Журнал «Искатель»

Искатель, 2007 № 11

ИСКАТЕЛЬ 2007

№ 11

Содержание:

Елена БОЛОТОВА

ЕВРОПА НАМ ПОМОЖЕТ

рассказ

Иван АФАНАСЬЕВ

Сергей ЖДАНОВ

ВОПЛОЩЕНИЕ ВЕЛИКОГО БРАТА

повесть

Михаил ГРЯЗНОВ

ПОЙМАЙ КРОКОДИЛА, ЛЕНКА!

рассказ

Иван СИТНИКОВ

СЛАДКИЙ ЗАПАХ ХВОИ

рассказ

Валерий МАТЮШКИН

В ОКОВАХ ВРЕМЕНИ

рассказ

Елена БОЛОТОВА

ЕВРОПА НАМ ПОМОЖЕТ

— Она увеличивается! Точно, она растет!

— Вовсе нет. Ее ширина не меняется вот уже четверть суток. Как была, так и есть.

— Вот зануда! Да ты приглядись! Она открывается. Медленно, но верно растет! Такой шанс упускать нельзя — Глаз уже близко, и трещина образовалась как раз в нужном месте и в нужное время.

— Это я-то зануда? Сам ты пустобрех! Думаешь, от одних твоих пожеланий лед разойдется?.. Вот теперь и я вижу, что трещина стала расти. Через сутки нам надо быть на орбите. Если процесс пойдет в том же темпе, к ночи скорость движения льда превысит скорость замерзания воды и мы сможем проскочить. Пошли!

Шутливо переругиваясь, Наследник и Теплый Поток выплыли из люка здания Загородной Станции наблюдения, похожего на всплывший на затопленной бахче арбуз. Здесь, под многокилометровой толщей воды, царили тишина, мрак и покой, нарушаемые лишь легким подводным «ветерком» — слабым движением медленно перемешивающихся водных слоев. А там, наверху, в верхних слоях водосферы со страшным скрежетом и грохотом ворочались огромные ледяные плиты, вздымаемые дыханием океана. Они дыбились, громоздились одна на другую, обламывая края, терлись гигантскими стенами, натирая торосы — целые горные цепи изломанного льда. В другом месте они расходились, раскрывая трещины с темными, блестящими, как ртуть, водами, заполненными ледяной крошкой, в полыньях между которой на краткий миг отражался нависший над всем пейзажем, заполняющий небо от края до края сияющий лик «Владыки» — гигантской соседней планеты. Но уже через несколько мгновений вода закипала, зеркальный лик тускнел, скрываемый испарениями, и еще через две минуты полуметровый слой льда затягивал «шрам», и на его голубую сверкающую поверхность медленно опускался пушистый снежный ковер. Вновь воцарялась полная тишина, блестели ледяные кристаллы на ровных девственно-белых полях, сверкали ледяные стены торосов, отражая красноватый свет Юпитера, блеск звездной россыпи Млечного пути и свет далекого, похожего на апельсин негреющего Солнца. ПланетаЕвропапереводила дух.

Наследник зябко поежился.

— Сегодня холодное течение появилось раньше, чем вчера, — заметил он.

— Прохладный вечер, — согласился Теплый Поток.

— Возьмем транспорт?

— Пожалуй.

Так или как-то похоже можно было бы перевести на человеческий язык диалог или обмен сигналами между двумя живыми существами, парящими в водном просторе метрах в десяти над неровной, изрытой ямами и усыпанной валунами поверхностью океанского дна. Если бы земной наблюдатель оказался неожиданно в том самом месте, он обнаружил бы себя на дне огромного океана под многокилометровой толщей воды. Его бы окутал мрак и холод, он ощутил бы на себе невыносимое бремя давящих сверху водных слоев. Если бы наш наблюдатель, соответственно экипированный, смог выжить, он с помощью оптики разглядел бы невдалеке от себя двух зависших в толще воды осьминогов средних размеров. Осьминоги медленно перебирали длинными гибкими щупальцами, и по их телу время от времени пробегали разноцветные искорки. Искорки выбегали откуда-то из центра головы и рассыпались по щупальцам, переливаясь радугой. Затем наблюдатель увидел бы, как осьминоги сложили щупальца в пучок и, делая короткие быстрые движения, поплыли прочь.

Попросим нашего воображаемого земного наблюдателя последовать за ними. Он, напрягая все силы, помчится в темной тяжелой воде за двумя силуэтами, вырываемыми из тьмы лишь крохотными искрами, ничего не видя, кроме этих искр. Но постепенно глаза его начнут различать смутные очертания дна. Он заметит, что тут и там у самого дна колышутся узкие длинные ленты, испускающие слабый голубоватый свет. В этом свете он различит странные грибовидные образования, цепляющиеся толстой ножкой за камни и высоко поднимающие шляпки-абажуры с живой шевелящейся бахромой и сжимающимся отверстием посередине. Проплыв дальше, наблюдатель увидит лес толстых, причудливо искривленных полых стволов, походивших бы на дула пушек, будь они чуть ровнее. Он без особого интереса проплывет над этим безжизненным арсеналом и, лишь случайно обернувшись, придет в волнение и трепет. Он увидит, что стволы зашевелились, раскачиваясь из стороны в сторону, выпрямились и один за другим стали выбрасывать в воду тучи рыжей пыли, словно выстреливая собственной ржавчиной. Наш наблюдатель застынет на месте, пораженный красотой необычного салюта, и это позволит ему увидеть продолжение сюжета. Все произойдет в обратном порядке, словно киномеханик в какой-то момент остановил пленку и стал прокручивать ее в обратную сторону. Он увидит, как стволы втягивают назад свою «ржавчину», съеживаются и замирают.

Наш наблюдатель поведал бы немало удивительного об этом путешествии, вернись он на Землю. Мир вокруг него был наполнен жизнью, таинственной, незнакомой и, возможно, опасной. Тут и там проносились какие-то тени, извиваясь, изгибаясь, пульсируя. Каменистое дно ощетинилось живыми созданиями невиданных форм. Но и оно, это опасное дно, вдруг стало уходить куда-то вниз и исчезло, ухнув в непроглядную бездну. Оттуда, из пугающей черноты поднималось вверх теплое течение, раскачивающее огромное растение, прикрепившееся тонкой длинной ножкой к самому краю обрыва. Землянин принял бы это создание природы за гигантский светящийся гриб величиной с аэростат. Он бы очень удивился, увидев, как два искрящих осьминога, за которыми он следовал, подплыли к шляпке «гриба» и нырнули в открывшееся в ней отверстие.

Но оставим, наконец, нашего условного наблюдателя. Он хорошо потрудился, основательно вымотался и заслужил отдых. Присоединимся к нашим новым знакомым, двум моллюскам, которые только что необъяснимым образом проникли внутрь светящегося гриба. Наш условный наблюдатель не ошибся — это действительно был гриб. Но внутри он был полым, и в его толстых стенках зияли круглые отверстия. Эти отверстия то открывались, то закрывались, как маленькие рты; причем когда одни из ртов всасывали воду внутрь, другие выбрасывали ее наружу, а третьи отдыхали. Со всех стенок внутри торчали жирные отростки с мясистыми бурыми наростами на концах.

Теплый Поток и Наследник остановились посреди внутренней полости гриба.

— Интересно, кормили сегодня станцию или нет? — спросил Теплый Поток, указывая щупальцем на отростки, торчащие со всех сторон.

— Она не голодная, — отозвался Наследник. — Взгляни, купол голубоватый, кожа гладкая. Она сытая и довольная.

Они подплыли к капсуле. Ее створки при их приближении раскрылись, как половинки бобового стручка, обнажив две полости внутри, шишковатый нарост с одного конца стручка и кожистый плавник с другого. Осьминоги расположились каждый в своей полости. Теплый Поток дал команду, и капсула, нырнув в один из «ртов» станции, широко раскрытый ради этого, понеслась вдаль.

Они летели сквозь темную толщу воды над бездонной пропастью. Но вскоре дно появилось, оно поднялось из пучины, сквозь мрак стали видны холмы, поросшие бурыми колышущимися водорослями.

— Осень нынче наступила рано, — заметил Теплый Поток.

Здесь мы должны сделать отступление, чтобы читатель не подумал, что убогой фантазией автора на планетуЕвропаперенесены и упрятаны под воду элементы обыденной земной жизни. Человек с планеты Земля не понял бы фразы про раннюю осень; более того, он бы ее просто не услышал, потому что жителиЕвропыобщаются между собой с помощью ультразвуковых сигналов. Но если бы даже землянин уразумел суть сказанного, он представил бы себе совсем не ту картину — слишком осень наЕвропеотличается от осени земной. Но для более-менее адекватного восприятия происходящего мы крайне условно и сверхприблизительно попытаемся перевести импульсыевропейцевна язык землян, подбирая близкие по смыслу земные понятия.

Дно океана опять пошло под уклон и образовало уходящую вдаль равнину. Начинался пригород. Тут и там стали появляться дома, похожие на парящие в воде перевернутые чаши с люками-дверцами в центре донышек. Рядом располагались плантации двухстворчатых капсул — ряды вертикально торчащих плит, усеянных раковинами. Вскоре показался город, похожий на огромный пень, поросший опятами. Дома-шляпки с дверцами посередине слегка покачивались в водных потоках, крепко держась тонкими ножками за каменистое дно. Дно, усеянное «опятами», опять стало уходить вниз и вновь резко оборвалось в бездну. Город находился на самом краю разлома, около одной из гигантских трещин, опоясавших планету, откуда время от времени поднимались теплые, живительные, богатые минералами потоки воды. Там, внизу, на дне этих расщелин, из недр планеты, терзаемой гравитационными тисками гиганта Владыки, вырывались раскаленные языки магмы. Мощные потоки кипящей воды устремлялись в многокилометровый путь к овеваемой ледяным дыханием космоса поверхности планеты, успевая донести частицу тепла до города.

— Мой дом стал медленнее расти, — пожаловался Наследник. — Боюсь, не заболел ли он. Надо успеть вызвать до отлета домового врача.

— Он плохо ест?

— Ест он хорошо, но стал какой-то нервный. По ночам не может долго заснуть, вздыхает, чешется.

— А температура в доме не повышенная?

— Нет, нормальная, в соответствии со стандартами.

— Проверь пыльцовые мешочки. Возможно, просто пришла пора подыскать ему партнершу. Если мешочки набухли и потемнели, приглашай опылителей.

— Слышал, биогенные заводы выпустили серию новых жилых домов. Они не только регулируют температуру и фильтруют воду, но и выращивают для себя корм, как моллюски. Говорят, что семена уже в продаже. Надо будет посадить парочку.

Они подлетели к зданию Космического Центра, большая шаровидная шляпка которого была усыпана корявыми наростами навигационной аппаратуры. Отослав капсулы на стоянку, спутники вплыли в большой люк Центра и по извилистым складчатым каналам направились к залу заседаний.

Совещание у Генерального было представительным и многолюдным. Собравшиеся облепили всю поверхность сферы зала заседаний. Прибыли руководители различных служб, участвующих в подготовке экспедиции, специалисты по выращиванию кораблей, астрономы-навигаторы. Все дружно повернули головы в сторону прибывших астронавтов.

— Трещина расширяется, — доложил Теплый Поток. — Приборы зафиксировали расхождение краев. По прогнозам, через сутки она достигнет максимума. Стартовать необходимо завтра до полудня.

Все возбужденно зашумели. В центр зала переместился Генеральный.

— Сейчас опять начнет с сотворения мира, — шепнул Наследник.

— Наступил ответственный момент в истории развития мирового разума, — начал Генеральный. — Благодаря достижениям нашей науки и техники посланникиЕвропыполучили возможность впервые покинуть родную гравитационную систему Владыки и повести свой корабль, выращенный и обученный по уникальной технологии, к другой планете Вселенной. К планете, где, как показали исследования, есть океан и, следовательно, возможна жизнь. Да, толщина водосферы там незначительна, но площадь ее огромна, а скопление газов над ней и сильная гравитация планеты должны создать условия внутри водосферы, близкие к нашим. Конечно, мы не надеемся найти на планете высокоразвитые формы жизни, не говоря уже о разуме. Вспомните, однако, что и на нашей уникальной по благоприятным условиям для развития живого планете есть суровые уголки, совершенно не пригодные для существования жизни. И все же там мы находим ее примитивные формы…

Оставим на время нашего докладчика и прольем свет на происходящее, опасаясь, что читателю, запутавшемуся в непонятных событиях и странных действующих лицах, станет скучно. Пора объяснить, куда занесла нас самая быстрая и могучая сила в мире — сила воображения — и что там происходит.

Европа— второй спутник Юпитера, вращающийся вокруг него на расстоянии в 671 тыс. км. Ее диаметр в четыре раза меньше земного. Под толстой ледяной корой лежит водный океан, в центре — массивное силикатное и маленькое металлическое ядра. Могучее дыхание океана исполосовало гигантскими трещинами гладкий голубой лик планеты. Его воды, холодные сверху, согреваются и насыщаются растворами минералов снизу, у пылающих активных недр планеты, создавая прекрасные условия для возникновения жизни. Нет ничего удивительного в том, что эволюция — неизменный спутник жизни — создала в этом райском уголке не только разнообразные формы жизни, но и высокоразвитые виды и, как вершину эволюционной цепи, вид разумный.

Европейцы(будем называть их так, уютно, по-земному) вряд ли признали бы в земных европейцах братьев по разуму. Их покрытые чешуей тела состояли в основном из сильных гибких щупалец, окружающих крупную голову и соединенных между собой кожистой перепонкой. Под головой у них располагалась пищевая полость. Своим видом и строением они напоминали земных моллюсков. Однако это были разумные существа. Их мозг не уступал человеческому ни размерами, ни сложностью строения, ни тонкостью организации. Они выработали богатый язык общения с помощью ультразвуковых импульсов. Оттенки их чувств передавались волнами разноцветных электрических искр, пробегающих по их бугристой коже. Однако зрение не было их сильной стороной. В глубоких водах, куда не проникает свет, оно было бы бесполезным, поэтому свет улавливали лишь несколько примитивных рецепторов на коже. Свет им заменял ультразвук. Не были они знакомы и с радиоволнами.

Но вернемся к нашему докладчику, зависшему в центре полой грибовидной водоросли и посылающему своей прилипшей к стенкам аудитории ультразвуковые импульсы.

— Все мы знаем, — продолжал он, — что наша родная планета не вечна. Пройдут тысячелетия, и колыбель жизни и разума во Вселенной начнет постепенно приближаться к Владыке, все более и более ускоряясь, и в конце концов упадет в его водородный океан градом осколков, разорванная его гравитацией. Но для того природа и создала разум, чтобы спасти жизнь от уничтожения. Десять лет назад мы дерзнули покинуть поле тяготения своей уютной планеты и облететь сначалаЕвропу,потом и Владыку. Сегодня наши ученые смогли вырастить корабль, способный пересечь Солнечную систему и достичь Земли — единственной планеты во Вселенной, имеющей жидкую воду. И мы верим в успех нашей экспедиции, ждем от нее положительных результатов, мы надеемся, что найдутся области Земли, пригодные для жизни. Вперед, астронавты! Ваше время пришло. Астероид Глаз приближается, приборы четко фиксируют его расположение. Скоро все мы увидим его невооруженным взглядом.

Здесь следует еще раз напомнить читателю об условности сделанного нами перевода. Обычно названия и имена с иностранного языка не переводят, оставляя их оригинальное звучание. Здесь же это сделать невозможно, так как языкевропейцевне имеет звучания в нашем понимании.Европейцынашли, что форма астероида напоминает их орган гравитационного видения (пара таких органов расположена на бугорке между щупальцами), и назвали астероид в честь своего сенсора. Мы же для простоты будем называть эти сенсоры глазами за их роль.

Старт назначили на следующее утро, когда притяжение Юпитера должно было достичь максимального за сутки значения. Теплый Поток неспешно плыл над городом, в котором вырос, словно пытаясь на прощанье сохранить его в памяти. Город был похож на бахчу, у которой все ее арбузы и дыни вдруг почему-то взмыли вверх, или, что вернее, на площадь, украшенную надутыми гелием воздушными шариками на праздничном параде. Но для моллюска это был привычный, родной пейзаж. Ему захотелось побыть одному, разложить по полкам скачущие мысли. Он устремился вверх, в прохладные чистые слои водосферы. Он поднимался все выше и выше, пока не приблизился почти к самому поясу невозвращения, уровню, за которым выталкивающая сила превышает давление водосферы и уносит в холодные безжизненные верхние слои, под самый ледяной панцирь, откуда возврата нет. Обозвав себя самонадеянным мальчишкой, он спустился на несколько движений вниз и там завис в толще воды, легким шевелением щупальцев сопротивляясь ее потокам.

Он висел в чистой холодной воде, наслаждаясь тишиной. Все городские шумы — разговоры жителей, сигналы голодных зданий, требующих корма, попискивание транспортных капсул, приветствующих друг друга, все осталось там, внизу, в суете города. Теплый Поток пытался унять тревогу, грызущую его разум. Отчего он волнуется? Что его тревожит? Только не страх перед неизвестностью и не боязнь смерти. Он, достигший вершины знаний, имевший много заслуг, не раз уже получавший право произвести потомство, не боялся трудностей и смерти. Он боялся неудачи. Слишком многого ждали его соплеменники от этой экспедиции, слишком большие надежды на нее возлагали. Не только и даже не столько падениеЕвропына Юпитер в отдаленном будущем беспокоило жителей подводной страны. Была еще одна проблема, гораздо более актуальная и насущная.

Дело в том, что эволюция наЕвропепротекала не так, как на Земле.Европане испытывала разрушительных столкновений с «гостями» из космоса — кометами и астероидами. Юпитер поглощал большую часть из них, а единичные удары оставшихся или принимала на себя ледяная кора, или смягчала протяженная водосфера. Жизнь развивалась плавно и постепенно, без скачков и массовых вымираний. Естественный отбор создал разумных существ, способных занять пустующие природные ниши, и позволил сохраниться всем тем видам, что были промежуточными звеньями в этом создании. Иными словами, океан планетыЕвропабыл населен многочисленными разумными видами живых существ разной степени разумности. Все этапы эволюции от грибовидных созданий с зачатками разума до существ типа моллюсков с высокоразвитым мозгом, все промежуточные виды и подвиды, уживались вместе под ледяным «небом», и нельзя сказать, что их сосуществование было мирным и спокойным. Виды, не наделенные большим интеллектом, плодились с невероятной скоростью, истощая ресурсы планеты. Они были постоянной угрозой восьминогим, пытаясь захватить их созданные высокими технологиями богатства — плантации пищепроизводящих бактерий и комфортабельные дома. Дикари становились все сильней и агрессивней, все труднее удавалось восьминогим удерживать их на расстоянии. Было очевидно, что настанет день, когда полчища грубых и жадных червей, змей и кальмаров вытеснят разумную расу, уничтожив цивилизацию. И этот день был близок. Диким червеподобным существам не хватало интеллекта создать высокоразвитое, оснащенное техникой, руководимое наукой общество,

Теплый Поток висел в толще воды, медленно перебирая щупальцами, погруженный в свои раздумья. Он не заметил, как водный слой, в котором он завис, стал медленно перемещаться, увлекая астронавта с собой. Он очнулся от резких злобных криков, разносимых ультразвуковыми волнами. Взглянув вниз, он с ужасом увидел, что города под ним нет, его дома виднелись где-то у самого горизонта, а прямо под ним тянулась последняя линия силовых заграждений, защищавших город от набегов. Еще немного, и он очутился бы за пределами зоны безопасности во власти стаи дикарей, которая поджидала его за биосиловым полем, издавая яростные вопли. Вот стая бросилась к нему, не в силах дождаться, когда он минует заграждения — ряд живых грибов-эллипсоидов, распространявших мощные биоимпульсы страха. Пока еще эта преграда была для них непреодолимой, но дикари быстро мутировали. Необходимо было придумывать все новые и новые способы защиты. Вот они, похожие на больших плоских червей, извиваются невдалеке, горя желанием растерзать восьминогого и не решаясь броситься через заграждение. Теплый Поток, энергично работая щупальцами, быстро поплыл за импульсный барьер. Он был обескуражен и раздосадован. «Неужели старею? — подумал он. — Мне доверена судьба планеты. В силах ли я сделать все, что от меня требуется?» Дикий визг раздосадованной стаи, упустившей добычу, вернул ему твердость и душевное равновесие.

