преждевременные роды, — не согласился полковник.

— Да? Но женщина не была беременной.

История Леденцова озадачила всех, включая самого рассказчика. Но на обсуждение мистических случаев у них времени не осталось — надо принимать решение.

— Выгнать этого Палладьева ко всем чертям! — закипел полковник.

— Понизить в должности, — смягчил его предложение майор из главка.

— До какой? — спросил Леденцов.

— Например, до участкового.

— Квалифицированного оперативника?

Злость Леденцова с Палладьева переключилась на майора из Службы собственной безопасности — работника, в сущности, кабинетно-бумажного. А Леденцову, как начальнику уголовного розыска, отвечать за раскрываемость преступлений, которую без оперов не раскроешь. И он буркнул, но внятно:

— Ведь не бил.

— Да, не издевался, — неожиданно поддержал майор из главка.

— И даже не оскорбил, — согласился полковник.

Долгая совместная работа в милиции умела направить их мысли на одну совпадающую волну. Они думали, что СМИ этот случай раздуют, поскольку кошмарить милицию считалось хорошим тоном, да и поносить ментов безопасно: никто не заступится — это в США есть Лига по защите прав полицейских... Они думали, что если бы так, как Палладьев, поступать с криминальным людом прямо на месте происшествия, строго и без волокиты, то, глядишь, и преступность бы упала. Они думали, что хотят уволить опытного и толкового опера, когда из-за нервозной работы текучесть кадров пугает...

— Влепить строгача, — решил майор из Службы собственной безопасности, как здесь главный.

— И сделать ответственным за эту девятиэтажку, вроде персонального участкового, — подсказал Леденцов.

— Заодно предупредить: еще подобный фортель, и он будет переведен в постовые, — заключил полковник.

— В дворники, — заключил-таки Леденцов.

Глава 18

Когда Рябинин бросал взгляд за окно, то видел огромного господина, который с вежливой ухмылкой предлагал чашечку кофе, — рекламный щит на той стороне улицы. Гастрономическая изжога у следователя усилилась, потому что вместо обеда он выпил две чашки этого самого кофе. Реклама вообще его раздражала, особенно телевизионная, наглая. Свою неприязнь он относил на счет собственного характера, пока не прочел у психологов, что реклама способствует криминальной ситуации. Видимо, желудочная резь хмурила его чело: пусть думают, что его заботит уровень преступности.

Зря он не пошел в столовую: вызванный повесткой не явился. Рябинин выключил компьютер. И произошло чудо: открылась дверь, и в кабинет шагнул... Нет, не вызванный повесткой, а господин с рекламы. Следователь чуть было не глянул за окно: кто же держит чашку кофе на щите?

— Сергей Георгиевич? Прокурора района куда-то вызвали. Канцелярия послала к вам как к ветерану, двадцать лет проработавшему в прокуратуре.

Все-таки Рябинин заметил:

— Смотря по какому вопросу...

— По вопросу прав человека.

И он предъявил какое-то удостоверение, на которое следователь не обратил внимания. Вместо этого Рябинин издал протяжно и тонко, словно воспроизводил звук далекой электрички:

_ Угуууу...

Не разгадав этой рулады, гость сел. Голосом, в котором слышалась некоторая официальность, он сообщил:

— Сергей Георгиевич, моя фамилия Впередин. Я проверяю жалобу гражданина Батонова, которого сотрудник милиции запер на ночь в морге.

— Сотрудника уже наказали.

— Его даже не уволили. Он попрал главное право человека — быть свободным. Вы согласны?

Рябинин считал: прав без обязанностей быть не должно. Но глупо вступать в спор с незнакомым человеком. Тем более интеллигентным. Его бородка то ли выцвела, то ли в ней проступала ранняя седина; вязаный жилет смуглого цвета; галстук тоже загорелый. Парень на рекламном щите был симпатичнее.

— Сергей Георгиевич, мы с вами делаем одно дело: боремся с беззаконием.

— Нет, не одно.

— Разумеется, разными методами...

— Гражданин Впередин, я стою на страже интересов государства и граждан, а вы защищаете преступников, олигархов и шпионов.

— Мы защищаем общечеловеческие ценности: демократию, права, свободы...

— А доброту, любовь, дружбу?..

Впередин умолк, сбитый с наезженной колеи. Они разглядывали друг друга пристально, будто только что невзначай столкнулись. Правозащитнику пошли бы очки — для завершения интеллигентного облика. Рябинин никогда не думал, идут ли ему очки: что думать, если, похоже, он в них родился.

Решив, что следователь не в силах его понять, правозащитник стал уточнять свою позицию:

— Сергей Георгиевич, мы защищаем людей, гражданские права которых нарушены.

— И знаете почему?

— Что «почему»?

— Боретесь за права гражданские... Потому что за них бороться легче, чем за права социальные.

— Не улавливаю разницы.

— Добьешься ли чего, защищая миллионы ущемленных пенсионеров?

— Это проблема государственная.

— Боретесь за права старух в брошенных деревнях?

— Странный вопрос...

— А за права стариков, инвалидов, обманутых, разоренных?.. А защищаете людей от процветающего хамства, от наглых чиновников, от автовладельцев, которые свободно нас давят?..

Рябинин не любил себя за то, что иногда его прорывало. Как сейчас. Правозащитник неприятен не потому, что интеллигентен, а потому, что образованец. Вместо ума — высшее образование. Не знает ни людей, ни жизни и плывет по волнам моды. А Рябинин презирал мужчин, живущих модой.

Остановиться следователь уже не мог. Или не хотел.

— Господин Впередин, в стране миллионы беспризорных, множество сирот, тысячи подростков не умеют читать... В год гибнет несколько сотен работников милиции. На днях был убит пенсионер, бывший узник концлагеря, получил компенсацию из Германии... Пятидесятилетний полковник выехал на место преступления, увидел тело изнасилованной, обезображенной пятилетней девочки — упал и умер от инфаркта... Об этих фактах вы молчите. Но стоит тронуть олигарха или банкира, поднимете шум на весь мир.

Правозащитник смотрел на следователя почти растерянно, не понимая его вспышки. Но сознание Рябинина сейчас походило на разворошенный муравейник, только в котором не муравьи суетились, а бежали картины трупов, крови, слез... Надо было успокоиться. Рябинин знал, что он — человек, с которым хочется спорить. И в этих спорах истина родиться не могла — из-за тем: социальных и зыбких.

— Сергей Георгиевич, вы поразили меня неумным суждением, что мы защищаем якобы только шпионов и негодяев.

— А Батонов кто?

— Знаю, с обывательской точки зрения поступок Батонова может выглядеть несколько неэтичным, но его права...

— За обывательской точкой зрения стоит многовековая народная мудрость, именуемая нравственным законом! — перебил его Рябинин. — Он тело отца хотел бросить без погребения!

Почему-то эта информация Впередина разозлила: он заметно ощетинился, хотя был лысоват. По крайней мере, галстук вылез из-под вязаного жилета и встал торчком. Прихлопнув его ладонью, правозащитник сказал с откровенным сочувствием:

— Сергей Георгиевич,

— А вы из тех, кто хочет все оставить себе одному?

Глава 19

Следователь прокуратуры Рябинин не раз говорил, что жизнь человека должна быть полна приключений либо действенных, либо духовных. Все остальное — прозябание. Насчет своих действенных приключений Палладьев не сомневался — они бывали почти ежедневно. Что же касается приключений духовных... Выговор в приказе, допустим, не подходит. А матерное внушение майора Леденцова, выданное от души, разве не духовное приключение?

А обида? Может быть, она и шевельнулась, но Палладьев сдавил ее с такой силой, что она даже не попискивала. Тот же Рябинин учил никогда не обижаться, если только на самого себя.

Палладьев расстроился в меру — за время службы привык к ухабам. Его удивило другое: переместив опера в участковые, Леденцов не освободил его от важных розыскных дел. Оказался на двух работах. Майор успокоил: участок Лошадникова, куда бросили капитана, спокойный, только дом 40, злополучная девятиэтажка...

Палладьев уныло сидел в кабинете бывшего участкового Лошадникова и разбирал его сейф... Тоже милиция: та же одежа, да из другой кожи...

Журналы учета, приказы, инструкции, сломанная кофеварка... Стопка заявлений и жалоб граждан...

Почему люди с высшим образованием не отличаются от необразованных? Почему вечный алкаш по фамилии Ксюха, с образованием в несколько классов, пивные бутылки швыряет в окно, а менеждер Нещадилов, с образованием высшим, бутылки выставляет у лифта? Почему учительница музыки Анна Георгиевна, у которой вся квартира в цветах и пропахла всякими мимозами, не может выйти замуж, а Катька Халявкина, квартира которой пропахла спиртосодержащими напитками, уже заимела четвертого супруга?

Многих этих людей опер знал по выездам на происшествия. Капитан пресек зряшные размышления. Следователь Рябинин говорит, что нет общих решений, а есть только частные. Тем более для этих частных поле деятельности широко. И оперативник придвинул к себе папку донесений... Звонил телефон. В снятой трубке Палладьев услышал голос дежурного РУВД:

— Палладьев, ты теперь за Лошадникова? Над домом номер сорок висит неопознанный летающий объект.

— Считаешь, что я должен пойти и неопознанный летающий объект опознать?

— Поскольку временный участковый.

— Я их боюсь.

— Возьми оружие.

— А может, оно улетит?

— А вдруг сядет на крышу?

— Да, надо ехать...

Капитан трясся на своем «жигуленке», зная, что его лицо кривит усмешка. Не злость играла, а совесть проснулась. Еще бы... По району бродил сексуальный идиот, заманивая детей в подвалы, где якобы живет белочка. Ребята из уголовки ловили его. А он не маньяка ловит, а НЛО...

У дома номер сорок капитан ожидал увидеть толпу: не каждый день прилетают из космоса. Но у парадного переминалась с ноги на ногу лишь одна девица — она, «морковка». Капитан спросил:

— Татьяна, ты сообщила про НЛО?

— Нет, Варвара Петровна, старший дворник.

— И где она, то есть оно?

— Село на крышу.

Оперативник не понял, то ли Татьяна усмешку давила, толи травинку жевала. Сегодня она была повыше, в туфельках на каблуках, отчего все части ее фигуры сложились в пропорциональное равновесие. Грудь перестала нагло выпирать, ноги удлинились, талия пролегла...

— Татьяна, пошли на крышу, если ты понятая.

На девятый этаж поднялись в лифте. С лестничной площадки на чердак перебрались по металлической лестнице, а потом вылезли на крышу. Ослепленный, капитан прикрыл глаза. Казалось, что крышу залили не то жидким серебром, не то ртутью.

— Полиэтилен, — объяснила Татьяна. — Он и летал.

Расстеленный ветром полиэтилен был метров пять на пять. И в упавших лучах солнца горел каким-то техническим огнем.

— Уходим, — предложил капитан.

Спускались они пешком. Первой шла Татьяна. Сквознячок шевелил ее бледно-морковные волосы и доносил до опера запах не то фруктов, не то овощей.

— Ты так и не вышла замуж?

— А разве я хотела?

— Нет тебе ровни, я помню...

— Еще не пришла.

— Кто?

— Любовь.

— Какая любовь... По Интернету женятся. Или просто: секс — и разбежались. Пойдем посидим в моей машине.

Они вышли из парадной и втиснулись на переднее сиденье «жигуленка», точнее, втиснулся Палладьев, а Татьяна изящно сложилась. Капитан включил тихую музыку, которая как-то легла на их разговор о любви.

— Игорь, как жить с нелюбимым? Как пить с ним кофе, как вместе спать, как, в конце концов, иметь от него детей?

— Как ты эту любовь представляешь?

Она говорила с опером, как с ребенком, задавшим каверзный вопрос. Он не обижался: любовь — женская епархия. Разговоры о любви Палладьев еще терпел, а вот песни о ней не выносил — слащавые, однообразные и просто глупые. Слишком много с этой любовью было связано криминала.

— Игорь, ты Зигмунда Фрейда знаешь?

— Директора ювелирного магазина?

— Я серьезно. Он влюбился и обещал жениться через пять лет, а пока просил невесту подождать. Она согласилась. Он женился через четыре года. Четыре года он писал ей ежедневные письма. Полторы тысячи. Они прожили вместе пятьдесят три года. И поссорились только один раз. И знаешь, из-за чего?

— Из-за психоанализа?

— Из-за грибов. Жарить их с ножками или без.

Опер вздохнул тяжело. Она попробовала угадать:

— Грибов захотелось?

— Нет, кофейку. У вас в дворницкой случайно не найдется барреля техасской нефти?

Глава 20

Участковый обязан вести профилактическую работу с криминальным элементом. Проводить беседы. Но Палладьев умел только допрашивать. Какая беседа проймет За-колошного? Но поговорить с ним надо, хотя бы для отчета...

Заколошный сидел на скамеечке у своего подъезда. Палладьев подошел и резко спросил:

— Пьян?

— С пива-то?

— Паспорт с собой?

— Дома. Начальник, ты ж меня знаешь...

— Назовите фамилию, имя, отчество.

— Заколошный Евгений Максимович.

— Место работы?

— Какая работа, если в стране кризис.

Участковому надо составить официальный документ, называемый объяснением гражданина. Этот рукописный листок обязан содержать минимум информации. Впрочем, вся информация налицо: Заколошный походил на клоуна, сбежавшего из цирка, — серые полосатые брюки, измазанные зеленой краской... Пиджак, как по покрою, так и по серо-пыльному цвету походивший на мешок из-под картошки. Черные курчавые волосы лежали косо, как съехавший парик...

— Заколошный, судим?

— Два раза.

— По каким статьям? — удивился капитан.

— Статей не знаю, но первый раз — за убийство.

— Кого же убил?

— Кошку. А второй раз за систематическое засорение санузла.

— Каким же судом?

— Товарищеским, но это было давно.

Он не шутил, да и пьяным вроде не был; отвечал с охотой, выговаривая слова с каким-то подчавкиванием. Этот клоунообразный тип начал раздражать: спокойно чавкает, когда с ним беседует офицер милиции.

— Заколошный, почему пьешь?

— Такая у меня стезя.

— Ежедневно нажираться?

— Когда взахлеб души, но не до лежачего положения.

— Хуже, до бесстыдства.

Вкрадчиво-тихий голос алкаша просил не только понимания, но и сочувствия. Это раздражало опера еще сильнее.

— Заколошный, уж не пожалеть ли тебя?

— Теперь государство пьющего человека уважает.

— С чего ты взял?

— Называет не пьяницей, а зависимым. По телеку пьют все — от начальства до ментов. А что дарят спортсменам за победу? Кубок, а не чайник или там кофейник. Я по этому вопросу состою в переписке с президентом страны, послал ему свои мысли. Он, правда, мне еще не ответил...

Палладьев спохватился: на что он тратит время? У этого поддавалы всего одна забота — вдеть пару стаканов. У опера дел, что летом у крестьянина. Алкаши, бомжи, разболтанная молодежь с пивом... Жалобы на соседей, на ЖКХ, на депутатов... Помойные баки опять не вывезли...

— Заколошный, перейдем к делу... Зачем ходишь голый?

— Командир, я не виноват.

— А кто же?

— Сибирская язва.

— Переболел ею?

— Сибирская язва — это моя жена. Родом она из Сибири, а по характеру — язва.

Похоже, образ жены взметнул его чувства, будто взбаламутил грязную воду. Лицо потемнело до цвета лежалого кирпича. Треугольный нос торчал вроде каменного обломка. И участковый поверил: его жена и вправду сибирская язва.

— Заколошный, при чем тут жена?

— Приду домой выпивши, она брюки с меня стянет и вытолкнет на лестницу.

— Ну а ты что?

— Стараюсь удержать трусы, но не всегда удается.

— И зачем она это делает?

— Воспитывает, чтобы я на почве стыда перестал пить.

Похоже, Заколошный ждал реакции участкового с любопытством. И в этом любопытстве виделась доля гордости: вот, мол, какая у меня жена. Какой бы она ни была, но расхаживание по дому нагишом, допустим, тянет на хулиганство, на мелкое. И участковый предупредил, что впредь будет отправлять в вытрезвитель, а если не прекратит, то и в суд.

— Командир, а что с моей женой.

— Проведу с ней беседу.

— Только возьми оружие, командир.

Палладьев вошел в дом, поднялся в лифте и приблизился к двери...

Участковый хотел придумать эффектный и законный способ пресечения диких выходок Заколошного. Эффектный — в назидание пьяницам микрорайона, законный — чтоб не было никаких жалоб. Поразмышляв, он подумал о половых преступлениях. Не тянет ли Заколошный на сексуального маньяка? Его обнаженным видели во дворе школьники, да и мимо детской площадки расхаживал. Надо бы посоветоваться с майором Леденцовым, но сперва взять объяснение от жены.

Дверь открыли не спрашивая: видимо, привыкли к частым визитам. На пороге стояла то ли девочка, то ли девушка — юное создание в халатике. Палладьев вспомнил, что жена Заколошного очень молода — лет двадцати, а в домашнем затрапезном виде казалась родственницей, приехавшей из деревни.

Неужели алкоголик Женька надеялся свалить вину за свои безобразия на эту девочку?

— Участковый Палладьев.

— Входите, — она не удивилась, а приняла его визит как должное.

Девочка туже затянула халатик и стала еще тоньше. Не рост, а росточек; не плечи, а плечики; не шея, а шейка... Тогда, в милиции, она вроде была постарше и посолиднее. Может, спросить паспорт?

— Вас зовут Заколошная Антонина? Знаете, почему я пришел?

— Из-за Женьки. Все из-за его пьянства. Да вы садитесь...

Вроде бы все как в стандартных квартирах. Диван, телевизор, коврик на полу... Но все это не складывалось в домашний уют и походило на номер в провинциальной гостинице.

— Он сильно набирается?

— Ботинки надевает наизнанку.

— Причину выпивок объясняет?

— Говорит, что спирт сам вырабатывается в его организме. Врет, конечно.

— Меры принять не пробовали?

— Какие?

— Например, попугать разводом.

— Жалко его. Вчера сидит на кухне и плачет. Ему клей «Момент» без рецепта не продают.

Палладьев считал: если поскрести, то под каждым преступлением обнаружишь бутылку. Или бабу, которой без бутылки не бывает. Лазурные берега, яхты, бриллианты, лимузины — это тоже бутылки, но с шампанским. Только надо поскрести, чтобы разглядеть.

— Лечить его не пробовали.

— Пробовали, да, видно, нет таких лекарств.

— Говорят, помогают летучие мыши, настоянные на водке. Или тараканы, на ней же, — вспомнил он где-то слышанное.

— Где же их взять?

— Наловить, — бормотнул опер, приглушая глупость своего рецепта.

Палладьев хотел было спросить, почему у них нет детей.

Впрочем, какие дети от алкаша? Но спросить помешало другое... Для этого вопроса ему требовалось увидеть ее глаза — а он их не видел. Ни цвета, ни выражения: они были залиты неподвижными слезами.

— А почему он ходит по дому без штанов? — перешел Палладьев к главному.

— Я их отбираю.

— Силой?

— Женька явится в состоянии, разденется — и на диван. Поспит часик, вскочит — и опять на улицу выпить. А я брюки прячу. Уходит без них.

— Ну а трусы?

— Когда бежит и без них.

— Неужели нет другого способа удержать?

— Дверь запирала. Так ломает...

Если эту тему поскрести... Люди с пьянством не борются, потому что бесполезно; власти с пьянством не борются, потому что не хотят портить отношений с народом. Борьбу оставили женам.

— Антонина, он дерется?

— Жестокости в нем нет.

— Кошку же убил...

— Какую кошку?

— За которую его судили товарищеским судом...

— Не товарищеским, а обычным. И не за кошку, а за торговлю. Год дали условно.

Палладьев постарался скрыть злость, направленную на него самого. Начал работать с фигурантом, не проверив его биографии. Теперь все сложилось, как и должно: не мог несудимый гражданин совершать циничные прогулки по дому.

— Антонина, какой у него был состав преступления? — Что?

— По какой статье судили?

— У рыбаков скупал икру и продавал на рынке.

— Значит, спекуляция.

— Икра-то щучья, желтая.

— Не имеет значения.

— Женька ее подкрашивал и продавал как осетровую.

— Тогда мошенничество.

Опер видел, как допрашивает следователь прокуратуры Рябинин. Готовит список вопросов... Свои вопросы Палладьев держал в голове, тем более остался всего один:

— Антонина, он не работает... Деньги на водку вы даете?

— Еще чего! Я санитаркой в больнице работаю.

— На что же он пьет?

— Говорит, что ему дали аванс.

— За что?

— Якобы продал почку.

— Кому нужна его проспиртованная почка?

Антонина не ответила. Палладьев не сразу понял, что ей помешало: то ли муху со лба согнала, то ли комара на щеке прихлопнула, но застывший блеск ее глаз ожил — слезу она смахнула, слезу:

— Женька завел девицу, от нее и деньги.

— Он признался?

— Нет, сама догадалась.

— Антонина, в этом деле нужна уверенность.

— Его деньги пахнут духами.

— Ну, это не доказательство.

— Всегда тысячерублевые купюры... Одни и те же дорогие духи...

Про тещу и покушение на ее жизнь Палладьев не спрашивал — пусть разбирается следователь Рябинин.

Глава 21

Сидеть в

Первой пришла старшая дворничиха Варвара Петровна, Татьянина начальница. Поскольку она была старшей, то выражение ее лица казалось руководящим. Она сообщила:

— Пришла сигнализировать.

— Начинайте.

— Жилец Чупачусов помер.

В сороковом доме даже фамилии уродливые. Не залегает ли под домом месторождение урана?

— Варвара Петровна, от чего же помер Чупачусов?

— От чего мрут в России мужики? От некачественного алкоголя.

— Еще больше мрут от качественного, — уточнил Палладьев.

Он полагал, что дворничиха сейчас уйдет, но она расстегнула куртку и шевельнула могучими плечами:

— У научного работника кот пропал.

— Варвара Петровна, уж не хотите ли вы, чтобы я искал кота?

— Кот — не простой, а японской породы. Здоровенный и вместо хвоста шишка.

— Ну и что?

— И гражданин не простой, а японец по фамилии Сиги-мицу.

Дворничиха замолчала, видимо, ее информация иссякла. Но она сообщила:

— На первом этаже проживает гражданка по фамилии Ксюха. Она прямо из окна торгует бородатыми ирисами.

— Ирисы, того, с бородами? — удивился опер.

— С миниатюрными.

— Мы им бородки-то обреем, — заверил капитан, поскольку был обязан принять меры.

И ядовито улыбнулся: яд был адресован в свой собственный адрес. Последний месяц капитан ловил наглейшего бандита по кличке Жбан, у которого была черная пружинистая борода; Заколошный трусов не носил, а бороду носил. Теперь вот бородатые ирисы.

Отрапортовав, дворничиха наконец ушла. Минут через двадцать был звонок, путаный, вроде кроссворда. Старушка жаловалась: над ее квартирой то ли громыхают, то ли идет ремонт, то ли постоянно празднуют. Выяснилось, что наверху танцуют; потом определяли характер танца; наконец старушка крикнула:

— Пляшут чарльтон!

Такие вот звонки походили на капель, стучащую по пустой бочке. Он считал, что ему необходимо лишь отбрехиваться, — жители дома номер сорок маялись бездельем.

Капитан надеялся, что постоянные телефонные звонки дворничиху вытеснят, но та сидела уперто, как будто тоже ждала какой-то новости.

— Варвара Петровна, меня интересуют факты криминальные.

— Я принесла, — заверила она.

— Слушаю, — безнадежно выдавил опер.

— Двадцать шестая квартира подозрительна.

— Чем?

— Хозяйка не работает, на что живет?..

— Сейчас таких много.

— Нет ли в этой квартире тайного общества? Ведь там не пьют, не шумят.

Дворничиха все это говорила с какой-то распахнутой улыбкой. Или радости добавляла ее веселая оранжевая куртка.

— К ней, наверно, ходят бомжи?

— Нет, люди интеллигентного вида.

— Тогда, может, наркота?

— Вряд ли, входят свежими и такими же выходят.

Палладьев смотрел на ее налитые щеки и решал, от чего они красные — от куртки, или куртка пламенела от щек? Когда его вышибут с этой дерганой работы, то он пойдет в дворники. И ему выдадут, наверное, такую же куртку.

— Молодежь ее посещает?

— Кто только не ходит... Парочки, по одному, и старики заходят...

Последняя информация в версию о притоне не укладывалась. Разновозрастные и одновозрастные, разнополые и однополые... Карточные игры? Не похоже. Сектанты?

— Как звать хозяйку?

— Падальцева Магда Артемьевна.

Капитан вспомнил. Год назад на нее жаловались верхние соседи. Якобы из квартиры гражданки Падальцевой идет тяжкий дух. Не труп ли там? Тем более что она держала в квартире урну с прахом умершего мужа. Жалобу проверяла санэпидстанция, установившая, что урна с прахом запечатана и запах источать не может. Правда, кто-то видел, как эта урна летала по квартире.

— Варвара Петровна, не попахивает ли там мистикой?

— Нет, ремонта не делали.

— При чем здесь ремонт?

— Так спросил же, не пахнет ли мастикой?

— Не мастикой, а мистикой. То есть всякой чертовщиной.

Начальство обязывало вести профилактику преступлений. Майор говорит, что профилактика — это реализация подозрений. Квартира номер двадцать шесть подозрительна. Значит, требует проверки. А как? Ни для постоянного наблюдения за квартирой, ни для обыска оснований не было. Оставалось лишь нанести частный визит и глянуть, происходят ли там какие-нибудь мерзопакости.

— Варвара Петровна, а где ваша напарница? Татьяна?

— На третьей лестнице убирает.

— Зовите немедленно.

— Зачем еще?

— Она моя внештатная понятая.

Оранжевого цвета прибыло — подошла Татьяна в такой же куртке. Чистая морковка! Капитан заговорил:

— Татьяна...

— Аиньки?

— Что?

— Я так произношу «а». От бабушки переняла.

— Ты жаждешь оперативной работы? Так пошли...

Глава 22

Дверь квартиры номер двадцать шесть удивила Палладьева старомодной монументальностью. Он надавил медную пупочку звонка. Поверхность вишневой кожи, узорчато обитая такими же, как и звонок, медными гвоздиками, тяжело отворилась. За дверью стояла импозантная, под стать двери, дама.

Опер представился:

— Капитан Палладьев, ваш новый участковый.

— На меня опять жалоба?

— Отнюдь, Магда Артемьевна.

— Тогда чем обязана?

— Милиция внедряет новый вид обслуживания населения: проводит опрос насчет претензий.

— Не поняла...

— Магда Артемьевна, есть ли у вас какие-либо пожелания?

Она улыбнулась, широко распахнула дверь и впустила в квартиру:

— Участковый, это очень мило. Чашечку кофе?

— Не откажемся.

Кофе был кстати — осмотреться. Хозяйка привела их не на кухню, а в гостиную, вид которой несколько удивлял: в большой комнате вдоль стен стояли два дивана, а посреди — квадратная тахта, покрытая ковром. Столик же для кофе был каким-то гномистым — на две, не более, чашечки. По углам — кресла, по стенам — кашпо с диковинными лианами, усеянными бокальчиками бордовых цветков. Везде ковры: на полу, на креслах и диванах... И огромный платяной шкаф, стоявший с каким-то надзирающим видом. Может, так и должен выглядеть салон в благородном доме?

— Вообще-то, Магда Артемьевна, соседи отмечают, что к вам ходит много народу...

— А что, это запрещено?

— Пожалуйста, лишь бы люди были хорошие.

— Участковый, я ведь женщина одинокая.

— Кстати, почему?

Она взяла пачку сигарет, зажигалку и объяснила:

— Когда я курю, чувствую себя деловой женщиной.

Почему она живет одна, его интересовало чисто с психологической стороны. Для одиночества она слишком яркая женщина: красные губы, черные глаза, крупные светлые локоны, сильная фигура... Возраста неопределенного: есть такие женщины, которые не были юными и не будут старыми.

— Участковый, я живу одна, потому что у меня мужской характер.

— И замужем не были?

— Знаете, чем отличаются актрисы одна от другой?

— Талантом?

— Нет, количеством замужеств.

Палладьев ощутил липкое беспокойство. Видимо, от густого запаха кофе, духов и цветов. Ему, привыкшему много ходить и дышать уличным воздухом, не хватало кислорода. Он допил кофе.

— Принесу еще, — решила хозяйка и ушла на кухню.

Капитан огляделся попристальней. Неужели его тревожат только запахи? Или необычность комнаты, которая походила не на жилую, а на приемную? Есть книжный стеллаж, но ни одной книги, а только пестрые журналы и какие-то безделушки... У каждого дивана — по торшеру... Если это гостиная, то где же большой стол? И этот пузатый гардероб,

Татьяна, до сих пор сидевшая как кукла, встала и прошлась по комнате. Опер пристроился сбоку.

— Татьяна, что?

— Нас в комнате трое.

— Двое, Магда ушла на кухню, — поправил он.

— Нет, трое...

Капитан уже хотел вернуться к столику, но Татьяна сделала ему знак, походивший на кукиш. Торчавший палец этого кукиша указывал на дверцу шкафа. Палладьев присмотрелся...

Посреди двери темнело пятно, которое он сперва принял за след от большого сучка. Капитан присмотрелся зорче... Дыра!.. Редкий человек удержится от того, чтобы в дыру не заглянуть. Опер прильнул. Ничего не видно. В следующую минуту он догадался, что с той стороны тоже прильнули. И не только прильнули, но и моргнули...

Капитан сделал два скорых инстинктивных движения — одной рукой коснулся висевшего на боку пистолета, второй рванул дверцу. Она распахнулась одновременно с криком вошедшей хозяйки, потому что из шкафа кубарем выкатился человек...

Выкатился скоро, а вставал долго и тяжело: старик лет семидесяти с гаком... Он виновато улыбался, его руки тряслись.

— Аристарх Сократович, не волнуйтесь, это участковый, — успокаивала его хозяйка.

Но старик успокоиться не мог: поправлял съехавший галстук, вертел головой, отряхивался, как пес после купания. И было похоже, что ему хочется убежать...

Палладьев понял назначение шкафа: из него клиенты подглядывали за сексуальными играми на диванах. Капитан спросил Аристарха Сократовича:

— И сколько она с вас берет?

— Еще не расплатился... — пролепетал старик.

— Смотрели бы дома порнуху по видику.

— Дома внуки.

— Магда Артемьевна, как вы все это объясните? — уже строго потребовал участковый.

— А никак: мой шкаф в моей квартире — кого хочу, того туда и сажаю!

— Спасибо за кофе и составим протокольчик.

— Протокольчик о чем?

— О содержании притона.

Глава 23

Темнело, но медленно — июльская ночь не спешила. Идти к ресторану или в пивбар не хотелось — там бы грамульку плеснули. Но не время — назавтра Заколошного повесткой вызывали в прокуратуру, к следователю Рябинину.

Заколошный надумал обойти родную девятиэтажку вокруг, изучая припаркованные автомобили — вдруг кто чего оставил. К маленькой машинке, похожей на нелетающего жука, подходить не стоило. Привлек автомобиль бизнесмена Батонова, по прозванию Артист. Машина была длинная, как торпеда, и, что удивило Женьку, от нее пахло не бензином, а духами. Открыть нельзя — сигнализация, а поживиться там, наверное, было чем. Все-таки он глянул в окошко...

И сразу ничего не понял... Кудлатая голова Артиста... Что-то белое, двуногое, словно распластанная животом вверх лягушка...

— Етить твою Христофора Колумба мать! — тихо выругался Заколошный и отлип от стекла.

Всякую эротику он наблюдал по телевизору и в кино, но там играли артисты незнакомые. И показывали как-то красиво, не нагло. А здесь... Головы, задницы...

Заколошный понял, что стал обладателем полезной информации. Выгодно бы ее продать. Кому она может быть интересна? Милиции?

Женька знал, что участковый сидит в своем кабинетике допоздна.

Палладьев не то обрадовался визиту, не то удивился:

— Заколошный, опять теща?

— Капитан, два СС?

— Фашисты, что ли, наступают?

— Совершенно секретно.

— Ну!

— Даром не скажу.

— Ты что, сюда торговаться пришел?

— Бутылку пива.

— Говори давай.

— Артист в своей машине трахается.

— Ну, удивил. Они только этим и занимаются.

— Так он трахает медузу. Поехали, они еще там. Недалеко ведь...

Капитан все равно собирался домой, так почему бы не вспугнуть парочку влюбленных медуз: у машины могли прогуливаться мамаши с колясками и старушки с собачками. В конце концов, кто такой опер уголовного розыска? Любознательный человек!

До дома номер сорок они доехали за пять минут. Капитан подошел к «Бентли» Батонова, но «медуза» уже вылезла из машины и направлялась, пошатываясь на высоченных «шпильках», к своему подъезду. Капитан остановил ее привычным:

— Девушка, не подскажете, где можно купить баррель техасской нефти?

Она обернулась. Девочка-подросток с такой странной фамилией, живет с мамой на пятом этаже...

— Ева Евина?

Глава 24

Палладьев не знал, что предпринять. С Евой ли поговорить, матери ли ее сообщить, с педагогом ли посоветоваться... Но пока его тянуло к этой девятиэтажке, словно там он мог найти ответ.

Старшая дворничиха стояла у дома, а вокруг ходили какие-то люди в зеленых комбинезонах.

— Варвара Петровна, что случилось?

— Крыс душим.

Но ее рука и взгляд были направлены на автомобиль, никак не совместимый с ловлей крыс: сияющая иномарка отбрасывала столько солнечных зайчиков, будто ее собрали из зеркал. Рядом с ней орлом переминалась фигура, выражаясь протокольным языком, неправильного телосложения — Батонов, собственной персоной.

— Это жилец из шестидесятой квартиры.

— И что? — не понял Палладьев.

— Он Розу Робертовну обматерил, — сообщила Петровна.

— По какому поводу?

— Оперлась на его машину.

— Сломала, капот продавила?

— Робертовна-то? Ей скоро восемьдесят, и в ней пятидесяти килограммов не будет. Ветерком ее качнуло.

Палладьев мысленно пнул себя — здесь не уголовный розыск, и общаться с гражданами надо тоньше. Вот спросил, за что обматерил женщину... Разве есть то, за что можно оскорбить, да еще пожилую?

— Варвара Петровна, да кто он такой?

— С девятого этажа, артист Макс Бутон, якобы француз. Вообще-то Максим Батонов, зовем Артистом.

— Чем занимается-то?

— А ничем, бизнесмен типа олигарх.

Палладьев пригляделся. Ну да, тот. И никакой не орел: такие типы только в полумраке смахивают на орлов. Впрочем, голова орлиная. На пузатом теле.

