Искатель, 2008 № 08

Глава 1

ИСКАТЕЛЬ 2008

№ 8

*

© «Книги «Искателя»

Содержание:

Николай ПОЛУНИН

НАВИГАТОР. RU

повесть

Станислав РОДИОНОВ

ПОСЛЕДНЯЯ СТАТУЯ

повесть

Владимир АНИН

КАРДИОЛОГИЯ

рассказ

Владимир КУНИЦЫН

ПРО КУРОЧКУ РЯБУ

рассказ

Кира ВЕЛЬЯШЕВА

ОДНАЖДЫ,

В САМОМ КОНЦЕ ВОЙНЫ

рассказ

Николай ПОЛУНИН

НАВИГАТОР. RU

Всякий человек подает сперва хорошее вино, а когда напьются, тогда худшее; а ты хорошее сберег доселе.

Иоанн: 2, 10

Веселие Руси есть пити...

Исход

Я выпил для начала стакан зубровки, потому что по опыту знаю, что в качестве утреннего декокта люди ничего лучшего не придумали. И сразу рассеялась мгла, в которую я был погружен, и забрезжил рассвет из самых глубин души и рассудка; и засверкали зарницы...

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Силуэт на обочине был едва виден в утренней мгле, серый, сгорбившийся под дождистым туманом, и я даже проскочил метров сто, а потом остановился и сдал задним.

Хич-хайкеров я беру. Только всегда сажаю рядом с собой, на правое сиденье, хотя и это ни в какие времена не гарантировало стопроцентной безопасности.

Но уж больно этот был мокрый и несчастный.

Початую бутылку и стакан (на профессиональном сленге водителей — «ключ») я автоматически спрятал в бардачок. Хотя с некоторых пор я скрываться и прятаться перестал. И бояться перестал.

— Это... в город мне. Или хоть докуда в ту сторону...

Некоторое время он возился, устраиваясь. При нем имелась потертая хозяйственная сумка, набитая чем-то угловатым, да полиэтиленовый пакет с одной оборванной и завязанной узлом ручкой. Сам в плаще, из-под шапочки висят сосудистые патлы. Ничего особенного.

— Чего ж руку не поднимал? Знаешь — выставя большой палец, по-модному?

— Толку... Хоть какой ты палец кажи, легковушки все едино не останавливаются. Я лесовоза ждал. Или «МАЗ» с песком пойдет. Они тут ходят иногда, с карьеров... Спасибо.

Нос его уже заинтересованно шевельнулся, и на запотевшие изнутри стекла он тоже взглянул. И на меня — искоса.

— Ага, — сказал я. — А ты не желаешь? Если желаешь — перед тобой, открывай, наливай.

Мужик обвел глазами внутренность моего тигра «Лендкрузер-100-спешл» и уставился прямо на меня — теперь несколько испуганно.

— Бери, бери, — кивнул я, — не стесняйся. Что я, не вижу? Небось, продавать чего везешь? Опохмелиться не на что? — И добавил, уже по памяти, из любимейшего литературного произведения — можно сказать, катехизиса моего: — «Когда мы вечером пьем, а утром не пьем, какими мы бываем вечером и какими становимся наутро? Вот в чем заветная лемма!»

Прозвучавшая философия мужичку решительности не прибавила, поэтому я сам, держа коленом руль, потянулся, достал посуду и сам же пассажиру своему налил. Какая ни есть, а компания. Не ожидал подобного сервиса, житель сельский?

— Вы... осторожней, — выдавил он, принимая стакан, — до-рога-то у нас...

Подбросило на ухабе. Я нарочно выбрал объездной путь, не по трассе.

— Не дрейфь! Давай освобождай емкость, выдыхается продукт же...

Через километр мы были уже на «ты». Федя с уважением поглядывал на меня, но с еще большим чувством — на этикетку. Он сильно воодушевился.

— Люблю, — кричал, — «зверя»! А еще «старуху». Помнишь, какая раньше «Старка» была?! При Ельцине-то?! А теперь — все из одного крана, паленое. Или не укупишь. По мне, так лучше — спирт! Ведь и сами гнать перестали, не-рен-та-бель-но! А спир-тягу купил, развел, все дела. На базаре этой отравы хоть залейся, знай только, к кому подойти...

— Так от отравы и помереть можно? — А сам думаю: кто бы говорил.

— А как же! Помереть обязательно можно. Народ спивается — страсть!

Мелькнул указатель.

— Я тебя, Федор, на повороте высажу.

— Это... Так там это... там пост. Я могу и раньше. Я потом так...

Приконченный «Зверобой» мы кинули в окошко. Знакомое ощущение полета и легкой звонкости охватило меня.

— За кого боишься? За себя, за меня? За меня не бойся, меня не останавливают.

Я оставил его под набравшим силу осенним дождем, сообщив напоследок:

— Напрямую не ходи, иди через деревню, как ее здесь, Хлёбово. На дороге авария большая, автобус с автокраном. Точно говорю. Милиции куча, «скорые», вообще. Это если ты опасаешься. Чего там своровал-то, в сумках, металл, провода, кабель?

— Это... Ты того... здешний, что ль?

— В первый раз в ваших местах, — сказал я, ничуть не кривя душой.

Он остался, открыв рот, и таким я его помнил еще аж целых десять секунд, покуда не забыл прочно и навсегда. По его разумению, ездят на крутых тачках, и пьют за рулем, и гаишников ни в хрен не ставят либо ну о-о-очень большие начальники, либо бандиты. С небритой своей опухшей физиономией я тянул на вторых. Но что — «в костюме при галстуке», хоть тоже помятых и изжеванных, — это давало определенный намек и на первых.

Скажи ему кто, что костюменция от «Бриони» тянет на восемь с половиной и галстучек еще на две тех самых денег, про которые он только по телевизору слышал, небось, и не поверил бы. Любимая Родина в кирзачах-говнодавах.

На подъезде к будке поста я даже скорость не потрудился сбавить, однако в зеркале заднего вида отследил, что стоявший в накидке мент повернулся и проводил меня долгим взглядом. Но и в пост не побежал, и в уоки-токи свой не забормотал.

Это было очень плохо. Значит, ночной мой рывок из Москвы не имел никакого смысла. Значит, ускользнуть мне не удалось.

По большому счету, я ничего иного не ожидал.

Вновь придерживая баранку коленом, я сунул руку под сиденье, нащупал плоский стеклянный бок. Зажал пробку зубами, с хрустом провернул.

От трех полновесных глотков радостный гул наполнил меня целиком. Гул рассказал мне уже не только о ДТП, оставшемся позади и сбоку, внутренним взором я теперь мог видеть весь расстилающийся впереди незнакомый город.

То, что мне требовалось отыскать, пока не видел, но я надеялся, что искомое будет именно здесь. Что мне не придется ехать дальше. Хотя тогда-то и начнется самое трудное. Но ведь еще не вечер? Еще только утро...

Я допил коньяк, швырнул фляжку в окно и, прежде чем стекло въехало обратно в паз, даже успел услышать стеклянный разлетевшийся звяк.

Глава 2

Первая встреча, последняя..

В мире столько прекрасных книг! Я, например, пью месяц, пью другой, а потом возьму и прочитаю какую-нибудь книжку. Хоть «Фауста»: кто там не пьет? Все пьют.

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

У этого города не было даже четко обозначенных границ. Здоровенные бетонные буквы при съезде с трассы не в счет. Щит-приветствие. А потом долго еще пришлось ехать перелесками, мокро съежившимися вдоль обочин, и дома были даже не дачными коттеджами, а вполне деревенскими избами. Но и дачи попадались. Впереди, дальше, впрочем, уже толпились спальные многоэтажки.

На первом же светофоре руки мои сами собой «положили руля право». Сфокусировавшееся из общего звенящего гула, уже вполне четкое и конкретное чувство полной ориентации подсказало, что за этой улицей, пересекающейся (через полосу) с более широкой, сквозной, будет вторая улица направо (кольцевая развязка типа «звездочка») и метров через восемьсот (въезд во двор) — вполне приватная гостиница, частный постоялый двор (под сомкнутыми веками даже прорисовалось кокетливое название «Яблонька»), из недешевых, но это уж пусть болит голова у тех, кто определял размер моих командировочных в этот раз.

Пронзительный сигнал заставил разомкнуть усталые вежды. «Десятка», неправдоподобно белая в окружающей грязи, белая, как роскошные и явно заимствованные волосы дамы за рулем, белая и чистая, как свежевыпавший снег, как утреннее облачко, как первый поцелуй девушки...

Она обогнула меня впритирку, обдав веером брызг из лужи. Я заметил палец с маникюром у виска и прелестные губки, исходящие отнюдь не самыми нежными словами. Я, конечно, не сурдолог, но артикуляция была слишком очевидной...

Тронулся из-под давно горящего зеленого и я.

— Вам нужно срочно менять место работы. Или отелю — вывеску, — сказал я девице, сидевшей за стойкой портье, подавая паспорт и привычно ощущая ёканье под ложечкой — уже, должно быть, инстинктивное.

— Отчего же? — Она улыбнулась дежурной улыбкой.

— Да как же не понятно?! Вы похожи на... подсолнух! У вас солнечные локоны, черные глаза, а сами вы тоненькая и в зеленом костюме. Благородный гелиотроп, а никакие не... яблочные плантации!

Возможно, я был излишне эмоционален.

— Спасибо за комплимент. Я передам ваше пожелание и может быть...

Я взял грушу с ключом и всей спиной, покуда не завернул в коридор, чувствовал ее долгий взгляд. Судьба мне вызывать недоумение окружающих. Ладно бы только недоумение...

На повороте сумка предательски по-стеклянному булькнула. Ну да, да, все свое ношу с собой.

В номере — я попросил, чтобы дали на первом этаже, — я поставил сумку на пол, а сам с наслаждением разулся и стянул наконец с шеи шелковую двухтысячедолларовую удавку. Плюхнулся на спальное ложе в виде обширного дивана.

— Сбросил ботинки, пиджак свой раздел? — продекламировал во весь голос, освобождаясь заодно и от темно-серого «Бриони» в стильную тонкую бордовую полосочку и одновременно придвигая спасительницу сумку.

Вот, думал я, разглядывая аппетитное содержимое и прикидывая, на чем остановиться для спокойного дневного сна, — вот, чего бы тебе было не переодеться перед дорогой во что-нибудь менее... то есть наоборот, более простое? Не так уж ты и убегал. Смотришься как какой-нибудь топ-менеджер газовой компании. Или думский депутат. Или владелец сети казино. «Верхний» человек. А сам... Это ведь только деревня-мама не разбирается, девочка-то в ресепшн сразу заценила. Тачка еще моя навороченная. Но уж вот тут что моя — то моя! Привык. Слишком он дорого мне встал в свое время, «крузер» этот. Да вообще говоря — наплевать. Паркинг у них тут, кажется, нормальный, в закуточке меж домов эдак. Возьму вот сейчас минуточек триста и во второй половине отправлюсь... Городишко невелик, обшарю добрую половину до ночи, а вторую воловину — можно и ночью до утра... И если что...

Так размышлял я себе, а пальцы перебирали горлышки и остановились, конечно, на любимом. Я вытянул увесистую бутыль, всю в наклейках и клеймах.

— Зе бест оф... — читал, от усердия шевеля губами, — ориджинэл клэссик традишн бай севентинф сенчури...

Нет, господа, времена все же изменились! Как там в катехизисе-то моем?.. Полезно, я вам скажу, быть, помимо всего прочего, еще и начитанным человеком... там, значит, так: «Лаванда — 15 г, Вербена — 15 г, Лесная вода — 30 г, Лак для ногтей — 2 г, Зубной эликсир — 150 г, Лимонад — 150 г». Или, скажем: «Пиво жигулевское — 100 г, Шампунь «Садко — богатый гость» — 30 г, Резоль для очистки волос от перхоти — 70 г, Клей Бэ-Эф — 15 г, Тормозная жидкость — 30 г, Дезинсекталь для уничтожения мелких насекомых — 30 г».

Во как. Вот что пивали-то! Никаких вам зе бест клэссик традишн! И ничего. Хотя, наверное, тоже помирали. Тогда помирали от коктейлей невыразимых, нынче — от неочищенного этанола. В чем разница?

Нет, товарищи, не меняются времена.

Я своротил черную пробку с черной бутыли и отхлебнул вволю. Оторвался от горлышка, поискал стакан... о, вон они, трое, хрустальные, резные, промытые, веселой компанией на резном же хрустальном подносе посередь стола. А в холодильнике... правильно, сифончик. Как положено — в оплетке, не сизая металлическая бомба, не аква какая-нибудь народная бон минерале в пластиковом мятом пузыре...

Следующую выпивку сделал уже по-человечески. Треть напитка, треть льду из специального льдотворящего отделения, до краев — пенистой соды.

Выцедил медленно, с удовольствием, с чувством исполняемого долга. И тут же сделал еще.

Включил громадный телевизор, но полностью убрал в нем звук. Телевизор у меня, сколько себя помню, служит торшером. Задернул шторы.

Этот стакан, как и задумывалось, оказался решающим. «Стакан-ластик» я такие называю. Из мысленного моего взора исчез теперь этот неизвестный город, его улицы, парки, площади. Его пакгаузы и склады. Подъездные пути, тайные закоулки, тупички. Любой масштаб, любое увеличение. Никакие съемки со шпионского спутника не дадут вам этого.

Исчез, чтобы появиться, когда я слегка протрезвею. Но не до конца, а до определенного, преодоленного, слава богу, в данный момент градуса.

Уже совсем нетвердой рукой смешал себе порцию напро-сып, дежурную, не слишком крепко. Поставил у дивана и завалился.

Настала великолепная темнота, в которой, впрочем, еще витали где-то одна-две заблудившиеся

И тут же на краешке затухающего сознания возник строгий требовательный голос:

«А разве нельзя не пить?! Взять себя в руки — и не пить?»

Но и сам же себе ответил, как бы полемизируя:

«Много пить не надо, не надо напиваться как сука: а выпей граммов четыреста и завязывай».

— Да-а, — пробормотал я, безуспешно пытаясь целиком накрыться одной-единственной диванной подушкой, — черта вам, а не четыр-ста граммов! С них разве чего путное получится, с четыр-сот-то? Нич-чё с них не получится. А надо — чтоб получилось!..

Кому надо? — хотел спросить голос, но я уже спал, и сон мой был похож на смерть.

Глава 3

Вперед! С песнями!

— Много пил?

— Много.

— Ну так вставай и иди!

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Никаких трехсот минуточек мне, разумеется, не обломилось. Верещание телефона неслось ниоткуда и со всех сторон сразу. Успело провякать два полных квадрата мелодии, прежде чем я нашел его — почему-то на дне сумки, среди бутыльков и фляг.

Я специально дождался, покуда все завершится последним ля минор септ-аккордом с уменьшенной квинтой (Внимание! Повторяю! Не просто полезно знать понемногу обо всем, а я и знаю гораздо больше, чем понемногу, а еще слух у меня музыкальный — абсолютный), и лишь потом ткнул нетвердым пальцем:

— Ну?..

Свободной рукой нашарил внизу дежурную порцию — о, моя предусмотрительность, сделавшаяся привычкой! — и... опрокинул, не удержав.

— Ну?! — заорал. — Чего надо?! Договорились же на маршруте не дергать! Зар-разы...

— Срочная информация. Усилить меры предосторожности. Возможен неконтролируемый контакт. При положительном варианте на месте операция должна быть завершена в течение суток.

— Погоди... — Я тщетно пытался сгрести в одну кучку то, что сейчас являлось моим мозгом. Вместилищем космического «Я». — Погоди, вы что там — тоже пьете? Эй, мужик, ты вообще кто?!

— Будете на подстраховке. Постараемся купировать случайности. Конец.

Я тупо уставился на замолкшую трубку. Помотал башкой. Нет, так я не могу. Добыл первый попавшийся флакон, скрутил, поднес ко рту... рука тряслась... поймал губами... И тут же выплюнул с отвращением и отбросил бутылку; она прокатилась под стол и оставила пенистый темный след. Бр-р-р!

Наверное, я един на всем земном шаре урод такой. Не могу похмеляться пивом, хоть убейте! Так, если в промежутках основной темы, но и то... Пиво должно идти отдельной статьей и без никаких «ершей» и прочих из подводного мира. В смысле — с водкой мешать. Тут уж если начал с чего, то по крепкому и иди. Снижать градус, благородить вкус с помощью содовой, тоника, фруктовых нектаров — дозволяется. Лон-дринк, уважаю. А чтобы с пивом... Стратегически несопоставимые для меня направления, понимаете? Как вода и нефть, Добро и Зло, Тьма и Свет, Ян и Инь. Андерстенд? By компрене? А откуда, вообще, пиво, и почему я не понял сразу?

A-а! Я пригляделся — это ж «Старопрамен», тоже пробка винтовая, вот и купился. А что в фольге — не разобрал спьяну и на ощупь. Да после звонка этого. Со звонком — еще надо поразмыслить. Когда смогу. Когда вернусь в надлежащее состояние.

Как всегда в критических ситуациях, руки пришли в движение вне зависимости от остального тела и набитой всевозможной мякиной головы. Если голова не мешает, действия могут быть вполне адекватны и, главное, своевременны. Без, знаете, высшей нервной деятельности стоит в иной момент обойтись.

Натруженные в схватках с жизнью, умелые руки мои...

Вот они, не пролив, между прочим, ни капли (я не мешал), составили тщательно выверенную смесь по разряду «Первая проходная»; твердо, без мерзкой, непристойной дрожи, унизительного тремора, подали. Ну...

Окружающая действительность прояснелась, и первым делом я поинтересовался номером принятого звонка. Правильный номер, тот. По одной музычке можно было догадаться, специальная, отдельная музычка у меня для этого номера, потому и отозвался, как ни был пьян.

Что ж это, а? Не разговаривают так по этому номеру. Употребляют других слов и выражениев, как и фразов похожих не строят. Да там вообще не строят, а — выплевывают со скрипом.

Поспать-то удалось всего час с хвостиком. Но хоть покамест картинка незнакомого города убралась. Надолго ли?

Айс-машинка успела, оказывается, наморозить еще кубиков. Я позвякал льдинками в стакане. Порция «Идем дальше!».

Или погодить? Нельзя же постоянно напиваться, действительно.

Но и погодить мне не удалось. В дверь стукнуло коротко и сильно.

«Идем дальше» едва не повторила судьбу «Дежурной напро-сыпной». Льдинки еще звякали чуть слышно в стакане на краю столика, а я уже приоткрывал штору сбоку окна. Первый этаж недаром я попросил, и что выходит окно прямо на паркинг, серебристый мой тигренок отсюда прекрасно виден, где я его поставил, — отметил себе как положительный момент.

Не одною выпивкой живем, будьте покойны! Потому, может, только и живем еще, что — не одною...

В дверь стукнуло опять, теперь как положено: раз, раз, раз и еще три. Я открыл.

Это был, конечно, Бык. Просто — Бык.

— Ты офуел, вадной? — сердечно поприветствовал он меня, протискиваясь своей тушей в узость двери. — Ты ф такси пе'есол ваботать, мивый? Ты сюда приехал уфо давить? Са ка-сённый ссёт? Мавенький отей тебе у Свейцайских Айп?

Он угромоздился посреди комнаты, и свободного места сразу не осталось. А я упал обратно на диван. Один черт, с Быком разговаривать — так и так голову задирать.

— Подумаешь, подвез попутчика. Портяночник какой-то, от сохи. И не ухо я давлю, а отдыхаю перед работой.

— Вабота у тебя ховофая, я б с тобой поменявся. — Бык нагнулся, добыл у меня из сумки бутылку; она казалась аптечным пузырьком в его лапе. — Катаес-ся себе люкс-тувом, отей пять с-зфёст, а пвостой навод не с-залеесь. О посведствиях сфоего поступка не задумываес-ся. Докуда ты ковхозника сфоего доф-возив? Пвям сюда?

В один глоток он опорожнил пинту «Баллонтайна». Рыгнул. Я насторожился.

— Он вылез города не доезжая. При чем тут...

— Это ты сам не доес-заесь, вадной. Ковешам-то он одно-сейцянам тва-вить нас-снет:

— Да не будет он травить корешам-односельчанам... — Я осекся. Бык огляделся, не нашел подходящего седалища, буркнул: «Дф-винься-ка!» — и занял собою практически весь диван, предсмертно ахнувший под этой тушей. Пришлось пересаживаться на стул.

— Не будет, — важно кивнул Бык всеми подбородками, — он тепей вообс-се нисего не будет. Мосесь не войноваться.

— Я... — И более я ничего не смог добавить. Привыкнуть к такому было невозможно. И к этому приходилось привыкать. Какой уж тут, к шутам, легкий лон-дринк на соках!

Я выдернул бутылку, присосался к чистому.

Сквозь очертания люксового номера проступила подробная план-карта. Словно наложение двух проекций на одном экране. Я покачал головой, силясь стряхнуть ненужное. Бык глядел на меня с любопытством и каким-то жадным одобрением.

— Я люблю простой народ, — сказал я мрачно, — просто обожаю. Но если ты и тут собираешься продолжить свои штучки...

Я подумал о девушке-подсолнухе. Вполне милая девчушка. А что улыбка у нее заученно-дежурная, как моя первая порция напросып, — так у всякого своя работа. А я еще ее от общей раздраженности про себя некрасиво «девицей» обозвал. Увы, это понятие в нашем продвинутом веке носит отнюдь не тот же оттенок, нежели в веке девятнадцатом, например.

Бык, видно, тоже подумал о ней.

— Вюбвю худеньких. Они звые потвахаться. Бевес-сь ее, кису, с-за одну тоненькую нос-зку, поднимаесь, бевесь за двугую, вастягиваес-сь...

— Заткнись.

Расплывшийся по дивану, с проваленным из-за отсутствия всех зубов ртом, он вызывал отвращение, как жаба-переросток, а его писклявый голос был звуком чистой, неприкрытой импотенции.

— Нес-зя. К сос-завению. Ты здесь ейгайно, документ зае-гистйивован. А ковхозника не хватятся. Могу я повазвлекаться мавость?

— Документ... Фанера. «Егайно»! — передразнил.

Ну что я мог сделать? Я мог только выпить. В «Идем дальше» совершенно растаял лед.

— Есть такое животное, — сказал я, — лягушка-бык. А еще — парадоксальная жаба. Серьезно. По-научному. Тебе кто больше греет?

Он уперся в меня жирными своими буркалками и ничего не говорил, и поэтому пришлось продолжать мне самому:

— На! — кинул я ему телефон. — По вашему номеру был звонок. Кто-то чужой. Совсем чужой.

Глазки в валиках жира заострились, сосредоточились, и весь он подобрался. Хотя, даже сними бронежилет, который, я знаю, у него под курткой всегда, Бык вряд ли бы сильно уменьшился в размерах.

— Сто сказав? Мусык, баба?

— Да ничего толком.

— Ты, вадной, ты смотви, ты не сейди меня...

Похожая на окорок рука дернулась к карману, но остановилась.

— Номер, время — там. Разбирайтесь сами, коль уж взялись. А я...

«Я присоединился к вам просто с перепою и вопреки всякой очевидности».

Полезно ко всякому случаю иметь цитату из катехизиса, пусть даже лишь твоего личного и больше ничьего. Ну, я уже говорил. Но выручает.

Пока я умывался, приводил себя в порядок. Бык все сидел без малейшего движения, как каменная скифская баба. Я выбрал бутылку, смешал посошок — на дорожку. Бык внимательно следил.

Этот стакан должен бы иметь девиз: «Нам песня строить и жить помогает!» — но что-то не пелось. Зато пилось.

С порога я нахально поинтересовался:

— Слышь, у толстых всегда такие голоса, или ты по правде кастрат?

Бычьи глазки налились кровью. В пальцах-сардельках мелькнул вдруг металлическим блеском тонкий гибкий шнурок. Бык был настоящим фанатом гарроты, преданным и умелым, — это мне тоже было известно.

— Но уф есви ты меня вассевдис-сь, мивый... Ступай, вад-ной, я тут вассчитаюсь. Деньги есть? Дать денег? Те'ефон купи новый...

— Какие вы, родные, заботливые, аж сердце щемит.

— А гвуз-то! — Жабья пасть растянулась в ухмылке. — Гвуз-то того стоит!

Глава 4

С куражом и без

Всегда так с тяжелого и многодневного похмелья: люди кажутся безобразно сердитыми, улицы — непомерно широкими, дома — странно большими.

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Уезжая, я отколол номер. На этой ихней разохраняемой стоянке за зданием. Может, и не стоило, но меня разозлили местные порядки. Застроивать они меня будут. Им, видите ли, показалось. А хоть бы и показалось!.. Короче, я сказал:

— Ну и чего ты еще от меня хочешь? Я оплатил полные сутки, а пробыл три часа. По-вашему, «все включено»... хотя что у вас включено... Даже бар не почал... Ну?

— Вам не стоит в таком виде садиться за руль.

— Ой-ёй-ёй! Слушай, знаешь, как тебя звать? Думаешь — никак? Еще хуже — аттендант! Даром что рожа рязанская. Вот и знай свое место.

— Случись что — к нам придут. А если вы прямо из ворот — и в остановку с людьми? Уже был случай. Теперь распоряжение вышло. Мы несем ответственность.

— Батюшки! — скорблю я. — Значит, еще совсем недавно — не несли? Как же это я опоздал-то?!

Уже не шатаясь — за ручку держался, — я вновь попытался открыть дверцу моего тигра, как только что, и вновь не получилось. Потому что в первый раз я забыл о замке, а теперь наложило поверх серебристого бока свою длань это дитя при парковке.

— У вас, — сказал я, как с Быком, задирая голову — двухметроворостое дитятко тачки охраняло, а заодно, как видно, порядок на дорогах, — месячник «За безопасность движения»? Значочек «Юный помощник ГИБДД» предъявим, будьте любезны!

Одновременно я очень ловко — учитывая кружение этого ненадежного мира — свернул трубочкой и сунул ему в нагрудный карман куртки денежку.

— Н-на! Изыди, сатанаил.

— Вам надо отдохнуть. — Упорное дитя какое. Твердокаменное.

— До чего ж ты верное слово нашел, родной! Именно что: надо! Есть такая буква, да? А мне вот прямо сейчас без промедления надо — на крыло и вперед. Труба, понимаешь, зовет. Только вот — куда надо? Кому надо? Не знаешь? И я не знаю. И этот... внутренний... он тоже не знает. Пока не знает. Пусти, говорю! Тебе мало, что ли?

Мятая двадцатка возвращается обратно.

— Возьмите. Отдохнете часок-другой, и все. Потом могу предложить «антиполицай».

— Ты правильный, да? Бросай, старик, пока не поздно, креативные девушки любить не будут, вымрешь, как эти... не мамонты, нет, с ними окончательно не определились, а как... трицератопс, вот! Как бык-примигениус. — Я опять вспомнил Быка, который где-то поблизости, наверное, даже наблюдает сейчас. — Вы даже чем-то похожи. — И идиотски хихикнул.

А он почему-то сильно обиделся. Тогда я сорвал с себя шелковую пеструю ленту галстука:

— Завязывай мне глаза! (Вот как чувствовал, что не носить, зря только сейчас мучался перед зеркалом; всегда чувствуешь так чего-нибудь, отмахиваешься, а потом вспоминаешь задним числом.) — Вот бумажник держи, как залог. Ставка. Там тонны три и нашими еще... Если хоть миллиметр

Не знаю, что его смягчило. Подвигло, так сказать, на послабление куражному пьяному клиенту. Тяжесть лопатника, ничто иное. Как же, найдете вы теперь чисто азартного Парамошу.

Узел затянул он, конечно, от души. Захватил прядь волос, нарочно, а я взял да и не пикнул. Крикнул, уже из-за руля:

— Следи за руками, вот они, на виду! А то скажешь потом, чуо сдвинул. Да цепь там опустите — снесу!

Фокус, конечно, детский. В такие моменты делается видно отчетливей, чем просто глазами. Да к тому же — на все триста шестьдесят, как включается некий круговой обзор. Только картинка будто в сепии, то коричневой, то синеватой. И с план-схемой точно так же. Но — плоско, без объемов.

Дверцу я нарочно оставил открытой. Сдать назад, к вставшему столбом дитю, да двадцать метров до символических ворот-столбиков с цепью меж ними. Всего хитрости — по дороге чуточку взвильнуть, а коробка у меня автомат.

Тигр зарычал, покрышки взвизгнули на месте — я чуть придержал для вящего эффекта тормоз, — рывок назад, рывок вперед, дверь захлопнулась на ходу. Как было задумано. Вот я и за воротами. Но я был бы не я...

Я знал, что вписался, оставив правый и левый столбики на одинаковом, до сантиметра, расстоянии от бортов. И дал задний ход. Со всего разгону мертво встал перед остолбеневшим, уже в прямом смысле слова, дитем впритирку и, по-моему, даже слегка толкнув его кожухом задней запаски в грудь, а бампером по коленям. Совсем чуть-чуть.

— Развязывай давай, сам завязал, сам и развязывай. Да с прической поаккуратнее. — Я стоял спиной к нему, но словно видел его всего перед собой, синевато-бледного, с проступившими конопушками. — Вещь мою позвольте обратно... благодарствую. Прими, родной, за беспокойство и прочее...

Измученная деньга все же находит успокоение в его кармане, и вдобавок я вешаю ему на могутное плечо уже никуда не годный галстук:

— Отдашь какой-нибудь подруге, отутюжит, никто и не заметит, что сэконд-хэнд. Носи на здоровье да не спорь, — гаркнул, — с клиентом, он всегда прав! Он — это я, если кто не понял, — прибавил уже тише.

Свидетелями сцены были напарник дитяти, который поднимал-опускал цепь, да какой-то деятель, покидавший, как и я, пределы сего постоялого двора.

Оставил, короче говоря, я по себе впечатление. Отметился. Надеюсь, на несколько дней хватит. Надеюсь, хотя бы на сутки.

Само по себе потянуло при выезде повернуть налево, я и, дождавшись, пока протрюхает какая-то уродская цистерна, повернул. Снова начался дождь, машины впереди и на встречной казались угрюмыми вспугнутыми рыбами, дома, тесно вставшие по сторонам, — кочковатым рельефом исполинского подводного дна. Вот-вот проход меж замшелых камней оборвется провалом над мутной бездной. И ты уже ничего не успеешь — даже закричать.

Когда-то... Давным-давно... Я видел себя легким, как птица, следующая своим перелетным путем, ориентируясь по вкусу ветра, искрам звезд, тайным намекам магнитных меридианов. И новые места и города были для легкокрылой птицы столь же осязаемы и понятны, как оставленные прошлые и ждущие будущие. Жизнь являла набор немногих вещей — бесконечного неба, прозрачного воздуха, радостной дали, беспечности полета, земной красоты, которой нет предела. Это называлось счастьем.

Все превратилось в мое теперешнее рысканье наугад, поиск во взбаламученном сумраке, и рядом тычутся такие же, как я, и гораздо хуже меня, слепые, тупые, хищные, злобные, и всякий раз — неизвестность, чем закончится вот это мое новое погружение в сточные воды. Я должен отыскать, проложить маршрут, указать цель, привести к ней тех, кто не может, как я, видеть все и сразу, и снова двигаться дальше, но не по собственному хотению, воле вольной птицы, а — куда скажут...

Надо выпить, решил я, и мне сразу сделалось легко и хорошо от этой мысли. Простой и уютной, первой здравой мысли, посетившей с момента выезда на собственно маршрут. Я уже, оказывается, довольно долго кружил по этому городу. Если судить по столбику в окошке счетчика горючего.

Прижавшись к поребрику, я налил себе, держа бутылку пониже, над правым сиденьем. Смерилось еще не совсем чтобы, и фонари лишь чуть затеплились, а стекла у меня слаботонированные.

Прихлебывая, осмотрелся. Витрины, магазины, прохожие. Вывески мигают, машины пролетают, щиты нависают. Тротуарная фигурная брусчатка мокро блестит. Вроде бы с виду аккуратненько, а по сути — мерзкий городишко! Ну, взглянуть хотя бы на их лица. Хоть бы кто улыбнулся в вечерней толпе. А ведь нынче, если не ошибаюсь, пятница, впереди — уик-енд, чего бы не радоваться? Фигу. Морду пилой и — бегом куда-то. Куда? Вы-то — куда? И с предельной серьезностью, со значением текущего момента. В наше судьбоносное время. Нет, ну, ржать — это пожалуйста, это вы умеете, а вот чтобы просто улыбнуться...

А где по-другому? Где нас нет.

Я срочно вылакал еще порцию, чтобы вернуть оптимистический взгляд на говенную действительность.

Половину не половину, но где-то треть этого города я проколесил. Ничего конкретного. Впрочем, пока я искал только общее направление. И в какой-то из моментов... мне показалось, что уловил... надо лишь сосредоточиться и вспомнить.

Я закрыл глаза и снова открыл. Южная часть города представлялась мне теперь определенно более привлекательной. Район порта... Ого, у них тут и река судоходная! Нуда, я же мост переезжал. Туда и обратно...

«Ключ» полетел на место, я отпихнул сумку. Пока дополнительного оптимизма мне больше не требовалось. А вот заправиться бы надо. Во всех смыслах — я ж с утра... какое — с утра, с самой ночи не евши. Перекусывал где-то по дороге, на заправке тоже.

Я определился, куда с моего места ближе до АЗС. Съездил. Залил под пробку. Вернулся в центр. На одном из широких перекрестков горела кровавая буква. Тавро глобального закусочно-перекусочного оккупанта. Коротко перебегая до стеклянных дверей под хлынувшим с какой-то особенной злорадной силой небесным потоком, я привычно укорил себя за плебейские пристрастия. Ну так что ж. Не хочу я сегодня дорогой ресторации.

В таких едальнях кучкуются вечерами те, кому не хватило на ночной клуб с дансингом. Юнцы и юницы. Я выделялся из их контингента. Девочка, автоматически отбивавшая по кассе, из-под козырька задержала на мне недоуменный взгляд. Вздохнув, я отправился со своим подносом в самый дальний угол.

Глава 5

В обломе

Он мне сказал: «Так что же, бить тебе морду?» Я ответил, что бить не надо, и промямлил что-то из римского права. Он страшно заинтересовался...

— Ну так что же, гражданин? Хулиганим, в общественных местах нарушаем. Бросаемся пакетами молочными в людей.

— Я уронил. И не пакет, а стакан. Большой такой, картонный. Я на вынос взял.

— А вот свидетели говорят, что в них кинули.

— Я не в них, а под ноги... уронил под ноги.

— Уронил. Со всего маху. На всю площадь разлетелось. Выражались нецензурно. Испачкали гражданам верхнюю одежду. Вечером, в центре, люди отдыхают...

— А не в центре можно, да? Вы бы хоть понюхали, что эти сикухи курили — травкой на всю вашу площадь... Себя я больше всех уделал — тоже специально?! Выразишься...

— Можете связаться, чтобы вам привезли новое. Желаете сделать звонок?

— Некому мне тут звонить. Говорю, проездом в вашем городе.

— Так. Проездом. Без документов. Бывает. Чем добирались? Поездом, автобусом, речтранспортом?

— С другом, на его машине. Там документы остались.

— А вы — в одном пиджачке.

— Выскочил перекусить. Друг отъехал по делам, сейчас небось мечется вокруг того «Мака», меня ищет.

— Ну, ищет — найдет... Телефона друга тоже нет, да? И машину его не помните. Ни номера, ни марки. И цвет забыли? Как зовут друга, может быть, тоже?

— Слушай, я все рассказал, чего ты двадцать раз душу тянешь?! Я этим зассыхам гребаным проплатил на месте, где им там пятно попало, — нет, явились, архангелы! Как в засаде ждали. Я спокойно шел...

— Вы в состоянии алкогольного опьянения. Оказали сопротивление.

— Наручники не имели права накладывать!

Я даже привстал было, но меня тут же сзади прихлопнули и припечатали к жесткому табурету, как муху. Тот прихлопнул, кто руки крутил и по икрам потом врезал дубинкой, когда в бо-бон пихали. Пар-разит.

Вошли еще двое: молодой в мокрой куртке, с улицы, должно быть, и сержант, тоже оглобля, как этот сзади.

— Куда его?

— Ну, куда-куда? До утра отдохнет...

— Да уж вроде битком.

— Не тут же держать. Засунь как-нибудь. Не «Хилтон»! — И заржал. И сержант за ним, и который сзади — тоже.

Я, четко улавливая их разговоры, сделал вид, что меня вот-вот вырвет.

— Э! Ты! Не вздумай здесь! — И, обращаясь к вошедшему в куртке: — Ты же видишь — он в лом.

— Ну тогда... Врачиха где?

— Здесь где-то. Сейчас скажу.

Лишние убрались, и остались мы снова втроем: я, тот, кто меня допрашивал, и дубина сзади, за моей спиной.

Я хотел почесаться, но передумал.

— Ребята, — сказал тихим, трезвым голосом, — а может, я пойду, а? Штраф заплачу и пойду? Друг там точно с ума сходит. Вы скажите, сколько я должен... А?

Совсем все было хорошо в доме фаст-еды, я кушал, ощущая здоровый аппетит к чрезвычайно нездоровым блюдам, умял большую картошку и целую, тоже большую, картонку чикенов, и запил полным ледяным спрайтом, и обжигающим, помойного вкуса кофием. Буквально слышал, как, потрескивая, у меня лопалась эмаль на зубах, а стенки желудка хрустели, впитывая канцерогены.

У меня сложился приятный план, как провести ближайшие полчаса, чтобы, согласно рекомендациям, пища успела перевариться и наилучшим — в моем случае, наихудшим — образом усвоиться.

Возьму, решил, с собой стакан клубничного коктейля, отъеду в какое-нибудь тихое местечко, приму следующий девиз «Временное перемирие», ягодной нежной холодной сладостью запью — и все у меня сразу высветится, и все я вам быстренько отыщу, и приведу, и дай Бог после ноги унести, но для этого всегда у меня наготове девиз «Вперед, через бруствер!». Жуткая штука, однако иногда и к ней прибегать приходилось. А в сумке ингредиенты имеются.

Когда я вышел, благостный, ковыряя прихваченной зубочисткой и предвкушая первый, самый сладкий, глоток, фонари уже горели в полную силу по причине наступивших густых сумерек и ощутимо прибавилось прохожих и машин. Или мне показалось?

Но вот что мне совершенно точно не показалось, так это то, что серебристого моего красавца, где я его ставил чуть левее и поодаль, втиснул на свободное место, — вот его как раз и убавилось из общей картины бытия.

Бесполезно давил я на кнопку брелока, прекрасно понимая, что уже если что забыл, то забыл, и как ни далеко простираются мои способности, а собственные колеса в чужом городе я отыскать вряд ли смогу. Издержки профессии, ничего не поделаешь.

Параллельно я оглядывался. В темпе, но не вертя головой, как деревенщина на ярмарке. Одними глазами. И патрульного «козла», между прочим, в двадцати метрах, в тени фонарей заметил сразу.

А больше ничего не заметил стоящего внимания. Ничего больше, что мне бы сейчас пригодилось. Надо было решать, и я решил.

Размахнулся, громко и невнятно выматерившись на всю ивановскую, я шарахнул большим холодным стаканом с торчащей из центра крышки трубочкой прямо по узорчатым плиткам под ногами. Бело-розовое брызнуло во все стороны, окатило меня и кого-то рядом. Я покачнулся, едва не упав. Завизжали девчонки, курившие у стеклянных стен Храма Большого Снэка.

— Мужики, — повторил я, — так, может?.. Ну, чего я нарушил-то?

Они меня даже взглядом не удостоили. Понятно, почему. Участок — это уже не та территория, чтобы договариваться. Да никто, в общем, и не хотел. Я, во всяком случае, не хотел.

— Спинку почеши, а? — обратился я через плечо. — Сил нет терпеть.

— Я почешу. Мало тебе было?

Тут, на мое счастье, вошла тетка в белом халате. Бабища в семь пудов, из тех, что БТР на ходу остановит. И сразу сморщилась:

— Ой, ну чего меня звать-то! — Мне: — Встань, вытяни руки, закрой глаза и присядь, не отрывая пяток.

— Разомкните, — говорю, — сперва. Тоже, нашли особо опасного. А пяток я никому в жизни не отрывал. Моя специальность — подошвы. Вот те, да, режу на бегу и не глядя.

Руки мне освободили, но я даже не попытался выполнить требуемое. Так и трезвый почти любой завалится, а уж я сейчас... Кто хочет попробовать — пожалуйста. Эх, где моя сумочка заветная, кто из нее пользуется? И мой-то экран без заливки — пуст. Сегодня не мой день.

— Сколько выпил? — без интереса вопросил ангел милосердия, отмахиваясь и отворачивая густо штукатуренный лик. — Делай давай, времени с тобой возиться нет.

Тут — позвали его в неурочный час! проявился в смутности мой катехизис на все случаи жизни:

— «Ты выпил сегодня много?! А значит: есть в тебе воображение?!»

Чуточку с громкостью я переборщил, но это объясняется излишней волнительностью момента, а также тем, что вместе с проснувшейся не к месту памятью воспряли такие совершенно не нужные и даже вредные в заданных обстоятельствах стороны моей натуры, как свободолюбие и врожденная интеллигентность:

— С

При этом сильно качнулся, но наконец-то с облегчением поскреб меж лопаток. Сюда мне тоже, попадало. Я, вообще, сильно бился при задержании. Сильнее, чем можно было бы ожидать.

Если кто-то думает, что выступление мое поразило, так и нет. Тут и не такое слыхивали. Зато дальше пошло, как я хотел. Тетенька в белом сцену покинула. Руку мою, столь любезно мною же назад и повернутую, подхватили и зафиксировали надежней, чем в железах, дружески поинтересовавшись: «В кресло хочешь?»

А прямо передо мной очутилась кюветка, и я услышал:

— Что в карманах — сюда. Воображение можете оставить при себе.

— Ого, — сказал я, свободной рукой освобождая карманы, — низовой состав сохраняет чувство юмора. Не все потеряно у нашей милиции.

«Низовым составом» я их, конечно, задел, но вряд ли сильно. Во всяком случае, не это было основной причиной, по которой мне не предложили вынуть и пересчитать при всех содержимое пухлого бумажника. Мысленно я как минимум с половиной наличности попрощался.

Глава 6

В обломе (продолжение)

— Ребята! Значит, завтра утром мне никто и выпить не поднесет?

— Эва, чего захотел!

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Я честно приготовился, что повезут куда-то еще, но требуемое заведение оказалось здесь же, меня оглобля-сержант просто отконвоировал в другое крыло.

— Два в одном? — сказал я, пока сопровождающий возился с засовом камеры. — Широко живете. Или, наоборот, узко, стесненно. А это — обещанное кресло? Ну, в точь — электрический стул. Почему без контактов? Шлем, там, медная шина под ноги. Где подключения-то?

— Подключить не проблема, — буркнул конвоир, не отрываясь. Сооружение представляло массивный деревянный стул с прямой спинкой, жестким сиденьем и подлокотниками из брусьев. Сиденье, как и деревяшка подголовника, сильно потерто, на подголовнике — вообще вмятина. Широкие ремни с пряжками для запястий и лодыжек. Я потрогал ременные петли. Уж что не «Хилтон», то не «Хилтон».

Мрачное сооружение какое. И весь коридор с железными дверьми — мрачный.

После сержантского матерка сквозь зубы засов наконец лязгнул, и дверь отворилась.

— Уэлкам ту зе каземат? — весело спросил я. — А ничего у вас тут, симпатично.

Меня даже не удостоили коротким «Заходи!» — просто кивнули головой.

Я вошел.

Железная дверь захлопнулась.

Сюда, подумал я, ты вошел, а из собственной темы, кажется, на некоторое время все же сумел выскочить. Может, хоть высплюсь.

Хотя сильные у меня имелись сомнения, что я так-таки выскочил из своей темы. И основания для сомнений были.

Шконок, как это говорится, в хате всего четыре, по две справа и слева вдоль стен. Стены того синего цвета, который психологи называют «гнетущий». Лампочка яркая, одна, высоко на шнуре. Окошко, забранное досками, из-под которых ненавязчиво выглядывают железные прутья, — тоже высоко. А уж потолок...

И, наконец, контингент.

То есть — народ.

Один спал, укрывшись с головой, только торчали пятки без носок, на удивление чистые. Двое разговаривали. При моем появлении повернулись.

— О! — сказал тот, который с круглой, бритой недели две назад головой.

— Здорово, — сказал я.

— Здоровей видали, — отозвался второй, с фингалом. И потребовал: — Анекдот давай! Новый!

— А то мы — уже все, — дружелюбно пояснил круглоголовый.

Я не торопясь снял свой «от Бриони», покрытый засохшими брызгами клубничного десерта, от которых все еще приятно пахло, свернул, огляделся, кинул на свободный топчан. Сказал:

— «Народ не может позволить себе говядину, потому что на базаре только водка, и в разлив, и на вынос! Водка дешевле говядины, оттого и пьет русский мужик, от нищеты своей пьет! Книжку он себе позволить не может, ни Гоголя, ни Белинского, от невежества своего пьет!»

Было полное понимание, что еще вот-вот, и настигнет меня Неизбежное от насильственного разрыва в приеме поступательной системы моих девизов, чего — Неизбежного, а не системы девизов — я до сих пор берегся лишь потрясающим усилием воли, и настроение естественным образом падало.

Соседи переглянулись.

— Ты чего-то, земляк, не въехал. Тебя анекдот просили, а ты про грустное.

— Честь честью просили, — ввернул фингалистый.

— Зато правда! — сказал который под одеялом, так и не высунувшись.

— Да на х... она кому нужна, эта правда! — выразился Фингал. — Его просят вежливо, а он тут предвыборную агитацию разводит.

Круглоголовый смолчал.

— Предвыборную? — Я глядел не на них, а на восьмитысячный пиджак поверх казенно-мышачьего одеяла. Разницы, прямо сказать, немного. — Агитацию так агитацию. Легко. Вот: «Я считаю, что пост президента должен занять человек, у которого харю с похмелья в три дня не уделаешь. А разве такие есть среди нас?!» — И завалился поверх всей мануфактуры.

— Среди нас — точно нет, — поддержал меня мой укрытый союзник.

— Давай, браток, по-быстренькому что-нибудь свежее, — предложил, твердо ведя линию, Круглоголовый. Дружелюбие его таяло на глазах. Точнее — прямо в глазах его и таяло. Бывает, знаете, как заслонка опускается. А за заслонкой пусто. Или чего похуже, чем пусто.

Ну-ну, подумал я и для разгона рассказал «Это элементарно, Ватсон, вы — в цинковом гробу!». Прошло хорошо.

— Другое дело, — одобрил Фингал. — Давай еще!

Не поспать мне, подумал я и рассказал «Тс-сс! Это его бутылка!». Прошло еще лучше; еще бы — что может быть ближе нам сейчас? Следующий: «Гагик и Ашотик будут за тебя — так справедливо?!» — тоже ничего, но без особого энтузиазма, из чего я заключил, что межэтническая тема моим визави неблизка.