Взлетная площадка рядом с Космическим Центром была заполнена народом. Вода вокруг сотрясалась от ультразвуковых колебаний. Ребятишки гладили и почесывали корабль, который урчал от удовольствия. Взрослые прощались с астронавтами, желали им успеха, похлопывая на прощание щупальцами. Вот, наконец, космический корабль восьминогих плавно оторвался от взлетной площадки и стал медленно набирать высоту. Это был огромный двухстворчатый моллюск, створки которого были плотно сомкнуты, сохраняя внутри частицу водного мира планеты. На одном его конце размещался большой мускулистый мешок с запасом воды и соплами-трубочками, способными выбрасывать водяные струи, создавая необходимую для маневров реактивную тягу. Внутри створок находился сам моллюск. Его тело образовывало полости — отсеки, отгороженные кожистыми мембранами. В одном из отсеков хранились запасы минералов для питания. Когда вода в корабле истощалась, корабль приоткрывал мембрану, и свежая порция минералов растворялась в воде. Минералами питались особые бактерии, находящиеся в телах астронавтов и корабля, перерабатывая их в строительные вещества для своих организмов и в кислород. В другом отсеке находились сами астронавты. В следующем, переднем отсеке, упакованный в большие, плотно сжатые складки, лежал мешок из тонкой кожи. Он был продолжением мантии, а для создания вертикальной тяги в атмосфере наполнялся водородом, выделяемым специальной железой. Мешок мог выбрасываться кораблем по команде астронавтов через щель в передней части раковины. Больше отверстий в створках раковины не было. Зачем восьминогим иллюминаторы? Никакие стенки не могли быть преградой для их гравитационного зрения. Они отчетливо видели удаляющееся дно океана, видели заслоняющую собой все небо гигантскую тушу Владыки и плывущий над его горизонтом шарик Ио, видели вдали подлетающую к Владыке песчинку — астероид Глаз.

Корабль быстро поднимался вверх. Он уже миновал пояс невозвращения, выше которого низкое давление разрывало приспособленных к большим глубинам живых существ. Плотные створки и мощные мышцы, стягивающие их, надежно защищали внутреннее пространство корабля, сохраняя давление и температуру глубин. Приближался ответственный момент. Корабль подходил к трещине во льдах. На локаторах отчетливо виден был разлом в толще ледяной коры, ущелье, между уходящими ввысь отвесными стенами которого над водой уже нарастал слой свежего льда. Теплый Поток направил корабль к медленно отползающей стене, где над узкой полоской чистой, не успевшей замерзнуть воды клубился густой туман. Вот корабль закачался на волнах. Из его щели выполз мешок аэростата и распластался тряпкой на воде. Мешок стал быстро расправляться и расти, наполняясь водородом, и вскоре над горбом раковины повис в воздухе большой кожистый эллипсоид. Еще мгновение, и он, качнувшись, поставил корабль вертикально и тут же, оторвав его от воды, стал поднимать вверх. В разреженной атмосфере корабль медленно поплыл вверх и вскоре застыл в двух сотнях метров от поверхности. Приближалось время Z, когда планета, подойдя на минимальное расстояние к Юпитеру, проходила линию его наибольшего притяжения.

Астронавты застыли в напряженном ожидании, вглядываясь в силовые линии за бортом.

— Пора! — наконец сказал Теплый Поток и дал команду кораблю. Оболочка аэростата свернулась, а из контейнера с водой сразу в несколько сопел ударили струи воды, словно сверкнули ножи, обрезающие гравитационные путыЕвропы.Корабль рванулся вперед и вскоре уже плыл над Владыкой по его дальней орбите. Родная планета улетала вдаль по накатанному ею пути, оставляя своих посланцев в открытом космосе. Ее белый шар выглядел теперь крохотным и беззащитным на фоне могучего тела Владыки.

Перескочить с орбиты Юпитера на летящий астероид — все равно что запрыгнуть с вершины Эвереста на летящий «бо-инг». Для нас с вами. Для восьминогих такая процедура по сложности равнялась бы обгону мчащимся болидом Феррари ползущего впереди грузовика или чему-то в этом роде. Вся паутина гравитационных и магнитных силовых полей стояла у Теплого Потока перед глазами, все волны, испускаемые Юпитером и астероидом Глаз, были отчетливо видны. Теплый Поток видел развернувшуюся перед ним картину столь же ясно, сколь ясно увидел бы ее, оказавшись там, землянин… но только в других волнах и диапазонах. Огромный, заслоняющий полмира оранжево-красный Юпитер, опоясанный разноцветными поперечными полосами летящих газов в завитках атмосферных вихрей, темные горошины спутников над ним, а вдали рыжий апельсин негреющего Солнца. Эту картину увидел бы землянин. Эту же картину отчетливо видел восьминогий, точнее, даже более отчетливо. Ему видна была атмосфера Юпитера, виден океан сжиженного водорода и слой металлического водорода под ним, видно его твердое ядро из камня и металлов. Он видел все планеты-спутники Юпитера, даже не освещенные Солнцем, видел Землю, летящую вдали. Он видел гигантскую магнитосферу Владыки, сияющую для него наподобие солнца. Зато он почти не видел Млечного пути, раскинувшегося россыпью над ним, совсем не видел ни галактик, ни туманностей, ничего, что располагалось за пределами орбиты Плутона. Вселенная восьминогих лежала в границах Солнечной системы. За ее пределами царила неизвестность.

Корабль, крохотная песчинка, плыл над пылающим океаном Юпитера по орбите, которую должен был пересечь астероид. Вот он, Глаз, виден вдали, окруженный сияющим ореолом своего гравитационного поля. Теплый Поток и Наследник залюбовались волнующим зрелищем. Огромный валун, переливаясь всеми оттенками испускаемых им гравитационных волн, разрезал поле тяготения Владыки. Поле, окрашенное на этом расстоянии в бледные тона, закручивалось астероидом в большие, медленно расползающиеся завитки, мелкие перед ним и большие

Пока корабль отдыхал, Наследник разложил посреди каюты карту их полета. Это был широкий лист водоросли с рассаженными по нему колониями бактерий, производящими слабые ультразвуковые колебания. Путь астероида пересекал красивой параболой почти всю Вселенную, проходя недалеко от их цели — орбиты планеты Земля. Здесь корабль должен был отделиться от космического «такси», дождаться прибытия Земли и, попав в гравитационную круговерть солнечно-лунно-земных полей, прочертить нужную траекторию и погрузиться в намеченном районе в водосферу планеты. Теплый Поток перевел взгляд с карты на далекую и загадочную цель пути — планету Земля. Вот она плывет в безднах космоса пылающим шаром в радужных кольцах силовых и магнитных полей. Что они знали о ней? Не много, но не так уж и мало. Плотный слой газов над поверхностью. Ниже водосфера, не покрывающая полностью планету. Кое-где дно выступает наружу, обнажаются, подвергаясь губительному высушиванию, огромные пространства. Но в целом океан занимает большую площадь, чем на Европе. Водосфера тоньше, но давление на глубинах 3–6 км вполне пригодно для жизни, так как Земля гораздо массивнееЕвропы.Ниже водосферы находится кора твердых пород, далее эти же породы существуют в полурасплавленном виде, как на Европе, еще ближе к центру жидкий металл, а в самом центре твердое железоникелевое ядро. Выступающее над водосферой дно, мелководье и глубины ниже 6 км, все эти не пригодные для жизни участки поверхности планеты занимают примерно половину ее площади. На остальных участках не исключена вероятность найти какие-нибудь примитивные формы жизни.

Так рассуждал восьминогий разумный моллюск, повиснув в задумчивости на одном щупальце над картой «Вселенной». Мог ли он догадаться о том, что вся земная суша заселена разумными существами, так сильно отличающимися от него по способам восприятия мира и так похожими на него по уровню развития разума! У него не было никакой возможности разглядеть их, да и с Земли не заметили маленького астероида, десятки которых врезаются в атмосферу, сгорая ярким росчерком в ночном небе и притягивая взгляды еще не спящих почему-либо землян. Тем более земляне не заметили, да и не могли заметить странный чешуйчатый предмет, похожий на большую еловую шишку, медленно планировавший к поверхности Земли на раскинутой над ним тонкой кожаной перепонке, как на крыле. Европейцы земные, самовлюбленно окрестившие целую планету названием попираемого ими клочка суши, к встрече гостей сЕвропыне готовились. В полном неведении и в твердом убеждении, что они единственные разумные обитатели Солнечной системы, они отдавались привычной суете. Да и как могли бы мы, земляне, узнать о существах, которые живут в недостижимых для нас водных глубинах, никаких гигантских сооружений на поверхности планеты не строят, ни радиоволн, ни световых сигналов не посылают. Мы говорим на разных наречиях, которые не только не в состоянии понять, но даже не в состоянии догадаться об их существовании. Зачем фантазировать о пришельцах из антимира, когда наш собственный мир скрыт от нас, когда мы способны воспринять лишь крохотную долю информации, которой он переполнен!

Теплый Поток напряженно вглядывался в ультразвуковой сканнер, направляя корабль подальше от суши к гигантским подводным равнинам, раскинувшимся на глубинах 3–6 км. Они летели над изрытой волнами поверхностью океана.

— Какие гигантские волны! — удивлялся Наследник. — Намного выше, чем над нашими соляными озерами недалеко от города.

— Конечно. Так и должно быть, — отозвался Теплый Поток. — Над соляными озерамиЕвропыводосфера из чистой воды, а над океаном Земли газосфера. Ничто не мешает волне достичь максимальной амплитуды, ничто не тормозит колебаний воды.

Теперь они уже и сами, своими глазами видели бескрайнюю подводную равнину, простиравшуюся во все стороны.

— Потрясающе! — говорил Наследник. — Здесь можно вырастить десятки и сотни городов восьминогих! Какой простор! А на нашей планете так мало мест с подходящей для расселения высотой водосферы.

— Начинаем спуск! — скомандовал Теплый Поток.

Корабль издал радостный возглас, предчувствуя возвращение в родную стихию, и стал медленно сворачивать мантию, одновременно втягивая ее в отсек. Его раковина наклонилась и, описав плавную дугу, вошла в воду на склоне огромной зеленоватой волны.

То, что увидели инопланетяне в следующее мгновение, заставило их оцепенеть от изумления и восхищения. Океан кишел жизнью. Мимо раковины корабля взад и вперед проносились какие-то тени. Веселая стайка рыб, сверкая чешуей, пролетела мимо и вдруг, разом развернувшись от какой-то мнимой опасности, словно натолкнувшись на стеклянную стену, ринулась в сторону. Медленно и важно, размахивая уголками своего туловища-платка, проплыл скат. Три дельфина с маленьким дельфиненком совершили несколько кругов вокруг корабля, удивленно разглядывая незнакомый предмет. Планета была наполнена жизнью, и не какими-то примитивными ее формами, а высокоразвитой и зрелой жизнью, о чем гости не могли даже мечтать.

Европейцыкрутили головами, отмечая появление все новых и новых представителей чужеземной фауны. Змеи, полосатыми извивающимися лентами проносящиеся мимо, огромные медузы, похожие по форме на дома восьминогих, с длинным колышущимся шлейфом прозрачных щупалец, бесчисленное разнообразие рыб: мелкие рыбешки, сбившиеся в огромные стаи, которые двигались как единый живой организм, и крупные рыбины, гоняющие мелочь из засады, словно волки пугливую отару.

— Если у поверхности такое разнообразие, что же мы увидим внизу, в более благоприятных условиях? — радовался Наследник.

Но их ждало разочарование. Чем глубже они спускались, тем беднее становился животный мир. Вскоре они остались почти в одиночестве. Теплый Поток был молчалив и задумчив.

— Странно, — проговорил он. — Чем благоприятнее глубина, тем меньше мы встречаем живых существ. Здесь что-то не так. Какая-то загадка. Боюсь, что, не разгадав ее, мы не поймем чего-то важного, возможно, главного об этом мире. И до той поры он будет оставаться для нас чужим.

Внизу показалось дно. Корабль сделал анализ воды. Химический состав, температура, давление — все параметры были вполне приемлемы для существования восьминогих. Астронавты радостно переглянулись. По команде Теплого Потока створки раковины приоткрылись, впустив порцию инопланетной воды. Дышалось легко. Вода была насыщена кислородом и молекулами минералов и солей. Створки корабля раздвинулись шире,

Астронавты решили плыть дальше над равниной, исследуя эту удивительную планету. Что они ожидали встретить, что искали? Удобное и безопасное место для основания первой инопланетной колонии восьминогих, подтверждение безопасности обитателей здешних вод для колонистов и… Боясь самим себе признаться в этом, они надеялись встретить братьев по разуму, обнаружить на Земле разумную жизнь. Скажи один из них об этом вслух, другой бы его тут же высмеял. Ведь до сих пор ни одно из встреченных ими живых существ никак не отреагировало на посылаемые ими ультразвуковые импульсы.

— Быть может, они общаются между собой на более низких частотах? — высказал предположение Теплый Поток.

— Нет, это невозможно, — возразил Наследник. — Как бы они тогда различали окружающие предметы? Низкие частоты не отражаются так отчетливо, как высокие. Они все были бы слепыми, но они не похожи на слепых. Их движения уверенны и целенаправленны.

— Зато они похожи на немых.

Из заднего отсека корабля выполз, постепенно распрямляясь и наливаясь упругостью, большой плавник, напоминающий по форме рыбий хвост. Астронавты скользнули в отсек. Створки корабля захлопнулись, плавник заходил в воде, и корабль резво помчался вперед. Вскоре дно пошло вверх, и исследователи вновь отметили оживление вокруг. Какая-то огромная тень бросилась им наперехват из темноты, но быстро отстала. Мелькали многотысячные косяки рыб, большие стаи кальмаров, целые облака разномастных медуз. Несколько касаток устремилось в погоню за странной летящей устрицей. Корабль забавы ради снизил скорость, подпуская преследователей, потом опять рванул вперед и так до тех пор, пока обессиленные касатки не остановились, безнадежно глядя вслед обидчику. Но вот Теплый Поток заметил на дне какую-то угловатую массу. Он приказал кораблю остановиться. Восьминогие долго плавали вокруг торчащих из ила больших белых плоскостей, пытаясь определить, что это такое. Это был затонувший «боинг». Он зарылся носом в грунт, а его крылья, хвост и половина фюзеляжа торчали наружу.

Инопланетяне переглянулись.

— Не может ли это образование иметь искусственное происхождение? — спросил Теплый Поток.

— Нет, конечно, — быстро отозвался Наследник. — Взгляни, какие ровные прямые линии, строгие формы, гладкие структуры. Как можно вырастить такое? Это может сотворить лишь сама природа. Это алюминий. Он не может быть искусственным материалом. Это неживая материя.

Конечно, Наследник прав. Теплый Поток сам подивился собственной глупости. Эти ровные поверхности, идеальные формы, ряд равномерно расположенных аккуратных отверстий — все это могло быть лишь детищем неразумной стихии. Его оправдывало в собственных глазах только одно — он жаждал и боялся встречи с инопланетным разумом, и мысли об этом постоянно преследовали его. Он готов был видеть в любых необычных явлениях свидетельство разумной деятельности. Тем более что обнаруженное на дне образование не походило ни на что ранее ими виденное.

Следующую остановку они сделали около затонувшего корабля. Корабль лежал, слегка накренившись на бок и задрав корму. Это был большой рыболовный траулер, затонувший во время недавнего шторма. То ли шлюзы не были как следует закрыты, то ли перегородки не выдержали, но когда гигантская волна всей своей многотонной мощью обрушилась на корабль, он затонул почти сразу, не позволив метавшейся по палубе команде спустить шлюпки. Корабль раскололся посередине, и место разлома чернело над каменистым ложем, как пещерное нутро.

Поток и Наследник медленно плыли над широкой кормой, над разбитой рубкой, над палубой, поручни которой еще не успели украситься бахромой тины и водорослей. Они остановились, рассматривая стаю рыб, терзавших что-то на палубе.

— Почему эти существа скопились здесь? — спросил Теплый Поток.

Они подплыли ближе. На палубе лежало полуразложившееся тело утонувшего рыбака. Пришельцы молча разглядывали человека.

— Это существо не похоже на тех, которых мы уже встречали, — задумчиво сказал Теплый Поток. — Какое странное создание! Строение его тела противоречит всем законам гидродинамики. Нет ни плавников, ни хвоста, ни щупалец. По всем правилам, оно не должно плавать.

— Для перемещения по дну оно тоже не очень приспособлено, — отозвался Наследник. — Два щупальца значительно длиннее двух других, голова выступает за туловище. Нет, оно не может ползать по дну.

— Скорее всего, оно росло стационарно, прикрепившись к этой странной возвышенности. Хотя… Судя по размеру головы, мозг у него должен быть развит не хуже, чем у лопастных или веероногих. Такой мозг не может развиться у стационарных животных. Это существо должно было активно перемещаться. Интересно, почему веероногие окружили его тело?

— Они его толкают. Нет, треплют.

— Они отрывают от него куски. Вот, смотри! — Теплый Поток показал щупальцем на рыбу, метнувшуюся в сторону с куском во рту. — Один потащил кусок его плоти. Зачем?

— Он заталкивает его внутрь своего тела!

Восьминогие с изумлением смотрели на рыбину, заглатывающую кусок мяса. Вдруг стая рыб, терзавших труп, бросилась врассыпную и исчезла в одно мгновенье. Из черной глубины трюма через пролом выплыло огромное белобрюхое чудовище, озирая окрестности маленькими злыми глазками на сросшейся с телом тупорылой голове. Большая белая акула почтила своим присутствием пиршество. Она проплыла над палубой, брезгливо принюхиваясь к трупу, потом свернула в сторону, сделала круг и вдруг устремилась на восьминогих. Наследник удивленно застыл на месте, не находя объяснения действиям существа. Он попытался послать ультразвуковой импульс, приветствуя обитателя Земли, но Теплый Поток вдруг схватил его за щупальце и резко отдернул в сторону. Акула, промахнувшись, начала разворачиваться на новый заход. Теплый Поток, увлекая Наследника за собой, стремительно понесся к кораблю. Восьминогие юркнули в приоткрытую щель корабля. В то же мгновение могучие челюсти сомкнулись на раковине, пытаясь раздавить ее. Корабль взвизгнул от ужаса и, рывком вывернувшись из «капкана», помчался прочь. Акула бросилась в погоню, но быстро отстала и исчезла за толщей воды.

Пришельцы молча переживали случившееся. Корабль тихо поскуливал, жалуясь не столько на царапины, оставленные хищными зубами, сколько на испуг и обиду. Наконец Наследник заговорил:

— То, что мы вызываем сильный интерес у аборигенов, конечно, радует. Но чем мы заслужили их гнев? Они защищают свою территорию? Но здесь столько свободного места! Огромные площади без единого живого существа. Может, мы им не понравились? Или они боятся нашей агрессии? Как объяснить им, что у нас мирные намерения?

— Я, кажется, начинаю понимать, в чем тут дело. Мы и наши

— Как — откуда? Внутри каждого живого организма в питающей полости живет колония бактерий, которые поглощают минеральные вещества из воды и строят из них молекулы аминокислот. Это всем известно. Взамен мы обеспечиваем их свежим притоком растворенных минералов, перемещаясь или насыщая ими воду. Это всеобщий закон питания сложных живых организмов.

— Закон-то закон, но только для планетыЕвропа.Почему обязательно земляне должны следовать нашим законам?

— Откуда же тогда они берут строительные вещества?

— Воруют друг у друга! Помнишь, как веероногие отрывали куски тела мертвого разноногого? Я видел, они заталкивали эти куски внутрь своего тела. Они умерщвляют друг друга не для того, чтобы защитить свои территории, а чтобы завладеть чужими белками.

Наследник был потрясен. «Какой ужас! Какой ужас!» — повторял он, пытаясь постичь до конца смысл сказанного. Внезапно он замолчал. Новая мысль искрами пробежала по его коже.

— Следовательно, то животное, которое гналось за мной, — тихо сказал он, — хотело воспользоваться моими тканями для питания своих?

— Похоже на то.

С кислым видом Наследник смотрел на проносящиеся под ними унылые пейзажи. Заметно было, что его первоначальный энтузиазм несколько поубавился.

— Ужасная планета, — сказал он. — Вряд ли мы сможем основать здесь колонию. Вся жизнь этих существ состоит из поиска жертвы и спасения от преследователей. Две цели, два всепоглощающих чувства — голод и страх. Эти чувства парализуют.

— …Или заставляют быть активными. Искать способы выживания. Значит, эволюция должна идти по пути развития мозга.

— Ты все еще надеешься встретить здесь разумных существ? — удивился Наследник.

— Увидим, — уклончиво ответил Поток.

Поверхность дна, над которой они пролетали, стала меняться. Это была уже не унылая плоская равнина. Появились неровности, складки, которые переросли в каменистые холмы и пригорки. Путешественники приближались к рифовой зоне океана. Вода стала теплее. Количество живности заметно увеличилось. Появились островки губок и актиний, похожие на цветущие клумбы. Сновали глубоководные рыбы, ползали морские звезды и крабы.

— Прекрасное место для колонии, — сказал Теплый Поток. — Если заселять Землю, то надо начинать отсюда. Вода здесь теплая, чистая, насыщенная минералами. Здесь приживутся и дома, и плантации.