— Беда с этими машинами, — вздохнула Петровна.

— А что такое?

— Загородили все дороги. К парадным не подойти, всю ночь ревут, сигнализацией улюлюкают, пускают газы... Жильцы возмущены, бросают на них разное...

— Ну, например?

— Мусор, гнилые бананы. А гражданка из тридцатой квартиры систематически швыряет бутылки из-под шампанского. Неужели выпивает?

— Купается в нем.

— Какой дурак купается в шампанском?

— Мэрилин Монро принимала ванны из него.

Капитан подошел к Батонову. Тот нервно дернулся:

— Капитан, тебя еще не посадили?

— Только после тебя.

— Меня-то за что?

— Машина, небось, куплена на ворованные деньги?

— А ты докажи!

Палладьев догадался, почему Батонов смахивает на хищную птицу. Из-за носа, не крючковатого, но все же имеющего горбинку, правда, в неположенном месте — почти у ноздрей.

Следователь Рябинин, любитель афоризмов и парадоксов, классифицировал: хам квартирный, руководящий, семейный, административный... Надо ему подсказать еще одного — хама автомобильного.

Капитан спросил:

— За что обматерил старушку?

Палладьев ждал запирательств, растерянности, извинений, но лицо владельца зеркального лимузина от удивления вытянулось, как вопросительный знак.

— Обматерил... Ну и что? Это преступление?

— Мелкое хулиганство.

— Капитан, очнись! Тоталитарные времена прошли. Теперь народ как хочет, так и выражается; Артисты по сцене ходят голые и поют матерком...

Говорил он с усмешкой особо наглой — усмешкой превосходства. Капитан тоже

— Что старушка натворила?

— Оперлась на бампер, как на свой.

— Погнула?

— Нет, но купи машину и опирайся.

— Не уловил, — и вправду не понял вины старушки Палладьев.

— Капитан, ты слыхал, что частная собственность неприкосновенна?

— Теперь понял: неприкосновенна, а бабка прикоснулась.

В словах участкового Батонов уловил какой-то подвох. И, чтобы пресечь двусмысленный разговор, жестом пригласил подойти к его автомобилю поближе. Не только пригласил подойти, но и распахнул для капитана дверцу. Салон загадочный: полированное дерево, современная разнообразная аппаратура. Все обтянуто кожей бархатистого цвета подгнившего лосося, запах духов и кофе.

— «Бентли»! Капитан, знаешь, сколько стоит эта тачка? А старое поколение ничего, кроме пенсий, знать не хочет.

— «Бентли» — он, она или оно?

— Не понял...

— Гражданин Бегемотов... Почему бы вам эту старуху не задавить?

— Как... задавить? — опешил Батонов.

— Этой, бентлей...

И капитан пошел к спецмашине с крысами. Дворничиха Петровна ждала его, надеясь услышать, как новый участковый приструнил Батонова. Но Палладьев молчал, словно к чему-то прислушивался. Она не утерпела:

— Капитан, ну как олигарх?

— Варвара Петровна, а чем крысы в подвале питаются?

— Жрут все подряд: отбросы, доски, изоляцию... Ну а как олигарх?

— Варвара Петровна, к вечеру налови-ка их мне с полведра.

— Олигархов?

— Крыс. Живых и самых голодных!

Глава 25

Утром Палладьева вызвали в районную прокуратуру. Вернее, попросил зайти следователь Рябинин. Капитан избегал таких слов, как эмоции, стресс, рефлексия, — они были для женщин. Но у Рябинина без этих слов не обойтись.

— Рассказывай, — вздохнул следователь.

— О чем?

— Как скормил крысам иномарку гражданина Батонова.

— С чего вы взяли? — вяло оборонялся Палладьев.

— Из жалобы гражданина Батонова, поданной на имя прокурора города.

— Сергей Георгиевич, этот Батонов — подлец высшей марки.

— Это не причина, чтоб скормить крысам обивку из натуральной замши.

— Отказался хоронить отца, обматерил пожилую женщину, Крупеник Розу Робертовну...

— О ней и поговорим, — вдруг решил следователь.

Палладьев вспомнил первую встречу с Рябининым и свой первый выезд на происшествие. Труп лежал в луже: грязь, одежда порвана, кровь... Опер нашел жену погибшего для опознания. И вызвал следователя. Женщина труп опознала, кинулась к нему со слезами и причитаниями. Но когда приехал следователь Рябинин, труп вдруг сел и гаркнул: «Какой я тебе муж!» Женщина просто ошиблась.

— Видимо, этот Батонов обматерил Розу Робертовну по-дружески...

— Почему?

— Потому, что фирма «Морозко», где Батонов директорствует, принадлежит Розе Робертовне Крупеник.

— Это как же?

— По завещанию ее сына. Фирма принадлежала ему. Кстати, Батонов был его правой рукой.

Капитан этого никак не мог понять. Как завод, шахта, лес, озеро могут принадлежать одному человеку? В следственном отделе РУВД возникло странное дело. Особняк матерого толстосума стоял в лесу. Он зачем-то купил катер, хотя до озера было три километра. Богатей нагнал техники, повалил лес и до озера прорыл канал.

Палладьев понимал, что не из-за крыс его вызвали в прокуратуру. Рябинин подтвердил:

— Теперь о главном. Роза Робертовна жалуется на какие-то странности в квартире.

— Пусть обращается в жилконтору.

— Игорь, дело в том, что мы допустили в свое время ошибку. Ее сын выпал из окна девятого этажа. На происшествие выехал участковый Лошадников. Опергруппу не вызвал, уголовное дело не возбуждалось. Сходи к ней, выясни, что там и как.

Розу Робертовну Палладьев видел. Неужели следователь думает, что эта немощная старушка, которая при ходьбе опирается на машины, могла выпихнуть в окно взрослого мужчину, да к тому же еще и собственного сына?

— Сергей Георгиевич, на что она жалуется конкретно?

— На какую-то чертовщину. Якобы у нее по комнате летает человек.

— Изловлю, — радостно сообщил опер, вспомнив про Татьяну, которая любила такие штучки.

Рябинин промолчал. Точнее, взял паузу для перехода к другой теме.

— Игорь, этот Батонов, в сущности, кто?

— Его в доме кличут Артист. В молодости и вправду им был. Но из театра вышибли — на детском утреннике, играя гномика, плясал в одной ночнушке без трусов. А в перестройку начал сниматься в первых порнофильмах.

— А как же он стал добропорядочным бизнесменом?

— Когда староват стал для порнухи, его взял к себе на работу школьный приятель, Илья Крупеник. Его фирма «Морозко» делает холодильники для малого бизнеса — торговля на колесах, ларьки и палаточки. Батонов был его опорой, вице-директором, а после гибели Крупеника стал руководить фирмой.

— Достойный путь, — хмыкнул Рябинин.

Палладьев догадался, в чем сила Рябинина — в очках. Было впечатление, что он тебя видит как бы насквозь, а ты его нет.

— Игорь, как тебе работается на новом месте?

— Маразм на фоне Интернета.

— Что ж так мрачно?

— Вы бы знали, что за девятиэтажка на моем участке...

— Игорь, жди.

— Чего?

— Пойду я на пенсию и открою частное сыскное бюро. Разберемся со всеми девятью этажами.

Глава 26

Палладьев старался вникать в психологию криминального элемента и никогда не мог разобраться в себе самом. А вот требовалось... Что-то с ним происходило. Или с миром вокруг? Но ведь мир перекосить не могло. Будто каждую ночь сидел в засаде, или утром выпивал бокал сухого вина, или тем же утром получал боксерский удар по голове.

Капитан подъехал к дому номер сорок. Зачем? Ему вроде бы ничего тут не нужно. Впрочем, участковый обязан следить за порядком и чистотой.

К нему подошла Варвара Петровна. Опер нашелся что сказать:

— А куда девались все кошки?

— Отравили.

— В парке исчезли вороны, да и голубей почти нет.

— Чище будет.

Палладьев не согласился. Меньше стало собак. В пригороде пропали комары. Все чаще сохли деревья. Город лишался и намека на природу. Впрочем, жители не сожалели, потому что многие переселились в город, сбежав от этой самой природы. Да и выросло новое поколение, которое общаться с природой ездило в Таиланд.

Подошла и Татьяна. Опер не то встрепенулся, не то нахохлился. Почти обиженно спросил:

— Что-то давно тебя не видел?

— Три дня.

— Разве? А я стал подозревать, что ты вышла замуж.

Она засмеялась, и ее смех лег теплом на его грудь.

— Мне для замужества нужен оригинальный человек при загадочных обстоятельствах.

Про оригинального человека опер понял, а вот про загадочные обстоятельства... Заметив его недоумение, Татьяна решила объяснить:

— Игорь, на моем месте раньше работала тетя Катя, ей уж за пятьдесят было. Отчаянная грибница. Одна в лес ходила, не боялась. Однажды слышит голос: «Гражданка, помогите!» Подошла. Пожилой мужчина, одет прилично, глаза веселые, седые усики, спортивная куртка... У него целая корзинка грибов: шляпки плоские, в светлых чешуйках. Ежевики. Не поганки, но гриб невкусный, деревянистый. Разговорились, он

— Милицейский?

— Круче, ФСБ.

— Ну а дальше что?

— А дальше — свадьба. Они оба на пенсии и живут в нашем доме номер сорок.

— Тут мне заплакать?

— От чего?

— От умиления...

Палладьев мог бы рассказать ей множество историй о другой любви, где пили, дрались и убивали. И, главное, коверкали судьбы детей. Красивое и почти святое понятие «любовь» обросло всякой гадостью, как навозная куча поганками. Впрочем, об этом все сказано в классической литературе: почти каждый роман кончается гибелью женщины.

— Татьяна, я расскажу другую грибную историю. Наш майор Леденцов из леса осенью не вылезает. Шел как-то в августе краем сухого болотца и видит картину: стоит на опушке иномарка, невдалеке парень жарит на костерке шашлык, рядом женщина. Майор подошел. Ничего не понимает... Абсолютно голая женщина привязана к сосне. Комары на ней... Леденцов ввязался. Оказывается, этот молодой человек наказывал свою подругу за измену. А она не кричит и на помощь не зовет, стыдно ей, ведь голая... Только стонет.

— Господи помилуй!

Варвара Петровна больше не стала слушать глупые разговоры о любви и ушла. Опер понял, зачем он приехал к дому номер сорок, — он забыл цвет Татьяниных глаз: карих, цвета влажного шоколада. Уточнил — взгляд не отстраненный, а отстраняющий. Но тут на девушку упал солнечный луч, отчего голова стала походить на громадный переспелый абрикос. Опер понял, что умрет без кофе.

— Татьяна, у тебя получается, что любовь связана с грибами, а у меня — с кофе. Хотя бы один баррель.

— А хочешь, пойдем к моей бабушке? Она в этом доме живет.

— Она тоже генерал?

— А ты думал, в нашем доме только всякие уроды живут вроде Женьки да Батонова?

Он уже так не думал, потому что в доме номер сорок жила Татьяна.

Они вызвали лифт. Там, в лифте, Палладьев закопался лицом в ее макушку.

— Игорь, что с тобой?

— Нюхаю, хочу определить, красишь ли ты волосы морковкой?

Наверное, она хотела возмутиться, но не успела. Игорь закрыл ее рот своими губами.

Глава 27

Нина Мартьяновна любовалась дочерью. Высокая, гибкая, модная... Восточная красавица: голый живот; полуобнаженная грудь; тяжелый пояс, украшенный стразами. Брюки какого-то особого покроя, или, может, они называются шароварами? Гламурная внешность. Пожалуй, мешает некоторая угловатость.

— Ева, тебе не хватает женственности.

— Мама, теперь нет такого понятия.

— А что вместо?

— Сексапильность.

Нина Мартьяновна этого выражения не понимала. Как не понимала ее баночек-коробочек: спреи, гели, скрабы, запеченные румяна, автозагар... Зачем, если ей нет и восемнадцати и кожа естественно свежа?

— Ева, что на тебе за штаны?

— Это не штаны, а юбка-декольте.

— А зачем ты купила вот то платье, которому лет сто?

— Мама, это винтаж.

Нина Мартьяновна уличила себя в трусости: разве она хотела поговорить с дочерью об одежде? Она хотела спросить, откуда у нее деньги, чтобы посещать все эти бутики? Покупать духи «Диор»? Ездить в школу на такси?

Нина Мартьяновна спохватилась. Нет, не только это ее интересовало. Последнее время дочь стала как бы сама не своя. Ее охватывала задумчивость в самых неподходящих местах. Она перестала смотреть телевизор. Никуда не ходила. Могла вечер напролет слушать музыку. Запиралась в туалете и с кем-то взволнованно говорила по телефону.

Но задать вопрос Нина Мартьяновна не успела, потому что вопрос задала Ева:

— Мама, почему ты никогда не рассказывала, кто мой отец?

— Он не стоит того, чтобы о нем говорить.

— Кем он хоть был?

— Не принц, не генерал и не космонавт.

Нина Мартьяновна поняла, почему дочка изменилась — она искала отца.

Зачем? Из любопытства? Стоит ли искать человека, который за восемнадцать лет не дал на содержание дочери ни копейки? Да и жив ли он?

Связаться с тем человеком — это ошибка молодости, а про ошибки лучше всего забыть. И Нина Мартьяновна задала долго томивший ее вопрос:

— Ева, что с тобой? Ты сильно изменилась...

— Мама, в чем?

— Ты не занимаешься, ничего не делаешь... Даже Интернет забросила. Подруг растеряла. Что с тобой? Вчера газ забыла выключить...

Ева подошла к матери и положила ей руки на плечи. Нина Мартьяновна притихла.

— Мама, я беременна.

Нина Мартьяновна хихикнула:

— Ну у тебя и шуточки.

Но лицо дочери словно окаменело. И тогда Нина Мартьяновна ощутила тяжесть рук дочери на своих плечах. От этой тяжести ослабели ноги, и она опустилась в кресло:

— Ева, что же делать?

— Ничего.

— Аборт...

— А я хочу ребенка.

— От кого? Назови имя, я его загрызу...

И осеклась. Лицо дочери, утратив суровость, взыграло радостью, словно его осветило солнце.

— Мама, он богатый предприниматель.

— Ну и?..

— Теперь он восемнадцать лет будет нам платить столько, сколько я захочу!

Глава 28

Утром в сквере Палладьев наблюдал умилительную картину: гривастый молодой мужчина вел под руку сильно пожилую женщину. Видимо, прогуливал. Опер их опознал: Батонов и Роза Робертовна. Порноактер и миллионерша. Палладьев вспомнил просьбу следователя Рябинина посетить наследницу.

Вечером опер уже был у дома сорок. Татьяна освободилась от какого-то дежурства. Палладьев сказал:

— Идем, понятая, покажи свое ясновидение.

Пока поднимались на последний этаж, Палладьев кратко объяснил задачу — обнаружить следы колдовства. Она удивилась:

— Сумею ли?

— Нашла же ты мужика в шкафу. Откуда у тебя эти способности?

— От бабушки. Да я мало что умею... Ложь определю сразу, от меня трудно спрятаться, могу присниться тому, кому захочу...

— И мне?

— И тебе.

— Обнаженной?

— В ватнике и с метлой.

Но они уже приехали на этаж. Рассмотрев их в глазок, хозяйка впустила в большую квадратную прихожую, всю от пола до потолка обшитую деревянными панелями. Игорь представился:

— Капитан Палладьев.

— Я вас знаю.

— Роза Робертовна, вы звонили в милицию и прокуратору. Мне поручили разобраться в вашей жалобе.

— Прошу в залу.

Квартира-игрушка: полированное дерево, хрусталь, бархат, ковры... Как можно сесть на стул, у которого одна ножка?

Татьяна села, притихнув, будто ее и нет.

— Роза Робертовна, так в чем дело?

— Разве вы не знаете, как погиб мой сыночек Илюша?

— Знаю, выпал из окна.

— Вот из этого...

Опер подошел к роковому окну, которое и сейчас было распахнуто. Девятый этаж, высоко... Как сын выпал? Не стекла же мыл? Палладьев хотел

— Роза Робертовна, следователю вы сказали, что в квартире теперь страшно жить... В чем это выражается?

Она села в кресло. Черты лица, видимо, медальные в молодости, были как бы сглажены возрастом, болезнями и пережитым — спина согбенная, руки в подагрических шишках, голова заметно трясется... Ей бы пошел костыль и черный кот, но на старой женщине было голубое шелковое платье. Волосы завиты и уложены в сложную прическу, губы накрашены...

— Капитан, мучают звуки. В квартире кто-то вскрикивает.

— Так у вас окно открыто — подростки под окнами орут.

— Нет, что-то шипит.

— Машины, ездят.

— Голоса слышатся...

— Чьи?

— Илюшин...

Палладьев улыбнулся совсем не к месту. И увидел, что ей очень больно — хотела улыбнуться, да сухие накрашенные губы не послушались.

— Роза Робертовна, ваш сын выпал из окна и погиб.

— Не выпал, а его уволокли темные силы. Он сам мне это рассказывал, когда приходил...

— Стоп-стоп, когда приходил?

— Этой ночью. Точнее, я слышала только его голос, но он обещал прийти.

Палладьев глянул на Татьяну. Она сидела неподвижно, будто слова хозяйки ее парализовали. Опер привык к бредовым показаниям, но его понятая, видимо, слышала такое впервые. Нет, не впервые: она же на кладбище успокаивала недоупокоенных.

Чтобы перебить мистическую тему, Палладьев спросил:

— Роза Робертовна, к вам кто-нибудь ходит в гости?

— Теперь все меня забыли...

— А Батонов?

— Единственный друг моего сына, а теперь и мой. Только вот этот странный инцидент с машиной... Впрочем, Максим всегда был мальчиком не нашего круга. Еще мой муж, а он был генеральным директором завода холодильных установок, не поощрял их дружбу.

— А с Батоновым вы делились своими страхами?

— Нет, неудобно. Да и Илюша сказал, что это наша с ним тайна.

Роза Робертовна многозначительно глянула на Палладь-ева, намекая, что сын не хотел бы присутствия посторонних при своем визите.

Вдруг старушка встрепенулась и стала выкарабкиваться из глубокого кресла.

— Извините, мне необходимо удалиться на кухню.

Палладьев помог ей выбраться из бархатных недр. Действительно, в квартире витал теплый дух чего-то сладкого, печеного, ванильного. Странно, гостей не бывает, а пироги пекутся.

— Вот затеяла абрикосовый струдель. Илюша больше всего на свете его любил. С взбитыми сливками.

Рябинин просил разобраться. В чем, в мистике? А здесь нужна медицинская помощь. Неужели на основании ее галлюцинаций Рябинин хочет возбудить уголовное дело? Нет ни свидетелей, ни трупа... И дело не тянет даже на самоубийство. Несчастный случай.

Старушка вернулась в комнату, окутанная кулинарными ароматами.

— Я очень боюсь...

— Чего?

— Илюша обещал прийти...

— Когда?

— Ночью, и лечь под кроватью.

— Почему же под кроватью?

— Чтобы я сразу не испугалась. Скажите мне, разве может мать бояться своего сына?

— Чего же вы тогда боитесь?

— Вдруг к его приходу сливки осядут.

Так вот по какому поводу готовится пудель с кремом. Палладьев подавил пренебрежительный зевок. Сколько можно слушать эту бессмыслицу? Роза Робертовна перемену в его настроении заметила:

— Капитан, в нашем доме живет ученый, специалист по потусторонним цивилизациям. Он видел, как Илья улетал.

Искать потусторонние цивилизации Палладьеву было некогда. Он сказал Татьяне:

— Уходим.

— Уж я не буду вас провожать, молодые люди. Просто захлопните дверь, — обиженно сказала хозяйка из своего бархатного убежища.

Они вышли в холл, обитый деревянными панелями. Татьяна подошла к одной из них, чуть заметно выступающей из общего ряда и задала старушке никчемушный вопрос:

— Роза Робертовна, а шкаф вы давно открывали?

— Зачем? Там зимняя одежда. С весны не прикасалась.

— Игорь, выключи свет и подойди.

Он выполнил. Татьяна откатила дверь шкафа-купе...

На вешалке висел скелет, и все его кости мерцали в темноте грязновато-зеленым светом.

— Светящийся пластик. Продавался в «Детском мире» на Хеллоуин.

— Но зачем? — вырвалось у опера.

Вырвалось зря, потому что он уже понял: Розу Робертовну хотели испугать так, чтобы больное сердце не выдержало.

Глава 29

Они вышли из парадного. Казалось бы, напрашивался разговор о больной женщине и мистике. Но к стене дома прижался куст полузасохшей и обломанной белой сирени, на макушке которого висела одна крохотная гроздь, уже увядающая и серая. Июнь пролетел. Скоро середина лета.

Но даже эта забытая кисть делала воздух томным и нервным.

— Татьяна, чем хороша любовь? — задал Палладьев дурной вопрос.

— Радостью.

— Нет, аппетит пропадает.

— Отчего же?

— Потому что любовь — это наркотик.

— Игорь, я убеждена, что любовь надо хранить.

— Ага, как табельное оружие.

Татьяна не ответила. Оперу расхотелось ерничать. Чем он занят? Рассуждает о любви. А дела, которые висели на нем как по линии уголовного розыска, так и по участку? Надо брать наркошу Буженину, надо закрыть притон Сиси, надо отыскать автомобиль, сбивший тележку мороженщицы Блинохватовой... А он вдыхает июльский вечер и смотрит на девушку, которая видит все шкафы насквозь...

— Игорь, я не могу тебя разгадать.

— Потому что любовь загадочна.

— В каком смысле?

— Например, человек сам по себе дрянь, а его любят.

— Тот, кто его любит, видит в нем что-то такое, чего не видят другие.

Палладьев догадался, что такой разговор должен чем-то кончиться: либо холодным «пока», либо... Уж не объясняется ли он в любви? Он, который насмотрелся избитых и убитых из-за этой самой любви?

— Татьяна, а что делать, если любовь выбила человека из колеи? — спросил он угрюмо.

— Помолиться мученику Киприану.

— И что просить?

— Чтобы избавил от злого морока.

Палладьев мысленно чертыхнулся. Какая любовь? Операм ни влюбляться, ни жениться нельзя. Семьи милиционеров распадаются чаще, чем семьи людей других профессий — ненормированный рабочий день, дежурства, командировки, соблазны... И просто убивают. Да теперь и жениться не на ком. Что может получиться из гламурной особы? Гламурная супруга?

Палладьев заспешил: надо еще побеседовать с японцем, у которого пропала кошка редкой породы. Понятая не нужна, если только кот не спрятался в шкафу. Разговор с Татьяной мог быть бесконечным, да место неподходящее.

— Татьяна, до завтра, — попрощался Палладьев.

— Мы увидимся раньше.

— Это где же?

— А я тебе ночью приснюсь.

— Приходи, дверь не запру.

И Татьяна не была бы женщиной, если бы не закончила их разговор о любви откровенно коварным вопросом:

— Игорь, а почему я тебе нравлюсь?

— Потому что ты похожа на морковку.

Глава 30

Дверь открыл пожилой мужчина. На японца он не походил, хотя кимоно на нем вроде было, а также шорты из дерюжки и соломенная шляпа. В руке он держал кривую загогулину из светлого металла. Уж не самурайский ли меч?

— Капитан Палладьев, — стандартно представился опер.

— Нашли моего Банзайчика? — радостно спросил японец без какого либо

— Какого зайчика? — оторопел Палладьев.

— Моего кота. Полное имя — Банзай из Сада Радужных Хризантем. Настоящий курильский бобтейл. Очень дорогая порода бесхвостых кошек.

— Я по другому вопросу.

— Проходите, — погрустнел иностранец.

Квартира ученого походила не на жилое помещение, а на склад ненужных вещей: листы алюминия, пачки книг, какой-то запыленный мотор, зеркала, велосипед, разномастные фонари, тазы и ведра... Все это было припорошено журналами. Его кота не украли, просто он потерялся среди этого хлама или сбежал от беспорядка.

Хозяин пододвинул капитану табурет, сколоченный из неструганых досок.

— Еще немного, и я бы ушел на крышу.

— Зачем?

Ученый молчал, видимо, не желая объясняться. Ночью лезет на крышу с каким-то прибором, в кимоно и соломенной шляпе, фамилия Сигимицу... Не иначе как шпион.

— Капитан, я подпитываюсь астральной энергией, из космоса.

— И как, получается?

— В вашем голосе я слышу сомнение.

— Потому что лично я подпитываюсь в столовой.

Сняв шляпу, ученый сел на рулон вроде бы фольги. И капитан понял, что господин Сигимицу действительно подпитывается энергией из космоса, потому что на его голове не было ни волосинки, словно она была отлита из мутного стекла.

— Капитан, кроме биологической структуры человек обладает информационно-распределительной структурой. Она копит информацию всю жизнь.

Палладьева отвлек подоконник, на котором стояли только одни кактусы. Разнообразие их форм удивляло: круглые, цилиндрические, в виде колючих ладошек, ребристой булавы и даже квадратный с прорезанными окошками, в которых росли крошечные кругленькие кактусята. Такая вот икебана... Наверняка из Японии. Видимо, быть нормальным в этой квартире не годилось.

— Капитан, накопленная информация хранится организмом всю жизнь, и даже после смерти.

— Как это — после смерти?

— Вы называете это душой. Но эта тонкая структура требует подпитки, вот я и стою на крыше под ночными звездами.

— А нельзя ли подпитываться попроще, без крыш?

— Вот хочу съездить в пещеру к святому Игнатию. Он давно почил, но говорят, что иногда из пещеры выходит.

Очень интересно, но капитан пришел по делу, а не легенды слушать. Стоило бы выкроить время и пообщаться с ним в свободном полете. На крыше. Рябинина бы подключить — он любит оригинальных людей.

— Господин Сигимицу, гражданка Крупеник Роза Робертовна уверяет, что вы видели, как ее сын выпал из окна.

— Да, наблюдал.

— А правда, что он полетел не вниз, на асфальт, а вверх?

— Она не поняла. Я сказал, что он лег на подоконник, соскользнул и как полетел.

— Вниз?

— Разумеется. По-моему, он был слегка пьян.

У Палладьева больше вопросов не было, но они были, кажется, у господина Сигимицу.

— Капитан, а почему вы меня все время называете «господин Сигимицу»?

— А разве это не ваша фамилия?

— Моя фамилия не Сигимицу, а Земляницын.

Глава 31

Палладьев торопился домой, чтобы скорее лечь спать и глянуть, как Татьяна ему явится во сне. Но спать не пришлось вообще: все силы РУВД бросили на поиски и задержание Жоры-шампура. Даже всех участковых. На этом Жоре висело шесть убийств, и все жертвы были заколоты шампурами.

Освободился Палладьев под утро. Лег спать в шесть утра — часика на три. Ждали свои дела. Например, доложить Рябинину, что в гибели сына Розы Робертовны нет ни тайны, ни криминала. Впрочем, загадка была — скелет в шкафу. Шутка? Чья? Месть? Но кого и за что? Богатая наследница болела, жила тихо, деньгами не кичилась... Может быть, порноактер Батонов? Но он управлял ее фирмой и, видимо, был заинтересован в ее здоровье.

В комнате взорвалась шумовая бомба — звонил телефон. Опер взял одуревший от писка мобильник.

— Спишь? — спросил Леденцов.

— Ночью не спал.

— Я тоже. Игорь, на твоем участке происшествие.

— Где?

— В гламурной девятиэтажке.

Палладьев лишь успел умыться...

На месте он убедился, что происшествие серьезное. У парадного стояли лица, по присутствию которых можно было судить о характере случившегося: судмедэксперт, криминалист, двое оперов из уголовного розыска, И, главное, следователь прокуратуры Рябинин. Значит, есть труп. Смутная догадка окрепла до уверенности — скелет вылез-таки из шкафа.

Следственная группа поднялась в квартиру Розы Робертовны. Запретив что-либо трогать, Рябинин обошел квартиру, все шесть комнат. И задержался в спальне. Его удивила кровать: широкая, высокая, под шелковым балдахином с кистями. Роза Робертовна лежала на боку, свесив голову. Казалось, она хотела заглянуть под кровать.

Рябинин сел писать протокол, а члены следственной группы занялись каждый своим делом: судмедэксперт — осматривать труп, криминалист — искать следы, понятые — взирать. Нечего было делать Палладьеву и операм, они ждали слов судмедэксперта о причинах смерти. Если она естественна, то и искать некого. Впрочем, Рябинину тоже нужна была причина смерти: от нее зависело, есть ли состав преступления.

— Видимых повреждений нет. Скорее всего, сердце, — сказала судмедэксперт.

— Когда это случилось? — спросил Рябинин.

— Вероятно, под утро. Подробности после вскрытия.

Палладьев сожалел, что не успел рассказать Рябинину про скелет в шкафу. Может быть, он сообщил бы сейчас, но помешала понятая по имени Татьяна. Ее взгляд метался по комнате, увлекая за собой взгляд опера. Он проследил: она показывала под кровать. Туда, куда хотела заглянуть Роза Робертовна.

Из-под шелкового узорчатого покрывала выглядывал носок грязного ботинка... Палладьев вмиг оказался у кровати и приподнял свисавшее покрывало. Ахнули понятые, ойкнула судмедэксперт, вздохнул криминалист...

Под кроватью лежал человек...

— Господи, да это Петька-бомж, — тихо удивилась Варвара Петровна. — Ночевал в подвале нашего дома.

Куртка, утратившая от грязи и старости цвет; рваные брюки; второго ботинка нет; лицо, скособоченное набок... Все это источало тошнотворный запах мочи и перегара.

Варвара Петровна еще раз удивилась:

— Говорили, что три дня назад он помер.

Рябинин сделал знак судмедэксперту. Она надела свои перчатки, смело ринулась под кровать и через десять минут выдала краткую справку:

— Да, скончался, видимо, дня три назад. Видимых повреждений тоже нет.

— И три дня лежал под кроватью у Розы Робертовны? — в третий раз удивилась Петровна.

— Он лег туда сегодня ночью, точнее, под утро, — сказал Рябинин.

— Как это покойник мог прийти? — Варвара Петровна никак не могла взять в толк.

Вмешался криминалист, показав на пол, на котором прослеживались грязные кривые полоски:

— Его приволокли.

— А почему вы считаете, что под утро? — спросил Рябинина один из оперов.

— Потому что гражданка Крупеник именно в это время умерла от ужаса.

Запоздалая мысль едко пронеслась в сознании Палладь-ева: почему они с Татьяной не вышвырнули скелет из шкафа. Опер прошел в прихожую и тихонько отодвинул дверь шкафа...

Скелета не было.

Глава 32

Положено работать по горячим следам. Начинать надо с поиска тех лиц, которые приволокли труп

Рябинин уже переместился в прокуратуру. Палладьев ехал туда неспешно, радуясь каждой пробке.

На одной из остановок он обратил внимание на заведение с призывным названием «Ай да блин!», точнее, на человека, вышедшего из него. Палладьев припарковался невдалеке и не спеша подошел к блинной. Человек не собирался уходить, так как прикипел к урне, за которую держался, чтобы не упасть.

— Заколошный, с какой радости пьешь?

— С горя, товарищ капитан...

Видимо, блины оказались неслабые. Лицо Заколошного было нежного, как огонь газовой горелки, голубоватого цвета. Бороденка ржавым мотком проволоки приклеилась как-то наискосок. Взгляд мутный и не в фокусе. Все-таки устояв, он сел на урну.

— Какое ж у тебя горе?

— Так ведь пью.

— На какие такие деньги?

— Которые от бизнеса.

Женька хитровато подмигнул. Палладьев не любил говорить с пьяными, но с ними приходилось иметь дело чаще всего. Капитан пообещал:

— Я сейчас еду к следователю и скажу ему, что зря он тебя не арестовал, — ты пьянствуешь.

Заколошный криво усмехнулся, словно опер изрек глупость, и в его усмешке проступило наглое превосходство. Он привстал с урны:

— Капитан, предлагаю бартер. Я тебе информацию, а ты не будешь говорить следователю, что я пью.

Никакие сделки с таким человеком, как Заколошный, капитана бы не заинтересовали, но слово «информация»...

— Ну? — спросил Палладьев.

— В нашем подвале загнулся один бездомный алик. И лежал двое суток. Дворники туда редко заглядывают, а нам-то это дело до лампады. А сегодня ночью приходит ко мне этот... Артист и спрашивает, хочу ли я заработать. А кто не хочет?

Палладьев чуть не задрожал от нетерпения. Он догадался, какую работу предложил Батонов. Неужели в этом порнушнике нет ничего человеческого?

— Заколошный, пройдем в машину.

Пьяница самодовольно развалился на сиденье. Капитан спохватился:

— Женька, подожди. Неужели ты один бомжарика нес?

— Не-е-е, Батон был с помощником. Рожа у него шире таза.

— И куда же вы его отнесли?

— К благородной даме Розе.

— А она что?

— Дрыхла. По-благородному — в шелках и буклях. Мы ей бомжа под кровать и отвалили. Покойся с миром!

— А как же дверь открыли?

— У Батона ключ был.

Палладьев довел Заколошного до его квартиры с нежностью заботливой мамаши. Теперь этот пьяница был вроде живого вещественного доказательства. В конце концов, есть закон о защите свидетелей.

Капитан выскочил из парадного на большой скорости, которую погасили раскинутые руки Татьяны. Точнее, она погасила скорость вопросом:

— Игорь, ты сегодня дома не ночевал?

— Дома я ночую через два дня на третий. Ты звонила?

— Нет, я приходила, — улыбнулась она, имея в виду сон.

Но в ее глазах стыла тревога, как холод в осенней воде. Палладьев ощутил неоправданное чувство вины. Впрочем, следователь Рябинин говорит, что чувство вины должно быть постоянным состоянием каждого, поскольку жизнь есть цепь ошибок.

— Игорь, будь сегодня осторожным.

— А в чем дело?

— Я видела плохой сон. Будто ты потрошишь рыбину. Я удивляюсь, что она слишком белая. И тут же ее мясо стало наливаться кровью.

— Так что тебе все-таки снилось? Рыба или мясо?

— Очень плохой сон.

— Татьяна, осторожность и уголовный розыск — две вещи несовместные.

Эти слова, похоже, ее озаботили еще больше. Капитан счел необходимым ее успокоить:

— Татьяна, ты сон не досмотрела. Эту рыбину я зажарил и съел. Ну, я побежал в прокуратуру. Обо мне не беспокойся, со мною ничего не может случиться. И знаешь, почему? Потому что я влюблен.

— Игорь, у тебя еще не любовь.

— А что же у меня?

— Предчувствие любви...

— А знаешь, где-то я слышал, что рыба снится к беременности. Может, это стоит обсудить вечером?