Тогда я собрался с силами и открыл общеупотребительный файл «Петька и Василий Иванович», файлы «Штирлиц», «Встречаются две проститутки», «Евреи», «Вовочка», на пробу — «Эй, Жир!». Такие как: «Английский юмор», «Ученые шутят», «Спорт и блондинки», не говоря уж о «Размножение инопланетян», — решил покамест не трогать. Я сомневался в коррелятивности их для данной аудитории. Кстати, одна из позиций «Эй, Жирика», или просто «Жира», зажгла в опустевших очах Круглоголового откровенно нехорошее. Это означает, что и контингенту социально-оздоровительных учреждений типа того, где все мы имеем честь находиться, не чужды свои политические пристрастия. И решил дальше не рисковать.

В глотке окончательно пересохло. Я откинулся на свернутый под затылком пиджак, закрылся рукой от света невыключаемой лампочки.

Неизбежное навалилось. Дело было даже не в ощущениях. Не в немощах тела — с ними я научился справляться. Дело было не в кружениях

Дело было — в деле.

Я начал считать про себя, и отсчет, так уж мне было удобнее, шел в обратную сторону.

Странности.

Последняя странность — это как со мной разговаривали в этом... милом сердцу полицейском участке. Вообще вся продседура не так. Не остаются те же пэпээсники, что осуществляли задержание и доставление, вместе с задержанным и доставленным. Ну, предположим, смена, например, у них кончилась. И все равно. Натяжка. По норме — скинули в дежурку и уехали, у них своя работа, в участке своя. Далее. Предпоследняя странность — наручники... хотя это... я практически сам напросился. Это — ладно. Предпредпоследняя странность... нет, это уже потом — то, что определили вот сюда. А то не видно? Во мне ж девизы-то мои гуляли — ого-го! Не-ет, сначала этот дурацкий допрос: нарушаем, материмся, где документы, где неведомый друг, а главное — предложение сделать звонок. Это уж ни в какие ворота. Еще бы адвоката сами предоставить подсуетились. И наконец, то есть в смысле — самое первое. Серебряные колеса мои угнать — это еще о-очень постараться надо. Черта вам, просто так я бросил! Это уж как инстинкт, как «Первая напросыпная» моя. Документы в машине оставил — да. Так потому и оставил, что кто ни попадя в тигренка не залезет. Форт Нокс, наверное, легче взять. Вместе с горой, в которой он. И патруль рядом, как назначенный. Про утренний — собственно, дневной — звонок я не буду думать вообще. Совсем. А также — где был скотина Бык, когда меня крутили прямо на площади? Где был? Там же и был, где ж ему...

А обвальное появление на маршруте всякого рода случайностей и нестыковок, оно означает что? Оно означает то, что покамест, Навигатор, ты ведешь себя правильно, и на финише маршрута тебя, возможно, даже и похвалят. Если к цели выйду. И жив останусь.

Охо-хо, жизнь моя... Иль ты приснилась мне?! — вскричу я гневно...

— Э! — меня толкнули в плечо.

Круглоголовый и Фингал лежали, отвернувшись. Ко мне подошел тот, что прежде был укрыт одеялом. Он был взъерошенный, небритый, со свежеразбитой физиономией. Ого, подумал я.

— На! Только тихо, — шепнул Небритый, и я осознал, что в плечо мне тычется неполная четвертинка, захватанная и грязная, и плещется в ней непонятная жидкость без цвета.

— И здесь люди живут, — только и вымолвил я, беря непослушными пальцами склянку с предполагаемым эликсиром жизни. Или забвения, мне было все равно в тот момент.

— Не-а. Какие тут люди. — Небритый посмотрел отчего-то на свои босые ноги и выдал сентенцию, показавшуюся, ей-богу, достойной, чтобы остаться в анналах: — Смеяться над людьми не надо. И огорчать и обижать людей не надо. И убивать людей не надо. Пусть ходят. Они ж не виноваты, что они — козлы!

При этом устремил взор от отросших собственных кривых ногтей к лампочке на шнуре, заменявшей нам солнце. Как буд то видел он то, что не видно другим, и слышал то, чего не слышат другие.

У Небритого тоже был свой катехизис.

— Ага, — кивнул я на всякий случай и, приготовившись выдохнуть, однако возразил: — Не все козлы. Через одного.

Потом взболтнул мутную чекушку и...

Глава 7

На волю! В пампасы!

А жабо — что нам жабо! Мы уже и без жабо — лыка не вяжем...

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

...немедленно выпил.

Вот только не надо сразу про плагиаты, заимствования и прочие неблагородности! Не надо. Никогда, слышите?! Никогда! Если и обнаружит чей недремлющий глаз какую-то аллюзию, знайте: лишь из искреннего уважения к великим предшественникам появилась она, а не из мелкопакостного желания потихоньку стырить и себе приписать! Да ведь ее еще увидеть и распознать надо, аллюзию ту...

Честным приходится быть хотя бы перед самим собою, а честность, в частности (ну, не из первых каламбур, так что же теперь — не жить?!), честность — это когда берешь себе за непреложное правило не выдавать чужих слов за свои. Не лямзить. Слов. Вещи ценные или, там, предметы первые подвернувшиеся, если по клинике клептоман, — пожалуйста. Финансы, они же средства оплаты, они же тугрики-леи-дублоны, — по-моему, со времени изобретения денег все только тем и занимаются. Мысли и идеи — вообще чем дальше, тем больше, потому как поголовье растет, на все пустые мозги не напасешься, а умным каждому охота прослыть.

Но Слово!

Вопреки расхожему мнению, Слово вам не воробей. Не склизкое какое-нибудь насекомое. Слово Сказанное, а в особенности Слово Написанное, пусть на заборе, — это, граждане, документ! Свидетельство эпохи. Живее всех живых. Всех вождей, всех пирамид, стальных городов и той палладиево-плати-новой пластинки, которая, по слухам, уже летит себе где-то за пределами нашей маленькой Солнечной системы, неся сведения о человечестве, как будто они, эти сведения, где-нибудь когда-нибудь кому-нибудь будут интересны...

Слово есьмь бич и Слово есьмь мед, Слово — воскресение и Слово же — геенна огненная. Слово — высочайшее просветление и Слово — гнусная бездна!

Вначале было Слово, и Словом же, уверяю вас, все это и кончится, причем миг тот все ближе и ближе.

(Не знаю, правда, для кого я это говорю, но тех, кто потрудился рассмотреть вышесоставленные слова, не особенно пропуская, — тех хочу обнадежить: до полного распада еще далеко. Все как-то в обесцененном, отрухлявившем мире получается нам выворачиваться, и посему надежда живет.)

Вот, значит, выпил я, и воистину спасительным оказался тот глоток. Тем более что в залапанной грязной посудинке оказалось не что-нибудь, а чистый спирт. Не ректификат и не пищевой «люкс», хотя кто их, «люксы», пробовал, но вполне приличный. Губы осушило и в глотке прижгло сразу. А кислинки, означавшей бы недостаточную крепость, либо ацетонной отдачи технических сортов — их не было.

Не клубились сто десять с тремя четвертью граммов в моем пищеводе, не гуляли туда-сюда вверх-вниз, не пришлось мне морщиться и сдерживать тошноту, чертыхаться и сквернословить, а наоборот, упало моментально и легко, явилось в масть и ко двору.

И душою я очистился и сердцем окреп. Только голос маленько сел, но и это прошло во своевремении.

Однако сразу же, неизбывным сопутствием повисло в синей мрачности вытрезвиловской

Я решил внимания не обращать и отмахнул видение, как липкую нить, сморгнул, как слезу набежавшую.

Да ведь и слеза набежала — от спирта.

— Нормально? — все так же шепотом осведомился Небритый. — Запить вот нечем. Волки даже в сортир не пускают. Ты запиваешь? Я — нет.

— Я тоже нет, — просипел я, — нормально и так. Спасибо.

— Во! А то я гляжу — ты мучаешься...

— Как сюда-то пронес?

— А в штанину. — Он ухмыльнулся краем рта. Губы у него были как оладьи, глаза прятались за синяками. — На шмоне курканул. Колеса прям с носками сдернули, а малую (он произнес на «у») не заметили. Нет, ты скажи, ну носки мои им на кой? Нюхать?

Я поискал, куда деть бутылочку. Небритый деловито упрятал глубоко под топчан, и там звякнуло.

— Не мы первые.

— Колеса, говоришь, — сказал я, переживая спирт, — ну, мы с тобой тогда два брата-акробата. Товарищи по несчастью.

Он некоторое время без вопросов глядел на мои английские «Чёрч», а потом, видимо, решил не вникать.

— Тебя — где? — осведомился наконец добрый самарянин. — Меня ващ-ще возле подъезда! Вышел, ну, через дорогу, у нас на Второй Поречной, на той стороне, в доме квартира, торгуют, ну, этим делом. — Небритый показал под топчан. — Ты не думай, не отравишься. Проверено.

— Да я не думаю, — говорю, — вообще.

— Во! И чего меня дернуло тормознуться, глын-нуть...Яна тротуаре стоял, — зачем-то пояснил он, — в тапочках.

Он сказал — «Вторая Поречная», и это сразу запало мне на слух. На призрачной кисее эта сломанная дважды черточка, повторяющая изгиб реки, лежала среди огромных пакгаузных застроек, мелких частных домиков и двухэтажных строений забытого года. Отсюда не очень далеко.

— Люди в Лондоне, — говорю, — голяком посреди города ходят. На газонах лежат. И в Париже. И в Москве. Сам видел.

— Так то в Лондоне! И на газоне. А я тут. В тапочках и на тротуаре. У волков, у них, ить, тоже план. А я из горла и не запивая. Взяли...

— Это они тебе навешали?

— Это Колян, сосед. С ним с утра... А после помирились. Он и денег на новую дал... А теперь — что?

Вдруг стало что-то настораживать в нем. Или это спирт проникал во все клеточки, пронизывал мембраны, замедлял нервные импульсы, и Тревога и Подозрительность, отпустив тело (судороги пальцев прекратились), перетекли в мой разум, обострили и ожесточили его? Тесный злой сумрак, в котором я пребываю... давно пребываю уже, не позволяет верить в искренность намерений и добронаправленность поступков...

— В одну харю жрете?

Круглоголовый глядел на нас не мигая, так глядел, что я уже начал приподниматься, и неизвестно, что было бы дальше, но в гулкости коридора там, за стеной, пробухали шаги, грохнул засов, и всунулась голова без фуражки:

— Иди, — сказала голова, но, к удивлению, не мне, уже ожидавшему чего-либо в этом роде (потому что — пора?), а Круглоголовому.

Он прошел на выход, как будто нас с Небритым на свете не существовало.

— «Сердце исходило слезами, но немотствовали уста»! — сказал я, как мне показалось, к месту.

— Это ты зря, — ответил Небритый; он уже сидел на своих нарах, — знаешь, он — кто? Он — Серый.

— Да я вижу, что не светлейший. Серятина сплошная, даже «Ку-курва, где ж твой муж?!» не знает.

— Он все Поречаны держит. Я даже не знаю, как это его — и сюда... Бывал у нас на Поречанах?

— Я нездешний, — сказал я, все еще глядя в закрытую дверь, на квадратную, тоже закрытую, дверцу «кормушки».

Прошло минут пять. Небритый спрятался, как улитка, под свое одеяло. Фингал захрапел. Спирт гулял у меня по венам и рождал всякие мысли. Мыслям же способствовала и младенчески-розовая пятка Небритого, вновь выставленная к обозрению, и я даже слегка поразбирался в вывешенной предо мною карте этого города и, соответственно, в собственных ощущениях, которые эта картина вызывала, и поэтому почти не успел соскучиться, когда наконец зазвучали шаги, не те, другие, и всунувшийся на сей раз Круглоголовый с прежней дружелюбностью поманил меня.

Он даже улыбался вполне приветливо, как родному.

— Один не пойду, — сказал я. — Без вот этого. — И указал на розовую пятку.

Круглая голова без слов убралась, но дверь оставалась приоткрытой.

— Эй! — тихо позвал я. — Собирайся с вещами. Выпускают.

— А? Чего?.. Чего — выпускают? Выпускают утром. А щас...

— Давай-давай, — подогнал я, вставая и почти силой раздвигая перед собой кисею, — мне некогда, я и так тут у вас задержался.

Он крутил башкой, мотались вихры. Перевел запухший взгляд с полуоткрытой двери на меня.

— Не пойду! — решительно заявил. — Куда мне ночью? Волки опять посадят, пристегнут... — Его передернуло.

Я взял его за плечо, распахнул тяжелое железо, вывел Небритого в коридор. Мы прошли к барьеру. Здесь Круглоголовый о чем-то говорил с дежурным. И был еще капитан, который меня допрашивал. Они все переглянулись, но я предпочел не заметить.

— Обувь, — сказал, — гражданину верните. Или возместите чем-нибудь. Не босяком же ему по лужам чертить. Босяком, — уточнил я, — прошу не путать.

Ух, и крепок же спирт у Небритого! Ух, и чистый же продукт!

— Попить дайте, — сказал я, и, пока я пил, пока, не возразив ни звука, искали Небритому тапочки, пока, проливаясь в желудок, тухлая казенная водичка разбавляла там, внутри, съежившийся в слизи комок це-два-аш-пять-о-аш, картинка моя, иным не видимая, так же медленно и плавно рассасывалась в прокуренном милицейском помещении и наконец благополучно рассосалась. «Стакан-ластик» — он не всегда должен содержать собственно спиртное.

На воле шел дождь и было темно. Впрочем, посветлело, как только мы втроем плечом к плечу вышли из мрачного двора на проезжую улицу под фонари.

Я ощупал в кармане приятно непохудевший бумажник, возвращенный мне. Небритый в тапочках («Во! — сказал, когда подали, — мои! Кровные!») дрожал рядом. Круглоголовый оглядывался. Он явно чего-то или кого-то ждал. Я — тоже, но главного я не дождался. Мне почему-то казалось, пока нас выпускали, что и тигренка свистнутого — свистнутого ли? — мне сюда же подгонят, ан нет.

Тогда я толкнул плечом этого самого Серого:

— Где тут у вас поближе крематорий?

— Ты! Коз-з... какого крематория еще тебе?!

— Ну, оазис. В котором сгорают время, мысли и воля. Отпразднуем условно-досрочное? Спрыснем свободу?

Он — я

— Тебе вообще — куда? — продолжал я; вот черт, и этот, плотный, коренастый, а все-таки на какой-то паршивый сантиметр, но выше меня. — Если тебе туда, то нам, — махнул, не глядя, — в другую сторону.

Небритый не выдержал откровенной моей наглости и стал бочком-бочком отходить. Я поймал его за рукав: «Стой».

— Ты зачем взял этого придурка? — кивнул на Небритого Серый.

— А черт его знает, — ответил я. Честно ответил. Я действительно не знал. Ну... почти не знал, скажем так. Не хотелось оставаться один на один с этой ночью, с этим маршрутом, с этим городом. С этим Серым, если угодно. То, что угнанного джипа не оказалось, подтвердило мои опасения.

Возле нас, разбрызнув лужу, тормознула «Тойота», черная, как и ее стекла. Распахнулась дверь, но никто не вышел.

— Дальше его потащишь? — зло прошипел сквозь зубы Серый. — Мне он не нужен.

— Мне нужен. — И, не обращая внимания на забормотавшего Небритого («Да я, мужики, я — ничего... я дойду...»), втиснулся сам и втиснул его на заднее сиденье.

Круглоголовый что-то сказал водителю, плечистому, как он сам.

— Не-е, — сказал им я, похлопав по спинке сиденья, — сперва в кабак!

Серый отчетливо выматерился, а потом буркнул что-то еще, и мы рванули.

— Слышь, друг, тебя хоть как звать-то? — шепнул рядом Небритый. — Я — Санек... О! Да ты ж там костюм забыл... ну, пиджак! Тормози их, вернемся, заберем! Хороший пиджак, ну, я ж видел. Постирать если.

И только тут я понял, что я — такой же, как и он, мокрый, дрожащий от промозглого холода, и никакой обогреватель меня не согреет, и никакое тепло не вынет из груди ледяной Неизбежности, а один лишь девиз мой на сей случай жизни: «Обстоятельствам — нет!» Но не было под рукой ингредиентов, как не было уверенности, что найду все потребное там, куда, может быть, везет меня этот Серый. Хорошо бы — на свои Поречаны, которые он «держит». Хорошо бы это было правдой. Хорошо бы.

Вот выпью, подумал я, и увижу, где нахожусь.

Вслух сказал же:

— Вернешься, Санек, — пути не будет. Плевал я на пиджак... — Завершив, по своему обыкновению, из святого источника: — «А жабо — что нам жабо! Мы уже и без жабо — лыка не вяжем...»

Да-да, та самая фразочка, вы правильно поняли.

Глава 8

Небесное и земное

И было все, что может пожелать человек, то есть решительно все, от разливного пива до бутылочного.

— На брудершафт, ребятишки?

— На брудершафт.

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Машина расплескивала небесную воду, сделавшуюся на краткое время земной, асфальтовой водой, чтобы вот-вот стечь в реку, а там — в море, а в конце концов вновь стать, возвысясь, Водой Небесной и сочетаться с женихом своим, Небесным Воздухом, а нам на маленькой сморщенной черной Земле, наш удел — Огонь; и в нем сгораем...

Вот! Видите? Опять! Что значит вовремя не принятый девиз! Опять она, эта правда! На кой, как выразился Фингал, очередной камешек под колесом моего маршрута, она нужна-то?! Разве поможет она небритому Саньку, которого потрясывает не столько от недостаточной опохмелки, а от страха и непоняток: куда везут? зачем везут? почему этот нездешний мужик в пиджаке... то есть без пиджака уже, почему он такой наглый? почему его слушается сам Серый? почему из трезвиловки выпустили вот так вот неправильно, прям посреди ночи?.. Помогут скрещения Стихий тому же Серому, в круглой, как шар, бритой башке которого тоже каша из непонятностей (их-то я мог примерно определить), и злость, и наверняка что-то еще?.. Помогут тем, кто сейчас живет, дышит, спит, пьет, мечтает, совокупляется, вожделеет, томится, грустит, ржет, рыдает, просто тихо ждет смерти и в этом городе, и в тысячах городах других, по берегам других рек?.. Помогут ли они мне с моими неумолимо истекающими двадцатью четырьмя часами?..

Кстати, о времени. Было еще не очень поздно, и, пока проезжали более-менее центральные районы, на автобусных остановках можно было видеть девчонок в мини-юбках и высоких сапогах.

— Берем парочку? Или одну на всех? Спонсирую! — Уже из чистого озорства я прихлопнул бумажником, но не по спинке сиденья Серого, а — водилы. Имея, правда, некий умысел.

И умысел мой нехитрый не замедлил сбыться.

— С плеча только веник цеплять, — гоготнул тот, и лица я его не увидел, и, забегая вперед, скажу: и не суждено мне было увидеть. — Дома своих навалом. С дровами в лес...

— «И вокруг столько трипперу, что дышать трудно», — поддакнул я, радуясь случаю напомнить о прекрасном.

— Спрячь лопатник, ты! — рявкнул Серый. И парню за рулем: — А ты завали хайло! Начищу обоим!

— Меня всегда убеждали убедительные доводы, — кротко согласился я, хотя из несколько другой оперы.

В окошко смотреть стало решительно не на что. Одноэтажные улицы освещены скупо. Река, наверное, где-то уже рядом.

Дорога развернулась площадью и ею же закончилась. Ошую разлегся сверкающий стеклянный магазин под длинной пятиэтажкой, одесную — желтый дом с белыми гипсовыми колоннами, острым фронтоном и без окон. Имелся также багрово светящийся, как уголь, плотно завешенными изнутри окнами параллелепипед, и из него неслись звуки и вопли музона.

Дальше лежала тьма. В ней заблудились несколько красных, белых, зеленых огоньков.

Ага, подумал я.

— О! — шепотом прокричал Санек у меня под рукой, — он и есть! А говоришь — нездешний. Я сразу понял...

Мы вышли из машины и завернули за угол багровой стены. У высоких ступеней припаркован десяток иномарок. Их освещал сине-зеленый свет от гнутой надписи: «Оазис».

Я хмыкнул:

— Веди нас, хозяин достойный, праны подай нам, воздымем мы кубки во славу богов олимпийских и дома сего!

— Базарь, базарь, — процедил Серый сквозь зубы, не глядя на меня, — щас ты там побазаришь... А ты, слышь, убогий, вали отсюда, последний тебе раз сказано!

— Нет, — уперся я, — Санек со мной!

— Дык, мужики... я, правда, того... я как-нибудь... Холодно в рубашке...

Короткий, как кот лапой, удар. Да много ли надо пьяному — от небритого Санька только тапочки взлетели, а сам он кряхтел и охал под ближней иномаркой.

Кончилось фото, думаю, началось кино. Сделал движение, но тут мне в поясницу уперлось что-то такое убедительное, что порыв мой угас, не начавшись.

К нам спешили от входа двое плечистых в кожанах. Серый помахал им.

— Убери ствол, — тихо проговорил я, не оглядываясь, — а то я ваших телок не попробую.

Твердое убралось.

— Не прыгай, вот и посмотришь, а может, попробуешь.

Этот парень казался более миролюбивым, чем Серый. Впрочем, у них не разобрать.

Я полез в бумажник, на ощупь определил купюры: наши, и попросил:

— Не трогай его больше, дай ему... хоть сколько. И отпусти, а?.

Бумажки исчезли.

— Хоть сколько, — передразнили из-за спины, — с бакланов не тянем. Сопли подберет и пусть валит. Иди, куда сказали.

Внутри, куда меня провел один из кожаных вслед за по-хозяйски заспешившим Серым, было много всего. Но — и мне не стыдно в том признаться — при виде барной стойки я только что не облизнулся.

Она сверкала цветами радуги и манила соблазнами земли и неба.

— Вы — люди! — сказал я от всей души. — Делайте со мной чего хотите, но сперва мы выпьем.

А сам лихорадочно соображал, что же это такое минуту назад нащупал в бумажнике.

Твердое, прямоугольное и никак не похожее на любое из того, чему там полагалось быть. Постороннее.

Глава 9

Средь шумного..

И тут мне встречается бабонька, не то чтобы очень старая, но уж пьяная-пьяная...

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Провожатый толкнул меня на табурет у стойки, мимоходом спихнув оттуда кого-то, крикнул потному бармену: «Давай чего скажет!» — и растворился. Мне сразу стало очень хорошо.

Мне стало очень хорошо, и я на языке жестов принялся объяснять, чего мне, собственно, требуется, и что с этим, требуемым, делать, и в какого рода емкость наливать. По ходу дела очи бармена растворялись шире и шире, он даже взглянул куда-то поверх моей головы, словно испрашивая подтверждений вменяемости клиента, и, видно, там подтверждений не получил, однако, после некоторого колебания, продолжил работу по моим указаниям.

Это тоже было хорошо. Значит, меня как привели, так и бросили в питейный рай, потому как — куда мне, действительно, деваться отсюда? Чем не жизнь?

Ну а уж когда я выпил без остановки, с краев до дна, отложив, как ненужное, соломинку, слизнув с губ последние капли, благодарно кивнув, показав пустое вместилище, ткнув пальцем, мол, повторить, — вот тогда у мужика за стойкой не скажу волосы дыбом встали — вставать почти нечему, — но характерная улыбочка промелькнула.

Да, на первый взгляд, смесь страшноватая. Даже не зная ингредиентов, просто по цвету. Вроде нефти с касторкой. Между прочим, на вкус тоже. Но мне необходимо было встряхнуться, и поэтому девиз «Все наверх!» был в данный момент наиболее востребованным. Я и заказал двойную, противу обыкновенной, порцию. По моей личной классификации, что девиз, что порция — все одно, тут дело не в количестве как таковом, ну да это совсем уж тонкие тонкости...

Теперь можно было повернуться к залу.

Зал был длинный, как тоннель метро, и уютный, как дровяной сарай. Народу много, народ примерно одинаковый. Достаточно темно, хотя, в общем, видно. Заканчивается тупиком, где темно совсем. Серого я различил примерно там, в темноте, причем спиной к стойке, а следовательно, ко мне. Столики по сторонам общего прохода в перегородках типа усеченные купе-плацкарт, не доходящие до плеч сидящих. Короче, дизайнеры по интерьеру отдыхают.

Что мне надо, я углядел; «Все наверх!» уже начал действовать.

— Эй! Ты чей? — Голосок пробился сквозь ритм и лязг, рядом завозились, ноздрей моих сквозь жар, и пот, и дым (о, где ты, антитабачный закон?!) коснулась, будто нежный лесной ручей, линия «Эгле».

— Угости, дяденька!

У нее было простое и, кажется, довольно милое курносое русское личико, и никакими ухищрениями она его пока, в силу юности, не могла закрасить.

— У тебя все еще впереди! — прокричал я ей, перекрывая поездку «киборга в Выборг». — Все главное и заветное! Скиряешься — и считай, жизнь удалась!

— Чиво?

— Ничиво!

— Ты с Серым пришел?

— Он меня привел.

— Так ты заезжий?

— Как ты догадалась?

— Чего пьем, заезжий дядечка? — Нетвердые пальчики (вот он, тремор, вот он, родимый!) обхватили емкость с новой порцией нефти с касторкой, черно-лиловые губки вытянулись, ловя гуляющий край стекла. — Уй! У-ух-х!

Едва успел я подхватить «Все наверх!», отодвинул подальше.

Девчонка зажимала рот, в глазах ее — зеленых, что ли? за склеенными ресницами не рассмотреть — плескался откровенный ужас.

— Это... это чего? Бензин? Ты это пил?!

— Это тринитротолуол, только расплавленный.

Бумажник с неизвестным твердым квадратиком жег мне ляжку. Серый там, в глубине зала, кажется, заканчивал свой разговор с кем-то, кого я со своего места видеть не мог. Во всяком случае, оглядывался уже дважды.

Я сделал знак бармену, указав на девчонку.

— Я-то заезжий, а вот ты — чья?

Она ответила не сразу — запивала шампанским. Икнула.

— Я... пока вроде ничья. Хочешь, твоя буду?

Удивительно быстро на нее подействовал алкоголь. Даже слабый. Или обкуренная до.

— Тебе который годок-то?

Она высунула язык, вполне розовый язычок меж черных губ, и быстро-быстро повертела им.

— Чего еще — это ко мне. Или к тебе... ик!.. заезжий. Тут негде. Хочешь — встояка... ик! — И она снова повертела языком.

— И все, значит... Ну а это — где? Только помаду убери, я отмывать не собираюсь. Жена скажет — по негритянкам пошел...

А поверх полутемного, сизого от дыма зала уже проглядывала тонкая кисея, и теперь там, где я в данный момент находился, на Поречанах этих, туда, ниже, к реке с блуждающими огоньками барж и неподвижными бакенов, в темноту складских кварталов, — туда мне было, туда...

— Ты, дяденька, мальчик? «Где»! Где обычно. — Пальцы, вдруг утратившие всякий тремор, обхватили мое запястье так, что я тут же вспомнил недавние наручники. — Полтинничек, учти, дядя, В случ-чё тут ребята наши...

— Погоди. — Я достал бумажник.

— Да ладно, потом.

— Я не тебе, я за выпивку.

— Успеешь дать, тут выход один, мимо не пройдешь...

Я все-таки положил купюру рядом с ее пустым бокалом и моим нетронутым девизом.

К туалетам надо было пройти за портьеры, повернуть и еще раз повернуть. Навстречу нам попались девица, похожая на мою, и малый с сытой мордой.

— Погоди, погоди, это же дамский...

— Да какая тебе разница!

Она стирала с губ черную краску практичной на все случаи «Олдэйз», а я проверил запор изнутри кабинки. Потом усадил девчонку на унитаз и стиснул горло так, чтобы прекратить доступ воздуха. Левой рукой. Кинул короткий взгляд на лежащее в ладони правой руки.

— Не вздумай вопить, — шепнул доверительно, — сирены ментовские слышишь? (Она кивнула, сколько могла.) Отпущу — не заорешь? (Отрицательное трепыхание.) Смотри у меня!

Я дал ей дышать, но совсем не отпустил. Приподнял и,

Сирены уже заливались вовсю — ну прям тебе Голливуд.

— Это... за... тобой?..

— Это для меня. Тут правда нет другого выхода, кроме как через зал? Ну! Быстро! Кухня какая-нибудь, подсобка, кабинет заведующего? С окном. Это ж столовка бывшая, нет?

— Я... н-не знаю... Дяденька, не бросайте меня, мне нельзя в ментовку... в милицию то есть.

— Ага, вспомнила слова человеческие, поречанка-поречаночка.

Специфического шума с воплями и взвизгами из зала еще не слышалось, но кто там ехал в Выборг — он заткнулся. Синеватая сепия перед лицом колыхалась, но виделось сквозь нее сносно.

— Ладно, пошли.

Я осторожно выглянул сперва из кабинки (в соседней возились), потом из туалетной комнаты в коридорчик (никого). Девчонка тащилась за мной как приклеенная, но теперь уже держал ее я, и все это продолжало напоминать сцену из пошлого боевика, где герои бегут через сортир. С удовольствием бы я ее бросил, да нельзя.

Теперь нельзя — когда я прочел всего-навсего шесть слов с карточки.

Ну вот, и из зала донеслось...

— Это — куда ведет?

— Н-не зна...

Дослушивать я не стал, просто вышиб ногой узенькую дверь. Тряпки-швабры-ведра.

Нет, не может быть. Из любого положения всегда есть как минимум два выхода, и третий запасной, и четвертый — на тот свет. Не-ет, отцы, мы так не договаривались. Ишь ты вам — «не пренебрегайте случайностями»! Понапишут же. Где опять этот беззубый кастрат, а?! Впрочем, если бы выхода действительно не было, он бы как раз появился...

Выход в прямом смысле выпал на меня, когда мы с девчонкой притаились за портьерой перед залом, в котором уже, разумеется, шуровали. Свалился выход из незаметной ниши сбоку и сказал неожиданно интеллигентным голосом:

— Ты чё, в натуре, баран, ну ты не въехал? Т-ты ч-чё-ооо... — И продолжил движение, и упал бы с ненужным грохотом, если бы я по-братски бережно не положил на пол.

Переступив через, мы очутились в крохотном коридорчике, этаком аппендиксе, где троим тесно. Но нас-то было всего двое, и, главное, здесь была еще одна дверь. А за ней помещение с нормальным человеческим окном. Зарешеченным, но не по-современному, а решеткой из тех, что я назвал бы раритетно-провинциальной. От маленькой четвертыжружности в углу расходятся веером прутья.

— Держи дверь!

Света от уличного фонаря за углом как раз хватало. С первой и второй рамами я справился быстро. Оборвал проводки сигнализации, нуда теперь один черт. А с решеткой пришлось попотеть. Я взялся... Натруженные в схватках с жизнью, умелые руки мои... Готово!

— Пролезешь? Давай следом! — А сам думаю: где? где ты, мой спасительный девиз «Все наверх!»? Для чего я тебя бросил там, среди чужих людей, так и не притронувшись ко второй двойной?!

Первый этаж оказался неожиданно высоким, и я здорово ушиб колено.

— Ловите, дядечка!

Она была нетяжелой, зато крепкотелой, и все, что требуется, у нее имелось в достаточных количествах. Что ж, вот и дополнительный бонус мне, подумалось мельком.

— Ой, чего это!..

— Не ори, дура.

Окно выходило в закуток заднего двора, и хотя с противоположной, фасадной, стороны «Оазиса» слышались всякие неприятные звуки, здесь пока никого не было.

Кроме трупа.

Что это труп, перетащенный сюда, в чернильную тьму, отсекающую свет фонаря, что заглядывал в спасительное окошко, я определил на ощупь. Он был в куртке, и это было кстати. Не рассекать же в рубашечке под вновь заморосившим осенним дождем.

Я стащил куртку с тела.

— Зачем вы его тянете, пусть себе валяется, пьяный. Убегать надо...

— Тихо.

Я не собирался выволакивать его на свет целиком, мне нужно было лишь взглянуть на его лицо, чтобы убедиться... Я убедился, но лица, как я уже говорил, увидеть было не суждено.

Его не было.

Стертая, как на наждаке, плоть еще сочилась черной кровью, шея неестественно вывернута, позвонки сломаны.

— О-о-ой...

— Тихо, сказал. И не вздумай теперь удрать от меня. Во мне одном твой шанс. Если что раньше было, теперь «мягкого» повесят. Знаешь, нет трупа — нет дела, есть труп — есть дело...

Ногой я откинул голову трупа в темноту, натягивая куртку. Я узнал ее по характерной выпуклой вставке на спине и на плечах. Это был водитель Серого.

Мы с Серым прошли внутрь почти сразу. Двое охранников у входа — тоже. Больше на паркинге перед «Оазисом» не оставалось никого, кроме него, пугавшего меня пистолетом, да копошившегося где-то под машиной небритого хлипкого алкаша.

А пистолет вообще не тронули — оттягивает карман.

Глава 10

Наяву и во сне

А она взяла — и выпила еще сто грамм. Стоя выпила, откинув голову, как пианистка.

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

«Оазис» примыкал углом к пятиэтажке, единственной, должно быть, на всех этих Поречанах, и из надежной тьмы переулка за нею я, почти не скрываясь, мог наблюдать за происходящим.

Выводимые и запихиваемые в подогнанный автобус персонажи уже не казались теми симпатичными посетителями, какими они были внутри.

— Как кино называлось? Ну, недавно по телеку? Про борьбу доблестных органов в тяжкие годины разрухи?

— Н-не... не помню. Пойдем, а? Пойдемте, дядечка. Хотите, правда ко мне пойдем, я тут близко. И родоков сегодня дома нет, в деревню отвалили...

— Они — в деревню, ты — на промысел... Дядечки, миленькие, усатенькие, мы — блоковские Незнакомки, хочете, идите с нами, мы вам покажем электрические сны наяву! — пропищал я противным голосом.

Девчонка даже всхлипывать забыла. Отпрянула, как от гадюки, насколько позволяла длина наших двух рук.

— Тогда отпусти, козел! Отпусти, говорю, чего пристал! Больно! Я кричать буду!

— Давай-давай, — проговорил я рассеянно, не отрываясь от площади, где начали разъезжаться, — кричи-кричи, внимание граждан привлекай, глядишь, и наряд вызовут на подмогу слабой девчушке перед маньяком-насильником. Ты ж меня не знаешь, кто я таков, откуда, с какого боку припека, а тебя, я чувствую, тут каждая собака... Учти, девочка, я писатель не местный, попишу — и уеду, а тебе тут жить.

Спектакль на площади был показан, что ни говори, красочный, эффектный, а вот со зрителями оказалась напряженка. Хотя, может, оттого, что отсутствовало должное шумовое оформление. Сирены... что сирены, повыли — и ладно, а вот кабы пострелять, припомнить кабы горяченькие девяностые... Так или иначе, из партера, похоже, смотрели только мы с девчонкой. В пятиэтажке даже окна многие потухли с появлением сразу большого количества казенных машин. Или из темноты виднее? Я тебя вижу, ты меня — нет, да

Все ругаем низкопробное «мыло», а хоть приучили народ к правильному поведению в разного рода эмердженси. За десять лет. Глядишь, еще через десять лет на уровне инстинктов впитаются сценарные схемы решений внутрисемейных коллизий.

«Мне нравится мой народ, — не удержался я, — я счастлив, что вырос и возмужал под взглядами этих глаз. Что бы ни случилось с моей страной, эти глаза не сморгнут. Им все божья роса...»

Уважаемые! Призываю всех и каждого не повторять моей ошибки! Разговаривайте вы, пожалуйста, с людьми на близком им языке! Не умничайте! Не старайтесь казаться отстраненнее, чем вы есть! Даже если очень противно...

— Ладно, пошли. К тебе. Проплачу по таксе и сверху добавлю. Только вот что. Давай-ка сперва найдем...

Тут я заметил, что на девчонке лишь тонкая какая-то кофточка, вся промокшая насквозь. И какие-то джинсы. То есть я раньше видел и тем более в руках держал, да как-то забылось.

А сама ни гу-гу. А я в куртке непромокаемой.

— Иди сюда, — распахнул свободную полу.

— Не пойду.

— Не понял... а. — Я привлек ее силой. — Ты не мертвых бойся, ты живых бойся. Скажи-ка мне вот что. Первое: как звать? Оксана? Хорошо. Второе... да чего ж тебя так колотит-то, погоди, решим вопрос... Второе: где у вас тут ближайший ночной? Согревающее необходимо, согласна? Оно же микстура от головной боли. Вот-вот, и я бы не отказался...

А мы уже шли безлюдными переулками, заборами, брешущими из-за заборов цепными собаками, тьмой, и мокрым холодом, и дождем, который существовал отдельно, сам по себе; шли сваленными у заборов кучами угля и просто бревен, и кучами чего-то еще, песка или опилок под пленкой; шли тяжелыми тучами в черноте над нами и над этим городом; шли запахом реки, и чем ближе к реке, тем дома за заборами становились солидней и добротней; а потом мы свернули, и к запаху воды примешались запахи солярки, и бензина, и ржавого металла, и дома сделались перекособоченными лачугами, и никто не встретился нам.

Не повидай я на своем перелетном веку множество разных городов и мест, окружающее могло бы показаться одним мрачным сном с ледяным ветром и листьями на асфальте, а потом — на сырой земле среди луж. Я вспомнил оставленный всего каких-то тридцать-сорок часов назад другой мир: хром и лак, и сверканье бокалов, и сверканье драгоценностей на женщинах; яркий свет и приглушенные полутона; разноцветье фишек и карт, и зелень столов, и — «Ставки приняты... ставки сделаны... ставки закончены...» И новую дорогу, и новую тьму, и ослепление от фар встречных траков, идущих связками по двое-трое-четверо...

А в какой-то момент — когда девчонка крепче уцепилась мне за руку, что ли? когда прижалась к боку, ища тепла? — в этот миг одна явь вдруг заместила другую, и уже то, покинутое, откуда я бежал, неудачно бежал, то оказалось не чем иным, как небылицей, сказкой из телевизора и гламура, сном о ненастоящей жизни, а это, мокрое и постылое, — жизнью подлинной, какая она есть, какой всегда была, какой ей быть и ныне, и присно, и во веки веков, аминь!

Все у меня не как у людей...

— Ой-ёй-ёй, отпустите, дяденька, больно! Я больше не буду!

— Чш-ш!

Я прикрыл ей рот ладонью и забрал из вывернутой руки свой бумажник. Прижалась она ко мне, ища тепла, как же.

— Ай, девочка Оксаночка, ай как нехорошо. С тобой по-человечески, а ты что? Ладно, не сержусь, проехали. Учти, поможешь мне — будут тебе денежки, не чета этим. Что здесь — мелочь... Значит, говоришь, нет поблизости ночного? Как же нам быть, когда душа жаждет, а тело слабеет? Куда ты меня вела? Правда к себе? Ну, ты дурочка, ведь меня первый раз видишь... Ну, не хлюпай, не хлюпай. Где у вас торгуют по ночам? Я же вижу, тебе тоже нехорошо.

— Во... во-от.

— Ну, пойдем, пойдем, сама постучишься, чужому-то не дадут небось, ага?

Я не вслушивался в ее переговоры со светящимся еле-еле окошком, лишь держался вплотную, отсекая возможность побега. И в дом, когда открылась дверь на деревянном крыльце и легла полоска света, не пустил. Только денежку дал. А потом принял тяжеленькую пластиковую бутыль.

Полторашки такие, чтобы кто знал из культурной публики, в народе моем любимом зовут — «чекухи». Чекушка — чекуха, понятно, да? От малого к большему. Все выше, и выше, и выше!..

Девчонка сунула мне шуршащий комочек.

— Это еще что?

— Как что? Сдача.

Тою же рукой, что кошелек вытащить хотела. Машинальным, знаете, таким движением, автоматически. Это видно, а если не видно, как сейчас, в темноте, то чувствуется, поверьте.

Господи! Сущий на небесах! Спаси ты меня и помилуй! Огороди от спеси и чванства, от снисходительной жалости и брезгливого любопытства горних высот к подножним болотам! Ничего не знаем мы о ближних своих, о дальних, о живущих бок о бок, выше и ниже, рядом и за горизонтом!

Но Господь, как сказано где-то в катехизисе моем, — молчал. Впрочем, я что-то зарапортовался...

— Себе... дурочка, себе сдачу оставь.

— Х-холодно, дядечка...

— И я к тому же. Без закуски можешь?

— Я по-всякому могу. У меня конфетка есть... вот. Только слиплась.

Ну вот тут ну никак не мог я ее не поцеловать, зассышку эту и минетчицу. Дитя своего времени и вечную юность мою. Как напоминание... неважно о чем. Напоминание.

Однако вспомнился мне и утренний хич-хайкер Федя, и я спросил, прежде чем глотнуть:

— Спирт?

— Не. Туг спиртом не торгуют. «Сам». Мы нарочно сюда ходим, чтоб не отравиться дрянью у цыган. Они димедрол мешают...

— Надо же, и тут до меня тральщики побывали, фарватер обезопасили. Ты зачем столько взяла-то? Не отравиться, так опиться, да?

Она — я ощутил под курткой — пожала плечами, а я... ну конечно — немедленно выпил! Вполне приличный самогон оказался.

И она, не вылезая у меня из-под руки, запрокинув растрепанную, мокрую, слипшуюся перьями головку юной поречанской бабетты из самой нашей посконной глубинки и провинции, окраинной, неумелой еще шлюшойки, — со мной за компанию выпила и она.

И по-прежнему от нее пахло туалетной водой «Эгле». Двадцать баксов за 50 мл.

Глава 11

Во сне и наяву

Разрешите задать вам один пустяшный вопрос. Разрешите спросить: отчего это в глазах у вас столько грусти?.. Можно подумать, вы с утра ничего не пили!

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

— Укрой меня еще чем-нибудь. Мне холодно.

Я огляделся в ее незнакомой комнате

У окна стоял стол непонятной формы, на столе возвышалась темная чекуха и стакан, и была даже пригоршня тех же конфет, извлеченных девушкой Оксаной из какого-то хранилища в темном доме; свет при входе она включать категорически отказалась: «Ага! Чтоб каркалыга потом родокам настучала? Соседка, ну, бабка. Иди туда, не споткнешься, я сейчас...»

До скудного по разнообразию, но обильного по количеству стола было легко дотянуться, и это тоже приятно.

— Ну, вот представь себе, — сказал я, продолжая начатое, — ты — птица. То есть ориентируешься, как птицы в полете. Видишь все как бы сверху, даже то, что за горизонтом, не очень, хотя далеко. Джи Пи Эс с локальным покрытием такой, да?

— Чего? — буркнули с кровати.

Девушка Оксана лежала в самом темном углу, на тахте, оказавшейся неимоверно скрипучей, так что я даже не знаю, к чему была маскировка со светом, не только соседи, пол-улицы поняло, чем тут занимались. Девушка Оксана курила, сигарета манила светлячком. Я напомнил себе, что бросил два года назад.

Окно выходило на реку — дом стоял на обрыве, — и я сразу, лишь сориентировался, подумал, что недолго ему тут стоять, двухсекционному брусовому бараку, уж больно место хорошо. Ликвидируют со всем кварталом последних лачуг. Благосостояние растет...

Прочь низкие, мелкие мысли! Не река там, в необъятной черной широте, как в провале, а — дыра в четвертое измерение, в иную Вселенную, а я — демон Масквелла, и девиз «Все будет хорошо!» заполняет глоток за глотком топливные баки моего звездолета, я готов преодолеть Пространство и Время, готов к рывку в Неизведанное, невзирая на все связанные трудности и издержки, материальные и любого другого рода. Синевато-коричневая карта астронавигаторского маршрута плотно наложена на действительность плоского мира, и будущий путь среди звезд отчетлив и ясен, как никогда.

(Под обрывом и перед собственно берегом, довольно удаленным, кстати, располагалась обширная территория ангаров, проездов, длинных безоконных строений с бетонными стенами и плоскими крышами, колючей проволоки, вооруженной охраны, и где-то там были грузовые причалы и краны, но я уже не обращал внимания на эти мелочи.)

Я отрешился от земного. Я заглушил голод плоти при помощи девушки Оксаны, а на восстановление сил перед стартом мне было выделено специальное время, ибо следующие три слова с карточки (первые, если помните, были: «Не пренебрегайте случайностями») гласили: «Отсрочка пять часов».

Было, короче, время отдохнуть и расслабиться, прежде чем уносить Родину на подошвах своих сапог.

Я выпил девиз «Все будет хорошо!» и налил следующий: «Готовность раз».

— Неважно, что именно, — сказал я. — Главное, ты видишь то, чего не видят другие, видишь то, что спрятали одни от других. Можешь отыскать потерянное, вернуть утраченное. И находишь. И возвращаешь. И при этом никаких затрат, капитальных вложений в основные фонды. Разве что на девизы. Это раньше мы все ехали в одном поезде, одним маршрутом. Скажем, «Москва...», ну, тоже неважно. Ты тогда еще не жила. А теперь вы все ребята целеустремленные, и всяк в свою сторону. На собственных колесах. Что породило ужас траффиков, к которым страна оказалась не подготовлена, и это еще небольшое зло... впрочем, страна-то... она как лежала, так и лежит. И ты задаешь себе сакраментальный вопрос...

— Это клево! — перебили меня за спиной. — Найти, если чего потерялось. Я колечко летом куда-то посеяла. Знаю, что в доме, десять раз все перевернула, полный шмон, а не нашла. Может, найдешь? Если не врешь, дядечка? Дай мне выпить! — потребовала девушка Оксана капризно.

Я протянул, не оборачиваясь, свой «Готовность раз» и, когда она, профессионально выдохнув, вернула стакан, налил-таки себе и продолжил с места, где меня прервали:

—...сакраментальный вопрос: что делать? — задаешь ты себе...

Темнота в углу, светящаяся огоньком сигареты, уже была не темнота дешевой норы для потного перепиха, о нет! это уже был огромный зрительный зал, греческий амфитеатр, римский Форум, откуда сотни и тысячи глаз глядят и внимают, куда я, единственный не побоявшийся выйти к ним посреди гигантской площади сцены, бросаю свои алмазные пандекты...

— Бабло делать, дядечка, — сказал вокс попули с хрипотцой. — Это ж какие бабки можно нарубить! Если ты не втираешь, — повторила девушка Оксана. — Открыл бы фирму, все дела...

— Я никогда не вру, — сказал я печально, — фирма-то была. Специальное агентство по оказанию специфических услуг... ну, оно как-то не так называлось, не помню уже.

— За деньги?

— Ну, не по гуманитарному же коридору, В пользу голодающих сирот Арчидоны...

— Кого сирот?

— Неважно... Не кого, а чего. Город такой. В Мексике. И еще в Штатах. Два.

— Уй-я! Ты и в Штатах бывал?

— Нет еще... — Я прикусил язык. — Тормозишь, девушка. Разве теперь кричат «уй-я!»? Теперь кричат — «вау!». Впрочем, не уверен в точности, что теперь именно кричат. Может, по-прежнему — «твою мать!».