То тут, то там из небольших гейзеров пробивались фонтанчики теплой воды, волнистыми струями поднимаясь вверх и образуя на дне соляные наросты причудливой формы. Вокруг них обосновались колонии актиний и губок. Между их нежными лепестками плавали пестрые рыбы, прыгали морские коньки, под ними извивались тонкие лучи морских звезд. Астронавты выплыли из корабля. Они с наслаждением вдыхали чистую, насыщенную минералами воду. Наследник ликовал. От его уныния не осталось и следа.

— Прекрасно! — восклицал он. — Великолепно! Там, на склоне, можно расположить плантацию транспортных капсул, здесь, у источника, вырастить дома поселенцев. Вдали, на плато, построим космодром и базу для научной аппаратуры, а там, у дальнего гейзера…

Наследник махнул щупальцем в сторону и замер. Так он и стоял с поднятым щупальцем, глядя вдаль. В его мозгу мигом пронеслись и его радужные надежды на встречу с земным разумом, и слова Теплого Потока о возможности его возникновения на Земле. Наследник смотрел вдаль и видел там свое отражение. У дальнего гейзера, подняв одно щупальце, стоял восьминогий моллюск. Вот он пошевелился, его щупальца начали извиваться, закручиваться в кольца, тело двинулось с места.

Наследник и Теплый Поток переглянулись. Радостное волнение охватило их. Навстречу им двигался их собрат восьминогий, представитель земной расы, и, как они не сомневались, разумной расы. Пришельцы медленно поплыли навстречу землянину. Представители разных планет молча разглядывали друг друга. Землянин вблизи оказался настоящим гигантом, раза в три превосходящим размерами астронавтов. Мощные мышцы перекатывались под толстой кожей. Два глаза на голове смотрели настороженно и злобно.

Теплый Поток топтался на месте. Его подсознание говорило ему об опасности, а разум толкал вперед. Постепенно в его душе зародился страх. Он протянул щупальце, чтобы увлечь Наследника назад, к кораблю, но тот неожиданно шагнул вперед, высоко поднял щупальце и громко заговорил. Он посылал ультразвуковые импульсы, приветствуя разумного обитателя Земли, он говорил о радости встречи с братьями по разуму, о своих мирных намерениях и о далекой планете, пославшей их. Говоря это, он подплывал все ближе и ближе к аборигену. Казалось, речь Наследника землянину нравится, он стоял неподвижно, прислушиваясь, и вдруг резко сорвался с места, огромным прыжком преодолел разделявшее их расстояние и схватил пришельца. Тот закричал страшно и отчаянно. Землянин подтянул щупальце к отверстию в нижней части тела и стал заталкивать туда свою жертву. Теплый Поток метался рядом, не зная, как помочь другу. Вдруг гигант вытолкнул Наследника из отверстия вместе со струей воды и, перебирая мясистыми щупальцами, отполз в сторону.

Теплый Поток бросился к товарищу. Тот лежал неподвижно, похожий на моток спутанных веревок. Теплый Поток захватил его тело передними щупальцами и поплыл к кораблю.

Наследник лежал в реанимационном отсеке, распластавшись на полу. Вода в отсеке была насыщена лекарственными веществами, выделенными кораблем. Теплый Поток сидел рядом, за перепонкой, отделявшей отсек, печально глядя на друга. Вдруг он вскочил. Ему показалось, что тот пошевелился. Наследник шевельнулся вновь, вяло поднял одно щупальце, затем стал поднимать одно за другим остальные. Два из них не шевелились. На них зияли глубокие раны, оставленные клювом спрута. Он посмотрел на Потока и слабо улыбнулся.

Пора было выбираться с этой чужой, враждебной планеты. Корабль стал набирать скорость, стараясь сильно не вибрировать и не делать резких толчков, чтобы не потревожить раненого астронавта. Он направлялся в район Северного полюса, где приборы показывали наличие толстого слоя водосферы. Там, у кромки ледяного поля, корабль всплыл. Его раковина плавно покачивалась на волнах, а из переднего отсека выползал большой кожаный мешок, заполняясь попутно водородом, выделяемым железой корабля. Когда оболочка мешка наполнилась на треть, корабль оторвался от поверхности воды и взмыл в воздух. Он поднимался выше и выше, увеличивая скорость по мере наполнения мешка. Вскоре он пробил толстый слой кучевых облаков, пушечным ядром проскочил пелену игольчатых перистых облаков и вошел в верхние слои атмосферы.

Опытный корабль хорошо знал свое дело. Это он первым исследовал шаг за шагом ледяную поверхностьЕвропы,оставив на ней заметные издалека следы в виде правильной циклоиды. Это он учился кататься по гравитационным силовым линиям спутников Юпитера — Ио, Ганимеда и Каллисто, как лыжник по снежным горкам. Теплый Поток лишь изредка подправлял его и подбадривал похвалой. Старт был отработан до мелочей еще в магнитном поле

— Пора! — сказал Теплый Поток.

Корабль, напрягая все силы, увеличил отрицательный магнитный импульс до предела. Мощное поле Земли закружило корабль как соринку и вытолкнуло ее на высокую орбиту. Перескакивая с помощью гидравлических импульсов с одного гравитационного уровня на другой, корабль направлялся к отчетливо различимой им точке равновесия, где притяжение подходившей Луны создавало гравитационную турбулентность. Мощный вихрь выбросил корабль из поля тяготения Земли. Подойти к одному из астероидов, мчавшихся мимо Земли в сторону Юпитера, было делом хотя и сложным, но знакомым и привычным для смышленого корабля.

— А нашему кораблю нравится летать в космосе, — сказал Теплый Поток, сидя у постели Наследника. — Он любит скользить по силовым линиям гравитационных и магнитных полей. Ему было интересно… — Он замолчал.

— Он молодец, — отозвался Наследник. — А я вел себя как мальчишка. Размечтался, обрадовался, что встретил собрата по разуму. Нет, видимо, разум все же крайне редкое явление в природе, возможно даже, уникальное.

— Ты знаешь, у меня не выходит из головы то странное существо, разноногое, с большим сложным мозгом и нелепым телом. Нет, все-таки мы еще очень мало знаем об этой планете и о жизни на ней.

— Мы знаем мало, но достаточно, чтобы сделать вывод, что она течет по суровым, жестоким законам, она совсем не похожа на нашу. Страшная, звериная, лишенная разума жизнь…

Наследник метался во сне. Ему снились кошмары. Свирепые рыбины огромными зубами хватали маленьких рыбешек, рыбин разрывали на части белобрюхие чудища, тех в свою очередь терзали гигантские кальмары. Все кружилось в жутком кровавом хороводе, и невозможно было различить, кто сейчас охотник, а кто жертва. Кружение все ускорялось, и наконец все слилось в единое белесое месиво, продолжая кружиться вокруг некоего центра, какой-то темной массы. Эта масса стала расти, набухать, блестя слизью; из нее, как змеи, выползли, извиваясь, мощные мясистые щупальца. Сверкнули злобой маленькие глаза, хищный клюв приготовился схватить жертву. Щупальца потянулись вперед, пытаясь вцепиться в раковину их корабля, но маленький отважный корабль ловко ускользнул от их присосков… Вот он уже летит в космическом вакууме, оставив планету позади. Ликование наполняет душу. Все, опасность миновала! Прощальный взгляд на Землю и… Но что это?! Это уже не Земля, а гигантская круглая рыба, которая, взмахнув хвостом, разворачивается и бросается за ними в погоню. Начинается сумасшедшая гонка. Земля гонится за маленьким кораблем и почти настигает его. Уже видна огромная, усеянная зубами пасть, готовая проглотить корабль. Но спасение близко! Их прекрасная бело-голубая, сверкающая ледяными кристаллами планета выплывает им навстречу из космического мрака. Вот они уже подлетают к ее белому панцирю, вот ныряют в одну из трещин. Спасены! Скорее на дно и не оглядываться, только не оглядываться! Мимолетный взгляд назад. О ужас! Синяя в белой чешуе облаков рыбина открывает гигантскую пасть. Смыкаются челюсти. С хрустом, как яичная скорлупа, лопается километровая ледяная кора. Брызжет во все стороны сокЕвропы —ее теплый плодородный океан. Перемалываются на хищных зубах каменная мантия и железное ядро. Последний рваный кусок исчезает в жадной пасти. Все кончено. Ничего больше нет. Кто же тогда гладит его мягким щупальцем по воспаленному лбу? Мама, конечно же, это его мама…

Наследник открыл глаза. Рядомс нимсидел Теплый Поток и гладил его щупальцем по голове, приговаривая: «Успокойся, это всего лишь сон, только сон…»

— Сон… Конечно! Это просто сон, глупый сон, — быстро заговорил Наследник. — Мы никогда больше не полетим на эту планету. Нам не придется высаживаться на дикой равнине, озираясь от страха, не придется отбивать атаки хищных землян на наши колонии, и наши дети не будут прятаться в камнях, завидев мелькнувшую тень. Они не будут жить в постоянном страхе и просыпаться ночью от кошмаров. Это так? Это правда?

Теплый Поток молчал, все еще держа щупальце на голове Наследника. Наконец он заговорил:

— Да, это правда. Наши дети не будут дрожать от страха и просыпаться ночью от кошмаров. Дикая и страшная планета станет обжитой и уютной. Нам с тобой выпала честь быть разведчиками, посланными колыбелью разума познавать непознанное, отодвигать его за новые границы. Разум, зародившийся на нашей планете, не может застыть в своем развитии. Он ищет новые пути познания, ищет новые области для освоения, новую пищу для размышления. Да, мы ошибались, считаяЕвропуединственной обитаемой планетой. Жизнь есть и на Земле. Дикая, первобытная жизнь. Но не для того мы открыли обитаемую Землю, чтобы никогда на нее не возвращаться. Мы спасем планету от дикости. С помощью наших биотехнологий мы ускорим эволюцию, принесем прогресс, посеем зерна разума и культуры. Это наш долг, долг разумных обитателей Вселенной.

Теплый Поток обернулся в сторону стремительно удаляющейся от них в розовом ореоле гравитационных силовых линий планеты.

— Жди нас, Земля! — воскликнул он. — Мы вернемся, мы тебе поможем!

* * *

Пройдут годы, и на необъятных подводных равнинах Земли вырастут поселения восьминогих. Под защитой биомаг-нитных силовых полей они будут расти и развиваться, отвоевывая себе все новые и новые пространства.Европейцыбудут отлавливать морских обитателей и создавать на их генной основе своих послушных помощников для освоения планеты. Встретятся ли когда-нибудь две разумные инопланетные расы? Вряд ли этого можно избежать. Когда же эта встреча состоится, найдем ли мы общий язык? Сможем ли мы вообще понять, кого встретили? Возможно, примем пришельца за представителя нового подвида осьминогов, взвесим, снимем мерку и заспиртуем. На банку с ним приклеим бирку с каким-нибудь лестным для себя названием. А приклеивание бирки с названием нам, разноногим, часто заменяет решение самой сложной и неразрешимой загадки, и так трудно нам порой бывает догадаться, как загадочны и таинственны в действительности самые обычные и привычные вещи!

Иван АФАНАСЬЕВ

Сергей ЖДАНОВ

ВОПЛОЩЕНИЕ ВЕЛИКОГО БРАТА

Фриц Раунбах впервые прикоснулся к мистике еще в детстве, когда поступил работать рассыльным в лавку к Занцерманам. Здесь продавали экзотические товары из стран Ближнего Востока: благовония, амулеты, таинственные реликвии исчезнувших верований и народов. Маленький Фриц, проходивший через лавку по нескольку раз в день, всегда прислушивался, когда Отто, старший из братьев, расхваливал

В расставленных вдоль стен шкафах за стеклянными дверцами размещались пузырьки с непонятными надписями. Небольшую витрину занимали драгоценные камни, кольца с таинственными символами, выточенные из дерева или отлитые из металла головы неведомых чудовищ. Хозяин умел составлять мази, помогавшие при подагре, готовил отвары для страдающих желудком. В ходу были порошки, изготовленные из толченого рога носорога, желчного пузыря росомахи, сушеной печени акулы. По крайней мере, так было обозначено на этикетках.

Если Отто, побывавший, как говорили, в Сирии и Палестине, знал толк в медицинских снадобьях, то второй совладелец лавки обладал иными талантами. Не сразу Фриц разобрался в том, чем занимался Михаэль. Фриц иногда видел, как Михаэль рисовал на бумаге круги, разделенные на сегменты, и что-то вычислял, а потом долго рассказывал клиенту о результатах. Речь вроде бы шла о движении планет и предсказании будущего.

В то время найти работу было почти невозможно, да и те, у кого она была, с трудом сводили концы с концами. Отец Фрица получал все меньше заказов. Клиенты откладывали требующие ремонта вещи до лучших времен. Раунбах-старший не мог заработать столько, чтобы хватило на прокорм его семье. А Фрицу повезло — Занцерманы взяли его к себе рассыльным и платили не скупясь, сколько бы ни твердили про природную скаредность их нации.

Фриц запоминал приходящих людей. Среди них были не только клиенты. Приходили члены еврейской общины, их раввин, бывали и немцы. Последние увлекались мистическими, таинственными учениями. Понемногу Фриц начинал ориентироваться в этом странном мире. Единомышленники братьев охотно отвечали на его вопросы.

В 1933 году, когда Адольф Гитлер стал рейхсканцлером, Фриц уже превратился в долговязого юнца с дежурной угодливой улыбкой и бегающими глазами. Он не воспринимал происходящее с теми же надеждами, что его отец. Теперь лавка Занцерманов была для него не просто местом работы. Юноша всерьез заинтересовался оккультными учениями. Как ни старались братья держать посыльного подальше от своей тайной мудрости, как ни плевался отец при упоминаниях учения розенкрейцеров или поклонников тайн Тибета, остановить молодое любопытство они были не в силах.

Фриц научился держать при себе свои увлечения. Один из признанных астрологов Франкфурта, Герлад Штроубе, тайно обучал недоросля своему искусству. Фриц уже знал, что искусство магии лишь в незначительной степени познается по книгам. Только учитель, посвященный во все тонкости, владеющий нужными ритуалами, способен передать тайное знание. Но и в таком случае успех учения намного больше зависел от самого ученика. Каких-либо особых врожденных способностей у него, по-видимому, не было, или их не сумели открыть. Их заменили энтузиазм и щекочущий нервы налет тайны.

Молодой Раунбах давно понял, что продаваемые Отто Занцерманом отвары и мази, приготовляемые с использованием заклинаний и наговоров, представляют собой низший уровень магических искусств. Недалеко от него ушел и Михаэль с его астрологией и гаданиями на картах. Фрица влекла иная магия: чтение мыслей, ясновидение, превращения, связь с духами. Об этом в среде посвященных в низшие тайны говорили многозначительными намеками. Кое-что можно было прочитать в древних манускриптах Михаила Майера или Соломона Трисмозина. Штроубе пересказывал ученику их труды, базирующиеся на авторитете величайшего мага, Гермеса Трисмегиста.

Но для магов Германии наступили не лучшие времена. Адольф Гитлер, сам обладающий изрядной оккультной силой, не терпел соперников. Когда в 1934 году в рейхе запретили все предсказания судьбы и принялись уничтожать оккультную литературу, Фриц понял, что прежней жизни пришел конец. Отныне в Германии могли заниматься магией только приближенные к Гитлеру люди. Фриц поневоле задумался, на кого же ему опереться.

Своему учителю Герладу Штроубе молодой Раунбах сказал, что он по семейным обстоятельствам вынужден отправиться в Мюнхен, к родне матери. Он просил учителя рекомендовать его кому-либо из посвященных в тайные знания. Мистик и чернокнижник отыскал ему самую лучшую протекцию. Когда Фриц прибыл в Мюнхен, его принял и обласкал сам Вейстхор, глава отделения древней и ранней истории в главной службе Расы и Населения СС города Мюнхена.

Фриц уже знал, что настоящее имя Вейстхора — Карл Мария Вилигут, отставной полковник армии Австро-Венгерской империи. Вейстхор вел свое происхождение от древней династии немецких королей и обладал памятью всех своих предков. Недоброжелатели, правда, говорили, что он перебрался в Германию потому, что в Австрии никто не принимал всерьез человека, несколько лет лечившегося в психиатрической больнице Зальцбурга.

Юноша соответствовал строгим критериям расовой полноценности, и протекцию ему составили крупные чины СС. Начинал Фриц с небольшой должности в городской партийной организации. Он вошел в группу Туле, членами которой были и фюрер, и Гиммлер. Получив доступ к высшим мистическим тайнам рейха, Фриц узнал, что между адептами национал-социализма и знатоками тибетской магии существуют тесные связи. Далай-лама симпатизировал Гитлеру, перед арийскими мистиками открывались тысячелетние секреты прародины ариев.

Втайне сообщалось, что в рейх постоянно прибывают тибетцы, прошедшие ритуал Тантры Калачакры, даровавший возрождение в последующей жизни в Шамбале — тибетском эквиваленте Валгаллы, рая для погибших в бою воинов. При жизни бойцы, прошедшие ритуал, могли воздействовать на космические вибрации. Их возможности не поддавались определениям с помощью привычных мерок. Посвященные в Тантру Калачакру изменяли будущее, прозревая в нем судьбы отдельных людей и стран, как в раскрытой книге.

Многие часы Фриц проводил в медитации. Он не мог, как Гиммлер, вызывать духов умерших, не обладал, как Вейстхор, родовой памятью. Не смог он стать и знатоком магии. Его уровень был иным — рядовой посвященный, верный слуга высших руководителей рейха.

Мартин Хойзель, штандартенфюрер СС, разъяснил Фрицу его обязанности:

— Среди практикующих мистиков большинство — шарлатаны или полусумасшедшие. Так было всегда, так будет и в дальнейшем. Любой человек, владеющий действительно выдающимися способностями, заинтересован в том, чтобы скрываться среди шарлатанов или малоспособных. Нам, СС, нужно точно знать, кто чего стоит. А тебе предстоит не только наблюдать за всей этой публикой, причем не только в Германии: на тебя возлагается задача убирать тех, кто, пусть даже случайно, способен помешать нашим целям.

А тем временем тайная государственная полиция вылавливала враждебных рейху гипнотизеров. Следы их деятельности появлялись то в одном, то в другом месте. У свидетелей обнаруживались провалы в памяти, которые не могли восстановить даже лучшие психиатры Германии. Только ясновидцы и гипнотизеры могли помочь, и Фриц занялся координацией их работы.

В рейхе участились необъяснимые исчезновения. Средь бела дня пропадали люди, и не просто люди, а те, кем как раз накануне заинтересовалось гестапо и за кем была установлена наружная слежка. Один из ясновидцев, с которым работал Фриц, не раз воспринимал вибрации от действий мощных гипнотизеров.

— Я чувствую, когда они

— Скажи, Герман, — Фриц всегда обращался к старому ясновидцу с почтением, потому что не раз оказывался свидетелем его таланта, — быть может, это действительно один человек? Который колесит по рейху без остановок, спасая от гестапо то еврея, то враждебно настроенного немца?

— Не знаю, Фриц. Не смогу определить. Но я чувствую, что почерки все же разные. Мне кажется, их несколько. Но один из них действует активно, а остальные — лишь изредка. Обратись лучше к сильнейшему.

Последней фразы Раунбах не понял. Герман впал в присущую старикам дремоту, и Фриц терпеливо ждал, когда один из лучших ясновидцев рейха проснется, чтобы спросить, кто же этот сильнейший. Сам он, во всяком случае, такого не знал.

Фриц сидел возле камина, пламя которого согревало ноги дремавшего в кресле старика, и размышлял. Да, с 1938 года, когда усилились запреты на оккультную практику и евреев начали отправлять в трудовые лагеря не выборочно, а всех подряд, многие посвященные в тайные учения намекали, что в Германии объявился сильнейший маг. Никто не мог сказать о нем что-либо определенное. Быть может, сейчас Герман назовет его имя?

— Прости, я не понял. О ком ты говорил, как о сильнейшем?

Ясновидец пристально поглядел на молодого эсэсовца.

— А ведь ты не врешь, Фриц, ты действительно его не знаешь. Его истинного имени я не смогу тебе назвать. Не знаю. Себя он именует Густавом Кротким, доктором алхимии. Его присутствие я чувствую постоянно. — Герман встряхнул головой, и Фриц подумал, что ясновидящего его ощущения скоро сведут в могилу. — Он действует не грубой силой, нет. Он настоящий мастер. Еле заметное воздействие, но почти постоянное. Оно и ночами прерывается лишь на пару часов.

Откуда-то ясновидящий, как и другие оккультисты, знал что Густав Кроткий действует в интересах рейха и что не следует его ни разыскивать, ни сообщать о нем другим. Фриц подумал, что это может оказаться умелым внушением. Он начал было самостоятельные поиски Густава, но они прервались в самом начале.