Глава 33

В прокуратуре было людно. Точнее, народ толпился у кабинета Рябинина. Знакомые лица: жильцы дома номер сорок, которых следователь вызвал по поводу смерти Розы Робертовны. Палладьев знал, что работать по горячим следам Рябинин не любил из-за торопливости и сумбурности. Он предпочитал поразмышлять и покопаться в психологических тонкостях.

Палладьев размашисто вошел в кабинет следователя. Видимо, на лице опера следователь увидел что-то такое, отчего сразу выпроводил свидетеля. Капитан отдышался и сообщил с тайным восторгом:

— Сергей Георгиевич, убийство гражданки Крупеник раскрыто.

И пересказал свой разговор с Заколошным. Рябинин вяло кивнул, словно услышал старый анекдот:

— Игорь, я возбудил уголовное дело.

Палладьев знал, что между «преступление раскрыто» и «следствие закончено» — широкая прогалина. Следователю предстояла уйма работы: допросы, экспертизы, очные ставки, обыски... Но главное сделано — преступник известен. Поэтому капитан повторил упрямо:

— Убийство раскрыто.

— Игорь, мы не знаем главного.

— Соучастника Батонова?

— Это установим. Есть загадка посложней.

Палладьеву надоело играть в угадайку. В конце концов, дело уголовного розыска — искать и ловить. Но что же в преступлении важнее преступника? Видимо, следователь имел в виду оригинальность замысла: скелет в шкафу, подброшенный под кровать труп бомжа... Бывали преступления и повиртуозней.

Очки Рябинина блестели почти требовательно. Не дождавшись догадки капитана, он решил объяснить:

— Игорь, помнишь дело студента Красноштана?

— Да, нападение на прокурора района.

— Мы тогда не могли понять причину этого поступка. Ударил прокурора... За что? Положительный студент, трезвый, психически нормальный, не судим, даже в милицию ни разу не попадал, с прокурором не знаком, мстить было не за кого... Нет мотива нападения на прокурора, а значит, нет состава преступления. Мотив мы отыскали: идиотский. Студент доказывал своей подружке, что он не трус.

Рябинин сел на своего любимого конька — на психологию. Палладьев знал, что следователь основой нашей жизни считал мысли, интуицию и подсознание. Он мог любое общественное событие объяснить с психологической точки зрения. Палладьев знал, что имеет в виду следователь. Почему? — вот его вопрос. Есть жертва, есть подозреваемый... Но почему Батонов жаждал смерти Розы Робертовны? По радостному блеску очков следователя Палладьев догадался, что и эта загадка разрешена.

— Игорь, я связался с банком, администрацией, нотариатом... У Розы Робертовны, в сущности, ни копейки за душой.

— А фирма, банковские счета, квартира?

— Фирму она подарила Батонову. Он ее уже перерегистрировал на себя под новым названием «Холод Плюс». Квартиру и деньги завещала ему же.

Картина сложилась. Палладьев мысленно обозвал себя дураком, потому что в принципе эта картина была очевидной. Убив Розу Робертовну, Батонов получал все, что раньше принадлежало ее сыну, — фирму, деньги, роскошную квартиру... А старенькую маму с ее сладкими пирожками этот секс-символ заменит Евой, развитой не

Палладьев хотел расспросить о частностях: как Илье Крупенику удалось создать такой процветающий бизнес, сколько стоит фирма, как много денег на личных счетах Розы Робертовны? Но и так понятно, что Батонов стал обладателем не одного миллиона.

В кармане опера пищал мобильник. Капитан извлек его и поднес к уху. Голос его непосредственного начальника Леденцова деловито сообщил:

— Поздравляю, капитан.

— С чем?

— Взыскание с тебя снято. Ты возвращаешься в уголовный розыск.

— С какого числа?

— Не числа, а часа, капитан...

— Не понял.

— Тебе сейчас же надо выехать на происшествие.

— Товарищ майор, я ночь не спал, третьи сутки на ногах. Сейчас помогаю Рябинину.

— Рябинин один справится.

— Борис Тимофеевич, я двое суток не жрамши.

Леденцов помолчал и вдруг заговорил просительным тоном, которого у него век не было:

— Игорь, я тоже не питался, но некому ехать, все опера в делах.

И Палладьеву ничего не оставалось, как придать своему голосу покорности, которой в нем отродясь не было:

— Где происшествие?

— Овраг в пригороде, но теперь это наш район. Из оврага несет трупным духом...

Глава 34

Майор, видимо, ошибся — место происшествия было за городом. Между последним городским домом и садоводством протянулась забытая осиновая рощица, в которой и скрывался глубокий овраг, сплошь заросший плотным ольшаником. Встретивший Палладьева местный участковый подвел его к обрыву, сообщил кратко:

— Овраг.

Кроме кустов в сумерках ничего уже не было видно, поэтому Палладьев спросил:

— И что там?

— Холодильник.

— С протухшими курями?

— Пока неизвестно, — серьезно ответил участковый.

Эти слова опера разозлили.

— Лейтенант, не знаешь, а звонишь дежурному РУВД и поднимаешь шорох?

— Товарищ капитан, холодильник нашли мальчишки, чуток приоткрыли, а оттуда покойницкий дух. Они сообщили мне.

— А ты его открывал?

— Нет, чтобы не оставлять следов.

— Лейтенант, протухшую колбасу я засуну тебе в кобуру.

Они спустились на дно оврага. Здесь и днем, видимо, было тенисто, вечером же в этих зарослях стало почти совсем темно. Огромный холодильный сундук, прикрытый сломанными ветками, белел как полярный медведь, который улегся отдохнуть. Капитан с трудом отжал тугую ручку никелированного замка...

Из холодильника на траву что-то выкатилось. Сначала капитану показалось, что это тряпичный тюк. Нет, тряпичная кукла. Да не кукла, и не тряпичная... Палладьев достал мобильник и посветил: девушка... Ева...

Посиневшая, скрюченная, с искаженным мукой лицом... Видимо, задохнулась. Атеист Палладьев неожиданно для себя подумал о Боге: если есть дьявол, то должен же быть и Всевышний. Только почему Бог не оторвал руки тому дьяволу, который закрыл Еву в холодильнике?

Лейтенант, рассмотрев дверцу агрегата, сообщил:

— Товарищ капитан, холодильник новый. На нем логотип фирмы «Холод Плюс».

— Вот что, лейтенант. Я помчался на эту фирму, а ты вызывай опергруппу и следователя. Скажи, что убийство.

Мысли Палладьева тряслись синхронно с его «шестеркой», на которой он летел по пригородной дороге. Батонов завладел состоянием Розы Робертовны и сумел избавиться от нее. Но убивать Еву? У них же был роман...

Палладьев спешил. Батонов мог сбежать, например, за границу. С его-то деньгами... Но была и другая причина, которой Игорь не осознавал: он был опером уголовного розыска. Его главная задача — искать и ловить. Поэтому Палладьев знал цену фактора времени. Рябинин утверждал, что наша жизнь принадлежит времени. Он твердил, что время может сжиматься или растягиваться. В горе часы кажутся бесконечными, в радости время сжимается до счастливых мгновений.

К офису фирмы «Холод Плюс» Палладьев подлетел на недопустимой скорости. На этой же скорости он вбежал в здание и отыскал кабинет директора. Отдышавшись, опер рванул дубовую дверь и оказался в просторной приемной. Секретарша его осадила:

— Максим Антонович не принимает.

— Меня примет, — заверил Палладьев и напролом вошел в кабинет.

Тот представлял собой нечто среднее между кабинетом и демонстрационным залом: вдоль стены, поблескивая никелированными деталями, стояла продукция фирмы — небольшие холодильники, холодильный прилавок и большой холодильный шкаф, копия того, из оврага. В другом углу огромного кабинета за полированным столом развалился в кресле Батонов, развлекавшийся в Интернете. Увидев гостя, он вскочил:

— Капитан, до каких пор будешь меня преследовать?

— Пока не посажу.

Батонов направился к двери, собираясь покинуть кабинет, но опер стоял на его пути. Лицо директора не покраснело, не побелело — оно позеленело. Видимо, от абажура раскидистой настольной лампы. Глаза вращались, словно перекатывались в глазницах. Его нос с двумя горбиками вроде бы шипел — Батонову не хватало воздуха.

— За что ты убил девочку? — хрипнул опер.

— Тебе этого никогда не доказать...

Палладьев думал, что же ему сделать? Может, как в кино: разъяснить ему права, надеть наручники, отвезти в прокуратуру, пригласить адвоката? В конце концов Батонов вывернется. Капитан обежал взглядом ряд холодильников, стоявших у стены на невысоком подиуме.

— Батонов, а покажи-ка свою продукцию.

Директор, обрадованный изменением русла беседы, подвел опера к холодильникам.

— Господин капитан, выбирайте любой...

— Любой? — уточнил Палладьев и подошел к тому, который как из оврага.

— Капитан, мы с тобой договоримся...

— Само собой, — подтвердил Палладьев и распахнул холодильник.

Просторный, пока без полочек и перегородок, полосы нержавейки держали синтетическую воздухонепроницаемую обивку. Эта обивка, похоже, обдала жаром, который осел в груди опера горячим пучком. Словно плеснули баррель закипевшего кофе. Это злорадство... Какое емкое слово — рад злу. А Палладьеву сейчас зло было необходимо для того, что он задумал.

— Капитан, она меня шантажировала, — вполголоса сообщил Батонов.

— Чем?

— Якобы она от меня забеременела...

Палладьев схватил директора за плечи и сунул в холодильник головой вперед. Батонов попробовал вырваться, но капитан как бы утрамбовал его коленом и с силой захлопнул дверь. Тугой, еще неразработанный, замок защелкнулся намертво. Батонов стучал, бился и заходился в крике, но все звуки были невнятны, как из-под земли.

— Посиди-посиди, она тоже мучилась, — буркнул капитан.

Он расположился в директорском кресле. Вечер. Административное здание притихло. Секретарша, приученная беречь покой хозяина, в кабинет не заглядывала. Палладьев погрузился в раздумья. Или покойную усталую истому...

Надо искать соучастников: холодильник грузили и сбрасывали в овраг не менее двух мужиков, скорее всего охранники фирмы. Надо позвонить майору Леденцову, да и Рябинину сообщить. Минут через десять надо выпустить Батонова, на это время ему воздуха хватит.

В соседней приемной щелкнула входная дверь — видимо, секретарша ушла. И тишина как бы уплотнилась. Комфортабельное кресло, обитое каким-то мехом, грело спину. Зеленый свет лампы ложился на белизну холодильников, отчего они сделались нежно-изумрудными...

Капитан подавил неосознанное желание — откинуть голову на мягкий подголовник кресла. Нельзя, уснет. Впрочем, всего на десять минут — ему хватит...

Палладьев лег затылком на мех подголовника. Тело

Капитан вздрогнул — звонил один из директорских телефонов. Палладьев испуганно глянул на часы — он проспал полчаса. Капитан бросился к холодильнику и распахнул его...

Тело Батонова шлепнулось на пол и как прилипло к нему. Опер схватил его за руку и пощупал пульс. Эту руку он опустил на тело, словно возложил.

Капитан постоял беззвучно рядом с изумрудным холодильником в зеленом воздухе... Затем достал мобильник и позвонил Рябинину:

— Сергей Георгиевич, я убил Батонова...

Глава 35

В РУВД, обычно шумном, стояла выжидательная тишина... Майор Леденцов вместо бутылки пива выпил стакан водки. Прокурор района молча хмурился. Еще бы, опер убил директора фирмы. Этого опера пока отстранили от работы.

В сущности, хлопоты легли на плечи Рябинина. Прокуратура города возбудила уголовное дело и вознамерилась Палладьева арестовать. Сначала Рябинин побывал у прокурора города, расхваливал Палладьева за его оперативные качества. Потом целый день спорил со следователем, ведущим дело, доказывая, что капитан совершил неосторожное убийство, так как смерти директора не хотел и не мог ее предвидеть. Палладьеву предъявили обвинение и взяли подписку о невыезде.

По пути в свою районную прокуратуру, Рябинин заскочил в РУВД к Леденцову. У него в кабинете топтался лейтенант Лошадников, приехавший морально поддержать коллегу.

— Сергей, звонил Игорь, сидит дома, — сообщил Леденцов.

— Как он?

— Просил к нему приехать.

— Надо, — решил следователь.

— Можно и мне с вами? — спросил Лошадников.

Втроем они сели в машину и через полчаса приехали к дому капитана. Леденцов должен был поехать, потому что был его начальником; Рябинин поехал, потому что знал, в каком психическом состоянии пребывал опер; Лошадникова соединяла с капитаном девятиэтажка...

Палладьев открыл дверь. Рябинин впервые видел его в костюме, Леденцов впервые видел его при галстуке, Лошадников впервые видел капитана тихим и неторопливым. Хозяин провел их в комнату своей малогабаритки, где гости замерли у входа в молчаливом изумлении.

Посреди комнаты, как на рекламе элитного ресторана, раскинулся стол: бутылки, шампанское, закуски, фрукты, фужеры... Даже цветы и накрахмаленные салфетки. Но их шаги сковало другое — за столом сидела девушка.

— Капитан, неужели ты решил отметить конец своего уголовного дела? Не рановато? — удивился Рябинин.

— Мы за стол не сядем, — отрезал майор.

— Я хочу отметить другое — помолвку. Вдруг потом не получится, — объяснил Палладьев.

— С этой девушкой? — спросил Рябинин.

— Что же ты раньше молчал? — буркнул Леденцов.

— Опера в отделе знают. Они мне преподнесли подарок — капучинницу.

От удивления Лошадников издал губами почти лошадиный звук:

— Товарищ капитан, она вроде не из Кампучии. Это ж дворничиха из дома номер сорок.

— Не фантазируй, — посоветовал Рябинин.

— Заткнись! — посоветовал и Леденцов.

— Есть заткнуться, товарищ майор.

— Садитесь, — ласковым голосом пригласила Татьяна.

То ли ее голос, то ли ясность повода встречи, то ли слово «капучинница» смазали неловкость встречи. Гости сели за стол. Рябинин заметил:

— Капучинница у тебя уже есть, значит, мы подарим фондюшницу.

— Я сейчас покажу. — Палладьев сходил на кухню и принес агрегат.

— Так это кофеварка, — догадался Лошадников.

Капитан объяснил, что это не просто кофеварка, а чудо — работает по заданной программе. Нажмешь одну кнопку — смелет зерно, вторую — сварит желаемый кофе... Хочешь капуччино — нафыркает чашечку.

— Я потом ее включу, — пообещала Татьяна.

Палладьев налил ей шампанского, а себе и остальным — коньяку. Рябинин поправил очки, поднял бокал и на правах старшего заговорил первым:

— Ребята, желаю вам счастья.

— И любви, — добавил Леденцов.

— Любовь — такой цветок, который надо поливать, — уточнил Рябинин.

— И удобрять, — согласился Лошадников.

Опасаясь, что лейтенант начнет развивать мысль, как удобрять и чем, Татьяна стала потчевать гостей:

— Угощайтесь, пожалуйста. Вот селедка под шубой, жареные грибы, блинчики с мясом... А вот бутерброды с икрой летучих рыб, купила в ресторане...

— Летучих мышей, — поправил Лошадников. — Потому что рыбы не летают.

После первой рюмки натянутость ослабла. Палладьев смотрел на Татьяну, которая покраснела и распушила волосы — непричесанная морковка. Капитана удивила ее коммуникабельность: обращалась с мужиками, как с подружками. Поскольку была все-таки помолвка, то разговор о любви продолжился. Леденцов вздохнул:

— Я свою покойную жену звал Зайчуней.

— Странное имя, — заметил Рябинин.

— Ничего странного, от Зайки.

— А моя жена от меня ушла, — поделился Лошадников. — Якобы во мне нет ничего мужского, хотя я иногда матерюсь.

Палладьева кольнула обидная догадка — этого мужского не хватало и ему. Бывал в передрягах смертельных — и никогда не трусил, а сейчас — нет, не трусость, а нескончаемое нервное напряжение. Как будто где-то болит, но не можешь понять где.

— Жениться вторично не буду, — поделился Лошадников. — А зачем? Женятся, когда любовь. Теперь же секс.

— Лейтенант, не остри, — приказал майор.

Лошадникова неожиданно поддержал Рябинин:

— Я не могу слушать песни. Мир разнообразен: работа, искусство, литература, спорт, природа... Но все по боку — только любовь и секс. Мне это непонятно.

— Думаю, — взялся объяснить Лошадников, — что идет реклама. В стране затоваривание презервативов; надо, чтоб раскупали.

— Лейтенант, отставить пошлости! — велел Леденцов.

Палладьев достал вторую бутылку коньяка. Рябинин вгляделся в его лицо. Вроде бы ничего не изменилось. Только вместо веселой энергии на него легла неприметная тень. Тот же взгляд, только дольше задерживался на увиденном. Те же белокурые вихры, только теперь они походили на лежалую стружку.

— Дорогие гости, напомните, когда включать капучин-ницу, — попросила Татьяна.

Рябинин, чтобы пресечь разговор о любви, поделился:

— Сегодня бегал по инстанциям, и память заклинило. Судью назвал «Ваше преподобие».

— Поправился бы, — заметил майор.

— Я и поправился, назвал «ваша светлость».

— Надо было «ваше сиятельство» или «ваше благородие», — сказал Лошадников.

— «Ваша честь», — поправила Татьяна.

Коньяк пригубляли уже без тостов. Каждый наливал себе сам. Разговор сделался несколько сумбурным. Где коньяк и мужчины, там разговор о политике. Татьяна спросила, может ли страна зваться великой, если из Израиля завозит стебли сельдерея, а кнопки из Италии? Леденцов удивился: какое величие, если милиционеров зовут «оборотнями». Лошадников заметил, что все перенимается у американцев, в то время как их «бигмак» в русский рот не пролезает. Рябинин сказал, что величие страны зависит от количества умных людей у власти. Палладьев промолчал.

Леденцов громко заметил:

— Лейтенант, ты взял пятый блин. Ешь, будто в космос отправляешься!

— Товарищ майор, мы все из космоса, что доказано научно. В метеоритах нашли следы органики.

— Лейтенант, мы произошли от обезьяны.

— Правильно, которая прилетела на метеорите.

Татьяна принесла капучинницу, которая урчала, мигала огоньком и фыркала. Коньяк решили больше не пить, тем более что он кончился. Лошадников доел последний блин. Майор дожевал бутерброд с икрой

Рябинин встал и поднял свой фужер с остатками коньяка:

— Все поступки людей обусловлены той или иной выгодой. Работают за деньги, любят за секс, родственников связывают кровные узы... Но есть чувство, которое бескорыстно — это дружба. Игорь и Татьяна, пусть у вас будет любовь, но пусть она будет сцементирована самым прекрасным состоянием человеческого духа — дружбой...

Сергей САКАНСКИЙ

ФОРМУЛА

КОШАЧЬЕГО ЦАРЯ

1

Не так давно по городу поползли странные слухи: они исходили от бомжей, которые обитали на Троекуровском пустыре, что рядом с кладбищем. По их словам, время от времени в сумерках на пустыре появляется странная фигура, чей вид приводит в трепет даже трезвого человека, не дрожащего от вечного холода и похмелья, хотя, конечно, такого человека вряд ли возможно сыскать среди бомжей.

Существо прозвали Пустырником именно потому, что оно появлялось на пустыре. Впервые услышав это прозвище, Жаров усмехнулся: до чего ж богат русский язык, ведь пустырник — эта одна из дешевых спиртовых настоек, которую как раз и употребляют бомжи.

Что это могло быть — мистификация изнывающих от безделья людей, их внутренняя легенда или какой-нибудь неизвестный медицине случай массовой белой горячки?

Во всяком случае, Жарова клюнула мысль сделать об этом материал для газеты, в рубрику «Непознанное», благо он вспомнил, что одна из его давних знакомых как раз и живет в доме на краю Троекуровского пустыря.

Лидочка была из тех женщин, которые никогда не расстаются, никогда не теряют, а просто накапливают своих мужчин, пока не выйдут наконец замуж и разом не обрубят всех. Или почти всех, и так иногда случается... Бывает, впрочем, что они вообще не выходят замуж, и тогда вся эта катавасия продолжается долгие годы.

Как-то вечером Жаров позвонил Лидочке, напросился в гости, и она лениво согласилась его принять; правда, она еще подумает, прикинет и тогда сама перезвонит и так далее. Ну его, этого Пустырника, подумал Жаров, если Лидочка не в настроении или другому уже назначено, другим... А поломаться да в невинность поиграть все они горазды.

Жаров заснул лишь под утро: ему не давали покоя мартовские коты. Впрочем, эти радостные звуки красноречиво свидетельствовали о том, что весна окончательно вступила в свои права.

Сезонность вообще в Ялте абстрактна — порой, шагая по улице, не сразу разберешь, лето сейчас или зима, но лишь сведущий человек, не просто местный, но искушенный, наблюдательный, сразу определит и время года, и даже месяц, поскольку сезонов-то в Ялте не четыре, а целых двенадцать, и каждый месяц наступает будто бы новое время года, сильно отличное от других. Сезоны определяются своими четкими признаками — цветением особых растений, звуками и запахами, просто теми или иными лицами, ведь живущие в городе в середине лета и составляющие в большинстве своем праздную толпу курортников — совсем не то, что, скажем, сейчас, в начале весны, когда по городу бродят одни местные.

Жаров проснулся уже в новых сумерках. День был сегодня пустой — среда. Будучи хозяином своей маленькой еженедельной газеты, он сам и определил себе выходные: среду и четверг.

Проснулся он не просто так, а от требовательного телефонного звонка. Жаров перевернул затекшее тело на кровати, одной рукой схватил трубку, другой нашарил на ночном столике сигареты.

Звонила Лидочка. Она желала видеть Жарова сегодня же вечером у себя в гостях. Жаров быстро принял душ, побрился, надел все красивое и чистое, легким шагом вышел на улицу, залетел в ближайший магазинчик за вином и закуской, торопливо сбежал по Сократам к автовокзалу и поймал такси.

Дом, где жила Лидочка, стоял наверху, на самом краю города, дальше был пустырь. Старинное мрачное здание, в плане похожее на огромную букву Ц, так вписывалось в рельеф, что нижняя полка буквы с хвостиком, который представлял собой башенку с остроконечной крышей, была одноэтажной. Два других крыла круто спускались по склону, и здание превращалось в трехэтажное, да еще с цоколем, считай — четвертым этажом, где в давние времена, когда этот дом принадлежал одной семье, располагались всяческие хозяйственные помещения — кухня, котельная, конюшня.

Выйдя из машины, Жаров ступил было на лестницу, ведущую во двор, но вдруг замер, оглянулся...

Темнело. Вдали горел костер, на фоне огненного пятна возились люди. Жаров повернулся и зашагал в глубь пустыря. Ладно, девушка подождет, подумал он. В конце концов, работа — вот что самое важное в жизни.

Впрочем, выяснять оказалось нечего. Действительными у костра, вернее, у ржавой бочки, которая служила уличной печью, оказались лишь двое — бывший мореман Славка, по кличке Слива, и Кукуруза, некая женщина-бомж, которой можно было дать на вид и тридцать, и сорок, и пятьдесят. Остальные — три или четыре человека, понять эту кучу казалось невозможным — спали на кусках картона, выстроившись вокруг бочки-печи полукругом немыслимо заломленных рук и ног, словно груда трупов в концлагере.

Рассказы Сливы и Кукурузы о Пустырнике были выразительны, но туманны и противоречивы.

— Я не пойму, — прервал Жаров, — Пустырник — это человек или животное?

— Ни то ни се... — задумчиво проговорил Слива.

— Мутант, что ли?

— Точно! — воскликнула Кукуруза. — Небось, чернобыльский мутант какой-то.

— Ага! Добирался сюда, падла, оврагами... — прокомментировал Слива.

— К теплу стремился, к морю, — подтвердила Кукуруза, не услышав иронии.

Она протянула свои дрожащие руки к огню. Жаров отметил, что у нее длинные, музыкальные пальцы. Немудрено: когда-то эта женщина виртуозно владела семиструнной гитарой, взяла приз на республиканском конкурсе... В другой жизни, в другой стране. Теперь это были сухие, грязные, суставчатые пальцы.

— Ты что же, на самом деле его видел? — настаивал Жаров.

— Да, — сказал Слива. — Лично я сам и видел. И вот он видел, и вот она...

Слива поочередно указал кулаком в сторону кучи скрюченных бомжей: среди них, может быть, и вправду были какие-то «он» и «она».

Жаров давно заметил, что и Слива, и Кукуруза время от времени поглядывают на массивный пакет, который он, подойдя, поставил на землю меж своих ботинок. Жаров явно перебрал с угощениями для Лидочки. Ну ее, сытую, толстую, подумал он. Дома живет в тепле, денег кучу в больнице на подачках наламывает. Хватит с нее бутылки вина и шоколадки. Да и напиваться в такую ночь не стоит, пожадничал да и только.

— Скорее, это просто человек в маске, который морочит вам головы, — сказал Жаров.

— А может быть, и нет... — неопределенно заметила Кукуруза.

— И зачем это ему нужно — морочить кому-то головы? — сказал Слива.

— Разве что у него самого с головой не в порядке, — сказала, хохотнув, Кукуруза.

Жаров разгрузил свой пакет у пылающей бочки — палку колбасы, полкруга сыра, бутылку хорошей горилки, которая и не снилась этим людям. Хотя, может быть, как раз и снилась, кто знает, какие у них сны...

Слива держал бутылку на вытянутой руке, разглядывая этикетку, другой рукой задумчиво чесал затылок. Кукуруза держала колбасу и сыр на растопыренных руках — так, словно эти дары только что свалились с неба.

— Это ведь сколько же нормальной водки можно было взять... — бестактно пробурчал Слива, прикидывая стоимость этого пойла, употребляемого исключительно средним классом.

— А пустырнику сколько... — протянул Жаров с притворной мечтательностью.

Через пять минут, мерно размахивая бутылкой выдержанной коллекционной мадеры, он поднялся по облупленной лестнице во двор Лидочкиного дома, мимо мертвого фонтана. Преодолев небольшую внутреннюю лесенку, ведущую с цокольного этажа на первый, также знавшую лучшие времена, он позвонил у дверей второй квартиры. Из нагрудного кармана его куртки, словно шикарный платок, торчала шоколадка. Запах кошачьей мочи чувствовался не только на лестнице и у дверей квартиры, но даже на улице, во дворе. Похоже, серые ялтинские камни — старинная кладка этого дома — пропахли котами в самой кристаллической структуре своей.

Тяжелые шаги Лидочки приблизились из глубины квартиры. Высокая крупная женщина, пышущая здоровьем, сияющая чистотой, распахнула дверь с уже готовой улыбкой на полных чувственных губах. Жаров тоже улыбался. Ему показалось, что оба они сейчас думают об одном и том же, а именно: для чего встретились и как собираются провести эту ночь. Оттого что дверь в кошачью вотчину открылась, запах ничуть не усилился, ибо он и так был выше всякого предела.

2

Лидочка обвила шею Жарова мягкими руками, он потянулся поцеловать, но девушка отпрянула, коротко приложив палец к его губам.

— Тише! — прошептала она. — Тетушка, небось, у двери скрючилась, слушает.

Жаров кивнул и молча прошел в комнату Лидочки. Между этой комнатой и обителью тетушки была еще одна, нежилая, вернее, там располагалась целая стая тетушкиных котов. В Лидочкиной спальне можно было и музыку громко включить, и кричать вволю: старушка все равно не услышит.

— И что ты так долго? — с притворной строгостью спросила девушка, зажигая палочку индийского благовония, вполне уместную здесь.

Жаров поставил на стол бутылку, небрежно бросил рядом заморскую шоколадку, на которую, подумал, также можно было накупить пачку местных... Какая ей разница? Пришел, и все, и приятный вечер уже начался. Жаров все же поведал в двух словах, что заглянул к бомжам, расспросил их о Пустырнике.

— Да что там какое-то чудовище где-то на пустыре! — с досадой воскликнула Лидочка. — Тут в родном доме тебя могут живьем сожрать.

— Ты о чем?

— О котах этих, — Лидочка кивнула на стену.

Жаров меж тем откупорил бутылку, разломал шоколадку и налил вино в бокалы, которые вовремя подставила сообразительная Лидочка, предварительно продув их от пыли. Чокнулись, выпили. Жаров произнес свое традиционное:

— За тебя!

Наверное, наличие тетушки и ее котов изрядно сокращает круг Лидочкиных мужчин. Поставив бокал на стол, он присел на край кровати и шлепнул ладонью по покрывалу, приглашая девушку к себе. Та сняла заколку-бабочку, тряхнула головой, и ее чудесные волосы разметались по плечам и спине.

— Меня убьет кошка, мне на роду написано, — сказала она, садясь рядом с Жаровым. — Цыганка в детстве нагадала.

— Да что ты такое говоришь? Как может убить кошка?

— Да не знаю я! Бывает, например, что нагадают смерть от воды. Человек будет думать, что он должен утонуть, будет бояться воды. Лишит себя удовольствия купаться в море, не станет ходить в бассейн, плавать на кораблях и так далее. Но как-нибудь однажды, в жаркий день, напьется из родника на Караголе, схватит воспаление легких да и умрет.

— И примешь ты смерть от коня своего... — задумчиво произнес Жаров.

— Что? — вскрикнула Лидочка. — Какого еще коня? Я говорю про кошку, понимаешь ты, про кошку... Слушай, может, это будет тигр? Ведь он тоже кошка, да? Или это твое чудище на пустыре? Вдруг оно и есть тигр, который сбежал из зоопарка?

— Да нет, Пустырник, как говорят, больше похож на гориллу.

Жаров поставил засечку: надо бы выяснить через отдел, не сбежало ли и вправду из зоопарка или из какого-нибудь частного зверинца подобное существо?

— Это меня не утешает, — сказала Лидочка. — Горилла, она ведь тоже родственница кошке.

— Вовсе нет! — рассмеялся Жаров. — Но я вот что подумал. Допустим, лежит где-то дохлая кошка. Ты пнешь ее ногой. И из ее черепа выползет какой-нибудь червяк. Ну, образно говоря... Кошки ведь переносят всякую заразу.

— И я о том же! А она развела тут кошек, и это точно — назло мне! Чтобы я все время страдала, боялась, что подхвачу от них каких-нибудь глистов или чего похуже. Ведь она знает про цыганку, та при ней же и гадала...

— Да за что же ей тебя ненавидеть-то, родную племянницу?

Лидочка замолчала, опустила голову. Волосы упали ей на лицо, сквозь их шелковый поток Жаров все равно видел, что девушка кусает губы, словно в приступе внезапного стыда. Явно была какая-то причина, какая-то история между тетушкой и племянницей, и Жаров давно это предполагал, но Лидочка никогда не раскрывалась полностью. Немудрено: ведь их многолетнее общение вряд ли можно назвать душевным.

Жаров обнял Лидочку, легко сжал ее полное плечо. Медленно провел пальцами снизу-вверх по гладкой шее, осторожно коснулся уха, погладил теплую раковину изнутри. Девушка мурлыкнула, вдруг недовольно дернула головой.

— Душно, — заявила она. — Открой-ка, пожалуйста, окно.

Ничего, подумал Жаров. Мы вас, сударыня, все равно... Хоть с закрытым, хоть с открытым. Никуда вам, принцесса, от нас не уйти!

Пребывая в том волнующем состоянии, что знакомо каждому мужчине в момент, когда все формальности исчерпаны, Жаров прошел к окну и распахнул его. На мгновение задержал взгляд на открывшемся пейзаже. Окраина, пустырь. Вдали по-прежнему горит бочка, будто бы уже в каком-то другом мире. Мелькнула на фоне туманного пятна сгорбленная фигурка — наверное, Кукуруза... Что за ересь несут эти люди про чудовище? Однако дыма без огня не бывает.

Жаров повернулся, чувствуя спиной прохладный мартовский воздух, идущий из окна плотным потоком. Лидочка все так же сидела на краю кровати, ждала. Он подошел и сел рядом, погладил ее по загривку, потянулся поцеловать, но Лидочка вдруг отвернула лицо.

— Подожди. А теперь вот

Так, подумал Жаров. Девушка ломается, что вполне в стиле маленьких принцесс. Но желание дамы закон, тем более в такой момент.

Жаров вскочил и с треском захлопнул окно, уже не глядя на дальний пейзаж. Вернулся. Теперь-то ничто не помешает...

В следующий миг выяснилось, что он ошибся. Где-то за стеной послышался хриплый, ужасно громкий, отчаянный вопль.

— Это она, чтоб ей пусто было! — воскликнула Лидочка, вскакивая. — Что там еще у нее стряслось?

Жаров вдруг понял, что никакой райской ночи не предвидится, поскольку, судя по силе криков тетушки, с нею происходило нечто совершенно ужасное и это ужасное затянется надолго, в самый раз — на всю оставшуюся ночь.

3

В обширном коридоре этой дореволюционной квартиры был настоящий простор для истерики. Старая женщина металась от стены к стене, то причитая, то жалобно воя.

— Убили! Убили родного моего! — только и сумел разобрать Жаров.

Где следователь, там и убийство, успел подумать он, выйдя из комнаты Лидочки, перед тем как старушка набросилась на него.

— Ты! Ты — убил? У-у, журналюга проклятая!

Тетушка заколотила по груди Жарова маленькими сухими кулачками. Жаров отворачивал лицо, боясь, что сейчас ему выцарапают глаза, поскольку, как он заметил, ногти у старушки были весьма длинные.

— Кого убили, Анна Трофимовна? — с преувеличенным волнением спросил Жаров, каким-то шестым чувством понимая, что здесь происходит не трагедия, а фарс.

Меж тем коридор заполнялся фигурами котов, они все прибывали, выходя из комнаты тетушки, из соседней, «кошачьей», комнаты, поскольку в своих метаниях тетушка успела распахнуть и эту дверь.

Коты шли по тускло блестящему паркету, прыгали на тумбочку, скидывая с нее обувь, бросались на стену, скатывались на пол... Одна крупная кошка, пятнистая, словно корова, принялась валяться посреди коридора, широко размахивая лапами.

— Пушистик мой! — рыдала старушка у Жарова на плече, уже утратив агрессию. — Совсем извести меня хочет, — гнусаво протянула она. — Извести и отобрать квартиру. Это она убила моего Пушистика!

Лидочка, услышав бормотание тетушки, с досадой махнула рукой, повернулась и ушла к себе. «Так, — подумал Жаров. — Следовательно, меня уже исключили из числа подозреваемых».

Закрывая лицо ладонью, Анна Трофимовна указала на дверь своей комнаты. Жаров недоуменно заглянул туда. Он не сразу заметил в нагромождении мебели то, что вызвало все эти бурные чувства.