— Т-твою мать! — Судя по звуку, она там пыталась выбраться из-под одеял и прочего. Воодушевилась, значит. — Слушай, это игру такую показывали, из Питера... блин, забыла, как называется... Там тоже, ну, искали этот, клад, с понтом царицы какой-то. Ты — тоже так, да? Как та игра?

Я вспомнил гарроту в жирных пальцах Быка. Вспомнил сломанную шею парня из машины. Вспомнил еще кое-что.

— Да. Как игра. Одни пьют, другие похмелье лечат. Все при делах.

Кушетка возопила под азартно задвигавшейся девушкой Оксаной.

— Слушай, если ты клады находишь, ты богатенький дядечка должен быть. Да?

— Типа Буратино. Пять золотых, и те попятили.

— Не пой! От евриков кошель лопается. — Она смутилась лишь на секунду. — Ну, ты извини, вообще, да? Но ты говорил — помочь. Давай! Я — всегда пожалуйста. Только скажи чего. Думаешь, под разных козлов ложиться — пряники?

Я посмотрел через плечо. Груди девушки Оксаны призывно белели в темноте.

— А хочешь... иди ко мне еще разок. Хочешь? Я тебе так сделаю — не пожалеешь. А, дядечка? Блин, все забываю спросить, как тебя зовут.

— Да какая тебе разница, — вернул я ей ее же фразу, да она наверняка уже забыла.

— Ну, не хочешь, как хочешь. Слушай, а как у тебя получается вообще? Вот так вот просто видишь, и все? А ты говоришь, фирма была, а теперь нет, что ли?

— Теперь нет. Теперь от евриков лопаюсь. Мне хватает.

— Во, блин! Мне никогда не хватает. Тут рублей-то...

— Я дам тебе денег, — сказал я наугад.

И попал.

— Да водочки вот выпью, и все делается сразу вроде ясно и понятно. И я действительно выпил свой «Готовность раз», тем более что готовность раз мне, я чувствовал по ситуации, становилась все актуальнее и актуальнее.

Но вместо собранности и азарта перед девизом «Вперед, на бруствер!» — этот стакан оказался неожиданно «стаканом-ластиком», который, показав мне напоследок забавную, но незначительную деталь, растворил наложенную поверх говенной действительности картинку из волшебной сепии. Остались лишь: холодная комната, сырая ночь и беспардонная шлюха на пробздетом диване.

Я пошатнулся.

— Эй! Ты приляг, да?

— Нич-чего. Все под контролем. И на подстраховке. — Я по-идиотски хихикнул. Нашарил трусы, за ними брюки. — Это раньше у народа была проблема: что пить? где взять? на что? Слава богу, вопрос решен. Благосостояние растет. Теперь на первый план выходят более тонкие, но из-за того не менее животрепещущие темы: с кем пить? по какому поводу? во имя чего? Кому выгодно, чтобы ты пил вместе со всем народом, то есть, я извиняюсь, в чем и, соответственно, чья маржа от систематически погубляемой нашей печени? By компрене, девочка?

Разыскав второй носок, я мимоходом сунул ладонь в узкий паз между спинкой доисторической тахты и диванной подушкой и добыл, что там засело, скатившись когда-то из-под одеяла в изголовье.

— Но главный-то вопрос современности, он ведь остался все тем же. Кво вадис?! Или, чтобы было понятнее, — камо грядеши, девочка? Ведь как не получил ответа на этот вопрос один парень две тысячи лет назад, так и по сию пору...

— Херню какую-то мелешь, дяденька, — сказала девушка Оксана неожиданно трезвым голосом. — Куда собрался? Ты мне деньги должен, не забыл?

— Ого, уже должен. Хотя... Посмотри, — протянул ей то, что держал на ладони, — узнаешь?

— О-ой, правда. Нашлось! Ой, дядечка... Значит, не втирал...

Я был рад, что успел одеться. И рад, что успел выпить последний девиз. Но что уйти уже не успеваю, тоже было ясно.

— Плохо работаешь, девочка. Во-первых, слишком много вопросов. Во-вторых, привела меня к себе, черт-те куда, а где гарантия, что я вообще пошел бы? Дальше. Сперва я думал, что тебя ко мне Серый приставил. Присмотреть, пока он там... не знаю, с кем. Потом я увидел, что ты по-настоящему испугалась. В дабле... в туалете. Но главное — слишком много вопросов. Никакая профессиональная девка столько не задает, какое ей дело. Обслужила клиента — гуляй; следующий из очереди. Кстати, ты целуешься неумело. И все остальное... в общем, по-любительски, уж извини. И пахнешь не тем. Не по чину. Все правильно играла, вплоть до бумажник тиснуть, а тут прокололась. Впредь думай. А я пошел.

И, разогнувшись — произносил я свою нравоучительную тираду, мучительно выправляя втоптавшиеся задники у мокасин, — я увидел именно то, что и ожидал увидеть: на меня в упор смотрел черный зрачок пистолета.

Вспыхнул свет, осветил убогое жилице. Оксана держала оружие обеими руками.

— Положи на место. Вещь чужая. Я — и то трогать не стал.

— Ты сиди, где сидишь, дядечка.

— Вы стойте, где стоите, я вашего имени не называл! — вот так, да? Девочка, ты кин насмотрелась. Кины — они всякие бывают, полезные и не очень.

— Сиди, сказала! — Она покосилась на дешевенький пластмассовый будильник (ага, вот кто тикал!) на полочке в углу, и я покосился тоже. Не знаю, что смотрела она, а я — сколько мне еще дополнительного времени осталось. С гулькин фиг там осталось.

Пистолет в руках девушки Оксаны лежал твердо, и она на всякий случай еще локтями в коленки уперлась. А пила со мной наравне.

— Думаешь, точно не промахнешься, если я, например, сразу — под стол?

— Рискни, дядечка.

Я медленно, чтобы не раздражать, достал из брючного кармана обойму, показал ей:

— Меньше ушами надо хлопать, когда самогонку по ночам покупаешь.

В следующую пару секунд мне мой «Готовность раз» здорово пригодился. Девчонка не нашла ничего умнее, как попробовать нажать курок — есть патроны, нет. А ствол глядел мне в голову. Я за мгновение нырнул на пол... и ничего не произошло.

Встал, молча выдернул из обмякших пальцев пистолет.

— Какая же ты все-таки дура. Даже пристрелить клиента по-человечески не можешь. Мельчает Россия...

Какими-то остатками, обрывками картинки, недостертой «ластиком», я уже видел едущие сюда машины, вот они свернули на ближайший закоулок. Вот их услышала девушка Оксана, затянувшая было свое: «Прости, дядечка...»

Я успел лишь закинуть ствол под тахту, обойму — куда-то в коридор за темным дверным проемом. Да — и еще помолиться, вознести хвалу если не самому Господу, то хоть ангелу Его, меня хранящему: один патрон-то в казеннике оставался, и меня спасло только то, что девка предохранитель не сняла.

И сразу сделалось очень людно в барачной хавире.

Глава 12

Загадки природы

— Перед тобою — Сфинкс. И он в этот город тебя не пустит.

— Почему же это ты меня не пустишь?

— Мне лучше знать. Вернее, пущу, но ты разгадаешь мне пять загадок.

«Для чего ему, подлюке, загадки?» — подумал я.

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Если, адресуясь ко всему, всему-всему вышеизложенному, некий сторонний наблюдатель составил обо мне мнение как о внутренне мрачном, циничном, с уклоном в ипохондрию субъекте, — таки нет. И хотя, наравне с катехизисом моим, я чрезвычайно чту такие, например, строки: «Кто в сорок лет не пессимист, а в пятьдесят не мизантроп, тот сердцем, может быть, и чист, но идиотом ляжет в гроб!» — несмотря на сей перл мудрости, который я с удовольствием оформил бы в рамочку и повесил над рабочим столом или, скажем, в спальне над изголовьем (если бы они были у меня, перелетного, спальня и кабинет), чтобы читать и вдохновляться, однако в душе я остаюсь безнадежным романтиком и весельчаком, и рубахой-парнем, украшением любой компании.

Особенно я развеселился и обрадовался, когда тот, кого я, склонный к анималистическим символизациям, обозвал про себя Гориллой, оставил меня наконец в покое, и они там наверху, надо мной, принялись переговариваться.

— Надо его увозить, — произнес голос, определенный мною как Аденоид: говорил в нос.

— Куда? — поинтересовался другой. Риторически поинтересовался, я бы сказал.

— Ну... в гараж.

— Еще скажи — на базу.

— На базу лучше, — вставил свое Горилла, — там условия. Там он у меня не заговорит — запоет.

— Увозите его отсюда! — девушка Оксана. Напористо. Но со слезой. Со страхом. — Все уезжайте! Что вы тут наделали. И... — И умолкла враз.

Оп! — подумал

— До базы два поста проезжать, час в одну сторону. И обратно почти столько же. Где ты его повезешь — в багажнике? А проверят?

— Фигня, под второй пол спрячем. В «Газели».

— Он нужен мне здесь, — проговорил голос, который вступал доселе лишь однажды. Главный Голос — ГГ. — Усадите его. Я хочу с ним поговорить.

Ох, вот этого не надо, а? Уж лучше еще один забег в ширину с Гориллой. Потому что, если ГГ со мной не договорится — а он не договорится, — то ведь и впрямь повезут. Точнее, попытаются увезти, а в этом случае шансов у меня почти совсем не остается. Если только...

А может, все-таки договорится ГГ? Нам ведь что, нам ведь надо-то немного. Налейте законные граммов сто шестьдесят шесть, треть от целого, мы и довольны, и пообщаться не прочь. На любые темы. А?

Меня вздернули с пола, с того самого места, где я, часу не прошло, стоял и глядел на реку, и размышлял о Вселенной, и мне было пусто и легко после девушки Оксаны и в предвкушении налитого девиза, к которому только руку протяни, и весь мир был нарисован воздушными штрихами.

Как быстро меняются наши роли в этой жизни!

После моего лица на полу остались неэстетичные разводы и натеки.

— М-м-м? — сказал я. — М-м-м! М-м?!

— Вы, конечно, понимаете, что шум поднимать не рекомендуется.

Оказался ГГ с благородной сединой. Он сидел против меня на единственном стуле. Аденоид и Риторический стояли рядом. Горилла сопел позади, дышал мне в ухо, расстегивая наручники, девушка Оксана нервно курила у себя в углу кровати. Прикрыться она так и не потрудилась, и холодно ей явно не было. При свете она выглядела еще привлекательнее.

— Он понимает, — кивнула девушка Оксана.

— Помолчи, блядюшка, пока не спрашивают, — по-отечески посоветовал ГГ, оглядывая меня в упор. — Вот, значит, вы какой. Наслышан. Хотя встречаться не довелось. Портретик-то из Сети убрали уж два года... ну, ладно. У меня к вам несколько вопросов, согласны отвечать?

Я обвел глазами комнату. Стол, окно, занавески, обои, шкаф... шифоньер. Полочки, половички, телевизор в углу, экраном к стене, потроха без кожуха на всеобщее обозрение.

— Что вы?

О! Вот она! Я указал кивком на темную пластиковую бутыль.

— Ну, налей ему... только немного... достаточно. Мне, уважаемый, требуется, чтобы вы оставались вменяемым ближайшее время.

— М! — сказал я. — М?

Седой кивнул, лапища Гориллы сдернула скоч с моих губ и усов. Я, не сдержавшись, охнул, хотя до того старался не стонать, пока он со мной занимался. Девушка Оксана усмехнулась криво: «Приятно, дядечка?»

Протянутая Аденоидом емкость неожиданно оказалась нежного цвета и изысканных очертаний. Бывает, заваляется что-нибудь этакое. От прошлой жизни. Или занес кто. Или сама девушка Оксана где-то стырила, ни за чем, просто так.

Я дал свою реплику, стараясь выговаривать по возможности четко:

— «Ну, что можно пить из розового бокала? Ну конечно, водку...» — А переждав ожог во рту, в разбитых губах и деснах, развил мысль: — «Когда ему водку случалось пить, он ноги свои опускал в шампанское. Опустит и пьет. Хорошо!»

Аденоид с Риторическим переглянулись, да и в ГГ я углядел метнувшееся сомнение.

— Он все время как стебанутый, — проворчала девушка Оксана, все же решив одеться, — заговаривается...

— Заткнись! — Мне: — Итак, мы ищем. Что на этот раз? Да, тут мне рассказали, что при вашем появлении в этом городе какие-то эксцессы начали происходить. Маски-шоу, все такое. Это не?.. Может, вам не стоило сюда приезжать? Искать именно здесь?

— Кто ищет, — прошлепал я; черт, оладьи, а не губы! — Кто ищет, тот находит. Правда, не всегда то, что искал.

— Хорошо, хорошо, мы все это оценим после. Вы слышали вопрос. Я жду.

— Это, — показал я на свой рот, — было обязательно? Зар-разы...

— Наш друг погорячился. Не браните его.

— Щас, — сказал я, осторожно трогая усы. Половину выдрала эта обезьяна. — У, примат недоделанный! — сказал я Горилле.

— Обозначьте для начала формат искомого. Внешний вид? Объем? Вес? Габариты? Характер поверхности? Специалисты вашего профиля обращают внимание на эти параметры. Направление и расстояние устанавливаются в процессе. Что это такое, вам, естественно, не сказали. Вам никогда не говорят. Не так ли?

— Вы много знаете.

— Много, — согласился он. — Я даже знаю, сколько стоила ваша последняя операция и размеры вознаграждения. Гонорар лично вам.

А переломанные руки и две пули, из которых одна контузила вскользь, а другая, хвала Всевышнему, все же мимо пролетела, это ты знаешь? — подумал я. Вслух же сказал:

— Вот и искали бы сами, если информированный такой. — Пхнул Аденоида розовым бокалом: «Плесни еще, молодой человек, а не то упаду в обморок» — и добавил от себя легкое матерное ругательство. Легкое.

— Не испытывай наше терпение, Навигатор, — тем же отеческим тоном, каким советовал заткнуться девушке Оксане, сказал ГГ, — смотри, увезем — все расскажешь. Возиться неохота. А мы тебе и денежек дадим. Не столько, сколько твои нынешние хозяева, но дадим. Уйдешь своими ножками. После нашего Васи уже не ходят. Верно, Вася?

Горилла издал довольный звук.

Ой, как мало тебе про меня известно, ГГ! Ну да так и должно быть. Мне про тебя не известно вообще ничего, но это как раз не тревожит. Тревожит другое, дешевенький будильник показывал пять утра. Пора выходить на маршрут. По-любому. А это значит...

Я протягивал бокал:

— Наливай, не жмись. Будет называться: «Разгадка тайн». Слыхал такой девиз? Слушьте, не-знаю-как-вас-там, ответственно заявляю, пока не будет выпито сколько требуется, ничего я не сумею вам ни показать, ни рассказать, даже если б пылал к вам любовью. А я, как вы понимаете, вовсе не пылаю. Вот она, — указал бокалом на Оксану, — имеет доказательства.

И вернул бокал в прежнее выжидательное положение.

— Какие еще доказательства? — ГГ уставился на девушку Оксану, натягивавшую в этот момент колготки.

— Он колечко нашел, которое я еще летом... Накатил стакан — и с лету... Как два пальца.

— Чего ж молчала?

— Сами заткнуться велели! — огрызнулась она. — Давайте, делайте чего-нибудь, ко мне шестичасовым приехать могут! Соседка небось все слышала, пока вы тут с ним...

Я провел языком во рту, пошевелился, скривился от боли в ребрах.

— За соседку не думай, — сказал ГГ. Аденоиду: — Ну, налей ему еще. Посмотрим...

Соврал я гаду, что будет «Разгадка тайн». Никаких разгадок. А это, наоборот, несколько длинно, зато в самую точку — «Неожиданный поворот сюжета», вот что это такое.

Синеватая кисея заклубилась слегка, но покамест усилием воли я отодвигал ее в сторону, наподобие театрального

Место было уже близко. С точностью до километра мог сказать. Однако выпил это я, захрустел конфеткой, проощущал все ощущения, проразмыслил все мысли, поднялся, охнув... вот Горилла, сволочь! ну, недолго ему уже... если только я все правильно понимаю... и сказал:

— Идемте, господа, здесь недалеко. Но одно условие. Эта милая девушка пойдет с нами, и не просто пойдет с нами, а является моим гонораром. Вы получаете что хотели, то есть я привожу вас к месту, а дальше ваше дело. А мы с девушкой Оксаной уходим. Вдвоем. Иначе я ни за что не отвечаю.

И ведь чистую правду говорил, вот что главное!

Оторопевшая девушка Оксана переводила взгляд с одного на другого, с третьего на четвертого, но ей ничего не сказали, лишь Горилла Вася осклабился: «Понравилась, да?» — и толкнул меня плечом почти по-дружески.

— Знаешь, родной, кого ты мне сильно напоминаешь? — сказал я.

Все задвигались. Я взял девушку Оксану за руку и держал крепко, как она ни дергалась сперва.

На крыльце же, когда мы вышли плотной группой в остающуюся все такой же сырой и непроглядной ночь и ветер подхватил и бросил в лицо горсть дождя с мокрыми листьями, — здесь я с силой пнул девушку Оксану в щиколотку и, не успела она охнуть — или выматериться, — завалился сам и завалил ее поверх себя.

Хлопков глушителей почти не было слышно. Только четверка впереди и позади нас вдруг дернулась всяк по-своему. Горилла закружился, откинув голову. Риторический взвизгнул, прежде чем упасть, а ГГ с Аденоидом просто повалились, как снопы.

— Быстрей, быстрей!

Мы бежали, завернув за угол, еще завернув, бежали вверх и бежали вниз, девушка Оксана вела, а я прижимал к себе подхваченную в самый последний момент из комнаты чекуху, и все во мне ликовало: угадал! угадал единственную минутку, когда мне еще могли помочь, не выходя из заданных границ! Молодец я.

И самогона оставалось граммов семьсот. Тоже важно.

Глава 13

Тайна души

Надо чтить потемки чужой души, надо смотреть в них, пусть там и нет ничего, пусть там дрянь одна — все равно: смотри и чти, смотри и не плюй...

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

—...а духи мне этот седой сам подарил. На, говорит, это просто так, ни за что, а если согласится, ну, ты и его приведешь к себе, то пять тонн тебе, как с куста. Откуда я знала? Я вообще-то к себе не вожу, чего там, долго ли мужику надо — две минуты, все дела. У меня не ночлежка, а то знаешь, как бывает... Нас пятеро у мамки, только Мишка маленький помер. Он после меня был, на год. Я его и не помню. Старший, Славка, сидит, Володька отсидел, вышел, уехал куда-то деньги зарабатывать, в Москву, в Питер, не знаю. Мамка со своим... я его и отчимом-то никогда не называла... они больше в деревне, это тридцать километров. Ко мне лез, я ему яйца отбила, больше не лезет. Мать в деревню зазывает: я старая, тяжело с хозяйством, а чего я там забыла. Е...ся со своим чмошником облезлым она не старая. Андрон, тоже брат, средний, он у Серого как бы заместителем, меня в «Оазис» пристроил, а то я раньше на трассе... Его, наверное, с остальными вместе повязали. Скажи, а это точно не из-за тебя? Ну, как седой говорил? Его точно там положили? И уродов, которые с ним? Теперь за нами будут охотиться? Ну, не молчи ты, слышишь, мне же идти совсем некуда!

— И не ходи, — посоветовал я, не размежая век, вдыхая вонючий дым костра. — Ты этого седого видела раньше? В «Оазисе» вашем, к примеру?

— Не... Андрон подвел, сказал, работа есть, а седой сразу тебя показал. У стойки. Ты отраву свою глотал.

— Молчи, если чего не понимаешь. И слушай, поставь какой-нибудь следующий трек. Я этих слезных исповедей наслушался... Кто из гламура, кто, как ты, — от сохи, а по сути все вы одинаковые. Скучно.

— Может, кому скучно, а это моя жизнь.

— Была твоя жизнь. А теперь жизни твоей настал капут. И никто за тебя не заступится, и никто тебе не поможет. Кроме меня. Ты принца на белом коне хотела когда-нибудь? Ну, все вы хотите... Вот он, перед тобой.

— Принц, блин.

Я представил себя со стороны. Пьяный, грязный, морда разбита, остатки самогона на донышке. Тут, кстати, от моих когда-то бриониевских портков отлип и свалился здоровенный кус глины. Промокли они и на заду.

— Ладно, девочка, не дрейфь. Осталось чуток потерпеть. Напрячься...

— Всю жизнь это слышу.

— Не поверишь, моя жизнь почти втрое длинней, чем твоя, но и я всю жизнь слышал то же самое. Где там водка?

— Сидим, как бомжи.

— Бомжи и есть. Без определенного места жительства. Я — давно, ты — с этого дня... Подбрось-ка еще дощечек, зябко чего-то перед рассветом. Что было в этих бочках? Так воняет...

Девушка Оксана фыркнула, но деревяшки от разломанного бочонка в огонь стала подбрасывать.

Я нашарил скользкий круглый бок, взболтнул, проверяя. Еще есть, но так ведь это последний стратегический запас.

Позвал:

— Эй! Я тебе сдачу отдавал — где?

—...! — зло сказала девушка Оксана. — Так и знала, отбирать будешь, дома спрятала... Спрятала.

— Да, — заметил я несколько элегически и просмаковал сивушный глоток. — Где дом? Где дом наш и хлеб?

В нашем бегстве дыхалки мне хватило минуты на три, не больше. Боль в разбитых ребрах была адская. Пусть земля обезьяне Васе будет щебнем острым, будет стеклом битым, будет гвоздями ржавыми.

Мы пересекли следующую улицу, протиснулись между заборами, шуганули какую-то раннюю тетку, ковылявшую от своих ворот за пес ее знает каким своим ранним делом. Тут улицы одноэтажных частных домов отделялись одна от другой глубокими оврагами, спускаясь вместе с ними к реке. В оврагах, разумеется, пучились помойки, каждой улице своя, эксклюзивная свалка, и мы как раз продрались сквозь одну, и поднялись по мокрому травяному склону, и я отряхивал с ног гнусь и держался за бок.

И тогда — рвануло.

Пламя от дома девушки Оксаны взметнулось клубком, озарило низкие тучи, отразилось на миг в слепых окнах, по ушам ударил хлопок, близко зазвенело разбитое стекло. А потом там загорелось уже спокойней, но мощно, уверенно.

К удивлению, девушка Оксана не стала вопить, зажимая ладонями рот, размазывать слезы ужаса и отчаяния, рвать волосы, бледнеть лицом. Да я бы в темноте и не разглядел. Вообще ни

За крайним покосившимся домом пропала в ковылях и чертополохах и та незаметная тропка, что пока вела нас. Голые кусты обступили бандитскими харями. Где-то — далеко — слева осталась река и приречная промзона. Где-то — далеко — справа должен был быть лес. Где-то — далеко — сзади остался этот город. Нам повезло, мы набрели на груду полусырых разбитых ящиков и бочек, и я сумел настругать щепок крохотным складным ножичком, отыскавшимся в кармане куртки, и эти щепочки загорелись, дымя и воняя.

У нас был свет и тепло на ближайший час. Что еще надо людям? Я любовно огладил пластиковый бок бутыли.

— Опять много текста, девушка. Знаешь: душа! помни! в тебя плюнут первой! Кто сказал? A-а, не знаешь. Я это сказал. Или иной гений, но это несущественно.

— Умойся, гений. Вся рожа в кровище. Сейчас светло будет.

— Твои приятели постарались.

— Они мне не приятели, сколько говорить!

Умываться остатками блаженной влаги было бы недопустимым расточительством, хотя, возможно, и показано с медицинской точки зрения, имея в виду дезинфекцию там, то, се. Я, однако, нашел в освещенном круге лужу, где воды было побольше, чем грязи, и кое-как смыл засохшие корки.

— «Если б я сейчас выпил, я не был бы так расщеплен и разбросан... — приговаривал я, шипя и морщась, — не очень заметно, что я расщеплен?»

— Нажрался уже, — констатировала девушка Оксана. Неприветливо констатировала и злобно. Села на корточки и стала думать, глядя в огонь, — взгляд ее остановился, но не по-мертвому, как ее речь, а, напротив, был живым и сосредоточенным.

Я не люблю, когда женщины начинают думать. Напряженно размышлять на какую-то им одним ведомую тему. Отношусь с опаской. Особенно когда такие вот девчонки. Ничем хорошим, в том числе и для них самих, это, как правило, не заканчивается, но один из присутствующих здесь и сейчас двоих был мне отчего-то сильно дорог; думаю, нет надобности уточнять, кто именно.

— Ответить, дорогая, на мой пассаж следовало так: «Совсем ничего не заметно. Только рожа опухла». Тогда бы я продолжил в стиле диалога: «Ну, это ничего, рожа — это ничего...» И сразу в ходе культурного обмена выявилось бы, что человечки мы одной интеллектуальной линии, сходного эмоционального рисунка и практически равной коммуникативной направляющей... И мы жили бы долго и счастливо, и умерли в один день, — закончил я.

— Невесть чего лепишь. Тут думать надо, делать чего, а ты гонишь пургу...

— А! — сказал я, — поняла теперь вечную свежесть этого самого вопроса! А спорила! Эх, Оксаночка, что деньги — тлен и лжа. Сольемся, любимая, в прощальном экстазе! Выпить хочешь? — спросил я нормальным голосом.

— Я в ментовку пойду. — Она все смотрела в огонь. — Все расскажу. Про тебя. Не двигайся! — завизжала вдруг.

— Да я и не думал никуда двигаться. А ты иди. С братцем повидаешься. Он там тебя ждет не дождется. И Серый с ним.

— Ты! Это все ты! Ты их сдал! Ты навел! Я слышала, как тебя седой называл! Наводчиком, вот как! Ходишь, наводишь... Не пойду я в ментовку, я к пацанам пойду! Кишки тебе на голову намотают, сука! О-ой!..

Мне были очень болезненны резкие движения, но я прыгнул из положения полулежа, успев поймать ее за лодыжку, дернуть вниз, перехватить за руку, подмять под себя.

— Гад! гад! — всхлипывала девушка Оксана, — когда стрелять начали, ты мной сверху прикрывался... мужик, тоже... пусти, сволочь!

Надо же, подумал я, запомнила. Чуть-чуть приотпустил... и выпустил совсем.

— Не убегай, — попросил, возвращаясь на прежнее место, — еще сколько-то, а? Что тебе полчасика. Пусть хоть развиднеется. Там и пойдем каждый в свою сторону. С деньгами... ну, извини, мои тоже сгорели. Но предложение остается в силе. Ос-тянешься — разбогатеешь. Уж не за флакон парфюма и за паршивую пятерку, обещаю.

Девушка Оксана шумно дышала, зыркала глазами, отфыркивалась, передергивала плечиками (выходя из дому, накинула какой-то куртофан с капюшоном), наконец вернулась к костру. Заправила за ухо светлую прядь; блондиночкою была девушка Оксана, уточню я здесь, пока момент подходящий.

— Наводчик и навигатор — две большие разницы, девочка. Не путай. Я — навигатор. Я лишь показываю местонахождение. Обозначаю, так сказать, проблему. Привлекаю внимание к теме. — Я развлекался. — Остальное вы все решаете сами.

— Кто решает? Я решаю? Ты чё, стёбнулся? Чё я могу решить? Ты про чего вообще, дяденька?

— Вы — в широком смысле. Вы вообще. Все остальные. Человечество минус я.

Она помолчала. Сунула руку в карман, сунула в другой.

— У тебя курить есть?

— Ты уже спрашивала.

— А... Ну, дай глотнуть.

— Не наглей только, по чуть. А то я ничего не увижу. — На ее все еще недоверчивый взгляд поверх бутыли: — Ну по-чес-ноку, ну! Чем хошь поклянусь! Колечко я тебе нашел, нет?

— Колечко... — Она вернула чекуху. Граммов триста пятьдесят еще, прикинул я. А опьянения нет. И сепийной планкарты нет, хоть застрелись, действительно. — Колечко, — протянула. — Колечко колечком, ты, может, случайно... А сколько ты мне дашь? И что делать надо? Я на мокрое не пойду.

— Ах, мадемуазель... мадемуазель, пардон; вы в плену стереотипов. — Еще один, небольшой, чтоб давать ему специальное название, глоток вернул мне философический настрой. — Причем устаревших. Какое мокрое, все свершается не нами... Высшие силы нас грозно блюдут, ха-ха... Ну, сколько тебе дать? Сто тысяч хочешь? Миллион? Два?

— Миллионер обдристанный...

— Но-но! Этого не было.

— Что ты можешь обещать, когда сам не знаешь, что ищешь? Или седой врал?

— Отнюдь, — сказал я светски, делая жест чекухой, — все обстоит именно так, как поведал сей почтенный джентльмен, мир его праху. Но ты должна понять, я по мелочам не работаю. Сама видела, как меня прикрывают. Не в твою же честь салют был.

— Их всех прямо там поубивали?

— Не убили, так сгорели.

Я сильно сомневался, но ей знать этого было не надо.

С чрезвычайным любопытством я наблюдал все перипетии мыслительного процесса, запущенного на этот раз мною. Каждый малый поворот отражался на хорошеньком курносом личике. Все колебания и сомнения прописывались крупными буквами, как на ушедших в Лету тетрадных страничках в косую линеечку. Мама мыла раму, Маша мыла Лушу...

— Миллион — баксов? Или евриков?

Небо наконец взялось синеть, свет костра растворился в утреннем сумраке. Донеслись звуки проснувшегося вдали города и порта. Река засветлела широкой вольной дорогой, погасли белые и красные бакены.

Даешь девиз: «Сезам, откройся!» — сказал я себе и, давясь, выглотал сразу половину остатка.

И открылся сезам, и пала предо мною карта, будто кто поставил стекло с четко прорисованным маршрутом. Между мной и костром, между мной и девушкой Оксаной, мной и историей с географией, мной и всем остальным человечеством.

— Айда молотить! — Я легко, по-молодому, поднялся. Черт с ними, с ребрами, в конце концов, что, не ломал я их, что ли? — Где у вас Вторая Поречная конкретно? Веди давай, вот тебе первое задание.

— Как — где? Мы на ней и были. Я живу на Второй Перечной. Мы убежали с нее. Она кончилась еще там, ты не понял, дядечка?

Глава 14

Тайны души

(продолжение)

И так всякий раз, — стоило мне немножко напиться...

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Вы знаете, что такое удары судьбы? Нет! — хотелось бы мне продолжить в известном ключе, — вы не знаете, что такое...

Но я был бы не прав тогда.

Хотя каждый раз, сделав все зависящее от тебя, когда вроде и срослось, и склеилось, и притерлось, когда работа исполнена на девяносто девять и девяносто девять, заветные аффинажные четыре девятки, ан глядь! — появляется вдруг мелочь, соринка, царапина и портит вид на Мадрид, и она, эта дрянь несущественная, зудит и пакостит, как сквалыге горечь потерянного пятака всегда застит радость от найденной сотни.

— Этого не может быть, — сказал я с душевностью, какой сам от себя не ожидал, — этого быть — не может! Наша конечная цель находится именно на Второй Поречной, вон в ту, — махнул рукой, — сторону.

— Ну и иди сам, — блин! — взвилась девушка Оксана. — Там пустырь! Свалка! Бомжи живут, самая тебе компания. А я сказала, куда пойду!

И на всякий случай забежала за потухающий костер, чтобы быть подальше. Однако совсем не ушла.

Я полез в потайной брючный карман:

— Сказку про мальчика-с-пальчик помнишь?

Достав свернутую плотной трубочкой деньгу, развернул, продемонстрировал. Ужасно было жаль отдавать последнее НЗ.

— У меня и еще есть. Пойдешь со мной? Любишь денежки, а?

— Не думай, что меня так запросто купить... — Тут она разобрала,сколькоичегоя держу, и осеклась. — Фальшивая... Keep, да? У нас пацаны делали, на дорогу кидали ночью... А говоришь, больше нету!

— Ну, спасибо, что гнев на милость сменила. Где ты ее разменяешь в вашем болоте? Считай, нету... — Положил на мокрую землю, отодвинулся. — Тебе. Подбирай, можешь рядом не идти, если меня так боишься. Через каждые триста метров буду класть, правда, помельче.

А опять я наблюдал напряженную работу мысли.

— Зачем я тебе нужна?

— Понравилась. Ну, идешь?

Светлело быстро, и уже можно было рассмотреть, что никакая вокруг не первозданная дичь и девственный простор. Все, чему полагается быть в пригородах большого города, здесь имелось. Я поскользнулся на груде ржавых банок, чуть не упал на груду битого стекла. Оглянулся. Девушка Оксана брела метрах в десяти, и, насколько я мог понять, мыслительный процесс у нас не завершился пока. Я отхлебнул.

— Чего ты там спотыкаешься? Рядом иди! — И, когда она не без колебаний приблизилась: — Держись меня, шушера, петь научу!

— Тоже сам придумал? Дай мне. Зябко.

— Если бы сам... А хлебнуть не дам. Что я потом — как Архимед?

— Знаю я, где разменяют такую деньгу. Там и выпить возьмем, если тебе мало. А Вторая Поречная кончилась, говорю тебе! Господи, не одни мы, и Козлиха, и Сёмкяны, — все сгорели...

— Ты ж не смотрела.

— Смотрела.

— А пожарные?

— Ездют они к нам, пожарные те?

Я вновь поскользнулся, девушка Оксана подставила плечо.

— Ты каждый раз так нажираешься? Зачем?

— Так тебе про все и скажи — зачем... Впрочем, скажу. Откровение на меня напало. Первое. Зачем ты мне нужна. Жалко мне тебя. Если мы сейчас разбежимся, тебе — точно хана. Видала уже, как свидетелей убирают? А отсюда второе «зачем» — зачем я столько употребляю... тьфу, что за самогонка такая, не отрыжка, а фосген... то ли дело мои ингредиенты...

— Твои — чего?

— Все равно не поймешь. Коктейль в «Оазисе» пробовала? Лично мое изобретение. «Кто не с нами, тот против нас» называется.

— Лучше сразу яду выпить.

— Повторяешься, девочка. Так насчет... Работа у меня такая. Помнишь, я говорил, мол, фирма была?

— Ну.

— Вот была она и сплыла. Потому что меня — нашли. И кончился вольный полет...

— Что у тебя с руками? Вот тут, пониже локтей? И шрам на виске.

— Все оттуда, девочка, все оттуда.

— Тебе это нравится? Или ты — из-за денег?

— Тебе твои козлы нравятся?

— Бывает ничего. Только кончить не могу.

— A-а! Все-таки...

— Мы триста метров уже прошли. Иди сюда, тут суше. Обрыв, не шагни.

Я чувствовал себя очень пьяным.

Ниже обрыва была грунтовая дорога с лужами, и по ней ездили грузовики. Возили песок. Я уже откровенно висел на девушке Оксане. Она по дороге подобрала приличную дубину — якобы чтоб опираться. Я надеялся, что связываю ей движения хоть ненамного... Я напрасно надеялся.

Упала с неба звезда, горящая подобно светильнику, и имя сей звезде — Полынь, и упала на третью часть рек и на источники вод; и третья часть вод сделалась полынью...

Так вот, хорошо хоть, что только третья. На две трети я еще мог соображать, хотя в голове гудело, как от вострубившего третьего Ангела, а перед глазами крутились огненные круги поярче той звезды Полыни.

Ай, молодец решительная девушка Оксана!

Я ведь и свалился-то от удара по затылку так, что от дороги с КАМАЗами меня скрыл небольшой, но надежный бугорочек. Никто меня и при желании увидеть ниоткуда не мог.

Я отплевывался песком и ждал, что дальше. Подходи, бери меня голыми руками. Только будет ли с того толк?

Так вот они всегда и заканчиваются, откровения неуместные. Воистину: душа! помни! тебе расплачиваться за все!

Надо мной послышался девичий вскрик, а потом позвал до боли знакомый голос:

— Ну ты как, вадной? Мос-зги ес-се не ф-все ис-з усей вы-вете'ви? Вы'езти с-сам мос-зесь?

Глава 15

Хэви-металл в темпе вальса

— Значит, ты считаешь, ситуация назрела?

— А кто его знает! Я как немножко выпью, мне кажется,

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Я полз, как букашка, скатившаяся в гости к муравьиному льву. Склон сыпался и сыпался подо мной. Как в триллере. Как в блокбастере. Как во сне. Как в сыром карьере над загаженной промотходами срединной рекой в средней полосе России.

Голосок девушки Оксаны после первого придушенного вскрика я более не слышал, а потому следовало поторапливаться.

Эй, ты! — хрипел я, — не смей! Не смей, бычара!

Я наконец перевалился через кромку обрыва.

— Отставить! — каркнул сорванным горлом.

— А т-сево? Вадной? — очень удивился Бык, разгибаясь. — Ну, вадно, вадно, я потом. Какие мы неф-фные...

С видимым сожалением он свернул и сунул гарроту в карман своей необъятной куртки.

Девушка Оксана копошилась на мокрой земле, придавленная высоким армейским башмаком на тройной подошве. Я ударил Быка по колену:

— Убрал! Живо! — Помог девушке Оксане подняться, бормоча: —...ноги его подобны столбам мраморным, живот его — ворох спелой пшеницы... Сиди! — велел я ей, снимая и бросая на землю свою куртку, хотя самому было очень холодно. — Не дури и не вздумай бежать. Тут не шутят.

Девушку Оксану мелко трясло. Она обеими руками держалась за шею. Я ее слегка пожалел и тут же забыл.

Вездеход Быка стоял впритирку, был в надлежащей мере грязен. Бык предпочитал неброские, но самые мощные машины. Ну, естественно.

Я открыл заднюю дверь, сел — ноги наружу, прячась от ветра, но так, чтобы девушку Оксану из поля зрения не выпускать. Быку пришлось стоять передо мной навытяжку, и мизансцена сия проливала мирру и ладан на мою истерзанную, заплеванную душу.

— Дай! Сразу две давай, не жмоться.

От черных шершавых горошин, мгновенно растаявших на языке, мир сделался реален и четок, как строевой плац. Горошины смыли начисто картинку со стекла, но, вместе, выдернули пробки из ушей, дрожь из пальцев, тошнотный ком из желудка, гвозди из ребер, жжение из губ-оладий. Я знал, что и опухоли спадут буквально через несколько минут и еще через несколько рассосутся гематомы. Я знал это точно.

А картинку я уже помнил и так.

Пульсирующий желвак на затылке горошины тоже убрали начисто. Палка все еще валялась на краю обрыва в траве. Просто обломок доски с темной корой по краю... с обзолом, вспомнил я. Ну, теперь совсем хорошо. Дура-девка, саму бы тебя тем же по тому же...

Я вновь протянул руку:

— Дай!

— Вадной, бойсе двух нейс-зя. Сейдеть-ско пук, ао'та хвоп, квовуфка в гововуфку — х'яп! Гемо'аидайный инсуйтик, будьте 'юбезны! П'и вск'ытии никаких сведов, но на вид твупик о-осень неквасивый...

— Дурак, — сказал я, — Ибн-Сина. Сумку подай, скот.

— Ты фсе-таки поостовофней на пововотах, вадной. Заносит, мофефь не в-фписаться. Свок и тебе когда-то выйдет, да? Уф я тебе тогда за твои своветьски п'идумаю фто-нибудь особенного. Специайное, д'я тебя вить-сно. Думай об этом, вадной, думай.

Бык вытащил полную сумку, копию моей, утраченной вместе со всем остальным. И в сумке, конечно же, призывно звякнуло. Я выбрал темную флягу.

Свинтил пробку.

Сделал глоток.

Сделал другой.

Подержал напиток во рту, гоняя по нёбу, лаская языком.

Блаженство.

Сладкий дымчатый привкус грецкого ореха и мягкий толчок изнутри в темя благородным алкоголем.

В такие случающиеся промежутки на маршруте я люблю сладкое. Я вообще сладкоежка. Любишь сладкое — вырастешь добрым. Мне мама так говорила.

— Отнеси ей... — я покопался пальцем в горлышках, —...вот это. Замерзнет девица.

— «Гатишь кас-зенное добво на васходуемый мате'ьял...

— Ладно, не заводи — шарманку... Неси.

Пока Бык делал четыре шага туда и почти столько же обратно, я успел глотнуть сладкой ореховой влаги еще разок. Просто для удовольствия. Представил, как алкалоиды взаимодействуют с нейроанальгетиками боевой группы в моей собственной крови. Наверное, это похоже на микроскопические атомные взрывы.

— Ну-ка, чего это у тебя в ухе? Вытаскивай, вытаскивай.

В правой мохнатой ушной воронке Быка прятался наушник-капля. Даже сквозь посвист ветра и шум песковозов внизу пробился долбящий звучок. «Айрон мэджик», что ли.

— Да ты у нас меломан. Железный фанат. Не знал. — Я правда не знал. И черт с ним. — Где колеса мои? У вас ночь была, чтобы найти.

— Квянусь, вадной, весь говод на уф-фы поставиви! Ис-сем. Менту'у подквючиви, гаиф-фников. Ско'ей ф-всего, неп'едви-денная наквадка, бывает, сам с-знаесь.

— «Оазис»... ну, шалман, который почистили, — это с какого краю?

— Местные васзбовки. Мы ни п'и т-сем.

— Вы всю дорогу ни при чем. Дай!

— Скойко тебе, вадной? Какими?

Я прикинул, сказал. Бык отслюнил тонкую пачечку.

— А помельче нет? Тут замучаешься... ладно. Вот придушат где-нибудь из-за паршивого рубля.

— Не фастай по помойкам, и не п'идуф-фат.

— Как раз туда собираюсь. Набор.

Жирные глазки Быка загорелись. Если я гребую набор — значит, вот-вот. Цель проклюнулась. Развязка, понимаешь, близка. Для порядка Бык поломался:

— Да вадно тебе, вадной, с-сто ты ф-все сам да сам, до самого конца. Ты тонко секто' обознат-сь. А ус-з мы там дайф-фе своими сивами...

При этом распахнул переднюю дверь, погрузился внутрь, отклячив жирный зад, под сиденья, зашуровал там.

Я почти весь высунулся наружу. Момент был подходящий. Я смотрел на натянувшиеся камуфлированные портки.

Но я сдержался. «Подходящий момент». Даже прыснул двусмысленному и не слишком приличному намеку.

Девушка Оксана скорчилась, подоткнув мою куртку. Опять моросил дождь. Сейчас девушка Оксана была лишь брошенным гадкими дядьками одиноким ребенком, замерзающим, которому некуда идти, у которого никого на всем этом жестоком свете не осталось. Никого? Хорошо, если так. Ребеночек... У меня заныло в затылке, несмотря на действие черных горошин. Черт, пить действительно не надо бы сейчас...

Я сделал еще глоток.

Бык гудел из глубины машины:

— А как мы тебя девжим-то, вадной? Я вас с девкой тойко минуто-тсек на пятнадт-сать и те'яв — когда вы тсевес-з заднее окос-ско ввануви. Да, вадной, того ш-жму'ика ты с-задевав? Квассит-сески, пос-здвав'яю...

— Вставишь ты себе зубы когда-нибудь, бычина?! — ругнулся я рассеянно, думая о другом. — Половины понять невозможно.

Бык наконец вылез, подал мне сумку-портфель, в каких носят ноутбуки. Я не стал открывать, смотреть. Набор. Этим все сказано.

— Почему раньше не проявился?

— Зат-сем? Тыс девкой койку вомаес-сь, а мне — светь-тску дейфать?

— А когда меня прессовать начали?

— Не зап'ессовави ф-фе до смейти, вадной. Ну, а потом...

— Потом суп с котом, — сказал я. Поднялся, взял его за отвороты куртки: — Где «маяки» на мне? Колись, бычара! Я тут предмет одежды в одном социальном учреждении оставил — вдруг бы на нем? Как бы ты меня держал?

У меня имелось несколько вариантов ответа на этот вопрос, но ни одним из них я с Быком делиться не стал.

Можно заметить, мы вообще не коснулись некоторых смутных позиций. Как-то. Он не упомянул о своих действиях по поводу неизвестного звонка мне по их совершенно секретному номеру, а я, в свою очередь, не поставил его в известность о кусочке картона с шестью словами, после чего я столь настойчиво тащу с собой девушку Оксану. Бык ни меня не спросил, ни сам не сказал, что это могла быть за команда во главе с седовласым, а я ни словом не обмолвился о собственных подозрениях по поводу угона моей тачки и неадекватных действий доблестной милиции в моем персональном случае. Ну, и так далее.

— Тсевес-з скойко пванивуес-сь выйти на гвуз, вадной?

— Скоро, сегодня к вечеру во всяком случае. Так что...

— Мы видом.

На свет бы вам не родиться, а не то чтобы были вы рядом, подумал я. Подобрал с сиденья фляжку, в которой странным образом плескалось уже около половины, заглотил — основательно.

— Не окосей тойко, есви ма'ш'ут к финифу.

— Теперь мне это не грозит, — поведал я ему.

Девушка Оксана подняла бледное личико на звук отъехавшего джипа. Я стоял над ней. Сумку с ингредиентами держал в левой руке, набор повесил на плечо. Правую руку я протягивал ей:

— Идти можешь?

— Отпусти меня, — попросила она жалобно. — Отпусти, а? Мне ничего не надо, никаких денег. Забери.

Из окоченевших пальцев выпала в грязь комканая-перекомкан-ная бумажка. На горле девушки Оксаны краснела тонкая полоса.

Я подобрал бумажку, сунул ей в какой-то там карман. Надел свою куртку.

— Деньгами бросаться нельзя. Как хлебом. Грех. Все-таки восемнадцать тыщ по сегодняшнему курсу. Тут, у вас, — сумма. Пойдем? Нам уже недалеко. Хлебнешь? У меня теперь всякое есть, не то что... ингредиенты — ты спрашивала, помнишь? — Я звякнул сумкой. Почему-то всплыл звучок из наушничка Быка. — Пошли. В темпе вальса.

Девушка Оксана кое-как натянула капюшон. Споткнулась.

— Держись за меня.

— Пе... петь научишь, дядечка?

— Злопамятная какая.

— Чего ты у этого... своего... закурить не попросил? Курить хочу.

— Господи, кто о чем.

Мы нашли более-менее пологий спуск к дороге. Ноги тонули в мокром песке выше щиколоток. И верно, ботинки бы не потерять, мелькнула и пропала мысль.

— По... погоди. Нам же не в ту сторону. Если на Вторую. Вон туда, откуда пришли. А туда — свалка. А дальше — городское кладбище. Только далеко.

Мимо, обдав брызгами и гарью, прогрохал «МАЗ».

— Правильно устроено. Кладбище тоже своего рода свалка. «Тихое кладбище» как нацпроект, а, девочка? Никогда, — сказал я, — не возвращайся назад, даже если впереди у тебя город мертвых... Махнем рукой — подвезут. Надо и самому в шкуре хич-хайкера побыть, как полагаешь?

— Кто нас повезет...