В канун нового, 1939 года Раунбах вышел из здания берлинской полиции и прямо у входа наткнулся на поджидавшего его мужчину среднего роста, с потемневшей от загара кожей, в шляпе-котелке и в длинном черном кожаном плаще на меху. Аккуратная бородка, длинный нос с горбинкой, темные глаза с длинными ресницами, узкие бесцветные губы. Фриц мгновенно понял, кто перед ним.

Не сделав ни одного движения, хотя бы отчасти напоминавшего приветствие, незнакомец скрипуче произнес:

— Господин Раунбах, мы можем поговорить в моей машине. Она стоит вон там, — мужчина кивком указал на приткнувшийся у тротуара «Майбах». — Называйте меня Густав Кроткий.

Устроившись на заднем сиденье, Фриц вопросительно взглянул на севшего рядом алхимика. На переднем сиденье вышколенный шофер в форме СС с безразличием смотрел в ветровое стекло. Густав неспешно достал из кармана плаща коробку гаванских сигар, вынул одну и принялся раскуривать. Раунбах подумал, что алхимик родом с берегов Средиземного моря. Что-то подталкивало его к такому предположению. Может, темные волосы и смуглая кожа, а может, мягкость движений. Впрочем, Фриц не имел навыка общения ни с испанцами, ни с итальянцами и мог ошибаться.

— Я знаю, Фриц, кому вы подчиняетесь, к какому заданию готовитесь. Мешать не намерен. А вот разыскивать меня не стоит. Я служу высшему руководству и отдавать отчет не обязан даже вашему шефу — рейхсфюреру Гиммлеру. А сейчас — идите и забудьте о моем существовании.

Густав Кроткий не действовал на Фрица гипнозом, по крайней мере ни одним из известных ему способов, и Фриц мог воспроизвести в памяти каждое слово из их разговора. Но как-то так получилось, что долгие месяцы Раунбах совсем не вспоминал про доктора алхимии, не пытался его разыскать, не собирал о нем сведений.

Шло время; умер старый Герман, двоих астрологов фюрер лишил своего расположения, и они отправились в трудовые лагеря, пропал бесследно в Польше один из гипнотизеров. Все выдающиеся ораторы перешли в Министерство пропаганды, к доктору Геббельсу. Их осталось всего десять человек, тех, кто мог помочь делу национал-социализма, используя недостижимые другими способы.

Мартин Хойзель встретил его приветливо:

— Ты хорошо поработал, твой отчет высоко оценил сам рейхсфюрер. Молодец. Возьми недельку отпуска, съезди к родным, вдохни воздух Германии.

— Мне кажется, воздух Германии изменился.

— Война, мой юный друг, что поделать. Сейчас не время для расслабленности и сомнений. Рейх расширил жизненное пространство, но вместе с новой территорией к нам попали серьезные враги. Их надо выявить. Густав Кроткий показал пример: обнаружил одного из гипнотизеров, которого еще ты пытался поймать. Евреем оказался, каббалистом.

— Как он его обнаружил?

Штандартенфюрер пожал плечами. Жест этот у сидящего в кресле человека, одетого в домашний халат, выглядел проявлением слабости.

— Ты знаешь, мой юный друг, что Густав Кроткий не подчиняется рейхсфюреру. Мы не можем отдавать ему приказания, нам запрещено интересоваться его делами и переходить ему дорогу. Не знаю, кому он служит, Гессу или самому фюреру, но трогать его нельзя ни при каких обстоятельствах. В этот раз он помог нам, возможно, по своим собственным мотивам. Я присутствовал при начале этой операции…

Мартин Хойзель рассказал, что тогда доктор алхимии прямо в кабинете самого Хойзеля, даже не заперев двери, раскрыл на столе свой саквояж. Он извлек из него черную мантию и остроконечный колпак и облачился в них. В кабинете Хойзеля находились тогда, кроме алхимика и хозяина кабинета, трое: Зигфрид — ясновидец, Клаус — гипнотизер, из числа подопечных Раунбаха, и Гельмут — адъютант Хойзеля. Все они, несомненно, были посвящены в секреты рейха, все знали, что в самом сердце Германии бродит неуловимый враг, прозванный Шмелем. Прозвали его так потому, что он, как и шмель настоящий, рвал любую приготовленную для него паутину.

Густав Кроткий нарисовал на полу извлеченным из саквояжа кусочком древесного угля пятиугольник. Он попросил всех встать, взявшись за руки, в углы пятиугольника. В центре алхимик установил небольшую глиняную плошку, расписанную спиралями. Он налил в нее масла из особой бутылочки черного стекла, высыпал в масло порошок из шкатулки и вставил в плошку фитиль из просмоленной веревки. Алхимик зажег фитиль и принялся читать заклинания на неведомом языке.

Стоявшими в углах людьми овладело странное оцепенение. Над плошкой поднялся и сгустился дым, Густав нараспев читал заклинания, и дым уже окутал весь кабинет.

— Запомните его, это — Шмель. Сейчас он в Дрездене. Вы, четверо, отныне увидите его и узнаете в любом месте. Его искусство против вас бессильно.

Затем Густав произнес одно слово, и световой столб погас. Оцепенение, владевшее присутствующими, исчезло. Алхимик собрал свои вещи и молча ушел, не попрощавшись. На следующее утро четыре группы гестаповцев, во главе которых стоял кто-либо из видевших Шмеля, прочесывали центральные улицы Дрездена. Удача улыбнулась Зигфриду. Он вышел из машины тайной полиции немного сзади быстро шагающего Шмеля, догнал того и оглушил ударом по голове.

Каббалиста взяли и даже начали допрашивать. Вначале, пока он не полностью пришел в себя, удалось добиться нескольких признаний. Самых начальных: кто, откуда, на кого работает, какое выполняет задание. Затем каббалист полностью пришел в себя и остановил свое сердце…

Рассказ Хойзеля заинтересовал Фрица серьезнее, чем он проявил это перед штандартенфюрером. Густав провел обычный обряд вызывания духов, причем духов светлых, из высших миров. Так, во всяком случае, этот обряд описывался Псевдо-Манефоном. Зачем? Ясно же, что обряд не действует, что сила Густава Кроткого состоит не в произнесении заклинаний и не в умении начертать пентаграмму. Похоже, доктор алхимии счел нужным утаить истинные методы своей работы.

Подтверждало такое предположение и дальнейшее его поведение. Он больше не помогал людям Хойзеля, которые сбились с ног, отыскивая других враждебных гипнотизеров: Ящера, Тополя, Слона, Фантома, Китайца. Были еще и другие, но лишь для вышеперечисленных удалось установить особенности их стиля действий.

Вернувшись на службу, Фриц обнаружил, что страх испытывал не только он один. Заглушая страх, накачивал себя шнапсом Зигфрид. Отводили глаза и опускали головы все гипнотизеры, едва упоминалось имя алхимика. Только Хойзель относился к алхимику спокойно.

— Мы, арийцы, люди грубые, сильные. Нас всякими мистическими штучками не запугаешь.

В середине мая 1941 года Фриц поздно вернулся домой. Теперь он был владельцем небольшого дома на окраине Берлина. Поставив машину в гараж, он переоделся, поднялся к себе в кабинет и сел в кресло, привычно сосредотачивая взор на мандале, висевшей на голой стене кабинета. Кабинет, как и другие комнаты особняка, был полностью лишен украшений. Вся мебель в доме была казенной, она принадлежала имперскому управлению безопасности. Из личных вещей Фрица в доме, кроме этой мандалы, используемой для медитаций, была только небольшая библиотека оккультной литературы да десяток различных справочников.

Фриц не любил ни Берлина, ни этого дома. Но что делать — сейчас он вынужден почти непрерывно находиться здесь, в столице, где разом сходились следы и Фантома, и Китайца, и Ящера. К тому же здесь действовали агентурные сети англичан, которые гестаповцы никак не могли раскрыть, и Фриц был вынужден им помогать, отрывая своих людей от их главной работы.

Возвращаясь вечерами, он восстанавливал силы при помощи лицезрения мандалы и выполнения определенных ритуалов, изученных им в Тибете. Вначале он пробовал снимать усталость выпивкой, но она вредно влияла на его работоспособность. А главное — его люди тонко реагировали на его состояние. Стоило Фрицу дать им задание, будучи под воздействием спиртного или же не проспавшись после воздействия вчерашней порции, как у гипнотизеров и приемщиков астральных волн не получалось совершенно ничего.

Фриц руководил теперь четырьмя гипнотизерами, двумя приемниками астральных волн; кроме того, в его группе числились четверо астрологов, от которых в их сегодняшней работе не было никакой пользы. За время, прошедшее с момента создания группы, ее состав изменился. Кое-кто ушел в другие группы, были самоубийства, а самый главный козырь группы, Бремехопф, плетущий нити будущих судеб, был подло убит в начале года.

Фриц склонялся к мысли, что его смерть — результат действий Ящера. Бремехопф, незаметный полнеющий коротышка, выходил из дверей булочной, и в этот момент ему стало плохо. Охранявшего его агента сразу подвергли гипнодопросу, и он припомнил, что навстречу коротышке в булочную входил господин в мундире гражданского служащего. Припомнили господина и в булочной, но клятвенно уверяли, что Бремехопфа тот не касался.

Мистик умер на месте от сердечного приступа. Вскрытие, которое по настоянию Раунбаха проводилось очень тщательно, обнаружило в дыхательных путях погибшего следы синильной кислоты. Господин в мундире бесследно пропал. Свидетели, истинные арийцы, прекрасно разбиравшиеся в многообразии существовавших в рейхе мундиров, так и не смогли припомнить, какому же министерству принадлежал мундир.

Фриц знал, что Бремехопф заплетал нити судеб нескольких важнейших врагов рейха. Результаты должны были наступить вскоре, не позднее нынешней осени. Но Меняющего Судьбы убили, а другого такого мастера не было не только в Германии, но и среди союзников или покоренных народов. Размышления Фрица, в результате созерцания мандалы приобретавшие все более отвлеченный характер, так на этот раз и не достигли уровня полного отсутствия мысли. Помешал раздавшийся внизу звонок.

Густав Кроткий, доктор алхимии, не раздеваясь, присел в кресло нижней залы.

— Я тебя давно не видел, и прежде всех дел — вопрос из прошлого. Ты действительно обнаружил магический меч?

Фриц озирал холеное лицо мага, так и не снявшего богатой меховой шапки азиатского покроя. Казалось, от алхимика веет холодом, Фрип мгновенно почувствовал, что полностью продрог. Стужа проникала в самые кости, а на душе стало неуютно и уныло. Непослушными, странно онемевшими губами Фриц пробормотал:

— Нет. Это была ловушка для одного предателя. Я даже не знаю, существует ли такой меч в нашем мире.

Алхимик сел поудобнее, расстегнул длинное кожаное пальто. Раунбах почувствовал, что ему полегчало. Стужа превратилась в неприятный, но терпимый озноб, губы и язык его вполне слушались. Это он обнаружил, непроизвольно облизнув пересохшие губы.

— Вина, господин алхимик? Может, сделать грог?

— Спиртного не употребляю. И ты бросай, если не хочешь сгинуть среди ничтожеств. Меч существует, поверь, это точно. С его помощью подготовленный человек может решить исход любой битвы задолго до ее начала.

Фриц ничего не сказал в ответ, приходя в себя после первых минут разговора. Он понимал, что Густав только что получил ответ на очень важный вопрос. Понимал он и то, что ответить неправду на вопрос алхимика он бы не смог. Наверное, не смог бы никто на его месте. Густав Кроткий умел подчинять себе людей. Не так, как Гиммлер или доктор Геббельс, увлекая за собой. Алхимик действовал, запугивая. И было неизвестно, что он собирается сделать с Фрицем Раунбахом, который был совершенно не в силах

— Когда ты запустил фальшивку об обнаружении меча, всколыхнулись многие нити сокрытого от профанов астрального бытия. Потому я и предположил, что меч действительно найден. Но потом картина очень запуталась, и к правильному выводу я пришел недавно. Это мне урок. Обычная шпионская уловка смогла разбудить активность многих выдающихся магов, а их действия так усложнили расстановку сил, что я больше года блуждал впотьмах, борясь с призраками. От тебя — не ожидал.

— Я выполнял приказ.

Фриц промямлил банальную фразу, не зная, что сказать. Чутье подсказывало — Кроткий принимает его за действующего мистика. Но почему? Кроме обостренного чутья на людей и их неприятности Раунбах не замечал за собой ничего сверхъестественного.

— Мы здесь одни, ты можешь говорить открыто. — Алхимик, не глядя, швырнул назад свою роскошную шапку, и та в полете вдруг подпрыгнула, зацепившись точно за крюк вешалки. — Без твоей собственной воли Мартин Хойзель не отдаст тебе ни одного приказа. Ты — телепат-приказчик. Слабый. Хватает твоих сил лишь на твоих подопечных или на людей, колеблющихся в своем выборе. Припомни, кто из твоей группы покончил с собой? Как ты к ним относился?

Потрясенный Фриц мгновенно понял, что все сказанное — правда. Так вот почему его принимали так любезно все оккультисты. Он же просто приказывал им это сделать!

— Теперь вот что. На днях Рудольф Гесс перелетел в Англию. Арестован Шульте-Штратхаус. Но истинный вдохновитель этого странного поступка — Хаузхофер-старший, советник фюрера из общества Туле. Знаком?

Фриц кивнул. Он знал, что общество Туле, в которое фюрера посвящал Теодор Морелль, развивало арийский оккультизм, основанный на идеях высшей расы. Членами общества были рейхсфюрер Гиммлер, маршал Геринг, доктор Розенберг. Барон Зеботтендорф, вдохновитель существования ордена, вскоре ушел в тень и ныне выполнял деликатные поручения общества на Ближнем Востоке. Исключая руководителей рейха, с ведущими членами общества Туле Раунбах был лично знаком.

— Предать он не мог, клянется, что так подсказали звезды: личное появление Гесса в Англии приведет к тому, что британское правительство начнет искать пути к миру с Германией. Ты, наверное, понимаешь ход моих мыслей?

— Кто-то из неприятельских гипнотизеров внушил ему эту идею, — кивнул Фриц, — и я даже догадываюсь кто. Судя по стилю — Китаец.

Страх и внутренний холод оставили наконец его тело. Сейчас он чувствовал страшную усталость. Не было сил ничему удивляться. В уме Фриц быстро сообразил: Китаец, если это был он, добивался совсем не устранения Гесса. Когда станет известно, что второй человек в партии совершил столь чудовищный поступок, руководствуясь советами астролога, всех астрологов рейха уничтожат. Конечно, личные астрологи фюрера уцелеют.

— Скоро большинство астрологов отправят в лагеря. Потеря невелика. Но могут прихватить и всю твою группу. Пойдешь завтра же к Хойзелю, попросишь о переводе тебя лично и еще нескольких человек в один из институтов Аненэрбе. Они официально занимаются проблемами наследственности и расы, но там есть и другие отделы.

— Астрологов я брать с собой не должен, — утвердительно произнес Фриц, угадывая мысли Густава.

— Гипнотизеров своих тоже всех не бери. Возьми тех, кто моложе, у кого больше сил. Предстоит большая работа на Востоке. Не Тибет, не Палестина, — предугадал вопрос собеседника алхимик, — Россия. Советы нам изрядно помогли — безо всякой шумихи уничтожили почти всех своих оккультистов. Но кое-кто остался, уцелел. С ними в первую очередь нам и предстоит сражаться.

— Вам известно, что мы, Стражи, — Николай Павлович произнес это слово, выделив его паузой, — постоянно отслеживаем астральное поле во всей Европе. У каждого своя зона наблюдения. Работа сложная, должен вам доложить. Надо разобраться в мешанине непрерывно поступающих сигналов, выявить среди них повторяющиеся, установить их «почерк» и местонахождение источника. Кстати, именно так были вычислены и вы.

Пожилой, пенсионного возраста человек нелепо смотрелся в форме капитана НКВД. И все же сидящий за столом молодой человек в гимнастерке без знаков различия и в штатских серых брюках внимательно его слушал.

— И вот примерно с 1931 года мы стали отмечать появление мощного, быстро экранирующегося генератора излучения в Центральной Европе. Поначалу грешили на Адольфа Гитлера. Он взаправду обладает некоторыми мистическими способностями, но отнюдь не такими, что способны повернуть ход мировой истории. Подозрение падало и на ближайшее окружение фюрера, в частности на Альфреда Розенберга и Ялмара Шахта. Для того чтобы достоверно установить места их пребывания, нам периодически устраивались командировки. Вот почему я сравнительно неплохо знаю германскую политическую кухню.

Молодой человек по фамилии Кондрахин слушал, понимая, как ему повезло. Перед ним был один из немногих уцелевших мистиков Советского Союза. И работать отныне им предстояло вместе.

— Это было нелегкое дельце! Но обстановка накалялась, и незнакомый нам человек все чаще включал свои сверхъестественные способности. Совершенно достоверно нам удалось установить в марте 1936-го, что им не является ни Гитлер, ни какое другое лицо в его непосредственном окружении.

8 ноября 1939 года в Нюрнберге произошло покушение на фюрера во время его встречи с ветеранами нацистского движения. Здание, где проходило сборище, взлетело на воздух через десять минут после того, как Гитлер спешно его покинул. Нам без труда удалось установить, что предупредил его об опасности астролог Карл Крафт. Гитлер не просто обласкал своего спасителя, но и поручил ему целую группу предсказателей, разросшуюся в имперский институт.

Мы преждевременно обрадовались, думая, что наконец-то отыскали противника, но опять просчитались. Доктор Крафт оказался мелкой сошкой. В дальнейшем энергетические вспышки время от времени повторялись в разных частях Европы, обычно предшествуя той или иной безрассудной, несостоятельной с военно-политической точки зрения авантюре Гитлера.

— И с чего мы начнем? — прерывая рассказ, спросил Кондрахин.

— Ab ovo, — отозвался Николай Павлович. — Сегодня должны родиться два новых человека — в соответствии с подготовленными для нас документами. Прошу запомнить: я Николай Павлович Рейнгарт, фольксдойче из Саратова. Перед самой войной поехал в командировку в Молодечно. Зимой 41-го оказался на территории, занятой немцами. Теперь о вас. Вы значитесь как Иванов Юрий Николаевич, сын известного монархиста, сложившего голову в Крыму во время гражданской войны. Мать погибла в сталинских лагерях после ареста в 1934 году. Посему испытываете к большевикам звериную злобу. Меня знаете с детства как «дядю Колю», друга семьи. В Смоленске оказались по имевшейся между нами договоренности постараться встретиться именно здесь, в доме моей младшей сестры, адрес которой я вам дал еще в Саратове.

Но путь ваш сюда оказался долог и извилист. Вы попали в 10-ю армию, брошенную на помощь окруженному 1-му кавалерийскому корпусу Белова, безуспешно пытавшемуся взять Вязьму. Во время воссоединения вышедших из окружения в районе города Кирова

— Простите, Николай Павлович, — перебил Кондрахин, — а зачем вся эта длинная легенда? Если мы направлены для борьбы с конкретным человеком — магом, стоит ли распыляться?

Рейнгарт усмехнулся, демонстрируя вставные зубы.

— Через три дня в Смоленске вы почувствуете на себе, что такое «новый порядок». Увидите виселицы на улицах, прочитаете расклеенные по городу приказы немецкого командования, и вам многое станет ясно.

— Значит, меня чекисты не сумели выявить, — пожал плечами Кондрахин.

Фольксдойче Николай Павлович переводил ответы заявившего о себе русского мистика представителю института Аненэрбе. Иванов, пожелавший в рейхе числиться шведом по фамилии Йоханссон, уже подписал бумагу, удостоверяющую его согласие участвовать в исследованиях института.

Шульц кивнул, через толстые стекла очков с исследовательской заинтересованностью разглядывая Кондрахина не как диковинку, а как некий предмет, чью полезность еще предстояло определить.

— Вы полагаете, герр Йоханссон, что мы должны поверить вам на слово? — спросил он на ужасном русском. Голос его был скрипуч, как несмазанная дверная петля. — Не угодно ли вам незамедлительно продемонстрировать свои способности?

— Как прикажете… Только не знаю, что вам продемонстрировать.

— Ну, давайте отталкиваться от уже известного, — переходя на родной немецкий, предложил Шульц. — Как вы уверяете — или я превратно понял? — с вашим другом Рейнгартом у вас мысленная связь. Покажите, как вы умеете читать мысли. В соседней комнате сейчас находятся пять человек…

Примерно за год до описываемых событий человек в сером дождевике дождливым вечером недолго провозился с замком створчатой входной двери особняка в берлинском пригороде.

— Фриц Раунбах, я тебя жду, — голос Густава Кроткого, раздавшийся из густой пыльной тьмы, заставил вздрогнуть.