У восточной стены комнаты был старинный камин, вряд ли хоть раз использовавшийся в современном мире центрального отопления. В жерле камина на тонкой белой веревке неподвижно висел задушенный кот.

— А я всегда думал, что эта труба заложена, — пробормотал Жаров.

Действительно, на крыше дома, не раз ремонтировавшейся, давно уже не было никакой каминной трубы. Следовательно, она обрывалась на чердаке и кто-то спустил труп кота оттуда.

Жаров прошел в комнату, нагнулся над камином. Зрелище было отвратительным. Петля, связанная каким-то замысловатым узлом, так стягивала шею бедного зверька, что казалось, будто голова вот-вот отломится. Лапки сложены на груди, глаза стеклянно блестят, улавливая свет люстры.

Жаров осторожно подергал веревку, уходящую в дымоход. Крепко за что-то зацеплена.

— Когда это случилось, как? — с участием проговорил он.

Старушка прошла в комнату, села в кресло, повернувшись спиной к камину, чтобы не смотреть.

— Только что. Я тут вязала вот, — Анна Трофимовна потрясла малиновым клубком. — Слышу: шорох. Оглядываюсь: из камина сыплется труха. И тут, прямо во всей этой трухе появляется Пушистик! Она все, она! — повторяла старушка, указывая в сторону, где была спальня Лидочки.

Жаров-то уж точно знал, что в гибели Пушистика Лидочка никак не повинна.

— Ясно, — сказал он. — Преступник, возможно, еще наверху, на чердаке. Сейчас я его возьму.

Жаров уже шел к выходу, говоря эти слова. Тут раздался настойчивый звонок. Жаров распахнул дверь и увидел целую толпу. Судя по домашним одеждам незваных гостей, это были соседи; кое-кого из них Жаров знал, не раз бывая в этом условно гостеприимном доме.

— Геннадию Георгиевичу салют! — бросил Жаров, на ходу пожимая руку статному седому старику, и, не дожидаясь вопросов, бросился вверх по лестнице. В нестройном ропоте соседей он услышал, как Геннадий Георгиевич приветствует хозяйку своим хорошо поставленным голосом офицера запаса.

Миновав дверь кладовой, откуда тянуло гнилью, затем дверь в башенку, где также была квартира, значившаяся под номером шесть, Жаров оказался перед чердачной лестницей. Люк был распахнут, в черном квадрате гудел сквозняк. Жаров поднялся по лестнице и выпрыгнул на чердак, шурша керамзитом. В темноте что-то знакомо блестело, принимая короткий луч света с улицы, отблеск углового окна на первом этаже, как раз того самого, за которым была теплая, уютная Лидочка... Жаров едва узнал электрическую лампу, висевшую на витом шнуре. Ага, значит, где-то должен быть выключатель.

Разыскав его, древнее эбонитовое устройство с поворотным рычагом, Жаров осветил чердак, мгновенно осмотрелся и понял, что тут никого нет. Если, конечно, убийца не скрывался за обломком каминной трубы.

— Эй, ты! — крикнул Жаров. — Счас я тебя...

Но чердак был и вправду пуст: за трубой был все тот же керамзит и вековая пыль. Отсюда, с торца, оба колена чердака просматривались довольно хорошо, хотя и были завалены каким-то хламом, но все же недостаточно, чтобы спрятать человека.

Одна деталь привлекла внимание Жарова: от люка к ближайшему слуховому окну вела хорошо нахоженная тропа. Кто-то тут ходил на крышу, и, судя по налету на керамзите, довольно-таки регулярно.

В толпе соседей Жаров видел двоих детей — мальчика и девочку. Это были брат и сестра из четвертой квартиры. Первые подозреваемые, конечно, они, ибо зачем взрослому человеку вешать кота, да еще спускать его в дымоход старушки. Жаров подумал, что раскрыть это преступление ему удастся легко, по горячим следам.

Веревка была привязана за дубовую стропилину. Интересно, подумал Жаров, как детям удалось столь точно рассчитать ее длину, чтобы труп кота, пройдя через три этажа, повис прямо посредине топки камина?

Жаров осторожно выбрал веревку и освободил кота от петли. Трупик был окоченевший, значит, животное было задушено достаточно давно и специально спущено в трубу, чтобы напугать старушку, досадить ей. Странный какой-то факт. Зачем ждать, чего ждать в ходе такой шалости?

Он нашел на полу какую-то тряпку и завернул в нее кота. Веревку скатал и спрятал в карман. Ему было жалко Пушистика, наверное, поэтому он и не испытывал никакой брезгливости. Убийство есть убийство, серьезно подумал Жаров. Может быть, оно и не важно, что жертва — кот.

Жаров уже собрался спуститься, как что-то привлекло его внимание. Прямо под трубой, на полу чердака поблескивало нечто инородное. Это был маленький, с инжирину величиной, комок

Здесь, на чердаке, этот предмет показался ему странным, и, возможно, он имел прямое отношение к убийству. Жаров пожертвовал своим носовым платком, чтобы завернуть и спрятать это в карман.

4

Держа на весу сверток с телом убиенного, Жаров спустился по лестнице на площадку третьего этажа. Двое детей тотчас бросились ему навстречу.

— Дядечка! — воскликнула девчонка. — Отдайте нам Пушистика.

— Мы его похороним, — пояснил мальчишка.

— По-человечески, — добавила девчонка, то ли иронизируя, то ли и вправду не замечая нелепости своих слов.

— Гробик ему сделаем деревянный, — плачущим голосом произнес мальчик.

Оглядев детей, Жаров вдруг почему-то сделал категорический вывод: это они. Что-то было в них подозрительное, фальшивое. Жаров молча вручил им сверток.

Он решил поначалу проведать Лидочку, а уж затем пристально допросить детей из четвертой. Дверь квартиры была распахнута, в коридоре маячила соседка в бежевом халате, мать этих детей. В комнате старушки находился Геннадий Георгиевич, он потрясал в воздухе щепотью пальцев, утешая Анну Трофимовну.

Жаров вернулся к Лидочке, но тут его ожидал новый сюрприз. Еще на лестнице (если даже не на чердаке) он услышал запах какого-то растения, до боли знакомого... Почему-то вспомнилось пионерское детство, школа, еще безусый, но всегда очкастый Пилипенко в синей форме с пузырями на коленях... Мимоза!

Первое, что он увидел, открыв дверь Лидочкиной комнаты, был букет из огромных древесных ветвей, кем-то водруженный посередине круглого стола, и в желтых цветочных лучах меркла жаровская роза, хотя это был далеко не мелкий образец декоративного цветоводства.

— Типа того, — произнес высокий мужской голос. — Стучаться надо.

Жаров с удивлением воззрился на человека с рыжей шкиперской бородкой, который стоял перед Лидочкой, положив обе руки ей на талию. Лидочка сморщила лицо в сторону Жарова, подавая ему какой-то знак. Он понял, что его приглашают вроде как в сообщники, будто бы шкипер был не таким же гостем, как сам Жаров, а законным мужем.

— Познакомьтесь, — дежурным голосом сказала Лидочка. — Витя Жаров, журналист, интересуется мистикой и всякой чертовщиной, что творится вокруг нашего дома. — Лидочка быстро подмигнула Жарову и обратилась к шкиперу: — Женя Гущин, мой жених. — Затем снова обернулась к Жарову, смиренно опустив глаза.

Ночь любовных утех теперь уже явно отменялась... Впрочем, какой еще жених? Это мы еще посмотрим, кто тут жених!

— И что она тебе наговорила? — обратилась Лидочка к Жарову, меж тем как Женя Гущин (Жаров все-таки продолжал его мысленно называть шкипером) сел на стул и сложил ногу на ногу, вовсе не глядя на Жарова.

Не дождавшись ответа, Лидочка снова подала голос:

— Небось, говорила, что я извести ее хочу, из-за квартиры... Ну-ну! Вот что я тебе скажу, — вдруг жарко зашептала девушка, наваливаясь на Жарова своей огромной грудью. — Не я ее хочу извести, а она! Она меня с детства ненавидит. Поэтому и натравливает на меня своих котов.

Жаров с удивлением воззрился на девушку.

— Это было давно, — начала она. — Мне тогда было двенадцать. А нашему соседу, Геннадию Георгиевичу — ты его сейчас видел, седой такой, из третьей квартиры, — лет сорок семь. Сейчас мне самой... Не скажу сколько. Да, впрочем, ты и сам знаешь. Двадцать восемь, и все еще не замужем, дура.

Потому что слишком любвеобильна, и все об этом знают, мысленно прокомментировал Жаров, покосившись на шкипера.

— У Геннадия Георгиевича тогда умерла жена. И вот, стал он обхаживать мою тетушку. И все вроде у них получалось: они могли жениться и даже дыру в стене пробить, чтобы устроить тут пятикомнатные хоромы.

Жаров вскользь подумал, что, скорее, Геннадий Георгиевич переселился бы к тетушке, а свою площадь сдал курортникам...

— И вот однажды тетушка нас с ним застукала...

— С кем? — не понял поначалу Жаров, затем с изумлением уставился на Лидочку. — Ему ж, ты говорила, тогда было сорок семь!

— Ну, — весело подтвердила Лидочка, — или вроде того, не помню.

— А тебе двенадцать.

— Ну и что? — Лидочка блеснула на Жарова влажными глазами из-под густой челки. — Да мы, собственно, ничего такого не делали, просто целовались. Он, кстати, и научил меня целоваться взасос, а не какая-нибудь девчонка, как это обычно бывает.

Жаров помолчал, украдкой глянув на шкипера. Тот все также сидел, лениво болтая ногой. Похоже, он не впервые слышал эту историю.

Ну и ну! Хорошая же у него, вернее, у них со шкипером принцесска, ничего не скажешь. А ведь лет пять назад когда они только познакомились, он и сам подумывал на ней жениться... Пока не разузнал, что он у нее далеко не единственный «жених».

— Это в кладовочке было, вон в той, — уточнила Лидочка, указывая на приоткрытую дверцу в углу, где, строго по научному определению, зияла густая тьма абсолютно черного тела.

Жарову вдруг захотелось немедленно встать и уйти. Ему совершенно не нравилось, когда женщины со вкусом расписывали свои прошлые похождения. Это просто лишало их тайны, что напрямую связано с привлекательностью... Тем более диким казалось то, что она свободно распространяется о таких вещах сразу перед двумя мужчинами.

Тут его взяла досада. А почему, собственно, должен уйти он, а не шкипер? Ведь Жаров пришел первым...

Он подвинулся к Лидочке, обнял ее за плечо, погладил с напускной ласковостью.

— Ничего, принцесса! — сказал он. — Не переживай. Все забылось давно...

— Да? — Лидочка с возмущением сбросила его руку и, сдув со лба челку, уставилась на него горящими глазами. — Тетушка меня чуть не убила тогда. Потом грозилась выгнать из дома, сдать в интернат. С тех пор она и ненавидит меня и сжить со свету хочет.

— При помощи своих котов? — Жаров не смог скрыть иронии в голосе.

— Именно! Для этого она их и развела. Ведь она знает, как я их боюсь. И всё воняет мне своими котами, хоть из дому беги.

— Так чего ж ты не бежишь-то? — спросил Жаров.

— И убегу, если порядочного мужчину найду.

Внезапно возникла пауза, Лидочка молча посмотрела на Жарова, затем перевела взгляд на шкипера, словно вопрошая: ну, кто же из вас тот самый порядочный мужчина, к кому мне убежать?

Нет. Он категорически не согласен. Лучше он сам будет периодически наведываться сюда. Наряду с этим молчаливым шкипером и какими-нибудь другими...

— Я знаю, кто это сделал! — вдруг переменила тему Лидочка. — Кто повесил кота. Это мог сделать только один человек.

— Тут есть весьма подозрительные дети... — начал было Жаров, но Лидочка замахала на него своими пухленькими ручками.

— Дети тут ни при чем! Это мог сделать только Карасик. Из шестой квартиры. Он давно

Жаров вспомнил тропинку, протоптанную на чердаке.

— И зачем же он там сидит?

— А я знаю? Тронутый, вот и сидит. Вот что! — обернулась она к шкиперу. — Может, сходите оба, проведаете его? Поговорите, как мужики.

Шкипер заерзал в своем кресле.

— Я это, — сказал он, — не люблю со всяким отребьем вязаться.

Жалкий ты трус! — подумал Жаров, а вслух сказал с вызовом:

— А вот я люблю!

Он решительно встал и вышел. Ладно, пусть вечер не удался. Зато он возьмет реванш как журналист, ведь главное в жизни — это работа.

5

«УБИЙСТВО ЕСТЬ УБИЙСТВО...

Даже если жертва — не человек».

Материал на первой полосе с таким заголовком и врезкой, если набрать ее крупно, ярко, сразу бросится в глаза, и реализация тиража пойдет в ускоренном темпе. Он даже напечатает на пятьсот экземпляров больше и получит дополнительную прибыль, на которую можно несколько раз сводить каких-нибудь девушек в хорошие рестораны или же купить себе новый летний костюм...

Жаров уже предвкушал, как будет описывать леденящие душу подробности о трупе, висящем на веревке в портале старинного камина, разумеется, не сразу сообщив читателю незначительную подробность, а именно, что труп — этот загадочный «не человек» — был кошачьим. Скорее, оно станет ясно из описания — шерсть, оскаленные клыки... Жаров был прекрасным стилистом и умел так подать фразу, что цепко удерживал читательское внимание от начала до конца статьи.

Он снова поднялся по лестнице на последний этаж и, не увидев кнопки звонка, требовательно постучал в дверь квартиры номер шесть, что располагалась в башне, в хвостике буквы Ц.

Жаров никогда прежде не видел Карасика, который занимал эту маленькую однушку с окнами на все четыре стороны света, но слышал о нем от Лидочки. Мужик, лет сорока пяти, прежде был цирковым акробатом, но досрочно вышел на пенсию по возрастной слабости; правда, пенсии, в смысле денег, никакой не получал, нигде не работал, жил неизвестно на что и отличался от бомжа лишь тем, что имел свою утлую крышу над головой. Точнее, даже крышку — башня была круглой, сверху на нее будто бы нахлобучили остроконечную зеленую шляпу с узкими полями.

За дверью стояла глубокая тишина, как если бы там покоился труп.

Жаров постучал еще, громче, вдруг дверь стала открываться сама собой. Он осмотрел ее. Замок был вывернут, но не сломан: его просто вытащили и унесли. Дверь подалась от слишком требовательного кулака Жарова. Он было собрался войти в чужой дом непрошеным гостем, но услышал наконец шаги и замер.

Это были какие-то странные гулкие звуки, будто бы кто-то колотил киянкой по железу. Жаров содрогнулся: уж не Пустырник ли идет сюда собственной персоной? Нуда, конечно! Коль скоро тут башня, значит, должна быть и лестница.

Когда дверь распахнулась, Жаров как раз и увидел ее: черные дырчатые ступени, в тусклом свете заворачивающие направо, но... Того, кто только что шел по лестнице и раскрыл дверь, почему-то перед ним не было.

Жарова охватило радостное чувство открытия. Неужели все это на самом деле правда? Пустырник, да еще Пустырник-невидимка! Он выбросил вперед руку, надеясь схватить нечто мягкое, как вдруг услышал где-то внизу тоненький голосок:

— Вам кого?

Недоразумение заключалось в том, что Жаров, видя перед собой раскрывшуюся щель, смотрел горизонтально, но существо, открывшее дверь, оказалось чуть ли не на метр ниже возможного...

— Вы Карасик? — спросил Жаров, глядя сверху вниз на сморщенное лицо.

— Нуда. Это моя фамилия. А что? — неприветливо отозвался карлик, всем своим видом показывая, что собирается принять гостя прямо здесь, на пороге.

Жарову захотелось взять его за шиворот, затем с карликом под мышкой подняться по этой старинной лестнице, усадить его на стул (ведь должен же быть в его жилище стул?) и уж после вежливо, на правах истинного гостя, поговорить. Уже давно, с тех пор как он впервые увидел этот дом, еще в детстве, когда пухленькую Лидочку тут, наверное, в коляске вокруг фонтана возили, он мечтал побывать в этой загадочной башне...

Ладно, решил Жаров, не хочет пускать — его полное частное право, тут поговорим...

— Дверь не заперта, — начал он. — И замка нет. Кстати, почему? Кто замок-то вывернул?

— Кто-кго... — будто с возмущением ответил Карасик. — Сам я и вывернул, когда есть было нечего. На барахолку отнес.

Жаров помолчал.

— Вы тут случайно кота не видели? — начал он подбираться к новой теме.

— Какого кота? Их тут множество...

— Серого, дымчатого. У него еще веревка на шее.

— Нет, — сказал Карасик, — не пробегал.

Жарова охватила злоба:

— Он и не мог пробегать! Его задушили и спустили в каминную трубу.

— Надо же! — воскликнул Карасик. — Неужто к старушке в трубу?

— А вы откуда знаете?

— Да тут и нет никакой другой трубы.

— А правда ли то, — чуть возвышая голос, продолжал Жаров, — что вы грозились передушить всех котов из второй квартиры?

— Ну, было дело...

— Значит, с почином?

— Это какое-то недоразумение... — залепетал Карасик. — Я грешен во многом, но... Неужто вы думаете, что это я?

— А кто?

— Откуда мне знать?

— Я только что с чердака. Там полно твоих следов. Зачем это ты ходишь на крышу, а?

Говоря так, Жаров невольно подражал следователю Пилипенко, который всегда переходил с подозреваемым на «ты». Он увидел, как кровь отхлынула от лица карлика, его руки задрожали. Жарову вдруг стало жалко этого человека.

— Я это... — сказал Карасик, казалось, не замечая такого неожиданного сближения с незнакомцем, его грубой фамильярности, — сижу там, воздухом дышу. А разве нельзя?

— А кого ты там, между прочим, высматриваешь все время? Уж не пресловутое ли чудовище с пустыря?

— Какое ж оно пресловутое! — хмыкнул Карасик. — Оно вообще не водное, а по земле перемещается.

— Как? Ты его видел?

Карасик помолчал, глядя в сторону, затем поднял на Жарова голову и ответил решительно:

— Видел. И множество раз.

6

Жаров с удивлением смотрел на этого маленького человечка, а тот, высоко задрав голову, твердо сжав губы, вылупил на него свои и без того довольно-таки круглые глаза.

Это не может быть массовым психозом, с волнением подумал Жаров. Значит, все-таки есть какое-то животное или одичавший, обезумевший человек...

— Расскажи-ка подробнее. Кого ты видел? Как он выглядит?

— Пустырник-то? Ну... — Карасик развел руками. — Трудно так вот точно сказать. Я его всегда издали видел. И всегда вечером, когда темнеет.

— Какой он? На кого похож?

— На паука.

Жаров вздрогнул.

— Ты хочешь сказать, что по пустырю бегает большой паук и ты ясно

— Не ясно. Я же говорю: он в темноте бегает.

— Какого размера этот мутант? С кошку, с собаку?

— С человека.

На секунду Жарову показалось, что перед ним настоящий безумец.

— Сколько у него лап?

— Я не считал.

— Так что — точно много лап, как у паука?

— Он и есть паук. Много у него лап.

Это уже совсем никуда не годилось. Если орангутанг или кто-то там сбежал из зверинца — оно понятно, Но откуда мог сбежать огромный паук?

— Хорошо, — сказал Жаров и достал из кармана платок, развернул его. — Это принадлежит тебе?

Карасик мельком глянул на комочек белого вещества и отрицательно покачал головой.

— Я, конечно, знаю, что это такое, но... Это не мое.

— И что же это такое? — спросил Жаров.

— Пластика.

— Я и сам вижу, что пластика. Художественная пластика, из которой можно лепить всякие фигурки. Но как она оказалась на твоем чердаке?

— Так уж и на моем. Там кто угодно ходит. Дети соседские могут. Или бандюган какой-нибудь забрался, слепки с ключей делать. Почем я знаю?

Жаров спрятал пластику в карман, кивнул на прощанье Карасику и сошел по лестнице. На площадке он остановился и выглянул на улицу. Отсюда, из центральной части дома, хорошо просматривались оба его крыла. Так и есть: окно Лидочки было темным. Следовательно, она со своим шкипером уже легла.

Пакостно на душе. Проходя мимо двери Лидочки, он с грустью глянул в сторону этих якобы райских врат...

Дверь была приоткрыта. В щели светились серые злобные глаза. Жаров не сразу понял, что они принадлежат Анне Трофимовне.

— Вы были на чердаке? — тихо спросила она.

— Да, — ответил Жаров.

— Ак немузаходили?

— Да, навестил... — Жаров сразу понял, кого имеет в виду старушка, понял также, что это зловещеек нему,означает, что Анна Трофимовна, как и Лидочка, подозревает Карасика. — Он тут, наверное, и ни при чем, — произнес Жаров; правда, его слова прозвучали фальшиво.

— Я уверена, что это сделал он, — прошипела Анна Трофимовна. — И я уверена, что он не останется безнаказанным.

Дверь клацнула. Внутри квартиры послышалось шарканье старушечьих шагов. Тихо мяукнула кошка.

Жаров выбежал на улицу Блюхера, поймал машину и домчался до>редакции.

Что за дурацкая идея иметь в баре представительское виски? Все это виски порой приходится «представлять» ему самому.

7

Жаров проснулся на своем неизменном кожаном диване, под неизменной солдатской шинелью. Первое, что он увидел, сфокусировав взгляд, была из тумана набирающая резкость и массу, ополовиненная пузатая бутылка. Жаров застонал.

Поднявшись, он- сделал несколько нетвердых шагов к столу, взял бутылку и, держа ее на отлете, словно собираясь вышвырнуть в открытую форточку, донес до холодильника, где и похоронил, надеясь, что весьма надолго. По пути, между прочим, ткнул в кнопку компьютера. Пока умывался и чистил зубы, агрегат, ворча внутри своим подвижным железом, настроился на ровно гудящую бодрость.

Жаров утвердился в кресле. Был четверг, второй, назначенный самому себе выходной: у всех нормальных людей — рабочий день. Время — девять пятнадцать.

Жаров нашел недавнее электронное письмо от одного парня по имени Григорий и бегло перечитал его. В письме рассказывалась ужасная история о том, как он, Григорий, будучи на отдыхе со своей подругой, посетил Троекуровский пустырь, где в два часа ночи на них напало отвратительное чудовище. Письмо, вероятно, претендовало на роль газетной заметки, а сам Григорий — на собкора «Курьера». Ну-ну. Канцелярский язык вкупе с орфографическими ошибками, пожалуй, навсегда, закрывал ему путь в большую журналистику.

Телефон, оставленный автором, был рабочий: судя по первым двум цифрам, офис располагался где-то рядом, в центре. Жаров набрал номер и сразу напал на самого Григория. Тут же выяснилось, что девушка, которая в два часа ночи прогуливалась с ним на пустыре, сидит в этой же комнате, занимаясь каким-то там дизайном. Жаров договорился о встрече в клубе на Чехова, бывшей советской пельменной, через полчаса. Похоже, начальство молодых людей не слишком следило за их присутствием на рабочих местах.

Войдя в шикарный клуб-пельменную, Жаров сразу увидел парочку, узнав ее по тому признаку, что в помещении больше никого не было. Они сидели за пустым столиком, вероятно, рассчитывая, что маститый журналист сам закажет им чего-нибудь. Правильно рассчитывали.

— Я Гриша, — просто сказал парень. — А это Светлана.

Оба были чрезвычайно юными, наверное, закончили школу только в прошлом году. Жаров справился насчет их пристрастий, и вскоре на столе возрос довольно обильный завтрак на троих.

Оказалось, что едва парочка устроилась и приступила к пикнику, как над кустарником, где-то рядом с полной луной безмолвно поднялась ужасная голова. Оба уже были наслышаны о Пустырнике, посмеивались над самим фактом его существования и, можно сказать, были готовы к этой встрече. Парень был даже не прочь сразиться с чудовищем: он любил фэнтезийные романы и, уже выпив немного вина, чувствовал в себе волшебную силу их героев. Однако Светлана, увидев чудовище, дико перепугалась, завизжала и бросилась наутек. Грише ничего не оставалось,

как последовать за ней: не оставлять же подругу одну в темноте!

— Я, между прочим, туда вернулся наутро... — сказал Гриша, прожевывая кусок буженины. — Мы ж впопыхах все оставили: и вино, и закусь, и вещи кое-какие...

— Какие вещи?

Гриша исподтишка глянул на свою девушку, чье лицо мгновенно залила краска.

— Куртка там была, — сказал Гриша. — Мой пуховик. Надо было постелить...

Девушка уж совсем засмущалась и еще ниже опустила голову. Строгая какая-то девушка, несовременная... Жаров подумал: ну и всыплет же она своему парню, когда они останутся вдвоем. Впрочем, хорошие из них получатся муж да жена.

— Все утащил Пустырник, — с грустью добавил парень.

— Думаю, — сказал Жаров, — что вино, еду и вещи забрали бомжи. — Зачем это чудовищу с пустыря? Что был за пуховик?

— Синий, с белой полосой на груди, — вдруг подала голос девушка, впервые вступив в разговор. — Дорогой, Гриша его по дешевке купил.

8

Жаров угрюмо смотрел на огонь в прорези ржавой бочки, чувствуя, что Слива и Кукуруза, стоя с обеих сторон, смотрят сейчас на него.

— Вот что, — строго сказал он, указав не глядя на Сливин живот. — Вино и еду, конечно, теперь известно, где искать, а вот пуховик верните. Если не пропили еще.

— Вот что, — передразнил его Слива. — Этот Пустырник как раз и охотится тут за одеждой и едой. Пугает людей, те сваливают, а он и собирает, что остается.

— Никакой он не Пустырник, — подала голос Кукуруза, — а самый обыкновенный человек.

— Стоп! — Жаров поднял палец. — Ты считать умеешь? Сколько у него

Женщина с удивлением посмотрела на него, и на миг над ее толстыми щеками в расширенных глазах мелькнула былая красота.

— Две руки, — без улыбки сказала она и добавила: — Две ноги.

— Есть очевидец, который утверждает обратное, — смутился Жаров. — То есть не в смысле обратное... — Он вдруг почувствовал себя полным идиотом перед этими людьми. — А то, что у Пустырника... Что он больше похож на паука. И зачем пауку человеческий пуховик — дырки, что ли в боках прорежет?

— Думаю, у этого очевидца двоится в глазах от одеколона.

— Или троится! — сказала, наконец улыбнувшись, Кукуруза, и Жаров окончательно убедился в том, что некогда это была очень красивая девушка.

Что за жизнь! — с тоской думал он, поднимаясь по склону пустыря. Если мужчина доходит до синевы лет за пять-семь каждодневной пьянки, то женщине хватает года два-три.

Он немного знал биографию Кукурузы: мать умерла, она осталась одна, любовник пил, водил на квартиру друзей, затем обманул ее, посулив выгодно продать жилье, но после сбежал с деньгами. Девушка пошла по рукам, по разным бомжарням, пока не оказалась наконец на улице. Именно потому, что тело и лицо ее стали уже такими, что даже теплых бомжарен недостойны...

Жаров вошел во двор Лидочкиного дома, поднялся по наружной лестнице. Что-то привлекло его внимание в углу наклонной площадки, бывшей когда-то садом, у самой стены, — нечто, чего вчера еще не было. Жаров задержался, облокотившись на перила. Это была свежая, тщательно сформированная пирамидка из глины и камней. Жаров догадался: здесь соседские дети похоронили Пушистика.

Лидочку он видеть не хотел, да и вряд ли она могла быть дома, если, конечно, у нее сегодня не ночное дежурство. Все, что ему было нужно, — это еще раз поговорить с Карасиком. Все описания Пустырника, собранные журналистом, были туманны и противоречивы, лишь только этот маленький человечек высказался вполне конкретно, детально и образно. Это как раз и давало повод заподозрить его во лжи.

9

Жаров поднялся по лестнице на последний этаж и постучал в дверь квартиры номер шесть, но ответа не было. Жаров прислушался: за дверью стояла глубокая тишина, словно там покоился труп. Недолго поколебавшись, он распахнул дверь и вошел.

Перед ним была чугунная винтовая лестница, Жаров поднялся по ней и оказался в маленькой прихожей. Двери в комнату и кухню были распахнуты.

Окинув это поднебесное логово взглядом, он убедился, что оно пусто. Только сейчас Жаров понял, что прежде башня служила бельведером, где хозяева пили чай теплыми дореволюционными вечерами... То была просто крыша на колоннах с арками, куда уже при советской власти вписали окна, а проемы заложили кирпичом через один. Башня делилась деревянной перегородкой надвое, образуя полукруглую комнату, причем одна половинка делилась еще на два прямоугольных сектора: прихожую, куда вела винтовая лестница, и кухню. В прихожей, в свою очередь, был выгорожен крошечный кривой треугольник под туалет.

Ага, вот он где, подумал Жаров и громко сказал закрытой двери:

— Эй, хозяин!

Но в туалете также стояла мертвая тишина.

Жаров дернул дверь — пусто. Он с любопытством осмотрел закуток, служивший одновременно и кладовой: в углы неумелой рукой вставлены кособокие полки. Фанерные стены голые, а вот на кирпичной вогнутой стене, что исторически принадлежала башне, висят инструменты, мотки проволоки и веревки... Сидеть в таком помещении, по-видимому, весьма неудобно: коленки должны упираться в стену. Унитаз особый, маленький: такие Жаров видел в детском саду, откуда, наверное, и утащил его карлик.

Что-то засело у Жарова в глазах, что-то тревожило его... Он перешел в кухню, затем в комнату.

Со стороны башенки дом прирос к холму, окно кухни выходило на склон, в темноте угадывались прутья метель-ника: в мае, когда метельник цветет, из окна должен исходить ровный желтый свет. Жаров подумал: а не купить ли у этого бедолаги квартиру? Редакция в башне... Знаменитая башня «Крымского криминального курьера»... Нет, никто сюда не полезет, особенно рекламодатели. Правда, в этой башне, если сломать перегородки, было бы приятно сидеть вечером с какой-нибудь женщиной... Отсюда открывался великолепный вид на город, мол и маяк, в порту стояло крупное иностранное судно — издали трудно было его узнать: то ли «Атлантис», то ли «Фанданго».

Вся обстановка комнаты была маленькой, как и унитаз: маленький стол и маленькие стулья, детская железная кровать... Вдруг Жаров понял, что зацепило его минуту назад. Он вернулся в туалет и снял со стены моток веревки. Один ее край был завязан, чтобы не распушился, — так веревки продают в магазине. Другой был обрезан. Точно такая же веревка, на какой повесили кота.

Жаров достал обрезок, который вчера засунул в карман, приложил его конец к веревке карлика. Без всякого сомнения, один кусок отрезали от другого.

Выходит, Карасик морочил ему голову, врал, и довольно умело. Если же он врал о Пушистике, то, возможно, врал и о Пустырнике с его наукообразностью. И вполне возможно, что если Пустырник — это всего лишь переодетый человек, то другой кандидатуры на эту роль, нежели сам Карасик, не подобрать.

В самом деле — зачем он сидит на крыше? Высматривает жертвы. Видит парочку, ищущую уединения на пустыре. Надевает маскарад Пустырника и отправляется на свою уникальную работу, придуманную им самим.

Впрочем, сомнительно. Этот гипотетический Пустырник, каким бы страшным он ни был, все равно остается карликом. Почему люди его пугаются?

Полукруглая комната имела два острых угла, образованных перегородкой. В одном углу, завернутые в старый ковер, стояли, как он подумал, лыжи, в другом была сложена груда каких-то плотно завязанных пакетов, огромных, в какие собирают производственный мусор. Жарову пришла мысль покопаться в них, да и вообще — провести несанкционированный обыск в квартире Карасика.

Почему он этого не сделал? Может быть, ему помешали природные этические принципы или просто отвращение к грязным вещам... Так или иначе, впоследствии ему пришлось жалеть об этом, ибо решение находилось рядом, в этих черных мусорных пакетах, в этом длинном свертке, что стоял в углу. Более того, он бы смог предотвратить трагедию, которая была уже совсем близко...

Жаров поехал в Управление. Лейтенант Клюев сидел за компьютером и увлеченно во что-то играл. Жаров поинтересовался, не было ли за последнее время сигналов о пропаже какого-нибудь экзотического животного и получил отрицательный ответ.

— Зачем тебе это? — спросил Клюев.

— Да так, ерунда, — неопределенно пробурчал Жаров и вышел.

Действительно, ерунда, думал он, направляясь в редакцию. Карлик, живущий в башне, повесил кота соседки, до смерти ее напугал. За это бьют морду. Правда, бить

Все было вроде расставлено и в то же время развивалось как-то не так...

Трагедия произошла на следующее утро. В девять часов позвонил следователь Пилипенко и без предисловий предложил Жарову немедленно присоединиться к бригаде.

— В чем дело?

— Убийство. Очень странное и жестокое.

— Где? — спросил Жаров и тут же подумал, что уже знает ответ.

— На Троекуровском пустыре.

10

Труп лежал метрах в ста от Лидочкиного дома, на самом краю пустыря, у посадки кустарника. Человек уткнулся лицом в землю, но Жаров сразу узнал его: это был карлик. Вот почему вчера он не застал его: по состоянию трупного окоченения эксперт Минин определил время смерти — более двадцати часов назад.

Одежда Карасика была изодрана, в дырах зияли маленькие кровавые ранки, красные, словно кричащие рты. По первому впечатлению, его насмерть закусало какое-то животное.

— Может быть, стая бродячих собак? — предположил Минин.

— Собаки? Ты точно уверен, что собаки? — спросил Пилипенко.

— А кто же, — съязвил Клюев, — коты?

— А может быть... — проговорил Жаров. — Пустырник все же существует?

Пилипенко мрачно посмотрел на него. Минин в задумчивости потирал ладонями:

— Это и вправду могут быть коты. Точно я выясню только в лаборатории.

— Те самые коты, которые живут у старушки в этом доме? — проговорил Пилипенко, оглянувшись на мрачное здание с башенкой.

Еще в машине Жаров рассказал все, что уже знал сам, — и о повешенном Пушистике, и о веревке Карасика.

— Со старушкой я тоже поговорю, — сказал следователь, — но сначала надо осмотреть комнату погибшего.

Клюев и Минин уехали вслед за труповозкой, Пилипенко и Жаров поднялись по каменной лестнице в дом.

— Как они тут живут? — пробурчал Пилипенко. — В этом кошачьем запахе... Правильно, что не вызвали собаку: она бы тут все равно ничего не унюхала.

Он с брезгливым вниманием осматривал обшарпанные стены, вдруг остановился перед дверью кладовой на площадке второго этажа и открыл ее.

— Эта ниша тут, похоже, еще с дореволюционных времен. Интересно, для чего ее использовали прежние хозяева?