— Повезут! Куда-куда, а туда-то...

Я успел уже посмотреть, что в сумке с набором пустовал один-единственный карман: тот, в котором полагалось быть плоской изящной «Ламе» с магазином на тринадцать патронов. Спецпроект, ограниченная серия. Остальное наличествовало.

Я обернулся на звук за спиной, поднял руку. Пришлось бежать за остановившимся впереди грузовиком.

— Скажи ему! — крикнул я, подсаживая девушку Оксану и забираясь сам.

— Чего я ему скажу... «Шеф, дай закурить?»

— Здорово, друг! Нам прямо по курсу километров пять, подбросишь? Отлично! А то подруга совсем заморозилась. Начало октября, а как ноябрь, прикинь, да? Вот, на, держи тебе сразу... не! не! ты бери, бери! Ты ж мог не остановиться, согласись? Я тебе еще... во! Флакон «Столица» оставляю, да? Со свадьбы мы... тьфу, ё! На! На, а не с! На свадьбу! В эту, как ее... ну, как там поселок... Короче, жизнь продолжается, правильно я говорю, земеля? Жизнь продолжается, етти ее суть!

Глава 16

Суровые праздники

И ангелы — засмеялись. Вы знаете, как смеются ангелы?

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

— Эт-тот маленький бокал мы пьем за большой праздник, большой день в истории, не побоюсь сказать, всего прогрессивного человечества! За маленький шаг для одного человека, но огромный для...

Я говорил стоя, подняв прозрачный пластиковый стакан. Сиреневый с Сиплым переглядывались, а Мокрый Женя уже не мог смотреть никуда, кроме как в самого себя, и поэтому сидел очень тихий и только моргал.

— В этот день ровно пятьдесят с лишним лет назад весь мир услышал звонкое: «Би-ип! Би-ип! Би-ип!» Был сделан первый шаг в космос. Ликование охватило народы...

— Ты сам помнишь, что ли? Ты вроде молодой, — с трудом, но внятно выговорил Сиреневый.

— Сам не помню, но мне рассказывали.

— Это он про Гагарина? — выперхал Сиплый. — Так это ж когда было! Это еще при большевиках было!

— Я про спутник, — сказал я, — а не хотите про спутник, можно за военно-космические силы вообще или за неделю космоса, она как раз с сегодня началась. Или еще за гражданскую оборону — сегодня и ее день. Надо знать календарь праздников, — добавил я наставительно, — хотя бы отечественных.

— Э! — сказал Сиреневый, — у нас один тоже книжку принес. Эти... дни всех религий. Ну, церковные. И евреев, и вообще. Никакой водки не напасешься, если все праздновать. Ладно, космос так космос, нам ни с ним, ни без него ни тепло, ни холодно. Хер с ним. А шнапс у тебя, мужик, нормальный. Праздники... Мы зарыли — у нас праздник.

Все выпили. Кроме девушки Оксаны.

Домик-бытовка был старый и загаженный. Мужики были кладбищенской командой. Вокруг простиралось разграфленное пространство авеню и стрите, составленное из крестов простых, крестов ажурных, резных деревянных и резных мраморных и из цельных глыб разного камня с простыми надписями и портретами как в полроста, так и во весь.

Шофер «МАЗа» очень удивился, когда мы сошли на задах этого тихого местечка успокоения, но ничего не сказал. «Ты привез меня, чтобы убить тут?» — спросила девушка Оксана. «Угу, — кивнул я, — и закопать. Как будто раньше не мог. Для этого на обрыве тебя и спасал». — «Чего тебе еще здесь-то надо? — скривилась она, когда я толкнулся в бытовку, откуда слышались непохмелен-ные голоса. — От этих...» — «Не клевещи на простых работяг. На-род-то у нас каков — народ-то у нас ангел!»

Девушка Оксана пошла со мной без особенных понуканий. По-моему, на обрыве она не столько всхлипывала, сколько подслушивала наш с Быком разговор и делала себе соответствующие выводы. А

Она сидела, забившись в самый угол, и беспрерывно курила. Показывая ей заляпанный грязью джип Быка, я сообщил, что рядом еще не менее трех машин. Девушке Оксане ничего не оставалось, как поверить мне на слово.

— Могилку матки твоей мы те найдем. Я те так, будем говорить, не упомню чего-то такое фамилие, но — потукаем. Плана-то у нас нету, был, да куда-то... Мокрый должен знать. Жека! Э! Жека!.. Спит. Он всегда так, с открытыми глазами. Ну, наливай по последней да еще чего-то скажи, гомонишь ты нормально, мужик. Слушай, я опять забыл — как тебя?

Познакомиться с могильщиками оказалось легко — ведь со мной была полная сумка. Легенда, выданная экспромтом, о затерянной матушкиной могилке, где блудный сын не бывал уж пятнадцать лет, сработала также безотказно. Гробокопатели — самый демократичный народ. Им все равно.

Я решил выдержать лишний час перед финишной прямой моего маршрута. У меня имелись для этого весьма серьезные резоны.

Так мы и общались — я, Сиреневый, Сиплый и Мокрый.

— А моя мне и говорит, — вдруг вступил спящий с открытыми глазами Женя; он, кстати, так и был мне представлен — Мокрый Женя, — чего ты, говорит, все время пьяный? А я ей: ты меньше об том разговаривай.

— Вер-рна! Сто пудов прав, — поддержал Сиреневый, не разобравшись, откуда слова, — не столько мы пьем, сколько они лишнего разговаривают.

— А как не пить? — прохрипел Сиплый. — Что ни ямка — по бутылке на рыло. И закусь. И деньги. А потом — как не похмелиться?

— Или новому ямка.

— Ну! Или вот, добрый человек поднесет.

— Таким не место в нашей жизни! — ни с того ни с сего провозгласил Женя М. и вновь окостенел.

— Ты кому это сказал? Ты! Мокрый! Ты про кого?!

Словно невзначай я встал между ним и Сиреневым и протянул последнему полстакана прозрачной. Мне не нравились короткие взгляды, которыми обменивались Сиреневый с Сиплым. Мне не нравилось, что Женя М. спит с открытыми глазами. Но выбора у меня пока не было.

Бытовку могильщиков я отыскал практически сразу — стоило мне сделать всего глоток из мерзавчика с «Кубанской». Этот сорт действует на меня избирательно. Как правило, к главной моей цели казачок на красно-черном фоне привести не может, но такие вот второстепенные пункты маршрута, где можно передохнуть, а то и почерпнуть сведения, указывает безошибочно. Надо только вовремя догадаться, полезна ли мне она, эта промежуточная станция.

Я подмигнул девушке Оксане, но так, чтобы это было незаметно другим.

Сиреневый тем временем увидел стакан. Взял стакан. Пьяный гнев его, казалось, перетек в налитое, отчего уровень вырос пальца на два.

— Ну, с Богом, — выдохнул он, — так, будем говорить, во имя Отца и Сына.

— «Да! — немедленно среагировал я подходящими словами. — Больше выпивайте, меньше закусывайте. Это лучшее средство от самомнения и поверхностного атеизма. Взгляните на икающего безбожника: он рассредоточен и темнолик, он мучается, и он безобразен».

Не мучался и не икал здесь никто, поэтому я добавил:

— Мужики, я сумочку оставлю? Еще вернемся, да?

— А то! Без тебя твоего здесь никто не тронет! Мокрый постережет. Ты не смотри, что он будто спит — он все видит!

Что-то неуловимо изменилось.

Я повесил набор на плечо девушки Оксаны и буквально выпихнул ее наружу. Вовремя — мимо моего уха пронеслась короткая монтировка, меня спас только шаг в сторону.

Вскинувшемуся с лавки Сиплому я с хряском впечатал под нос «кленовым листом».

— Падла! Су...

Крик промахнувшегося Сиреневого (я назвал его так за цвет робы) оборвался, когда тою же рукой, на обратном ходу, ему попало в висок. Я услышал треск кости. Черт...

Сиплый копошился, давясь зубами и кровью. Сиреневый дернул пару раз кирзачами и затих. Я поколебался с секунду, рассматривая все так же сидящего с раскрытыми глазами Мокрого. Но вот он моргнул, и мои сомнения исчезли. Все равно теперь.

Еще короткий удар, еще тихий треск височной кости. За третьим, Сиплым, пришлось лезть под шаткий стол с изрезанной ножами столешницей, куда он пытался заползти от меня, подвывая и закрываясь.

Я обтер кастет и опустил его в боковой карман, куда переложил из набора, еще когда только собирались постучаться в бытовку с тремя жаждущими тружениками лома и лопаты.

— Пр-ростые добрые люди, — процедил я. Ну конечно, понятно — заезжий, и бабло должно у него водиться, и девка при нем, и водка. Прикопать такого, никто не хватится. Девку использовать — и туда же. Нар-род. Я сплюнул.

Как всегда в таких случаях, поташнивало. Впрочем, тесная прокуренная бытовка как-то моментально наполнилась медным запахом крови — от этого, может.

Смешаю следующий дезиз «Все проходит» уже на улице, решил я. И вспомнил о девушке Оксане. Вылетел как ошпаренный...

Она спокойно курила на песчаной дорожке метрах в пяти.

— Все? — спросила она, и я даже сперва не понял, о чем это она. А потом понял.

— Сейчас.

Вернулся за сумкой с ингредиентами. По дороге углядел на полке висячий замок, вышел, накинул дужку в проушины, повернул ключ на два оборота, вытащил и закинул в кусты.

— Ничего себе маршрутик получается, да, Оксаночка? Где родство душ? Где взаимопонимание? Где беседы о высоком? Где братская любовь? Время диктует свои законы. Не поэма вам про сто двадцать пятый кэмэ...

В прихваченный со стола пластиковый стакан я налил до половины «Клюковки», половину от половины «Мятного» и долил до краев «Бон аквы».

— Еще бы каплю ангостуровой настойки — и вообще нектар. При невозможности ангостуры допустимо заменить анисом. Не веришь?

— Сколько ты можешь выпить? Не закусывая садишь и садишь. И ночь не спал. А на ногах.

Во взгляде девушки Оксаны, которым она смотрела на меня, была брезгливость пополам с уважением. Тоже по-своему коктейль.

А вот страха не было совершенно. Хороший знак, но все-таки следовало запомнить.

— Нервы, — сказал я. — Знаешь, как протрезвляет? — Выпил. Было очаровательно. — Но я старался говорить о высоком, не станешь же ты это отрицать? О конфетках «Василек»? Об орехов двести грамм? Для дитя...

Девушка Оксана сделала шаг назад. Выбросила сигарету.

— Я поняла, кто ты.

— Да ну? Самому бы мне... Подай-ка сумку.

Девушка Оксана сделала еще два шага в том же направлении.

— Ты шпион. Даже. не бандюк, знаю я их. Кладешь всех подряд.

— Девочка, это-то тебе с какого потолка?.. Шпионами мое поколение бредило. Для вас — агент национальной безопасности какой-нибудь. Шпион и вереницы трупов — не монтируется... Дай сумку, тебе говорю! Ну и таскай

И повернулся, не заботясь, следует ли она за мною, двинулся в глубь дорожек и памятников. Странно, что никого, кроме нас. Хотя бывает.

Я встал на перекрестке. Девушка Оксана дышала мне в спину.

— Смотри, видишь таблички? Какие улицы у вас так называются? И в какой стороне от них твоя вторая Поречная?

Еще под раскупоренную мной для затравки «Народную» Женя М. сделал ценное сообщение, что для собственного удобства они тут понаписали наименований улиц. Не всех, но многих. Про Вторую Поречную конкретно я спросить не успел, а мои девизы в непосредственной близости от финиша работать отказывались. Любой мог запросто обернуться «стаканом-ластиком», и рисковать я не хотел. Был один-единственный девиз — последний.

— Хотя бы теперь можешь сказать, что мы ищем?

— Могу. Теперь — могу. Броневик! — ляпнул наобум. — Банковский «Форд», бронированный, с грузом золота. Сюда загнали, замаскировали под склеп, давно. И дело закрыто. Умные люди раскопали документы, мобилизовали меня. Никто кроме указать не может. Один я могу. Наша будет десятая часть. Это... много.

— Вре-ошь...

Но я видел, что она мне верит. Почти верит. Очень хочет поверить. Во что-нибудь эдакое. Как из телевизора.

— Кладбище вообще как-нибудь охраняется? Ограда там, милицейский пост, бабульки с цветочками?

— Вход — там, а мы сзади заходили...

Правильно я сделал, что посмотрел на девушку Оксану, хотя главное увидел дальше.

— Сумку! — крикнул я шепотом. — Быстрее же! Не оборачивайся!

И прыгнул к ней, а она, дурища этакая, все же обернулась, и тогда...

Глава 17

Светлые будни

И тут началась история, страшнее всех, виденных во сне: в этом самом переулке навстречу мне шли четверо. Я сразу их узнал, я не буду вам объяснять, кто эти четверо...

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Впереди по аллейке, названной с присущим гробокопателям мрачным юмором «пер. Светлый», и пусть двадцать раз светлее переулки есть в том городе, навстречу нам шли Риторический и Аденоид. Шли рядышком, шерочка с машерочкой, и разница лишь — что у Риторического была неряшливо перевязана голова, а Аденоид двигался, слегка кособочась, будто аршин проглотил, но внутри у него этот аршин переломился и выгнул Аденоиду спину и отклячил поясницу. Ну, как обычно после резиновой пули в позвоночник.

А так они были похожи, как братья, — пистолеты у обоих.

Седовласый ГГ приближался справа по кладбищенской дорожке «ул. Весенняя», едва, правда, перебирая ногами, просто перекрывал путь к спасению, и оружия у него, по-моему, не наблюдалось, а наблюдалась некая сумка-пакет, довольно объемистая, отчего-то бросившаяся в глаза. Шел он тоже в неестественной позе. Тоже в спину, значит.

Ну а сзади, когда я затравленно обернулся, из-за домика-бытовки вышел сам-друг, не кто иной, как Горилла Вася. Этот выглядел импозантнее всех. Рожу Гориллы Васи перекосило на сторону, была она восхитительно разноцветной, нашлепка марлевого тампона в перекрестье пластыря смотрелась необходимой нотой снежного диссонанса в общей мрачной опухлости.

Из средств убийства при Васе имелись его лапы, и сапиенти, как говорится, сат.

Все это я увидел и осознал во мгновение ока — пользуясь несколько старомодным выражением. Девушка Оксана еще договаривала свое «Оооо-ой... а я уже сорвал с ее плеча сумку с набором, саму девушку Оксану развернул куда следовало и потащил за собой. Как называлась эта дорожка, я рассмотреть не успел. Да и — куда кроме? Если не знаешь, куда бежать, или просто больше некуда — беги налево.

Они выстрелили — щелкнуло по черной полированной глыбе впереди нас. Пробегая, я выщерблин на мраморе не увидел. Ага.

— Как аукнется...

— Что? Чего ты? Они... Почему — они? Они же... А?!

— Девочка, мы на кладбище. — Я завертел головой на следующем перекрестке. Снова — налево. Мы бежим, разбрызгивая лужи. И по-прежнему никого вокруг.

— Чего?!

— Тут покойникам положено оживать! За мной, девочка!

На бегу она высоко поднимала коленки. Сзади снова выстрелили. И снова мимо.

Я обернулся. Риторический спокойно выцеливал, остановившись. Аденоид с Гориллой спешили за нами, держась сбоку, чтобы не попасть под выстрел.

— Сюда, сюда! Между оградок!

— Пусти меня! Отпусти руку! Они же убьют нас!

Между прочим, не очень она и вырывалась. Факт, который тоже стоило отметить.

Вокруг было уже совсем глухо. Оградки разной высоты и ажурности, и ржавости. Все вперемешку, без прямых линий. Просто холмики с заросшими покосившимися крестами, а то с пирамидками, увенчанными какая тоже крестом, какая — жестяной звездочкой. Овальные смытые временем портретики.

И перед нами встала глухая стена из бетонных плит. В общем, не очень высокая.

— Куда ты меня завел?!

Здесь росли старые деревья. Девушка Оксана привалилась к матерой березе, силясь перевести дыхание.

Я копался в наборе, достал что требовалось, рассовал по карманам.

— Они убьют нас? Убьют, да? Что им от тебя нужно?

— А то ты не слышала.

От набора я перешел к более приятному — к ингредиентам. Облетевшие ветки раскачивал над нами мокрый ветер.

— Им нужно это золото, да?

— Далось тебе золото. Кому его не нужно.

— А я-то при чем?!

— Не мешай.

Для приготовления девиза «Зоркий глаз», которому' как раз подошел момент, у меня еще оставалось почти все необходимое. Вот послушайте. Водка, желательно какой-нибудь высокий бренд, причем все равно какой. Конечно, я собственные предпочтения имею, да при себе держу. Не будем делать здесь продакт-плейсмент. Водка составляет основу, 110–125 г. Высокий бренд необходим: а) для чистоты основы и б) для морального авторитета самого девиза. А вот далее следуют вариации. Если я полагаю, что нахожусь не менее чем в пятистах метрах от цели, то смешиваем в такой последовательности: ликер «Черри» — 20 г, ликер «Лапонниа» (также вишневой линии) — 20 г, бальзам, можно «Рижский», можно «Биттнер», без разницы, — 40 г, кислота лимонная сухая — 5 г.

Если же я имею уверенность, что искомое гораздо ближе, скажем, метрах в ста — ста пятидесяти, то бальзамы заменяются средством «Антимоль», а лимонная кислота — ванильным сахаром. Что касается споров, размешивать чем, то я скажу так. Ничем не размешивать! Взболтать до растворения сухого ингредиента — и все. Никаких шейкеров, блендеров и тэ пэ. Ни к чему эти изыски. Взбалтывать можно в отдельной закупоренной посуде, куда ингредиенты сливались (т. н. «метод сливок»), а можно — зажав сверху стакан рукой. Нормальный граненый, из толстого стекла, а не современная пластиковая дрянь. Такие стаканы назывались когда-то «хрущевскими». Это уже мне папа рассказывал.

Таков мой собственный рецепт под девизом «Зоркий глаз». Это, конечно, не «Ами», что в переводе с

Итак, поскольку точной определенности в расстоянии не было, я пошел на компромисс. Я таки заменил бальзамы на «Антимоль», а лимонную кислоту не тронул. Пьется тяжеловато, зато исключительно заостряет внутренний взор.

Девушка Оксана смотрела на мои приготовления дикими глазами. Да я, к слову сказать, и не торопился. Однако выпад ее предотвратить успел — отвел руку со стаканом.

— Ты! Нам ноги уносить надо как-то, а ты?! Алкаш! Хоть бы они тебя... Господи, да за что мне?! Куда бежать теперь?!

— Куды бечь... У америкосов был один бегущий человек, у нас — бегущий народ. По крайней мере, бабы.

Я медленно и со вкусом влил в себя убереженный девиз. Яркое направление, как векторная стрела, протянулось от нашего места под забором вперед, пронизав сепийную пелену, и теперь я видел с точностью до метра, где она заканчивается. Ну вот...

— Мне бежать незачем, я им нужен живой. А ты — пожалуйста. Мне надоело тебя оберегать. Одних денег с тобой сколько угрохал и за что? За разок этого самого? Давай, давай, вали... — Я поймал ее руку. — По стакану не попала, по мне тем более не попадешь. И не вздумай сумку пнуть, сломаю два пальца. Вот эти. — Я слегка нажал.

— Ой-ййй... Где ж твои друзья? Где слон этот? Ты... гад рыжий.

— Ну, рыжий, ну и что? А он не слон, а Бык. Запомни.

«Зоркий глаз» показывал мне и преследователей. Риторический с Аденоидом заходили к нашему убежищу примерно с одной стороны. Горилла пер в лоб, матерясь между оградками. Седой атаман так и держался в отдалении. На общем фоне они были как яркие контуры. Подобных ярких пятен, из-за расстояния кажущихся просто точками, было вообще много, но все они держались в отдалении, по периметру картинки.

Ну, в отдалении так в отдалении.

А не выпить ли мне еще? Нет, еще мне не выпить.

— Ну вот, а ты говоришь! — выдохнул я девушке Оксане в лицо остаток от принятого девиза.

Она так и пошатнулась.

— И ты... это... можешь?..

Да, друзья, «Антимоль» — это... Но мы, нынешние, тоже ребята крепкие.

— Чего не сделаешь, — говорю, — ради святой идеи.

Уже были слышны перекликающиеся голоса. Горилла Вася несколько отклонился от направления. Он нас не видел.

Я подкинул на ладони железный кругляш с пояском и стеклышком на конце короткой трубчатой рукоятки.

— Отвернись, зажмурься, зажми уши. Лучше сядь на корточки.

Провернув туда-сюда сухо затрещавший поясок — ну прям пробку с винтовой скручиваешь! — я вышел из-за дерева и позвал:

— Ау! Васенька-а! А мы тут!

Кругляш полетел длинным навесом, а я, метнувшийся обратно и зажимающий ладонями голову, продолжал видеть разинутую пасть Гориллы Васи — с развороченными деснами и осколками передних зубов, вышибленных пятидесятиджоулевой травматической пулей.

Так разрешаются некоторые интимные загадки. Об отсутствии зубов у Быка, например.

Фотоимпульсная граната взорвалась. Мир вспыхнул и почернел. И оглох.

— Давай! — орал я, не слыша самого себя. — Давай! Давай! — И тянул, и тащил за собой потерявшую ориентацию девушку Оксану.

Зелено-черное вокруг качалось и плыло, и мы опять бежали рука об руку. Нас вела горящая черта, постепенно суживающаяся, и неимоверно много препятствий и барьеров приходилось преодолевать нам, огибать, продираться, падать, снова вставать, оставлять клоки одежды и клоки собственной кожи, разбивать колени, обдирать руки...

Небо еще оставалось черным, когда мы добрались до острия векторной черты. С некоторым удивлением я обнаружил, что не только девушка Оксана со мной, но и сумку с набором и — важно! — сумку с ингредиентами я не потерял.

Вход в низкое каменное строение, напоминавшее дот или кабельную будку, был светлее неба. Все вокруг походило на негатив цветной фотографии.

—...он...ни! — Девушка Оксана слабой рукой указывала куда-то.

— Отойди!

Не будучи уверенным, что она услышала меня, я дернул девушку Оксану вбок, а сам прилепил к железной дверце коробок величиной со спичечный.

Глухо, как сквозь подушку, грохнуло. Железная дверь помедлила и нехотя отворилась.

И странным образом прочистились уши, и встали на свои положенные места тьма и свет. Вниз уходили три или больше ступеньки, и чего-чего, а тьмы там внутри хватало.

— Туда!

— Ох...л, дядечка?! Они нас там как крыс!

— А вот материться молодой девушке не обязательно.

Но это я уже проговорил вслед скатывающейся от моей затрещины кубарем девушке Оксане.

Вниз, внутрь, в темноту, в затхлость, в склеп, в могилу.

И закрыл за собой дверь.

Глава 18

Момент истины

Врешь! Ты мне все врешь! У тебя и выпить есть, а ты мне все врешь?

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Должен признаться: в полной темноте я слеп, как все остальные нормальные люди. Исключая нокталопов. Картинка на призрачной кисее не появляется, и ослепительные векторы-стрелы действительность не прорезают.

— Эй, ты где? Я ничего не вижу!

— Тебе и не надо. Иди на голос.

Послышался звон — не иначе девушка Оксана угодила ногой в сумку с ингредиентами, которых еще оставалось.

— Я тебе сейчас голову оторву!

— Гад! Зачем по затылку бил, гад?! Я чуть ноги не переломала! С такой высоты! И локоть...

— По затылку — это тебе алаверды. И не ори, всех переполошишь.

— Этих? Снаружи? Они видели, куда мы побежали? Они нас найдут?

— Найдут не найдут, еще бабушка надвое по воде вилами написала, а местные...

— Местные?

— Ну, кто тут лежит. Прямо рядом с тобой. Их перебудишь, встанут — внешняя компания детишками в песочнице покажется.

— Дура-ак... О-о-ой-йй... Ты где, ну? Где ты?

Я нашарил ее пальцы. Девушка Оксана сразу судорожно вцепилась в меня.

— По... пог-годи, дядечка, у меня зажигалка где-то...

— Не стоит. Чш-ш! Тихо!

Я прислушивался. Затем поднялся по ступенькам — всего-то пять их, подумаешь, высота — и поправил подпиравшую дверь железную полосу. Бог знает, откуда она здесь взялась. Впрочем, почему обязательно — Бог?..

Узкий луч пальчикового фонарика выхватил подбородок девушки Оксаны, пробежался по торцам задвинутых во что-то вроде ниш гробов. Тоже, по глупому совпадению, пять — четыре взрослых и один маленький детский.

Тут уж никаких тебе девизов, никакой помощи извне, никаких ободряющих звонков и нежданных освобождений из узилищ, куда сам себя ты засадил. Тут, Навигатор, проверяется твоя везучесть, ну и в какой-то степени интуиция и умение соображать. Черт, я знал, что

Девушка Оксана тихонько поскуливала в темноте, как кутенок. Я посветил ей в глаза. Слезы настоящие. Кивнул лучом на сумку у ее колен:

— Хошь — глыни.

— Да пошел ты со своим глыни! Тебе бы только — глыни и глыни! Нашел глынушку...

— Ах, пардон? Хотел выразиться попонятней. Эскузе муа, сударыня, не желаете ли бокал бургонского?

— Вот только совсем за дуру меня не держи, ладно?

— А за что тебя держать? За какое место?

— Слушай, я на тебя смотрю, то ты человек как человек, а то такую пургу несешь... Ты чё, по жизни такой трёхнутый?

— Девочка, ты со мной... — Я помедлил, подсчитывая. — Тринадцать часов и тридцать минут. Что ты можешь обо мне знать?

— Е...ся хорошо. — Девушка Оксана шмыгнула носом. — Я с тобой первый раз не знаю уж и за сколько кончить смогла. И ласковый... А по жизни — все равно мудак! — отрезала она.

— Чего ж ты со мной таким связалась?

Я методично проглядывал, где это было доступно, крепления бронзовых, если не позолоченных (если не золотых), табличек с именами и датами в выпуклых виньетках. Болты были потайные, с микроголовками, и никаких следов вскрытия я нигде не нашел. Хоть бы царапинка малая.

— Связалась... А у меня выбор был? Меня кто-нибудь спрашивал?

Это она права. С выбором у нас у всех действительно... И никто, как правило, нас не спрашивает. Эту мудрую мысль высказала девушка Оксана.

Обойдя тесное помещение, я вернулся к месту, с которого начал. Площадь склепа была никак не больше девяти квадратов. Свободная, я имею. Для, скажем, типового «осириса», даже в мини-исполнении, хватит, чтобы обнаружить посторонний объект. Или в поляризованном отражении... Я даже обвел вокруг фонариком, как будто надеялся найти потайные зеркалки, но, конечно, ничего не нашел. Ну-с, будем считать, что появление Навигатора на финише зафиксировано.

— Припомни, девочка, чье это может быть захоронение? Склепы не в национальной традиции. Хотя фамилии — русские. Дело дорогостоящее, а главное — долгосрочное, на перспективу. А тут не знаешь, что через следующие выборы будет... Первый, смотри, еще из середины восьмидесятых лежит. Ну ладно бы девяностые, там поднялся уже кое-кто по деньгам, ну и мода пришла, то, се... Хотя по тому времени скорей крест мраморный трехсаженный бы отгрохали. Какому-нибудь Симэну Алмазу, с любимым аллигатором и любимым «шестисотым» в обнимку... и закопали бы всех вместе... А, девочка? Склеп — как-никак визитная карточка семейства. Должны были слухи ходить.

Я забирался лучом под днища стоящих на широких направляющих роскошных, ничего не скажешь, гробов, вытягивал руку, высвечивал паутинные тряпки, обметавшие полированные бока, и нигде многолетние паутины нарушены не были.

— Давай, девочка, думай, у нас очень мало времени.

— Что я должна думать? Я тебе что — из деревни, где все про всех?! Семь домов, полторы бабки... Какие слухи?! А почему, — понизила она голос, — времени мало? Из-за этих? Которые за нами?

— Из-за этих. И еще дальних. И еще бог весть каких. — Я повторил имена в виньетках вслух — для нее. Напутственные пожелания читать не стал. — Обрати внимание, деталь: мужчина, женщина и, наверное, их девочка. Отчество, по крайней мере, совпадает. Дата смерти одна — несчастный случай? На машине разбились? самолет упал? Под прошлый Новый год, не так и давно. Гробы богатые, красное дерево, а то — вишня. Знаешь, на сколько вишневая домовина тянет? От восьми тонн «зелени»... Ну? На миллионерской яхте утонули в экзотике тропических морей, а к родимым заводям привезли схоронить? Предприниматель, криминал-авторитет... хотя нет. Тогда — политик. Местного розлива. Что молчишь-то? Воды набрала? Больше нечего набрать?

— Ты... ты... Бревно ты, дядечка? Ходишь тут, разглядываешь, как в музее. Как хирург. Не собираю я никакие слухи! И новости не смотрю! Чего мне врал про броневики всякие? Нажрался и врал с косых глаз! В гробу твои броневики?!

— Нажала на стоп! — Я крепко ухватил девушку Оксану за плечи. — А то задницу начищу! Начистить? То-то. Но говоришь хорошо. Хирургом в музее еще никто не называл.

Я отпустил девушку Оксану, приладил фонарик так, чтобы светил вверх и расфокусировал луч. Сделалось чуть светлее. Налил и протянул ей:

— Прочисти мозги. И уймись, не до истерик. Рассказываю. Теперь — чистую правду, теперь можно. — Мысленно я перекрестился. — Мы ищем некую очень ценную вещь. Очень ценную. И найти должны-до определенного срока, и срок этот вот-вот. До места я дошел, дальше мои возможности иссякают. Предполагается, что она, эта вещь, в одном из этих... короче, где-то тут. Я должен угадать с первого раза. Если ты припомнишь хоть что-нибудь. Любая зацепка, деталька.

— Только не говори, что я одна на всем свете могу тебе помочь!

— Может, да, может, нет.

— А не угадаешь — придут эти? — В слабом свете я скорее догадался, чем увидел, что она указала на дверь.

— Все проще, — сказал я, — и в какой-то степени даже гуманнее. Четыре из пяти гробов заминированы. Навигатор — он типа сапера. Ошибусь... ну, понимаешь. Но и половины вашего говенного... я извиняюсь, вашего замечательного города тоже не будет, хотя мы-то с тобой вряд ли что-то почувствуем. Не знаю, не пробовал раньше, как-то не доводилось.

— Я тебе не верю. — Девушка Оксана устроилась поудобнее на корточках, привалившись к простенку у ступеней, привычно выдохнула, опрокинула в себя порцию, сморщилась, сплюнула. — Тьфу! Я думала — водка... Ненавижу сладкое! Дай запить...

«А не выпить ли и мне еще? — позволил я себе опять мысль. И сам опять себе ответил: — Нет, пока еще мне не выпить».

— Так не бывает, — говорила девушка Оксана, — сперва про золото, потом мины какие-то в гробах. Полгорода взорвется... Атомная бомба, что ли? Как правда страшилки рассказываешь. Пули резиновые... Да не бывает так, чё ты гонишь, дядечка! дай закурить... Закурить, грю, дай?

Продолжая свой осмотр, я одновременно с удовольствием наблюдал, как опьянение настигает девушку Оксану. Не сумел я разобраться в ее стадиях. То она как стекло, а то с глотка плывет. Но и ликерчик мой любимый — штучка крепенькая, доложу я вам.

На прямые ноги девушка Оксана поднялась не с первой попытки.

— Пойду. Чего я тут с тобой. Им ты нужен, а не я, сам говорил. Мне они ничего не сделают. Ну, поставят я очередь, делов-то... хоть покурить дадут...

Загрохотало — в дверь хватили сапогом. А может, прикладом или просто кирпичом.

— Навигатор! Принимай подарочек!

От следующего, куда сильней, удара хлипкая железная подпорка отлетела, и к моим ногам скатился тот самый пестрый пакет, который

— Минуту на размышление, потом придем в гости! Вася уй тебя сильно хочет. Ты ему глазик выжег и ушко оглоушил... Уразумел, Навигатор?!

Глава 19

Момент истины (продолжение)

А меня спрашивают: «Тебе должно быть что-нибудь присуще как феномену. А что тебе как феномену присуще?» — «Ну что мне как феномену может быть присуще? Я ведь сирота».

Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Судя по голосу, кричал Аденоид. Девушка Оксана теребила меня за рукав: «Сделай что-нибудь, ну, сделай же, они же нас сейчас... Ты же можешь, ты же этот, ну, кто они говорят!..» Я раскрыл пакет, и девушку Оксану от одного взгляда на содержимое унесло в угол, где она и осталась, давясь и отплевываясь.

— А чего минутку только? — крикнул я. — Мало! Дай хоть три! Я тут подготовлюсь. Бельишко сменю...

Одновременно я охлопывал себя по карманам. Где ж она, куда я ее... Или правильно — его? да, средний род, значит — его. А, вот...

— Не вякай, шашку кину! Прям щас придем!

Я кивнул девушке Оксане, обернувшейся с колен, вытиравшей рот:

— Не придут и не кинут. Побоятся. — В щель двери: — Не советую! У меня тут много всего. Взлетим вместе — вам это надо?

Там примолкли.

Я открыл блестящий футляр, достал из него овальную блям-бочку, величиной и видом похожую на средний Мандарин, на который наступили и раздавили, но не до конца. Цвет блямбочка имела неприметно-маскировочный.

Достал и стеклянную трубочку с черными горошинами, отсыпал: три девушке Оксане и одну, поколебавшись, себе.

— У тебя зубы как?

— Че... чего? — Она боялась посмотреть в сторону раскрытого пакета.

— Кариес присутствует? «Блендамедом» чистишь? Ешь пилюльки... ешь-ешь, а то сейчас самая маленькая дырка заболит, как будто сверло без заморозки воткнули. И голова заболит. И вообще все. Ешь!

Девушка Оксана нерешительно сгребла горошины с моей ладони.

— Нельзя же больше двух. Он говорил... — Непроизвольно покосилась на пакет.

— Аты памятливая. Эти послабей. Видишь, я тоже ем. — И в доказательство проглотил свою, хотя, конечно, не стоило.

— Горькие какие...

— Ничего, девочка, тяжело в леченье — легко в морге!

Чтобы активировать «Москито» достаточно утопить широкую рифленую кнопку на пузе блямбы. Что я и сделал. Затем, осторожно приблизившись, незаметно подсунул под полуоткрытую дверь. Вернулся. Пошевелил мыском бесформенного говнодава, в которые превратились стильные «Чёрч», голову Быка, торчащую из пакета с веселыми утятками на обеих сторонах. Рот у головы был распахнут. Оказывается, кое-какие зубы у Быка все же имелись. Там, в глубине.

— Ай-яй, — сказал я, — а у Дитриха были веснушки, я и не замечал...

— Ты...

— Ладно, это малость из другой оперы. Глянь, видишь, где горло неровно отрезано — кусок транскоагуляционной полосы? Придушили, прежде чем башку отпиливать. Скорее всего, его же инструментом, помнишь? Доигрался в мафию синьор Гарот-то. Можешь считать свой шрам на шее отомщенным.

Я перевернул голову срезом вверх. Кровь еще не запеклась. Постучал ногтем по белому перерубленному позвонку;

— Тепленький. Полчаса как, не больше.

Девушку Оксану опять унесло в угол.

— Две минуты прошло! — заорали снаружи, и в этот миг «москито» наконец собрался с силами и заработал.

У меня дико зачесались пятки и зашумело в ушах. Девушка Оксана обхватила себя за плечи, будто во внезапном смертельном ознобе. Снаружи тоже отреагировали — сперва коротко взревели, а потом заныли на три голоса — высоко, противно, с подвизгиванием.

Набор включал, конечно, не простенький бытовой вариант устройства, какими владельцы респектабельных пабов распугивают обкурившихся юнцов-кокни от респектабельных входов в свои респектабельные заведения в каком-нибудь там Челси или Вест-энде, дабы непотребный матерящийся плебс не отвращал респектабельную клиентуру от респектабельной пивной. Думаю, и не полицейский это прибор, которыми незаметно пресекаются в зародыше нежелательные скопления нежелательных элементов. Если вдруг много родимых граждан чем-то недовольны. Что дубинки, газ, водометы, закованный в броню спецназ и пластиковые пули на худой конец? Дикость. А рассовал пяток-десяток таких вот «мандаринок» — граждане из оппозиции сами рассосутся. Ну, неприятно будет людям на данной улице, на данной площади! Головокружения, мигрень, непонятная тревога, зубная боль, тошнота. А то и временно теряемое сознание. И все! И никаких грубостей с попаданием на страницы зубастой мировой печати и во всепроникающий наглый Интернет.

Мой набор, я уверен, был оснащен «москито» посерьезней.

Вой снаружи оборвался. Девушка Оксана трясла головой:

— Что-что-что-что-что... — Она собралась и выговорила: — Ч-что это?

— Хор комаров. Ариозо для собачьего свистка с оркестром. Держись, девочка, сейчас станет еще хуже...

Уже не раздумывая об осложнениях и последствиях для моего организма, я ухватил первое попавшееся горлышко и, повторяя, как молитву: «Нащупал в кармане початую бутылку «Кубанской» и глотнул из нее раз пять или шесть, а уж потом...»

И я глотнул, и не пять или шесть, а больше, но не было для меня никакого «потом», было только «здесь и сейчас», что в переводе означает «хик эт нунс», и в этом «хик» у меня сдирали кожу с ладоней, и в этом «нунс» боль мешалась с наслаждением и зудела, как заживающая сплошная рана, и я не знал, чего хочу больше — заорать от страшной боли или животно, по-свински похрюкивая, блаженно урчать...

У вас когда-нибудь чесались ногти?

А потом меня все-таки вырвало. В противоположный от девушки Оксаны угол.

И «москито» выключился, отработав полный цикл.

—...левская Светка. Мы так ее и звали — Техасинформбюро. Все про всех знала и стучала, сука. Девки ее п...ли. И я со всеми п...а. А потом оказалось, не она, другой кто-то преподам и мастерицам стучал. Мы даже извиниться хотели, да так как-то...

Я утерся. В руке у меня была пустая бутылка, но не «Кубанской» и не совсем пустая. Содрогнувшись, я допил.

За стенами склепа пока была тишина, но я знал, что это ненадолго.

— О чем ты, девочка?

— Она, конечно, девка видная была. Вся из себя. Высокая, чернявая. Одевалась. Сиськи — умереть не встать, полжизни за такие. За это ее тоже не любили.

— За сиськи? Да еще — одевалась, нет чтоб как все люди, голяком.

— За то, что нос задирала.

— Ты, значит, училась в ссузе.

— Ты бы хоть отвернулся, дядечка, если обсурляло со страху.

— Это аббревиатура такая. А фамилия Светкина, значит...

— Ну, так я тебе уже час толкую! Она замуж вышла и фамилию сменила, я поэтому не вспомнила сразу. За богатенького папика. Им банку в окошко кинули. С «коктейлем Молотова», знаешь, что такое?

— Знаю.

— Папик, козел, с кем-то не

Вот так. Не пренебрегайте, Навигатор, случайностями. Выходит, за этим я ее и тащил, девушку Оксану. Чего делиться, договариваться — шмальнут тебе банку в окошко, решат вопрос. По-нашему, по-простому, по-космонавтски. Девочку жалко, два годика... Господи, какое мне до всего этого дело!

Техинформбюро — это информ. Информ — это информация. Обмен информацией. Коммуникационные средства. Связь.

Связь.

А эта сучонка, значит, только вспомнила. «Москито» ей память освежил?

— Подстилка ты дешевая, — сказал я.

— Дядечка, фильтруй базар! За подстилку ответишь!

Ничего я ей не стал отвечать. Просто взялся за гладкую, удобную ручку с торца гроба, над которым было женское имя. Выдвинул на закряхтевших направляющих. Сигнал от «кошачьего уса» ушел туда, куда ушел. А вот если бы я не угадал, если бы не было этой чисто случайной подсказки от случайно вспомнившей случайной девки, то ушел бы сигнал от другого «кошачьего уса» — уж я углядел их, напряженные, ожидающие, под каждым полированным днищем.

И это означало бы, что Навигатор не справился. Никаких взрывов, понятно, но Навигатор обязан справляться. Обязан видеть, а чего не увидел — угадать.

Потому что — надо.

Кому надо? — вновь хотел подумать я, как тогда в номере, но отчего-то подумалось, что в один прекрасный час может случиться и взрыв, просто так, для разнообразия...

Я достал, встав на четвереньки, то, что свалилось там, в глубине, до этой минуты притиснутое дальним торцом гроба. Обтер пыль. Вот этих самых обыкновенных вещей мне в наборе не полагается.

Первым делом взглянул на время и испытал прилив подлинной гордости за Навигатора, с его чувством бегущих часов и минут.

Набрал номер. Подождал. Соединилось.

— Ну как? — сказал я.

Долго молчали, затем знакомый мне голос нехотя проскрипел:

— Ладно. Выиграл. Твоя взяла, Навигатор.

— Обрати внимание, у меня еще семь минут форы.

— Ладно, ладно.

— Деньги?

— Уйдут сейчас. Но только и ты оттуда уйди. Если сумеешь.

— А вот это не мое дело, — быстро сказал я, — это твое дело.

— Да ну? Что-то, э-э... не припомню.

На том конце скрипуче засмеялись. Голос в хорошей трубке звучал громко, и я видел, что девушка Оксана тоже слышит.

— Мы так не договаривались! Другой был уговор, ты!

— Ну, будем считать это, э-э... новой вводной. До сих пор ты отлично справлялся. Финт с побегом из моего казино — вообще... Зачем удирал-то на ночь глядя? Поиграл бы в свое удовольствие, я ж тебе целый бюкс-контейнер фишек отстегнул. Отдохнул бы с девочками, и с утра... Не терпелось на маршрут? — Все-то хочешь доказать, что ты — самый-самый... Кстати, что это за посторонние звонки по нашему номеру? Мне докладывал, э-э...

— Голову отрезали твоему докладывающему, — сказал я, — у меня под ногами валяется.

— Вот как? — без малейшего интереса скрипнул голос. — Печально. Ну, он сам напрашивался последнее время. Так я тебя жду. И знаешь, я пока повременю отдавать команду о переводе суммы. Мало ли, э-э... что. Возвращайся с богом, у меня и получишь наличными, сразу. Сразу, э-э... как только. Ну, до встречи... — И очень сердечно: — Родной! Асталависта, Навигатор.

Я с силой пульнул ни в чем не повинный телефон в дальнюю стену и, уже пока он летел, успел пожалеть о своем поступке. Ведь я мог сделать звонок, и черт, в конце концов, в том, что его наверняка бы засекли и прослушали... Ну да что уж.

Припал я вновь к первой попавшейся — и, кстати, последней — бутылке. Пил и плакал. Плакал и пил.

— Я не расслышала последнее слово, — очень спокойно сказала девушка Оксана, и голос ее снова был мертвым, как когда ее дом сгорел у нее на глазах, — аста?..

— А! — махнул я рукой между глотками, — это он вроде тебя, тоже насмотрелся... У нас теперь, девочка, одна надежда — что Навигатор все-таки на этом свете еще кому-то нужен. А нет так нет, и зарывать не надо, рядом положат, за боевые заслуги...

Я слегка опять лукавил, конечно. Мне была очень интересна реакция девушки Оксаны.

— «Я как только выпил, — прочитал ей на память из моего катехизиса, — почувствовал, что пьянею сверх всякой меры... И все были в лоскут пьяны, и все мололи одно и то же: карательные отряды, война с Норвегией...»

Я не рассчитывал, что она поймет. Я и сам почти не понимал, где я и что будет со мной.

Тут, словно в подтверждение окончательного абсурда происходящего, наверху застреляли и заорали как-то совсем оголтело. Но Навигатора это уже не касалось. Оставалась лишь маленькая неясность с девушкой Оксаной...

— Ты не бойся, — с трудом ворочая языком, промычал я, — нас не оставят. Щас нас отсюда...

Что-то мне нехорошо. Долгожданная отключка подкрадывается, не иначе. И то — сколько дряни во мне всякой налито да проглочено...

— Значит, вот вы как теперь играете, — проговорила девушка Оксана, — стреляете и сжигаете запросто. Игралка-стрелялка. С живыми людьми.

— Ну! — с воодушевлением почти вскричал я. Последний мой всплеск перед тьмой, перед чернилами. Уж я себя знаю... Сейчас высказываться начну...

И пошел я крыть, пошел резать правду-матку:

— С людьми-и?! Да вы разве люди?! Протоплазма! На что вы еще годитесь? Обопьетесь, обкуритесь, обколетесь» зафачитесь — и все равно сдохнете! В собственном дерьме! Соседей у нее сожгли, подумаешь, братика забрал. Один братик сидит, один в нетях, один Поречаны ваши сраные держит... держал. У-у, семейка! Сама-то во сколько промышлять начала? В тринадцать? Вас не держать надо, а с землей сравнять. Пер-р-регной. Когда только попередохнете в процессе естественного отбора... но хрен вы передохнете. Вот по вам с реалити-шоу и пройтись! Сам бог велел! В режиме он-лайн. На пари. Знаешь, на сколько? Нули замучаешься считать. А я ведь больше всех рискую! Скажешь, нет? Скажешь? Ты не молчи, не молчи. То разговорчивая какая, а то... Да не бойся, говорю тебе, нас вытащат. Слышишь, там уже закончилось? Слышишь? Я пока полежу чуть-чуть... посплю... устал... А они придут, они друзья... даже если очень страшно с ними...

А вот как в склеп ворвались люди в камуфле — этого я уже не видел.

Глава 20

Трали-вали

«...я вам верю, как родному, но скажите: свобода так и остается призраком на этом континенте скорби?» — «Да, — сказал я, — и они так к этому привыкли, что почти не замечают».

Вен.

Иглы, от которых отходили тонкие трубочки, прикреплялись к сгибам моих локтей с внутренней стороны аккуратными полосками розового пластыря. Некоторое время я смотрел на них.

Я был распят на операционном столе внутри машинного кунга, оборудованного под полевой госпиталь. Причем высшего элит-класса. Тут оборудования на миллион.

— Лежите спокойно, — сказал врач, глядя мимо моей головы. — Что там у него?

Врач был новый, незнакомый, но действовал мягко и уверенно, боли от толстых игл в венах я совершенно не ощущал.

— Кошмар, — отвечал ему голос сестрички откуда-то сзади. А вот этот голосок я, кажется, узнал. То ли Жанна, то ли Оля. Между прочим, очень даже ничего себе.

Мягкие пальцы врача оттянули мне веки.

— М-да...

— Как насчет гемоглобина, доктор? — Губы мне повиновались, а вот голос подкачал.

— Помолчите.

— Что? Неужто обнаружили хоть один эритроцит? Спорим — полудохленький какой-то...

— Помолчите, — повторил врач и занялся присосками у меня на груди. От присосок шли не трубки, а провода к кардиографу; экран от меня, по обыкновению, отвернули.