Фриц, только что вернувшийся из Кенигсберга, услышал алхимика, едва вступив на порог своего дома в Берлине. Бывшего своего дома. Теперь, когда он оставил ряды СС, особняка его лишили. Дом стоял закрытый четыре недели, но стоило Фрицу, приехав за вещами, открыть двери своим ключом, как выяснилось, что доктор алхимии ждет его внутри. Фриц не задумывался, как Густав попал в запертый дом. Судя по всему, для доктора алхимии это было пустяком.

Раунбах прошел в свой кабинет, где хозяйски расположился в широком кресле алхимик. В густом сумраке неосвещенной комнаты фигура Густава Кроткого напоминала черного ворона. Даже в помещении он не снял кожаного пальто и черной шляпы с широкими полями. Одет он был слишком тепло для конца сентября, хотя понятно, что его одеяние спасало не только от холодов. Наверняка одежда была заговорена и как-то защищала Густава от чьих-либо враждебных воздействий.

— Господин Густав, — голос Фрица, как всегда в присутствии алхимика становился безжизненным, даже чужим, — согласно вашему указанию я служу секретарем второго отдела Имперского института по изучению родства во Франкфурте-на-Майне, в Кенигсберге нахожусь в длительной командировке. В моем подчинении трое гипнотизеров и один ловец астральных волн. Все они официально числятся умершими в трудовых или концентрационных лагерях. Проживают по чужим документам, как мои слуги. Я снимаю в Кенигсберге особняк…

— А кто дает им клички? — поинтересовался Густав, внимательно слушавший доклад Фрица.

— Я обсуждаю это со своими людьми. Учитываются черты, проявленные врагами в своих поступках. Следующий наш объект — Тополь. Его назвали так потому, что он ограничивает свою деятельность небольшим районом: Пруссия, Силезия, Саксония, Богемия, Моравия, окрестности Вены, генерал-губернаторство. По своим воззрениям — это христианский мистик. Есть подозрения, что он православного вероисповедания.

Густав выпрямился в кресле. Раунбах отметил, что алхимик разом собрался, его речь зазвучала быстрее и четче.

— Возможно, я знаю, о ком ты говоришь. В молодости я встречался с одним таким типом. Он опасен, это действительно настоящий мастер. Я встречал его в Вене. Его невозможно найти, если он пожелает скрыться. Он блокирует астральные вибрации так, что может спрятать от твоих людей не только себя, но и своих друзей.

Доктор алхимии рассказал о предполагаемом Тополе, но Фриц явственно почувствовал: рассказал Густав не все. Что-то он знал о Тополе такое, о чем говорить ему было неудобно. Вероятно, алхимику пришлось бы тогда упомянуть в рассказе и о себе, а этого он всегда старательно избегал.

— Я подал рапорт и покинул ряды СС, — закончил Фриц свой доклад.

Человек в кресле вопросительно поднял брови. Конечно, он спросил, почему Фриц пренебрег той силой и возможностями, которые приносит черный мундир со свастикой на рукаве. И на чье покровительство Раунбах теперь рассчитывал?.

— Я сам не знаю, господин алхимик, что меня толкнуло на этот шаг. Предчувствие, наверное. Покровительствует же мне, как и прежде, Мартин Хойзель.

— Никто не знает, сколько дней отведено судьбою самому Хойзелю. Но теперь поздно об этом говорить. Я не провидец будущего, я его творю. Не знаю, разумен ли твой шаг, но он один из череды неприятных новостей. Их много этой осенью.

Фриц вежливо выразил удивление. В сентябре 1941 года дела Третьего рейха выглядели великолепно. Вермахт на востоке неуклонно приближался к Москве, немецкие войска в Африке осаждали Тобрук, промышленность выпускала все новые виды боевой техники. Но оба оккультиста знали: видимый исход земных сражений лишь следствие тех процессов, что невидимо и неощутимо протекают в астральном мире. Именно там решаются судьбы мира.

Густав неспешно достал из внутреннего кармана бумагу и протянул ее Раунбаху. Подписанная Гиммлером и Мюллером, она предписывала оказывать ее подателю помощь в задержании любого подозреваемого во враждебности к имперским властям.

— Только найди их, Ящера и Тополя, только опознай. Можешь не задерживать, сразу стреляй. Лучше в голову. Не бойся ошибиться. Я прощу любую ошибку. Только в рейхсфюрера не стреляй, ладно? В любом случае.

Доктор алхимии ушел, оставив озадаченного Фрица. Раунбах всегда терялся в присутствии Кроткого, словно его охватывало оцепенение. Вот и сегодня он не то что не осмелился — просто не смог задать интересующие его вопросы. А это здорово могло помочь их группе. Разумеется, если доктор алхимии соизволил бы дать на них вразумительные ответы.

Все необходимые Раунбаху вещи разместились в одном чемодане. По сути, он мог вполне обойтись без них. Просто отдал дань пресловутой немецкой сентиментальности. В поезде, возвращаясь в Кенигсберг, он еще и еще раз вспоминал разговор с Кротким, каждую интонацию мага. Ходили слухи, что Кроткий овладел наследством розенкрейцеров, став воплощением создателя ордена и

На перроне его встретил Шульц — маленький, можно сказать, тщедушный, в длинном мокром дождевике, в неизменных черепаховых очках. Он, единственный в группе, не обладал никакими мистическими способностями, но был воистину незаменим как администратор. Помимо административных способностей, ио это Раунбах тщательно скрывал от всех, неприметный, подслеповатый Шульц представлял собой настоящий генератор идей. Как раз это сейчас и требовалось руководителю группы.

Сев за руль служебного автомобиля, Раунбах дождался, пока Шульц уложит его чемодан в багажник и займет место рядом с водителем. Теперь они были вдвоем и могли говорить без опаски.

Скупо изложив некоторые подробности своей встречи с доктором алхимии, Раунбах пожаловался:

— Шеф поставил перед нами трудновыполнимую задачу: сосредоточиться только на поиске Ящера и Тополя — самых неуловимых наших противников. А всех прочих, на кого мы уже затратили уйму времени, оставить в покое. Но с нашими силами это все равно что искать иголку в стоге сена!

— Ну, если нам не ограничиваться только истинными арийцами…

— Да вы с ума сошли! Рейхсфюрер придет в ярость!

— Не думаю, — проскрипел в ответ Шульц. — Розенберг, Геббельс — эти да, но только не Гиммлер. Он умный человек. Подготавливаем же мы диверсантов из числа русских перебежчиков и дезертиров. Упор можно сделать на том, что если завербованный нами человек придется не ко двору, он будет тут же ликвидирован. Уничтожение пятой колонны — тоже ведь немалая польза.

Раунбах задумался и молчал до самого особняка. И только вынув ключ зажигания, он невнятно пробормотал:

— В этом что-то есть.

Наутро в Берлин ушла секретная депеша. Несмотря на то что ее содержание охраняла сама фамилия адресата, Раунбах повсюду заменял понятия «маг», «мистик», «гипнотизер» выражением «потенциально пригодные исполнители».

Через две недели его бумага вернулась обратно. На чистом белом фоне в левом верхнем углу было написано от руки бледно-зелеными чернилами: «Одобряю. Гиммлер». Одновременно Шульц доложил о существенном увеличении финансирования их группы.

Именно годичной давности резолюция рейхсфюрера явилась начальной причиной встречи Шульца с Кондрахиным в Смоленске в августе 1942 года.

А за полгода до того, в феврале 1942 года, в самый разгар русского контрнаступления под Москвой, Шульц заочно представлял Раунбаху нового сотрудника:

— Мирча Ковач, 1912 года рождения. Родился в Румынии — город Бельцы. Окончил университет в Бухаресте, преподавал немецкий язык в гимназии. После захвата Советами Бессарабии был вынужден оставить работу, перебивался случайными заработками. С детства отличался способностями к распознаванию и лечению заболеваний, но, до того как вынужден был оставить работу, пользовал только родственников и соседей. Платы за лечение не брал.

Шульц поднял глаза на Раунбаха, слушавшего его со скучающим видом, и пояснил уже от себя:

— Ковач всегда считал, что его дар угаснет, если он начнет корыстно его использовать.

Раунбах устало спросил:

— Православный, должно быть?

Шульц утвердительно кивнул и продолжил:

— Когда остался без работы, этот дар спас его от Сибири. Он вылечил радикулит у важного комиссара. Тот ему денег не предлагал, зато защитил от преследований НКВД.

— На что же он жил? — Раунбах постепенно заинтересовался представляемым персонажем.

Шульц пожал плечами:

— Бессарабия. У всех виноградники, сады, огороды. С голоду не умрешь, а он по старой памяти давал частные уроки немецкого. Ковач владеет также французским и венгерским языками.

Мирча Ковач тем временем сидел в комнате первого этажа и глядел на серое зимнее небо Кенигсберга. Его подавлял этот серый, каменный город, где цвета шинелей, камней и зимней опустевшей земли сливались в унылую гамму.

Он все еще не мог понять своего положения. С одной стороны, его охраняли и везли как задержанного. С другой — спрашивали, когда и что он желает есть, пить, удовлетворяя его просьбы без ограничений. Охране приказали доставить его в Кенигсберг, ничего больше он узнать от них не смог.

Его поместили в комнате, всю обстановку которой составляли вешалка для одежды у входа, круглый стол, сработанные еще в прошлом веке два стула с толстыми прочными ножками и деревянная скамья вдоль стены. Принесли поесть — сосиски с капустой, эрзац-кофе, мармелад. В распахнувшуюся без стука дверь вошел долговязый молодой человек в гражданской одежде: светлых мятых брюках и свитере. «Нервное истощение и начинающаяся язва желудка», — мгновенно определил Мирча Ковач. Незнакомец сел на свободный стул и принялся разглядывать Мирчу.

— Меня зовут Фридрих Раунбах, — произнес он спустя минуту, — ваше имя мне известно. С моим здоровьем вам все ясно?

Кивнув, Ковач изложил свой диагноз. Фрицу сказанного показалось мало, и он въедливо принялся расспрашивать знахаря, что еще тот может сказать. Интересовало его вообще не состояние его внутренних органов.

— Мне кажется, — неуверенно проговорил увлекшийся Ковач, — что у вас на затылке есть очень активная точка, постоянно излучающая энергию. Она маленькая, но у других людей на этом месте обычно нет вообще ничего.

— Отлично, Мирча. Давай перейдем на «ты», здесь так принято. Сможешь увидеть такую же точку у других людей? Желательно — издали.

— Расстояние не столь важно. А сумею ли, не знаю. Я впервые в жизни с этим столкнулся.

Фриц ненадолго вышел, а вернувшись, представил Ковачу сутулого, изрядно облысевшего человека средних лет, от которого ощутимо несло дешевым табаком.

— Отто фон Шпугель, наш главный специалист. Как у него с этой точкой?

Вместо активной точки у Шпугеля имелся целый диск, в несколько сантиметров диаметром. Он был живым, но энергии не излучал. В остальном лысый Отто был человеком несчастным: плохие сосуды, уплотнения в легких, больные суставы. Вполне вероятно, что он страдал бессонницей и глушил кофе огромными порциями.

За Шпугелем последовал Ян Кайзер, тощий молодой человек, почти что здоровый. У него не было той активной точки, зато он концентрировал мощную энергию в мышцах вокруг глаз и губ. Мирча счел его склонным к депрессии.

Третьим к нему зашел Фриц Хендтад, огромный детина почти в два метра ростом,сгустой копной пепельных волос и черной всклокоченной бородой. У него была активная точка на затылке, но очень слабая. Хендтад изумительно владел голосом, располагая к себе любого. Мощные, тренированные легкие, здоровое сердце. Мирча сразу понял, что длинный Фриц ума небольшого, и окружающие вертят им как хотят.

Курт Франк вошел в комнату, опираясь на палочку. У него имелась активная точка, почти как у Раунбаха, но видно было, как его энергия вытекает сквозь нее в пространство.

— Курт, простите, вам сколько лет?

— Без двух годов шесть десятков, Мирча, сынок. Мы здесь все на «ты».

Курт страдал отложением солей, да и печень его отказывалась работать. На круглом ухоженном лице всегда присутствовала радостная

Последним в комнату вошел доктор Шульц. Обычный человек, состояние здоровья которого соответствовало возрасту. Активной точки нет, печень и почки работают идеально, разве что зрение подвело.

— Доктор Шульц — наш администратор, — счел нужным дать пояснения Фриц Раунбах, едва человек с внешностью рядового чиновника вышел из комнаты. — Ян студент, медик.

Фриц пел в хоре. Курт преподавал историю. Они гипнотизеры. Незаменимы, когда у свидетеля почему-то образовался провал в памяти.

Ковач промолчал.

— Отто фон Шпугель способен улавливать астральные вибрации. Стоит кому-то совершить действие, требующее выброса астральной энергии, он его засечет. Я — руководитель группы. Мы разыскиваем тех мастеров астральных воздействий, что бродят по рейху, похищают захваченных нами агентов врага, убивают наших людей. Отныне, Мирча, ты с нами. Твоего согласия не спрашиваю. Во-первых, ты, насколько я помню, пострадал от большевиков и имеешь все основания поддержать рейх в его священной борьбе с западными плутократиями и большевизмом. Во-вторых, все люди с такими, как у тебя, способностями, нами учтены. Либо они служат нам, либо уничтожаются. Молчи, я уже догадался, что ты выбрал. Рад видеть тебя среди нас.

Шульц переместил Ковача на второй этаж, где жили остальные гипнотизеры и лысый Отто. На третьем этаже располагались сам Раунбах, которому принадлежал дом, и Шульц, записанный домоуправителем. Мирчу оформили садовником, записав под вымышленным именем. Шульц вывел его в сад, вроде для того чтобы указать его обязанности. Но про сад и его состояние администратор даже не вспомнил. Он вынул из кармана пачку фотографий и, не выпуская их из рук, показал Ковачу.

На них были его жена, мать, дочери, младшая сестра. Все в черном, печальные.

— Румынская тайная полиция сообщила вашей семье, что вы расстреляны как русский шпион. Сигуранца имеет пометку в своих списках — членов семьи не трогать без санкции немецких властей. Так что за них можете не беспокоиться, с ними все будет хорошо, пока вы с нами, — добавил администратор буднично. — Вчера к вашей жене заходил наш человек. Он представился вашим другом и передал ей порядочную сумму денег.

Вынув из кармана какую-то бумажку, Шульц прочел, сколько именно передали его жене.

— Это расписка. Можете удостовериться в подлинности подписи вашей супруги. Наш человек будет регулярно заходить в гости и обеспечит вашим родным безбедное существование. В Румынии ведь люди живут небогато?

Только при этом вопросе Ковач немного пришел в себя. Он машинально пробормотал:

— Очень бедно.

Перед глазами вставали картины убитых горем близких, и эта болезненная картина притупляла ощущение своей обреченности. Кто он? Человек, чьи способности случайно понадобились для выполнения секретного задания. Что его ждет после? Смерть. Чтобы все известные ему тайны умерли вместе с ним.

Шульц, взглянув на остолбеневшего учителя немецкого, вынул из кармана еще несколько пачек фотографий:

— Семья Раунбаха, только без тех братьев, что сейчас на фронте. А это — родные фон Шпугеля. Родители Кайзера. Отец и сестра Хендтада. У Курта живых родственников нет — английские бомбардировщики постарались.

Последнюю пачку фотографий Шульц вознамерился было вернуть в карман не показывая, но Мирча спросил: «А здесь кто?» — и Шульц показал ему фотографии.

— Семья Елены Кочутис. Вот и она сама. Девушка квартирует неподалеку отсюда; господин Раунбах счел неправильным, чтобы девушка жила среди стольких мужчин.

Мирча спросил, не скрывая ехидства, так как терять ему было уже нечего:

— Ее тоже расстреляли за шпионаж в пользу русских, как и остальных?

Шульц то ли не услышал иронии в вопросе, то ли пропустил ее мимо ушей. Он ответил вполне серьезно, как говорят о правилах спряжения глаголов:

— Казненными и умершими в трудовых лагерях числятся Шпугель и гипнотизеры. Девушка записана пациенткой нервного отделения. Между нами, — Шульц понизил голос, — она действительно больна. У нее бывают состояния, когда она не знает своего имени и называет себя Лаурой. Когда она становится Лаурой, то забывает свое прошлое, кидается на всех мужчин без разбора и тащит их в кровать. Там она ненасытна.

Шульц облизнул губы и неохотно спрятал фотографии.

Покидать пределы сада Ковачу запретили. Да и зачем? Теплой одежды у Мирчи не было, как не было и документов. К тому же он числился расстрелянным. Задержи его на улицах патруль, чего он мог ждать? Только настоящего расстрела.

Дом свободно покидали только Раунбах и Шульц. Кто-либо из них привозил продукты, Хендтад готовил. Пищу поручили ему, у остальных получалось куда хуже. В доме хватало выпивки, но к ней никто не притрагивался. Франк много читал, пытался играть с Мирчей в шахматы. Хендтад в свободные минуты пел в своей комнате. Лысый Отто постоянно спал, просыпаясь лишь затем, чтобы поесть или выкурить очередную сигарету.

Ян Кайзер утром и вечером выходил в сад, чтобы сделать довольно интенсивную зарядку. С Мирчей он не разговаривал. Об обитателях дома ему рассказал Курт.

— Ты, сынок, на Яна не обращай внимания. Он наслушался нашей пропаганды и почитает зазорным разговаривать с неарийцами. Он у нас образцовый нацист.

Разговор происходил в саду. Мирча уже понял, что дом прослушивается, и это известно всем его обитателям.

— Дылда Фриц глуп как пробка. Его держат за то, что он своим голосом вгоняет в транс любого. Ему поручают предварительные допросы, только узнать, видел свидетель наш объект или нет. Окончательную работу проводим или я, или Ян. К сотрудникам полиции и эсэсовцам допускают только Яна.

— А что делает Елена?

Курт поинтересовался, видел ли ее Мирча. Ковач признался, что видел только фотографию.

— На фотографии, конечно, Елена — некрасивая девка, тощая, тихая, с печалью в глазах. Когда она становится Лаурой, ты можешь ее не узнать. Какая женщина! Мужчины просто падают к ее ногам!

Курт опомнился и продолжил извиняющимся тоном:

— Елена способна определять, в каком месте раскинута ментальная защита. Та защита, под которой наш враг скрывается от Отто. А после, определив это место, она становится Лаурой. В самые первые разы мы еще не знали, что с ней делать. Был случай, — Курт смущенно опустил голову, — она в машине употребила, как самцов, нас всех. Тогда даже Ян с трудом вспомнил, что мы на задании. Но в тот раз мы опоздали, объект ушел. С тех пор, едва Елена становится Лаурой, кто-нибудь из нас приказывает ей сидеть неподвижно, — Потом, выполнив всю работу, отвозим ее домой. И господин Раунбах там снимает гипнотический приказ.

Отведя глаза в сторону, старый учитель пробормотал:

— У Елены будет ребенок от

Через два дня после описываемого разговора, когда сырой февральский ветер нес с залива мокрые хлопья снега, фон Шпугель подал сигнал тревоги. По звонку собрались в зале на первом этаже. Лысый Отто расстелил на столе карту. По его словам, астральный выброс был слабым и коротким. Недалеко случайно что-то совершил человек с природными неразвитыми способностями? Или за десятки километров проявил свою силу настоящий мастер? Определить это Отто не мог.

Гипнотизеры и Мирча сидели молча в креслах вдоль стен, Отто возле стола, а Фриц Раунбах примостился у низенького столика с телефонным аппаратом. Услышав звонок, он мгновенно снял трубку.

— Отто, это Гамбург. Пиши направление…

На карту легла вторая линия, тянущаяся от Гамбурга к юго-востоку. Ловец астральных волн гамбургской группы тоже зафиксировал выброс астральной энергии, что означало проявление действия настоящего астрального мастера.

Через несколько минут на связь вышел Мюнхен. Фриц Раунбах, не стесняясь присутствующих, орал в трубку.

— Принял я направление! Почему задержались с рапортом? Что?

Он положил трубку на рычаг и повернулся к Отто фон Шпугелю:

— Штроубе умер. Сердечный приступ. Мюнхен нам больше не поможет.

Лысый Отто скрестил на карте три линии и зачитал название ближайшего к месту их пересечения города. Название никому ничего не говорило. Отто пояснил, что ехать туда лучше всего от Кракова. Предполагаемое действие астрального мастера случилось на границе генерал-губернаторства и Словакии, в Татрах.

К телефону подошел доктор Шульц. Он вызывал машины, объяснял маршрут движения группы. Коротко взглянув на руководителя группы, он вопросительно произнес:

— Елена?

— Едет, — раздраженно ответил Раунбах, — Мирча тоже.

Выехали в двух мощных просторных машинах. Мирчу посадили вместе с бородатым Хендтадом и Куртом Франком. Шульц остался.

Бородатый гипнотизер устроился на переднем сиденье, и Ковач с Франком смогли болтать в свое удовольствие, опустив стекло, отделяющее передние сиденья от остального салона. Машина, плавно покачиваясь, неслась по ровной дороге.