— Кладовая, — сказал Жаров.

— Это сейчас она кладовая... Ага, понятно! Если на первом этаже жила прислуга и располагалась кухня... Это просто шкаф для одежды, вот оно что такое. Интересно...

Пилипенко присел на корточки.

— Что ты там увидел?

— Пыль на полу.

По некоторым одному ему известным признакам Жаров понял, что его друг увидел не только пыль...

Наконец они поднялись на последний этаж и вошли в квартиру-башенку.

11

Жаров видел то же, что и вчера, — он был последним гостем в жилище мертвеца... Пилипенко сразу шагнул в угол, где громоздились пакеты, развернул их один за другим и рассмотрел содержимое.

Это была одежда — мужская и женская, нижнее белье — колготки и трусики, две пары старых джинсов, какие-то аккуратно сложенные скатерти... Казалось, покойный Карасик промышлял тем, что лазил по пустырю, по свалке, собирал, стирал и латал то, что можно как-то продать... Нет, не этим он промышлял! — вдруг догадался Жаров и внезапно понял все, поскольку Пилипенко извлек на свет широкую круглую — из тех, что в последние годы продавались для развлечения в Хеллоуин, — маску.

Вслед за маской показался и остальной наряд Пустырника — пузатый, набитый поролоном балахон, который, наряду с обычными рукавами, имел еще две пришитые дополнительные руки с пластмассовыми растопыренными клешнями.

— Паукообразный, значит, — пробурчал Пилипенко.

И тут Жарова осенило. Он шагнул в другой угол комнаты и расчехлил «лыжи». Это было не что иное, как цирковые ходули.

— Он ведь раньше служил в цирке, мне говорили, — проговорил Жаров.

— Дослужился, — сказал Пилипенко, держа кошмарную маску на вытянутой руке.

Казалось, он смотрится в эту маску, как в зеркало: его собственное лицо настолько было искажено отвращением, что он и сам напоминал какого-то круглоглазого урода в своих темных очках а-ля Леннон. Жаров достал из кармана фотоаппарат и щелкнул следователя с трофеем в руках.

Все стало кристально ясным: Карасик сидел на крыше, откуда ему было видно то, что происходило на пустыре. Он видел, куда направилась очередная парочка, и выступал на свой промысел.

Жаров выглянул из окна кухни. Так и есть. Здесь, выше по склону, из башенки можно было спокойно спрыгнуть на склон и через заросли метельника спуститься к пустырю. Более того, была ясно видна протоптанная Карасиком тропа...

— Все это понятно, — сказал Пилипенко, выслушав соображения Жарова. — Только вот в чем вопрос. Кто убил Карасика и почему? И главное — как.

— Ну как-как? — сказал Жаров. — Просто коты отомстили за своего собрата!

— Этого не может быть, — сказал Пилипенко, зевнув.

12

Известие о гибели соседа лишило Анну Трофимовну дара речи. Казалось, она была чем-то сильно напугана.

— Что с вами, Анна Трофимовна? — спросил Жаров. — Вам очень жалко этого человека, да?

— Нет, — сдавленным шепотом ответила старушка.

Пилипенко стоял у стены, скрестив руки на груди, и молча разглядывал старинный камин, ставший вчера местом упокоения несчастного Пушистика. Анна Трофимовна пожевала губами, затем вдруг усмехнулась чему-то...

— Так ему и надо, — вдруг заявила она.

Пилипенко обернулся.

— Вы рады смерти человека только за то, что он лишил жизни вашего кота?

— Кто так поступает, тот сам нелюдь! — отрезала старушка.

— За подобные проступки законом предусматриваются более мягкие наказания, нежели смертная казнь. Например, штраф. За злостное, систематическое издевательство над животными человека можно осудить условно. За хулиганские действия — отправить подметать улицы на десять суток.

— Этот человек был ненавистен мне, и я ничуть не жалею о том, что его убили.

— Это был несчастный случай, — сказал Жаров. — На Карасика напал какой-то странный зверь.

— Или множество отнюдь не странных зверей, — задумчиво проговорил Пилипенко, бросив взгляд на диван, где возлежали, свернувшись, три разномастных котика. — Сколько у вас котов, Анна Трофимовна?

— С Пушистиком было тринадцать. Они живут в той комнате. Но мои зверушки тут ни при чем. Впрочем... Если и при чем, то что? Не будете же вы предавать суду котов?

— Трудно представить, что они организовали стаю и расправились с убийцей своего собрата, — сказал Пилипенко.

— Не просто собрата, — возразила Анна Трофимовна. — Пушистик был их вожаком — можно сказать, кошачьим царем.

Тут только Жаров заметил, что старушка держит в руках какую-то старинную книгу. Произнеся последние слова, она потрясла ею в воздухе.

«Магия Кошачьего Царя» — значилось золотыми буквами на выцветшей обложке.

Через час, когда Жаров уже сидел

— Минин произвел вскрытие, — сообщил он. — Похоже, что его и вправду искусали коты. На всем теле следы именно кошачьих челюстей.

— То есть как? — удивился Жаров. — Напали на взрослого человека коты, двенадцать, словно группа присяжных, и закусали его до смерти? И он не смог сопротивляться?

— Если он был в сознании. Дело в том, что один укус пришелся как раз на сонную артерию, и он был смертельным.

— Самый первый укус...

— Возможно. В любом случае, завтра же я прекращу это безобразие. Уже связался с бригадой очистки. Всех этих котов необходимо изъять.

— Я поеду с вами, — сказал Жаров.

— Оно тебе надо? Впрочем, как хочешь. — На этом Пилипенко прервал разговор.

Жаров точно знал, что ему надо. Не говоря о том, что Лидочка назавтра была выходная... Снимок, отражающий ловлю котов ребятами из очистки, украсил бы первую полосу газеты наряду с портретом следователя, примеряющего маску пустырника. Впрочем, истории с котами и с Пустырником никак не были связаны и тянули на две отдельные статьи.

В самом деле... Карасик работал чудовищем на пустыре. Это одно. Карасик повесил Пушистика — это другое. Карасика за это загрызли коты. Это уже никуда не годилось. «Магия Кошачьего Царя...» — вспомнил Жаров. Вот где решение. Вот почему старушка так странно вела себя... Допустим, существует какой-то нетрадиционный, действительно магический способ организовать животных в стаю. И старушка это колдовство применила. Узнав о том, что магия сработала и ее коты действительно убили Карасика, Анна Трофимовна насмерть перепугалась.

Правда, чтобы принять такую мысль, надо окончательно поверить в то, что колдовство в принципе возможно... Но разве может существовать столько книг на пустом месте?

Соображая насчет чего-то потустороннего, Жаров исходил из того, что уже тысячелетия люди упорно верят в волшебство. Может быть, эта самая вера каким-то образом действительно материализуется?

На ночь Жаров поставил аккумуляторы своей цифровой камеры на зарядку и, засыпая, все думал о колдовстве и прочей чертовщине, постоянно задавая себе вопрос: а верит ли он сам во все это? Однако то, что принесла наутро реальность, было гораздо причудливее любой фантазии, и фотографировать пришлось не подвиги бригады очистки, а совсем другое...

13

Машина из очистки прибыла на несколько минут раньше, нежели Пилипенко и Жаров на милицейском «жигуленке». Двое здоровых узколобых парней в специальных комбинезонах с прочными пластиковыми мешками по бокам грелись на весеннем солнышке подле своей «Газели». Машина была выкрашена в темно-зеленый цвет и оборудована под передвижную тюрьму для животных. Все четверо молча поднялись по лестнице и позвонили у дверей третьей квартиры.

Вышла заспанная, простоволосая Лидочка. Улыбнувшись было Жарову, насторожилась, увидев незнакомых людей.

— Решением администрации города, — торжественно объявил Жаров, — эта квартира подлежит принудительной очистке от расплодившихся животных.

— Шутишь? — удивилась Лидочка.

— Есть документы.

Пилипенко молча достал и протянул девушке официальный ордер. Мельком его проглядев, Лидочка произнесла торжествующим шепотом:

— Ура!

Жаров постучался в дверь Анны Трофимовны. Никто не ответил. Жаров прислушался. За дверью раздалось мяуканье.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Возможно, старушка еще спит. Не станем ее будить. Займемся котами, которые в другой комнате.

— Это пожалуйста! — весело ответила Лидочка и распахнула соседнюю дверь. Нахмурилась: — Странно. Тут никого нет.

— Наверное, они все там, — сказал один из парней очистки. — Я нюхом чую.

Действительно, в комнате старушки продолжалось многоголосое мяуканье, урчанье... Вот послышался мягкий шлепок: это какая-то кошка спрыгнула на пол с высоты. Жаров постучал в дверь более решительно. Нет ответа, лишь усилились кошачьи голоса. Дернул дверь — заперта изнутри.

— Запах знакомый, — пробурчал Пилипенко. — Ага, валерьянка! Она что, устраивает своим котам массовые попойки?

— Ни разу не замечала, — произнесла Лидочка, потянув носом. — И вправду пахнет валерьянкой, будто флакон разбили.

— Анна Трофимовна, откройте, — громко сказал Жаров, забарабанив в дверь.

— Что будем делать? — спросил парень из очистки. — Ломать?

— Подожди, — сказал Пилипенко. — Это первый этаж. Сначала заглянем в окно.

Пилипенко и Жаров спустились во двор. Из-за высокого цоколя просто так добраться до окна было нельзя.

— Давай как в восьмом классе, в медицинском общежитии, — сказал Пилипенко, сцепив ладони внизу живота.

Жаров сразу понял, о чем речь, и почувствовал, что краснеет от собственного воспоминания. Он снял ботинки и наступил на ладони друга, затем перешагнул на его плечи. То, что он увидел в окне, заставило его содрогнуться.

В нескольких сухих и точных фразах Жаров обрисовал картину следователю. Старушка лежала на полу, со всех сторон ее тело облепили коты, казалось, они просто поедают ее.

— Ты можешь открыть окно? — поинтересовался Пилипенко.

— Попробую.

Окно было притворено, но не заперто. Жаров легко распахнул створки и перекинул ногу через подоконник. Увидев его, коты бросились врассыпную. Тело старушки, теперь открытое, было сплошь в мелких укусах — точно, как труп

Карасика. Поскольку она была в одной ночной рубашке, эти многочисленные раны еще пуще бросались в глаза. Не оставалось никакого сомнения: хозяйку убили ее коты.

Жаров перегнулся через подоконник, принял у друга свои ботинки и натянул их. Затем обошел мертвую старушку и открыл дверь. Узколобые ребята из очистки сделали свое дело быстро и качественно: не обращая внимания на труп, отловили котов и набили ими свои мешки.

— Что вы с ними сделаете? — поинтересовался Пилипенко.

— Известно что, — сказал один из парней, проведя ребром ладони по горлу.

— Не надо! — строго сказал Пилипенко. — Думаю, до конца расследования животные должны остаться целыми. Вот что. Отвезите их в собачий питомник. Найдите там Ярцева, кинолога. Пусть устроит котов в свободную клетку.

14

В комнате стоял крепкий запах валерьянки. При беглом осмотре в углу была обнаружена большая миска с какой-то кашицей, откуда, вероятно, хлебали коты. Жаров обратил внимание на книгу, что лежала на столе раскрытой, ту самую, что вчера старушка держала в руках.

Это был явно какой-то рецепт: пять крупных роз, отварной рис, валерьянка... Нет никакого сомнения, что содержимое миски приготовлено именно по этому рецепту. Жаров перевернул страницу назад.

«...Чтобы формула Кошачьего Царя сработала исчерпывающе, вы должны не только правильно приготовить снадобье, но и произнести заклинание. Вот оно...»

Жаров пропустил несколько строк изысканной тюркской абракадабры.

«Нет сомнения в том, что ваши пушистые друзья проглотят эту, казалось бы, несъедобную смесь, ибо в довершение вы добавите к прочим ее составным частям в щедром количестве корень валерианы...»

Жаров подозвал к столу Пилипенко и показал ему книгу. Тот молча прочитал страницу, перевернул, прочитал следующую.

— Значит, магия Кошачьего Царя — это реальность, — сказал

— Самая что ни на есть реальность! — послышался с порога голос Лидочки.

— Что вы имеете в виду? — спросил Пилипенко.

— То, что тетя грозилась натравить на меня своих котов. И последний раз — именно вчера вечером.

— Получается, что старушка пустила в ход магию, но коты, вместо того чтобы накинуться на племянницу, загрызли ее саму? — проговорил Жаров.

— Я уже говорил, что такого не может быть, — раздражено ответил Пилипенко.

— Но в комнате никого не было, кроме жертвы и ее котов!

— Окно было не заперто.

— Это значит, — сообразил Жаров, — что животное, которое расправилось с Карасиком, проникло с пустыря в комнату старушки через окно? Но какое это может быть животное, если Карасика, по данным экспертизы, убили именно коты? И значит, окно тут вовсе ни при чем.

— Не знаю, — махнул обеими руками Пилипенко, — я ничего пока не знаю. Все это совершенно невероятно и... Нет, не могу представить никакого разумного объяснения случившемуся. И неразумного — тоже. Почему старушка в ночной рубашке, почему она не одета, ты можешь мне сказать?

Жаров пожал плечами.

— То-то и оно, — угрюмо заключил Пилипенко.

Двумя часами позже, когда, осмотрев и сфотографировав место происшествия, тело увезли, в кабинете следователя проходило довольно напряженное совещание. Впрочем, совещались по штату Пилипенко и Клюев, а Жаров, как всегда, беспардонно встревал. Все трое ожидали Минина, который в это самое время проводил вскрытие тела убитой. Кроме того, Минин туманно намекнул на какую-то новую свою версию, для чего ему понадобилось вернуться к экспертизе первого трупа.

Почерк убийства в обоих случаях был один и тот же. Кошачьих укусов множество, но смертельный один — тот, что повредил сонную артерию. Казалось, что среди нападавших котов был единственный, самый умный, точно знающий, куда метить. Кошачий Царь...

Именно об этом говорил взволнованный лейтенант Клюев.

— Картина происшествия следующая, — резюмировал он. — Карасик убил кота и спустил его в дымоход старушки. Старушка взялась за колдовство. Коты загрызли Карасика. Она повторила колдовство, натравила котов на свою племянницу. Но возбужденные коты убили ее саму.

— Замечу сразу, — сказал Пилипенко, — что я не верю в это колдовство. Но от фактов никуда не уйти. Женщину на самом деле загрызли коты, а прежде они загрызли Карасика. Допустим, рассвирепевшая тетушка прибегает к магии. Но никакой магии нет. Коты, понятно, не реагируют на заклинание, а просто пьянеют от зелья. И загрызают ее просто потому, что голодны.

— А как же тогда Карасик? — спросил Клюев. — Его-то почему загрызли?

— У нас и впрямь может создаться впечатление, что оба трагических случая связаны, — ответил Пилипенко. — А если нет?

— Как это — нет?

— Да просто! В ином случае нам придется признать эту бредовую версию, только что озвученную здесь уважаемым лейтенантом Клюевым. А именно: старушка каким-то образом умела организовывать стаю котов и убивать с их помощью людей.

Чудовищная мысль пришла Жарову в голову.

— А что, если старушка на самом деле — подстава?

— Это в каком смысле? — спросил Клюев.

— Старушка творила свое пресловутое колдовство сама по себе, а коты действовали совсем по другой причине. Что, если перед нами первые тайные факты испытания какого-то нового оружия? Например, устройства, излучающего телепатические волны. Почему бы не мобилизовать, скажем, городских крыс или, к примеру, слонов, кашалотов? Если существует такой способ и кто-то над ним уже работает? А мы стали свидетелями первых опытов секретной службы... Или, того хуже, действий каких-то террористов.

Дверь распахнулась, и в кабинет быстро вошел Минин. На нем, что называется, лица не было. Он молча положил на стол следователя несколько листов бумаги.

— Очень странная вещь, — сказал он. — Я тщательно исследовал следы укусов на обеих жертвах. Они были искусаны не котами, а...

— Что?! — вскричал Пилипенко. — Не котами? А кем? Может быть, Пустырник и вправду существует и мы зря обвинили Карасика, который просто бегал там в маске?

— Я не закончил, — вздохнул Минин, — а ты перебиваешь. Я хотел сказать: не котами, а котом. Одним котом. Один и тот же, если можно так выразиться, стоматологический рисунок.

Пилипенко молча уставился на Минина, затем поднял глаза к потолку, раздумывая. Жаров прекрасно представлял ход его мыслей, потому что и сам силился переварить новую информацию.

Версия о том, что обе жертвы были насмерть загрызены котами, и так принятая со скрипом, теперь и вовсе отменялась. Значит, надо было поверить в то, что кот, убивший двух человек, был один.

— Ну, ладно, — сказал Пилипенко. — Теперь никто не будет смеяться, что я настоял не отправлять этих котов в приемник, где бы их сразу усыпили и зарыли. Этот стоматологический рисунок... — Он повернулся к Минину: — Надо бы проверить, кому из котов старушки он принадлежит.

— Уже проверил, — с какой-то грустью проговорил Минин. — Челюсть, которая оставила укусы на обеих жертвах, не принадлежит ни одному из котов погибшей.

В кабинете повисло молчание: все замерли, будто обдумывая следующий ход над шахматной доской. Было слышно, как бьется в стекло муха.

Пилипенко взял со стола газету, свернул ее, подошел к окну. Замахнулся, затем, похоже, передумав убивать первую весеннюю муху своего кабинета, осторожно поддел насекомое и сопроводил номером «Криминального курьера» в форточку, в ее относительно недолгий, но лично бесконечный жизненный путь.

— Надо немедленно провести эксгумацию, — сказал следователь.

— Это какую, кому? — с удивлением спросил Минин. — Оба трупа все еще в морге.

— Третьему трупу, — серьезно сказал Пилипенко. — Убитому коту, которого дети похоронили на пустыре.

Жаров не поверил собственным ушам. Выкопать кота — для чего? Чтобы исследовать его челюсти? Но ведь этот кот был убит раньше, чем Карасик и старушка, и на их телах никак не может быть его укусов!

15

Был уже вечер, зарядил дождь, и никому, несмотря на заедавшее всех нетерпение, не хотелось копаться в могиле Пушистика. «Эксгумацию» было поручено выполнить двум оперативникам назавтра утром. В ожидании звонка Пилипенко Жаров не находил себе места, катаясь в кресле на роликах по всей редакции. Работа просто валилась из рук.

Следователь позвонил около полудня. Голос его был ровным, звучал глухо. В нескольких скупых выражениях он сообщил, что стоматологический рисунок челюстей убитого кота полностью совпадает со всеми укусами на телах жертв.

Друзья молчали довольно долго, в трубке слышалось лишь дыхание.

— Есть версии? — спросил Жаров.

— Никаких. Мы тут уже часа два головы ломаем.

— Черт! — выругался Жаров. — Но как такое возможно? Если даже это был призрак кота, то как он их кусал?

— Это не мог быть даже зомби кота. Могилка, как сказали ребята,

— Стоп! А если кот совершил оба убийства еще до того, как его зарыли? Тьфу! Отпадает... Я видел эту могилку, когда Анна Трофимовна была еще жива.

Жаров мгновенно восстановил в памяти последовательность событий. Могилка кота была еще позавчера, но Карасик, вероятно, уже был мертв. В тот же вечер они с Пилипенко были у Анны Трофимовны. На следующую ночь старушка была закусана чудовищем. Одним чудовищем. Одним котом, который все это время лежал в могиле... Стоп!

— Я все понял! — воскликнул Жаров. — Могила, которую мы видели, была фальшивой. Эдакий кенотаф. Но никакого Пушистика под грудой камней тогда еще не было!

Пилипенко хмыкнул:

— Пусть это даже и так и соседские дети зарыли кота позже. Но и эта версия предполагает, что мертвый кот разгуливал по городу и нападал на людей.

Жаров потер лоб; казалось, что разгадка где-то совсем близко.

— А мы уверены, что это был один и тот же кот? — вдруг озарило его.

— То есть?

— Труп того кота, который напал на обе жертвы бесспорно был эксгумирован сегодня утром. Это его челюсти и больше ничьи. А вот кот, который был повешен позавчера — другой, и его тело находится неизвестно где.

— Ну, допустим... — вяло согласился Пилипенко. — Теперь надо только выяснить, кто за всем этим стоит, кому и зачем понадобилось подменять одного кота другим. Но главное, каким образом этот непонятный кот получил такую чудовищную силу, такую хитрость и, я бы даже сказал, интеллект? Чтобы точно, грамотно прыгать на шею людям и намертво впиваться им в сонную артерию. Думаю, мы должны провести один важный следственный эксперимент.

16

Следственный эксперимент по делу Кошачьего Царя должен был состояться на площадке питомника. Жаров подошел к Управлению вовремя: группа уже отправлялась.

Участников следственного эксперимента набилась полная машина: Пилипенко сидел за рулем, рядом с ним Минин. Жаров и Клюев сели сзади, а в последний момент из Управления, размахивая руками, выскочила Алиска, штатный психолог Управления: необходимости в ее присутствии не было, но посмотреть эксперимент ей очень хотелось из любопытства. Так Жаров неожиданно оказался с нею рядом, крепко прижатый ее левым бедром.

Впрочем, это счастье длилось недолго: Пилипенко, уже тронувший «жигуленка», вдруг притормозил, и даму переместили на переднее сиденье. Жаров оказался вновь прижатым, но уже крепко и жирно — массивной ногой Минина.

Жаров смотрел на длинную шею Алиски, ее покатые плечи над передним сиденьем... Рук ее он не видел, но знал, что один из пальцев его бывшей возлюбленной теперь украшает обручальное кольцо.

До питомника доехали быстро. На собачьей площадке, облокотившись о бревно бума, уже ждал Ярцев. Было непривычно видеть его без собаки на длинном поводке. Еще двое служащих прохаживались возле мобильной клетки, где, присмирев, словно подозревая какую-то страшную участь, ждали коты.

Выгрузились. Минин привез с собой большую туристическую сумку, сразу принялся выставлять ее содержимое на деревянный стол, за которым обычно сидели кинологи — то работая и записывая результаты тренинга своих питомцев, то играя в домино, то просто попивая простой таврический портвейн. Теперь на столе возникли последовательно: колба с темной жидкостью, миска, взятая из комнаты покойной Анны Трофимовны, старинная книга с заклинаниями Кошачьего Царя, изящная плетка ручной работы, которую подарил Минину один невинный подследственный с Кавказа.

— Ну что? — спросил Ярцев. — Я, значит, облачаюсь?

Пилипенко пожал плечами:

— Конечно. Зачем же еще ты тут нужен?

Ярцев влез в изрядно залатанную телогрейку с длинными рукавами, специально для изображения жертвы. Одевшись, он замер, покосился на клетку с котами.

— Не трусь, — сказал Клюев. — Тебя уже столько собак погрызли! Что там какие-то коты?

— Или даже сам Кошачий Царь, — попробовал пошутить Жаров, но никто не улыбнулся.

Смутившись, он подошел к столу и взял в руки книгу. Сказал, качнув книгой в сторону следователя:

— Может, для чистоты эксперимента стоит все же прочесть заклинание?

— Мы проверяем не магию, а действие отвара, — сказал Пилипенко. — В магию никто здесь не верит, а вот в химию — да. Впрочем, давай, хуже от этого не будет.

— У меня все готово, — отрапортовал Минин, вылив в миску содержимое колбы и вытряхнув до капли остатки. — Зелье сварено точно по рецепту.

— Ну, приступаем, — скомандовал Пилипенко.

Минин отнес миску к клетке и с размаху поставил на землю. Алиска хохотнула:

— Смотрите, как они зашевелились.

— Это от валерьянки, — сказал Минин.

Коты действительно пришли в хаотическое движение, вставали на задние лапы, царапали металлическую сетку.

Минин открыл дверцу, коты тотчас устремились к миске и, тесня друг друга, разом начали хлебать.

— Завидую, — сказал Клюев. — Как им сейчас хорошо!

— Вечером точно напьюсь таврического, — угрюмо объявил Ярцев.

Жаров не на шутку разволновался. Это был момент истины, когда решался важнейший вопрос, тот, который мучил его всю жизнь. Ему очень хотелось верить, что мир устроен далеко не в соответствии со школьной программой. Пусть мир материален, да, но разве это исключает существование каких-то параллельных, еще неизвестных науке сил и явлений?

Жаров взял в руки книгу, поспешно открыл ее. Внезапно ощутил режущую боль у основания безымянного пальца — поранился, зацепившись за металлический замочек. Не обращая внимания на такую мелочь, присел на корточки, перелистал страницы. Капля крови упала прямо на разворот, Жаров отдернул руку, спрятал ее под книгу. Не хватало еще в этот момент, чтобы увидели, отвлекли...

Он нашел нужное место и принялся читать:

— Агара абара гар! Карера бурера бер! Сюбага забага стюб!

Алиска опять засмеялась. Внезапно один из котов повернул голову и посмотрел на Жарова.

— Агара абара гар — шираз! — продолжал Жаров. — Карера бурера бер — гараз! Сюбага забага стюб — атас!

— Там что же, так и написано — атас? — спросил Клюев.

— Какое-то восточное слово. Не мешай, — сказал Жаров. — Агара абара гар — самар! Карера бурера бер — базар!

Меж тем кот отвлекся от миски и медленно пошел к Жарову. Краем глаза он видел, что Алиска уже не смеется. Она с тревогой смотрела в его сторону. Произнесла, протягивая руку:

— Подействовало, смотрите! Он идет.

Жаров вытер тыльной стороной ладони пот со лба. Вся его рука была уже в крови.

— Держись! — воскликнул Ярцев. — Сейчас бросится.

Жаров не двинулся с места. Кот подошел к нему вплотную, и скрылся под раскрытой книгой. Жаров почувствовал влажное прикосновение к своим пальцам. Инстинктивно хотел отдернуть руку, но удержался. Пусть будет эксперимент. Если укусит, то не так уж и страшно.

— Что он там делает? — просил Пилипенко, подходя.

— Он лижет мне руку, — сказал Жаров.

— Зачем?

— Слизывает кровь с пальца.

Пилипенко

Меж тем коты один за другим отвалились от миски и принялись кататься по земле, загребая лапами, вяло борясь друг с другом.

Ярцев в своем спецкостюме с длинными рукавами стоял в нерешительности.

— И это все? Будут они атаковать или нет? — с раздражением спросил он.

— Скорее, нет, — сказал Пилипенко. — Но этот дурацкий эксперимент все же, возможно, будет иметь результаты.

— Неужели? — удивился Клюев.

— По крайней мере, одно происшедшее в ходе эксперимента событие навело меня на кое-какую мысль... Доктор Минин, можно тебя на минутку?

Пилипенко отвел Минина в сторону и о чем-то вполголоса поговорил с ним. Коты продолжали резвиться под действием валерьянки.

17

На обратной дороге Минина забросили в судебный морг, все остальные вернулись в Управление. Жаров не задавал лишних вопросов, по опыту зная, что на этой стадии расследования его друг лишь только огрызнется в ответ. А то, что расследование почему-то вступило в новую фазу, было вполне ясно: иначе зачем отвезли Минина в морг?

Минут сорок просидели в кабинете следователя, словно в каком-то клубе: Жаров читал газеты, а Пилипенко с Клюевым играли в шахматы. Да это и вправду был клуб — продолжение тайной курилки в 5-й школе, бывшей женской гимназии, ее коридоров и классных комнат, которые когда-то были переполнены шустрыми гимназистками...

Во дворе затормозила машина, хлопнула дверь. Вскоре вошел Минин, в распахнутой куртке, с болтающимся шарфом и, как всегда, с бумагами в руках.

— Все так, как ты предполагал, — с порога сказал он. — Раны у Карасика ничем не примечательны, меж тем как раны старушки полны кошачьей слюны.

— Вот видишь, — сказал Пилипенко, обернувшись к Жарову, — этот нештатный эксперимент все-таки изрядно помог расследованию.

От внимания Жарова не ускользнуло, что его друг в этот момент легонько прищелкнул пальцами под столом. Значит, понял что-то важное, подумал Жаров, заметив также, что этот ключевой жест не всегда демонстративен.

— Что сие может значить? — спросил Жаров, невольно подражая архаичной речи Пилипенко.

— Не знаю, не знаю... — проговорил следователь, но журналисту было вполне ясно: все он теперь знает.

Ладно, если его не хотят посвящать в служебные тайны, он просто уйдет. Отправится в редакцию, что-нибудь вяло поделает там... Правда, и дел на сегодня не было никаких: текущий номер сверстан, а до следующего еще можно отдохнуть день-другой.

— Ты в контору или домой? — зачем-то поинтересовался Пилипенко и, получив ответ, утвердительно кивнул.

В одиннадцать часов ночи он появился на пороге редакционного офиса, или «конторы», как он переиначивал это слово.

— Думаю, нам есть смысл кое-куда прогуляться, — объявил следователь. — Это в центре, пешком.

Жаров накинул плащ. Ладно, раз так, он вообще не будет задавать никаких вопросов.

Они прошли мимо памятника Лесе и углубились в старые дворы нижнего города. Говорили о чем угодно, только не о насущном деле. Внезапно Пилипенко остановился.

— Это здесь, — объявил он.

Они стояли напротив одноэтажного дома с темными окнами. Ограда возле дома была кованой. Пилипенко потрогал вычурные завитки.

— Сразу видно, хороший кузнец, — сказал он.

— Что это за дом? — спросил Жаров.

Пилипенко косо посмотрел на него, проговорил:

— Скажем так: мастерская.

— Чья — кузнеца? Не этого ли Гущина, что за моей Лидочкой ходит?

— Точно. Этого.

Жаров встревожился:

— Ты что замыслил-то? Уж не собираешься ли туда лезть?

— Именно. А ну, подсади!

— Так, может быть, я с тобой? — без особой надежды пробормотал Жаров и получил в ответ отрицательный жест накрест поставленных рук.

Пилипенко занес ногу на ограду. Пожав плечами, Жаров помог ему подняться.

— А мне что делать? — спросил он уже через кованые листья и цветы.

— Стой на атасе. Помнишь, как за инжиром лазили?

Жаров, конечно же, все помнил. Глубоко засунув руки в карманы плаща и надвинув на глаза берет, он прохаживался по улице, поглядывая по сторонам. Инжир, конечно, самая вкусная ягода на свете. Хозяева, которых маленькие Вова и Витя обворовывали каждый сентябрь, для чего и с уроков сбегали, давно уже умерли. Их красавица-дочка вышла замуж, продала дом и уехала с мужем неизвестно куда. Дом перестроили, теперь там жил нувориш. Быстро, легко и бессмысленно изменился мир...

Жаров услышал шаги. Сквозь орнамент просунулась рука, положила на основание ограды длинный сверток, он металлически звякнул о камень. Затем над мертвым растительным царством возникла нога. Пилипенко перевалился через ограду. Жаров помог ему спуститься. Следователь забрал сверток и засунул его за пазуху.

— Что это? — поинтересовался Жаров, впрочем, не ожидая ответа, но Пилипенко охотно пояснил:

— Инструмент. С его помощью кузнец держит заготовку на наковальне.

— Что ты все темнишь? — с раздражением произнес Жаров. — Друг, называется.

— Так надо, — спокойно возразил Пилипенко. — Мы отлучимся ненадолго, а ты подожди в редакции. Когда закончим операцию, я все тебе расскажу. Будет у тебя совершенно улетная статья.

— Что? Неужто настолько опасное дело? Но я ведь и не в таких передрягах участвовал!

Пилипенко положил Жарову руку на плечо.

— Причина не в этом, поверь, — сказал он. — Просто там, возможно, будет происходить такое, что тебе не стоило бы видеть.

18

Нет, не сиделось Жарову в редакции. Покатавшись с полчаса в кресле, выпив крепкого кофе с коньяком, или же — коньяку с кофе (так щедро разбавил, что пойло получилось холодным), он торопливо натянул плащ и поймал такси.

Жаров не ошибся: милицейская «Газель» была припаркована невдалеке от дома с башенкой. Окна машины были темными, но там явно шла какая-то работа — в свете уличного фонаря мелькали тени. Жаров прирос к стволу каштана, издали наблюдая за «Газелью».

Дверь машины раскрылась, пассажиры вышли один за другим. Пилипенко Жаров узнал по его высокой худой фигуре, остальные были неразборчивы... Пять человек быстрым шагом направились в сторону дома, один из силуэтов показался Жарову странным. Когда все они гуськом двинулись по лестнице, попеременно попадая в желтый конус света от фонаря, Жаров почувствовал, что его рот сам собой раскрылся от удивления. Это было даже не удивление: Жаров просто одеревенел у ствола. Среди оперативников как ни в чем не бывало собственной персоной вышагивал Пустырник.

Дальнейшее представлялось каким-то сюрреалистическим кино, тем более что Жаров наблюдал все, что происходило, через окно Лидочки, будто на экране.

В комнате вспыхнул зеленый свет: так отображался Лидочкин ночник у изголовья кровати. Жаров горько усмехнулся и тотчас понял, почему Пилипенко не взял его с собой. Лидочка в постели была не одна, на подушке темнело бородатое лицо шкипера. Шкипер и Лидочка о чем-то говорили, поочередно указывая на дверь комнаты.

«Все ясно, — подумал Жаров. — Не взяли меня просто потому, что не хотели, чтобы я это увидел. Впрочем... О моих чувствах пеклись или об успехе операции? Ведь я мог повести себя еще как непредсказуемо!»

Вдруг дверь приоткрылась, и в комнату вошел кот. Казалось, любовники сильно перепугались, увидев этого кота. Ну да, морда кота была перепачкана кровью... Дверь раздвинулась шире, и Жаров увидел Пустырника. В его руках был кузнечный инструмент, конечно, тот самый, что следователь взял в мастерской. Пустырник сделал шаг в сторону кровати и клацнул своим инструментом.

Казалось, шкипер и Лидочка пришли в самый настоящий ужас. Оба забились в угол кровати, шкипер схватился за голову, Лидочка натянула до подбородка одеяло. Пустырник наступал, продолжая щелкать, кот прыгнул на кровать, оставив на белом кровавый след...

Теперь, при свете, было совершенно ясно, что в комнате стоит какой-то человек, переодетый Пустырником, возможно, Клюев. «Пустырник» о чем-то говорил, сердито и глухо.

Шкипер и Лидочка страстно закивали ему в ответ, отвечая, жестикулируя... Тут «Пустырник» снял маску и швырнул ее на пол, оказавшись действительно Клюевым. Оно конечно: когда-то мечтал стать актером, даже в Москву ездил поступать, но с треском провалился.

В комнате меж тем появились оперативники во главе с Пилипенко. Следователь достал из-за пазухи маленький черный предмет. По болтающемуся шнуру Жаров понял, что это диктофон.