— Как будто я чего-нибудь понимаю, — просипел я.

— Что?

— Ничего. Дрянь мне эту выньте из носа.

— У вас была почти летальная асфиксия. Еще бы пять минут... Вам надо провентилировать легкие.

— Мне много чего надо. А еще больше другим надо от меня. Уберите.

— Вы убьете себя. — Врач впервые с интересом на меня взглянул. Трубчатая вилочка, из которой мне прямо в мозг лился чистый и легкий запах грозовых облаков, исчезла.

— Мечта всей моей грешной жизни. — Я пошевелил руками, они были привязаны. — И это тоже.

Врач хмыкнул и стал вынимать иглы, дав знак сестре позади остановить диализный аппарат.

— Сколько я?

— Три часа сорок пять минут, — сказала сестричка.

Так Оля она или Жанна? Плевать, все равно.

Я сел на белом столе. Зажмурился от света яркой бестеневой лампы. Ага, кое-что еще изменилось. Эта лампа. Стол, например, еще один...

— Тем более хватит. Совсем мой портвейн в жилах разбавите. Одеться.

Я встал совершенно голый, но одевался в поданное новое и чистое, отнюдь не смущаясь присутствием Оли-Жанны. Врач сматывал провода. Больше в передвижной операционной никого не было.

— Меня должны ожидать.

— He ко мне, — сказал врач. — К майору. Там, снаружи, внизу. Он старший.

Ага, значит, в этот раз задействовали официалов. Чувствовал я себя уже относительно терпимо. Как после девиза «С добрым утром». Повязки на сгибах локтей почти не мешали.

— Как заново родился, доктор. Не беспокойтесь, на вашу работу рекламаций не придет.

— Мне-то что. — Он оставил приборы, пожал плечами. — Но вы себя погубите. И очень скоро при таком отношении.

Врач смотрел на меня слегка иронически, вытирая руки стерильной салфеткой.

— А вот это, доктор, не ваше дело. Это уже — мое дело. Спасибо вам, спасибо и вам, сестричка.

Он ничего не сказал, только проводил меня своим ироническим взглядом. А сестра и вовсе оказалась не Олей и не Жанной, и не «ничего себе», а — урод какой-то.

Машины стояли на пустынной трассе, вокруг был лес. В порядке исключения, светило негреющее октябрьское солнышко. Оно уже садилось.

Я спрыгнул с лесенки и двинулся было ко второму мощному «стерлингу», но меня окликнули. Из-за железного борта цвета хаки ко мне спешил майор. Я видел его первый раз в жизни, но это было несущественно.

— Как вы?..

Он сделал короткую паузу, подразумевающую, что я как-то отзовусь, но я и представляться не стал. Много чести. Меня интересовало другое:

— Со мной была девушка, что с ней?

— С ней все в порядке. Но она... была... — Он замялся.

— Знаю. В дымину. Я и напоил.

— Операция завершена успешно, — доложил он. — Но девушку забрали. Полагаю, она в той машине. Приказано вас сопроводить, как только освободитесь.

— Отлично.

Огромный темный лимузин прижался к полотну, как готовая прыгнуть пантера. У Очкарика был изысканный вкус к машинам. По крайней мере, сколько я его знаю. Два года.

— Прошу. — Майор распахнул заднюю дверь, подобную огромной сейфовой, и, откозыряв, мягко задвинул ее за мной.

— Привет-с-тот-свет! — жизнерадостно отрапортовал я.

— Рад видеть во здравии.

Очкарик выглядел так же, как всегда. Сухой, лысый, в черной тройке с рубашкой под горло, морщинками у очков, огромными совиными глазами. Ехидный. Желчный. Наставляющий. Всеведающий.

Всемогущий.

— Разбор? — предложил он.

— Только коротко... Я еще не совсем... Да! Где девочка?

— Увидитесь, — коротко бросил он, и я больше не стал спрашивать.

— Итак. — Очкарик возложил на сухие колени неизменную черную папку. Я много бы дал, чтобы узнать, какие такие она содержит тайны.

Журнал для мужчин, подумал я, как всегда, не к месту. Для старых пердунов. Не выдержал — хихикнул.

Очкарик строго постучал по папке костистыми пальцами.

— Виноват. Они меня там чистым кислородом накачивали, поэтому я малость еще того... Слушаю.

— Сначала о промахах Навигатора. На этот раз меньше. Приведу лишь попадание в медвытрезвитель, что было тобой проделано с упорством, достойным лучшего применения. Ну и все, пожалуй, если не считать употребления твоих... девизов и ингредиентов в количествах больших, чем требуется для собственно работы. Да и в качествах. Грязный самогон — фи!

— А зачем у меня машину угнали? Молчу, молчу...

— А зачем ты цирк на стоянке у отеля показывал? Дерзишь! Светишься не по делу. Хулиган. Клоун.

Но говорил он не без одобрения, морщинки у очков улыбались.

— Пришлось срочно организовывать твое досрочное освобождение... срочно-досрочно, тьфу!.. А так я тобой, в общем, доволен. Попутно с главным делом помогли здешним... как тот район? Поречаны? Помогли и там кого надо почистить. Знаешь, как — каждый каждому сват-брат-друг-кунак, тронуть боятся, вместе делишки-кашки варганят. Так всегда на местах.

— Было что-то серьезное?

Очкарик поколебался — говорить, нет? — но все-таки сказал:

— Серьезное. Перевал траффика на этих Поречанах был. Через порт.

— Ну да, — заметил я как бы невзначай, — теперь контроль за перевалом у достойных лиц...

— Заткнись, пожалуйста. Повторяю: это все мелочи, и к Навигатору отношения не имеют. Впредь учись различать. Тебе обеспечивают карт-бланш с полной подстраховкой. Зачем? Чтобы ты отвлекался? Нет. Чтобы ты...

Я вдруг перегнулся вперед и, едва дотянувшись в огромном салоне до водителя, хлопнул его по плечу. Он повернул зеркало так, чтобы я мог его видеть. Довольно осклабился:

— Узнал? — Синяки у него с физиономии почти исчезли. — Узна-ал...

— Надо было бы тебе еще разок навесить. Уже всерьез. По-хмелять он меня в камере будет. Босяк с чистыми розовыми пятками.

— Да вижу — болеешь... Ну а паренька-то я как уделал? Того? Я ж тебя под окошком ждал, а тут гляжу — этот. Пришлось дорожку освободить.

Бывший хлипкий

— Ладно, спасибо. За мной. На следующем маршруте пересечемся — налью. Если в лицо узнаю.

— Это уж как распоряжение будет.

— Мне дадут продолжить? — поинтересовался Очкарик негромко.

— Пожалуйста, — сказал я, — только чужого на меня не записывайте. Что мое — то мое. Не больше. И тут, между прочим...

— Списалось, — махнул Очкарик рукой. — Пожар, окурок пьяные не затушили. Следствия не будет. Это тоже мелочи.

Все-таки до сих пор странное чувство нереальности охватывает меня, когда Очкарик небрежно, походя, вот так изрекает что-либо подобное.

Но он до сих пор ни разу не ошибся.

Как и Навигатор.

— А...

— Тоже. Взрыв бытового газа... Что я сказал смешного?

— Не обращайте внимания. Это я так.

— А вот что не мелочи — это твои четверо друзей. Да-да. Не крути себе голову, все было сделано именно так, а не иначе, в силу необходимости, о которой тебе знать не обязательно. Могу утешить: я сам не посвящен во все детали. Сам понимаешь, не в этих четверых костоломах-головорезах дело. За ними — многие... Выйдем подышать.

Солнце уже спряталось за деревья, но небо оставалось светлым и чистым. Верхушки вековых елей образрвывали сходящийся коридор вдоль прямой, как стрела, трассы, по которой за все время не проехало ни одной посторонней машины. Оба могучих, как вымершие мастодонты, «стерлинга» цвета хаки послушно ждали в отдалении. Мы отвернулись от них и медленно зашагали к исчезающему горизонту.

Очкарик, не выпуская своей папки, приобнял меня за плечо. Ну что ты будешь делать, ну и он был выше меня почти на полголовы!

— Ты, главное, верь, мальчик. Отпуска у тебя на сей раз не будет, уж извини. Деньги — на известных тебе счетах. Следующего, кто захочет заключитьсНавигатором пари, к тебе подведут. Заламывай ты покруче — это же все тебе. И без налогов. Ты у нас вольный художник, гонорары без потолка, а я что — я простой чиновник на жалованье.

— Не желаю, чтобы от следующего со мной на связи был какой-то монстр. Я и этого-то жирного убийцу еле терпел.

— За связь не беспокойся, человечек тебе понравится. Этот — от нас. — Помолчал. — Ты отлично прошел маршрут. На всех этапах.

— К чему вы меня все-таки готовите? Я тоже не железный. Врач грозит, что недолго мне, если так буду...

— А ты будь — да не так.

Очкарик остановился, достал... нет, не из папки, а из внутреннего кармана своего пасторского сюртука довольно толстый конверт. Я заранее знал, что там будет.

— Вот, держи. Новый Навигатор. Для жизни в миру. Паспорт, права, кредитки, в общем, все. Даже от меня маленький подарок, лично. Пошикуй, слетай куда-нибудь. Но чтобы не дольше недели. Потом обещаю полгода отдыха.

— Полгода без ингредиентов мне нельзя — повешусь с тоски.

Я сунул конверт в карман, не распечатывая.

— Тебе, конечно, видней.

— Я не желаю больше работать вслепую! — шепотом рявкнул я. — Мне надоели «пустышки»! Мне надоело гробить свою жизнь и здоровье просто так! Не в одних же деньгах должно быть дело! Я тоже человек, и у меня есть совесть! То, что мы делаем...

— Мы пока еще ничего не делаем! Пока Навигатор совершенствуется, и это далеко не просто так! А все происходящее в процессе — сопутствующие главному мелочи! Мальчишка. Не в одних деньгах... Конечно, не в одних. А с тебя даже отчета никто не спрашивает!

— Да пожалуйста, — проворчал я. Все было бесполезно. Я сказал, не надеясь, что это будет к месту, а просто захотелось привести именно эти слова:

— «Выпей немножко, садись и пиши. Бумага, чернила есть? Садись, пиши. А потом выпьем — и за декларацию прав. А уж потом — террор».

Да откуда этому сухарю знать...

Очкарик же, помолчав, как-то по-особенному ехидно прищурился за своими телескопами и выдал:

— «Меня поражает не ваш размах, нет, я вам верю, как родному, меня поражает та легкость, с которой вы преодолевали все государственные границы», — и слегка при этом покачивался на каблуках, не сводя с меня, раскрывшего рот, многократно увеличенного насмешливого взгляда.

— Я еще не...

— Вот так-то, мальчик. Впрочем, пока можешь не считать даже за намек. А теперь — иди. Твоя новая машина — через двести метров, там отходит лесная дорога. И там же тебя ждут. Иди и верь. Там все, что нужно, и даже твои... ингредиенты. Но не увлекайся слишком.

Я смотрел, как он возвращается, помахивая папкой, как садится в лимузин-пантеру, как пантера разворачивается на шоссе и синхронно с ней разворачиваются оба зверюги-«стерлинга», как они набирают скорость, уменьшаются в размерах и пропадают совсем.

...Девушка Оксана, тоже во всем новом и чистом, без жуткой своей косметики, что превратило ее в совершеннейшую девчонку-школьницу, открыла мне, перегнувшись, правую дверцу. Сама сидела за рулем джипа.

— Теперь, — сказала она тонким девичьим голоском, — ты мне скажешь, как тебя зовут? Пожалуйста.

Я кинул так и не распечатанный конверт ей на колени:

— Вот как меня зовут теперь.

А ведь как я надеялся хоть немного побыть действительно свободным! Вольной птицей над миром. Но ведь я побыл? Целых двести метров на пустом шоссе под вечереющим, но еще светлым небом? Чего ж тебе еще, Навигатор?

Я перегнулся через сиденье назад, принялся копаться в сумке.

— Может, не надо... — робко проговорила девушка Оксана и назвала меня моим новым именем, которое я не расслышал.

— Может, и не надо. — Может, да, может, нет. Так, девочка?

Открутил пробку. Сделал первый глоток. Новый далекий город открылся передо мной.

Станислав РОДИОНОВ

ПОСЛЕДНЯЯ СТАТУЯ

1

Майор Леденцов читал рапорт, а капитан Палладьев изучал его череп. Рановато майор начал лысеть. Вообще, операм идет седина, потому что «лысый опер» не звучит. Но Леденцову вроде бы шло: под редколесьем, точнее, редковолосьем проступало загорелое полушарие черепа, словно отлитое из бронзы.

— Какая по счету? — спросил Леденцов.

— Четвертая кража, товарищ майор.

Речь шла о выставке «Скульптура на пленэре», которая примыкала к Верхнему парку. Классические и современные изваяния, стоявшие на открытом воздухе в траве, у кустов, среди цветов и под деревьями. Дело не в количестве украденных скульптур, не в цене и даже не в их уникальности, а в позоре и в реакции общества. Еще бы: в Верхнем парке, да еще в июне, гуляющих не меньше, чем деревьев. И вот они видят, что вместо мраморной Флоры чернеет, как гнилой зуб, холмик земли.

— Сегодня кто?

— Некая «Психея», товарищ майор.

— Бронза?

— Мрамор.

— Версии есть?

Если есть, то озвучить первым обязан подчиненный — начальник лишь оценит. Но версии у капитана не было по той причине, что истинная версия должна опираться на крепкое основание. Иначе это не версия, а гипотеза. Палладьев уклонился от прямого ответа:

— Есть некоторые соображения, товарищ майор. Воруют для частного музея.

— Для зарубежного?

— Для любого. Теперь в квартирах кого только не держат. От крокодилов до черных свиней. Один банкир у крыльца своего особняка поставил пушку.

— Какую пушку?

— Зенитную, купил у «черных копателей».

— Зачем?

— Прикол-с.

Майор смотрел на Палладьева: разве похож этот аккуратный юноша на сыщика из «уголовки»? Бесхитростный голубой взгляд и светлые пушистые волосы. Не опер, а крашеная блондинка. Но майор однажды видел, как эта «блондинка» швырнула через свою голову известного японского дзюдоиста, будто ватную подушку. Впрочем, дело не в силе: опер умел строить оригинальные версии, походившие на фокус с кроликом из шляпы. Иногда эти бессмысленные версии вопреки логике попадали в «десятку».

— Ночью туда приезжает вневедомственная охрана и дежурит постоянный сторож, который живет рядом.

— Наверное, статуи вывозили на машине?

— Там не развернуться. Скорее всего, на тачке. Есть след, мы сделали слепок.

— Значит, ниточка.

— Проверять все тачки в пригороде?

Рыжевато-сивые усики майора недовольно встопорщились. Это была реакция на страх подчиненного от большого объема работы. И майор покладисто буркнул: «Ищи другие пути».

Другие пути, которые капитан уже проверял, оказались посложнее одноколесной тачки: продажа коллекционерам, отправка за рубеж. Или ткнуть на огороде вместо пугала, поставить на кухне ради прикола, ради того же прикола возить на заднем сиденье автомобиля... Майор напомнил:

— А оперативка?

— Пока глухо.

— И ни одной версии?

— Есть две, — признался капитан неуверенно, будто не умел считать до двух. — Первая: скульптуры распилены на куски и отправлены в другие города.

— Тогда найдем не скоро. А вторая?

Палдадьев молчал, будто не только до двух, но и до одного считать не умел. Молчал и Леденцов, чувствуя, что со второй версией не все в порядке.

— Надо исходить из современности, — глухо сообщил капитан.

— Ну, изыди, то есть изойди, — приказал майор.

— Борис Тимофеевич, что движет обществом?

— Знаю-знаю, производственные отношения, производительные силы...

— Товарищ капитан, а видели, чтобы телевидение показывало рабочих, инженеров, крестьян?

— Игорь, хватит пинать балду. Что ты хочешь сказать?

— Обществом правит секс, — перестал пинать балду капитан.

Перестав, капитан утих, потому что лицо начальника меняло цвет, словно захотело порыжеть, как и волосы. Палладьев спохватился:

— Борис Тимофеевич, гляньте шире! Раньше была песня «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет»? Теперь почет и дорога проституткам. Они на телеэкранах, в кинофильмах, олигархи их берут в жены, они пишут книги...

Майор шлепнул по столу легонько, потому что обычно Палладьев бывал конкретен. Видимо, он шел к определенной цели, и шлепок начальника лишь поторопит. Но капитан молчал, ожидая к шлепку словесной добавки.

— Игорь, хочешь сказать, что скульптуры воруют проститутки?

— Хочу сказать, что подозреваю сексуального извращенца.

Майор удивился не словесно, а кожей лица: по крайней мере, усики двинулись вправо-влево. Похоже, это удивление он не умел выразить словами. Тогда майор выразился неприлично, и удивление, словно испугавшись, обернулось вопросом:

— С чего ты взял?

— Все похищенные фигуры дамского пола.

— Капитан, они же каменные!

— Извращения достигли небывалого разнообразия.

— Ты про «Камасутру»?

— Это для детского сада, товарищ майор.

Начальник всматривался в лицо подчиненного — шутит? За годы службы в уголовном розыске всяческих извращений майор повидал. И не только сексуальных: были извращенцы грабители, мошенники, хулиганы... На днях в отдел доставили парня с девушкой — гуляли по улице голыми. И в милиции они сильно удивлялись, что дежурный не понимает сути демократии, как, впрочем, и сам майор сейчас не понимал столь изысканного вида извращений.

— Игорь, а какие извращения не для детского сада?

— Сейчас в моде парасекс: лингвальный, мануальный, фроттаж, петтинг...

И осекся. Майор разглядывал его удивленно и брезгливо. Капитан постарался тему закрыть:

— Вообще-то, товарищ майор, сколько частей тела, столько и сексов.

— А со статуей?

— Понимаю, шутите, — пробурчал капитан, сожалея, что пошел на этот разговор. А Леденцов тут же подтвердил вывод капитана:

— Теперь я знаю, чем заняты опера в свободное время.

Специалистом зовется тот, кто в чем-то хорошо разбирается. А как назвать человека, который обязан разбираться во всем? Опером... Марки автомобилей и названия улиц города, клички воров и проституток, места, где куплен костюм с трупа, лучшие сорта пива, да и водки; отличить капли краски от капель крови; чем отличается одно пулевое отверстие от другого... И главное, оперу надо знать подноготную жизни людей, в том числе и способы секса.

— Капитан, у меня тоже есть версия. Не пойти ли тебе в экскурсоводы Верхнего парка?

— Борис Тимофеевич, я в искусстве не волоку.

— Слышал про дело врача?

— Да, мошенник купил диплом, и лечил.

— А знаешь, какой диплом?

— Видимо, терапевта?

— Нет, гинеколога.

Капитан непонятливо молчал: поддельный диплом купить можно, но как работать? Как увеличить рождаемость?

— Капитан, мне знаком директор паркового хозяйства. Завтра и приступай.

— Борис Тимофеевич, но...

— Игорь, опер должен знать все. Разобрался же ты в способах секса... Неужели искусство сложнее?

2

Рябинин отдежурил по городу. Сдав материалы прокурору-криминалисту, он вышел на улицу и приостановился. Знал ее, эту улицу, вдоль и поперек, а не узнавал. Ночью он выезжал на место убийства, потом на дикую драку, затем в морг... Мрачные, но, как ни парадоксально, тихие места. На улице же все двигалось: автомобили, троллейбусы, люди — и все живые. Ребята с бутылками пива, девицы с голыми пупками... Смех и хохоток, переходящие в беззлобную матерщину... И Рябинин, ярый противник нецензурщины, подумал, что пусть лучше матерятся, чем покоятся на лежаках в прозекторской.

Пока говорил с прокурором-криминалистом да писал рапорт, стукнул полдень. Идти домой, но там никого нет... Ночь не спал, но сейчас ложиться ни к чему. Есть-пить не хотелось, но чего-то все-таки хотелось: вдохнуть свежего воздуха, загородного.

Рябинин сел в автобус и поехал в Верхний парк, к которому примыкала недавно открытая выставка...

«Скульптура в пленэре» — обширная площадь болотистых неудобий — преобразилась волшебно. Трава, валуны, цветы, пни, и среди них — точнее, в них — стояли фигуры органично, будто здесь жили всегда. Мраморные лани, торсы, барашки, Евы...

Рябинина привлек бронзовый метровый крепыш, у которого с головы как бы слетали не то осенние красные листья, не то языки пламени

Рябинин брел по тропинкам, забыв, что пришел не на «Яри-лу» любоваться, а дышать. Но вздохнуть поглубже не успел, поскольку услышал знакомый голос:

— Господа, из травы выглядывает мраморная Психея...

— А на вид нормальная, — заметил старческий голос.

Рябинин выглянул и все понял: экскурсия. Не понял другого: почему экскурсию водит старший оперуполномоченный уголовного розыска капитан Палладьев. Рябинин пригнулся и пристроился в хвост группы, которая начала перемещаться.

— Господа, перед вами Венера безрукая...

Какой-то мальчишка хихикнул. Капитан придавил его взглядом и подвел народ к другой скульптуре, похожей на первую, но с руками.

— Господа, перед вами Венера с руками...

Экскурсия вступила в ту часть выставки, которая примыкала к парку.

— Господа, вдали виднеется дворец «Палас»...

— Просто «Палас»? — не поверила бдительная старушка.

— Не просто, а «Палас-Оглы», — забыл капитан полное название.

— Почему «Оглы»?

— В переводе «царь»!

Палладьев смекнул: чем крупнее исторический объект, тем больше о нем должно быть информации. И повернул к объектам мелким: павильонам, фонтанам и разным беседкам. Но на пути стояла статуя женщины в шлеме, с копьем и совой. Название у капитана вертелось в голове, но не наворачивалось на язык. Он сообщил кратко:

— Восемнадцатый век.

— А кто?

— Стерва... То есть Минерва.

Смешок насторожил, но капитан начальника предупреждал. Следующую скульптуру обозначил осторожно:

— «Истина».

— А почему она ногу держит на шаре?

— Вы же знаете, что истина круглая?

— Да, что дышло, — согласился кто-то.

Вышло так, что не он водил людей, а они его повели, рассказывая, кто что знает.

«Нептун», «Три грации», «Флора», «Терпсихора»... Капитан уводил экскурсантов в глубь парка, где мрамора было поменьше. Шлось легко, потому что крепко утрамбованные дорожки были посыпаны мелким розовым гравием. Но и гравий, и скульптуры кончились.

— И что мы здесь увидим? — спросил пенсионер.

— Господа, я привел вас на царские угодья, где их величества охотились на этих... на фавнов и фазанов.

— А мы тут уже были, — сообщил чей-то голос.

Капитан огляделся. Похоже, парк кончился и начинался лесок. Нехорошее подозрение коснулось Палладьева: экскурсия заблудилась? Тоном знатока он заверил:

— Здесь тропинка петляет.

— Это же болото! — вскрикнула старушка, хлюпнув ногой.

— Да, я привел вас на болото, где цари собирали на зиму клюкву.

Впереди чернела вспоротыми кочками еще не осушенная часть болота. Голосом официальным и громким Рябинин оповестил:

— Господа, здесь цари заготовляли на зиму торф.

Все обернулись и уставились на Рябинина, словно он вылез из болота. Затем синхронно повернули головы к капитану, молча требуя объяснения. Тот объяснил:

— Господа, это сам царь Оглы.

3

Майор заставлял работать как по оперативному плану, так и по индивидуальному. Оперплан — это закон; что касается плана индивидуального, то работа уголовного розыска пульсирует, как ртуть. Палладьев не раз пробовал организовать день: сделать во-первых, во-вторых, в-третьих... Не только не делал, но и сам план терял. В конце концов стал крайне необходимые дела заносить в крохотный блокнотик, который всегда имел под рукой.

Капитан заглянул в него. Сегодняшний день был помечен торопливыми закорючками: Краб, 10. Это не значило, к примеру, изловить десять крабов или скушать их в ресторане. Иной смысл таили в себе каракули: в десять часов встретиться с негласным агентом по кличке Краб для, выражаясь оперативно, доверительной беседы.

Но частенько в планы опера самым наглым образом вмешивался телефон. Он звонил. Капитан приподнял трубку, как змею подцепил за хвост.

— Игорь, разберись, — велел майор и переключил телефон на город.

— Капитан Палладьев слушает, — начал он разбираться.

— Капитан, звоню из Верхнего парка, — сообщил женский, прямо-таки обветренный голос. — Тут такое, что не придумать!

— Мадам, а вы кто?

— Рабочая, убираю в парке. Нас тут восемь баб...

— Восемь — и не придумать?

— Нам не до шуток. Убираем листья и всякий мусор, отвозим на болото за парком, знаете?

— Новый участок с мелкими скульптурами.

— Да-да, приезжайте.

— Зачем?

— А из болота рука торчит! — нетерпеливо повысила голос женщина.

Капитан вздохнул: ехать придется. Тем более что информация могла касаться хищений статуй. Правда, информации маловато. И капитан попробовал уточнить:

— Рука человека? — Будто бы бывают руки иные.

— Нет, черная.

— Негра, — уточнил другой голос, видимо, рядом стоявшей женщины.

— Мы боимся, — сообщил третий голос.

— Сейчас приеду.

Но сперва он доложил майору. Решили опергруппу сразу не наряжать, поскольку был эпизод, когда в болоте выловили труп позапрошлого века. В сущности, мумию. Капитан понял, что вместо свидания с агентом Крабом будет встреча с негром из болота...

Вдоль парка капитан ехал неспешно, потому что в открытое окно наплывал запах трав и деревьев. Палладьев не мог понять, чем этот запах его тревожит. У болота тревожный запах зелени превратился в крепкий настой багульника и торфяной жижи. Капитан вспомнил, как следователь Рябинин когда-то сказал, что дождется пенсионного возраста и поселится в лесу.

Искать место происшествия не пришлось — у края болота стояли женщины с лопатами и граблями. Палладьев подрулил.

Женщины дружно показали на трясину, из которой торчала темная загогулина, походившая на руку. Капитан решил вслух:

— Коряга.

— Васька в резиновых сапогах проверял, — сказала одна женщина.

— И что?

— Есть голова.

— Дамы, давайте сюда веревки вместе с Васькой.

Тот оказался пареньком, затянутым в непромокаемую спецодежду. Он смело зачавкал по кочкам могучими резиновыми сапогами, обмотал веревкой руку, торчащую из серебристо-зеленоватого мха, закрепил ее и махнул капитану. Палладьев впрягся и потащил. Подошвы капитанских кроссовок заскользили по влажной болотной траве. На помощь подоспел Васька, и вдвоем они выволокли нечто черное на сушу.

Женщины взвизгнули и отхлынули.

На траве стоял не то обрубок торса, не то кряжистый карлик. Высотой чуть более метра. Темный, будто вылез не из болота, а из печной трубы. Огромные круглые глаза тускло светлели, как донышки консервных банок. Голову, сидевшую прямо на плечах, обрамляли каменные язычки, походившие на черный огонь.

— Утопший дьявол, — выдохнула одна женщина.

— Мадам, дьяволы не тонут, — возразил капитан.

— Да черт глядит! — ахнула женщина.

Один глаз мутно светился. Палладьев вытер его краем рукава — и глаз подмигнул. Женщины отхлынули дальше, потому что глаз уже не мигал, а прямо-таки горел. Правда, из-за облака выглянуло солнце.

— Женщины, он не черный, а грязный от болотной жижи.

Капитан продолжил чистку, не щадя своей куртки. Внизу, у самой земли, сквозь торфяную патину проступило слово... «Ярило».

— Дамы, это древнеславянское божество солнца Ярило.

— А почему он в болоте?

— На пленэре жарко, и оно решило окунуться, — безапелляционно растолковал капитан.

4

Болотное чудо привезли в РУВД. Вообще-то расследованием краж занималась милиция, но к делу о пропаже статуй из-за общественного

Майор Леденцов вышел во двор. Ярило лежал на траве у гаража. Его следовало оформить: вещественное доказательство. Говорят, что скоро эта межведомственная розница кончится и следствие перейдет в одни руки. А пока майор извлек мобильник, позвонил Рябинину, рассказал про болотную операцию и добавил:

— Сергей, этот Ярило может стать ключом к раскрытию краж всех статуй.

— Еду, — бросил Рябинин уже на ходу, потому что какой же следователь откажется раскрыть «глухарь»...

Вокруг страшноватого изваяния толпился невесть откуда взявшийся народ. Милиционеры, водилы, уборщица, свободные от дежурства опера, Васька из парка... Сержант драил находку щеткой, поливая из шланга и приговаривая, что любое дело надо начинать с бани. Ярило преображался на глазах, словно на солнышке стал наливаться желтым спелым соком. Майор засомневался: надо ли было отмывать, поскольку вещественное доказательство обязано предстать в первозданном виде. Как говорится, в натуре.

Приехавшего следователя Ярило восхитил. Еще бы, на солнышке тот светился, будто внутри горели фонари.

— Медный, — сказал Рябинин.

— А украденные скульптуры мраморные. Медь-то дороже. Почему не взяли?

— А ты глянь на плечо, — подсказал Рябинин.

Майор глянул и даже ковырнул. Медь кованая: лист тонкий и желтый, как осенний кленовый лист. Под ним какой-то металл.

— Сергей, похоже, начинали пилить.

— И бросили, — согласился Рябинин.

— Почему?

— Помешали.

Майор изложил версию, которую они сочинили с капитаном Палладьевым: распиленные скульптуры куда-то отсылались. Запил на плече Ярилы это подтверждал. Распилить не удалось — статую бросили в болото.

— Ярило тяжелый, — размышлял вслух Рябинин. — Наверняка к болоту подвезли.

— Следов автомобиля не видели, — неуверенно возразил капитан.

Где там было видеть, когда медное чудо тянули из болота как бегемота. Да и земля там захожена-заезжена. Клюква на кочках лежала ядреными мутно-зелеными шариками: покраснеет в сентябре, а ее уже обдирали. Клюква, болото, кочки... — это для отдыхающих граждан; для оперов это было местом преступления. А коли так, то и действовать надо согласно уголовно-процессуальному кодексу. Тем более что уголовное дело по краже статуй давно возбуждено.

— Беремся за дело, — предложил Рябинин.

— Какое дело? — неохотно удивился майор.

Следователь растолковал тоже неохотно, потому что работа предстояла долгая и нудная. Облазить болото, сфотографировать и запечатлеть Ярилу, допросить служащих парка...

— Ярилу, скорее всего, с «Пленэра» вывезли на тачке, — вспомнил Рябинин миниатюрные розовые дорожки выставки.

— Да, на машине там не пройти, — согласился капитан.

— Надо проверить тачки, — развил мысль следователь.

Капитан тронул за плечо Ваську, который далеко от них не отходил:

— Василий, много у близ живущего народа тачек?

— Парники у всех, и без тачек не обойтись.

— А парников-то много?

— С той стороны болота домов тридцать.

— Придется осмотреть все тачки, — раздраженно вздохнул капитан.

Он знал, что в сыске полно необходимой, но ненужной работы. Обойти тридцать домов, поговорить с хозяевами, осмотреть тачки, да если по правилам, то с понятыми и протоколами... Прилипчивый Васька не то усмехнулся, не то икнул. Капитан хотел было поблагодарить его за помощь и спровадить с милицейского двора, но Васька его опередил наглейшим заявлением:

— Тачки ни к чему.

Майор вздрогнул с очевидным намерением взять парня за шиворот и слегка тряхнуть, но Рябинин вежливо поинтересовался:

— Молодой человек, у вас есть версия?

— Ага, — подтвердил Васька с задором.

— Не поделитесь? — теперь свою вежливость следователь разбавил сарказмом.

— Вы ищете мужика, который ворует скульптуры?

— Именно.

— Так это художник из восьмого дома.

Оперативники молчали слегка озадаченно. Так просто серьезные кражи не раскрываются. Майор шагнул к Василию: похоже, его желание сгрести парня за шкирку окрепло. Капитан вмешался:

— Васька, балду пинаешь?

— В его доме статую видел своими глазами.

— Подглядывал, что ли?

— В окно. Я берусь за всякие работы, а на его участке трубу чистил.

— Статуя какая? — вошел в разговор Рябинин.

— Женского полу из белого камня.

— Она... э-э-э... стояла?

— Нет, лежала.

— Где?

— На диване, в обнимку с художником.

5

Над подобной информацией сперва стоило посмеяться, но у них и на это не было времени. Рябинина искал прокурор, майора Леденцова перехватывали опера, а к капитану Палладьеву подбегали какие-то личности неясного социального положения.

Говорят, что время многолико: оно стоит, еле движется, несется, уходит... Время ведет себя как хочет. За мелкой суетой не заметили, как скособочилось солнце, Ярило потускнел и стал приземистей. С болота потянуло травяным настоем.

— Игорь, ты этого любителя каменных баб знаешь? — спросил майор у Палладьева.

— Поверхностно.

Даже самой невероятной информацией пренебрегать нельзя. Тем более такой. И откладывать не годилось, тем более что следователь прокуратуры был рядом и все оформит официально. Впрочем, ему тоже на обыск требовалось разрешение судьи. Волокита сильнее времени.

— Можно проверить, не дымят ли трубы, — предложил капитан.

— Летом-то? — усмехнулся Рябинин.

— Уголовному розыску любой повод сойдет. Например, ищем насильника, — заявил майор.

— Который изнасиловал статую, — подсказал капитан.

— Ищем сексуального маньяка, — поправил следователь.

Они поехали. Новенькие коттеджи стояли вдоль болота и выглядели одиноко, потому что их было немного. Пока. Население прибывало стремительно и отовсюду: из области, со всех концов страны, из ближнего зарубежья... Скоро начнут теснить парк и осушат болото. Рябинин был убежден, что человек не рыба, которая ищет, где лучше, то есть глубже; люди должны обустраивать свою родину, а не бежать на чужую.

Капитан остановил машину у странного дома красного кирпича, вытянутого и походившего на ангар. Но крыльцо округлое и цветастое, словно этот ангар снес крашеное яичко. Недоуменному взгляду следователя капитан объяснил:

— Хозяин, Филипп Клопченко, работает художником-реставратором.

Казалось, что в доме никого нет, лишь крайнее окошко теплилось неустойчивым светом. Капитан позвонил. Неустойчивый свет сделался устойчивым и как бы разбежался по всему дому.

Дверь открыли. Почти дружеским тоном капитан сказал:

— Филипп Матвеич, извини за поздний визит, но обходим все дома.

— В парке женщина пропала, — обосновал визит Рябинин.

— Полагаете, она у меня? — кисловато усмехнулся реставратор-художник.

Самому художнику выглядеть живописно необязательно. Но Клопченко выглядел: цветастый халат, скорее всего дамский; шорты на тонких ногах того и гляди съедут на пол; голову украшал длинный тонкий хохолок, крашеный; такая же тонкая бородка, только недокрашенная...

Капитан объяснился:

— Гражданин Клопченко, у нас такая служба.

— Будете делать обыск?

— Нет, лишь пройдемся по дому.

— Смотрите, три комнаты, а наверху что-то вроде склада.

Эти три комнаты тоже походили на склад антикварного магазина. Старинные тусклые картины словно запорошены пеплом; картины современные, изображения на которых не подчинялись ни законам оптики, ни законам психологии; этажерка, уставленная терракотовыми фигурками; ряд бамбуковых стульев на четырех ножках, на трех, на двух, на одной и вообще без ножек... Капитана интересовала только емкая мебель, способная

— Этот для чего?

— Для всего, — недовольно пробурчал хозяин.

Капитан уже изучал каменную вазу:

— Гранит?

— Яшма, раскололась.

Палладьев заглянул в нее, и, убедившись, что кусок отбит, перешел к пузатому комоду:

— Какой век?

— Двадцатый.

Но капитан уже стоял у платяного шкафа, разглядывая инкрустацию. Реставратор ехидно поощрил:

— Открывайте!

Палладьев распахнул дверцу широко, как заборную калитку. Распахнул и замер, будто ждал, что из шкафа кто-то выйдет...

В шкафу стояла мраморная статуя.

6

Они смотрели на нее выжидательно: мол, шкаф открыт, очередь за тобой, скажи что-нибудь или шагни. Не дождавшись, Рябинин спросил у хозяина дома, как о живом человеке:

— Кто это?

— Психея, — спокойно отозвался реставратор.

— А не волнуется, — заметил Палладьев.

— С чего ей волноваться? — не понял майор.

— Психея же, — отозвался капитан.

Реставратор отпрянул от шкафа, как от чужого. Гости стояли как-то неживо, поскольку уже были схвачены новыми заботами. Следователь думал о составлении протокола, который он и не начинал, поскольку это не официальный обыск; майора прямо-таки грела оперативная радость от неожиданного раскрытия злободневной кражи; капитан был озабочен вопросом практическим: как и на чем эту мраморную тетю доставить в РУВД.

— Психея... чья? — перешел к делу следователь.

— Моя, — отозвался реставратор.

— Сам изваял? — ненужно поддел майор.

— Купил.

— У кого?

— У дирекции парка.

— Они распродают музейные ценности? — не поверил следователь.

— Парку нужны деньги. А потом вы гляньте: нога расколота, плечо отваливается, обильная трещиноватость. И это не древность, а новодел. Зачем им хлам. Я же отреставрирую...

Пошарив рукой в каком-то ящике, он достал бумажку и протянул Рябинину; тот оглядел ее и протянул оперативникам. Всем троим ничего не оставалось, как только переглянуться: реставратор предъявил им счет на оплату этой психеи. Отпали заботы: ни протоколы не надо составлять, ни статую везти в РУВД.

Незваные гости переминались. Нужен был какой-то приличный конец этому вторжению: пришли в дом, заподозрив хозяина в краже. А почему пришли? По информации паркового рабочего Василия. Рябинин избегал задавать бессмысленные вопросы, Палладьев не избегал:

— Филипп Матвеич, а супруга где?

— В городе, она природу не любит.

— Женщины тебя здесь посещают?

— Зачем? — неубедительно поинтересовался реставратор.

— Ну, хотя бы прибраться в доме.

— У меня беспорядок творческий.

И художник-реставратор увел взгляд в угол комнаты, где стоял диван. Взгляд там и остался, потому что диван служил постелью: две подушки, цветная простыня, куча пледов... Взгляды представителей власти синхронно прошли от дивана к шкафу, будто стоявшая в нем Психея оставила следы.

— Филипп Матвеич, извини, но о сексе теперь говорят даже в детском саду... Ты какой ориентации? — спросил майор.

— Не понял...

— А капитан сейчас объяснит, он со всеми ориентациями знаком, включая животный мир.

— Что вам угодно? — повысил голос хозяин дома.

— Короче, занимаешься сексом с мраморными Психеями? — уточнил вопрос майор.

— Трахаешь их? — капитан обнажил вопрос подноготно.

— Вы с ума сошли!

И реставратор заметался по комнате, как дикий зверь, ищущий дыру в заборе. На всякий случай капитан загородил дверь своим телом. Майор же счел необходимым художника успокоить:

— Гражданин Клопченко, за изнасилование статуй закон не наказывает.

— У них все было добровольно, — вмешался капитан.

Рябинин привык работать в кабинете. И тем более не любил малоосмысленных и случайных действий. Все, что он делал, принимало форму протоколов и ложилось в папку уголовного дела. А тут статуи, Психеи, секс... Видимо, оттого, что взгляд следователя утратил следственную зоркость, он приобрел зоркость бытовую, что ли...

Из-под кипы пледов торчало нечто чистое и белое, как мрамор.

Рябинин толкнул майора и взглядом указал на пледы. Тот изумился вполголоса:

— Ножка... дамская.

— Еще одна Психея, — согласился Рябинин.

Капитан все увидел и услышал, но как опер, то есть человек действия. Надумал проверить качество мрамора. Он нагнулся и возложил свою ручищу на ножку Психеи... Что произошло дальше подлежи? не описанию, а запечатлению какого-нибудь современного электронного прибора...

Все пледы взлетели и опустились на пол. Одна подушка взметнулась и села на очки следователя, как прилипла. Диван скрипнул вроде затормозившего автомобиля. Что-то огромное, нечеткой конфигурации, шальной массой прыгнуло на пол и проскочило в соседнюю комнату, хлопнув дверью. Капитан инстинктивно огладил куртку — местоположение пистолета.

— Что это было? — спросил Рябинин, укрепляя очки на переносице.

— Господа, извините, это Маринка неодетая, из оранжереи парка. Если узнает жена... Вы меня понимаете?

Уже на улице Рябинин спросил капитана:

— Ты ее пощекотал?

7

Выражение «неадекватное поведение» стало популярным. То есть поведение, несоответствующее обстоятельствам. И Рябинин подумал: значит, есть неадекватное отношение к работе? В его производстве серьезное уголовное дело, а он вчера будто сбежал, ошарашенный девицей, которая взметнулась с ложа. И теперь неясное ощущение чего-то недоделанного тайно мешало видеть ясное утро.

Рябинин позвонил в уголовный розыск:

— Капитан, работу мы не завершили.

— Сергей Георгиевич, Ярило приведен в порядок для экспертизы.

— Игорь, я про тачки. Надо все-таки их осмотреть.

— А тачек, в сущности, и нет. Народ из особняков состоятельный, огурцов не выращивает и тачек не имеет.

— Реставратор Психею на плечах приволок?

— Он брал тачку у охранника Клецкина.

— Охранника чего?

— Парка, мужик серьезный, работящий.

— Где живет этот Клецкин?

— Через дом от реставратора.

Рябинин вспомнил, что он и реставратора не допросил, уж не говоря про девицу с постели. Был полный резон съездить еще раз в парк, да и охранник Клецкин заинтересовал, как источник сведений...

Дом охранника Клецкина поразил уже издалека. Прежде всего не высотой и не осанистым размахом, а крышей. Она горела белым каленым светом, наверняка запуская в космос ослепительных зайчиков.

— Катаный алюминий, — невразумительно объяснил капитан, подгоняя машину.

То ли за счет формы, но дом походил на загорелый каменный утес с окошками. Прежде чем позвонить в дверь, капитан счел необходимым объяснить:

— Деревянный брус, обшитый импортной плиткой.

Звонить в дверь не потребовалось — она дрессированно отъехала. Они вошли. Посреди передней стоял человек, словно ждал их с утра. Капитан сообщил ему весело:

— Владимир Афанасьевич, мы в гости.

— А санкция прокурора? Проходите, — улыбнулся тот.

Пройти было непросто по той причине, что хотелось постоять и оглядеться. Загородный дом, городская квартира или нечто музейноподобное? Под ногами паркет, на который ступать ботинками не хотелось.

— Цвета кожи рептилии, — объяснил хозяин тяжеловатым голосом.

Стены забраны плиткой от пола до потолка.

— Орех, — сообщил Клецкин.

— А это что?

Одну из стен пересекало нечто темное, вроде кривого столба.

— Здесь рос дуб, и я встроил его в стену. Не знаю, растет ли.

— А

— Златая цепь на дубе том, — усмехнулся хозяин и уточнил: — Медная, конечно.

— Дом сами строили?

— Все от гвоздика до дизайн-проекта.

Раздвижные двери, мобильные перегородки, керамическая плитка, декорированная под дерево; натяжные потолки... Никелированные консоли, рейлинг, висячий шкаф-светильник... Мягкая мебель, диван с механизмом трансформации, стеллаж-хамелеон, кресла-пуфы, зеленые кресла, походившие на присевших лягушек... Евро-мебель...

— А вы гляньте мастерскую, — предложил хозяин.

За домом стояло нечто вроде ангарика. Внутри запах дерева, смоляной и томный. Верстаки, полки с инструментами, тиски, банки с краской, станочки... Рабочая одежда по стене на каких-то распялочках, как в шкафу. Куртки летние и зимние, дешевенькие и меховые. Чистенькие, словно отглаженные: даже куртка из грубого брезента выглядела нарядно, видимо, за счет ненужных обшлагов и молний.

— Владимир Афанасьевич, кто же вы по специальности? — заинтересовался Рябинин.

— Окончил строительный техникум.

— А почему охранник?

— Во время перестройки сократили, осел здесь, начал сооружать дом, да так и остался.

Теперь, когда интерьер не отвлекал, Рябинин Клецкина разглядел...

Высокий, с длинными жилистыми руками и узким телом. Следователю казалось, что под курткой это тело свинчено из тонких металлических прутьев, но лицо было явно деревянным, почти иконным — темным, крепким, устало-сосредоточенным.

— Владимир Афанасьевич, мы к тебе по делу, — сказал капитан. — У тебя, говорят, тачка хорошая?

— Сам сделал, на рессорах.

— Ее одалживают?

— Те, у кого парники.

— А твой сосед, реставратор, брал?

— На прошлой неделе.

— У него же нет парника?

— Вез скульптуру из парка.

Гости переглянулись — Психею вез. Хорошо, когда стыкуются доказательства, но тут стыковались факты, уничтожающие доказательства. Все-таки следователь попробовал зацепиться:

— Владимир Афанасьевич, что знаете про медного Ярилу?

— Слышал от людей. Да вряд ли это кража: шпана напилась, да и снесли чудище в болото.

Рябинин эту версию давно отбросил по причине запила на плече Ярилы: значит, изучали продуманно. У следователя был вопрос и фундаментальный:

— Владимир Афанасьевич, вы же охраняете парк?

— Но не этот пленэр и не болото.

— Неужели у вас, как у охранника, нет никакой информации?

— На ночь парк закрывают. Я дежурю днем. Смотрю, чтобы не рвали цветы, не ломали кусты, не били статуи... А если шайка, то звоню в милицию... Дорогие гости, кофейку?

Они согласились: информации нет, так хотя бы кофейку. По дороге на кухню Палладьев успел спросить:

— Афанасьич, но из парка статуи тоже пропадают.

— Забор видели? Декоративный.

На кухне Рябинин ждал хрусталя с фарфором, но удивила нарочитая простота. Деревянный струганный стол, две скамьи, бревенчатые стены... В углу кадка, полная сосновых шишек. И запах смолы, крепче всяких духов.

Ниоткуда возникла девица, поздоровалась, включила электрический самовар, расставила толстые фаянсовые чашки, банки с кофе и сахаром. Поскольку она взялась ниоткуда, то и пропала в никуда. Рябинин спросил:

— Супруга?

— Да, Лера.

— Молоденькая.

— Я тоже не стар.

Вопрос о жене, видимо, пришелся хозяину не по вкусу. На желто-загорелую кожу лба набежали горизонтальные очень мелкие морщинки, походившие на песчаные микро-барханчики, оставленные убежавшей волной. Похоже, что убежавшая вода часть желтизны перенесла в глаза: то ли они светло-карие, то ли темно-янтарные. Клецкин вздохнул, сгоняя с лица всякую желтую грусть.

— Владимир Афанасьевич, наверное, такой особняк влетел в копеечку? — спросил Рябинин.

— Хотите узнать, где взял деньги? Покупал только материалы и строил сам. А деньги... Я халтурю по всей округе.

— Зачем такая основательность? Стены толстые, крыша металлическая... Излишества, — уточнил вопрос Рябинин.