— В рейхе дороги отличные, в Польше нам придется похуже. С первым выездом тебя, сынок! — папаша Курт радовался жизни, как ребенок. — Лучше безнадежное дело, чем надежное безделье, ха-ха!

Мирча засыпал старого учителя вопросами, на которые тот отвечал охотно. Раунбах всегда сажает на первые сиденья Яна и Фрица, которые способны мгновенно подчинить себе любого проверяющего документы офицера. Поэтому группа не нуждается в пропусках, форме, оружии. Впрочем, оружие есть у водителей, которые обязаны выполнять любые приказы Раунбаха.

Странно, но Мирча ощущал полное доверие лишь к Раунбаху и Курту. Откуда-то он знал, что хориста между собой называют Дылдой, Курта — Хромцом, а Яна все зовут по фамилии. Отто был для всех — Лысый Отто, Шульц был Шульцем, существом обычным и потому — совершенно безопасным, несмотря на потуги шпионить за всеми и попытку угрожать свободе родственников. Фрица Раунбаха уважали, зная — он своих в обиду не дает. Елену боялись, как боится человек здоровый сумасшедшего.

Раунбах с Кайзером вышли из здания краковского управления государственной полиции, и лысый Отто пересел к ним в машину.

— Тебя выгнали, чтобы ты своими сигаретами не отравил фройляйн? — радостным вопросом встретил его Дылда Фриц. — Или гестапо ничего не знает и отныне ведешь нас ты?

Отто мрачно буркнул в ответ:

— В том районе больше трех десятков лесных домиков без телефона. Во всех временами отдыхают немецкие офицеры. Чтобы их все проверить, потребуется три дня. Горы, снегопады, дороги плохие. Список отдыхающих возьмем на месте.

«Мерседес» мчался по вечернему Кракову. Мирча многое слышал о красоте города, но через окно машины древняя столица Польши впечатления не производила. Темно, малолюдно, попадаются разрушенные здания. Затем он уснул.

Разбудил его резкий голос эсэсовца, проверявшего документы. Дылда Фриц что-то ответил ему бархатистым голосом — смысл от Мирчи ускользнул, — и эсэсовец застыл как истукан. С заднего сиденья вылез Курт, протянул эсэсовцу удостоверение. Пока тот разглядывал его, Курт о чем-то спрашивал, а потом сунул голову в машину и потребовал карту. Отпустив отдавшего честь эсэсовца, Курт уселся на прежнее место.

— Вчера в одном из домиков умер от сердечного приступа Вильгельм Цосс, оберштурмбанфюрер СС. Сообщили только сегодня утром. Время смерти совпадает с зарегистрированным тобой выбросом ментальной энергии. Я полагаю, здесь поработал Тополь. — Франк обращался к Отто, показывая ему место на карте.

Отто кивнул и протянул карту водителю:

— Вот в эту деревню.

Вторая машина следовала за ними. Узкая, засыпанная по краям снегом дорога петляла в густом лесу. Небо над ними посветлело. Все пассажиры машины молчали. Мирча сосредоточился и обратил внимание на то, что активное образование в виде диска на затылке Отто пульсирует. Ловец астральных волн прикрыл глаза, прислушиваясь. Затем тронул плечо водителя:

— Останови.

После остановки и переговоров Отто с Раунбахом Мирчу пересадили во вторую машину. Ян Кайзер словно бы не заметил его появления. Дремавшая в углу машины девушка на секунду приоткрыла глаза, улыбнулась Ковачу и снова их закрыла. Раунбах опустил загородку и принялся инструктировать Мирчу. В деревне, от которой уходила дорога к месту смерти Цосса, он должен проверить всех жителей. Искать следовало очаг активности или необычное образование в области затылка.

В деревне, состоящей из двух параллельных улиц и небольшой площади, Раунбаху сообщили дополнительные подробности. Вильгельм Цосс, оберштурмбанфюрер СС, являлся одним из тщательно охраняемых сотрудников секретного конструкторского бюро. Само бюро располагалось под Берлином, в Науэне, а Цосс проводил испытания новых образцов вооружений в Чехии, на заводе в Млада-Болеславе.

В горы конструктор выехал на отдых, вместе с охраной и несколькими заводскими инженерами. Раунбах проинструктировал экипаж первой машины и кивнул Ковачу — действуй, мол. Мирча, облаченный в теплое добротное пальто, без шапки, неспешно двинулся по улицам, рассматривая прохожих. Польским он не владел, поэтому к общению не стремился.

Поиски закончились безрезультатно. Конечно, Раунбах предпринял свои действия, и все население деревни вылезло на улицы, беззастенчиво разглядывая приезжих. На Раунбаха особого внимания не обращали, вслед Кайзеру бросали опасливые взгляды, на Елену поглядывали с сожалением. От приехавших на грузовике вслед за группой Раунбаха эсэсовцев отводили глаза. Впрочем, те селянам глаза не мозолили, быстро надели лыжи и мелкими группами исчезли в нависающем над деревней лесу.

Когда группа уже направлялась назад, в Кенигсберг, Фриц Раунбах сел рядом с Ковачем. В машине, где находились Мирча, руководитель группы и Елена, перегородка была опущена, и сидящий впереди Кайзер не мог слышать их разговора.

— Значит, выезд оказался безуспешным? — поинтересовался Мирча.

— Убитый Цосс почти три месяца находился на заводе, в Млада-Болеславе. Тополь, если это он, вполне мог его грохнуть там. Но,

— Может, он украл секретные документы и убил конструктора, чтобы скрыть пропажу?

— Насчет документов придется поинтересоваться. Боюсь, они действительно пропали, а разработка нового вида оружия серьезно затормозится. Но я думаю, что Тополь не стал убивать Цосса на заводе, чтобы не привлечь внимания к этому городку. Тополь ведь где-то постоянно живет, мне кажется — в рейхе. У него свой дом или квартира, документы, родственники. Соседи его знают как добропорядочного обывателя, у властей он не вызывает сомнений. Мы его ищем давно, кое-что о нем известно. Вычислим его место жительства — сможем взять.

Раунбах нервно рассмеялся, отчего Етена повернула к нему лицо и доверчиво улыбнулась.

— Сказал, прямо как доктор Геббельс. Не сможем мы его взять. Стоит ему обратить на нас внимание, и мы через несколько минут станем трупами.

Фриц взял девушку за руку.

— Етена — наша единственная надежда. Она увидит его, несмотря на всю его защиту. Мы все будем слепы, но она сможет его отыскать и пристрелить.

Лицо девушки озарила радостная улыбка.

— Тогда мы сможем уехать в Швецию.

Раунбах повернулся к Мирче и подмигнул, так, чтобы Елена не видела.

— У Елены там родственники. Она очень хочет с ними повидаться, поэтому каждый день тренируется в стрельбе. У нее всегда при себе парабеллум.

Мирча сразу понял, что Раунбах уводит разговор в сторону от очень опасной темы. Девушка считает, что после ликвидации Тополя их отпустят. Их — кого? Фрица и Елену? Всю группу? Раунбах наверняка знает, что это не так, но от девушки это скрывает.

Разговор продолжился ночью. Фриц толкнул Мирчу, положив палец ему на губы.

— Слушай, Мирча. Сейчас Елена спит, Кайзер нас не услышит, водитель тоже. Ты, как и другие, — смертник. Приговорен к ликвидации. Твою жизнь продлят только успехи в поисках Тополя или Ящера. Пока наша группа дает хоть какую-то информацию об их действиях, мы нужны. Наш проигрыш — смерть, наша победа — тоже смерть. Бежать мы не можем, это подставит под удар наши семьи. Тебе я верю, ты вообще не немец, гибнуть во славу рейха тебе незачем. Еще я верю Курту, он уже потерял всех родных, его ничем не запугаешь. Мы разрабатываем план спасения. Надо сделать так, чтобы вся группа погибла на глазах множества свидетелей. И чтобы обязательно остались трупы, в нужном количестве. Некоторые трупы должны годиться для опознания. Кайзера, например, или Хендтада. Остальные окажутся изуродованными до неузнаваемости.

Мирча тихо спросил:

— И ты так запросто говоришь об этом с человеком, которого практически не знаешь?

— Не запросто, Мирча, не запросто. Я ведь тоже кое-чему учен.

— И что потом?

Фриц Раунбах прислушался к дыханию Елены и прошептал на ухо Ковачу:

— Потом — Швеция. Кто сможет остановить гипнотизера, в чьих руках листок бумаги превращается в любой требуемый документ? Курт справится. Он сейчас эту работу не выполняет, чтобы Шульц, который за нами следит, полагал, что ему это не под силу. Я уверен в твоем согласии, а говорю это тебе, чтобы ты сам не предпринял непродуманных действий. Предупреждаю, наш дом в Кенигсберге прослушивается.

И снова потянулись унылые дни затворничества. Раунбах с Мирчей не разговаривал, ограничивался вежливыми приветствиями за завтраком. Курт болтал о чем придется, но один из разговоров на нейтральную вроде бы тему заставил Мирчу серьезно задуматься.

— Свастика, или греческий крест, означала первоначально путь периферийных сил. Есть крест тевтонский, выражающий центростремительную силу, есть равносильный ему мальтийский. Крест с остриями на конце выражает центробежную силу. Но основное значение креста, существовавшее задолго до христианства, — это соединение миров, материального мира и духовного, астрального. Никогда не задумывался об этом, сынок?

Мирча осторожно ответил, что крест всегда понимал в том смысле, что изложен в Священном писании.

— Да, конечно. Но наша деятельность основана на других знаниях, их нет в Библии, нет и в ее толкованиях. А знакома ли тебе символика розы?

Крест и роза. Мирча слыхал, что это символика ордена розенкрейцеров, который в двадцатом веке вроде бы сошел на нет. Курт спрашивал не просто так. Или намекал на что-то, или интересовался познаниями Ковача. Причем спрашивал в присутствии Кайзера, в доме.

— Роза — символ совершенства, завершенности и полноты, — Курт принял молчание Мирчи за незнание, — вместескрестом они символизируют достижение совершенства в обоих мирах. Человек, достигший такого совершенства, умереть не может. Он сохранит свою астральную сущность и воплотится в ином теле, сохранив свою силу и совершенство.

Кайзер насмешливо взглянул на Курта и ядовито произнес:

— Ты бы, Курт, лучше в буддизм перешел. Они все возрождаются к иной жизни, даже не достигая совершенства. Кто бабочкой, кто навозной мухой. Самые благочестивые удостоятся перерождения в собаку. Но у тебя, Хромец, пожалуй есть шансы стать цаплей. Будешь стоять на одной ноге в болоте, и жрать лягушек. Хотя нет, побоишься жрать. Вдруг твой Валентин Андреа возродился в облике лягушки? А ты его — ам, и нет совершенства!

Ян захохотал, довольный сказанным. Курт, сожалеюще взглянув на него, повернулся к Мирче:

— Ты задумывался, с чем явишься в высший мир, когда истекут твои земные дни?

Такие вот разговоры Франк с марта месяца вел постоянно. Ковач от душеспасительных бесед уклонялся, с ужасом убеждаясь, что старый учитель на глазах слабеет и телом и умом. Они еще дважды выезжали в Познань и Данциг, где кто-то обокрал картотеки гестапо. Елену на выезды не брали, Отто ездил в качестве пассажира, на тот случай, если поступит новое задание. Когда Мирча посетовал, что Курт слабеет, Отто непонимающе взглянул на него:

— Тебе что, его жалко? Брось. Он самый счастливый из нас. Его семья погибла, среди нас он единственный доброволец. Хотел бы он уйти, мог бы сделать это в любой момент.

Они сидели вдвоем в «Мерседесе», для них дела не нашлось, а водитель отошел по нужде. Отто прикурил одну сигарету от другой.

— Говоришь, недолго ему осталось жить? Так и мне недолго. Врачи говорят — полгода, восемь месяцев. Ты целитель, скажи: ошибаются?

— Боюсь, что нет. Я тоже помочь не в силах, прости, Отго.

— А лучше, чтобы ты смог. Мне все равно, я так и так умру. Но хоть моя семья не пострадает да доктор Шульц им деньги перешлет. А что будет с остальными после моей смерти? Группа без ловца работать не сможет. Когда Штроубе из

— Не понимаю, какой в этом смысл, — пробормотал Мирча.

Отто со злостью выбросил окурок в окошко, прямо под ноги подходящему водителю.

Вскоре Раунбах повез Ковача в Берлин. Ехали поездом, в сопровождении Шульца и лейтенанта-эсэсовца, подчиненного только администратору. Раунбах обосновал поездку необходимостью натаскать Ковача на распознавание астральных мастеров. Большинство мастеров рейха охраняли штаб Гиммлера, здание гестапо на Принц Альбрехтштрассе, имперскую канцелярию на Фоссштрассе. В Берлине Фриц отвел их в небольшое кафе, заказал скромную еду. Шульц прослушал заказ, не шевельнув ни единым мускулом лица.

Мирча заметил, как резко поднялось кровяное давление у администратора. Ирония ситуации заключалась в том, что Шульц с трудом терпел стряпню Дылды Фрица и рассчитывал как следует полакомиться в столице. Но всеми непредвиденными расходами группы распоряжался Раунбах, это были его личные деньги, и здесь Шульц ничего поделать не мог.

Прошло больше часа, они позволили себе выпить по кружке пива, заказали сосисок, прежде чем Ковач заметил первого астрального мастера. В области затылка у того был не диск, как у лысого Отто, а древовидное образование, уходящее вниз вдоль позвоночника. Выглядел он как типичный служащий почтового ведомства, с обычной, совершенно непримечательной внешностью. Проходя вдоль столиков, он чуть задержал взгляд на Коваче и Раунбахе, сохраняя прежнюю безмятежность лица.

Астральный мастер сел за столик у стены, возле которого стоял всего один стул. К нему сразу подошел официант с подносом и принялся выгружать на стол тарелки. Спустя несколько минут вошел еще один мастер. Низенький худощавый мужчина с восточным желтоватым лицом, в форме унтерштурмфюрера СС. Приостановившись у входа, он поклонился обернувшемуся к нему Раунбаху. Тот, привстав, приветствовал вошедшего наклоном головы.

У этого астрального мастера Ковач обнаружил мощный энергетический узел, занимающий почти весь мозг. Человек с восточным лицом сел за столик возле стены, у которого тоже стоял один стул. И его официант начал обслуживать немедленно, не дожидаясь получения заказа.

Проводив взглядом выходящего астрального бойца рейха, довольный Фриц лукаво взглянул на Шульца:

— А что, господа, не покушать ли нам в свое удовольствие? Доктор Шульц, закажите нам еду по своему выбору. Я вашему вкусу полностью доверяю. А Мирча, знаток вин, пусть выберет, что мы будем пить.

Сам Фриц вино только пригубил. Привычный к выпивке Мирча чувствовал легкую усталость, а доктор Шульц с эсэсовцем прилично набрались. В поезде они быстро уснули. Раун-бах удовлетворенно оглядел сопящих немцев, выглянул в коридор, закрыл дверь. Он обратился к Ковачу на французском языке. Говорил Фриц плохо, но Мирча смысл сказанного понимал.

— Наш план остается в силе. Но требуется время. Сейчас ты будешь искать нам нового ловца, на смену Отто. Ездить будешь с Шульцем. Не пробуй бежать, Шульц всегда берет с собой скрытое сопровождение. Нам нужен ловец, Мирча. Найдешь, пока Отто еще жив, — спасешь свою семью, себя. Меня и Елену тоже.

— А Курта?

Франц пожал плечами:

— Если он к тому времени еще будет в здравом уме. Ты боишься, как мы обойдемся без гипнотизера? Придется тебе самому. Это нетрудно. Я покажу тебе в анатомическом атласе нервные центры. Ты умеешь воздействовать на любой орган на расстоянии. Затормозишь немного работу этих центров, потом отдашь приказ, и его выполнят. Можешь взять несколько уроков работы голосом у Дылды Фрица.

Мирча покачал головой:

— Я не могу вредить людям. Бог не простит.

— Уроки все же возьми. А вредить ты не будешь, твое воздействие продлится всего минуту. Никто не умрет, не заболеет. Вспомни, на другой чаше весов жизнь твоих родных.

— Дилемма дьявола, — обреченно вздохнул Ковач и отвернулся.

В доме возвратившийся из Болгарии Ковач обнаружил лишь одно — ничего не изменилось. Дылда Фриц стоял у плиты, Кайзер читал газеты, Раунбах задумчиво разглядывал карту Европы, испещренную пометками, смысл которых был ведом ему одному. Курта в его комнате не было.

— Он не дождался тебя, — лысый Отто проснулся в кресле, когда Мирча потрепал его по плечу, — все хотел раскрыть тебе великую тайну иной жизни. Он оставил тебе записи, они в твоей комнате.

— Курт умер? — напрямик спросил Мирча. — По какой причине?

— Веская причина, Мирча, очень веская. Пуля калибра семь целых, шестьдесят две сотых миллиметра в затылке. Приказ отдал господин Раунбах, а выполнил Ян. Иначе было нельзя. Старина Курт совсем рехнулся, начал говорить такие вещи, что подвел бы нас всех под расстрел.

Ян поднял голову от газеты, встретился глазами с Ковачем, кивнул в знак согласия и вновь уставился в газету.

— Мы похоронили его в саду, как положено. Приходил священник, исполнил обряд. Только табличка на могиле не с его настоящим именем.

Отто прикурил сигарету и вызвался проводить Мирчу к могиле.

— Сам найду, — невежливо буркнул Ковач, направляясь к выходу.

«Целями Братства Креста и Розы являются: 1) устранение монархической формы правления, замена ее правлением философски избранных (не достигнута, Мирча, слишком мало посвященных); 2) реформация науки и философии на началах Истинного Знания (мы сейчас дальше от истины, чем в 1614 году, когда был опубликован манифест «Слава Братства»); 3) открытие универсального лечения, или панацеи (в мире физическом панацеи быть не может, но посвященный, соединяющий собой два мира, может лечить так, как будто он сам — панацея. Ты, сынок, уже сделал первые шаги, ты близок к первой вершине — Софии. Вторая же вершина — Каббала, а вершина третья — Магия). Основатель ордена, Христиан Розенкрейцер, жил 106 лет, а потом заключил себя в сосуд философский, где его тело хранится нетленно, а через 120 лет возвращается к земной жизни. Истинные члены Ордена скрывают от непосвященных свою принадлежность, собираясь раз в год в Доме Святого Духа, который существует скрытно для непосвященных. Истинные розенкрейцеры способны становиться невидимыми, исцелять на расстоянии, они превзошли всю человеческую мудрость. Я мал и невежествен, но и мне пред смертью открылась великая истина. Лишь ты, Мирча, способен меня понять. Я получаю знания прямо от Высшего Существа, я преодолел границу между мирами…»

Начало записок Франка еще было на что-то похоже. По крайней мере, это был нормальный немецкий язык, и Ковач улавливал, что именно Курт хотел сказать. Дальше шли схемы, диаграммы, латынь, буквы еврейского алфавита, непонятные рисунки, числа. Если что и было на немецком, то лишь беспорядочный набор слов.

В комнату вошел Раунбах и спросил, кивнув на разложенные листы с записями:

— Разобрался?

Ковачу пришлось признать, что нет и что вообще эти записки писал не вполне здоровый человек. Раунбах просмотрел несколько листов:

— Это одна из пятнадцати схем розенкрейцеров, опубликованная в 1735 году Георгом фон

Конечно, Фриц предпочитал разговаривать в саду, потому и намекнул на посещение могилы. Мирча взял кусок хлеба, чтобы покрошить птицам на могиле Курта, и они вышли из дома.

— Курт не только нес полную чушь об устройстве нашего мира и мира астрального, о бестелесных братьях ордена и собственном приобщении к тайнам. Это было не страшно, только утомляло. Он выбалтывал, сам того не замечая, наш план спасения. Я был вынужден его убрать, сославшись на его сумасшествие.

— Он действительно сошел с ума?

— Не специалист по психике, но очень похоже. Я знаю, что у розенкрейцеров есть такое представление: душа прикована к телу тремя связями. Освобождение от них позволяет достичь бестелесного существования. Соответствующие процедуры называются: «отливка расплавленного моря», «изготовление бриллианта розы», «получение философского камня». Курт утверждал, что прошел первую из них. Только я не уверен, что он знал, какая — первая.

Мирча недоуменно посмотрел на Фрица:

— А ты знаешь — какая? Разве орден все еще существует?

Фриц знал многое. Что орден был основан в 1400 году, что его основатель, именуемый — Наш Прославленный Отец и Брат, действительно жил невообразимо долго; что в ордене, когда он решился заявить миру о своем существовании, состояло всего восемь истинных посвященных, и это число не должно было увеличиваться. Орден скрывал своих членов, пряча авторство их книг за псевдонимами, именами приближенных к ордену, просто создавая мистификации. Фрэнсис Бэкон, Гете, Сен-Жермен — были ли они членами ордена? А Иоганн Валентин Андреа? Существовал ли такой человек или это один из псевдонимов Бэкона? Где находился их Дом Святого Духа, не в Карлсбаде ли?