Многое ему было уже ясно. Всем этим маскарадом с участием окровавленного кота сыщики умудрились получить признание...

А ведь все было до безобразия просто в тот первый вечер, со стыдом подумал Жаров. Открой окно, закрой окно... Лидочкина створка открывалась бесшумно, но вот при обратном акте раздавался громкий, словно выстрел, хлопок. Это и послужило сигналом шкиперу, который немедленно спустил труп кота в дымоход старушки.

Жарову тогда и не собирались ничего давать, никакой ночи любовных утех. Лидочка просто ждала, когда в доме начнется переполох.

Все события последней недели были тонко срежиссированы. Жаров вспомнил запах мимозы, которой наводнил весь дом, до самого чердака. Не «якобы», конечно: Гущин, или шкипер, как Жаров продолжал его называть, действительно был на чердаке со своим чудовищным букетом. Там же он и задушил кота, которого поймала для него, конечно же, Лидочка. Веревку у Карасика, чья дверь не запиралась, раздобыть было просто, причем вряд ли шкипер намеревался нарочно подставить Карасика — просто ему на самом деле была нужна веревка, а то, что первым подозреваемым будет именно Карасик, сомнений вызвать не могло: ведь не кто иной, как, он, грозился передушить котов Анны Трофимовны.

Шкипер и Лидочка спровоцировали Анну Трофимовну на месть. Она привела в действие древнее колдовство. Или, может быть, не колдовство вовсе, а химию. Впрочем... Точно ли на собачьей площадке не подействовало ни то, ни другое? Ведь кот действительно подошел к Жарову, читавшему заклинание... Что же на самом деле произошло и при чем тут инструмент кузнеца?

— Так я и знал, что увяжется, — процедил сквозь зубы Пилипенко, с неприязнью глядя на Жарова, который вышел из тени и поджидал у основания лестницы.

— Ну, ничего, — примиряюще проговорил одетый в костюм Пустырника Клюев, держа свою увесистую маску под мышкой. — Все кончено.

В этот момент оперативники вывели Лидочку и Гущина из дверей дома. Последний был закован в наручники. Увидев Жарова, Лидочка презрительно повела плечом.

— Я, может быть, впервые в своей жизни по-настоящему полюбила! — сказала она Жарову. — А ему только одно было нужно — квартира. — Девушка оглянулась на Гущина, и в глазах ее стояли слезы, бессильная злоба и самая настоящая ненависть.

19

— Вот тебе и мотив для убийства — квартира в хорошем старом доме, — сказал Пилипенко, вытянув ноги к камину, когда вечером того же дня они сидели в редакции, попивая представительское виски. — С самого начала мы были на ложном пути. Расследовали убийство Карасика как первое в цепочке, а главной целью была старушка. Такое часто бывает в детективах.

— Но коты загрызли обоих! — воскликнул Жаров, возмущенный напускной загадочностью своего друга.

Пилипенко пристально посмотрел на него, затем горько усмехнулся:

— Никого не загрызали коты. Эти милые животные вообще ни в чем не виноваты. Все зло на свете исходит только от людей.

Жаров молчал, поворачивая в руке стакан с виски. Он ждал резюме следователя, которое тут же последовало.

— Старушка на самом деле принялась за колдовство, — начал Пилипенко. — Итог был точно такой же, как при нашем следственном эксперименте. Коты нажрались валерьянки и забалдели. Но той же ночью убили Карасика, и старушка была в шоке. Подумала, что это сделали ее коты. Сама поверила в собственное могущество и наметила следующую жертву — свою племянницу. А затем убили и саму колдунью.

— Как же они их убили-то? — спросил Жаров и вдруг сам это понял со всей очевидностью: — То вещество, что я нашел на чердаке, было пластикой. Задушив кота, Гущин сделал слепок с его зубов. Затем отлил металлические наконечники к своим кузнечным щипцам.

— Точно, — сказал Пилипенко. — Вот почему в ранах старушки была кошачья слюна, а в ранах Карасика — нет. Как тот котище, что пошел к тебе в питомнике, они среагировали на кровь жертвы и облизали ее раны. С самого начала я обратил внимание на некоторые мелочи, которые не вписывались в теорию Кошачьего Царя. Во-первых, пыль на полу кладовой. Там явно кто-то стоял, прятался. Кто и зачем? Во-вторых, никто не удосужился обратить внимание на то, что старушка была в ночной рубашке.

— Я обратил, — сказал Жаров. — Ее раны были от этого хорошо видны.

— Обратил, и все? А вывода не сделал. Ведь если бы старушка применяла магию, варила зелье, выходила на кухню... Наверняка же она была бы одета. Нет, старушка спала, когда на нее напали убийцы. Кроме того, еще одна деталь. Окно было всего лишь притворено. А дверь заперта изнутри. Это значило, что один из убийц, полагаю, что

Гущин, вполне мог запереть дверь и выбраться на улицу через окно.

Пилипенко помолчал, отпил виски, сморщился, но не от вкуса напитка, а от овладевшего им отвращения — к убийцам, к своей работе, к человеческому бытию вообще. Проговорил:

— Можно представить, как они это сделали. Просто оторопь берет: как после этого они могли смотреть друг другу в глаза, целоваться и прочее?

— Ну, Бони и Клайд, например...

— Те просто стреляли. Это не так омерзительно. А тут... Мужчина, как более сильный, хватает жертву, валит ее

Пилипенко замолчал. Жаров смотрел на друга с грустью: у следователя было лицо плачущего человека, правда, с совершенно сухими глазами.

— Есть многое на свете, друг Гораций... — начал было Жаров, но Пилипенко резко махнул в его сторону рукой.

— Тебе бы давно пора научиться выбирать девушек, — строго сказал он.

Александр ГОЛИКОВ

ИНОЕ

Язык не поворачивался назвать космодромом эту выжженную равнину, с высоты птичьего полета казавшуюся просто темной кляксой, что растеклась возле изломанной линии города мизайцев. Хотя что можно было сделать за три недели, если считать по земному календарю? Разровняли площадку, установили приемные мачты с гравиуловителями, склепали несколько хозблоков с башней наведения и диспетчерской, подвели необходимые коммуникации, а для защиты периметра (так, на всякий случай) врыли стационарные двупотоковые электромагнитные излучатели. Вот, собственно, и все. И новоиспеченный космодром тут же вступил в строй. Без всяких там разрезаний ленточек и хлеба-соли — незачем, да и, по большому счету, не для кого. С орбиты, от корабля-матки, тут же начали прибывать грузовые модули и кибер-челноки, под завязку набитые оборудованием для шахт, металлургических домен и поселка землян, тоже пока временного. И космодром, ставший далеко не последним винтиком в механизме по добыче и отправке тислия на Землю, вернее, на ее орбитальные комплексы, заработал круглосуточно, для чего, собственно, и предназначался. По ходу дела космодром бы потом, конечно, обустроили как полагается, сделали бы постоянный, приоритетного класса, со всеми причитающимися этому классу прибамбасами, да не успели... Да много чего не успели. Потому что через три недели планета огрызнулась, да так, что мало не показалось, — пятьдесят восемь трупов в криогенной камере немые тому свидетели.

Сейчас тут полным ходом шла эвакуация. Хотя на эвакуацию вся эта неразбериха и суматоха походили мало. «Бегство, вот как это называется, и нечего себя обманывать», — нашел подходящее словечко Баев. Именно бегство! Просто не по зубам оказался нам Мизай, вот и драпаем, только пятки сверкают. Он хмуро посмотрел на ближайшую приемную мачту, возле которой матовым конусом застыл посадочный модуль, правнук шаттлов, а потом недобро окинул взглядом угловатые линии на горизонте — город мизайцев. Тот, казалось, застыл в ожидании. То ли торжествуя, то ли затаясь. Или злорадствуя. Поди сейчас разберись. А вот разбираться-то как раз и необходимо.

Что же все-таки произошло, отчего до этого тихая, спокойная планета вдруг ощерилась, да так, что срочно потребовалось вмешательство Службы Контроля Безопасности Земли? Он, Ким Баев, старший опер-инспектор этой Службы, причин пока что не знал. Более того, у него, опытного и битого волка, даже не было никакой более или менее правдоподобной версии, объясняющей, что здесь могло произойти. Так, одни догадки, проку от которых, как и от любых фантазий, ноль целых, пять десятых. А выяснить причины надо, Земля никогда просто так не сдавалась. Для этого, собственно, он сюда, на Мизай, и прибыл. Выяснить и покарать. Тех же, мать их, мизайцев, если это их рук дело. Хотя как именно он будет их карать, Баев пока что не представлял и даже не думал. Главное — выяснить причины случившегося, а все остальное потом.

Мимо промелькнула грузовая платформа, доверху груженная коробками, тюками и разнокалиберными ящиками. На самом верху сидел молоденький вихрастый парнишка из техобслуги и вид имел обескураженный и бледный, а взгляд какой-то рыскающий. Малый явно был не в своей тарелке.

Будешь тут. Когда и не знаешь даже, с какого боку подступиться.

На Земле решили сначала, что без алгойских технологий тут не обошлось, особенно в свете последних событий у Датая, где сейчас две могущественные галактические расы, а именно земляне и алгойцы, развязали меж собой полномасштабную галактическую войну со всеми отсюда вытекающими, чтобы победитель в конце получил причитающееся ему по праву — этот загадочный датайский артефакт, могущий, по некоторым оценкам, управлять пространством, а в конечном итоге, и временем, и способный перебрасыватьлюбуюматерию куда угодно. Хоть на другой край света, хоть в другую Вселенную, и при этом не используя и сотой доли энергоресурсов. Даже представить страшно, что будет, если одна из рас сподобитсяэтимвоспользоваться. Поэтому там и воевали, перемалывая друг друга в том, что древние называли доходчиво и просто — мясорубка. Потери и тех и других ужасали, но что было делать?! Как и чем разрешить конфликт? Вот именно, только ею, родимой, — войной. И сильнейший неизбежно получил бы то, что причитается. Только...

Только здесь, на Мизае, алгойцы как раз и ни при чем. Ибо в противном случае сейчас у Мизая творилось бы примерно то же самое, что и у Датая: шли бы схватки в космосе, а на самой планете кровопролитные бои с применением всего смертоносного, что обе расы наплодили за время эволюции, только не из-за артефакта, а из-за тислия, нового металла энергоемкой группы, без которого подпространственники — как двигатели внутреннего сгорания без бензина в старые добрые времена. Мизай, как кислородная планета, была сказочно богата рудой, содержащей тислий, что само по себе уже было редкостью, поэтому неудивительно, что сразу подумали на алгойцев. Но те, слава Богу, отпадали. И вставал закономерный вопрос: а кто тогда виновен в том, что произошло с землянами? Кто повинен в том, что погибли люди? Кто?.. Или что?..

Баев невесело смотрел на это мельтешение на космодроме. Прямо как муравьи под дождем, когда небеса вдруг разверзлись и хлынуло, с громом да с градом — кругом суета, спешка и, как следствие, ругань, неразбериха и бестолковщина. Отцы-командиры, знамо дело, заняты более важными делами, торчат на орбите, решая, как быть да что делать, а тут, понятно, сразу все наперекосяк и самотеком, каждая служба сматывается не как надо, а как умеет. Эвакуация, говорите? Да нет, именно бегство, где-то даже с элементами паники.

Ким и сам не знал, на кого он злится, но был твердо убежден в одном: на что-то здесь не обратили внимания, чего-то не учли и в результате оказались по уши в дерьме. Ну никак люди не научатся извлекать уроки из тех ситуаций, в какие вляпываются по собственной же неосмотрительности, неосторожности или, что обидней

Еще одна платформа скользнула мимо, обдав попутно горячим воздухом, и Ким невольно присмотрелся. На этой лежали длинные, шестиугольные в сечении бруски тислия. Очевидно, с последней выплавки. Даже с виду они казались массивными и неподъемными и имели гладкую, почти зеркальную поверхность. Вот оно, важнейшее стратегическое сырье. Без него, этого металла новой энергетической группы, распад которого в пространственных преобразователях и позволял уходить в подпространство, за «барьер», нечего было и думать о покорении космоса. Сейчас эти бруски перекинут на «Ронар», корабль-матку, что кружила над Мизаем, а с нее уже дальше на Землю, ее орбитальные комплексы, где тислий доведут технологически для нужд флота. Все просто. Одно только плохо и жутко неудобно — тислия во вселенной было катастрофически мало, а уж на кислородных планетах он вообще практически не встречался. Тут Мизай становился настоящим Клондайком, эдаким самородком среди тысяч планет-песчинок. И вот такое фиаско...

Груз сопровождали два бойца из бригады Ивана Злотникова, оба в «хамелеонах», при оружии, с виду весьма решительные молодые люди. Хорошо, хоть кто-то в этом бедламе сохраняет выдержку и спокойствие, не бежит сломя голову, закидывая в посадочный модуль свои шмотки, а попутно и казенное имущество. Злотников и его люди отвечали здесь за безопасность, и полковник был одним из первых, кого Баев опросил по существу дела, да только ничего путного от того не услышал («Да черт его знает, инспектор, три недели как на отдыхе, и на тебе!»). Злотников рвался в бой, считая себя виновным в сложившейся ситуации. Что ж, понять его было можно. Пусть хоть напоследок попробует исправить то, что проморгал, понадеявшись на врожденную апатичность мизайцев.

Вот они-то и не шли из головы, эти мизайцы. С виду ходячие куклы, равнодушные ко всему, вялые, безжизненные какие-то. Но истинно ли, что им на все и всех наплевать? А что у них внутри, какая на самом деле начинка? Неужели и правда бежим, вернее, производим «временную передислокацию в связи с обострившейся обстановкой в прилегающих к шахтам районах», как доходчиво обосновал свой приказ Кушевич, командир «Ронара», а сейчас, ввиду сложившихся обстоятельств, еще и Главный координатор? Бежим от каких-то аборигенов, бросив добычу тислия, который ох как сейчас будет необходим во время войны? А кто тогда виноват? Неужели и в самом деле мизайцы? Как-то не верилось. Потому что если в гибели людей повинны мизайцы, то откуда, спрашивается, у местного патриархального общества, намертво закисшего в своем, мизайского розлива средневековье, продвинутые технологии молекулярного биораспада, причем вызываемого не как-то, а дистанционно? Откуда, черт бы их побрал?!

Честно стараясь выкинуть тревожные мысли из головы (получилось так себе, в висках рефреном стучало одно и то же: кто? каким образом?), он легко, с места, запрыгнул в стоящий рядом атомарник с антигравитационной подвеской, которым разжился только что на стоянке у хозблока, задействовал маршрутизатор и направился в сторону видневшегося невдалеке города мизайцев.

Информация, которой он располагал о планете, мало что давала в свете последних событий. В Секторе оперативных разработок и кризисных ситуаций, где Баев работал уже пятнадцатый год, о Мизае имелись лишь сведения общего характера: дата открытия, период обращения, масса, спутники, полезные ископаемые, оценка местной цивилизации по шкале Кунберга (класс 4-С, т. е. средневековье, не стоящее особого внимания), расстояние до Земли (очень далеко, но в сфере земного влияния), индекс полезности (из-за тислия самый высокий) и прочие маловразумительные сведения, никак не отвечающие на вопрос, что тут могло произойти. Но в том-то и дело, что на пустом месте такие вещи не происходят, наверняка что-то проглядели. Как обычно. Раз низшая раса, то и достойна она лишь поверхностного внимания. Потому что некогда с ней возиться, потому что главное — тислий. Вот и вляпались. В связи с этим были у него кое-какие вопросы к отцам-командирам. Но потом, решил Баев, после дела. Сначала разведка «боем», пощупать тут все собственными руками, оценить проблему и пути ее решения на месте, а уж потом задавать вопросы и делать оргвыводы. Если к тому времени вопросы останутся и будет что делать. Баев не был уверенным в своих силах служакой, просто он так работал. Всегда.

Пока атомарник летел к темным строениям, вросшим в горизонт, Ким еще раз проверил свой «Отшельник», многофункциональный комбинезон высшей защиты с встроенным биобикулярным мозгом и двусторонней мыслесвязью, которым его снабдил Бодров, начальник Сектора спецразработок, заметив при этом, что модель новая, вот пусть и пройдет обкатку. Баеву, однако, было не привыкать. Вообще, дополнительное и вспомогательное оборудование он рассматривал исключительно как надежных и добросовестных помощников и защитников и относился соответственно, то есть доверял им всецело.

Ландшафт тут не отличался особым разнообразием, обычная полустепь с впадинами овражков, чахлыми кустиками, худосочной травой и искривленными деревцами с жалостливо растопыренными ветками. Дороги, конечно, никакой, да она землянам и без надобности; автопилот гнал над землей, высчитывая оптимальную траекторию. Навстречу попадались в основном все те же грузовые плат-формы-антигравы, люди на них выглядели озабоченными и подавленными, у Баева даже кольнуло в области сердца — ни одного улыбающегося лица, этого верного признака того, что все в порядке, что все идет как надо, он так и не увидел. А чему радоваться-то? Дали коленом под зад, предварительно огрев по башке, — и привет! Осознание этого факта накладывало на всех свой неизгладимый отпечаток. Даже на Баева, у которого эмоциональный контроль был, что называется, в крови.

Ким оглянулся, мимолетно отметил очередной модуль, уходящий на орбиту к «Ронару», а потом повернулся и стал пристально вглядываться в надвигающийся и расползающийся в стороны город мизайцев. Шахты и поселение землян остались справа, космодром, соответственно, позади. Но сейчас Баева интересовал именно мизайский город, ибо кое-какие ответы (если не все) тут должны быть, а иначе все напрасно: и потерянное время, и столько усилий, а главное, столько жертв.

С первого поверхностного взгляда город ничем особенным не запоминался. Да и со второго, более пристального и внимательного, тоже. Общее впечатление, что

Если только не вмешались третьи силы, в данном случае чужие, они же инопланетяне. Но алгойцы, как выяснилось, тут ни при чем, джаоды с суганцами заняты своими непонятными делами, а кто еще может вставлять землянам палки в колеса? По большому счету, больше и некому, остальная мелочь не в счет. Так что во вмешательство инопланетного разума Баев не верил — у него просто не было таких данных, а следовательно, и оснований. Но и в способности аборигенов сотворить с людьми такое верилось тоже с трудом. Прямо замкнутый круг какой-то! Получалось, что земляне, недавно открывшие эту планету, вдруг неожиданно застряли, забуксовали, влипнув черт ее знает во что! Ну не мистика, не колдовство ли? Да еще с привлечением современных технологий и последних достижений в области биоэнергетики!

Было во всем этом что-то неправильное, наличествовала некая закавыка. Или существовало нечто еще, чего он пока что не видел? Его вообще не покидало ощущение того, что разгадка всего лежит где-то на поверхности, у него под носом, просто таинственностью, необычностью, необъяснимостью и драматизмом ситуации она скрыта как дымовой завесой. А раз так, то оставалось одно — завесу эту разогнать, для чего прежде всего досконально осмотреть это неулыбчивое и унылое поселение местных жителей.

Ким отключил автопилот, поднялся над землей метров на пятнадцать, задействовал режим полной невидимости и словно вклинился в спертый воздух, навечно застрявший тут между домами. Сама улица, вымощенная булыжником, представляла собой просто грязный узкий проход, сделанный явно по необходимости, нежели в силу эстетических соображений. Баев, поморщившись от всепроникающей вони, хотел было дать команду своему «Отшельнику» активировать фильтры, но раздумал, оставил все как есть: каждая деталь здесь могла что-то да значить, а следовательно, каким-нибудь образом навести на цель. Знать бы еще, что она собой представляет и в каком таком углу находится... Тогда осталось бы только аккуратно подобраться, по возможности идентифицировать и уничтожить. Уж это-то Баев умел.

Он поднял голову и посмотрел в белесое небо, подмигнул кому-то там невидимому, вывел «Отшельника» по мыс-лекоманде из пассивного в активный режим и медленно двинул машину вперед, надеясь на мощные сканеры того же «Отшельника», свою интуицию и элементарное везение, чтобы решить эту головоломку...

Над Мизаем парил «Ронар», подпространственник-мегатонник класса «Шихан», корабль-матка землян, или «мамочка», как ласково называл его экипаж. Хотя «парил» больше подходило все же птицам, а «Ронар» на птицу ну никак не походил — гигантский двенадцатикилометровый вытянутый эллипсоид с ячеистой сферой в центре и с полукилометровыми трехгранными отростками пространственных преобразователей, выходящих, как чудовищные штыки, из внешних квазиорганических мембран. И все равно он как бы парил, медленно проплывая над укрытым облаками шаром планеты, окруженный многочисленными киберавтоматами обслуги и (но это уж строго следуя параграфам Инструкции, писанными, как известно, кровью) патрульными звеньями «Алардов», многоцелевыми истребителями-перехватчиками.

В целом «Ронар» представлял собой мощный, отрегулированный, хорошо отлаженный и добросовестно смазанный механизм, основной функцией которого на данном этапе являлась выработка, доставка на борт, а затем последующая отправка на Землю тислия, принципиально нового энергоносителя. Механизм этот в виде всевозможных служб, отделов, секторов и подразделений до недавнего времени функционировал вполне исправно, многочисленные колесики, винтики и шестеренки крутились как должно, нигде не скрипело и не скрежетало, когда по недосмотру что-то там недовернули или не смазали, как совершенно неожиданно он остановился. Но не по вине человека — ударили извне, со всей могучей силой тяжелого молота. Вдарили-то два раза всего, но и этого оказалось вполне достаточно, чтобы механизм сразу остановился. Хотя по инерции что-то в нем еще звякало, тренькало и позванивало, но главное-то было достигнуто — механизм стали спешно разбирать и по частям, оставляя целые куски, доставлять на орбиту. Процесс этот носил нелицеприятное, но звучное название — эвакуация.

«Бред какой-то!» — в который раз подумал Павел Кушевич, капитан «Ронара», а теперь еще и Главный координатор всех служб и вверенных ему многочисленных подразделений. Сейчас он стоял у визуального панорам-окна и нервно постукивал фалангами пальцев по его гладкой поверхности. Со стороны могло показаться, что Кушевич, этот убеленный сединами и пожилой уже человек, просто насвистывает про себя некий популярный мотивчик, отбивая при этом ритм. О-о, он бы многое отдал, чтоб так оно и было, но только сейчас, к сожалению, не до легкомысленных мотивчиков. А ведь совсем недавно, каких-то полсуток назад, он был просто капитаном «Ронара» и в мыслях не держал стать тут Главным координатором, он даже успевал выкраивать время, чтобы почитать или послушать свою любимую классику. Благо обстановка позволяла: аборигены, то бишь эти чертовы мизайцы, под ногами не путались, туч на горизонте в виде космических катаклизмов или, что гораздо хуже, флота алгойцев тоже не наблюдалось, что было даже странно — и как это они умудрились проморгать такую находку землян, как Мизай с его поистине колоссальными запасами тислия! Датай эти твари вот не проморгали, и сейчас там ад полномасштабной войны. Зато тут ударило оттуда, откуда и не ждали, — с самого Мизая. Что, почему, как? Вопросы, ответов на которые пока что не было.

«Бред, да и только!» — констатировал Кушевич в полном недоумении. А ведь как

Но в данном случае именно что «вдруг», ни с того ни с сего. И в результате он, Павел Юрьевич Кушевич, как старший офицер и командир «Ронара», звездолета-мегатонника, становится тут Главным координатором и отдает первый приказ. Приказ об эвакуации, причем немедленной, без всяких двусмысленностей повелевающий уходить, демонтировав, по возможности, наиболее ценное. А там отсидеться на орбите или где подальше, выяснить, что произошло и кто виноват, а уж потом... Что будет потом, Кушевич знал не понаслышке — земляне могли и умели ответить ударом на удар. «Ронар», как самостоятельная боевая единица ВКС, располагал для этого всем необходимым.

— Бред какой-то! — уже вслух произнес Кушевич и вернулся к рабочему модулю, уселся в кресло с комп-систем-ным обеспечением и по мыслекоманде вырастил из модуля стебелек микрофона. Надо было переговорить с Лаони, Координатором гражданских служб и шефом научного сектора, его замом. Что он, в самом деле, обо всем этом думает? Ничего вразумительного Кушевич пока что от него не услышал, кроме того, что его сектор над данной проблемой работает. Хотелось бы узнать, каковы успехи, услышать, что они там надумали, какие могут дать рекомендации. Ведь внешней агрессии не было, значит (и ежу понятно), все дело или в аборигенах, или в каком-то неучтенном факторе, связанном с этой чертовой планетой. Но вызвать своего зама не успел.

Пропел сигнал, и в центре капитанского отсека проявилась голограмма в виде фигуры начальника медицинской службы Вильгельма Пратгера, как всегда озабоченного, как всегда без каких-либо эмоций на сухом аскетическом лице с хищным носом и глубоко посаженными глазами. Помнится, когда они знакомились и он, как командир, вступал в должность, то невольно поежился тогда — начмед благодаря своей внешности больше походил на беспристрастного и бесчеловечного инквизитора времен средневекового мракобесия, нежели на представителя одной из самых гуманных и нужных профессий, что существуют на этом свете. Но свое мнение он переменил в корне, когда случайно увидел, как тот переживал из-за своего бессилия хоть чем-то помочь десантникам-разведчикам после той памятной заварухи возле Кейрана, когда джаоды показали зубы. Врач просто молча плакал у себя в отсеке, безвольно уронив руки.

— У меня скверные новости, — едва кивнув, начал докладывать Праттер. — Обследование показало, что погибшие люди подверглись воздействию мощнейшего излучения, сходного по параметрам с тем, что дают на выходе психотронные излучатели... Да, да, Павел Юрьевич, я имею в виду именно то самое пресловутое «блэк-излучение», которые применяют алгойцы, джаоды и прочая братия. Но вот сама конфигурация поля, его мощность должна быть где-то на порядок, а то и два выше, чем поле их излучателей, потому что внутренние разрушения слишком обширны для «черного излучения», да оно и не дает подобного эффекта.

— Насколько обширны? — не из праздного любопытства поинтересовался Кушевич, сейчас была важна каждая деталь и подробность.

— Одна каша из внутренностей, вот насколько! — едва сдержался медик, но остался на самой грани, помедлил и продолжил: — Просто мешанина из печени, кишок, почек и прочего, а у многих еще и мозги всмятку, — он как-то грустно, по-стариковски вздохнул. Ему было значительно труднее, чем капитану, который не видел этот кошмар воочию. — Первым, как правило, вышибалось сердце, почти у всех обширнейший инфаркт; потом, вероятно, мозг, а дальше по внутренностям проходил каток излучения. Меня немного утешает, что случилось все очень быстро, и люди не мучились... Страшно, Павел. Ни одного выжившего, да и какая броня от этого? Излучение такой мощности и интенсивности всепроникающе и тем смертельно опасно. Такое ощущение, что имел место молекулярный резонанс, будто граната у каждого внутри разорвалась. Ты бы подключил своих пси-техников, все-таки версия о «блэк-излучении» и пси-генераторах, на мой взгляд, самая вероятная, ибо пси-энергия потрясающей мощи и невиданного потенциала — вот первое, что приходит на ум, когда думаешь о причинах смерти. Но тогда, знаешь ли, имеется одно несоответствие: где-то ведь должна быть и промышленная установка, сам генератор пси-энергии, а это уже и продвинутые технологии, и развитая инфраструктура, верно? А ты посмотри на этих мизайцев, разве они нечто подобное могли создать, с их-то средневековым строем и кустарным производством? Я лично не верю. Чертовщина какая-то получается! Кто же тогда с нами все это сотворил, спрашивается? Если алгойцы ни при чем, а мизайцы слишком тупы? Надо искать установку, тогда и получим ответ... Кстати, у меня в криогенке пятьдесят восемь мертвых, мне что, подготавливать место для следующих?

— Эвакуация идет, Вильгельм, — ответил Кушевич, оглушенный информацией и выводами медика. Особенно его сразило образное «мозги всмятку». Но Праттер был профессионалом и его вывод о том, что здесь задействовано излучение, связанное с пси-энергией, сомнений не вызывал.

Кушевич, разумеется, видел погибших. Сообщение о нападении застало его здесь же, в отсеке, где он как раз изучал секретное предписание с Земли, касавшееся непосредственно их миссии. Земля требовала увеличить поставки тислия, причем срочно и чуть ли не вдвое. Кушевич этому приказу особо и не удивился: человечество вступило в галактическую войну с алгойцами за обладание древним артефактом, как-то связанным с внепространственной переброской материи, а для ведения войны требовались и достаточные ресурсы, и соответствующие Вооруженные силы, но главное — энергетическое обеспечение, а тут Мизай, целая планета, своего рода кладовая, набитая тис-лием. Так что вполне закономерно, что поставки «болванок» из этого металла приказывалось увеличить чуть ли не на порядок. В связи с чем

— Эвакуация эвакуацией, а если достанут и на орбите и стандартная защита «Ронара» не выдержит, не рассчитанная на такую мощь излучения? Что тогда? — спросил Праттер, и Кушевич поморщился, как от зубной боли. Он только об этом и думал. А если действительно, возьмут и достанут, кто бы они ни были, и пси-гасители, рассчитанные «блэк-излучение» рассеивать, здесь не помогут? Что тогда? О последствиях даже думать не хотелось. Тридцать тысяч потенциальных жертв. Только вот в причастность мизайцев ко всему случившемуся верилось с трудом, тут Вильгельм прав на все сто. Но ведь кто-то же это сделал, дьявол его раздери! Может, этот безопасник разберется, что тут творится? Шахты стоят, а Земля требует увеличить поставки тислия. Прямо замкнутый круг какой-то!

— Как я понял, надежной защиты у нас на Мизае нет и пока что не предвидится? — хмуро поинтересовался Кушевич.

— Инфразвук, пси- и биоэнергия да и прочее суть те же излучения, и ты прав, эффективной защиты в полевых условиях от этой пакости человек пока что так и не создал, к сожалению. Насколько я знаю, мы только-только приступаем к решению подобных задач. А вообще, запроси Землю, я ведь простой врач, хирург звездного флота, и знаю немного об этих разработках. Секретность, сам понимаешь... Да, вот еще что! У меня тут был этот безопасник с Земли, некто Баев, результаты вскрытия и мои предположения о причинах внутренней деструкции ему тоже известны, я был обязан доложить, а выводы он делать умеет не хуже нас с тобой... Если не лучше. Так что имей в виду... Ладно, удачи, Павел. Вернее, удачи всем нам, и особенно этому безопаснику. Чувствуется, серьезный и толковый специалист.

И голограмма Праттера, свернувшись в блестящую точку, пропала.

Кушевич некоторое время смотрел на пустое место, потом вытянул сигарету из полупустой пачки и сунул в рот. Да уж, Служба Контроля, чтоб ее, эти шутить не умеют, и пустяками они не занимаются. И ведь, главное, как там быстро отреагировали на его донесение. Хотя это-то и понятно: Земля в состоянии войны, а тут тислий и угроза срыва его поставок. Кушевич не знал подробностей того, что происходит сейчас у Датая, чья система стала театром боевых действий, он располагал лишь сведениями общего характера, но то, что Служба Безопасности держит руку на пульсе событий, сомнений не вызывало. Ибо все очень и очень серьезно.

Его опять охватило то странное чувство неуютности, когда безопасник появился в его отсеке — уверенный в себе, много чего повидавший зрелый мужик, крепко сбитый, широкоплечий, с сильными руками, со скуластым неулыбчивым лицом и чуть раскосыми, неестественно зелеными глазами. И спецкомбез этот на нем, будто вторая кожа, под цвет его изумрудных глаз, с металлическими поблескивающими вставками по всей длине и наверняка с массой полезных приспособлений, и наверняка напичканный всевозможными средствами защиты и активной огневой поддержки, одно название чего стоит: биомеханический боевой и рабочий комплекс. У десантников были примерно такие же, отчего их и прозвали «бейберами». Безопасник пробыл у него недолго, лишь представился, предъявил полномочия и задал несколько неудобных вопросов, хмыкнул, выслушав маловразумительные ответы, сверкнул напоследок своими необычными изумрудными глазами (спецлинзы, несомненно. Ну не может у человека быть такой цвет глаз, природа не всесильна) и убыл на Мизай, как он выразился, «разгребать». Что именно, было и без слов понятно, и в душе Кушевич был даже очень рад, что Служба вмешалась и прибыла в лице Баева именно разгребать. Потому что там, в душе, отслоилось и выпало в осадок весьма нехорошее ощущение и предчувствие того, что в одиночку ему тут не справиться. Просто потому, что ни с чем подобным землянам еще сталкиваться не приходилось. А у Службы какой-никакой, а опыт, возможности и спецразработки. И соответствующие кадры.

Кушевич наконец прикурил, но сделал только пару глубоких затяжек и затушил сигарету о край пепельницы, в которой окурков было уже предостаточно. Эх, придавить бы так же и мрачные, тревожные мысли, что никак не шли из головы. Потом вызвал по внутренней связи Лаони, человека неординарного, неглупого и башковитого. Необходимо было что-то решать, делать, наконец, хоть что-то, ибо время неумолимо уходило, в данном случае именно, что в песок.

Нет, все-таки беспечность — неотъемлемая и характерная особенность человеческой натуры, в этом отношении предусмотрительность и осторожность ей вчистую проигрывают. Пофигизма в нас куда как больше. И Ким в очередной раз в этом убедился. Потому что только сунулся он в город, как тут же обнаружились некие странности. И возник вполне закономерный вопрос: а куда, собственно, смотрит Центр наблюдения там, на «Ронаре», и лично его координатор Святослав Грумский? Где спутники слежения, где оперативная съемка, сбор текущей информации и ее последующий анализ с немедленными вводными в связи с изменением обстановки? Где работа на опережение, наконец? Раз дан приказ об эвакуации, то все, лапки кверху и ничего уже и не надо? Не до жиру, быть бы живу, так, что ли?

Баев объяснял подобные просчеты лишь одним: человеческой беспечностью, безалаберностью и откровенным головотяпством —

Он, конечно, подключился со своим нулевым допуском к оперативному банку данных «Ронара», чтобы иметь более полную информацию о Мизае и его обитателях (для этой операции отыскал ближайший информблок и ввел в приемное гнездо считывающую нить «Отшельника». Секунда, и все готово). Да только данных для анализа оказалось катастрофически мало. За то время, что «Ронар» кружил над планетой, научный сектор звездолета прибавил к тем общим сведениям, что у Баева уже о Мизае имелись, лишь какие-то разрозненные детали и детальки, никак в общую картину пока не складывающиеся: упоминание о каком-то местном культе, соображения о цикличности развития тутошнего общества, какие-то предания, мифы, легенды и прочие вымыслы. Все это хорошо, скажем, для лингвистов или энтузиастов, помешанных на истории таких вот миров, а его подобная информация ни на шаг не приближала к цели, наоборот, только распыляла силы, ибо совершенно не было времени все это анализировать.