Клецкин молчал, видимо, не имея готового ответа. Нет, имел: свой ответ он готовил в форме вопроса:

— А почему все рушится: здания, мосты, семьи, государство? Почему в жизни нет постоянства?

— Строят хреново, — подсказал капитан.

— Именно, — согласился хозяин и глянул на следователя пристальным взглядом, опять темно-желтым.

Они стали пить кофе. Рябинин хотел понять тайну цвета глаз Клецкина. От кофе в чашках? Отражаются сосновые стены?..

Уже вернувшись в прокуратуру, Рябинин понял, что его занимает не цвет глаз хозяина, а чувство незавершенности. Что же он не доделал у Клецкина? Официально не допросил. Это легко восполнить. Нет, не допрос, а какой-то вещественный предмет. А какой?

8

Утро следующего дня не задалось сразу: упал строительный кран. Рябинину пришлось выехать на происшествие. Кран переломился, как сухое дерево, пострадал крановщик. Но поднявшийся в прессе шум возник не из-за него, а из-за новенького автомобиля, который кран припечатал, как пустую консервную банку. Получалось, что иномарка ценилась дороже, чем жизнь крановщика.

Вернувшись в прокуратуру, Рябинин не ощутил чувства сделанной работы. А ведь осматривал, измерял, фотографировал, допрашивал... Не сразу он понял, что беспокойство связано не с падением крана, а с вчерашним посещением дома Клецкина.

Надо было вспомнить, но что? То, чего не знаешь? Знать, что оно есть, но не знать, что это?

Следственная работа многофункциональна и разнолика. Чего в ней только нет... Рябинин предполагал, что его томление вызвано интуицией, которая никак не может пробиться к ясному сознанию. Он знал, что интуиция зависит от способности человека мгновенно охватить весь объект, узреть почти незримое и соединить его в нечто цельное и неожиданное.

Цельный объект — дом и мастерская Клецкина. Что он там мог увидеть такое незримое? Не запах и не какой-нибудь глюк, а нечто материальное. То, что материальное может заинтересовать следователя на месте происшествия, зовется следом. Значит, ему в голову запал какой-то след?

В пышном и разноукладном доме охранника загадочных следов могло оказаться больше, чем клюквы на ближайшем болоте. И вообще, о следах на месте преступления написаны диссертации и учебники. О них есть целая наука — криминалистика.

Но теперь Рябинин знал, что его точит — следы. Следы где? В доме Клецкина. Следы чего? А надо найти.

Следы и всякие отпечатки много попортили крови в первый год его работы. Сильная близорукость, неопытность и некоторая заторможенность...

Первый выезд на место убийства. Стена в кровавых пятнах. Рябинин вырезал куски обоев и отправил в лабораторию. Через два дня звонит эксперт, задыхаясь от смеха: «Это же давленые клопы!» Самое обидное, что начальник следственного отдела именовал его тем парнем, который на месте преступления собирает клопов...

Рябинин знал способ оживления своей памяти: перебирать в голове сходные эпизоды. Долго ли, скоро ли, но наткнешься на нечто похожее...

Как-то он удивил прокуратуру, принеся из обворованного магазина кусок надкусанного хозяйственного мыла. Удивились, поскольку не смогли догадаться, что в темноте вор принял мыло за халву.

Рябинин начал ходить по своему кабинетику: движение заставит голову работать интенсивнее. Но в таком малом помещении не разбежишься. Не ходьба, а топтание на месте. Рябинин сел за стол...

Если уж вспоминать юмор,

Рябинин подумал, что проще было бы полистать журнал дел, расследованных им, скажем, в прошлом году. Тогда бы память завертелась и выдала историй разнообразных: речь о следах шла в каждой криминальной истории.

Следы и юмор... Запоминался негатив, но ведь бывали и успехи. Например, раскрыл дело о взломе сейфа, на котором появились отпечатки пальцев человека, лежавшего в морге.

Следы... А отпечаток дамских накрашенных губ на щеке убитого; а собачья шерстинка, по которой раскрыли двойное убийство; а лепесток цветка черемухи, прилипшего к подошве ботинка насильника; а труп пьяного на пляже, задушенного лифчиком девицы, загорелой до цвета жидкой бронзы...

Рябинин почти вздрогнул. Разве догадка походит на электрический импульс? Но ведь замкнулось, стоило памяти в перебираемых событиях наткнуться на что-то, схожее с цветом бронзы.

Рябинин схватил трубку и позвонил в уголовный розыск. Палладьев оказался на месте.

— Игорь, — почти крикнул следователь, — ты на колесах?

— Да, а что-то случилось?

— Игорь, лети к охраннику Клецкину.

— Он сейчас в парке.

— И хорошо. Зайди к нему в дом, точнее, в мастерскую. Там висит рабочая одежда. Добудь мне куртку, светло-серую, висит у самой двери.

Капитан помолчал, видимо, оценивая слово «добудь». Рябинин ожидал, что тот спросит, для чего нужна эта куртка, но Палладьев спросил другое:

— Сергей Георгиевич, заехать к вам за санкцией на обыск?

— Нету санкции, — признался следователь.

— Почему?

— Игорь, я хочу проверить версию настолько тонкую, что санкцию на обыск мне никто не даст.

— Как же мне взять куртку?

— Игорь, — упрекающим тоном сказал Рябинин.

— Сергей Георгиевич, понял.

9

Собственная глупость раздражала Рябинина сильнее, чем чужая. Пошел на поводу интуиции, которая, как вещий сон, не всегда сбывалась. И в чем можно заподозрить охранника? Ну да, у него есть тачка.

Рябинин считал, что человек до преступления и человек после преступления — это два разных человека. Какой бы ни была у него сильной воля, он все-таки напряжен и чего-то ждет. Что преступление раскроют и его арестуют. Но это касалось убийц — не воров же мраморных статуй. Клецкин был спокоен, как и положено охранникам. Правда, Рябинин видел его только в домашней обстановке. Его следовало допросить официально, как и всех сотрудников парка. Рябинин пометил в календаре, что надо выписать повестки...

В дверь постучали. Рябинин во всякую мистическую экзотику не верил, но ведь бывало не раз: стоило подумать о человеке, как он появлялся в том либо ином виде. Не вызывал ли их следователь усилием своей воли?

Вошел Клецкин и поздоровался с неким полупоклоном:

— Вас ведь звать Сергей Георгиевич?

— Да.

— Вчера вы ко мне, а сегодня я к вам.

— А я хотел послать вам повестку, гражданин Клецкин.

— Зачем же?

— Допросить по поводу краж скульптур. Владимир Афанасьевич, садитесь.

Следователь знал, как и о чем спрашивать, но неожиданный приход охранника смазал ясность плана. Наверняка явился не с пустыми руками. Возможно, заготовленные вопросы не понадобятся. И Рябинин спросил прямо:

— Владимир Афанасьевич, что вас привело?

— Вы следователь прокуратуры, а капитан ваш подчиненный?

— Нет, он из милиции, но я руковожу следствием.

— Ага, значит, жаловаться на него надо вам?

— Что случилось?

— Капитан пришел к моей жене. Якобы что-то полетело в ходовой части его машины. И попросил какую-то подстилку. Она провела его в мастерскую. Он взял куртку.

— Украл?

— Одолжил и не вернул.

Суровое лицо охранника казалось не просто деревянным, а вырезанным из особо жесткой древесины. Есть какое-то дерево...

На этом крепком лице, казалось бы, ничего ни убавить и ни ужать, но тонкие губы он сжал до полного их исчезновения.

— Владимир Афанасьевич, куртка... дорогая?

— Канадская, старая... Но берегу как память.

— Владимир Афанасьевич, видели капитанскую машину? Старая лохматка. Завтра же он куртку вернет.

— Сергей Георгиевич, о чем вы хотели меня спросить?

Разумеется, о краже статуй, но следователь уже спрашивал в доме охранника — тот ничего не знал. Но за долгие годы работы Рябинину обрыдли разговоры о деньгах, автомобилях, собственности, турпоездках и тому подобном. Люди были похожи, как девицы, следящие за модой. Допрашивая свидетелей, Рябинин вглядывался в каждого вызванного — что в нем есть самобытного, не стадного, своего. И случалось, что на листок протокольного текста уходило полдня.

— Владимир Афанасьевич, я уже спрашивал... Все-таки зачем вы построили такой дом, словно приготовились к обороне?

— Приготовился.

— От кого обороняться будете?

— От времени.

— Имеете в виду, что недвижимость в цене не упадет?

Клецкин усмехнулся надменно. Рябинина удивила способность деревянного лица охранника передавать эмоции.

— Сергей Георгиевич, назовите самые страшные слова.

— Ну, смерть...

— Нет. Самые жуткие: все пройдет.

Это прозвучало слегка неожиданно: охранник, трудяга, собственник — и вдруг почти философия. Рябинин о времени думал частенько: иногда ему казалось, что никакого времени нет, а все это выдумка физиков и часовщиков.

— Уж не хотите ли вы крепкими стенами задержать время?

— А почему бы нет? Люди уже пробовали, и у них получалось. Египетские пирамиды, мумии... А статуи в нашем парке? Это желание удержать время.

Если бы можно было бы манипулировать временем, то Рябинин не стал бы задерживать настоящее — суетно оно и меркантильно; не стал бы приближать будущее — оно неизвестно; только прошлое, которое интереснее, потому что в нем спрессованы тысячелетия.

— Сергей Георгиевич, говорите, что мой дом толстостенный... А почему наша жизнь разболтана, как походка алкаша?

— Что вы имеете в виду?

— Дороги разбиты, башенные краны падают, преступность растет, наркота наступает, семьи разваливаются...

— И почему? — остановил его следователь.

— Нет ни в чем крепости.

— В смысле?..

— Крепости нет ни в законах, ни в воспитании, ни в бетонном растворе... Даже в водке нет положенных сорока градусов.

Рябинин не понимал, каким образом Клецкин увязывает крепость водки со временем. Но ведь это был тот самый нестандартный человек, общаться с которым жаждал следователь. Они, нестандартные, и должны быть непонятны.

— Владимир Афанасьевич, вы надеетесь, что ваш монолитный дом никогда не развалится и вас от старости убережет?

— Да!

Рябинину почудилось, что охранник стал одноглазым, но это потух темно-карий, а светло-янтарный как бы засветился. Деревянное лицо с виду еще больше посуровело, будто подсохло от внутренней страсти. Рябинин не знал, как отозваться на эту страсть: возразить, удивиться или посочувствовать? Поэтому молчал. Клецкин понял,

— Чтобы дом стоял, в него надо влить живую силу.

Интерес к Клецкину пропал: Рябинин любил оригинальных людей, а не с заскоками и разными психическими изломами. Охранник что-то выдернул из своей сумки и положил на стол. Рябинин спросил:

— Что это?

— Журнал «Всячина». Собрание приколов. Гляньте статью о вьетнамских строителях. Журнальчик я вам оставлю.

— Спасибо, а куртку непременно вернут, — пообещал Рябинин, доставая бланк протокола допроса...

После ухода охранника следователь позвонил капитану:

— Игорь, Клецкин требует куртку.

— Сергей Георгиевич, она же у вас.

— Капитан, потяни резину и успокой охранника.

— Есть потянуть резину...

10

В каждой работе есть моменты положительные и отрицательные. В оперативной службе Палладьева сильнее всего раздражала невозможность распоряжаться своим временем: какое там распоряжаться — невозможно даже спланировать. Утром он собирался обследовать чердак одной девятиэтажки, где подростки якобы варили наркоту. Но просьба Рябинина...

В машине не было бензина, ехать на заправку не хотелось, и капитана подбросили ребята из ДПС. А уж идти парком одно удовольствие.

Капитан двигался таким кривым шагом, будто ему сводило ноги, потому что ходить медленно не привык. Если же пойти его обычно-служебным шагом, то не разглядишь цветов, деревьев, статуй и девушек. Капитан удивлялся на себя: оказывается, он удивляется, что есть другая, замедленная, жизнь без дерганья и спешки, без дежурств, без засад и без захватов...

В липовой аллее встретился юный Василий, который поздоровался с заметной важностью, наверное, потому, что в руке держал нивелирную линейку. Капитан поинтересовался:

— Для чего?

— Начнут осушать болото.

— А клюква?

— Это же бывшее озеро. В центре болота есть «ведьмино окно». Каждый год кто-то гибнет. То нетрезвый мужик, то корова.

Сводили под корень травы, кусты, леса. Теперь взялись за болота...

Впереди по аллее шел старик. Видимо, тоже удивляясь. Топал медленно и колченого. Нет, не от удивления, а от грузной сумки, которая, похоже, хотела втянуть его в землю. Когда Палладьев с ним поравнялся, старик спросил:

— Молодой человек, где тут за парком улица Перестроечная?

— Покажу, я тоже туда.

И капитан без спроса отобрал у старика его поклажу, удивившись, как пожилой человек держал такой вес. И спросил:

— В ней гири?

— Банки с маринованными огурцами.

Очевидно, он приехал из провинции. Теплая потертая куртка в пятнах, может быть, от маринада тех же огурцов; калошевидные ботинки; кепка, походившая на утку. И лицо сельского человека, тронутое морщинами и заботами.

— Вы пенсионер? — спросил капитан.

— Из деревни я.

— Спрашиваю, на пенсии?

— В деревне на пенсии не сидят. Огород, дрова, скотина...

— Значит, сельский труженик.

— Третий класс.

— Не понял...

— А как нас власть разделила? Олигархи, средний класс и бедняки. Вот я из последних.

Старик оказался едким. Палладьев спросил соответственно, то есть едко:

— Огурчики-то им несете, олигархам?

— С чевой-то?

— На Перестроечной улице стоят только особняки.

— У меня там дочка замужняя проживает. Впервые приехал глянуть на ее житье.

Капитану захотелось передохнуть. Старик что-то путал. Кроме реставратора и охранника жили бизнесмены крупного пошиба. Вряд ли они нуждались в маринованных огурцах из деревни. И они бы встретили его на иномарке. Капитан поинтересовался:

— А как фамилия ее мужа?

— Клецкин.

— Тогда нам по пути: я к нему иду.

Усталое лицо старика посвежело. Капитан понял, что сейчас тот начнет расспрашивать о дочке. Надо было опередить:

— Она давно замужем?

— С год, да не замужем, а по-современному сожительствуют.

— Ага, гражданский брак.

— Запретить бы.

— Гражданские браки?

— Рекламу, от нее вся распущенность...

Они вышли на улицу из парка и оказались на улице Перестроечной. По ней в сторону болота уже катили самосвалы с песком. Капитан перевел своего попутчика через дорогу и указал на особняк. Старик восхитился:

— Никак тут самый знатный?

Капитан позвонил в дверь. Открыла Лера. Ее муж наверняка был на работе. Но он был и не нужен — дочка здесь. Пока она не начала с отцом обниматься, капитан сказал:

— Лера, я пришел извиниться. Вашу куртку загваздал, поэтому отдал в химчистку. Верну чистенькой...

Палладьеву вдруг стало чего-то не хватать. Старик с интересом разглядывал интерьер и дерево в стене. Лера смотрела не на старика, а на капитана, видимо, ожидая каких-то еще объяснений. И капитан понял, чего ему не хватает: бессвязных восклицаний, шумных слов и кратких объятий. Капитан упрекнул старика почти сурово:

— Вот же ваша дочь!

— Нет, это не моя дочь.

— А кто же?

— Откуда я знаю...

11

Капитан знал, что надо делать, когда нападают двое-трое, когда замахиваются ножом, когда применяют болевой прием, когда наводят ствол или швыряют гранату... Слово «знал» тут неприемлемо: не он знал, а знало его тело, действуя автоматически. Но что делать, когда отец не признает дочь, а дочь отца?

Ситуация требовала решения мгновенного. Капитан позвонил своему непосредственному начальнику майору Леденцову и следователю прокуратуры Рябинину. Майор тут же запустил оперативную карусель, выделив десяток ребят на опрос жителей припарковых домов, поиск свидетелей, звонков в другие города, на проверку архивов, на просмотр заявлений в милицию и журналов происшествий... Привез в прокуратуру старика и Леру. И задержал Клецкина.

В начале почти любого расследования требуется информация оперативная: кто преступник, где он сейчас, какое совершил преступление, куда спрятался... А уж потом все остальное: мотив, взаимоотношения, подельники и тому подобное...

Рябинина удивила ситуация с подменой жены Клецкина. Пожалуй, больше удивил допрос отца и Леры — они ничего не знали. Лера первую жену никогда не видела, а отец с охранником даже не встречался. Оставался единственный источник сведений — Клецкин. Но ведь тот может быть подозреваемым...

Рябинин всегда работал медленно и даже слегка заторможенно. Коллеги удивлялись, как это выходило, что дел он заканчивает и больше, и качественнее. А он делал главное, отсекая все ненужное. Избитый штамп: в расследовании нет мелочей. Да, но эти мелочи должны относиться к сути преступления. Рябинин отпустил старика и девушку...

Капитан ввел задержанного, кивнул и вышел в коридор: он знал, что следователь допрос считает чем-то вроде исповеди, требующей тишины и уединения.

Высокое тело Клецкина под курткой казалось состоящим из отдельных частей, которые свободно перекатываются на каких-то шарнирчиках. Но Рябинина удивило лицо охранника — спокойное до безмятежности. Казалось, что история с женой и ее отцом сейчас разрешится самым элементарным образом. Поэтому Рябинин сказал прямо:

— Клецкин, слушаю.

— О чем?

— Неужели не о чем?

— Догадываюсь.

— Слушаю, о чем вы догадываетесь?

Он вздохнул, но не испуганно или тяжело, а заметной долей раздражения. Поведение явно невиновного человека. А его вопрос невинный,

— Сергей Георгиевич, вы ее нашли?

— Кого?

— Мою первую жену...

— А она где?

— Не знаю.

— Ответ, достойный мужа. Рассказывайте по порядку.

Безмятежность с его лица сползла с явной неохотой: не желал он возвращаться в прошлое.

— Сергей Георгиевич, рассказывать нечего. Год назад вернулся с работы, а ее нет. Пропала с концами.

— С концами в каком смысле?

— Ни слуху о ней, ни духу.

— И год никаких вестей?

— Никаких.

— Куда же она делась?

— Сбежала.

— Почему?

— Не знаю.

— Клецкин, так не бывает.

Рябинин пытливо всматривался в лицо охранника, как в затуманенное стекло: он захотел проникнуть под этот туман, поскольку еще не понял, что под ним, но уже догадывался, что под ним что-то кроется.

— В жизни все бывает, — заверил охранник.

— Оставила записку, письмо, какой-нибудь знак?..

— Даже одежду свою забрала.

Начало расследования, связанное с убийством или пропажей человека, требовало одновременности, чтобы информация не расползлась. Опера расспрашивали людей, майор Леденцов делал в коттедже обыск, санкцией на который запасся следователь.

— Владимир Афанасьевич, вы спорили, ругались, скандалили?..

— Нет.

— Может, она вас разлюбила? — начал перечислять причины следователь.

— Ничего не говорила.

— Из-за денег?

— Всего ей было дадено вдоволь.

— Может, сбежала с любовником?

— Валюха-то? — от души удивился охранник.

Рябинин уже чувствовал, что допрос не удался. И знал, почему: он не смог проникнуть сквозь незримую пленку на лице охранника. Эта пленка маскировала тайну, благодаря которой охранник чувствовал себя неуязвимым и как бы выше следователя. Рябинин знал, что нервная система преступника начинает работать иначе: в крови повышается содержание адреналина, отчего и происходит неестественность реакций.

— Клецкин, неужели нет догадок?

— Почему же... Вы были у меня, видели проделанную работу. А Валентина трудовую жизнь не уважала.

— Вы искали ее?

— Расспросил соседей..

— А ее родители?

— Они меня не признавали, а я их. Даже не встречались.

— Почему они вас не признавали?

— Жили-то без регистрации брака.

— А в милицию обращались?

— Зачем? Она мне никто, сожительница.

Нуда: нигде не работала, в браке не состояла, не прописана, приезжая из сельской местности... Кто ее станет искать?

— Клецкин, похоже, вы довольны, что она пропала?

— С чего такой вывод?

— Нет печали в вашем рассказе.

— Прошел год, у меня новая жена..

— Тоже приезжая, не работает, не прописана?

— Не работает, поскольку домохозяйка, а не прописана, поскольку дом не достроен и не принят.

На его деревянном лице — из какого оно дерева? — Рябинин определил не очень скрываемое торжество. Чему он мог радоваться? Тому, что у следователя кончились умные вопросы?

— Сергей Георгиевич, а ведь я не дурнее вас.

— Не сомневаюсь, — признался Рябинин, который во время допросов сверхчеловеком себя не мнил.

Клецкин усмехнулся и спросил ядовито:

— Что дала экспертиза?

— Какая экспертиза?

— Той куртки, которую так хитро выманил капитан.

Рябинин мог соображать, думать, решать, но не умел это делать на скорость. Сейчас требовался ответ мгновенный. Но Клецкин выручил, потому что ему хотелось поскорее насладиться своей победой:

— Сергей Георгиевич, медную пыль на рукаве я давно заметил.

— И откуда эта медная пыль?

— Капитанский стукачок Васька одалживал у меня эту куртку и пилку. Хотел этого Ярилу сдать в цветные металлы. Да ошибся. Лист меди, что фольга. Никакого весу, одна морока. Васька и бросил статую в болото.

Телефон зазвонил вовремя. С Рябининым это случалось редко, но он не знал, о чем спрашивать; не было того занозистого вопроса, на который Клецкин не смог бы ответить. Рябинин взял трубку. Раздраженно-усталым голосом Палладьев сообщил:

— Сергей Георгиевич, мы обыск закончили.

— Ну?

— По нулям.

— Капитан, у меня аналогично.

— Клецкина отпускаем?

— Ни в коем случае. Приезжай и определи его в следственный изолятор.

— На сколько?

— На двадцать четыре часа.

— А вы подъедете?

— А я буду думать.

12

Но вместо думанья Рябинин вечером дома пил кофе. Жена уехала за город, поэтому количество чашек никто не ограничивал. Пока выпил лишь одну — разгонную. Пил, как студентом пил с ребятами «Жигулевское».

Чудесное коротание вечера — кофе и журнал «Всячина». Не «Всякая всячина». А просто «Всячина». В точку: всячина и была, собранная по непонятному принципу. Видимо, для дорожного развлечения.

Рябинин читал...

...За рубежом растет число однополых браков... Луандж-ситтинг... Мазда R-8... У Петра I от двух жен было одиннадцать детей... Финляндия импортирует мусор... Звуки оргазма... Вести с подиума... Элефант-поло...

После второй чашки кофе Рябинин процесс ускорил, тем более, что текст не вызывал ни мыслей, ни эмоций. Надо не читать, а просматривать. Рябинин, приучивший себя на следственной работе к вниканию даже в пустые строчки, этого не умел.

... Дамские бои в грязи... В Англии одна женщина отбывает наказание за убийство ежика... Суп из хвостов кенгуру... Тейбл-дансинг-шоу... Ланкастерские розы... Поэт Державин родился настолько слабым, что для сохранения жизни его запекли в теплый хлеб...

Третья чашка кофе: жена говорила, что кофе выходит из моды. Теперь чай. Жаль, что водка не выходит из моды: если бы вышла, то преступность упала бы процентов на семьдесят.

... Иван Грозный был женат семь раз... Астральное карате... Верблюжье молоко... В Таиланде нашли семикилограммовый сапфир... Аллигаторова груша... Продам козу... Ландышевое дерево...

Рябинин считал, что даже в самых бессмысленных действиях человека всегда есть смысл. Зачем Клецкин дал ему этот глупый журнал? Нет ли в нем намека, не зашифрован ли тут какой-либо факт, не надо ли его читать по слогам? Тем более что многие заметки были помечены синими карандашными птичками.

Тафтинг-обои... В памятке бизнесмена велено не тратить время на еду... Цветок Хуан-хуа-цао... Собака породы «самоед»... Свинг-данс... Мона Лиза была беззубой...

Рябинин не верил в крепость порошкового магазинного кофе, но все-таки в четвертой чашке сделал половинку. Пить на ночь, да и про возраст свой вспомнил. Но похоже, выпитый кофе растворил тяжесть, накопленную за рабочий день.

...Если численность населения мира перевалит за двенадцать миллиардов, то человечество погибнет... Леденцы с дулами... Текила данс-шоу... Розы, сорванные в сумерках... Генетики скрестили томаты с камбалой и получили помидоры с жабрами...

Рябинин текст читал скоро, но на заметках, отмеченных синим карандашом, задерживался. И пришла мысль простая и даже плоская, как та камбала, которую скрестили с помидорами: спесивый Клецкин хотел показать свою разносторонность. Стоит ли тратить следователю время на журнал, в котором было насыпано всего, как в мусорном бачке?

Рябинин сделал очередные полчашки кофе и залистал журнал, обращая внимание лишь на пометки Клецкина: синие закорючки одинаковы, как канцелярские скрепки...

Почему одна скрепка-закорючка сделана карандашом красным? Рябинин глянул внимательнее: ничего информативного — заметка о строительстве монастырей в средние века. Рябинина больше привлекло

Рука следователя дернулась, расплескав остатки кофе. Что это: догадка, принявшая форму нервного импульса? Он еще не понял смысла этой догадки, да и догадка ли, а не просто какой-нибудь тик, судорога или спазм? Какая связь монастырей и Ленина? Полная несовместимость. Но ведь интуиция и вспыхивает на границах несовместимого.

Рябинин схватил телефонную трубку и набрал домашний номер майора Леденцова.

— Боря, надо ехать!

— Кому?

— Мне, тебе, Палладьеву...

— Кому еще? — усмехнулся майор. — Знаешь, сколько сейчас времени?

— Боря, а еще криминалисту, судмедэксперту, понятым. Короче, всей оперативно-следственной бригаде.

— И куда ехать?

— В дом Клецкина на обыски.

— Сергей, да мы полдня там работали...

— Ну, а теперь поработаем полночи.

13

Рябинин забыл предупредить майора о машине, звонить в РУВД не стал и добрался на частнике. Поэтому опоздал: вся бригада стояла у входа. С ними стояла и хозяйка. Клецкин же под охраной капитана прижался спиной к стене, будто боялся удара в спину.

Сколько пар глаз? Они уставились на следователя, ожидая команды. И Рябинин мгновенно вспотел — наверное, от кофе. Или от того, что подчинился туманной интуиции и поднял стольких людей:

— Возникла необходимость в повторном обыске, — невнятно объявил Рябинин и первым вошел в дом.

Здесь, среди декоративного дерева, керамической плитки, изогнутых кресел, висячих шкафов и никелированных консолей, вошедшая группа походила на экскурсию. Тем более что люди стояли и молча озирались. Рябинин знал, что никто и ничего делать не станет, а объяснять некогда. Легче показать. Он попросил капитана:

— Добудь топор и тому подобное...

Капитан сходил в мастерскую и принес лом с гвоздодером. Рябинин подошел к дубу, который рос в стене и делал особняк вечным.

Вздохнув, следователь ударил ломом в основание дерева. Густой, какой-то утробный звук слился с оханьем понятых женщин. «Златая цепь» упала легко, словно держалась на ниточке. Но сам дуб не дрогнул.

— Сергей Георгиевич, разрешите, — капитан взял у следователя лом, догадавшись, что надо делать.

Что надо делать понял и майор: взял гвоздодер и начал отслаивать декоративную плитку с боков дерева. Оно лишь злобно потрескивало.

— Значит, дом на слом, — тихо решила одна понятая.

Судмедэксперт и криминалист оставались равнодушными — и не такое видали. Лера, жена Клецкина, поглядывала на мужа испуганно — почему он разрешает ломать стену?

Под отодранной плиткой зачернела щель. Майор начал ломом расширять ее до тех пор, пока щель не сделалась узким проломом метра полтора высотой. Его что-то заполняло. Тот же лом майор использовал в качестве рычага, которым это что-то с силой отжал, пока оно, что-то, прямо-таки не шагнуло из своей ниши к людям.

— Господи, статуя, — озвучила ситуацию понятая.

— Чучело, — поправила ее вторая понятая.

Чучелом статуя казалась потому, что была не из мрамора, а из какого-то серого комковатого материала типа застывшего цемента. Рябинин глянул на Клецкина, надеясь на какое-то объяснение.

На лице охранника должно было что-то отразиться: в конце концов, не деревянное же оно в самом деле. Но ничего, кроме презрительной усмешки. Или вся интуиция Рябинина гроша медного не стоила, или в его очках слишком мало диоптрий...

Ничего не видит... И тут же осенило, почему не видит: видит, но не понимает, поскольку все силы Клецкина уходили на то, чтобы лицо не проговорилось. Рябинин взял гвоздодер и легонько стукнул по затылку статуи. Пласт цемента отвалился с правой стороны, обнажив часть лица.

— Ой! — вскрикнули одновременно обе понятые.

На ней, на открывшейся части лица, ничего не просматривалось, кроме ползущего из глазницы бело-мутного глаза и тошнотворного запаха.

— Клецкин, вот и нашли вашу первую жену, — угрюмо сообщил Рябинин.

— Зря я журнал тебе дал, — огрызнулся Клецкин.

Всех охватило пугливое оцепенение. Даже Рябинина. Ему нужно было фиксировать ситуацию, но и с его большим опытом не довелось осматривать подобное место происшествия: замурованную женщину.

— Он спрятал труп? — вполголоса предположил майор.

— А труп ли? — возразил Рябинин.

— Неужели замуровал живую? — не поверил капитан Палладьев.

— А это мы узнаем, — веско заверила Дора Мироновна, судмедэксперт, и подняла кусок цемента, закрывавшего область рта этой дикой статуи.

Рябинин понял: если жертва была еще жива, то оставила на цементе следы своего дыхания, что экспертиза легко установит. И оперативно-следственная бригада взялась за работу. Детальная фотосъемка дерева и ниши в нем, оставленной замурованным трупом; поиски длинного ящика для транспортировки оригинальной цементной статуи, составление протокола... Но над ними тяжело висел неразрешимый вопрос — ради чего совершено это преступление?

— Наденьте на Клецкина наручники, — велел следователь.

— Разрешите сходить в туалет? — безжизненным голосом спросил задержанный.

Майор кивнул Палладьеву и тот Клецкина повел.

14

Без подозреваемого тяготивший всех вопрос майор озвучил, спросив Рябинина:

— Сергей, почему же он пошел на такое зверство?

Рябинин достал из портфеля журнал «Всячина», раскрыл его и указал на отчеркнутый абзац. Майор прочел одним духом, словно глотнул порцию водки: «В 1849 году в городе Франкфурте строители замуровали в основание нового моста двух живых девочек, чтобы мост дольше стоял. Вьетнамские мастера, отливая колокола, бросали в кипящую бронзу девственницу — тогда звон колоколов становился плачущим...» Не дочитав, майор журнал чуть было не швырнул следователю:

— Сергей, этого не может быть...

— Почему же?

— Потому что это средневековье.

— Боря, глянь с какой жадностью люди хапают недвижимость. В лесах, на полях и на болотах строят коттеджи. А построив, желают, чтобы те стояли вечно.

— Сергей, этот Клецкин невменяем.

— Он всего лишь поддался стадному чувству погони за недвижимостью.

— Да он шизофреник!

— До этой болезни есть еще одно состояние...

— Какое же?

— Дурак.

Резкий звук разбитого стекла оборвал их разговор. Они выскочили из дома. Клецкин разбил окно в туалете и вылез на крышу.

Теперь он спрыгнул на клумбу за домом и пропал. Спрыгнувший за ним капитан метался по участку.

— Побежал к болоту, — крикнул невесть откуда взявшийся Васька.

Рябинин, капитан и Леденцов вскочили в машину и помчались к болоту. Но Клецкин, знавший все тропинки, оказался там скорее...

Над болотом распласталась тишина и белая июньская ночь. Вода, нагретая за день, отдавала тепло свежему ночному воздуху. Казалось, что кочки дымятся. Туманная пелена колыхалась, как легкое покрывало. Видимо оттого, что вода была ржавой, туман казался розоватым.

— Уйдет, — крикнул подбежавший Васька.

Клецкин прыгал с кочки на кочку, срываясь в промоины. Тогда его голова на миг исчезала в тумане.

— Он бежит прямо на «ведьмино окно», — изрек всезнающий Васька. — Ловите!

— Мне это болото не под силу, — признался Рябинин, имея в виду свой возраст.

— А я в ботиночках, — сказал

— А я вообще в сандалиях, — сообщил капитан.

— Так стреляйте! — нетерпеливо потребовал Васька.

— Смертная казнь отменена, — объяснил ему капитан.

Клецкин был уже на середине болота. Он стал чаще пропадать, поскольку кочек там было меньше, а туман гуще. Когда он падал в промоину, то мелкие брызги взметались розоватым облачком. Откуда ночью бралась подсветка для этих брызг? И чавкающие всплески звонко неслись над болотом.

Но вдруг погашало. Ни облачка брызг, ни чавкающих звуков.

— Все, попал в «ведьмино окно», — тихонько заключил Васька.

— И что это значит? — спросил майор.

Васька не ответил. Ответил Рябинин:

— Это значит, что смертная казнь еще не отменена.

Владимир АНИН

КАРДИОЛОГИЯ

В палату вошла медсестра, дородная дама лет сорока, с бородавкой на носу, и басом объявила:

— Температуру меряем.

Она раздала градусники и вышла, оставив после себя кисловатый запах пота.

Вслед за этим в коридоре послышалось громыхание тележки и звон кастрюль.

Расправившись с невкусным завтраком, Аркадий решил наконец позвонить жене. Он достал из тумбочки трубку мобильника, вышел в коридор и набрал ее служебный номер.

— Алле! Ларчик, это я... Ну конечно, из Москвы. Ларчик, ты только не волнуйся. Я тут немножко в больницу попал... Ничего страшного. Ну, конечно правда. Зачем мне тебя обманывать?.. В какую?.. Почему венерическую? Что ты вечно придумываешь! Таких больниц не бывает... Да... И даже для меня их строить не станут. Вот так... Да, обычная больница... Ну, больница как больница... Несколько корпусов... допотопных. В общем, я в кардиологии... Нет, Ларчик, здесь лечат сердце... Да, сердце... Что значит, на кого оставлю? Если я протяну ноги, ты — моя единственная наследница, забыла? И вообще, что за бред! Не собираюсь я помирать!.. Ну что ты плачешь? Все будет хорошо... Наверное, несколько дней... Нет, что ты, прилетать не нужно. Тут мама, папа, Катька... Ну, как это — какая? Сестра... И Петька поможет... Мама? Нет, я ей еще не звонил, пугать не хотел... Конечно, придется... Нет, я сам, а то еще распсихуется. Пусть лучше от меня услышит, что я живой и невредимый. Ну, все, Ларчик, целую. Я тебе еще перезвоню. Пока!

Аркадий с тоской огляделся по сторонам. По коридору медленно прохаживались дедушки и бабушки. Ни одной мало-мальски молодой физиономии.

Он набрал номер матери. Конечно же, она сразу разволновалась, а когда узнала, что сын в больнице, да еще и в кардиологическом отделении, ей самой стало плохо с сердцем. Мать заявила, что немедленно выезжает к нему, и сколько сын ни пытался ее отговорить, она была непреклонна.

Не успел Аркадий нажать на отбой, как мобильник разразился пронзительной трелью. Звонил Петр.

— Ну, как ты там, алкаш? — весело спросил он.

— Сам ты алкаш. Я — сердечник.

— Ха-ха! Сердечник! Это по части баб, что ли?

— Ну, и по этой части тоже, — рассмеялся Аркадий.

— То-то! Как здоровье-то?

— Скоро меня обследовать будут, тогда и скажут.

— Да, крепко мы с тобой вчера... Так я к тебе заскочу, ближе к вечеру. У вас там до скольких пускают?

— По-моему, до семи.

— До семи, боюсь, не успею... Слушай, а как насчет завтра, это же у нас суббота будет?

— Суббота.

— Вот и отлично! — воскликнул Петр. — Значит, я к тебе где-нибудь часиков в двенадцать подъеду. Идет?

— Идет.

— Что тебе привезти?

— Да ничего не надо. Сейчас мама приедет, она наверняка притащит кучу всего.

— И все-таки?

— Презервативы, — сострил Аркадий.

— Хорошая идея! — захохотал Петр. — Ну ладно, до завтра.

— Пока.

Аркадий еще раз окинул взглядом коридор с дефилирующими старичками и вернулся к себе в палату.

— Ну что же, голубчик, — сказал врач, осмотрев его и сняв, кардиограмму, — на этот раз вам повезло. Однако небольшая аритмия еще отмечается. Так что придется вас тут подержать какое-то время.

— Это сколько примерно?

— Пока трудно сказать. Думаю, с недельку, не меньше.

Вскоре приехала мама. Опасения Аркадия полностью оправдались — она тащила огромную сумку, в которой оказались свежие овощи, фрукты, томатный сок, термос со свежеприготовленным бульоном и туесок с паровыми котлетами. Чтобы не расстраивать мать, пришлось все это терпеливо есть. Потом они долго гуляли по территории больницы, сидели на лавочке. Она делилась с ним всеми новостями, жаловалась на Катьку, а еще больше на зятя. Аркадий, который последние несколько лет жил в Екатеринбурге, не баловал родителей своим вниманием, звонил не чаще раза в месяц, а навещал и того реже. Так что у матери накопилось много разговоров к сыну.

— Когда вы к нам с Ларочкой-то приедете?

— Ой, не знаю, мам, — вздохнул Аркадий.

— Почему она никогда в Москву с тобой не ездит?

— Ой, не знаю, мам.

— А когда вы нас внучком порадуете?

— Ой, не...

— У тебя на все один ответ. Ты мне что-нибудь другое можешь сказать?

— Ой, не знаю, мам.

— Тьфу, окаянный!

— Да ладно, не сердись. — Он сгреб в объятия ее худую фигурку и нежно поцеловал в лоб. — Иди уже, утомилась ведь.

— Ну что ты!

— Мам, — Аркадий укоризненно посмотрел на нее, — поезжай домой. Я же вижу, что ты устала. Со мной все в порядке, честное слово. А после твоего бульона и котлет я чувствую себя абсолютно здоровым.

— Хорошо. Но завтра я приеду. И не вздумай возражать. — Она чмокнула его в небритую щеку. — Пока.

Аркадий улыбнулся и кивнул.

Вечером он долго не мог уснуть. Сосед по палате будто бы назло храпел так громко, что, даже зарывшись под подушку, Аркадий всем телом ощущал вибрацию, распространявшуюся, казалось, по всей больнице. Наконец он не выдержал и яростно метнул подушкой в соседа. Храп сразу прекратился. Аркадий встал, намереваясь забрать подушку, но сосед уже успел подмять ее под себя. Пришлось вернуться на свое место ни с чем...

— Молодой человек, просыпайтесь, — раздался над ухом нежный голосок.

Аркадий резко открыл глаза и чуть не подскочил от неожиданности. Над ним склонилось миленькое личико в белой шапочке, из-под которой выбивались белокурые кудряшки. Большие серые глаза смотрели на него внимательно, словно изучая. В первое мгновение Аркадий никак не мог сообразить, где он.

Медсестра улыбнулась:

— Ну вот и отлично! А теперь поставьте, пожалуйста, градусник.

Она повернулась к нему спиной и подошла к соседней койке.

— Как вы себя сегодня чувствуете, Иван Кондратьевич?

— Прекрасно, Оленька! — прокряхтел сосед. — Мне даже кто-то вторую подушечку подложил.

— Надо же! — Оленька оглянулась и только сейчас заметила, что у Аркадия нет подушки. — Очень любезно с вашей стороны, молодой человек.

— Так это вы! — обрадовался Иван Кондратьевич. — Спасибо вам! А вы-то сам как, без подушечки-то?

— Для Аркадия я что-нибудь найду, — успокоила его Оленька и подошла к окну, сквозь которое игриво светило утреннее солнце.

В его лучах халатик Оленьки стал почти прозрачным, и тонкая девичья фигурка казалась практически обнаженной. Аркадий судорожно сглотнул слюну, внезапно наполнившую рот. Иван Кондратьевич перехватил его взгляд, хитро подмигнул и, вытащив из-под одеяла руку, оттопырил большой палец кверху.

— Ну, что же, — проворковала Оленька, — не скучайте. Через пять минут зайду за градусниками.

— Хороша! А? — крякнул Иван Кондратьевич, как только она скрылась за дверью.

— Да, — согласился Аркадий, — симпатичная девушка.

— Эх, кабы мне лет двадцать долой! А лучше — сорок. Ух, я бы тогда...

— А сколько вам лет? — спросил Аркадий, хотя его вовсе не интересовал возраст старика, просто решил поддержать беседу.

— Семьдесят первый пошел.

— Так вы еще молодой.

— Ну, мне и самому так кажется, — признался Иван Кондратьевич, — пока в зеркало не взгляну. Вот тут и понимаешь, что... Да и девки... Знаешь, Аркаша... Можно я тебя так буду называть?

— Пожалуйста.

— Так вот, Аркаша, девки-то, они по-прежнему возбуждают, и трепет испытываешь, и мурашки по телу бегают. Да только этим все и заканчивается... О, идет!

Дверь распахнулась, и в палату вошла Оленька. Аркадий протянул ей градусник, совершенно непроизвольно стиснув так, что медсестре пришлось силой выдернуть его. Она смешно надула губки, изображая возмущение, но тут же вновь расцвела своей открытой улыбкой и даже, как показалось Аркадию, слегка подмигнула ему.

Потом он долго валялся на кровати, вплоть до той минуты, когда позвонил Петр.

— Эй, я что-то не могу тебя найти. Ты в каком корпусе?

— В четвертом.

— Елки-палки! А где этот четвертый?

— Скверик видишь, со скамейками?

— Так я тут и стою.

— Вот и стой. Сейчас приду.

Через несколько минут Аркадий уже подходил к скверику, где на скамейке с солидным видом восседал Петр, в костюме и галстуке. Но когда он увидел кузена; от солидности не осталось и следа. Громко заржав, он бросился на Аркадия, стал его обнимать, трясти, словно грушу, разглядывая со всех сторон.

— Слушай, — наконец сказал Петр, — а по-моему, эти врачи брешут, выглядишь ты абсолютно здоровым. Я тебе и пузырек на всякий случай прихватил.

— Ненормальный! Какой «всякий случай»?

— Как это — какой? Я тебе так скажу — коньячок, — из пакета показалось горлышко, а следом и верхняя часть небольшой плоской бутылки, — очень для здоровья полезен. Особенно для сердца.

— Петь, нуты...

— Не спорь! Возьми, а там уж сам решишь. Не хочешь — не пей. Тут я тебе еще бананчики принес и сочок, — сказал Петр, кивая на пакет, — томатный, твой любимый. Ну, и презервативы, как просил.

— Я просил?! Да ты что! — зашептал Аркадий. — Я же пошутил...

— Правда, всего три штуки, — не обращая на него внимания, продолжал Петр. — Зато ароматизированные.

— Петька! Тыс ума сошел! Ну какие мне тут презервативы! Здесь одни бабки старые.

— А медперсонал? — со знанием дела уточнил Петр.

— Сестрички симпатичные, конечно, встречаются, — ответил Аркадий, вспомнив Оленьку.

— Ну?

— А! — махнул рукой Аркадий. — Все равно мне сейчас нельзя. Наверное.

— Ха! Да ты знаешь, что во время этого дела все силы организма мобилизуются и... Поверь мне: сердечные болезни надо лечить сердечными делами.

— Извини, конечно, но зачем для сердца презервативы?

— Зачем? Ты думаешь, у мужика сердце где?

— Странный вопрос, братец.

— У, пацан ты еще. Когда мужик делом занят, сердце у него в голове. — Петр ткнул пальцем себе в лоб. — А когда любовью занимается, то сердце у него — между ног. И только когда мужик болеет, сердце у него в груди.

Аркадий рассмеялся:

— Я даже не пойму, кто ты: философ или целитель.

— И то и другое... О! Гляди, тетя Кира идет.

— Мама? Черт! Эта твоя сумка с коньяком, презервативами...

— Да не боись ты, там все замаскировано. Бананчиками.

— «Бананчиками». А вдруг она увидит? Что обо мне подумает?

— Подумает, что сын идет на поправку.

— Петенька! — воскликнула тетя Кира, увидев племянника. — Сто лет тебя не видела! Совсем тетку забыл.

— Не говорите, тетя Кира! Все дела, дела. Зато вот благодаря Аркаше и свиделись.

— Да уж! Только повод у нас для встречи не очень радостный.

— Ой, мам, да перестань! Все хорошо! — нахмурился Аркадий, выхватывая у нее из рук тяжеленную сумку.

— Нет, нет. Я сама, тебе нельзя.

— Ну, щас!

— Тогда давай я этот пакетик возьму, — сказала мать, пытаясь ухватить сумку, которую принес Петр.

— Нет! — чуть ли не взвизгнул Аркадий и покосился на Петра, который с ехидной улыбкой наблюдал за этой сценой.

— Ладно, дорогие, я, пожалуй, пойду, — сказал Петр.

Вечером Аркадий долго ворочался в постели, а когда храп с соседней койки стал совсем невыносимым, вскочил и вышел в коридор. Тишина. Лишь время от времени раздается звонкий щелчок — это стрелка настенных часов отсчитывает очередную минуту. В приоткрытое окно врывается прохладный ночной ветерок. Аркадий поежился, застегнул пижаму на все пуговицы и, шаркая разношенными тапочками, двинулся вдоль коридора. Дежурной медсестры на месте не было. Он сунулся в процедурную, подергал дверь ординаторской, потом заглянул еще в какую-то комнату и там увидел Оленьку, медсестру. Она сидела за небольшим столиком и пила чай, листая какой-то журнал.

— Вы почему не спите? — строго спросила она.

— Не спится, — пожал плечами Аркадий. — Можно я присяду?

Не дожидаясь ответа, он плюхнулся на старенький диван.

— Мне кажется, — сказала Оленька, — вам все-таки стоит вернуться в палату.

— Ни за что! Там невозможно находиться. Мой сосед храпит громче, чем целая рота солдат, — стекла на окнах дрожат, койка ходуном ходит. И потом... о каком сне может идти речь, когда здесь, в полном одиночестве, прозябает такая красавица?

Оленька попыталась нахмуриться, но вместо этого смущенно улыбнулась. Аркадий призвал на помощь все свое обаяние, вспомнил все те безотказные дежурные фразы, которые не раз использовал в общении с женщинами. Его сладкая речь медовой рекой потекла в уши Оленьки, которая таяла прямо на глазах, все больше и больше заливаясь румянцем.

— Я сейчас, — сказал Аркадий, вставая. — Никуда не уходи.

Через минуту он вернулся с бутылкой коньяка, той самой, что принес днем Петр и от которой Аркадий с таким упорством отказывался.

— Ты что! Тебе нельзя! — испуганно зашептала Оленька.

— А тебе?

— И мне. Я ведь на работе.

— Думаю, один маленький глоточек не повредит, — заявил Аркадий и, выдернув пробку, отхлебнул прямо из горлышка. — Теперь ты.