Позже орден стоял за созданием масонских лож, искусно стирая память о себе. Но, согласно уверениям Фрица, орден Креста и Розы продолжал существовать.

— Его истинные адепты способны «поднимать розу с креста», то есть отделять астральное тело от физического, не впадая в безумие. Я знаком с одним таким мастером… Курт этого сделать не смог; впрочем, он все равно был обречен. Хватит о нем. Мне звонил Шульц, сказал, ты нашел ловца.

— Болгарский крестьянин, недалекий, но себе на уме. Его опасно обучать. Почувствовав свою силу, он попытается сбежать. Я таких людей знаю. Вдали от дома они себя плохо чувствуют, и это нельзя изменить ни страхом, ни подкупом.

Фриц покачал головой:

— У нас что, есть другой ловец? Ты помнишь, я заподозрил, что Тополь скрывается в Млада-Болеславе? Есть косвенное подтверждение — выброс астральной энергии в Праге. Что там произошло, мы так и не поняли. Обрати внимание, Тополь не стал скрывать Прагу, но он скрывал маленький городок неподалеку. Недавно произошел еще выброс, в Брно. Машина с командой гестаповцев ехала на задание и неожиданно врезалась в столб. Погиб только их командир, умер от сердечного приступа. Так что подготовим болгарина — и в гости к Тополю.

Кенигсберг встретил Кондрахина затяжным моросящим дождем. Все было серым: и небо, и вокзал, и дома, и люди. На площади у вокзала их ждала машина. Пожилой водитель, не поприветствовав приезжих и ни о чем не спросив Шульца, немедленно вырулил с площади на прилегающую улицу.

В дороге Юрий и Николай Павлович то и дело крутили головами, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть, но серый дождь поглотил город. Рейнгарт дважды пытался о чем-то спросить Шульца. После второго вопроса доктор коротко приказал ему заткнуться.

Двухэтажный приземистый особняк за высокой металлической оградой оказался конечной точкой их путешествия. Шульц надавил кнопку электрического звонка.

Открыть им вышел высокий белокурый молодой человек лет двадцати пяти, которого Юрий поначалу посчитал охранником. Но тут же, видя, как подтянулся доктор Шульц, понял свою ошибку.

— Доклад потом, — жестом остановил молодой немец Шульца, — а сейчас проводите сотрудников в отведенное им помещение.

Вечером их вызвали к Раунбаху. По пути Юрий успел шепнуть Рейнгарту:

— Постарайтесь прощупать их мыслеполя.

— Я делаю это непрерывно, — так же шепотом отозвался Николай Павлович, — весьма средненькие всплески. Интересующий нас объект здесь не присутствует. Хотя общий фон очень насыщенный.

Сопровождающий их один из обитателей особняка распахнул дверь в просторный зал. За длинным прямоугольным столом сидели десять человек во главе с Раунбахом. Среди них находился и доктор Шульц.

— Ну вот, вся команда в сборе! — удовлетворенно воскликнул Раунбах. — Позвольте, господа, представить: Юрий Йоханссон, чтец мыслей, с переводчиком. Присаживайтесь, не стесняйтесь. Руки по швам у нас держать не принято, да и «хайль» кричать не обязательно.

Такое вступление очень не понравилось Кондрахину. Чем непринужденнее обстановка, тем труднее держать себя в рамках выбранного образа. Он даже предположил, что все это инсценировано специально для него, но вскоре поневоле отбросил эту мысль.

Раунбах не просто выглядел усталым. Он вымотался до предела. С того дня как ему доложили, что в Пруссии вновь объявился Тополь, он спал не более трех часов в сутки. В таком же ритме жила и вся его группа, к тому моменту уже интернациональная по составу.

— Ну, Мирча, — обратился он к довольно молодому человеку с глубокими залысинами и внимательным взглядом темно-карих глаз в сеточке морщин.

Тот с минуту вглядывался в невозмутимое лицо Кондрахина, после чего развел руками:

— Ничего не понимаю. Видимо, доктор Шульц что-то напутал. У юноши абсолютно никаких проблесков. Зато у переводчика… Солидно, однако!

— Шульц, как это понимать? Кто из них читает мысли?

Администратор, сверкнув толстыми линзами, уверенно указал пальцем в сторону Кондрахина.

— В самом деле, Йоханссон? — требовательно спросил Раунбах. — Вы способны сделать это прямо сейчас? Например, уловить, о чем думаю я сию минуту?

Кондрахин кивнул.

— Отлично. А ты, Христо, займись своим прямым делом. Итак?

Кондрахин театрально повернулся полубоком, засунул руку в карман и уставился на Раунбаха, сощурив глаза. Мысль гитлеровца, которую тот повторял про себя, он давным-давно превратил в образ. Но спектакль с немигающим взглядом требовался ему, дабы скрыть свои истинные способности.

— Господин офицер думает о чашке настоящего арабского кофе со взбитыми сливками, и обязательно в красной чашке.

Раунбах изумленно откинулся на спинку тяжелого старинного стула и посмотрел сначала на Мирчу, потом на простодушного вида мужичка, о которых говорят «сам себе на уме».

— Да ровно ничего, Фриц, — первым откликнулся Мирча. Вслед за ним и Христо отрицательно покачал головой.

— Тогда как же он узнал? Черт возьми, с таким явлением я еще не сталкивался! Древнескандинавская магия, говорите?

Уже поздним вечером Раунбах предложил Ковачу подышать в саду чистым воздухом. Неспешно двинулись они к могиле Курта

— Ты что-то можешь объяснить? — спросил Фриц.

— Ровным счетом ничего, — ответил румын, — распознавать людей с особыми способностями научил меня ты, и что я могу к этому добавить? Ни светящейся точки, ни диска, ни тех странных образований, которые я видел у других мастеров астрала. Он что, действительно настолько точно прочитал твои мысли?

— Абсолютно. А самое главное, я думал словами, конкретной фразой, а выяснилось, что немецким он практически не владеет. Так, отдельные дежурные фразы. Для того и переводчик с ним. Так как же он тогда смог понять, о чем я думаю? Да… А что старик?

— Видимо, врожденные способности, о которых он даже не догадывается. Огромный, сверкающий и вращающийся диск, выходящий за пределы черепа. Куда там Отто или Наба-еву! Кстати, а Христо что-нибудь уловил?

Раунбах рассеянно покрошил на могилу бывшего ловца астральных вибраций традиционный кусок хлеба.

— Утверждает, что никакого возмущения ментального поля не было. С какой стати ему врать? Да и работал он в последнее время совсем не плохо. Неужели такая мощная защита? Да нет, даже Тополю такое не под силу. Его-то мы засекаем за сотни километров.

— Да, жалко, что Елены сегодня не было. Она-то бы защиту увидела, — сделав несколько шагов в сторону особняка, темнеющего за деревьями, сказал Мирча. — Как она?

— Нянчится с малышом. Счастливая, — помрачнев, сказал Раунбах.

Родившийся в мае ребенок серьезно осложнил их планы. Инсценировка гибели всей группы должна быть исключительно убедительной. А для этого количество обнаруженных трупов должно точно соответствовать составу группы. Сейчас их тринадцать. Трое должны уцелеть. Ну, три обезображенных взрослых трупа — не проблема. А как быть с ребенком? И где провести эту акцию?

Вначале Раунбах думал — и Ковач был с ним солидарен, — что лучшее место — это проселочная дорога где-нибудь в Польше. Наскочили машины на мины, на то и война. Ребенок спутал все карты. С какой стати грудной малыш окажется ночью в оперативной машине секретной группы, выехавшей на задание? Поднять на воздух особняк? Совсем не реально. Какие еще диверсанты в Кенигсберге?

— Да лежите! Встают у нас по сигналу общей тревоги — один долгий гудок. Я попрошу вас, Рейнгарт, уже завтра начать с вашим напарником занятия немецким языком. Через месяц он должен говорить совершенно свободно. Пока все. Спокойной ночи!

Раунбах захлопнул дверь и недовольно поморщился: в комнате уж слишком явно пахло спиртным. До этого в его особняке выпивали лишь на Рождество и в день рождения фюрера, да и то по наперстку. Ну ладно, будем считать, что новобранцы отметили новоселье, подумал он, лишь бы остальных не споили.

Юрий же не преминул возможностью прочитать мысли своего «шефа». В голове Фрица Раунбаха оказался хаос: тысячи отрывочных картинок, среди которых неизменным оставался только образ младенца. Почему-то ребенок вызывал у Раунбаха чувство отчаяния. Может, это сын Раунбаха, погибший при бомбежке? Можно было задать Фрицу ментальный вопрос, но это означало возмутить астральные вибрации, что делать Юрий поостерегся. Так и заснул он, недоумевая, почему этот немец, враг его страны, вызывает у него чувство жалости.

Наутро Раунбах проинструктировал Кондрахина, работой какого рода тому придется заниматься. Выглядел Фриц еще более утомленным, чем накануне.

— Наша группа ориентирована на поиск и уничтожение всего лишь двух противников. Им даны условные клички: Тополь и Ящер. Кто они, мы доподлинно не знаем. Зато хорошо известны их дела. Оба обладают выдающимися мистическими способностями, что позволяет им бесследно исчезать с места очередного преступления. Основная их практика — это мысленное воздействие на расстоянии, вызывающее у жертвы остановку сердца. Ящер, впрочем, изредка прибегает и к традиционному оружию. Уничтожают они целенаправленно достаточно крупных чинов СС, а также нас, тех, кто реально может с ними побороться.

Как боремся? В группе есть ловец астральных вибраций, это болгарин Христо Набаев, вчера ты с ним познакомился. Что такое астральные вибрации? Ну, это выплеск энергии при проведении какого-либо магического действия. Впрочем, тебе это не потребуется, ты ведь работаешь по каким-то своим, незнакомым мне каналам.

Так вот, Христо должен уловить очередной выплеск мыслительной энергии, идентифицировать его источник и, по возможности, установить его местонахождение. Такие ловцы есть еще в нескольких группах, подобных нашей, в разных городах. Они обязаны немедленно позвонить мне. Получается нечто вроде пеленга.

Как только удается установить, где находится объект, немедленно выезжает наша группа. Иногда в полном составе, иногда частично. В основном гипнотизеры, способные выудить у возможных свидетелей заблокированную информацию, а также — обязательно Мирча Ковач, который видит скрытые признаки мистических способностей. Есть у нас еще специалистка, легко улавливающая присутствие ментальной защиты. Ценный работник, но сейчас, по ряду причин, мы ее почти не привлекаем. Вчера ее за столом не было.

«Неприятная новость, — подумал Кондрахин, — про такое я и не слыхал».

— Теперь будешь выезжать и ты, — продолжал Раунбах, — твои способности очень кстати. Особенно учитывая, что присутствие Тополя совсем недавно зафиксировано в Восточной Пруссии.

Сад окружал особняк со всех сторон. Занимал он не меньше гектара и был порядком запущен. Газоны заросли сорняком, среди которого чернели бока осыпавшихся перезрелых яблок.

— Что ты ищешь? — спросил Николай Павлович, наблюдая, как Кондрахин, закинув голову, озирается по сторонам.

— Грушу, желательно дикую. Правда, я слышал, что культурные сорта часто прививают на дичку, так что, возможно, любая подойдет. Вы пока рассказывайте, если есть что.

— Немного, но кое-что есть. Ночью было несколько всплесков информационного поля здесь, в особняке. От кого исходили, не могу сказать — просто не знаю, кто в какой комнате живет. И еще один выброс, куда более мощный, к северо-западу от Кенигсберга.

— Тот, кого мы ищем? — насторожился Кондрахин.

Николай Павлович покачал головой.

— Нет, почерк совершенно иной. Скорее всего тот, кого разыскивают немцы.

Грушевое дерево он обнаружил довольно скоро, едва псевдопереводчик, замерзнув, скрылся в особняке. Груша возвышалась над обступившими ее корявыми яблонями, тянущими к великорослой соседке узловатые руки. Юрий взглянул вверх. Кое-где на ветвях вздрагивали под каплями дождя сиротливые мелкие груши.

Вначале он ощутил только озноб от холодного прикосновения, но продолжал упорно стоять. И лишь постепенно, через несколько минут, почуял доверчивое, радостное и согревающее дуновение. Дерево откликнулось, приняло его в себя, растворило во Вселенной.

Мысли исчезли — одно лишь безмерное блаженство от чувства единения со всем сущим, когда ты присутствуешь везде и нигде, в каждой травинке, в каждом атоме воздуха.

Помимо его воли — о ней сейчас не могло быть и речи — крошечная бодрствующая часть его сознания, повинуясь заложенной программе, начала поиск человека, которого именовали Тополем.

Время остановилось, превратилось в бесконечное пространство, из которого на землю спокойно взирал один-единственный светящийся атом — все, что сейчас оставалось индивидуального от Юрия Кондрахина. Он видел всю планету как бы со всех сторон; но вот обзор начал суживаться, пока не остановился только над одной территорией — Восточной Пруссией.

Приблизившись, Кондрахин увидел десятки вспышек, выбросов ментальной энергии. Какая из них нужная? Здесь нельзя полагаться на здравый смысл, логику или сознание, напротив, его надо полностью отключить. Оно обманет, руководствуясь ложными знаниями и стереотипами мышления. Только безраздельное, безрассудочное доверие к высшим силам может привести к успеху. А как и почему это происходит — лежит за пределами человеческого познания.

Из множества вспышек выделилась одна и стала стремительно вырастать. Теперь Кондрахин видел, что это не вспышка вовсе, а ровное голубоватое свечение, на глазах превращающееся в образ человека, неторопливо бредущего по чистой, типично немецкой улочке. Юрий различал каждую черточку лица молодого красивого мужчины, каждую пуговицу на его костюме, не давая им названия и ни с чем не отождествляя. Так, не размышляя, делает снимок фотоаппарат.

Внезапно идущий слегка вздрогнул и замедлил и без того неспешный шаг, к чему-то прислушиваясь. Когда же он, успокоившись, двинулся дальше, видение стало растворяться, пока не исчезло вовсе. Программа завершила свою работу, и через несколько минут Кондрахин пришел в себя.

Лишь после выхода из глубокого транса Юрий приступил к оценке результатов, восстановил в памяти облик увиденного им человека. Не могло быть и речи об ошибке — Мировой Разум не способен лгать. Где он находится? Географию этих мест Юрий знал весьма поверхностно, но мог бы, пользуясь картой, безошибочно указать населенный пункт, а оказавшись в нем, отыскать ту самую улочку, по которой шел Тополь.

Доложи он об этом Раунбаху, и схватка неизбежна. Скорее всего, не в пользу Тополя. Но планы Кондрахина были прямо противоположны. Тополь — союзник, его надо уберечь. По сути, единственная возможность — установить мысленную связь, хоть это и достаточно рискованно. Именно для этой цели Кондрахин и устроил сегодняшний сеанс. Не представляя человека, ни разу не видев его, выполнить это он не мог.

У самого входа в особняк Юрия встретил длинный непрерывный гудок тревоги, означавший немедленный общий сбор. Он мгновенно понял: Тополь обнаружен. Очевидно, тот мгновенный испуг, испытанный Тополем во время сеанса Кондрахина, повлек за собой непродуманную, инстинктивную попытку выстроить мысленную защиту. Это кратковременное, но чрезвычайно мощное возмущение информационного поля было немедленно уловлено Христо Набаевым.

По широкой лестнице со второго и третьего этажей в столовую быстро сбегали члены команды Раунбаха, словно матросы на корабле во время аврала. Тревоги в их лицах Юрий не заметил. Все были профессионалами, знали себе цену и за время существования группы привыкли к внезапным выездам.

Фриц последним вошел в столовую, убедился, что команда в сборе, и начал без предисловий:

— Только что, две минуты назад, Христо уловил след Тополя. Всего-то в пятнадцати километрах отсюда. На этот раз он не должен уйти. На месте остаются только ловец и… переводчик. Рейнгарт, даю две минуты, чтобы перевести для Йоханссона его задачу: когда Мирча или кто другой из нас укажет ему на человека, он должен по возможности быстро прочитать его мысли. Для всех остальных: все, на кого указал Мирча, должны быть немедленно уничтожены, желательно выстрелом в голову. Поэтому сегодня выезжаем с оружием. Шульц, раздайте револьверы!

Мчась в скоростном автомобиле по затянутым серой дымкой дождя пригородам, Юрий взвешивал шансы Тополя. Главная опасность для него — Мирча Ковач. Вряд ли тот способен пробиться через ментальную защиту, но ведь та не может поддерживаться постоянно, это невозможно физически. Устранить румына? Но как? Мирча ехал вместе с Раунбахом в головной машине.

Но оставалась и другая возможность. Юрий — единственный, кто знает Тополя в лицо. Вряд ли вся группа будет разыскивать противника, бок о бок маршируя по улицам населенного пункта. Неизбежно прочесывание, а значит, либо разделение на мелкие группки, либо вообще придется ходить поодиночке, в поле зрения друг друга. Этим можно будет воспользоваться. Если только к моменту приезда группы Тополь не окажется в помещении. Тогда Раунбах отдаст команду на окружение. Справится ли Юрий с восемью вооруженными противниками? Должен справиться. Они не бойцы в физическом плане. Все их замыслы и планы для него — открытая книга. Но это значит поставить под удар Николая Павловича.

Не успел Юрий прийти к какому-либо решению, как обе машины плавно притормозили посреди улочки какого-то маленького немецкого городка. Все немедленно высыпали под моросящий докучливый дождь. Раунбах отдавал короткие команды.

Как и предполагал Юрий, их разбили на двойки. Ему выпало идти в паре с Яном Кайзером. Перед этим Раунбах отозвал Кайзера в сторону и велел не спускать с Йоханссона глаз, а в случае чего пристрелить. Сколь ни коротка была их беседа, Юрий без труда уловил ее содержание и внутренне усмехнулся.

Хуже было другое. Он, как и Мирча, был ведущим. Остальные должны были следовать за ними, пусть на удалении, пусть по параллельным улицам. Кроме того, в арьергарде групп следовали водители, которых Юрий поначалу не принял во внимание. Среди них могли оказаться и неплохие стрелки.

И все же Кондрахин имел несомненное преимущество: он видел не только самого Тополя, но и улицу, по которой тот шел, мог опознать каждое строение. Оставалось только найти ее. Как жаль, что не удалось обменяться хоть словом с Николаем Павловичем! Тот наверняка тоже засек ментальный выброс, а с его способностью точно определять местонахождение объекта он сейчас был просто необходим. Но Раунбах не предоставил им такой возможности.

Кондрахин долго петлял по городку, словно собака, потерявшая след. Ага! Вот, наконец, и нужная улица. Можно сосредоточиться, уловить ментальное поле Тополя. Из всей группы Раунбаха на это способен только он, и никому об этом не ведомо.

Кондрахин шел первым. За ним, шагах в пятнадцати, двигался Кайзер. По противоположной стороне улицы следовал Дылда Фриц в сопровождении одного из водителей. Где-то неподалеку должен находиться Мирча. Ведь, по замыслу. Раунбаха, именно в обязанности румына входил поиск любого человека с паранормальными способностями. Каким образом он может известить о подозреваемом Юрия, тот не задумывался — времени не было.

Навстречу ему, опираясь на черную

Знает ли Тополь, что сейчас по его следу идет целая слаженная команда оккультистов? Если знает или догадывается, то почему немедленно не покинул этот город? Уверен в своем превосходстве и надеется с помощью банальных в общем-то уловок перехитрить противника? Нет, судя по тому, что успел узнать Кондрахин, на Тополя это не похоже.

Юрий ускорил шаг, увеличив дистанцию между собой и Кайзером. Одновременно что-то неуловимо изменилось в старческой шаркающей походке Тополя. Вряд ли он почувствовал зондирование своего мыслеполя. Скорее всего, Тополь вычислил Кайзера или Фрица. Безусловно, он должен обладать схожими с Ковачем способностями, о чем, пусть косвенно, свидетельствовал его «послужной список».

Старик свернул в узкую подворотню старинного трехэтажного дома за мгновение до того, как его с Юрием пути должны были пересечься. Кондрахин решился. Он всего лишь заглянул в подворотню, чтобы до времени не привлекать внимания немцев.

— Тополь, — негромко сказал он по-русски вслед удаляющейся согбенной спине, — немедленно…

Страшной силы ментальный удар в виде энергетического жгута был нацелен прямо в его сердце. Лишь угол стены да знание боевой йоги спасли Юрия от неминуемой гибели. Он отклонил энергетический поток от себя, закрутил его в спираль и тут же выбросил назад, прямо в бежавшего в подворотню Яна Кайзера, уже спустившего защелку предохранителя на револьвере. Немец упал замертво, не успев ничего понять.