И вот, как награда, то, что он обнаружил, едва сунувшись в город, и поэтому пребывал сейчас скорее не в недоумении, а попросту злился, стиснув зубы, — почему эти странности, видимые тут, на месте, невооруженным глазом, остались незамеченными оттуда, с орбиты, Центром наблюдения «Ронара» с его-то поистине фантастическими возможностями? Где, интересно, их спутники слежения? Где аппаратура наблюдения за данным участком? Где это все?!

Он поднялся еще выше, чтобы оглядеть сразу несколько близлежащих кварталов и окончательно удостовериться в том, что все же не ошибся и не зря тут ругает Грумского с его Центром. Поднялся и внимательно осмотрелся... Нет, не ошибся, к сожалению, и, значит, по делу ругал и Центр наблюдения, и его координатора.

На улицах было пусто, что само по себе уже ни в какие ворота. Не малолюдно, как это обычно бывает в ненастную, дождливую погоду (дождем тут сейчас и не пахло, солнышко вон вовсю светит) или поздним вечером, когда народ сидит по домам, уткнувшись в ги-ти-ви (не было тут никакого ги-ти-ви), а именно пусто. Вообще ни души. Это была одна странность, подмеченная Кимом тут же, «с порога». На другую, анализируя данные своих сканеров, указал «Отшельник»: «Наблюдаю повышенный пси-фон, и он возрастает по амплитудной». «Место наибольшей возбудимости?» — спросил по мыслесвязи Баев, он тоже умел вычленять самое главное. «Пик возбудимости приходится на точку в двух километрах отсюда, направление на юго-

запад». «Ага», — удовлетворенно хмыкнул оперативник. Что-то вырисовывалось. Он тронул штурвальчик и велел «Отшельнику» уже вслух:

— Что ж, веди, Сусанин. Глянем, что там такое.

Атомарник снизился до приемлемой высоты и пошел над улицами, постепенно наращивая скорость. На местные достопримечательности Ким почти не обращал внимания, да и смотреть-то особо было не на что, его сейчас интересовало лишь одно: куда, интересно, подевались все жители, оставив свой городишко на произвол судьбы? Потому что по пути так и не попалось ни одного мизайца, город был стерилен, улицы тут, казалось, вымерли напрочь. Только причина этого мора была непонятна.

Вынырнув из очередного узкого переулка и обогнув высокую каменную стену, выложенную из округлых глыб, Баев, как по заказу, тут же наткнулся на исчезнувших жителей и от неожиданности резко затормозил, оставшись пока что у выхода на широкую площадь, на противоположном конце которой уродливым черным пальцем тыкалась в небо угрюмая высокая башня, сложенная, как и все постройки в этом городе, из больших округлых каменных глыб.

Ким внимательно осмотрел площадь. Дома вокруг нее лепились друг к дружке, практически не оставляя проходов, окна подслеповато выглядывали из глубоких ниш. Здесь было почище, чем на окраинах, но все равно мрачно и неуютно, какая-то безысходность сквозила в каждой детали, атмосфера подавленности угнетала, Ким буквально чувствовал ее физически. Потом он перевел взгляд на стоящих внизу мизайцев и невольно покачал головой. М-да. Впечатляло. И еще как! Аж до нервной дрожи.

Несуразное, нелепое и отталкивающее было это зрелище. Словно плотные колонны демонстрантов, словно очередь куда-то и зачем-то, будто зрители на концерте, спрессованные так, что яблоку негде упасть. И самое удивительное — молчащие зрители. Ни галдежа, ни ропота, ни приглушенных разговоров, как то обычно бывает при таком-то скоплении народа, — ничего, ни звука не раздавалось из этой спаянной воедино массы. Тишина была абсолютной. Выглядело все это дико, неестественно, нереально и даже страшно, потому что мизайцы все, как один, стояли безвольными куклами, застывшими истуканами, одушевленными манекенами, безмолвными статуями, — называй, как хочешь, но суть от этого нисколько не менялась. В них напрочь отсутствовала та божественная, воспламеняющая искра, что делала живое существо именно живым и полным эмоций. Из них как будто вынули душу, оставив взамен пустоту и безжизненный взгляд. Происходящее требовало хоть какого-то объяснения, поэтому Баев сфокусировал контактные спецлинзы на ближайших в этой чудовищной толпе, чтобы попробовать разобраться, что за чертовщина там, внизу, происходит. Линзы, ставшие на время мощным биноклем вкупе с тепловизором и рентгеном, тут же услужливо приблизили вплотную крайних из мизайцев. Баева мало трогало, во что те обуты-одеты, его в первую очередь интересовало выражение их лиц, и особенно глаза (все-таки зеркало души). Он подозревал, что тут возможны сюрпризы. И не ошибся.

Тупой, ничего не выражающий взгляд говорил сам за себя. Глаза, и без того от природы большие, круглые, сейчас вообще в пол-лица, треугольные рты приоткрыты, слюни на подбородках. И полная отрешенность и, как следствие, полная апатия и равнодушие ко всему на свете. Тепловизор мало что дал, а вот рентгенозрение выявило еще одну немаловажную деталь, и притом довольно любопытную: у всех мизайцев в этом ненормальном сборище сердца бились в унисон, синхронно, как одно. Зрелище было потрясающее и отталкивающее одновременно: черепа, ребра грудных клеток, кости и темные внутренности как на ладони, никакой тебе эстетики, только тысячи пульсирующих в одном заданном ритме плотных комочков. Тьфу!

Несомненно, здесь имел место коллективный транс. Но что или кто его вызвал? Тот таинственный механизм, что сразил и людей? Тогда почему мизайцы до сих пор живы и относительно здоровы? Другая природа, иной метаболизм? Возможно. И ничего не понятно.

Он без сожаления вернулся в обычный визуальный режим и задумался. Да, это, несомненно, транс. Даже больше — психологический шок, вызванный... Чем? Вот тут и начинаются вопросы и предположения. Но самое неприятное и вдвойне настораживающее в этой ситуации — ничего хорошего этот коллективный транс аборигенов им, землянам, не сулил. Особенно в

И снова накатила злость, и тому была веская причина. Потому что факты должны анализироваться не здесь, на месте, когда лимит времени фактически исчерпан и надо действовать. Да и анализом должен заниматься не он, оперативник, а те, кому это по статусу положено. У них что там, на «Ронаре», вся машинерия к черту полетела и до кучи сошли с орбит все спутники слежения? Проморгать такое сборище — это ж умудриться надо! Как, оказывается, влияет трехнедельная расслабленность и ничегонеделанье на организацию элементарного порядка на борту и действенную работу всех служб и подразделений. Вернусь, устрою командирам веселую жизнь!

«Пси-поле возрастает. О его критической величине судить не берусь, поскольку не располагаю данными о его структуре, природе и возможном потенциале. Высший пик активности регистрирую под самой башней, на глубине восемнадцати метров. Полагаю, эпицентр пси-аномалии находится именно там», — вмешался, как всегда вовремя, «Отшельник».

— Понятно, — пробормотал Ким, возвращаясь к реальности и уставившись на башню, «чертовым» пальцем подпирающую небо. Вот, значит, где притаился дирижер местного сумасшедшего оркестра. В воображении Кима тут же нарисовалась вполне реалистичная картинка: тщедушный, уродливый и злобный карлик с морщинистым личиком, ядовито улыбаясь, давит на кнопки психотронного генератора, смахивающего на автономный пищевой синтезатор, и от его действий гибнут люди, а мизайцы впадают в ступор. Восемнадцать метров? Ерунда!.. Только вот как туда вниз, под башню, проникнуть?

Он оценивающе оглядел замершую толпу. Мизайцы стояли плотно, плечом к плечу, запрудив все видимое пространство вокруг, и расходиться явно не собирались. Это ж какую силу надо иметь, чтоб собрать их всех тут вместе и удерживать столько, сколько потребуется для... чего? Кто на такое способен? Какая тварь, монстр, нелюдь (в сознании вновь возник образ карлика, мерзкого, противного, с глазами навыкате, на голове реденькие волосики, рот слюнявый, нос крючком)? Что ж ты, скотина, таился столько времени, почему именно сейчас, когда началась война с алгойцами и когда нам так необходим тислий, ты начал действовать, дал знать о себе? Нет ли тут связи, а? Неужели какой-нибудь дистанционно управляемый пси-генератор? За тысячи парсек от Алгоя? Бред, не может такого быть! А что тогда может?.. Уродливый карлик? Местный, блин, колдун, решивший за что-то нас покарать?

Вопросы плодились и множились, а ответов как не было, так и нет. Кроме, пожалуй, одного — под башней находилось нечто, повлиявшее на миссию землян самым пагубным образом. Нечто, заставившее их начать эвакуацию.

Ким смотрел на мизайцев, а на душе кошки скребли. Метровыми когтями. Транс не прекращался. Их тела, физическая оболочка, материальная сущность — все это присутствовало, а вот душа, мысль, сам дух витали неведомо где... А почему, собственно, неведомо? Наверняка как раз и собираются с этим самым духом, чтобы нанести по нам очередной смертоносный удар. Под руководством монстра-карлика, что засел сейчас под башней. Баев вдруг понял это с пронзительной ясностью (а иначе зачем они собрались тут все вместе?) и похолодел. Перспектива вырисовывалась совсем уж не радужная. Если это так, то выбор у него один — уничтожение. И желательно как можно скорее.

«Энергетическая составляющая пси-поля возрастает, становится скачкообразной». «Как ты его чувствуешь, хотел бы я знать, — подумал Ким, рыская глазами по толпе. — Я вот, например, ни черта не вижу... Дьявол! Теперь вижу!»

В толпе началось шевеление, издалека вроде бы и незаметное, но безопасник обладал не только обычным зрением. То тут, то там отдельные фигуры начинали вдруг раскачиваться, закатив глаза так, что зрачки исчезали напрочь, являя свету бельма в синеватых прожилках. Зрелище то еще. Баев представил сразу всех в подобном виде и невольно содрогнулся. Причина же их состояния крылась, по его мнению, лишь в одном: карлик-мутант прибавляет обороты своему пси-генератору, готовясь к очередному удару по землянам, и ему, как старшему инспектору СКВ, нужно просто уничтожить и этот генератор, и этого чертового оператора. Так? Так! Что ж, примем это как руководство к действию, потому что других версий все равно нет. Но Ким чувствовал, что он на правильном пути, интуиция его никогда не подводила. А раз так, то за дело! Но сначала надо разобраться и еще кое с чем. Почему, например, ему не доложили о странностях и несуразицах в городе?

«Связь с орбитой!» — велел он «Отшельнику», и тот мгновенно вырастил из жесткой стойки воротника гибкий усик микрофона трэк-связи, а из левой манжеты тонкую нить световода и подключился к волновой антенне атомарника. Чуть-чуть возни с настройкой, и Баев в виде голограммы оказался прямо в капитанском отсеке.

— Не помешал? — вежливо поинтересовался он в усик микрофона и посмотрел вниз — не изменилось ли там чего, пока настраивал аппаратуру? Не изменилось. Разве что шевеление в толпе стало заметно и отсюда, из кабины атомарника, и приняло более или менее упорядочный характер — невидимый дирижер и кукловод в одном лице старался на совесть, начал дергать за ниточки поэнергичней. Похоже, рабочая гипотеза все больше приобретает статус основной. Баев прикинул ракурс, под каким передаст на «Ронар» картинку медитирующей толпы. М-да, будет на что посмотреть.

Кушевич хмуро глянул от рабочего модуля, за которым сидел, нервно сцепив пальцы. Был он мрачным и насупившимся. Рядом, но чуть сбоку, расположился Лаони, координатор гражданских служб и руководитель научного сектора — грузный, уставший и какой-то нахохлившийся, с мешками под глазами. Выглядел Лаони неважно, да и капитан не блистал офицерской выправкой и орлиным взором, но отчего-то Баев им не посочувствовал.

— Есть новости? — Кушевич попытался разглядеть, что там, за спиной Баева, и Ким, ничего не объясняя и не комментируя, показал толпу мизайцев во всей красе и под тем ракурсом, что выбрал минуту назад. Получилось и гротескно, и живописно, с выборочными стоп-кадрами и где надо с увеличением — иллюстрации к Апокалипсису да и только, впечатлило даже Кима.

— Параллельно то же самое видит и Грумский на своем оперативном мониторе. Думаю, ему будет очень интересно узнать, чем тут занимаются аборигены, пока их не контролируют с орбиты.

Однако подначка не прошла.

— Грумский мне уже доложил. Только что. Спутник как раз вошел в устойчивую зону приема.

— Да ну? А мне вы, значит, решили обо всем доложить попозже, где-то через полчасика, после очередного вашего совещания? — И тут не сдержался, много чего уже накопилось к руководству: — Послушайте, любезные! А вам не кажется, что вся оперативная информация — подчеркиваю, вся! — должна поступать в первую очередь ко мне, вот через этот инк! — и Ким ткнул себе в правую подмышку, где под сверхпрочной тканью комбинезона находился желеобразный мозг «Отшельника», соединенный с человеком-носителем тонкими, с волос, нейроэлектронными нитями. — А что выходит на деле? Я тут один разгадываю эту головоломку, распутываю этот чертов клубок, пытаясь концы отыскать, а вы даже не удосужились поставить меня в известность относительно того, что происходит в городе! И это после всего, что случилось каких-то двенадцать часов назад! Как все это понимать, уважаемые?

«Амплитуда возрастает, приобретает скачкообразный характер, опасаюсь возможности резонанса», — доложил тем временем «Отшельник», в активном режиме прощупывая, сканируя и просвечивая окружающее пространство всеми доступными ему способами. До претензий Баева к руководству проекта ему не было ровным счетом никакого дела. Он работал, анализировал и сопоставлял, пока было время.

— Мы только-только хотели с вами связаться. Да и отозванные спутники ушли на орбиту совсем недавно и еще не успели развернуть сеть.

— То есть как? Зачем вы их вообще снимали?!

— Так ведь обстановка ранее благоприятствовала! — Кушевич понимал, что со спутниками они перемудрили, даже больше, напортачили, но оправдываться никакого желания не было, да, видно придется, обстоятельства вынуждали. — Ведь что было до тревоги и эвакуации? Три недели ничего, тишь и гладь, вот и оставили над Мизаем необходимый минимум, пару спутников слежения и трэк-связи да мобильные комплексы на самой поверхности... Кто ж знал?! Что так вот? Без всякого намека даже?.. Естественно, мы решили, что раз планета биологически неактивна, а аборигены угрозы не представляют, не враждебны и пассивны, раз ничто не мешает выполнению поставленной задачи, то и оставили лишь необходимый минимум, чего ради тратить столько усилий и средств? — Кушевич продолжал гнуть свое, но Баев слушал уже вполуха — оправдания, как и все оправдания, всегда почему-то высказывались после и поэтому не вызывали ничего, кроме глухого раздражения. Он поглядывал на мизайцев сверху, и наряду с раздражением внутри так же закономерно нарастала и тревога, ибо колыхание толпы приобрело уже определенный ритм, тоже синхронный, как и биение сердец, будто все делалось по единой команде. И он догадывался, откуда команды эти подаются — из-под башни. С глубины восемнадцати метров. Ох, не нравилось ему все это!

Кушевич меж тем сменил неприятную для него тему и перешел к более конкретному и в то же время обтекаемому:

— Мне тут начмед доложил, что люди погибли в результате направленного пси-излучения, сходного по параметрам с «черным». А это значит, что где-то в городе должны быть и соответствующая психотронная установка, и ее оператор. Как-то не вяжется все это с мизайцами...

Он кивнул в сторону раскачивающейся толпы, невольно присматриваясь. Зрелище не для слабонервных, но оно и завораживало, хотелось смотреть и смотреть, чтобы понять, в чем же тут дело, чем все закончится.

Выводы Праттера Баеву были известны, и сейчас, имея данные «Отшельника», он был с ними полностью согласен. Да, наверняка что-то очень схожее с «блэк-излучением», только куда разрушительнее. Тут одна мысль пришла ему в голову.

— Я надеюсь, есть видеозапись того, что происходило в городе непосредственно перед ударом?

Если сравнить ее, скажем, с тем, что они сейчас тут наблюдают, то можно уже делать окончательные выводы, подумал Ким. Мысль сама по себе здравая и очень даже заслуживающая внимания. Вдруг они здесь с самого утра торчат? Баев смотрел на мизайцев и поэтому не видел, как Кушевич развел руками.

— Нет, к сожалению... Я тоже об этом подумал, но спутник тогда вышел из зоны приема. Стечение обстоятельств, черт бы их побрал!

Лаони вздохнул, но ничего не сказал, все и так было понятно. Баев молча, тяжело посмотрел на обоих, потом сухо произнес:

— Обстоятельства, говорите? А по-моему, элементарное разгильдяйство! — Жаль, очень жаль, что нет записи, было куда бы проще и сравнивать, и делать выводы. — Ладно, об этом после, а сейчас посмотрите, что происходит в других частях города.

Кушевич тут же связался с Центром наблюдения и через минуту доложил:

— Здесь фактически все жители. Дать общий план местности?

— Не надо, верю... Сделайте спектральный анализ той башни, — он указал на мрачное сооружение. «Отшельника» подключать не хотелось, пусть следит за общим фоном.

— Секунду... Хм, да ничего особенного, обыкновенный булыжник.

— Понятно... Знаете, инк моего «Отшельника» тут, на месте, сразу разобрался, что все дело в пси-энергии, и теперь осталось только выяснить, какой именно. Сдается мне, что дело не в одних мизайцах. Но кто тогда нагнетает тут пси-энергию, кто гонит пси-волну, кто ввел их в ступор? — Баев дернул подбородком в сторону Лаони, который никак не участвовал в разговоре, а лишь заинтересованно посматривал да иногда хмыкал. И то и другое делал набычившись. — Вы исследовали Мизай по стандартной программе, отметили что-нибудь необычное, хоть что-то, не вписывающееся в рамки этой программы?

Лаони пошевелился в кресле и сдержанно ответил:

— Ну, не знаю, с человеческой точки зрения тут много чего, все-таки иная раса, пусть разумная жизнь и произошла от приматов, земной аналог — гиббоны. Но выделить что-нибудь необычное? — Он развел руками, как и Кушевич совсем недавно. — За три недели наблюдений и сбора информации ничего такого, что заслужило бы самого пристального внимания, разве что относительная цикличность их развития. Но наблюдения эти стоят с научной точки зрения немного, ибо нет доказательной базы, для этого нужно время. А что за три недели успеешь? Только поверхностные исследования. Да и на «Ронаре» у нас всего лишь научный сектор, а не полноценный отдел с многопрофильными специалистами, которые смогли бы...

— Ближе к делу!

— Я и говорю, такое ощущение, что их общество развивалось скачкообразно, если можно так выразиться. Причина подобного неясна, но это явно какой-то внутренний фактор, дестабилизирующий все общество в целом, по крайней мере в этом районе. В связи с этим наблюдается заторможенность объективного восприятия ими окружающей действительности, отсюда и их апатия, производственные отношения в зачаточном состоянии, общество менового типа, а сама цивилизация классифицирована как низшая...

— А что там с культами?

Баев, расспрашивая, преследовал одну цель: он хотел выяснить хоть что-то, имеющее отношение к психотронной установке — как, например, она сюда попала, откуда вообще взялась. И цикличность развития местного общества доказывала, что действие установки влияло и на них. То

— Ну, во-первых, не культы, а культ. — Лаони не обиделся, что его бесцеремонно перебили, только набычился еще больше и совсем уж стал похож на недовольного бегемота. — А во-вторых, смею напомнить, что эти выводы сделаны на основе поверхностного ментосканирования. Отсюда же и информация об этом культе, который называется не то Возрождение, не то Возвышение, как точно, непонятно, и что из себя конкретно представляет, хм, к сожалению, тоже. — И Лаони угрюмо, почти с вызовом, посмотрел на Баева. Тот прекрасно понял этот взгляд: что вы, мол, от нас-то хотите? Цивилизация низшего уровня, угрозы не представляет (вернее, не представляла), так на хрен она сдалась, чего ее изучать, время тратить? Если основная задача-то выполняется и эти придурки под ногами не путаются? Была бы насущная необходимость, как сейчас, например, то наизнанку бы вывернули, докопались бы до начал, а так... Баев читал мысли Лаони как открытую книгу, и было ему отчего-то от них и горько, и обидно. Не за мизайцев, что сейчас оказались крайними, а за общее отношение. И пусть человечество за десятилетия звездной экспансии насмотрелось уже на всякое и всяких, но он все равно не мог равнодушно относиться к такому вот неприкрытому цинизму развитых, могучих и почти всесильных к малым, отсталым и слабым. Коробило Баева такое вот отношение. А сам-то? — мелькнула неприятная мысль. Ты же пришел сюда с единственной целью — устранить помеху, возникшую неизвестно откуда, чтобы и дальше можно было вгрызаться в недра, при этом не оглядываясь по сторонам в ожидании смертельного удара из-за угла. «Нет, — тут же осадил себя Баев, — я подхожу к проблеме прежде всего как профессионал, я отвечаю в первую очередь за безопасность людей и поэтому мне совершенно небезразлична судьба мира, в котором эти люди потом будут жить и работать».

— Но если дадут приказ о применении глубокого зондирования, — неожиданно продолжил Лаони, и глаза его ожили, — то мы, конечно, многое выясним. Но это, гм, в крайнем случае, вы же понимаете?

Баев понимал, должность обязывала. Глубокое зондирование? Надо же! Действительно, крайние меры, его аж передернуло. Последствия вмешательства в психику и сознание чужого разума непредсказуемы, результаты тоже сомнительны, как и сами методы.

— Отставить, господа координаторы, сейчас в этом нет необходимости, и надеюсь, что и не возникнет. — Ким с неприязнью посмотрел на обоих. Тоже мне, начальнички! Работать надо было, выяснять, сопоставлять, анализировать. Короче, делом заниматься, а не рассуждать потом о зондировании. Дознаватели, мать их! — Как идет эвакуация?

Кушевич с досадой ответил:

— Вы не хуже меня знаете сроки при чрезвычайных обстоятельствах.

— Срочно передайте: пусть бросают все и немедленно покидают Мизай, все без исключения. Если я верно оцениваю ситуацию, то времени у нас практически нет. Понимаете, о чем я?

Повисло молчание, потом до Лаони дошло, и он растерянно указал на толпу:

— Вы думаете, это делают они? Все вместе?.. Но как, Иисусе?!..

Баев возился с левой манжетой, из которой прозрачной ниткой выпадал световод, и поэтому ответил не сразу.

— Данные, которыми я располагаю, подводят именно к такому выводу. — И он сжато (одни факты) поведал о башне и обрисовал ситуацию, что в связи с ней возникла. — Так что в конечном итоге у нас нет ничего, кроме толпы зомби и кого-то под башней, готового нанести очередной удар. Знаете, чем все это грозит? Вот-вот, очередными жертвами, если не катастрофой. Так что командуйте «форвертс!», оборудование побоку, главное — люди!

— А как же вы? — невольно вырвалось у Лаони.

— На мне последняя модификация защитного комплекса, штука надежная, с самостоятельной программой, так что... Выкручусь как-нибудь. И потом, это моя работа.

— Сравнять проклятый городишко с землей, делов-то, — пробурчал недовольный Кушевич, в котором вдруг заговорила уязвленная гордость боевого офицера, неожиданно загнанного на орбиту какими-то недоносками-аборигенами, при иных обстоятельствах справиться с которыми — раз плюнуть.

— А вот об этом забудьте, господин Главный координатор! — жестко сказал Баев и глянул на обоих в упор своими пронзительно-зелеными глазами. — Никакого кровопускания, смешения с землей, полного зондирования и прочих кладбищенских штучек. Понятно? А вдруг мы стали просто свидетелями какого-то необычного культа, и всего-то? И город с его жителями совсем ни при чем? Может такое быть? Вполне, хоть и не верится. И потом, мы все-таки гуманисты, и забывать об этом не надо ни при каких обстоятельствах... Да, Павел Юрьевич? — Баев закончил наконец возню с манжетой и еще раз посмотрел на хмурящегося капитана изумрудными глазами.

«Гуманисты? — скривился Кушевич, припоминая праттеровское «мозги всмятку» и погибших людей, чья вина заключалась лишь в том, что они честно выполняли свой долг. — Да, гуманисты, мы в конечном итоге всегда гуманны, и это когда-нибудь нам здорово аукнется и нас погубит. Те же алгойцы, к примеру, с превеликим удовольствием закопают нас вместе с нашим гуманизмом, вот в чем дело!»

Баев, пока смотрел, даже ни разу не моргнул, и это поразило Кушевича почему-то куда больше, чем весь разговор, новая информация и манера безопасника держаться на дистанции «начальник-подчиненный». Манера эта задевала самолюбие, все же командовал здесь он, Кушевич, капитан 1-го ранга с соответствующим допуском. Но, как выходило, на Мизае уже вовсю распоряжался этот старший инспектор. А может, оно и к лучшему? Может, здесь сейчас как раз и нужен именно такой человек — практически без эмоций и нервов, с холодной ясной головой, привыкший рассчитывать каждый свой шаг и анализирующий буквально все нюансы и мелочи?

— А стоит ли вам так рисковать? — Кушевич опустил голову и потянулся за сигаретами — смотреть в неестественную зелень вместо нормальных человеческих глаз было неприятно и где-то даже жутко. — Не проще ли все-таки ударить с орбиты одним точечным ударом? И ни установки тебе, ни оператора! И потом, вы уверены, что защита вашего комплекса справится с таким мощным излучением? Один на один с пси-генератором — это ведь не в звездолете, где собственные мощные рассеиватели и антизавеса, один на один шансы-то наверняка будут минимальны.

— А вы, в свою очередь, уверены, что установка тут в единственном экземпляре? А если их несколько? И где гарантии, что они тут же не подключатся, когда будет уничтожена эта? Так что никаких точечных ударов, полезу один и тихо-тихо, буквально на цыпочках, чтобы, не дай бог, не спугнуть... А что касается защиты... Раз уж я до сих пор не

Тут всех отвлек мелодичный сигнал «Внимание!», и Кушевич уставился на поверхность рабочего модуля: там, в левом верхнем углу, появилась красная бегущая строка трэк-сообщения. В то же время и Баев принял донесение, только по мыслесвязи и от своего «Отшельника»: «Пси-сфера приобретает энергетическую составляющую. Возможность пси-резонанса в пределах 93 %, при этом энергия может затронуть волновой уровень структуризации». Ким быстро посмотрел на мизайцев, ощутив одновременно некоторое неудобство от того, что сообщение «Отшельника» прозвучало как-то по-машинному казенно и отстраненно. Его всем устраивал этот супер-защитник и супер-помощник, изготовленный в виде сцецкомбинезона, но вот излишняя научная терминология... Простоты в общении явно не хватало, надо будет подсказать разработчикам. Если жив останусь, кольнула неприятная мысль.

«В селениях мизайцев возле второй и третьей шахты наблюдаю странное скопление аборигенов. Нахожусь рядом. Злотников», — прочел между тем Кушевич, и у него противно засосало под ложечкой. Неужели началось?

Он озвучил сообщение Злотникова и для Лаони, и для Баева, который, выслушав, ситуацию оценил верно:

— Это наверняка последствия того, что происходит сейчас здесь. Но на всякий случай проверьте близлежащие селения на предмет возможных пси-аномалий. Мне-то с трудом верится, что в каждой деревне сидит по монстру да каждый с пси-генератором, но береженого бог бережет. Связь со мной по трэку через «Отшельника», она категории «экстра», я ввел необходимый императив, — он постучал по манжете, с которой недавно возился. — А я тем временем наведаюсь в башню, пора расставить все точки над «и». Не нравится мне, что там под ней притаилось, ох, как не нравится...

И Баев отключился, игнорируя режим он-лайн. По своим соображениям: просто он терпеть не мог, когда дышат в ухо и заглядывают через плечо. Пусть и виртуально.

— Проверить пси-анамалии? — Кушевич озадаченно посмотрел на Лаони. — А у нас есть чем?

— Сейчас узнаем... — пробормотал тот и с потерянным видом потянулся к трэк-браслету.

Отключившись, Ким по многолетней и уже давно неосознанной привычке внутренне собрался, выкинул из головы все лишнее и оценивающе оглядел торчащую башню в окружении моря голов. Головы ритмично и, что удивительно, синхронно, покачивались слева направо, слева направо, и так до бесконечности. Картина просто завораживала, более того — она очаровывала. Но вот в отличие от земных экстрасенсорики, медитации, транса и тому подобного, местной разновидности сего перечисленного явно недоставало звукового сопровождения. Например, очень низкого горлового пения или плывущего над раскачивающейся толпой протяжного, однообразного речитатива под звуки тамтама, уводящего и влекущего куда-то далеко-далеко, в неведомые пространства, полные тайн и чудес, где можно ни о чем не думать, ничего не чувствовать, а просто существовать, постепенно растворяясь в окружающем тебя покое и гармонии...

Ким с трудом очнулся и огромным усилием воли сбросил с себя невесть откуда взявшееся истомное оцепенение, потом ошалело проморгался, утер взмокший лоб и уставился на башню, веря и не веря собственным ощущениям, — его охватили те самые гармония и покой, которые он прочувствовал всей кожей, всем естеством своим. А ведь покой, как известно, нам только снится...

Эта последняя мысль заставила обратиться к «Отшельнику»: «На меня что, тоже действует?» — «Мои поглотители гасят до 80 процентов чужеродной пси-энергии, оставшиеся 20 процентов оказывают негативное воздействие». Ясно. Получалось, что если бы не его супер-защитник, то сидел бы он сейчас в своем атомарнике бездумной куклой, вылупив глаза и пуская слюни, как дебил. То есть находился бы в ступоре, как те мизайцы внизу. Да что там! Если б не «Отшельник», то он вообще бы подвергся стопроцентному воздействию этого кошмарного излучения, как рабочие с шахт, что от него и погибли. Ким и надел этот комплекс специально, по настоятельной рекомендации Бодрова. Ведь после сообщения Кушевича были в полной уверенности, что на Мизае не обошлось без вмешательства алгойцев. Но, как выяснилось, их здесь не оказалось. Тогда что же тут? По многим параметрам и признакам явно задействовано именно пси-излучение. Или там, под башней, новый тип оружия? Биоэнергетический, а не психотронный генератор? Но откуда?! Каким ветром его сюда занесло?..

«Усиль пси-защиту до максимума!» — велел он «Отшельнику». — «На пределе». Даже так... Ну и ладно, что ж теперь, возвращаться? Как бы там ни было, а выяснить, что скрывается под башней, необходимо любой ценой.

Он снова в который раз оглядел запруженную мизай-цами площадь, прикидывая варианты. М-да, так, напрямую, через толпу, ему не пробиться, дохлый номер, стоят плотно, и будет он среди них натуральным слоном в посудной лавке. Подземные входы-выходы? Через минуту выяснилось, что пустоты вокруг имеются, но где конкретно выходы на поверхность, осталось неясным даже для «Отшельника». Осталась последняя возможность проникнуть внутрь — сама башня, похожая отсюда на длиннющий указательный палец, предостерегающе направленный в нависшее голубое небо с мазками редких облаков. Что ж, это, похоже, единственный вариант. Чувствуя внутри себя какую-то необычную легкость (несомненно, результат воздействия чужеродного пси-поля), Баев поднял атомарник повыше и оказался визуально на уровне горизонтального среза башни. Пригляделся, оценивая перспективы, добавил машине энергии и рванул вперед, за секунды покрыв сотни метров до верхушки.

Легкость, сходная с эйфорией, не покидала, и Баев не знал, хорошо это или никуда не годится. Но сейчас главное то, что под башней. Опять, как непрошеный гость, в подсознание проник образ гадкого карлика; тот злобно и вызывающе глянул — так просто, мол, не возьмешь! Ну это мы еще посмотрим...

Ким огляделся. Он завис примерно на уровне десятого этажа, и первое, что увидел, была ровная площадка с округлым, будто оплывшим, конусообразным возвышением по центру. Вход? Просканировал. Он самый. Даже странно. Так просто? А он голову ломал.

Площадка здесь позволяла посадить тяжелую машину, что Баев и сделал. «Отшельник», как спагетгину, втянул в рукав уже ненужную нить световода, и Ким пружинисто выпрыгнул из кабины. «Эй, на орбите, что нового?» — бросил он в усик микрофона. Ответ пришел незамедлительно: «Пси-аномалии больше нигде не обнаружены, зато у вас там фон просто чудовищен. Еще раз предлагаю точечный удар, ибо риск огромен!» — «Нет! Ни в коем случае! Тем более я уже иду вниз». — «Видим», — донесся вздох Кушевича, и Баев поморщился. Значит, все-таки задействовали Центр наблюдения по максимуму, но тут уж он ничего поделать не мог. Да и видео «Отшельника» исправно передавало картинку, работая в автоматическом режиме, чтобы потом на основании записи сделать тщательный анализ всех его действий и местной специфики.

Он обошел возвышение и с другой стороны наткнулся на маленькую неприметную дверцу. Для

Ким прикинул возможные варианты своих действий. Хотя чего прикидывать? По-большому, все сводилось лишь к одному — дойти и уничтожить, раздавить, как отвратительного, мерзкого паука, что раскинул вокруг свою невидимую психотронную сеть, а сам замер в ее середине, готовый принять новые жертвы. Ну уж нет, не дождешься, кто бы ты там ни был! Не выйдет.

«Отшельник» по его команде создал вокруг него динамическую голограмму псевдомизайца, чтобы внешне быть похожим на местных (лишние сюрпризы ему ни к чему), и Баев осторожно двинулся вниз, машинально считая ступеньки. Света тут, конечно, никакого, но ноктовизор справлялся.

Уже под основанием башни, пройдя последний зигзаг лестничного проема (триста сорок шесть ступенек, однако), ткнулся в очередную дверь. И тут же дал знать о себе «Отшельник», до этого безмолвствовавший: «Твое пси-поле обнаружено, вернее, аура, блокировка которой мне неподвластна. Ощущаю целенаправленный вектор пси-энергетического воздействия, пытаюсь локализовать и развеять с последующей нейтрализацией, но он имеет внеуровневые составляющие и гашению почти не поддается. Риск максимален от допустимого». И через мгновение Баев почувствовал, что все это означает. Прочувствовал на собственной шкуре.