Оленька робко взяла бутылку и поднесла к

— Здорово, — сказала она. — Обжигает.

Аркадий продолжил упражняться в красноречии, все ближе и ближе придвигаясь к Оленьке, хмелея от аромата ее духов и утопая во взгляде ее бездонных серых глаз. Оленька молча слушала и потихоньку пригубливала коньячок, пока взгляд ее не затуманился, а румянец не перекочевал со щек на шею. К этому времени Аркадий был уже совсем близко и, как бы невзначай, положил руку на ее колено. Она не сопротивлялась. Тогда он набросился на нее, повалил на диван и стал душить в своих объятиях, даря ей самые страстные поцелуи, на какие только был способен.

— Оленька, — шептал он, пытаясь расстегнуть ее халат.

Но она вдруг остановила его.

— Почему? — умоляюще зашептал он ей в ухо, задыхаясь от страсти.

— У меня нет резинок, — ответила она. — А без них... я не могу.

— Резинок? — воскликнул Аркадий и с победным взором вытащил из кармана пачку презервативов.

— Откуда у тебя это? — изумилась Оленька.

— Брат принес. Так, на всякий случай.

— Хороший у тебя брат, — сказала Оленька и, обхватив Аркадия за шею, впилась в его губы.

В эту минуту он как никогда был благодарен своему двоюродному брату, предусмотрительно снабдившему его столь необходимыми аксессуарами.

— Только не спеши, — горячо дыша ему в ухо, шептала Оленька. — Я хочу медленно и долго.

— Обещаю, — отвечал Аркадий, — это будет очень долго. Ты еще пощады попросишь.

Но Оленька не просила. Ни через час, ни через два. Напротив, она еще больше распалялась, будто от любовных ласк только заряжалась энергией. С Аркадия уже семь потов сошло, но он тоже не мог остановиться. Словно силы и желание Оленьки передавались ему. Первый раз в жизни он ощущал себя таким гигантом. Когда, уже ближе к утру, последний презерватив был использован, Аркадий виновато посмотрел на Оленьку.

— Все, закончились, — смущенно сказал он.

— Ну что же твой брат так мало принес? Сомневался в твоих способностях?

Оленька тяжело дышала, но по-прежнему влекла Аркадия к себе.

— Это я сомневался, что они вообще понадобятся.

— Я хочу еще, — простонала Оленька.

— Но резинок больше нет.

— Фиг с ними! Иди ко мне.

— Без резинки?

— Без...

Они разошлись только в шесть утра. Оленька вернулась к стойке дежурной медсестры, в душе надеясь, что за ночь в отделении ничего не случилось. Аркадий с трудом дополз до своей палаты, рухнул на койку и мгновенно отключился.

После завтрака Аркадий проспал еще несколько часов, пока не пришла мама. Увидев сына в отличной форме и прекрасном настроении, она страшно обрадовалась и сделала предположение, что он уже идет на поправку и его скоро выпишут. Аркадий и вправду чувствовал себя великолепно, от былой хвори не осталось и следа. Он с трудом дождался, когда мать наконец уйдет, и бросился набирать номер кузена.

— Петька! — проорал он в трубку.

— О, привет! — ответил Петр.

— Спешу сообщить, что твои гостинцы пригодились.

— Ну и хорошо.

— Ты что, не понял? Твои гостинцы, которых три штуки в упаковке, ароматизированные.

— А! — повеселел Петр. — Я же говорил! Ну и как?

— Что — как? Мало!

— Так, погоди. Ну-ка поподробнее.

Аркадий вкратце пересказал ему события прошлой ночи.

— Петька, у меня столько раз подряд никогда в жизни не получалось.

— Да уж! Ну что, тебе еще подвезти?

— Нет, — засмеялся Аркадий, — не надо. Во-первых, она сегодня сменилась. А во-вторых, мы с ней уже без этого обходимся...

— Так ты пока — с другой.

— Э, нет! Не уверен. Сегодня тут такая мымра. От одного ее взгляда импотентом сделаешься. Да и отдохнуть не мешает. Лучше уж я поднакоплю сил, пока Оленька придет.

— Так ее, стало быть, Оленькой зовут?

— Ты только никому.

— За кого ты меня принимаешь, Аркаша?

В понедельник, во время осмотра, врач удивленно уставился на Аркадия:

— Молодой человек, если бы я не осматривал вас в пятницу, я бы решил, что вы симулянт.

— Что вы имеете в виду, доктор?

— Вы абсолютно здоровы! Видно, здешняя атмосфера пошла вам на пользу. Но я все равно задержу вас еще денька на три, чтобы уж закрепить успех. И все же... это невероятно!

Аркадий запретил матери приезжать, а сам целыми днями спал, стараясь сократить время до следующей встречи с Оленькой.

Они провели еще одну бурную ночь, которая, однако, была омрачена известием о том, что Аркадия назавтра выписывают. Под утро Оленька и вовсе расплакалась. Аркадий, как мог, пытался ее успокоить, но она оставалась безутешна.

— Я тебе позвоню, — пообещал Аркадий и вернулся к себе в палату, даже не взяв у нее номер телефона; он прекрасно понимал, что их мимолетному роману пришел конец.

К двенадцати часам Аркадия наконец выписали, и он, поймав такси, отправился в отчий дом, чтобы хоть один день провести с родителями.

— Ларчик, привет! Я вернулся, — кричал Аркадий в трубку, мчась в такси по направлению к городу. — Конечно, сначала на работу. Даже боюсь себе представить, что там без меня творилось... Ты когда с работы вернешься?.. В пол седьмого? Я тоже к этому времени буду дома... На коктейль? А это обязательно?.. Ну, тогда, конечно, иди. А во сколько?.. Ах, к десяти! Так у нас целых три часа будет... Обязательно! Целую.

Вопреки опасениям, дела на работе шли свои чередом, гладко и без эксцессов. Аркадий даже немного огорчился. Как это так? Главы компании не было целую неделю, а здесь его отсутствия словно и не заметили. Тем не менее он до самого вечера ковырялся в бумагах, делал звонки и домой вернулся порядком уставший.

Лариса уже была дома. Более того, стол в гостиной был сервирован для романтического ужина: свечи, бокалы, вино.

— Не ожидал! — воскликнул Аркадий, привлекая к себе жену. — Честное слово, не ожидал. Неужели это по случаю моего возвращения?

— По случаю возвращения, по случаю выздоровления и по случаю...

Аркадий не дал ей договорить и крепко поцеловал в губы.

— Фантастика! Жаль только, что мне пить нельзя, — сказал он, уставившись на стол.

— Кагор — можно. Я проконсультировалась.

— У кого, интересно?

— Неважно, — загадочно ответила Лариса, наполняя его бокал темно-рубиновой жидкостью.

— Ларчик, мне, право, даже неудобно. Давай я сам.

— Нет уж, позволь за тобой поухаживать.

— Ну ладно, — пожал плечами Аркадий и поднес бокал к губам. — За тебя.

Наевшись до отвала, он откинулся на спинку стула. В голове немного шумело.

— После сытного обеда, по закону Архимеда, полагается в постельку, — хитро сощурился Аркадий. — Кто первый идет в душ?

И, не дожидаясь ответа, побежал в ванную. Вид жены, одетой в роскошное платье с глубоким декольте, возбуждал до коликов. Он так спешил, что чуть не

— Ларчик, я тебя жду.

Десять минут он изнывал от нетерпения, ворочаясь под простыней, то скидывая ее, то вновь прикрывая свое обнаженное тело. Наконец дверь тихонько заскрипела, и в сумраке спальни возник темный силуэт в легком пеньюаре. Аркадий протянул руки и зажмурился. Медленно, словно испытывая его терпение, поползла вниз простыня. Он ощутил нежное прикосновение к своей ноге.

— Ну, давай же! — вскрикнул Аркадий и, открыв глаза, обомлел.

Перед ним стояла Оленька.

— Ты?! — прошептал он, чувствуя, как сердце начинает набирать обороты.

В это мгновение из-за ее спины показалась Лариса.

— Вот видишь, — сказала Оленька, поворачиваясь к ней, — я говорила правду.

— Ларчик, — пролепетал Аркадий, — что все это значит?

— Это значит, кобель паршивый, что ты допрыгался.

— Но погоди, это какое-то недоразумение.

— Это ты, Аркадий, недоразумение, — сказала Оленька. — Ты же клялся мне, что не женат, обещал любовь до гроба. А я ведь поверила тебе.

— Как ты мог? — дрожащим голосом воскликнула Лариса.

— Я... я виноват, правда. Перед вами обеими. Но... чем я могу искупить свою вину? — взмолился Аркадий.

В горле у него пересохло, голос стал сиплым.

— Ты уже ее искупил, — ответила Лариса, демонстративно поставив на тумбочку возле кровати недопитую бутылку кагора. — Скажи спасибо Ольге.

Та злорадно кивнула. Смысл этих слов, словно мчащийся скорый поезд, ворвался в его сознание. Сердце, бешено колотившееся до этого, перешло в отчаянный галоп.

— Вы... вы мне что-то подсыпали?! — закричал Аркадий и попытался вскочить.

Но ноги его не слушались, он повалился на кровать как подкошенный. В эту секунду что-то с глухим звоном лопнуло в груди, обжигающая боль сковала тело.

Из горла донесся приглушенный хрип:

— Ларчик!

Глаза округлились и потухли.

— Ты уверена, что никто ничего не заподозрит? — спросила после продолжительной паузы Лариса.

— Уверена. Гарантия полная. Как минимум — острая сердечная недостаточность, как максимум — обширный инфаркт... А мне его жалко.

— Не твоя забота его жалеть, — ответила Лариса. — Он все-таки мой муж. Кстати, как называется эта дрянь, которую ты мне дала ему подсыпать? Может, расскажешь? Вдруг когда еще пригодится.

— Секрет фирмы, — ответила Оленька.

— Ну, секрет так секрет, — пожала плечами Лариса.

Внезапно Оленька покачнулась и схватилась рукой за дверной косяк.

— Сука! — прохрипела она, бросив на Ларису полный ненависти взгляд. — И когда ты только успела?

— А ты думаешь, если переспала с моим мужем, это сойдет тебе с рук? — усмехнулась Лариса. — Нет, дорогая, ты же сама говорила, Аркадий обещал тебе любовь до гроба. Считай, что он сдержал свое слово... Однако мне пора. На коктейль.

Она уложила бездыханное тело девушки на кровать рядом с мужем.

— Спите спокойно, голубки...

Владимир КУНИЦЫН

ПРО КУРОЧКУ РЯБУ

Опираясь на гранитный борт ладьи, возвышающейся над Волгой, я смотрела на тихую, такую неширокую здесь великую русскую реку. Вечерняя прохлада, усиленная близостью воды, наконец справилась с так неожиданно напавшей на Тверь июньской жарой.

Говорят, прямо отсюда, с этого места, Афанасий Никитин отправился в свой знаменитый турпоход за три моря. Когда это было? Сейчас известный исследователь Индии, выполненный в сером граните, стоял на постаменте, задумчиво вглядываясь в городской сад на противоположном берегу.

— Вы не скажете, как пройти в библиотеку?

Голос за спиной явно кривлялся. Обернувшись, я обнаружила стоящих в вольных позах двух молодцов, предвкушающих развлечение. Нуда, конечно. Хотя сумеречный вечер еще нельзя было назвать ночью, но в двенадцатом часу все девушки — красавицы. Не говоря уже о высокой длинноногой брюнетке в бирюзовом, одиноко стоявшей возле памятника.

— В три часа ночи! Идиот!

Нормальные пацаны разыгрывали спектакль по известной комедии, демонстрируя интеллект, сравнимый с интеллектом постамента Афанасия. Чем вызвали у меня неподдельный интерес. Кажется, то, что надо.

— Скучаешь, детка? — слегка меняя тон, произнес один из них. — Пошли, прошвырнемся по набережной.

— Почему бы и нет, крупер.

Мой спокойный ответ сверх всякой меры озадачил искателя приключений. Ну, давай же, шевелись!

— Как ты меня обозвала, мартышка!?

Слава тебе господи, наконец-то! Орангутанг принимает обычный облик.

— Крутой перец, сокращенно крупер. Но, видимо, ошиблась! Мозги у тебя не крутые, а перец... — здесь пришлось сделать паузу, чтобы ехидно хихикнуть, —...в штанах давно завял.

Невнятный рык подсказал, что моего оппонента огорчил ход дискуссии и он намерен прервать ее силовыми методами. Но сделать успел только один шаг.

— Оставьте девушку в покое!

Высокий, звенящий от волнения голос вклинился в беседу, нарушив заготовленный сценарий. Стройный юноша в белом стоял за спинами моих новых знакомых.

Вот черт! Как же тебя сюда занесло? Да вас таких, способных вступиться за девушку в одиночку против двух амбалов, на всю Тверь штуки три осталось.

— Чё?!

Второй, практически не принимавший участия в беседе, явно недобрый молодец двинулся на храбреца. По той стойке, которую принял юноша, стало понятно, что сейчас ему придется плохо. Нельзя было терять ни секунды!

Орангутанг, назвавший меня мартышкой, слегка повизгивая, опускался на клумбу, схватившись за печень. Слишком большая дистанция не позволяла выбрать наиболее эффективный прием. Выпустив из рук сумочку, чтобы не мешала, я, стоя на носке левой ноги, выполнила растяжку, которой позавидовала бы Алина Кабаева. Оттянутый на себя носок правой позволил нанести удар высоким тонким каблуком со стальной набойкой точно в копчик амбала, нависшего над моим защитником.

Картина закончившегося боя выглядела так: один любитель вечерних знакомств ползал по клумбе, но цветочки не собирал; другой, оглашая окрестности истошным воплем и почему-то припадая на одну ногу, костылял от памятника к дороге, придерживая задницу руками, как будто боялся потерять. Юноша с отвисшей челюстью смотрел на меня, сидящую в шпагате на утоптанной дорожке из кирпичной крошки. Вздернутая вверх резким движением ноги воздушная юбочка зацепилась за маленькую брошку и теперь целомудренно прикрывала декольте, полностью открывая взору гордость гарнитура — бирюзовые, в тон подобранные трусики-танги.

Больше всего беспокоил орущий субъект. Не дай бог, кто-нибудь в милицию позвонит. Здесь от отделения на площади Мира минуту ехать. Затем юбка, никак не желавшая отцепляться от брошки, даже когда я поднялась со шпагата пружинистым прыжком. И, наконец, юноша, который мало чем отличался в этот момент от Афанасия.

Понимание того, что, пока не удастся справиться с юбкой, мой славный рыцарь не расколдуется, позволило выбрать правильный порядок действий. Через несколько секунд молодой человек послушно следовал за мной через небольшой парк,

Мы прошли сквозь парк и вышли к Новому мосту.

— Тебе куда?

— Куда скажешь, готов следовать до самого подъезда.

В спокойной обстановке его голос звучал приятно, легким бархатистым раскатом. Свет уже включившихся фонарей позволил рассмотреть юношу. Длинные светлые вьющиеся волосы, черные, потрясающего рисунка брови. Интеллигентный овал лица. Прямой нос. Глаза рассмотреть не удалось в неверном свете.

— Вот как, а у подружки разрешения спросил?

— Которой из них?

Ну надо же! Три минуты назад его чуть не покалечили, а ему хоть бы хны. Молодец!

— У последней!

— Перетолчется.

— Обо мне так же будешь послезавтра говорить? Пока!

Он бросился следом.

— Прости, ну, прости, пожалуйста! Нет у меня никакой подружки! Правда нет! Честное слово...

Приехали. Мало того, что испортил все, что можно, теперь еще не знаешь, как от него отделаться. Врать нехорошо, но что делать.

— Если ты сейчас же пойдешь в противоположную сторону, то завтра я буду в читальном зале Центральной библиотеки после обеда.

* * *

Итак, что мы имеем? Жуткий цейтнот. Плохо подготовленного агента и тучу кленгов, мечтающих его поймать и обезвредить. То есть нормальную рабочую обстановку.

Земля — планета кленговская, они здесь даже на атмосферных кораблях летают. Конечно, по закону нейтральная. Когда ее примут в Большой Союз, то и нас, и кленгов здесь будут терпеть только в качестве туристов. Только когда это будет?

Мы с кленгами не воюем. Так сказать, состояние «дрянного мира». Но разведслужбам обычно плевать. Есть противник, а объявлена война или нет, дело пятнадцатое. Конечно, выбор средств ограничен. Если, к примеру, устроить бластерную перестрелку в «Мэдисон Сквер Гарден», то обе нации так вздуют, что крякать не захочется. А вот если вражеского агента замочить канделябром в стиле местных традиций, то визаут эни проблем. Никто и не почешется.

До встречи оставался час с небольшим. В половине одиннадцатого утренняя прохлада сохранилась разве что в прилавках-холодильниках, набитых мороженым. От Советской площади, в архитектуре которой почерк Расстрели просматривался невооруженным взглядом, до цирка не больше километра. Спешить нет смысла. Медленная походка и частые остановки у витрин магазинов располагали к размышлениям.

Почему бертсик хранится здесь — понятно. Ну, спрятали бы кленги его на своей территории. Риск огромный. Мы бы все равно узнали, где именно. Хотя бы приблизительно. И все! Стукнули бы в Большой Совет, галактические контролеры перерыли бы все, и привет! Законы у нас не шуточные. Контрибуция разорит кленговскую экономику, как цунами приморский поселок. А здесь ни контролеров, ни санкций. Территория нейтральная — иди и бери, если потерял чего.

Но все не так просто. Кленги здесь уже несколько тысяч лет. Инфраструктура, базы, развитая агентурная сеть. Когда на планету пришли, в открытую работали. Представлялись богами и делали что хотели. Потом, когда приняли Галактический закон о защите прав коренного населения, лафа эта кончилась, но планета все равно кленговской осталась. Наша сеть в глубоком подполье, разрозненная и чуть живая. Да и другие не лучше.

Фонтан на площади недалеко от цирка собрал много народу. Вылетающие за пределы чаши брызги воды радовали не меньше, чем шампанское в Новый год. Повеселившись вместе с публикой, еще раз проверившись, я истратила лишние минуты. Дальше нужно двигаться строго по графику, выдерживая ритм до секунды.

К кассе стояла небольшая очередь. Стоило открыть сумочку, чтобы достать кошелек, как в нее упала скрученная бумажка. Кто ее бросил — заметить не удалось. Да и не хотелось. Здесь только суперпрофессионалы работают. Своим любопытством помочь им не смогу. А вот навредить — что два байта переслать.

Очередь к окошечку подошла быстро. Два билета на вечернее представление заняли место в сумочке. В очередной раз хлопнула дверь, и в небольшое помещение кассы вошел... Неужели можно так дешево проколоться!!!

Мой вчерашний рыцарь, пристроившись в конец очереди, внимательно изучал над окошечком информацию о начале представлений.

— Кленг, — мелькнуло в голове.

* * *

Любой агент, дойдя до высокого уровня, если дойдет, конечно, рано или поздно задумывается о провале. Накапливается количество острых ситуаций, а оказавшись несколько раз на грани раскрытия, начинает понимать, что провал может случиться не только с другими.

Именно умение жить, а главное, хорошо работать под дамокловым мечом и есть одна из основных составляющих высококлассного агента. Умение спать и высыпаться, когда во всех подробностях красочно снится собственный провал, умение хладнокровно и точно просчитывать варианты, когда леденящий душу страх пытается лишить возможности соображать, а вся твоя суть кричит, вопит, орет лишь одно — беги, беги, беги!!

Сначала лихорадочно, затем постепенно успокаиваясь, я считала варианты. Картина вырисовывалась мрачнее, чем черный квадрат Малевича. Оружия ни земного, ни тем более внеземного не было. Вообще ничего, что могло бы послужить поводом усомниться в моей принадлежности к расе землян. Выход один — через дверь; на окнах решетки. Точка встречи назначалась в тупике, против всех законов и правил. Хотя как знать. Не один агент провалился только потому, что строго следовал инструкциям и правилам. Кроме того, в сумочке лежало, хотя и в зашифрованном виде, описание почтового ящика с подробными инструкциями. Именно его суматошно искала рука в сумочке.

Это может показаться странным, но преследователь совершенно не среагировал, когда бумажка отправилась в рот. Мало того, даже показалось, что он меня до сих пор не заметил. Глупости! Проскользнуть незаметно или свалить его и бежать — напрасные хлопоты. Выйти одной — то же самое, что отдать приказ на свое задержание или убийство. Сама показала, как драться умею. За дверью ждут не три и не пять кленгов. Местность незнакомая, только по описанию знаю. Значит, надо выходить вместе с ним!

Отклеившись от стенки, в которую вжималась, стараясь стать незаметнее, шагнула вперед, прямо к парню, чувствуя, как хладнокровный азарт заполняет грудь. Девятое или даже двадцать седьмое чувство подсказывало, что здесь какая-то логическая нестыковка. Но времени для анализа уже не осталось.

Он заметил меня, и сразу же на его лице, сменяя друг друга, отразились изумление, радость, смущение, снова изумление.

— Что ты здесь делаешь?

Сказанная фраза не важна. Главное, следить за глазами. Он должен, просто обязан бросить взгляд на напарников! Но нет. Профессионал с большой буквы.

— Понимаешь...

Как играет! Какое смущение в глазах! Чтобы не потерять инициативу, взяла его за локоть и потихоньку повернула в сторону двери. Бедро коснулось

— Я уже взяла билеты.

Наконец парень повернулся к двери и согнул руку в локте. Отлично! Девушка всегда за спиной у мужчины, когда держится за его локоть.

На улице ничего подозрительного. Жарящее солнце и ленивая толпа, текущая медленными потоками, выбирая тенистые аллеи.

Не без моего участия мы выбрались на солнцепек. Внимание было на пределе, но не удавалось засечь ни одного из агентов, ведущих нас. Но самое главное, идущий рядом мужчина не идентифицировался как кленг! Конечно, меня натаскивали по полной программе, инструктор по структуропсихологии много рассказывал о новых технологиях маскировки, но чтобы в упор кленга от землянина не отличить — это уже перебор. Опять что-то неясно мелькнуло в голове, но не до размышлений, все силы уходили на выполнение задуманного плана.

— Как тебя зовут, защитник слабых женщин?

Голос игрив. То, что надо.

— Кирилл. А кто здесь слабая женщина?

Да, молодец. Полностью инициативу не отдаст. Во что же они играют? Что хотят?

— Ну, видимо, та, за которую ты бросился заступаться, рискуя остаться без башки.

— Извини, в темноте не разглядел твой мощный торс и накачанный бицепс. Надеюсь, ошибка не лишит меня права узнать твое имя?

— Аня.

— Люблю короткие имена.

Мы уже практически подошли к мосту через Тьмаку, когда наконец удалось засечь одного агента. Он стоял около ларька с мороженым и, неторопливо доставая монеты из кошелька, выкладывал их на прилавок, постоянно пересчитывая.

Мороженого хочется...

— Сейчас!

Кирилл осторожно снял мою руку с локтя. Повернувшись спиной, сделал шаг к ларьку. Да они что? За идиотку меня держать вздумали?! Кажется, ребята, вы заигрались!

Мост стремительно рванулся навстречу. Мимо тротуара, вниз, к реке! Ноги только раз шлепнули по воде, и тело легко, без всплеска ушло под воду.

Не нужно иметь отточенную фантазию, чтобы представить события наверху. Разделившись на четыре группы, кленги растягивались по берегам в обе стороны от моста. Однако в воду никто не прыгал, было бы слышно.

Из подсознания, активированная в секунды опасности, всплыла и встала перед мысленным взором точная лоция городской речушки Тьмаки. Чего нам только не засовывают на подкорку перед операцией! Если выберусь, приду к Карлидосу и буду целовать подошвы его ботинок! Что можно сделать в мутной темной воде, если бы мозг агента не набивался по принципу «информация лишней не бывает»?

Под водой смогла продержаться семь минут. Это хорошо, что только второй день сегодня. Завтра больше пяти не смогу. Голова высунулась из-под воды точно под мостом около стадиона, скрытая от лишних взглядов железобетонной конструкцией. Только на пять секунд, чтобы глотнуть вдоволь свежего воздуха. И снова под воду по мысленно проложенному фарватеру, по центру реки, в обход стадиона, к устью — туда, где Тьмака впадает в Волгу.

Третий нырок, через Волгу к городскому пляжу, дался с трудом, но получилось неплохо. Блузка и юбка, снятые вовремя, поплыли вниз по течению в Московское море. Босоножки, сумочка остались еще в Тьмаке.

Конечно, мой бюстгальтер и трусики можно было считать купальником весьма условно, но в такую жару обычно требования не бывают завышенными. Другое дело фигура. Зря, наверное, такую выбрала. Слишком много внимания. Хотя, несомненно, кленги будут в первую очередь искать «серую мышь».

Удивительное дело, выходя из воды под прожекторами таких некстати сейчас мужских взглядов, почувствовала, что это мне нравится. Неужели до такой степени вошла в образ земной красотки?

В дальней части пляжа, немного в стороне от основной массы, с расстеленных на песке полотенец поднялись две девчонки и, смеясь, побежали к воде. Весьма кстати. Сарафан одной из них пришелся впору, как и легкие шлепанцы.

Троллейбус вез меня в сторону Вагонзавода, где в лесном массиве за Горбатым мостом находился персональный тайник.

* * *

Где же я провалилась? Да нигде! Абсолютно ничего сделать не успела, как появился этот фраер. Ладно, буду называть его Кириллом. Значит, меня сдали местные ребята. Но раз кленги ждали, то почему не взяли сразу? Хотели выявить местную сеть. Какую? Ту, что меня сдала?

Вопросы бегали по кругу, а единственный ответ звучал так: совершенно непонятно, что произошло!

И что теперь делать? У меня три дня. Ну, четыре. В крайнем случае пять. Это издержки наших способностей. Кленги так не могут вообще, а мы можем, но не очень долго.

Структура строения тела любого разумного существа одинакова: две руки, две ноги, голова, туловище. Другого пока не обнаружено, да и не будет, теперь это все поняли. Но отличий, даже по внешнему виду, более чем достаточно.

Наша способность изменять свое тело не является уникальной. Те же земляне с помощью шейпинга, тренажерных залов, пластических хирургов меняют тело до неузнаваемости, а потом живут с этим долгие годы. У нас все проще. И сложнее. С помощью специальной аппаратуры мы можем создавать тела неотличимо похожие на человека, кленга и еще кого угодно. Все делается за неделю. Вещь дорогая, но разведслужбе по карману. Полученное тело называют «жидким», уж не знаю, кому первому в голову пришла мысль так его назвать. Сразу после изготовления тело начинает «твердеть», то есть стремительно приобретать свойства, присущие ему от природы. Например, если в первый после трансформации день я могу перепрыгнуть пятиметровый забор, то на пятый выше двух с половиной уже никак.

Пять дней — предельный срок для беспроблемного возврата тела в исходное состояние. Мне один раз приходилось совершать обратную трансформацию на шестой день. Две недели постельного режима и куча неприятных ощущений. Тем, кто возвращается на седьмой, обеспечена полугодовая реанимация. А после этого уже ничего изменить нельзя.

Кленги ничего этого не могут, но они мастера маскировки. Подтяжка кожи, силикон попали к землянам от них. Но все равно опытным взглядом отличить кленга от землянина нетрудно. По крайней мере, так я считала раньше. За что и поплатилась. То ли уровень маскировки вырос, то ли глаз зоркость потерял.

Мысль, внезапно всплывшая из тех глубин мозга, что упорно пытались найти логику произошедших событий, потрясла. Неужели?!..

Первокурснику разведакадемии ясно, что если дважды во время активных действий появляется один и тот же тип, то агент уже провален и лучшее, что он может сделать, это застрелиться, чтобы не подвести других. Или уйти, если возможно. Но сейчас единственным объяснением, которое логически стыковало все, могло быть только то, что в обоих местах Кирилл появился случайно! Мне дали съесть бумажку потому, что никто не видел контакта с местным агентом. Уйти удалось потому, что за

В это невозможно поверить, но есть способ проверить.

* * *

Он сидел за столом в читальном зале над раскрытой книгой, но вряд ли прочитал хоть строчку. Смотрел в окно, следил за нахальной мухой, но чаще, слегка приподнимаясь на стуле, оглядывал зал, особое внимание уделяя входящим. Взгляд скользнул по мне и побежал дальше, не задержавшись даже на секунду. Парик, очки, вставки изменившие форму носа, стягивающая грудь лента, подкладка, увеличивающая талию — не бог весть какая маскировка. Любой кленг, раскусил бы меня раньше, чем икнуть успела. Но главное не в этом. Если он охотник, то ловил бы меня в любом месте, только не здесь. Просто он был землянином. Кириллом.

Мраморная лестница, спускающаяся со второго этажа в холл у выхода, высокая массивная двухстворчатая дверь, раскаленная послеполуденная улица, тенистый городской сад, металлический Александр Сергеевич в цилиндре, небрежно прислонившийся к чугунным перилам. Глаза механически отмечали пройденный путь, а в голове сидела одна мысль — что же я натворила!

Где бертсик? Неизвестно. Где почтовый ящик с инструкциями? Неизвестно. Описание съедено. Где искать выходы на местную сеть? Неизвестно. Контакт только через три дня, мне просто помогут уйти отсюда. А что известно? Ну, во-первых, что бертсик здесь, в Твери. Во-вторых, меня никто не сдал, и вряд ли кленги ищут брюнетку неземной в прямом смысле слова красоты. В-третьих, теперь можно воспользоваться искателем, а значит, засечь бертсик с расстояния не менее пятидесяти метров. Ну, и самое главное — известно, кто будет посмешищем всей разведслужбы на ближайшее десятилетие.

Нормальный агент в такой ситуации должен лечь в тину: снять номер в какой-нибудь гостинице и просидеть там три дня, не высовывая носа, пока не настанет время возвращаться. Мне не позволял характер. Благодаря ему и умению бороться до конца четыре раза погибали кленги, уверенные, что в этот раз непременно убьют меня.

В кабинке паркового туалета остались маскарадные причиндалы; искатель в корпусе сотового телефона, подвешенный на шею длинным шнурком, занял место на груди. Раз, два, три, четыре, пять — я иду искать...

* * *

В старом-престаром манускрипте написано: чтобы собрать Большой блунг, нужно сложить определенным образом все девяносто девять бертсиков. На старой площади в Катарице, нашей столице. Далее было сказано, что мы получим знания, достойные Великой нации.

Галактический суд признал нас законными владельцами Большого блунга и всех его составляющих на основании двух аргументов — манускрипта и излучения. В Катарице бертсики не излучают ничего. За пределами — совсем чуть-чуть. Если покидают территорию, нам принадлежащую еще полмиллиона лет назад, сигнал увеличивается в десятки раз и становится легко обнаружимым портативными искателями на небольшом расстоянии. На территориях, традиционно принадлежащих недружественным нациям, сигнал можно засечь за километры. Удивительное дело, но прятать, экранировать бесполезно. Только сигнал возрастает. Как-то давным-давно, еще до решения суда, бертсик, зарытый на глубине восьмисот метров обнаружили за сто двадцать километров. Разумеется, никто внятно объяснить это явление не мог. Да и не старался. Старинные артефакты — вещь в себе, с научными законами считаться не желают.

После того как бертсики по закону стали нашими, дружественные и не очень нации начали их возвращать. Всего набралось семьдесят восемь. Остальные пропали. Уничтожить их не могли. Известен случай, когда бертсик направили в звезду. И ничего, пролетел как ни в чем не бывало. За семь лет мы потеряли двадцать шесть агентов, нашли десять артефактов, все, разумеется, на нейтральных территориях. Четыре из десяти на моем счету, но это вряд ли поможет при разборе персонального дела. Скорее, всего, отстранят от операций, пол год а психологической реабилитации, а потом тихая работа при штабе. Но пока еще есть несколько дней. И все они мои!

* * *

Простой план всегда самый страшный для противника. Потому, что он легок в исполнении. Мой предполагал наличие пары накачанных придурков. При первом знакомстве на единственном доступном им языке собиралась объяснить, что самое страшное в жизни случится, когда они подумают, что меня можно ослушаться. Один должен был пойти напрямую и взять бертсик. Второй с искателем, однозначно доказывающим национальную принадлежность качка, — изображать наблюдателя. Сама хотела посмотреть, как работает охрана кленгов, чтобы найти наиболее слабое место. План простой, как устройство рогатки, но эффективный донельзя. Но теперь неизвестно, где бертсик, и придурки пока не нужны. А необходим другой человек. И, кажется, ясно, где его найти.

Кирилл стоял у входа в цирк с грустным выражением лица. На часах две минуты восьмого, и надежды таяли, как шоколад на солнце.

— Так где же мороженое?

Мой голос за спиной заставил его вздрогнуть. Он обернулся с выражением лица Архимеда, только что выскочившего из ванны.

— Мороженое...

Растерянность, радость, изумление — все одновременно. Где-то я это уже видела.

— Куда же ты исчезла?

Самое время сказать чистую правду.

— Показалось, что меня преследуют инопланетяне! Пришлось срочно делать ноги.

— Оторвалась от преследования?

— Легко.

Парень обретал уверенность. Самое время отвлечься от ненужной темы.

— Так что там с мороженым?

— Конечно, только пойдем покупать вместе. Вдруг ты опять исчезнешь?

— Не исчезну.

Удивительно приятно держаться за его локоть. Случайное касание грудью согнутой руки далеко не случайно. Да почему бы и нет? Тем более переспать с ним теперь уже входит в мои планы. Не сегодня, конечно.

Мы уже перешли площадь, когда он вдруг вспомнил:

— Ты же собиралась в цирк?!

— Передумала. Ты возражаешь?

— Нет, что ты!

Найти место, где можно поесть мороженого, оказалось большой проблемой. Наконец нам повезло на улице с красивым названием — Вольного Новгорода. Кафе «Сказка», необычайно дорогое по местным понятиям. Может, потому здесь и были свободные столики?

— Аня, ты только не обижайся, ведь сама видела, мы прошли больше десяти кафе, но нигде не смогли найти место.

— А на что обижаться? Отличное кафе, мне нравится. Или ты знаешь еще лучшие варианты, которые пытаешься скрыть?

— Да нет! Просто... На прошлой неделе мы здесь праздновали серебряный юбилей знакомства моих родителей.

— Серебряную свадьбу?

— Нет, юбилей знакомства. Это было первое кафе, куда отец привел мою маму.

— Вот как? И ты теперь всех девушек сюда водишь?

— Ага. Ты первая.

Наконец-то впервые за несколько встреч удалось рассмотреть его глаза. Серые, почти стальные. Сероглазый блондин с удивительно красивым рисунком черных бровей. Честное слово, мне потом даже жалко немного будет. Как они здесь говорят — просто работа, ничего личного.

— Ты тверитянка?

— Нет, к тетке приехала.

— Что-то есть в тебе... такое... не местное.

Подсказать, что ли? Нет, пожалуй, задам вопрос, который меня и вправду немного интересует.

— Кирилл, жители Земли как называются?

— Земляне.

— А жительницы?

Выждав паузу, продолжила:

— Землянки или земляники?

Как он смеялся! Потом перегнулся ко мне через стол и тихонечко проговорил:

— Такие, как ты, несомненно, земляники. Спелые и сочные. А вот такие... — здесь он покосился в сторону приземистой буфетчицы с унылым выражением лица, — конечно, землянки.

Теперь наступил мой черед смеяться.

— Ты на все лето приехала?

— Нет. У меня это практикой считается. Через две недели поеду отчет сдавать, а потом уже каникулы.

— Сюда приедешь?

— Пока не знаю.

После кафе мы гуляли, Кирилл показывал город. Он не замечал, что маршрут корректируется мною. Мы прошли мимо музея тверского быта, картинной галереи, музея Салтыкова-Щедрина, наиболее вероятных мест хранения артефакта. Открытых, значит, малофонящих, лежащих на виду, то есть лучше всего спрятанных. Кто же теперь в музеи ходит?

Поиск оказался безуспешным, но еще оставалось много мест, где нужно пройтись с искателем. Мы опять перешли Волгу, на этот раз по Старому мосту. Кирилл рассказывал про то, как хакеры взламывают сайты. Причем делал это на языке гуманитария, полагая, что мне так легче будет вникнуть.

— Тут главное — правильный подход найти. Помнишь, дед бил, бил, не разбил. Баба била, била, не разбила. А мышка... Что мышка?

Он смотрел на меня, ожидая ответа. Ответа не было. В голове ни одной мысли о мышках. Стоп! Мышками они называют шариковый манипулятор. Нет! Здесь что-то не то. О какой же мышке идет речь?

— Ну, — Кирилл смотрел с легким недоумением, — Курочка Ряба.

Про курочку тоже ничего не слышала. Лихорадочный поиск по всем закоулкам памяти. Ничего.

— Аня, тебе неинтересно?

— Да нет, почему же?

Но голос звучал равнодушно. Надо срочно уходить с темы.

Некоторое время мы шли молча. Он наконец-то догадался обнять меня. Чуть вздрагивающая от волнения рука легла на талию. Пальцы коснулись открытой кожи, и слышно было, как у Кирилла перехватило дыхание. Ну, ни помогать, ни мешать я ему не собиралась, пусть все делает сам. Просто шла, не меняя темпа, как бы не замечая его робкой попытки. До дома, где находится квартира, якобы принадлежащая моей тете, еще метров двести. Пусть освоится пока.

Мы неторопливо и по-прежнему молча добрались до подъезда. Время закончилось, и ему пришлось делать решительный шаг. Однако моя рука уперлась в грудь, губы отстранились, и он неловко чмокнул меня в щеку возле уха. Было смешно и сдержаться не удалось. Он, кажется, немного обиделся.

— До завтра, Кирилл.

Чтобы смягчить обиду, рука скользнула по светлым волосам, затем палец слегка коснулся губ. Он попытался удержать руку, но где ему до моей реакции.

Уже на лестнице пришла мысль, что нет моей вины в обиде Кирилла. Кто виноват, что на этой планете такая тактика женского поведения самая эффективная?

* * *

Путевой дворец Екатерины строил русский зодчий Матвей Казаков. В переходном стиле от барокко к классицизму. Изящная отделка фасадов, строгие пропорции, приземистый нижний этаж в сочетании с высоким воздушным вторым. Но самым привлекательным во дворце было то, что искатель однозначно показал — бертсик здесь.

Последнее достижение лаборатории оснащения — обычная муха. Она полетала часа полтора по залам дворца и вернулась ко мне, когда я отдыхала на лавочке в городском саду. С системой прикрытия артефакта стало все ясно.

Остаток дня мы бесились с Кириллом на пляже. Потом ужинали на открытой площадке кафе. Практически все это время он то держал меня за руку, то обнимал за талию или плечи. А когда купались в Волге, даже один раз взял на руки. Все поощрялось улыбкой, смехом или одобрительным взглядом. Все для тебя, Кирюша. Все, что пожелаешь. Завтра тебя ждет очень трудный день.

У подъезда он, заглянув в глаза, спросил:

— Сегодня тебя опять нельзя целовать?

— Не-а!

Руки взяли в плен его шею, губы попались в капкан моих губ. Потом, когда поцелуй уже закончился, тихо прошептала в ухо:

— Хочешь кофе?

Кирилл, чуть отстранившись, неуверенно произнес:

— Наверное...

— Тетка на дачу уехала, пошли!

Про кофе никто и не вспоминал. Целоваться мы начали раньше, чем захлопнулась дверь. Почему никто не предупредил меня, что это так приятно? У нас ведь нет поцелуев. Конечно, в теории все известно, но почему тогда мое тело теряет контроль над ситуацией? Да не только тело, сама ведь теряю! Его пальцы, скользящие под блузку, словно извлекали из меня чудесную мелодию, о существовании которой невозможно было даже подозревать. Земное тело вместе со мной рвалось из одежды. Время, пространство — все куда-то исчезло, вытесненное желанием.

И вдруг все кончилось. Кирилл стоял надо мной, лежащей на кровати. Руки на моих плечах, но жесткие, напряженные, вытянутые во всю длину.

— Анечка... Нет! Ты же даже целоваться толком не умеешь! Совсем еще девчонка... Я бы хотел быть твоим первым парнем, но очень боюсь оказаться тем человеком, которого ты всю жизнь будешь проклинать... за то, что воспользовался твоей неопытностью. А так случится, если ты не полюбишь меня. Прости...

Он пошел к выходу, подхвативспола рубашку. Прежде чем выйти, произнес:

— Не могу похвастаться большим опытом, но никогда не мог представить, что бывают такие красивые женщины, как ты.

Зеркало отражало мое тело, стоящее посреди пустой комнаты. Из одежды только трусики, которые весьма условно можно было считать надетыми. Тело и правда показалось красивым, хотя еще две недели назад я просто приходила в ужас от мысли, что придется носить это. А жаль, что не дали попробовать земной секс. Только, кажется, меня познакомили с земной любовью.

Вспомнился дрожащий от волнения голос у памятника Афанасию. Это чудо тверское бросилось меня защищать. Надо же! Да ему хоть по пистолету в каждую руку дай, моя боевая мощь в двадцать раз будет выше, чем его. Не знал он этого, конечно. Но знал, что те два амбала легко сделают из него котлету. И все равно полез.

Телефон Кирилла отозвался сразу.

— Да, Анюта.

Спокойный голос уверенного в своей правоте человека. Ради меня он готов отказаться от меня.

— Кирюша... спасибо...

* * *

Мы встретились, будто вчера ничего не произошло. Он даже небрежно чмокнул меня в щеку.

— Анька, не понимаю, что делать в этом скучном музее. Смотри, какая погода! Пляж уже ждет.

— Кирилл, но у меня же практика. Что в отчет писать прикажешь? Какой песок на пляже или какой красивый парень рядом загорал? Всего пару часиков. Картины посмотришь.

— Ладно, пошли.

В холле Путевого дворца было сумрачно и прохладно. Поправляя прическу у зеркала, спокойненько еще раз прокрутила в голове порядок действий. Через пять минут все будет кончено.

— Иди наверх, сейчас подойду.

Я протянула Кириллу пакет и сделала шаг в сторону дамской комнаты.

— Может, лучше здесь тебя подожду?

— Может, лучше там? — кивок в сторону туалета. — У нас теперь дама пописать не может, отпустив руку рыцаря?

Фраза точно рассчитана, теперь он доставит содержимое пакета в нужное время, в нужное место.

Мне необходимо тридцать секунд, чтобы поставить защитные пленки на глаза и фильтры в ноздри. Дверь закрылась. Через две минуты бертсик будет у меня в руках, вечером он отправится домой, утром завтрашнего дня я перестану быть земной женщиной, и будет совершенно все равно, что произошло на этой планете с парнем по имени Кирилл.

Массивная старинная дверь туалета чуть не слетела с петель. Ноги несли меня в полтора раза быстрее, чем чемпионку последней Олимпиады на финише стометровки. Первый пролет белой мраморной лестницы был преодолен в один прыжок, второй в два. Руки поймали Кирилла всего в метре от той черты, за которой начиналась активация содержимого пакета.

Он тащился за мной вниз по лестнице, через холл на улицу, ошарашенный, ничего не понимая. Меня била крупная дрожь. Мысли неслись со скоростью реактивного самолета. Любимый мой, да я же чуть не угробила тебя! Прости, прости, любимый! Никогда больше не сделаю так! Никогда! Порву любого на мелкие ошметки, кто помешает тебе защищать меня, заботиться и подставлять плечо в трудную минуту! Только уйди сейчас! Уйди, милый мой, пока не всполошились кленги, пока не случилось беды!

Язык нес чушь несусветную. Глупую, незаслуженную, злую. Наконец он обиделся, повернулся и пошел. Ноги сами зашагали в другую сторону — мимо Дома офицеров, драмтеатра, на площадь к фонтану. Внутри, не успокаиваясь, бушевал ураган неизведанного чувства, по сравнению с которым вчерашнее желание выглядело как легкий утренний ветерок.

* * *

Простой план сорвался и был заменен на очень простой. Правда, за него грозили серьезные неприятности.

За пятнадцать минут до закрытия музея запрограммированный минибластер вынес окно на втором этаже Путевого дворца вместе с решеткой. Влетевшая петарда разорвалась с громким хлопком, заполняя все вокруг отвратительной дрянью.

Муха под потолком показала мне, как четыре милиционера рванулись к стенду с неприметными железяками позапрошлого века, не обращая внимания на картины великих мастеров живописи. Плотной группой они стремительно двигались к выходу, отстранив по дороге музейного служащего в униформе, который сразу юркнул в неприметную дверь.

Здесь этого хитрого кленга ждали мои быстрые руки. Он даже не успел увидеть меня. Это спасло ему жизнь.

Через минуту можно было считать, что кленги лишились артефакта навсегда. Поднятая по тревоге многочисленная орава бессильна. В руках коренных уроженцев Катарицы бертсики не фонят.

* * *

Электричка на Москву ранним субботним утром была набита до отказа. Более спокойное место для беседы со специально прибывшим резидентом трудно придумать.

— Тебе сильно повезло. Мы никогда не работали так грубо. Кленги не могли ожидать такого. Наши, честно говоря, тоже. Повреждены картины Шишкина и Айвазовского. Архитектурному памятнику нанесен серьезный ущерб. Дома тебя ждут неприятности. Даже пять добытых артефактов вряд ли смогут уберечь от них.

Мои брови удивленно изогнулись. Раз он знает так много, то существенно старше меня в звании.

— Ничего меня не ждет.

Карие глаза резидента смотрели проницательно.

— Пункт один?

— Да.

Мы действительно Великая нация, достойная знаний Большого блунга. Только в нашей Конституции первым пунктом написано: «Главным достоянием нации является личное счастье ее граждан. Государственные интересы не могут стоять на пути личного счастья».

Пальцы набрали знакомый номер на кнопках сотового телефона.

— Да, Аня!

Голос сухой, настороженный, холодный.

— Прости меня!

И сразу все потеплело.

— Ничего, девочка, бывает...

— Нет, не бывает! Ну... не будет. Больше никогда ты не услышишь от меня такого, обещаю!

— Ты сможешь повторить все это при встрече?

Голос улыбался, лучился счастьем.

— Да, вечером.

Телефон вернулся в сумочку. Резидент задумчиво смотрел в окно, потом спросил:

— Чем заниматься собираешься?

— Думаю пойти работать в библиотеку. Так много надо узнать про обычаи этой планеты. В первую очередь местную легенду про Курочку Рябу...

Кира ВЕЛЬЯШЕВА

ОДНАЖДЫ,

В САМОМ КОНЦЕ ВОЙНЫ

Было очень тепло, почти жарко, как будто сама природа, сострадая людям за все ужасы и горести, принесенные войной, спешила отогреть души оставшихся в живых дыханием весны. Апрельский вечер был по-летнему светел и кружил голову запахами довоенной мирной жизни. Однако, когда они приехали в Реутово, стало почти темно; до конечной станции поезд так и не дошел, а снова отправился в Москву, высадив немногочисленных пассажиров на предпоследней остановке.