В висках резануло так, что землянин на некоторое время просто-напросто отключился, перестав вообще адекватно воспринимать окружающее, и рука, потянувшаяся было толкнуть дверь, так и замерла в воздухе. Вспышка боли раскаленной иглой пронзила мозг, и тут же следом куда-то в бездонную пустоту ухнуло, сорвалось вмиг отяжелевшее свинцовое сердце, успев напоследок судорожным спазмом разогнать забурлившую кровь, которая обжигающей волной прошла по неподатливому, одеревеневшему телу. Глаза ослепли в этой алой вспышке внутренней боли, что, как неудержимое цунами, захлестнула крошащееся на части сознание, ставшее вдруг рыхлым, податливым и совсем беспомощным. Киму показалось, что его безжалостно швырнули в огненную бездну, в которой не было ничего, кроме обжигающей боли.

Длилось это состояние недолго, может, секунду-другую, но время отчего-то растянулось, как гуттаперчевое, и за эти секунды он успел и умереть, и воскреснуть, как Феникс, но, главное, ощутить всем естеством своим, каждой своей клеточкой соприкоснуться с чем-то настолько далеким в своей первозданной мощи и неудержимой силе, что все его существование как человека по сравнению с этим первозданным и безграничным показалось ему вдруг таким мелочно-ничтожным, незначительным и одномоментным, что он готов был расплакаться от жалости к самому себе. СИЛА, несокрушимая и всеобъемлющая, что находилась где-то совсем рядом, звала, влекла, манила и засасывала без остатка. Ощущения эти были незабываемы и прекрасны, возвышенны и чудесны, потому что открылась Киму на миг вся чудовищная грандиозность, величие и необъятность самой Вселенной...

А потом все кончилось. Рука бессильно упала, ноги подкосились, и он, врезавшись плечом в стену, безвольно сполз на пол. Мешком с костями. С осоловелым взглядом и мокрым от пота с головы до пят.

Боже, чтоэтобыло?..

Где-то в его сознании продолжало жить и пульсировать неведомое, невероятное видение, которое он не понимал, а лишь чувствовал и ощущал тем же естеством своим. Показалось ему, что он сейчас соприкоснулся с дрожащим от скрытой внутренней энергии оголенным проводом, или с вибрирующей, стонущей от невероятного внутреннего напряжения струной, готовой вот-вот разорвать окружающее пространство всеоглушающим резонансом. Ощущение присутствия этой небывалой СИЛЫ жило в нем сейчас полноценной жизнью и умирать не собиралось, хотя сама она, проникнув в него и буквально разорвав изнутри в клочья, почему-то в самый последний момент неожиданно отвернула куда-то в сторону, отступила. Пощадила, вернувшись обратно в свои неведомые дали, но оставив на поверхности незабываемое ощущение всепоглощающей, безудержной, чудовищноймощи.И вот это ощущение осталось с ним, проникло в каждую клеточку, наполнив сознание, как пустой, ждущий благодатной влаги сосуд. Но соприкоснулся он не только сознанием, но и душой, внутренней сущностью, и прикосновение это оголило и собственные нервы, напряженные, как та же струна. Чуждые, запредельные образы, обрывки иных мыслей и иных, чужих понятий, неотвратимо переплелись в нем с собственными чувствами и образами, создав из всего этого какое-то совсем уж невообразимое полотно, полное ярких, сочных и восхитительных красок, ни понять, ни оценить которые он пока что был не в состоянии.

Да что же это было?.. Контакт?.. Но с кем?!..

Сознание плыло и раздваивалось, тело не желало слушаться, он просто сидел на каменном полу, тупо взирая на противоположную стену, и никак не мог разобраться ни в своих чувствах, ни в своих ощущениях, ни в мыслях. Ясности не внес и «Отшельник»: «Пси-защита почти разблокирована, сила ментального удара не корректируется, его локализация выборочна, по векторам, очень велик потенциал чужеродной пси-энергии, допустимые нормы и критерии не определяются, возможно, их и не существует. Нет данных и о природе самого поля, это неизвестное, а следовательно, и неопознанное явление. Эффективность векторных отражателей и многоуровневых экранов равна 74 процентам, хотя они и задействованы на максимум. Рекомендации: немедленно покинуть зону активного воздействия иноземной биосущности. Последствия следующего пси-контакта считаю непредсказуемыми и необратимыми на 98 процентов».

Информацию своего защитника Баев просто принял к сведению, ни на что другое он сейчас способен не был, анализировать и вникать в смысл сказанного было уже выше его сил. Хотя в памяти и застряло отдельное: «защита разблокирована», «неизвестное явление», «иноземная биосущность» и «необратимые последствия». Смерть «Отшельник» также именовал по-машинному казенно и плоско — необратимые последствия.

— Где объект? — хрипло выдавил из себя Ким и шумно выдохнул. Было ему ох как хреново, голос не слушался, в голове полный хаос, перед глазами тьма в радужных пятнах и вдобавок ко всему тело ватное, совсем неживое. Вот, значит, как погибли люди: мощный пси-импульс, до которого

Что перевесило, элементарное любопытство или неистребимое чувство долга, он не знал, когда заставлял себя подняться. Как ни странно, попытка удалась, и хотя его шатало, как пьяного, но он, опираясь о шершавую холодную стену, все же держался, как тот стойкий оловянный солдатик. Мысли метались и натыкались друг на друга, будто искали защиты, но ясной и цельной оставалась одна — если б не «Отшельник»... не его встроенная контурная защита... Ведь в стандартном «Крокене» горнорабочих с элементарным набором от перепадов давления, силы тяжести, температуры и прочего, его этот сокрушительный пси-удар сплющил бы, как тяжелый молот пустую консервную банку. Что и произошло, собственно, с теми же рабочими. Но ужасаться, как говорится, уже поздно. Что он там сказал Кушевичу? Что это его работа? Ну вот и доводи ее до конца, черт побери!

— Где объект? — уже четче повторил Баев, продолжая держаться за стену. В голове все еще шумело, во рту кислятина и вдобавок ощущался какой-то внутренний дискомфорт. «Объект прямо, в шестнадцати метрах, он интенсивно излучает, но классификации поддаются только альфа- и бета-ритмы. Параллельно регистрирую амплитуды, не поддающиеся вообще никакой классификации. Целенаправленный вектор смертельного пси-воздействия более не регистрируется. Возможно, подействовали отражатели и гасители».

«Или он просто решил, что мне конец и нечего больше тратить на меня энергию», — подытожил Баев и невесело ухмыльнулся. Но про себя. На лице же звериным оскалом застыло выражение злой решимости, от человеческих эмоций практически ничего.

Шестнадцать метров и прямо по курсу. Наверняка за этой вот дверью, в соседнем коридоре. Сидит там, тварь. Монстр, чудовище, плюющееся смертоносным излучением. Гадина, которую давить надо, пока не поздно. Или уже поздно?..

А что там было видно с орбиты, пока он в себя приходил?

— «Ронар», что у вас?

Ответа почему-то не последовало. Тут же «Отшельнику»: «В чем дело?» — «Пространство экранировано, видеосигнал также не проходит. Пытаюсь связаться по трэку, но пока безрезультатно». Так, а это уже серьезно. С корабля-матки запросто могли, запаниковав и решив, что с ним тут покончено, шандарахнуть по башне направленным эм-лучом. Если «Ронар» все же решится на пульсацию, «Отшельник», конечно, защитит, а вот мизайцы обречены. И таинственный оператор тоже. А если нет? Если уцелеет? Вдруг у него адекватная нападению защита и он ударит в ответ? Что тогда? Выдержит ли, в свою очередь, защита «матки»? Ведь судя по всему, установка тут должна быть колоссальной мощности да плюс мизайцы, чей пси-потенциал эта тварь использует для поддержания той же мощности.

Баева этот монстр нащупал напрямую через его же ауру (ну и чувствительность!) и ударил пси-импульсом, но потом отчего-то оставил в покое, добивать не стал, может, и в самом деле решил, что Ким мертв. Это хорошо, это вселяло надежду. Тогда у него есть серьезный козырь — внезапность! Используя ее, надо попробовать подойти как можно ближе и уничтожить оператора, а потом попробовать захватить и саму установку, которая весьма бы пригодилась землянам в дальнейшем. Проклятье, связи нет! Ахиллесова пята всех планетарных систем коммуникации: то погода вмешается, то спутник не на месте, то простое экранирование — и все, тишина в эфире. Оставалось лишь надеяться на благоразумность Кушевича и собственную расторопность. Больше, конечно, на второе, ибо благоразумность тут с некоторых пор не в почете.

Что же там, в шестнадцати метрах? Тварь с пси-генератором или... А вдруг автомат с заданной программой?! От такой мысли Баев даже опешил, что в его теперешнем состоянии было совсем непросто. Но, кое-что сопоставив и кое-что сравнив, он ее отогнал — что угодно, только не автомат. Все его естество, весь человеческий опыт и та же интуиция говорили — нет, там живое, мыслящее существо, и главный аргумент в пользу этого — те ни на что не похожие запредельные образы и видения, что он воспринимал совсем недавно, они могли принадлежать только разумному существу, и никому более, существу, полному эмоций.

По телу прошла волна теплоты, приятно-истомной, от которой даже потянуло в сон — началась восстанавливающая терапия «Отшельника». Сразу полегчало, кислятины во рту заметно поубавилось и в голове прояснилось настолько, что Ким мог связно мыслить и оценивать окружающее адекватно, а не интуитивно, на одних рефлексах. Он тут же просканировал с помощью «Отшельника» пространство за дверью, но получить всеобъемлющую картину того, что за ней находилось конкретно, мешали темнота вокруг (фактически полная) и неорганическая структура окружающего материала. Видно было так себе, на троечку. Но это все мелочи, его куда больше волновало другое: что будет, когда он окажется с тварью лицом клипу? Мгновенный, как выпад шпаги, пси-удар и смерть или игра в кошки-мышки? Он вновь содрогнулся, припоминая недавние ощущения. Было в них что-то жуткое, нереальное, совсем чужое, и в то же время пленяющее, завораживающее, будто каким-то образом ты сумел попасть в иные, неведомые сны и понятия не имеешь, как теперь из них выбраться.

Но как-то успокаивало и вселяло хоть какую-то уверенность то, что у него все же отменная реакция, прекрасная подготовка, надежная экипировка. И еще один плюс: перед монстром ведь предстанет не он, землянин во плоти, а голографическое изображение обыкновенного мизайца. Пока тварь будет разбираться, кто это да зачем к нему пожаловал, Ким, глядишь, и отыграет секунду-другую, а больше ему и не надо. Даже одной хватит, чтобы резануть спиром.

Но все-таки шестнадцать метров для спира много. Спир — это плазменная спираль, она удерживалась в специальной мини-камере, выполненной в виде массивного перстня, что украшал сейчас указательный палец его правой руки, и имела дистанцию поражения около пяти-шести метров, ибо спир являлся оружием ближнего боя десантников-бейберов. Убойная сила этой штуки была колоссальна, плазма резала и кромсала буквально все, что попадалось ей на пути, и поэтому файдер, импульсный фотонный излучатель, аналог бластера, только на порядок мощнее, он оставил в магнитном захвате на бедре. Баев хорошо понимал, что у него будет лишь одна попытка, и спир в ее осуществлении казался ему более предпочтительным.

«Что со связью?» — Баев еще на что-то надеялся, хотя весь опыт оперативной работы и подсказывал, что связи уже не будет. «Вероятно, чужеродная пси-волна глушит трэковые сигналы на базовом уровне». — «А разве такое возможно?» — Баев

Что? Покинуть опасную зону? Это в шестнадцати-то метрах от разгадки?

— Как бы не так, — пробормотал Ким про себя и оттолкнулся от стены, собираясь с силами и с духом. Потом осторожно провернул кольцо спира вокруг пальца, активируя его выходной фокус-наводку. На конусообразном возвышении перстня тут же заалела крохотная точка, похожая на тлеющий уголек — кончик притаившейся там плазмы, готовой по мыслекоманде вырваться на свободу и убивать, калечить и резать на части своей огненной высокотемпературной кромкой-бритвой. И, как в омут с головой, когда терять уже нечего, бросил себя к двери. Та, даже не скрипнув, распахнулась настежь, будто только и ждала, когда ее ударят ботинком. Тут же прыжок через порог и сразу кувырок в сторону от возможного встречного удара — и все пружинисто, собранно, акцентированно ихищно,как леопард на ночной охоте. Где?.. Он увидел перед собой еще один коридор под нависшими сводами, упиравшийся в очередную дверь. Там!.. И в два прыжка, ни о чем не думая (лишь на мгновение ожил в сознании образ злобного карлика), Ким достиг той, заветной двери, вышиб и ее, и ввалился внутрь — страшный, полный внутренней энергии, ненавидящий, со сверкающими изумрудами вместо глаз, сжатый, как пружина, и...

— О боже!..

В самый последний момент он дернул рукой и сумел-таки изменить траекторию смертоносной спирали, что рванула к маленькому существу, сидевшему тут на ворохе испревшей соломы. Дуга плазмы, убийственная в своем быстротечном движении, разминулась с головой существа буквально в сантиметрах и, как раскаленная спица в масло, вонзилась в нависшую боковую стену, застряла там на секунду, с шипением плавя камень, и по мыслекоманде Баева с тихим зловещим шелестом убралась обратно в перстень, сверкнув напоследок слепяще-малиновым высверком, особенно ярким в кромешной тьме. В гробовой тишине раздался шепот потрясенного землянина, не верящего глазам своим:

— Не может быть...

Вместо монстра, чудовища, твари, что должна была здесь находиться, вместо уродливого и злобного карлика, вместо пси-генератора, наконец, он увидел только одно — совсем маленькую испуганную девочку, которая не шевелясь, не дыша и не моргая, завороженно, во все глаза смотрела прямо на Кима, застывшего как статуя.

Он едва не убил ребенка.

Мелодичный звук наполнил зону пространственного преобразователя, и тут же инк зоны, наделенный приятным женским голосом, возвестил о том, что до отправки грузового подпространственника остается три минуты, и вежливо попросил обслуживающий персонал покинуть стартовый канал.

Ким задумчиво, отстраненно смотрел вниз. Отсюда, из операторской, двухсотметровая тупорылая сигара грузовика выглядела довольно внушительно, но все равно терялась в огромной полусфере самого преобразователя, как карандаш в футбольном мяче. Грузовик был готов к старту, трюмы полны тислия. Поставки возобновились, и всем это не принесло ничего, кроме облегчения.

— А следующими отправимся мы, — промолвил Баев и, погруженный в свое, покинул операторскую. Два оператора, оба в силовых шлемах биолоции, недовольно покосились вслед безопаснику, потом переглянулись, один из них хмыкнул, другой пожал плечами, и оба вновь занялись настройкой биоритмов, через минуту благополучно забыв о молчаливом посетителе. Откуда им было знать, что только благодаря Баеву могут они снова вернуться к своим обязанностям, сопроводить через п-рукав грузовик до Солнечной, где его «подберут» уже другие.

А Ким и сам не знал, чего его вдруг понесло в зону отправки грузовых подпространственников. Подспудное желание удостовериться, что все нормально, что опять все становится привычной рутиной? Наверное. Но было и другое. Хотелось просто отвлечься, побыть одному в относительной тишине и покое. Слишком многое навалилось и буквально придавило тяжелой ношей мыслей, чувств, эмоций и странных ощущений.

За пятнадцать лет работы в Службе Контроля Безопасности Земли Баев побывал во многих опасных ситуациях и всякого рода переделках. Были и открытые схватки, когда надеешься только на собственные силы и реакцию, были и тяжелые, опаснейшие рейды на биологически активные планеты, и запутанные, сложные дела и ситуации у сателлитов Земли, когда требовалась срочная помощь именно таких спецов, как он. А разок, после катастрофы фрегата Погранслужбы, он даже дрейфовал в открытом космосе, уповая лишь на автономность скафандра и аварийный сигнал трэк-маячка. И никогда не забудется им ощущение полного одиночества и своей ничтожности среди серебристой россыпи далеких звезд, равнодушных ко всему живому... Была и каждодневная рутина, текучка, когда все же подсознательно ждешь, что вот-вот помчишься в очередной раз спасать, биться, карать или просто разбираться в очередной чрезвычайной ситуации, как, например, здесь на Мизае, причем разбираться быстро, оперативно и скрупулезно. Но никогда он так не выкладывался, до самого донышка, как тут, на этой планете. И это был еще не конец. Баев, как никто другой, прекрасно отдавал себе отчет, что это — только начало. Начало некоего пути, дорога к иному восприятию мира...

А руководству проекта он устроил форменный разнос — имел такое право, такие полномочия да и все основания. Досталось всем: и Кушевичу, и Грумскому, и Лаони. Начал с последнего, особо не церемонясь и не выбирая выражений:

— Какого черта вы, как Координатор гражданских служб и, главное, как руководитель научного сектора, не удосужились досконально изучить историю мира, в котором начали работать? Обратили внимание на цикличность его развития, узнали мимоходом о каком-то культе — и все?! А этот культ, между прочим, был напрямую связан и с нашими проблемами, потому что касался того, кто невольно, бессознательно нам тут помешал. Почему вы удовлетворились лишь поверхностными исследованиями и скоропалительными выводами? Где анализ обстановки, разбор причинно-следственных связей, где, наконец, подъем временного пласта и трезвая оценка всех событий? Проспали, прошляпили? Где были ваши эксперты, специалисты и ксенопсихологи? В душу м-мать, мне вас, что ли, учить?! Почему понадеялись на авось? А если бы тислий начали добывать совсем в другом месте, то вообще бы никогда и не узнали про девчонку, проворонили бы этот феномен, так что ли?

Или все же рассчитывали на глубокое зондирование? Так это варварство, прямо скажу, тем более по отношению к

И так далее, и в том же духе, спустил, что называется, пар. Но сейчас, правда, жалел, что говорил и резко, и нелицеприятно, в душе остался какой-то нехороший осадок, хотя и по существу, и формально он был абсолютно прав. Кушевич в свое оправдание ничего не сказал, и так все было ясно. Выглядел он измученным, пребывал явно не в своей тарелке и курил одну сигарету за другой. Лаони с Грумским тоже помалкивали, сидели поникшие и удрученные. Еще бы, сесть в такую лужу на глазах у представителя одной из властных силовых структур Земли — умудриться надо! Баев лишь указал на ошибки, которые они тут все вместе и каждый по отдельности наделали, пока крутились вокруг Мизая, будь тот трижды неладен! И оргвыводы, которые за этим ляпом непременно последуют, были очевидны.

Вот эту сторону своей работы Баев и не любил, головомойщик из него выходил так себе, скорее уж лихой рубака с шашкой наголо. Но все трое разбор «полетов» вполне заслужили. За беспечность, элементарную безалаберность и горделивую спесь, которую он на дух не переносил. Плевать они хотели на мизайцев с самого начала, потому что главным для них был тислий. И вот, пожалуйста, находка. Да еще какая!

Он остановился у гравилифта и вызвал кабину. Пребывал Ким в каком-то сумрачном, пограничном состоянии, чувствовал вялость и некое раздвоение, это тяготило и вызывало внутренний дискомфорт. Открывались в связи с последними событиями такие ужасающие бездны, что человек в них запросто мог потеряться и бесследно сгинуть. А мог, напротив, бездны эти все же покорить и заставить работать на себя. Было у него такое предчувствие, основанное на понимании того, что произошло там, под башней. А там имел место контакт! Но вот с кем — вопрос этот не давал покоя, он просто изводил и рвал душу своей неопределенностью. Он вспомнил, что стоило тогда ему все это пережить, какие ощущения и эмоции испытал, когда она соприкоснулась с его сознанием, и невольно содрогнулся.

Там, в этом глухом и темном подвале, его душу буквально вывернули наизнанку, но не со злым умыслом, не чтобы сделать больно, а чтобы понять и оценить, что она такое, эта его душа. Когда плазменная дуга убралась обратно в перстень, что-то непонятное и странное случилось с восприятием окружающего. Показалось ему, будто чужие холодные, остро леденящие пальцы закрались к нему в мозг (он до сих пор чувствовал эти прикосновения — невесомые и в то же время вполне осязаемые). Только то были вовсе не пальцы. Это чужая пси-аура соприкоснулась с его сознанием и в мгновение ока встряхнула разум Кима, пронеслась там неудержимо, как вихрь, по всем закоулкам и самым глухим тупичкам, удивляясь, восторгаясь и поражаясь увиденному и прочувствованному. Это было незабываемо. И Баев, все еще находясь в шоке от того, что не нашел тут ни генератора, ни твари, им управляющей, и сам в полной мере прочувствовал то, иное, сознание: ибо не только в него вошли, как в распахнутую дверь, но и он получил доступ к частичке души этой девочки... И поразился открывшемуся до остолбенения...

Звякнув, пришла кабина. Очнувшись (а на самом деле как из омута вынырнул), он перенесся на следующий уровень и, пройдя коротким коридором, вышел к боксу, где подготавливали его служебный модуль для прыжка. Модуль, в котором совсем скоро будет находиться особо ценный груз, а может, и вовсе бесценный. Нечто, найденное ими совершенно случайно на бескрайних дорогах космоса. Нечто, не вписывающееся ни в какие привычные рамки и узаконенные границы. Просто изначально иное, ничем и никак не связанное с земными условностями и самим человеческим существованием.

У предстартового бокса уже находился Злотников. Богатырь с суровым лицом, словно из гранита высеченным, стоял и смотрел туда, внутрь. Баев неторопливо приблизился. С минуту они молча постояли, и Злотников произнес с ноткой уважения:

— А ты молодец, инспектор... Я уж думал все, хана тебе!

— Да, была пара неприятных минут.

— Пара? — хохотнул богатырь и сделал движение плечом, собираясь хлопнуть Кима ручищей по спине в знак полного восхищения и расположения, однако вовремя сообразил, что тому явно не до панибратства, и удержался.

Баев снял очки со спецсоставом на стеклах (после работы с контактными многоцелевыми линзами своя методика адаптации к обычному зрению) и, покусывая дужку, задумчиво и пристально смотрел внутрь. В помещении предстартового бокса кибер-автомат как раз заканчивал с диагностикой систем жизнеобеспечения медицинского антиграва, который потом займет центральное место в его служебном модуле. Под силовым колпаком антиграва сидела она, мизайская девочка. Хотя в отношении того, что это вообще ребенок, а уж тем более мизайский, были у Кима очень большие сомнения. Внешне да, ребенок как ребенок, девчонка как девчонка — маленькая, на вид лет десяти-двенадцати, с бледным, совсем прозрачным личиком в обрамлении длинных прямых волос цвета воронова крыла, вся какая-то тоненько-хрупкая, будто невесомая. И глаза... Огромные, голубые, широко распахнутые, смотрящие, казалось, в никуда. Глаза эти поражали, они зачаровывали. Ибо в них жила Сила, ведущая ее по своим тайным и неведомым дорогам. Баев даже представлять не хотел, куда они могут вести, эти дороги, настолько далекими от реального они ему представлялись. Потому что начинались совсем в иных мирах.

Он снова вспомнил, как стоял тогда, ошарашенный и потрясенный, совершенно сбитый с толку всем тем, что открылось его разуму, который прикоснулся к

«Ты все-таки пришел, — звучал где-то внутри него дрожащей струной ее голос. И тут же он прочувствовал, ощутил дыхание Силы, что жила в ней постоянно, прочувствовал чуть ли не физически, всем естеством своим, и ужаснулся приоткрывшейся на мгновение безудержной мощи. Дрожащая струна чуть сменила обертон, и голос продолжил уже тише: — Я долго спала и видела странные сны, мне приснилось, что этот мир в смертельной опасности, потому что уже пришло в него Большое Зло. И я проснулась, и поняла, что это не сон, что Большое Зло также не спит. Оно страшное, оно всех ненавидит, всем хочет смерти, и я его очень боюсь! Я звала хоть кого-нибудь на помощь, чтобы забрали меня отсюда, спрятали где-нибудь, забрали мой страх, потому что Большое Зло тоже чувствует меня и ищет... Забери меня отсюда, пожалуйста, забери! Я знаю, ты добрый и смелый, ты сможешь... Забери! — И вдруг, резко и стремительно, как укол прямо в сердце, очередной взрыв эмоций, в котором слились воедино и надежда, и ожидание, и желание чуда, и вера в то, что оно наконец произойдет: — Забери!»

И он внял этому крику души и понял, что нужно делать. И взял ее на руки, невесомую и легкую. А потом был медленный подъем наверх, к свету. И чем ближе к нему, тем отчетливей он сознавал, что на руках у него самое загадочное, таинственное и невероятное порождение этой вселенной. И возможно, самое драгоценное. А может, и бесценное вовсе.

И сейчас, глядя на нее через кварцевое стекло, такую домашнюю, почти земную в свете корабельного освещения, Баев не переставал думать: кто же ты? Невозможная игра природы, ее случайная комбинация, не просчитанная ни временем, ни обстоятельствами, чудо, если угодно? Или изгой, проклятие и боль своего народа, отверженная им за свою непохожесть, необычность, граничащие с теми запредельными Силами, о которых даже мы едва ли что знаем? Или семя высокоразвитой цивилизации, невесть каким ветром занесенное сюда, на эту серую, неухоженную почву? Или переливающийся всеми красками бриллиант в пыли мирозданья, на который мы случайно наткнулись?.. Кто же ты, неведомое дитя? Чужое нам или нет? В тебе живет невероятная Сила, и она проявилась, когда ты звала на помощь всей мощью своего ментального зова, в результате чего и погибли люди, а мизайцы ему беспрекословно подчинились. Ты просто звала на помощь, вот и все. Хотела укрыться от этого Большого Зла. Ким до сих пор чувствовал ее подсознательный страх и ужас, когда она этот образ проецировала. Он запечатлелся у него в мозгу как тревожный, леденящий душу набатный сигнал. Интересно, что же это может быть? Что имеется в виду?

(Много позже выяснилось, что Большое Зло, как называла его она, — это на самом деле некое существо, единственное уцелевшее на странном корабле, найденном алгойцами где-то совсем уж в невообразимой дали. Живое воплощение мощнейшего пси-генератора, с невероятным потенциалом, способное ментально блокировать психику любого живого организма и призванное алтайскими учеными под свои знамена. Его-то девчушка и почувствовала, и перепугалась до смерти, и инстинктивно, подсознательно испустила крик отчаянья и ужаса, и тут же стала звать на помощь, губя своим зовом ни в чем не повинных людей, а ми-зайцев загнав в глубочайший психологический шок. Потом этот новый союзник алтайцев чуть не похоронит флот землян там, у Датая, и только невероятными усилиями человечество сумеет все же переломить ход событий в свою пользу... Но это, как говорится, уже совсем другая история.)

— Надо же, однако, какие у нее глаза, прямо не глаза, а глазищи!.. И какие странные, — проговорил Злотников. — И цвет... У мизайцев вон серый, невыразительный, а тут голубизна через края... Завораживающие глаза, аж до мурашек по коже. Ты не находишь, инспектор?

Баев от звука его голоса очнулся. Что за наваждение?.. Смотря на ребенка, он так задумался, настолько погрузился в свои мысли, вновь переживая все, что с ним произошло там, на Мизае, что совершенно забыл, где он и что он. Ким с недоумением уставился на дужку очков, на которой отчетливо проступили отпечатки от его зубов: надо же, так задумался, что едва не перекусил. Ну и ну... Он сунул очки в карман, от греха. Однако чувство раздвоенности не проходило: с одной стороны, он сейчас находился здесь, у бокса, а с другой, в мыслях витал неведомо где. Это раздражало и нервировало, ибо внутренний дискомфорт нарастал, мешал сосредоточиться. Он догадывался, что причина этому — его контакт с ней, во время которого ему передали нечто такое, что пустило уже в нем корни, оплетая и сознание.

Антиграв с девочкой тем временем загружали в служебный модуль. И тут случилась одна вещь, произведшая на Кима неизгладимое, глубочайшее впечатление. Девочка вдруг подняла голову и повернулась в их сторону, безошибочно вычленила Баева за преградой из кварцевого стекла, и у того замирающее-нежно сжалось сердце от радостной улыбки, что вмиг озарило ее лицо. Так малый ребенок, проснувшись, отвечает своей матери — бесхитростно, с открытой душой и сердцем. Он сглотнул и непроизвольно отвел взгляд, потому что элементарно растерялся, потому что так ему еще никто и никогда не улыбался. Преданно и открыто.

— А знаешь, полковник, — обратился Ким к Злотникову, чтобы скрыть эту растерянность и замешательство, — на самом-то деле она слепая, ее зрительные нервы полностью атрофированы.

— Не может быть! Как это?! — оторопел бывалый вояка и уставился на девочку, совершенно сбитый с толку. — Но она же смотрит! И прямо на тебя! И, клянусь небом, видит!

— «Отшельник», очухавшись, сумел произвести общее сканирование, пока я поднимался по лестнице с ней на руках, и результаты заставляют о многом задуматься. Ее пси-потенциал колоссален, он намного превышает суммарную мощь психотронных установок тех же алгойцев... Черт! Да она сама генератор, понимаешь? Живой генератор! Я даже представить боюсь, каков уровень ее пси-энергии на самом деле, хоть мы с ней и соприкоснулись чуть-чуть, и этого немного

Он не закончил фразы, но мысленно продолжил: потому что она ему почему-то доверяет. Мы не просим помощи у тех, кого не знаем, но она-то его разум просканировала, в одно мгновение он стал для нее открытой книгой. Значит, она прочла в этой книге нечто такое, что не оставило ее равнодушной, наоборот, заставило всецело, раз и навсегда ему довериться. Оттого, что он «добрый и смелый»? Маловато. Но было еще одно, то, что у него в крови, — он никогда бы не смог предать. Предательство он считал абсолютным злом. Злом с большой буквы. И все же... Все же...

Баев молча наблюдал, как антиграв плавно заплывал в модуль, постепенно растворяясь в его недрах вместе с девочкой. Но он с каким-то необъяснимым трепетом все еще чувствовал ее незримые прикосновения ладошками к волосам, лицу, рукам. Именно так чувствуются живительные капли влаги на растрескавшихся, сухих губах, или так ощущается прохладный ветерок на разгоряченном лице. Он воспринимал эти прикосновения всем естеством своим, но, главное, донельзя обострившимся внутренним зрением, которое, как он справедливо полагал, она и обострила неведомым ему способом. Прикосновения ее были ласковыми, нежными, несмелыми и где-то даже беззащитными. Последнее он почувствовал особо остро, и сердце опять сжалось, защемило какой-то невысказанной болью.

И тогда произошла еще одна вещь, которую он от себя ну никак не ожидал, но о которой впоследствии нисколько не пожалел. Повинуясь какому-то необъяснимому и сиюминутному порыву, он мысленно в ответ послал ей улыбку, такую же ласковую и добрую, и тут же, над ней, опять же мысленно, взял да и «пририсовал» смешную рожицу, какую неумело рисуют дети: кружочек, две точки глаз, а внизу полумесяц улыбки. И сразу в ответ расслышал в голове перезвон серебряных колокольчиков — ее веселый, радостный смех. О, Господи...

Вот ведь какой парадокс: он же шел тогда с единственной целью — уничтожить это существо, и убил бы не раздумывая, окажись там вместо нее какое-нибудь чудовище, не имеющее с нами ничего общего, развалил бы спиром на части, на кровавые куски, и думать бы сейчас ни о чем не думал. А тут... Посылает мысленные приветы и рисует смешные рожицы. Или она затронула в нем какую-то струну, о которой и сам до этой поры ничего не знал, нашла что-то приемлемое, отозвавшееся и в нем обратной связью? Выискала нечто такое, о чем он даже и не подозревал? Чужая душа потемки, но куда уж, оказывается, ей до собственной!

Но хватит ломать голову, он свое дело сделал, шахты заработали, тислий пошел. Что и требовалось. А его мозгам нужен отдых, до сих пор какое-то раздвоение и полуоцепенение, да и надоело уже анализировать, сопоставлять и выискивать причинно-следственные связи. На Земле для этого времени будет предостаточно. Земля есть Земля, любви, заботы и нежности там куда больше, чем в том мрачном подвале.

Но кто же ты все-таки?..

— Надо же, слепая... Никогда бы не подумал. Такое ощущение, словно она тебя насквозь видит. Как ты думаешь, кто она? И откуда? — Злотников будто прочел его мысли.

Ким впервые за все время пристально, в упор глянул на полковника, и того пробрала дрожь. Аж до кончиков пальцев. Потому что он увидел точно такие же глаза, как и у той девчушки — полные голубизны и загадочности.

— Я не знаю пока, кто она и откуда, — вполголоса ответил Баев, прислушиваясь к постепенно затухающим колокольчикам, — но то немногое, что мне в ней открылось, дает право утверждать одну вещь — это уникальное существо, иная биоэнергетика и иной разум, основанный на постоянстве пси-потенциала. Это уникум, единственный в своем роде, а оттого бесценный вовсе. И пусть свой чудовищный, колоссальный пси-потенциал она и пытается контролировать, но пока что это просто ребенок, научившийся зажигать спички, но разбрасывающий их потом куда ни попадя...

Баев продолжал смотреть на полковника, и его глаза все больше становились прозрачными, льдистыми, как у человека, смертельно уставшего копаться в себе. Затем он отвернулся и бросил взгляд на модуль, там как раз вставал на место сегмент обшивки, восстанавливая его целостность. И совсем уж тихо произнес:

— Только почему она мне все же доверилась, когда я ворвался туда лишь с одним — убивать? Что она разглядела, кроме мести? Что в нас есть, почему она в один миг поняла, что мы сможем помочь и ей, и себе? Что во мне есть такого, что она ответила себе утвердительно? Что разглядела она во мне своим стопроцентным необычным зрением? Что?..

Злотников не нашелся, как на это ответить, и просто пожал плечами. В таком контексте любой его ответ показался бы риторическим. Разглядела и разглядела, значит, умеет. Другой вопрос, что теперь со всем этим делать? И, в первую очередь, с ней самой?..

Они молча стояли и думали об одном и том же.

INFO

(373)

2010

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Андрей СИМАНЧУК,

Петр ВЫСОЦКИЙ

Адрес редакции

127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, оф. 607

Телефон редакции (495) 685-47-06

E-mail[email protected]

office@iskatel. net

[email protected]

[email protected]

redactor@iskatel. net

Сайт www.iskatel.net

Телефоны для размещения рекламы

(495) 685-47-06, (495) 685-39-27

Служба распространения

(495) 685-59-01, (495) 685-66-87

E-mail[email protected]

Учредитель и издатель журнала

ООО «Книги «Искателя»

© «Книги «Искателя»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство о регистрации

средства массовой информации

ПИ № ФС77-35888 от 31 марта 2009 г.

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в др. странах

Подписано в печать 25 12 2009 Формат 84×108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л 8,4. Лицензия № 06095. Заказ № 2599 Отпечатано в ОАО «Чеховский полиграфический комбинат» 142300, г. Чехов, ул Полиграфистов, д. 1

.......................

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2026