Небольшая группка приезжих — был уже одиннадцатый час — быстро растаяла в сумраке, а Сергей замешкался, растирая затекшую раненую ногу, и очень быстро остался один на дощатой платформе. Считай, он уже на даче: двадцать минут — и обнимет мать, Лидушку (интересно, какая она стала), дядю Пахома. Он постоял, вдыхая воздух, напоенный черт знает какими выжимающими слезы из глаз, памятными с детства ароматами: где-то сжигали прошлогоднюю листву, где-то недавно ставили самовар, и Сергею вдруг привиделась большая застекленная терраса, стол, накрытый вышитой скатертью, попыхивающий медный самовар и пирог со свежей малиной, и бабуля, разливающая чай. Картина была столь явственной, что он зажмурился; на миг забылось четырехгодовое лихолетье, как будто его и не было — все по-старому: не умерла от голода в Ленинграде бабушка Вера, не погиб под Ленинградом отец.

То ли от воздуха, то ли от воспоминаний закружилась голова, и он, присев на свежеструганную лавочку, закурил — контузия все еще давала себя знать, — а затем, когда прошла дурнота, спустился с платформы и по знакомой тропинке зашагал к дому. Он решил идти лесом — так короче и путь хорошо знаком с детства. Сергей вдруг подумал, как удивительно устроен человек: только сегодня утром он приехал в Москву с Восточной Пруссии, и уже идет, как в детстве, на дачу, а сердце его лишь учащенно бьется, а не разрывается в груди. Просто ему радостно и одновременно грустно от воспоминаний, но страшная усталость притупляет эту радость и грусть.

Утром, когда он ехал с вокзала домой в Южинский, все казалось неправдоподобным сном; не верилось, что позади и война, и боль, и госпиталь,

— Сереженька, дорогой ты наш, какой ты стал. Что эта проклятая война делает!

Захлопали двери, и вскоре вокруг него столпились все обитатели квартиры, кто оказался в этот субботний день дома: обнимали, жали руки, целовали. От соседей Сергей узнал, что мать и сестра получили его последние письма из госпиталя и, готовясь к приезду сына и брата, сегодня утром уехали на дачу к дядьке Пахому, чтобы устроить там все поудобнее и увезти вчерашнего бойца на природу для поправки.

После бесконечных расспросов и разговоров, вкусного обеда, который на скорую руку соорудили тетя Вера и еще одна соседка, Сергея наконец отпустили. Ключ от комнаты он нашел под стертым половичком — там его обычно оставляли до войны. Он открыл дверь, вошел и узнавал и не узнавал их жилище. Комната показалась очень большой, наверное, потому, что многие знакомые вещи куда-то исчезли — мать с сестрой не уезжали в эвакуацию и в самые тяжелые годы топили печурку, используя мебель вместо дров. В то же время появились новые, незнакомые предметы: вместо двуспальной кровати отца с матерью — тяжелого красивого мастодонтасбесконечными блестящими шишечками — стоял потрепанный черный кожаный диван; исчезла узкая низкая кушетка, на которой он спал мальчишкой; зеленоватую, старинную люстру с бисерными подвесками сменил бумажный самодельный абажур, разрисованный, скорее всего, матерью. Впрочем, Сергею было сейчас не до изменений в обстановке — он вздыхал, впитывал в себя запахи мирного, домашнего очага, его родного дома. Ему даже казалось, что он улавливает знакомый аромат отцовского одеколона. Он стащил сапоги, плюхнулся на услужливо скрипнувший диван; лежал, и комната, и все вещи плыли по кругу перед его открытыми глазами, плыли, успокаивая и убаюкивая, даря его заиндевевшей душе долгожданный покой. Кажется, кто-то из соседей осторожно заглянул в комнату, веки вдруг стали тяжелыми, не хотели подниматься, и он не заметил, как уснул.

Когда он проснулся, было часов семь. Солнце, отразившись от окон дома напротив, пыталось позолотить их вечно темную комнату. Сергей вскочил. По военной привычке не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня — будет ли еще завтра? — он решил прямо сейчас ехать на дачу, чтобы скорее увидеть родных. Ему вдруг страстно захотелось скинуть гимнастерку и одеться в гражданское. Война вот-вот закончится, из-за последнего ранения он так и не дошел до Берлина, но бои уже идут в центре фашистской столицы. Сергей открыл уцелевший платяной шкаф — «шифоньер», как называла его бабушка Вера, так же грозно выставил острые углы, налетая на которые он в детстве набил не одну шишку. Вот его старая любимая курточка с бархатным воротничком, которую сшила мама перед самой войной и которая тогда казалась верхом элегантности. Сняв с себя гимнастерку, он попытался натянуть свою любимицу, но у нее не только не застегивалась молния — материя трещала и грозила лопнуть, как только Сергей делал движение. Он снял куртку и снова повесил на прежнее место. Рядом висел отцовский костюм — несмотря на все невзгоды, мама сохранила вещи мужа. Пиджак до сих пор слабо пах хорошим табаком «Герцеговина Флора», в кармане лежала любимая отцовская трубка. Сергей примерил пиджак, и он оказался впору. Ну, что же — поедет на дачу в отцовской одежде. Он нашел свои летние парусиновые туфли: начищенные мелом, они аккуратно стояли в коробке для обуви — мама, дорогая мама или Лидушка ждали его приезда, готовились. Сергею почему-то вдруг вспомнились удобные летние сапоги с низкими голенищами-раструбами, которые так приглянулись ему на первом пленном немце, которого он увидел летом сорок второго.

После сапог туфли казались слишком легкими, будто ты босиком. Одевшись, солдат подошел к зеркалу. Оттуда, из полутьмы старого стекла, смотрел на него незнакомый штатский с загорелым худым лицом и тревожно блестящими глазами, красноватый шрам прочерчивал правую щеку, касался подбородка. Сама жизнь, мирная, без взрывов и стрельбы, без боли и страданий, без разлук, распахивалась перед ним. Он нашел старый фибровый чемоданчик, с которым ходил еще в техникум, переложил туда остатки пайка, несколько банок тушенки, что по случаю приобрел по дороге домой; подарок матери — шикарное черно-белое длинное платье какой-то немецкой фрау; Лидушке — маленькие золотые часики с перламутром на циферблате, которые он, поддавшись общему порыву, прихватил в часовой мастерской в спешно покинутом жителями маленьком городке в Восточной Пруссии; положил свои документы, привернул орден к лацкану пиджака, запер дверь, сунул ключ на место и отправился на вокзал.

Сейчас, идя по знакомой тропинке, Сергей опять вспоминал свое утреннее возвращение домой. Как хорошо дышится, запах прошлогодней листвы, что тянет из леса, как острая приправа к свежему вечернему воздуху. Шагалось легко, он как будто парил над землей в невесомых полуботинках. Мама, сестренка... сейчас он увидит их — подумал, и грудь сдавила такая радость, что казалось, сердце вот-вот выпрыгнет, даже дышать стало трудно. Молодой боец свернул с тропинки в лес и присел на первый попавшийся пенек, закурил и запрокинул голову, разглядывая слабо-синее высокое небо. Звезды, как притушенные фронтовые огоньки, ровно горели в вышине; луна, огромная, с четкими темными пятнами, как подтеками от пролитых за годы войны слез, сияла, приветствуя новую мирную жизнь. Березы подсвечивали темноту. Почему-то совсем не было слышно птиц, хотя соловьям еще рано. Интересно, какой ему покажется дача: тесной, обветшалой? Мама писала, что дядя Пахом починил и покрасил дом, а ров, что они вырыли с ним в начале войны и где прятались от бомбежек, приспособил под хранилище для яблок.

Сергей решил идти прямо, лесом, так быстрее. Деревья проплывали мимо и, казалось, приветствовали его, легко покачивая ветвями, — он вернулся, несмотря ни на что: на

Какой-то странный сладковатый запах защекотал ноздри, а из лесной чащи стал наползать белесоватый туман. Сергей вдруг подумал, что он идет по крайней мере уже полчаса, а все еще не видны первые дачи поселка и лес стал какой-то странный: исчезло сияние березовых стволов, деревья размытые, настороженные. Туман становился все гуще и гуще, Сергей чувствовал его теплое, влажное прикосновение, как будто цирюльник Ганс прикладывает после бритья к его лицу подогретое душистое полотенце, и дышать опять стало трудно. Неожиданно захотелось спать, и уже идти было невмоготу. Он опустился на поваленное дерево, стараясь сориентироваться в темноте. Луна куда-то пропала, и звезд не было видно. Сероватая клокастая завеса, как дым от костра из потухших прошлогодних листьев, висела неподвижно между будто обугленными деревьями. Ноги и руки плохо слушались, но Сергей все-таки встал и попытался отыскать Полярную звезду — она должна была быть за спиной, но и небо куда-то пропало — одно сероватое дрожание вокруг. Он сделал шаг и налетел на дерево. Тогда, прислонившись к безучастному стволу, солдат решил переждать это серо-белое наваждение; и правда, туман скоро растаял, опять луна выставила свой лик, и Полярная звезда легко нашлась на посветлевшем небе. Слабость прошла сама собой, Сергей оторвался от спасительного ствола и пошел, но пошел почему-то навстречу Полярной звезде. Минут через десять он узнал место: вон раздвоенная береза, а вон развилка дорог, только непонятно — он подходил к дачному поселку с противоположной стороны. Ну да, вон болото. Закукарекал петух, где-то забрехала собака. Теперь он уже шел по дороге, а вот и первые дома. Незнакомый высокий забор все тянулся слева: кажется, какая-то воинская часть. Забор сменила красивая резная ограда; огромный дом с круглой башенкой слева в глубине сада был хорошо виден — наверное, госпиталь. Как-то мгновенно рассвело. А вот и поворот к дядькиному дому, вернее, к садовой задней калитке. Сколько раз они ходили здесь, направляясь в лес; вон там под елками собирали шишки для самовара. Сейчас, сейчас он увидит мать и сестренку!

От цветных витражей боковых окон террасы на пол ложились оранжево-коричневые тени. Пахло вскопанной землей и свежезаваренным кофе. Лидия Васильевна любила эти утренние часы, когда домочадцы еще спят, а в саду все благоухает; остро пахнет зеленью и хвоей, а не шашлыками с соседних участков; когда никто не мешает разглядывать малюсенькие росточки, выглядывающие из своих зеленых шкурок, любоваться крапинками росы на нежных лепестках — нарциссы уже полезли вовсю. Сегодня она прошлась по саду и теперь, сидя на террасе, протирала вечернюю посуду и готовила утренний салат по Малахову — утром обязательно свежая зелень, а ей с мужем еще геркулесовые хлопья, залитые кипятком. Англичане не дураки — каждое утро: «Овсянка, сэр!» Кажется, внук уже проснулся и гоняет на своей доске около кинотеатра, она каждый раз боится, что мальчик в конце концов расшибет себе голову, да и внучка Лиза тоже: то на роликах, то на доске, а девочке стукнуло восемнадцать. Хрипловатое покашливание предупредило — сейчас появится муж, и, как всегда, не в духе.

Петр Борисович в выцветших штанах от старого спортивного костюма, щурясь от солнечного света, выплыл на террасу и тут же принялся ругать всех — куда-то задевали его черные очки. До чего же он обрюзг за последнее время, стал ворчлив и малоподвижен. Сейчас, разглядывая мужа в ярком свете, она опять подумала, что у него, как у старой деревенской бабы, опустились уголки губ, что придавало лицу плаксиво-недовольное выражение.

— После твоего ремонта вообще ничего не найдешь.

— Ну конечно, я во всем виновата. Не мели чушь, ты вчера был в очках, куда-нибудь положил, а теперь не помнишь. Все еще спят, кто мог взять. Слава богу, ремонт закончился, с прошлого года возились. Между прочим, соседи считают, что мы делали евроремонт.

— Пусть считают, что мы хуже других? А где молодежь?

— Витюшка уже где-то катает на своей доске, а Лизонька еще спит.

— Твоя Лизонька вчера опять в двенадцать часов вернулась.

— Брось ворчать, восемнадцать лет, что ты хочешь?

— Потакай, потакай, потом спохватишься, да поздно будет. Вон твоя гостья уже с прогулки идет, а ты говоришь, все спят.

Из сада на террасу поднималась, сильно прихрамывая на правую ногу, школьная приятельница Лидии Васильевны Татьяна Сергеевна.

— Доброе утро, господа-товарищи, как теперь говорят. Господи, до чего же хорошо! Мы с Таткой ходили к пруду. Небо обалденно красивое; только в мае и начале июля такие розово-перламутровые тона. Вырвались из города, спасибо тебе, Лиду-ша, я никак не насмотрюсь, не надышусь. Вчера вечером мы ходили гулять к болоту: туман легкий полз, тени шевелись, луна плоская, невозмутимая, и жутковато и красиво.

О чем-то шепчется болото,

Взошла угрюмая луна.

— Я думала, вы еще спите, легли ведь поздно. Садись завтракать.

— Сейчас, Тата вернется, придем пить кофе.

Когда она ушла в дом, Петр Борисович недовольно проворчал:

— Не люблю я эту семейку: ни маму, ни дочку. Вечно ты натаскиваешь в дом народ. Думаешь отдохнуть в выходные от суеты на фирме, а тут посторонние.

— Начал! Дача огромная, заблудиться можно, всем хватит места! Да какие они посторонние — Татьяну ты знаешь с момента нашего с тобой знакомства. Чем они с Таткой тебе не угодили?

— Да не простая она: вечно эти стихи, да и дочка какая-то изломанная, несовременная. Выставит на тебя свои очки и все больше молчит, в отличие от матери.

— Хватит ворчать: одна говорит, другая молчит — ты всегда недоволен.

В половине десятого все собрались на террасе, не было только Татки и внучки Лизы, которая еще спала. Только начали пить кофе, как из сада на террасу с пучком желтых одуванчиков поднялась Тата.

— Ну, конечно, с букетом желтых цветов и печалью во взоре, как булгаковская Маргарита, — съязвил Петр Борисович, увидев поднимающуюся по лестнице гостью.

— Тетя Лида, там какой-то человек все ищет дачу Пахома Николаевича Праховщикова. Может быть, вы знаете?

— Кого? Это же мой дядя, бывший хозяин дачи. Позови-ка его! Это тот, что у калитки?

Татка сбегала за незнакомцем, и вскоре на террасе появился молодой человек. Был он странен своей худобой и одеждой: лицо чуть загорелое, но под загаром проглядывалась болезненная бледность; правую щеку уродовал красноватый свежий шрам; глаза глубоко запавшие, тревожно-потерянные. На нем был серый поношенный костюм, нелепые, неестественно белые полуботинки, а в руках небольшой старомодный чемоданчик с ободранными краями. Он с таким удивлением разглядывал цветные

— Простите, вы кого ищете? — не выдержал Петр Борисович.

— Марию Александровну Суворову. Чья это дача?

Говорил пришедший медленно; впечатление было такое, будто его только что разбудили и он никак не может сообразить, где находится.

— Мария Александровна Суворова умерла пятнадцать лет тому назад, а я ее дочь Лидия. — Уже какой-то холодок, испуг от невозможного предположения зародился в сердце Лидии Васильевны.

— Как умерла? Где я, в конце концов, нахожусь? А Пахом Николаевич Праховщиков?

— Пахом Николаевич, мой дядя; умер десять лет тому назад.

Молодой человек выронил чемоданчик и схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Такая затравленность и мука были в его глазах, что Лидия Васильевна бросилась к нему. Пришедший медленно повернулся, как бы собираясь уйти, сделал шаг к двери и вдруг рухнул на пол, потянув за собой плетеный стул. Все вскочили. Незнакомцу терли виски, брызгали в лицо водой, но он лишь глухо стонал и не открывал глаз. Послали Витюшку на соседнюю дачу за знакомым доктором. Пришедшего положили на кушетку; Лидия Васильевна, такая же бледная, как странный молодой человек, не отходила от него, смачивала его лоб холодной водой, растирала руки. Она уже знала, поняла, кто это, и верила и не верила в возможность случившегося чуда. Пришел врач, осмотрел потерявшего сознание, сказал, что это обморок, почти шок, и сделал ему укол. Молодой человек затих; казалось, он спит, но лицо почти не разгладилось, все та же мука в углах сжатого рта и у запавших висков. Лидия Васильевна, выйдя в другую комнату, открыла его чемоданчик и, осмотрев содержимое, твердо сказала Татьяне Сергеевне:

— Ты знаешь, кто это? Это мой брат Сергей наконец вернулся с фронта Великой Отечественной войны.

Начало мая выдалось холодное и дождливое, но ожидалось, что на девятое тучи разгонят и парад пройдет, как обычно, при ясной погоде. Несмотря на ненастье, на праздники всей семьей выбрались на дачу, да еще гостей прихватили.

Было начало десятого утра, однако все еще спали — вчера допоздна засиделись, смотрели по видику смешную итальянскую комедию, а потом долго болтали, вспоминая старые итальянские картины.

Сергей один сидел на террасе; было очень тихо — похоже, спала не только их дача, а весь поселок. Одиночество успокаивало, приглушало боль, что теперь все время давила сердце. Прошел год с момента его возвращения домой, но он так и не привык, не принял нового мира, где ему теперь приходилось жить. Почему именно с ним произошел этот кошмар, это наваждение — это страшное перемещение. За что ему такое наказание? Никто — и он сам — не может по-настоящему осознать, понять этот фантастический кульбит во времени, но это реальность, факт, не чья-то злая шутка. Давно умерли мама, дядя Пахом; его сестренка, которую он оставил пятилетней крохой, превратилась в пожилую женщину, у которой уже внуки, а ему по-прежнему двадцать один. Но мир, в который он попал, оказался совсем другим, незнакомым, отторгающим его и не принимаемым им самим. Все другое: законы, мораль, взгляды, мысли, а главное — люди. Его теперешние современники оказались непонятными, враждебными ему по духу существами. Одна Лида, только с ней он может подолгу говорить, ее трогают и волнуют его рассказы о пережитом за годы войны, мучает его неприкаянность; Тата светлеет лицом при виде его, да еще, пожалуй, Витюшка, как ни странно, тянется к нему — и... все. Остальные — как с другой планеты, иногда даже думается, что, случись такая беда — попади он в плен и окажись где-нибудь в Германии сороковых годов, — ему не было бы так обнаженно одиноко; тот мир был бы понятнее и ближе. Особенно неприятен шурин. Вот и сейчас — одно его покашливание уже вызывает раздражение. Петр Борисович все в тех же полинявших штанах явил себя весеннему утру — выполз на террасу в сопровождении Лидии Васильевны.

— Сереженька, ты уже встал? Сейчас я сделаю кофе.

— Не надо, Лидуш. Я поднимусь к себе наверх, посмотрю парад.

Когда Сергей вышел, Петр Борисович не выдержал:

— Слушай, Лида, неужели ты в самом деле веришь во все эти хитрости со временем. Этого ведь не может быть, потому что не может быть никогда. Я все думаю: никакой он не брат, а просто самозванец, бандит какой-нибудь, который решил у нас таким образом отсидеться.

— Ты опять за свое. Я не знаю, как там со временем, но знаю точно: это действительно мой брат, вернувшийся с войны. Бедная мама, сколько она тогда его искала, ведь он заезжал к нам на квартиру: там его гимнастерка осталась. Она и умерла рано, все переживала, мучилась судьбой пропавшего сына.

— Не знаю, — Петр Борисович пожал плечами, — но тип он неприятный: молчит все время, смотрит волком, кашляет подозрительно, еще завезет нам туберкулез.

— У него осколок в легких, потому и кашляет. Посмотрела я бы на тебя, случись такое с тобой: после всех ужасов войны оказаться в совершенно ином мире.

— Да я что! Я же достал ему по твоей просьбе фальшивые документы — как иначе объяснишь его появление, работать устроил в нашу автомастерскую, — пробубнил Петр Борисович.

Сергей, поднимаясь на второй этаж, слышал весь разговор сестры с мужем. Может быть, действительно он — это не он, но вот под кроватью его старенький чемоданчик, его орден, его медали. Почему ему так трудно жить среди его сегодняшних современников; просто нет сил привыкнуть. По ночам все снятся взрывы, переправы через Днепр и Вислу, во сне он все еще стреляет, выносит из-под обстрела своего уже мертвого друга Колю Лесенкова. Тоска, страшная, прессующая, все время давит грудь.

Сергей включил телевизор — с новой техникой он освоился гораздо быстрее и легче, чем с людьми. Красная площадь, она одна только и знакома, а Москва, город его детства с кривоватыми переулками, греющими сердце своей уютностью, изменилась до неузнаваемости.

Парад: идет новая военная техника, танки. Сколько раз ему снилось, что он пытается подбить наползающее чудовище, как тогда в Белоруссии. Везут огромные, хищно нацеленные ракеты. Если бы они были у нас тогда, в военные годы, может быть, не пролилось столько крови, а впрочем, возможно, пролилось бы в сто раз больше — у фашистов должно было

Накинув куртку и стараясь не шуметь, он спустился вниз и незаметно выскользнул из дома; впрочем, можно было не проявлять такую осторожность — никто бы не спросил, куда и зачем он идет: Лидия Васильевна тщательно оберегала его независимость, даже себе не позволяла проявлять ненужное любопытство, по-матерински чувствуя, как брату неприятен повышенный интерес окружающих. Однако у калитки Сергей столкнулся с Татой — она будто караулила его.

Эта девушка с бледным лицом, всегда без косметики, с откинутыми на левую сторону светлыми волосами, слегка вьющимися у висков, с затеняющим глаза отсветом стекол очков, несмотря на некоторую анемичность внешности, обращала на себя внимание именно своей несовременностью. Сергей, часто сталкиваясь с ней то дома, то на даче — Татьяна Сергеевна с дочерью были почти членами семьи Варенцовых, хотя это и раздражало Петра Борисовича, — не мог не почувствовать приглушенного очарования этой всегда молчаливой молодой женщины; не отметить изящества ее невысокой фигурки, скорее, из девятнадцатого, а не двадцатого века. В отличие от его теперешних современниц, отторгающих своей разнузданностью и агрессивностью, Тата, наоборот, некоторой пугливостью в отношении людей все более и более привлекала Сергея; кроме того, он остро чувствовал ее ответный интерес. Она вызывала у него ассоциацию с трепетным зеленым листочком — засветило солнышко, и он, глупый, доверчивый, начал разворачиваться, раскрываться, разрывать тугую почку, приветствуя весну; но потом захолодало, и он так и остался полуразвернутым. Встречаясь, они иногда болтали, неожиданно для самих себя открываясь перед собеседником, несколько раз вдвоем выбирались в консерваторию, на концерты. Однажды она случайно или нарочно — это так и осталось для него загадкой — приехала вслед за ним на пустую дачу. Днем они отправились в зимний лес; гуляли, о чем-то говорили, неожиданно для Сергея легко перепархивая с темы на тему; стряхивали с согнутых тоненьких стволов слишком тяжелые снежные пласты, а под конец, развеселившись, затеяли игру в снежки и упали на скользком скате. Смеясь, Сергей принялся стряхивать с нее снег, она сняла очки, и Сергей вдруг увидел ее глаза: серо-голубые, с фиалковым отливом, в обрамлении прямых неровных ресниц. Они, казалось, заглянули в самое его нутро; заглянули осторожно, мягко, по-матерински, прощая все нелепости и червоточины, что увидели там; заглянули, сопереживая и успокаивая. Еще совсем близко были ее губы, яркие на бледном лице, полураскрытые, ждущие, и он, не удержавшись, наклонился и припал к ним, а они страстно ответили ему, да так, что Сергей почувствовал вкус крови, просочившейся из трещинки на нижней губке. Ночью Татка, оставшаяся ночевать, поднялась к нему наверх, но он, услышав ее шаги, одновременно желая и не желая ее, испугавшись банальности ситуации, нарочно громко щелкнул замком, запирая дверь своей клетушки, но пять минут спустя, не в силах подавить вспыхнувшее желание, сам спустился в гостиную с открытой, зовущей дверью. Его ласки были бессловесны, почти грубы, но Татка подчинилась ему во всем, млея и пылая в его неуклюжих руках. Она заснула, а Сергей лежал рядом, и беспокойство и недовольство нарастало в нем, а еще его уже терзало чувство вины перед этой женщиной-девочкой, так доверчиво бросившейся в его объятия, объятия странника во времени. Да, он — пленник времени, которое оторвало его от тех, с кем он родился и рос, и послало в далекий чужой мир. Под утро он потихоньку встал, оделся и уехал в Москву. Больше на дачу зимой, когда он был один, Тата не приезжала.

Увидев спускающегося по лестнице террасы Сергея, Тата довольно решительно преградила ему путь.

— Ты куда-то собрался?

— Поеду в Москву, хочу посмотреть на встречу ветеранов у Большого, может быть, кого-нибудь узнаю.

Он сам не понял, почему вдруг открылся перед ней, но она уже воспользовалась его порывом:

— Можно мне с тобой?

— Нет, — твердо сказал он, и Тата сразу сникла, уязвленная его резкостью.

— Ты извини, — он попытался смягчить свой отказ, — но сегодня мне лучше побыть одному, — и, не оглядываясь, заспешил на станцию.

На маленьком пятачке скверика, под больной от соседства огромного города сиренью, только что начинающей зеленеть, толпилось много народа. Кто одиноко стоял с дощечкой или бумажным плакатиком с названием полка и в ожидании пытливо вглядывался в лица проходящих; кто целовался; кто плакал; кто играл на аккордеоне, и вокруг него группировались слушатели с повлажневшими глазами; кто уже принимал первый стакан; блестели ордена и медали; седые головы тянулись друг к другу; улыбки озаряли морщинистые лица. В большинстве своем больные и старые, в обычные дни они растворялись среди вечно спешащих, озабоченных сиюминутными нуждами, более молодых москвичей, рассеивались по городам и весям, и лишь сегодня им была отдана не только эта круглая площадка, но и весь город. Попадалась и молодежь: кто пришел с дедом или отцом, боясь отпустить одного старика — как бы чего не вышло от волнения; кто пришел посмотреть на эти слезы и объятия; кто привел детей для приобщения к прошлому.

Бродя среди собравшихся, Сергей вдруг ясно почувствовал, что все эти празднества, торжественность — не глубокое, идущее от самого сердца преклонение колен, благодарность, рвущая сердце теперешнего, активного человечества за подвиг тех, кто выстоял, вынес ужас войны и победил; для большинства это — некая условная дань, привычная традиция, да и только: слишком давно все это было, и нынешнее поколение знало лишь из кинофильмов и книг о том, что пережили и перечувствовали их деды и отцы за годы войны, а чужой опыт не учит, чужие страдания могут вызвать лишь сочувствие, не более того. Еще он подумал, что он сам и его товарищи совсем не воспринимали свое участие в боевых действиях как проявление героизма — они просто защищали свой дом, как вся страна.

— Мама, а в войну мы победили Америку, да? — Маленькая девчушка тянула за руку мать.

— Нет, Алена, мы воевали с немцами.

— А зачем с немцами?

— Они на нас напали. Не тяни меня за руку, посмотри, сколько орденов у дяди. Сейчас мы еще немного погуляем здесь, а потом пойдем на Красную площадь и я куплю

Кто-то тронул за рукав Сергея. Женщина, пожилая, грузная, седые волосы стриженые, красиво уложены, лицо слегка отечное, с мешками под глазами и глубокими морщинами от крыльев носа вниз, и только глаза неожиданно ярко-синие на увядшем лице. Глаза явно знакомы, знаком и характерный надлом бровей.

— Простите, как фамилия вашего отца или скорее деда?

— Горин, — Сергей почему-то сказал первое, что пришло на ум.

И тут он узнал ее: Зина Дроздова, Зиночка, связистка. Война свела их в сорок третьем, под Курском, где он оказался после первого ранения. Он тогда со своей батарей попал под сильнейший обстрел, носу нельзя было высунуть, а она свалилась им прямо на голову — тянула связь. Он, как и большинство его сверстников, знали лишь военную любовь с короткими торопливыми встречами, с уютом землянок и окопов, с усиленной войной влюбленностью в само женское начало в лице молоденьких санитарок и сестричек, с частыми расставаниями и бесконечными письмами.

Был короткий фронтовой роман — ее вскоре ранило, потом письма, письма; правда, связующая ниточка быстро оборвалась — его ранило. Была она худенькая, гибкая, с коротко подстриженными пепельными волосами и васильковыми глазами на смуглом лице; правую бровь, изгибая, пересекал давний шрам. Сейчас шрам почти не виден, кажется просто морщинкой, приподнимающей слегка бровь. Он узнал ее, и уже не замечалась седина в волосах, грузность фигуры. Убралась лупа времени: морщины расплылись, исчезли с лица, кожа под глазами натянулась, и на висках просвечивали легкой голубизной нежные жилки — Зиночка, та, военных лет, легкая, молодая, стояла перед ним, и сердце екнуло и сжалось, и рука уже тянулась к ее руке.

— А такое имя, как Сергей Васильевич Суворов для вас ничего не значит?

Не в силах говорить, он лишь молча кивнул, а она так и подалась к нему:

— Дорогой мой мальчик, я имею право так к вам обращаться, ваш дед тогда, в войну, был такой же молодой и красивый, как вы сейчас, — вы так похожи на него. Я воевала с ним; дайте я вас расцелую. — И она привлекла его к себе, обняла и поцеловала в лоб, поглаживая по голове, как маленького. От нее пахло какой-то едкой мазью, дешевыми духами и еще чем-то домашним, не свежим. И этот материнский поцелуй, а главное, этот запах отрезвили Сергея, все стало на место — постаревшая, погрузневшая его боевая подруга стояла перед ним.

— Как он? Жив, здоров? — между тем тормошила она его.

— Он умер почти сразу после войны, — наконец выдавил из себя Сергей.

Ее глаза скорбно притухли, плечи дрогнули и опустились.

— Он был такой молодой, чистый мальчик. Сколько горя принесла эта война...

— Бабуля, я тебя потеряла. — Рядом с Дроздовой стояла молодая девушка с такими же сапфировыми глазами.

— С его дедом мы воевали когда-то, а это моя внучка, — представила она молодых людей друг другу, — познакомьтесь.

Сергей кивнул, а затем, не в силах видеть то, что сделало время с его военной любовью, круто повернувшись, пошел прочь, оставив в растерянности двух изумленно смотрящих ему вслед женщин: молодую и старую, которой он всего несколько лет тому назад в его жизни писал страстные письма. Голова прошла, и боль в груди наконец утихла. Теперь он знал, что ему делать.

Он шел от станции к поселку не через лес, а обычной дорогой вдоль реки. Вечер был неожиданно теплым; на темнеющем, чистом от облаков небе стали проступать, как весенние веснушки на лице юной девушки, слабые, дрожащие огни звезд. Было очень тихо, и вдруг при полном безветрии Сергея накрыла волна теплого влажного воздуха, обволокла, заласкала лицо и шею, а затем покатила дальше — и опять полный штиль, а через несколько минут, неизвестно откуда, новая теплая волна, которая тут же уплыла, растаяла в вечернем сумраке. Сергей машинально продолжал идти, погружаясь и выныривая из этих воздушных волн, и в нем нарастало ощущение предвкушения чего-то очень важного и неожиданного, что вот-вот должно было случиться. Внезапно воздушные качели прекратились. Показался поселок. С этой стороны новомодные каменные дома не лезли нахально в глаза, а виднелись лишь заборы и еще безлистная крона деревьев. Когда он миновал последний изгиб дороги, пришла новая запоздалая волна, и деревья и огни размылись, задрожали, и стало казаться, что поселок стоит на дне водоема и толща воды двоит его изображение.

Их дом изумрудно светился окнами и выглядел таким уютным. На террасе молодежь вместе с Петром Борисовичем смотрела громко верещащий телевизор — там, как всегда, что-то стреляло и орало; в маленькой комнатке, оборудованной под кухню, бабушка Катя, мать Петра Борисовича, гремела посудой. В гостиной светился алым цветом торшер под красным абажуром и Татьяна Сергеевна читала стихи.

— А теперь, Танюша, мамино любимое, — услышал Сергей голос сестры.

Это было у моря, где жемчужная пена,

Где встречается редко городской экипаж,

Королева играла в зале замка Шопена,

И, внимая Шопену, полюбил ее паж.

Сколько раз Сергей слышал, как читала мама эти завораживающие строки. Потом была война, и волшебная история любви на берегу лазурного моря выветрилась, забылась, ушла в подсознание, как те полузабытые мелодии, слышимые в детстве, как запахи родного дома, что живут в нас где-то в самой глубине памяти и неожиданно всплывают, стоит лишь каким-то штрихом, деталью напомнить о них. Вот и сейчас Сергею привиделась мать, еще молодая, мечтательная, сидящая вот так же, как сидит ее дочь, у дачного окна, распахнутого в расцветающую сирень, и читает поэму. Но сейчас ему было не до стихов. Стараясь не шуметь, он поднялся к себе наверх.

Этот дом стал укрытием от людского любопытства. Зимой почти все выходные он проводил здесь. Лидия Васильевна поощряла его поездки за город, понимая, что для брата лучшее лекарство отдаление от людей, а потом — польза: дом не успевал остывать между наездами, был теплым и обжитым, если вдруг молодежь выбиралась покататься на лыжах или они с Петром Борисовичем приезжали передохнуть в тишине от хлопотливой московской жизни. Поселок многолюдный, шумный, с припаркованными, как правило, двумя или тремя машинами на каждом участке, с кучами бытового мусора на окраинах — Сергей никак не мог понять, как живущие в двух-, а то и трехэтажных особняках не видят, не реагируют на это безобразие за воротами их дач, — зимой, когда снег прикрывал отбросы жизнедеятельности современных дачников, казался знакомым, из детства. Сергей гулял, думал, много читал, особенно о

Сейчас он снова наденет серый костюм, заберет свой фибровый чемоданчик, вон он стоит под кроватью, и уйдет с этой набитой людьми и техникой дачи, из этого суматошного, недоброго сегодняшнего мира, уйдет, чтобы попытаться сделать обратный прыжок во времени — он давно уже обдумывал такую возможность. Вот его старенькие парусиновые туфли — Лида неоднократно пыталась их выбросить, но он не дал; его медали, орден так и остался на лацкане пиджака. Он попробует, почему не попробовать? Прошел ровно год, он прекрасно помнит то раздвоенное дерево. Может быть, как тогда, наползет туман и... Сегодняшний вечер так похож на тот: так же благолепен, та же горчинка в воздухе, такие же приглушенные светлым небом звезды, только вместо щекастой луны молоденький золотистый серпик месяца. Если не сегодня, может быть, завтра. Он будет ходить туда каждый вечер. Ну, вот он и готов. Сергей оглядел, как бы прощаясь, комнату, взял чемоданчик, шагнул к двери и лицом к лицу столкнулся с Лидией Васильевной. Ему показалось, что она уже давно стояла за неплотно прикрытой дверью, наблюдала за ним и, наверное, догадалась обо всем.

— Так вот что ты задумал! Но, Сережа, это же ненормально — тут нет никаких коридоров во времени: здесь никто никогда не пропадал и не появлялся, кроме тебя. Может быть, это был единственный случай, возможно, какое-то смещение, перекос времени и он больше не повторится. Ты будешь только терзаться, дорогой. Неужели тебе так невмоготу жить с нами?

— Пойми, Лидуша, человек должен жить в том временном отрезке, где родился и вырос. Во мне еще не отболела, не отпустила война, а вы давно уже все забыли.

— Неправда, не забыли. Просто прошло столько лет. Уже не только выросло, но и завяло поколение внуков, которое о войне знает лишь из книг. Это далекое прошлое, понимаешь. Славу богу, что этот кошмар не повторился за прошедшие годы.

— Дело даже не в том, что память об ушедших и настрадавшихся за годы войны померкла, — вы совсем другие. Меня давит, душит ритм, в котором вы живете. Мне непонятна бессмысленность вашей извечной суеты. Ради чего? Денег, комфорта? Куда делась человеческая доброта, сострадание? Прости, я, наверное, говорю банальности, и это не в обиду лично тебе. Все совсем просто: война, несмотря на всю свою безжалостность, свою чугунную, корежащую силу, где столько смертей и зла, учит как-то особенно ценить человеческую жизнь, жалеть живущих на земле, любить сильнее и преданнее.

— Сережа, поверь, мы такие же, как и вы, и если грянет беда, все быстро отлетит, вся эта шелуха. А потом люди должны жить лучше, иначе зачем все ваши муки. Конечно, этот сегодняшний вещизм, суета, Москва завалена бананами, вон, Витюшка вчера сказал, что они ему надоели, а мне во время войны обыкновенные витаминки, знаешь, такие маленькие горошинки, которые мама тайком приносила мне иногда из больницы, где работала, казались необыкновенной сладостью. Удивительно: живем в достатке, а людские пороки — жадность, стяжательство, холодность души — расцветают, как сорняки на грядках, и не изведешь их никак. А может быть, это особый знак: таков твой удел — принести в наш одеревеневший мир частицу духовного тепла, истинные, а не выморочные чувства, высветить осатаневшим в вечной суете и давке людям ценность обыкновенных человеческих радостей, напомнить о сострадании к ближнему. А что, может быть? И если такое предназначение, так зачем вставлять палку в колесо судьбы?..

— Зачем ты так высокопарно подыгрываешь мне? Пойми, каждому поколению судьба, рок, назови как хочешь, предопределяет свою среду обитания, свой мир. Младенца можно безболезненно перенести из одного времени в другое, но для человека, прожившего половину своей жизни в одном мире, впитавшего в кровь привычные ощущения своей эпохи, усвоившего восприятие окружающего и окружающих, свойственное его времени, более того, прошедшего через такую мясорубку, как эта война, прошедшего вместе со своими современниками, такое перемещение убийственно. Мне холодно в сегодняшнем мире, мое пребывание здесь бессмысленно. Конечно, я лишь только попробую уйти...

— Если бы только ты знал, как тяжело нам жилось после войны. Мама болела после твоего невозвращения, дядю Пахома чуть не посадили. Огромное спасибо ему, помогал, чем мог.

— Пусть тяжело, но я хочу туда, к маме, к тебе, маленькой... наконец, к самому себе.

— Я так боюсь снова тебя потерять. Я не верю в возможность твоего возвращения именно в те годы. Мне страшно за тебя: вдруг какой-нибудь новый провал во времени, и ты исчезнешь навсегда.

— Лидуша, ты пойми, я должен попробовать. — Он обнял ее за плечи. — Прости, дорогая, но порой мне так одиноко, как будто я один на этом свете, даже ты своим теплом и любовью не можешь этому противостоять. Дело в том, что вы за эти годы стали совсем другие, незнакомые, как будто, на земле появился новый вид homo sapiens. Вы сами не замечаете этого превращения, а меня оно отторгает от современных людей. Я хочу в сорок пятый, в свой мир, и мне почему-то кажется, что именно сегодня у меня есть шанс. Прости, милая. — Он привлек ее к себе и поцеловал мягкие, с сильной проседью волосы, а затем заспешил к двери.

— Сергей, я боюсь, если тебе вдруг удастся то, что ты задумал, что будет с нами? Ведь все может измениться, наша сегодняшняя жизнь, если ты вдруг появишься сразу после войны. А как же Витюшка, Ксения?

Она еще что-то говорила, но он уже не слушал ее. Оторвав наконец от себя руки сестры, он еще раз торопливо поцеловал ее, с силой оттолкнул и заспешил к двери. Ему показалось, что кто-то стоял на лестнице, в темноте и при его появлении испуганно шарахнулся в сторону. Раздумывать было некогда, он легко сбежал вниз и ушел в наступающую ночь.

Он шагал так быстро, как будто от скорости его движения зависел исход сегодняшнего вечера; это была та же дорога, что привела его год назад на дачу сестры. Вот справа наплыл железный витой забор, за которым громоздился ярко освещенный трехэтажный особняк

Вот и глухой зеленый забор, который он тогда принял за ограду воинской части. Как-то зимой, гуляя, он разговорился с одним из охранников этого плотно занавешенного от людских глаз клочка земли и узнал, что внутри три дачи: у одной хозяин — банкир, у другой — известный шоу-бизнесмен, у третьей — еще кто-то, а забор возвели после того, как полтора года назад «грохнули» одного из них. «Что-то не поделили», — сказал охранник. Тогда Сергей вспомнил эпизод: как не смог выполнить приказ — расстрелять немца, по недоразумению наткнувшегося на их сильно истаявшую часть и тут же испуганно поднявшего руки при виде советских солдат. (Был он грузный, в возрасте, может быть, и управлялся где-нибудь на солдатской кухне.) В тот раз они чуть не попали в окружение и было не до пленных — ему и еще одному солдату отдали приказ: расстрелять, а он не смог — перед тем как нажать курок, рывком поднял ствол вверх, — мог вполне попасть под трибунал, а тут... Почему так обесценилась человеческая жизнь? Тогда, под пулями, сами, часто погибая, пытались спасать порой совсем незнакомых людей. Война рождает ненависть к любой форме насилия. А теперь? Какая-то противоестественная тяга к насилию — все это кричало, лезло, царапало душу с экранов телевизоров, кино, накладывало отпечаток на лица людей в каждодневной толкотне и давке. Может быть, людям уже тесно на земле? В сорок пятом думалось: еще немного потерпеть, пострадать — и после победы мир и покой воцарятся на веки вечные.

— Сережа! — кто-то бежал за ним.

Лида? Все боится, что в ее жизни не будет драгоценного Петюни. Нет, тоненькая фигурка то появлялась, то исчезала в тени деревьев. Тата! Но сейчас он не хотел видеть даже ее. Сергей прибавил шаг.

— Сережа, подожди. — Она наконец поравнялась с ним.

— Тебя Лида послала? Зачем? Что вам всем от меня надо?

— Никто меня не посылал. Я весь вечер ждала, когда ты вернешься из Москвы, поднялась к тебе, хотела постучать, но в это время пришла тетя Лида. Она меня не заметила, но я слышала весь ваш разговор.

— И что?

— Сережа, не уходи.

— Тебе-то что?

— Ты появился, и мне стало легче жить. Понимаешь, мне было очень одиноко, только мама — и все.

Она стояла перед ним, и свет последнего подбитого фонаря на углу зеленого забора оконтуривал ее подтянутую фигурку; светлые волосы казались темными, а лицо молочно-белым; покатость плеч придавала женщине беззащитный и как будто озябший вид.

— Татка, мне тоже было хорошо с тобой. Спасибо за ту ночь, и прости меня. Вы с Лидой помогли мне прожить этот год, но я должен, должен попробовать вернуться в свое время, меня там ждут: мама, мои сверстники, маленькая Лидушка, мои боевые товарищи. Сегодня я был у Большого театра и не нашел тех, кто воевал со мной все эти четыре года, — они так изменились, что я их не узнал.

— Я все понимаю, но, может быть, ты привыкнешь. Я помогу, если захочешь, если позволишь, я всегда буду рядом.

— Спасибо тебе, но помочь мне не в твоей власти. Мне кажется, я останусь калекой в сегодняшнем мире. Поверь, мне душно, тяжело оставаться здесь. Конечно, я лишь попробую. Спасибо тебе, но прощай! — Он привлек ее к себе и поцеловал в лоб так, как там, у Большого, поцеловала его бывшая любовь, Зиночка Дроздова, а затем, развернувшись, заспешил уйти.

— Сережа, — она бежала за ним, но он уже не оборачивался, — Сережа, но я люблю тебя, возьми меня с собой.

— Что ты, дурочка, придумала? — Сергей остановился. — Тебе лишь кажется, что любишь. Куда ты пойдешь со мной, мой мир тяжелый и трудный, полный лишений.

— Я не придумала, — слезы уже больше не звенели в ее голосе, — я правда очень люблю тебя. Я пойду с тобой куда угодно, мне только маму жалко, она чуть не умерла, когда нас бросил отец. А как будет: трудно, не трудно — мне наплевать, лишь бы быть с тобой.

Она сказала это очень твердо, куда-то исчезла детскость и беззащитность, ему даже показалось, что она распрямилась и стала выше ростом. Ему вдруг страстно захотелось прижаться к этой хрупкой фигурке, утешить ее и утешиться самому. Руки его сами легли ей на плечи, сдавили их, привлекли ее, мягкую и покорную, к ноющему сердцу. Две тени в слабом свете фонаря слились в единое вытянутое пятно, и рядом оказались ее шепчущие губы.

— Я хочу всегда быть с тобой, ты не бойся, что я слабая. Я буду очень сильной, ты не бойся... — Она еще что-то говорила, но он уже не слушал — теперь она просто стала частью его. Тесно прижавшись, они стояли на краю леса, а затем дружно ступили под полог деревьев и пошли навстречу сероватому туману, поднимающемуся от еще непросохшей земли. Белесоватая дрожащая масса сомкнулась за их спинами.

Утренний свет был таким ярким, что казалось, солнце растопилось, растеклось по всему небу, окрасив его в ослепительно золотистый цвет, подарив дрожащий розовый ореол каждой веточке, каждому распускающемуся листочку. Желто-золотое, Голубое, светло-зеленое, рвущееся навстречу рождающемуся дню, заполнило мир.

Мужчина и женщина проснулись одновременно; плечи и спина затекли от неудобного сидения на

Где-то совсем близко залаяла собака, а затем заорал, заверещал транзистор, сразу заглушив лесную музыку. Однако утро было такое роскошное, умиротворяющее, зовущее жить и любить, дарующее извечное счастье общения с травами, деревьями, полями, лесами и их обитателями и ждущее ответной благодарности и любви к окружающему миру, что подумалось: а вдруг это весеннее роскошество вокруг именно сегодня не случайно, а успокоение и знак свыше заблудившемуся во времени, чтобы не рвался в прошлое, не отворачивался от теперешних своих современников, а принял случившееся как веление свыше и понял, что его удел — напоминать живущим сегодня о добром и вечном, передать утонувшему в суете и мелочах человечеству свое обостренное чутье на истинно ценное, самое важное во все времена, защищать это прекрасное розовое дрожание вокруг, что ласкало их глаза и души; и может быть, в помощь ему послана маленькая женщина, что стоит рядом.

Взявшись за руки, они вышли на шоссе.

INFO

(356)

2008

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Александр Макаров, Андрей Симанчук

Адрес редакции

127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, оф. 607

Телефон редакции (495) 685-47-06

E-mail[email protected]

[email protected]

[email protected]

[email protected]

[email protected]

[email protected];

Сайт www.iskatel.net

Телефоны для размещения рекламы

(495) 685-47-06, (495) 685-39-27

Служба распространения

(495) 685-59-01, (495) 685-66-87

E-mail[email protected]

isk[email protected]

Учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Издатель

ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

© «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство Комитета Российской Федерации

по печати о регистрации журнала

№ 015090 от 18 июля 1996 г.

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в других странах.

Подписано в печать 21.07.2008. Формат 84×108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл. печ. л. 8,4. Тираж 6 600 экз. Лицензия № 06095. Заказ № 84139. Отпечатано с готовых диапозитивов в ОАО «Молодая гвардия» 127994, г. Москва, Сущевская ул., д. 21.

.......................

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2026