— Немедленно уходи, — прохрипел Кондрахин, — у шоссе в сторону Кенигсберга два автомобиля, совершенно без охраны. Сейчас здесь будут другие.

Тополь на мгновение оглянулся, и на его лице промелькнуло изумление. Оказывается, он попал не в того, кому предназначался удар. В его практике такое было впервые. Но размышлять было некогда. Несколько упругих шагов — и он перемахнул через двухметровый глухой каменный забор, огораживающий внутренний дворик. Кондрахин осел вдоль стены и отключил сознание.

Очнулся он уже в машине. Над ним склонился Мирча Ковач. Румын был спокоен, даже, можно сказать, безразличен. Тут же, на переднем сиденье, находился и Раунбах.

— Все нормально, Фриц, — сказал Ковач, — очевидно, его зацепило только краем. Новичкам всегда везет. Даже внутренние органы не повреждены. Просто шок.

Юрий открыл глаза и застонал, обхватив голову руками.

— Погодите, Йоханссон, не отключайтесь, — приказал Раунбах, — вы должны рассказать о том, что произошло.

— Он же не говорит по-немецки, — напомнил Мирча.

— Черт возьми! Действительно. Но не тащить же сюда переводчика.

— А что говорят остальные?

— Ну, Кайзер уже ничего никому не расскажет. А Фриц с водителем видели какого-то старика в сером плаще и коричневой шляпе. За ним в подворотню и свернул Йоханссон, а Кайзер помчался следом с пистолетом в руке. И вдруг его отшвырнуло навзничь на тротуар, а Йоханссон сполз по стене и завалился на бок. Когда страхующая пара подбежала, во дворике, кстати, вовсе не проходном, не оказалось ни души. Дальше ты все знаешь сам. Погоди — рация. Это Христо, не иначе… Что? В двух километрах к северу? Понял.

Раунбах выскочил из машины и подозвал остальных.

— Объект направился к северу. Видимо, пешком. Едем! Всем быть наготове. Стрелять при малейшем намеке.

— Куда деть труп? — угрюмо спросил один из водителей.

— Погрузите в багажник, — распорядился Раунбах.

Машины помчались на север, к Балтийскому морю. Предоставленный самому себе, Кондрахин принялся размышлять, почему Тополь не воспользовался его подсказкой и не оставил всю группу без транспорта. Может, он все же не русский и языка не понимает? Тогда почему не предпринял второй атаки? Он же понял, что Юрий невредим. Так как ответ в любом случае мог быть только предположительным, Кондрахин переключился на Раунбаха, в машине которого теперь оказался. Немец молчал, и вид его был мрачен. Несмотря на последнее обстоятельство — к полному удивлению Юрия, — немец был доволен провалом поиска. Вновь ненадолго возник образ младенца, но на этот раз связанный с надеждой.

Павел появился на свет морозным январским утром в 1898 году, в родовом имении под Орлом. Впрочем, имением обветшавшую усадьбу называли лишь по традиции. Дохода она не давала, да и отец Павла — кадровый офицер — не обладал даром хозяйственника.

Вскоре семья окончательно переселилась в Орел, выкупив небольшой домик на Первой Дворянской. Именно здесь состоялся первый мистический опыт Павла Недрагова.

Ему исполнилось шестнадцать, когда впервые в жизни он был допущен на спиритический сеанс. Поздним вечером за столом собрались восемь человек, один из которых, точнее одна, — медиум, костлявая тетка с большим отвислым носом и изрытым оспинами лицом. Откуда-то Павлу было точно известно, что она перенесла любовную трагедию и с тех пор ударилась в эмансипацию. Приступая к сеансу, она долго сосредоточивалась, раскуривая тонкую пахитоску. Некурящий Павел старался откинуться на стуле как можно дальше, избегая клубов вонючего дыма. Рядом с ним пристроился кузен Игнат. Он старше и уже неоднократно присутствовал при вызывании духов умерших. Игнат бледен, напряженно сосредоточен.

Вызывали в тот вечер дух Наполеона. Боже, как скучны и предсказуемы оказались провинциальные обыватели! Будь Павел чуть постарше, он просто испытал бы разочарование от происходящего жалкого спектакля. Но в те годы ему было все внове. Темнота, прикосновение рук соседа, истеричные взвизги тетки-медиума. Он постарался вникнуть всей душой в происходящее, расслабился и начал видеть сквозь темноту. Образы…

Образ Наполеона пришел первым: не настоящий император, а лишь иллюстрация в исторической книжке. Образ медиума — ветхая старуха с клюкой в рваном платье, качается на ветру, безуспешно пытаясь закрыться платком, а ветер срывает его, открывая взору морщинистое лицо с кривым носом. На следующий же день Павел понял, что образ тетки-медиума сочетался у него с представлением о Бабе-Яге. А то, что могучим ветром был его кузен, он понял сразу.

Остальных участников спиритического сеанса Недрагов воспринимал в образах маленьких плоских безликих фигурок. А вот себя совершенно не видел и представил, что его просто нет. Медиум-тетка отвечала на пустые вопросы, а он точно знал: происходящее за столом порождается волей Игната. Не знал тогда, понимает ли это сам кузен. Уже не узнать. Игнат умер от тифа в 1918 году.

Когда зажгли свет, все сидящие за столом в изумлении уставились на юношу.

— Павел, ты как здесь оказался? — Кузен совершенно не помнил, что брат участвовал в сеансе с самого начала. Не помнили и другие. Смог! Он

Недрагов удивился, но не испугался такому умению. Может быть, оно спасло ему жизнь на германском фронте. Уже бушевала Первая мировая, и дети дворян считали делом чести надеть военный мундир. Павел окончил ускоренные офицерские курсы и успел вкусить прелестей окопной жизни. Там он и применил несколько раз умение становиться невидимым для окружающих.

Но вскоре фронт развалился. Начались братания с противником, солдаты демонстративно не подчинялись офицерам. Потом и вовсе брат пошел на брата, сын на отца. Скорее всего, Павел примкнул бы к белому движению, если бы не переход на сторону красных генерала Брусилова, которого Недрагов искренне боготворил.

Хлебнув отравы большевизма, семья Недраговых срочно выехала в Прагу, на родину матери. Лишь отец не успел — сложил голову под Царицыным.

Павел никогда не считал себя эмигрантом и практическине общался с русскими ни в Праге, ни в Варшаве. Они были ему попросту неинтересны. Болтуны, погрязшие по горло в иллюзиях.

В 1925 году, в Варшаве, на одной из студенческих вечеринок Недрагова познакомили с приезжим испанцем. Тот не владел польским языком, но свободно говорил на немецком. Среди студентов, собравшихся в комнате, большинство были поляки; кроме родного языка, они сносно болтали и на французском, которого испанец тоже не знал. Поневоле приезжему пришлось общаться только с Павлом.

Густав. Так он себя назвал, не добавив к этому ничего. Недрагов уже тогда мог видеть астральное тело человека, воспринимать его ментальные токи. Мог отличать одаренного, но необученного человека от тех, кто научился применять свою сокрытую силу. Они пожали друг другу руки — и Недрагова как будто током ударило. Он почувствовал действующую на него силу, гнетущую вниз, заставляющую забыть себя, подчиняющую себе. Привычным волевым усилием пропустил этот импульс сквозь себя. Не ответил. Глупо, мелочно соревноваться в силе с первым встречным.

Что он тогда предлагал? Ах да, деньги и власть. Это то, что всегда его влекло. Конечно, он был совсем не беден, но испанскому юноше с неподвижным взором, сводящим с ума романтичных барышень, требовались иные деньги, совсем иные. Он хотел не просто тратить их на себя — он хотел влиять. Сажать на трон новые королевские династии, назначать кардиналов, приводить к власти политические партии. Он понимал: никаких сил, никакого скрытого могущества, никакого таланта к внушению для этого не хватит. Ни у него самого, ни у десятка мастеров ментальных воздействий.

— Вы, Павел, — говорил испанец на великолепном немецком, — холодны, лишены честолюбия, терпеливы. При вашей скрытой силе интересы и запросы — интересы рядового человека. Это редкость среди таких, как мы. Я по сравнению с вами — как неуемный подросток, который вожделеет всего сразу. Представьте, какую мы составим пару! У меня есть шикарный план…

Планов у Густава действительно хватало. Только вот, по мнению Павла, он сам до них недотягивал. Слишком нетерпелив и суетен. И, пожалуй, завистлив. Окопная жизнь научила Недрагова прямо противоположному. Возможно, именно в силу этого обстоятельства они действительно составили бы великолепную пару, дополняя друг друга. Но слишком много было в испанце отталкивающего, неприемлемого для Павла. Впрочем, при последующих встречах Густав был вполне дружелюбен, хотя и не наседал уже с предложениями сотрудничества.

Члены незримого братства настоящих оккультистов регулярно съезжались в некоторые европейские столицы — на других посмотреть и себя показать. Вену избрали для себя сторонники Каббалы и классические европейские чернокнижники, последователи доктора Фауста. В Лондоне собирались тайные жрецы культов друидов, а Париж и Берлин облюбовали теософы. Тогда, в далеком 1927 году, Густав без труда разыскал Недрагова в Вене.

Павел в те годы не скрывался ни от обывателей, ни от мастеров астрала. Просто не было в том необходимости. К себе, правда, никогда никого не приглашал и своих адресов не называл. В том числе и Густаву.

Он ждал Павла на перекрестке, у книжного магазина. Такой же подвижный, сухопарый, в черном отутюженном сюртуке и таком же черном котелке. То, что эта встреча не случайна, было для Недрагова совершенно очевидным.

— Господин Павел! Помните мою скромную особу? Два года назад, в Варшаве… Давайте пройдемся, хочу немного рассказать о своих успехах. Если хотите, похвастать. Знаете, — продолжал он, фамильярно подхватывая Павла под руку, — как-то неожиданно для себя я углубился в чернокнижие. Фауст, Нигидий Фигул и так далее. Да что я вам объясняю? И вот как раз сегодня ночью по заказу одного богатого клиента я буду вызывать дух Асиебеля по классическому ритуалу.

— Подобной ерундой последний раз я занимался в подростковом возрасте, — равнодушно ответил Недрагов.

Густав не смутился. Энергия фонтаном била из него.

— Послушайте, Павел, вы наверняка имели дело с шарлатанами. Я же понимаю, насколько вы владеете ментальной силой. Я предлагаю настоящее действие за пределами известных нам законов физики! Не подделку. Не стану вас убеждать, что вызванное мною существо — действительно Асиебель, хоть я и вынужден так к нему обращаться. Пусть в этом будет убежден мой клиент. Ему страсть как хочется, чтобы Повелитель Морей доставил ему золото с затонувшей каравеллы «Пиноча». Он получит желаемое. На ваших глазах. Заманчиво?

В полночь пятеро участников обряда собрались в большой пустующей квартире одного из больших домов в самом центре Вены. Герр Бушке, лысый низенький толстяк брезгливо сжимал губы, наблюдая за действиями Густава и Андриена. Густав никого из собравшихся друг другу не представил. Заказчик обряда, которого испанец фамильярно называл Людвигом, следил за приготовлениями с трепетом, беспрерывно облизывая тонкие губы.

Густав нарисовал на полу куском угля пентаграмму, а его помощник обвел вокруг нее круг. Пока все стояли внутри круга свободно, но выходить за его пределы испанец запретил. Андриен расставил вокруг круга большие кресты из пальмового дерева и принялся развешивать на них листы пергамента с написанными бледными чернилами заклинаниями. Густав раскладывал внутри круга из крестов нанизанные на нить листы бумаги, образуя внутренний круг. Эти листы тоже были исписаны заклинаниями. Наконец, он образовал внутри этого круга еще один, уже из исписанных свитков пергамента, настолько ветхих, что они рассыпались у него в руках.

Голос помощника прозвучал в полной тишине оглушительно:

— Господа, встаньте по углам пентаграммы и не сходите с места, пока обряд не будет закончен. Соблюдайте молчание. Если станет страшно, можете выть, скулить, хрюкать, лаять; только не произносите никаких слов. Последствия могут быть ужасными. Господин Людвиг, вы помните, в какой момент и с какими словами обращаться к духу?

— Да.

Заказчик обряда ответил шепотом, как будто голос

— Учитель, мы готовы. — Андриен зажег свечу в центре пентаграммы, погасив стоящий на полу масляный светильник. Он выбросил светильник за пределы круга и встал на свой угол пентаграммы.

Стоящая в центре свеча, толстая, черная, кривобокая, издавала дурманящий запах. Густав вытащил из-за пазухи сюртука четырехугольную красную шляпу, исписанную древними рунами и надел на голову. Затем развернул лист бумаги, на котором был изображен какой-то знак. Перегнувшись через три круга с заклинаниями, он положил лист вне круга. Пока все происходило в полном соответствии с текстом известной книги 1524 года.

Засунув правую руку за отворот сюртука жестом Наполеона, испанец принялся читать заклинания. Он читал по памяти, монотонно, используя то немецкий язык, то латынь. Павлу потребовалось известное усилие, чтобы не погрузиться в транс. Астральное зрение показывало, как Густав концентрирует ментальную силу, направляя ее поток вертикально вверх.

— Ассиах, Ассиах, Ассиах! Услышь меня, Астарот! Призываю тебя, Астарот, именем твоим заклинаю: приди, Астарот!

Дружный вздох пронесся по комнате. Астральное зрение показало: в комнате появилось новое существо. Обычное зрение подтверждало: знак на лежащем вне круга листе бумаги начал светиться. Густав продолжал заклинать, говоря все быстрее. В комнате заметно похолодало.

Мрак по углам сгустился. Над знаком повисло бесформенное темное пятно. Герр Бушке смотрел на него как загипнотизированный. Андриен впал в полный транс, он даже потерял способность двигаться. Людвиг дрожал, часто дыша. Павел ощутил, что откуда-то в Густава вливается мощный поток энергии. Испанец стал выше ростом, его голос приобрел необычную звучность. Теперь он вызывал Асиебеля, Повелителя Морей.

Недрагов уже понял, что присутствует при чрезвычайном даже для истинного оккультиста событии. Густав действительно вызвал некое существо, сила которого была несоизмерима с его собственной. Даже в средневековых книгах говорилось, что добром такой контакт никогда не кончался. Павел счел нужным скрыть себя под покрывалом ментальной пустоты.

Асиебель явился, и Густав троекратно повелел ему служить. Павлу он виделся в облике почти голого старца в набедренной повязке, хотя обычное, земное зрение видело его в ином облике. Могучий голос проревел:

— Повинуюсь!

Густав сделал жест рукой в сторону Людвига, и тот дрожащим, запинающимся голосом изложил свое требование. Заказчик требовал самой банальной вещи: груза золота с затонувшей каравеллы. Он указал ее координаты и точное количество перевозимого золота.

— Выполняю! — рев духа оглушил присутствующих. По комнате пронесся порыв ветра, Асиебель исчез, свеча погасла. Комнату освещал только светящийся на бумаге знак.

Герр Бушке и Густав успокоились, Людвиг продолжал дрожать в нетерпении, Андриен вышел из транса. Все по-прежнему находились в углах пентаграммы. Павел понимал, что канал связи Густава с существом, откликнувшимся на имя Асиебеля, пока не закрылся и в любой момент можно было ожидать главных событий. Он даже предпринял определенные шаги, чтобы уберечь себя и других участников ритуала. К счастью, подготовленные действия не потребовались. В комнате внезапно возникло что-то вроде желтого шара, висящего в воздухе на высоте груди. А затем из шара на пол с металлическим лязгом посыпались темные округлые предметы. Шар погас одновременно со знаком вызова.

Андриен зажег свечу и принялся убирать с пола круги заклинаний. Едва он разомкнул крути, Людвиг бросился к лежащей на полу груде темных монет. Включили свет, Андриен достал чистящий порошок, принес воды. Дрожащими руками Людвиг отчищал испанские дублоны, восхищаясь их блеском.

Густав выразительно взглянул на Недрагова.

— Господин Павел, я провожу вас. Господа, я скоро вернусь.

В прихожей испанец, протягивая тощую пачку банкнот, спросил:

— Удалось тебе разглядеть облик вызванного духа?

Густав казался вымотанным и незаметно перешел на «ты».

— Мне кажется, это был человек. Великий мастер, способный работать с неживой материей, переносить ее на расстояния. Дублоны действительно со дна моря. Чем ты расплатишься с ним?

— Я не плачу. Это договор. Он дает мне силу, чтобы я мог употребить ее от своего имени. Прости, я должен закончить. Встретимся завтра у Антуана?

— Я приду туда к обеду.

Павел разорвал поток воспоминаний. Пора была вставать — уже половина восьмого. Он не носил часов: оккультисты его уровня отсчитывают время лучше любого хронометра. Нет, еще десять минут можно полежать с закрытыми глазами и подумать о молодом немце из команды Раунбаха. Но почему о немце? Ведь тот заговорил с Павлом на русском. Откуда ему может быть известно, что Недрагов — русский? Для всех он — чех, законопослушный предприниматель, которого знают как Павла Недрагова во многих городах Европы. Его имя присутствует в домовой книге, с ним раскланиваются на улице знакомые и соседи. Правда, упоминаний о нем почему-то не найти ни в одной из гестаповских картотек. И даже если в их подъезд ворвется с облавой или обыском орава полицаев, они промчатся мимо его двери, не заметив ее. Ментальная защита, установленная Павлом, защищала надежнее, чем самые мудреные замки.

Итак, что мы имеем, продолжал размышлять Тополь. Первое, немецкого агента, свободно, без акцента говорящего по-русски. Это самое простое: на службе у гитлеровцев оказалось немало русских. А вот второе обстоятельство куда серьезнее. Тополь был безошибочно опознан, несмотря на грим, переодевания, чужие документы, с которыми он приехал в Восточную Пруссию.

И, наконец, третье. Молодой боец мастерски отвел его удар, направив в своего напарника страшной силы энергетический жгут. Слишком молод он для такого уровня. Да и обязан был Тополь знать такого мастера. Если тот, конечно, не из большевистской России. Предположим, Советам удалось внедрить своего человека… Да нет. Чушь. Нет у них мастеров астрала, вывели под корень. Идиоты.

И все же самое странное не это. У парня не было никакой ауры, словно это неразумная плоть. Павел и принял его сначала за обычного гестаповца-волкодава. Вот его напарник, так и не успевший выстрелить, тот слабенько, но светился в области тысячелепестковой чакры.

Вздохнув, Тополь выбрался из-под легкого одеяла. Прохладный душ взбодрил его. Это кстати, сегодня предстоит не самый легкий день. Завтрак он обычно готовил себе сам, разумеется, когда останавливался в Праге.

Раунбах довольно неумело экранировал свои мысли. То ли учителя были слабоваты, то ли природа талантом обделила. Юрий без труда читал их. Он уже сносно говорил по-немецки, но скрывал это, уводя из-под удара Николая Павловича. Кому нужен переводчик в одноязычной компании? А куда в Германии деваются ненужные люди, Кондрахин знал.

В команде его сторонились — кому нравится выставлять напоказ содержимое своей черепной коробки. Специалистов

У Раунбаха постоянно присутствовал образ грудного ребенка, сопряженный с выраженным эмоциональным накалом. По мере того как Кондрахин овладевал немецким языком, он начал разбирать отдельные слова, которые Фриц порой читал как молитву. Из этих пока еще разрозненных сведений постепенно начала складываться целостная картина.

У Раунбаха есть крошечный сын, рождение которого почему-то помешало неким очень важным, жизненно важным планам. И теперь Фриц попросту не знает, как ему поступить, и впадает то в отчаянье, то в тоскливое бешенство.

Развлечений в особняке, помимо настольных игр, не было. К спиртному, кроме Николая Павловича, практически никто не прикладывался. Юрий, чтобы не скучать, принес из подвала обрезок сухой доски и прикрепил к входной двери. Из стальных перьев, расщепив их заднюю часть и вставив бумажное оперение, сделал несколько примитивных дротиков. Лениво развалившись на постели, он метал их в нарисованную на доске мишень.

Юрий попробовал метать дротики с закрытыми глазами, куда Бог пошлет, но все они по его желанию втыкались точно в центр мишени. Он развлекал себя подобным образом, когда дверь внезапно открылась. Николай Павлович, который в тот момент отсутствовал, о своем возвращении обычно предупреждал стуком или голосом, дабы не попасть под «обстрел». Так внезапно входили только Шульц или Раунбах.

На этот раз это оказался начальник группы.

Три дротика, выпущенные Юрием, летели точно в центр мишени, укрепленной на уровне головы человека. Раунбах не успевал ни уклониться, ни захлопнуть перед собой дверь. Моментальным усилием Кондрахин изменил траекторию полета стальных жал, и все три дротика, мелькнув перед лицом опешившего немца, вонзились в дверные наличники.

— Извините, я не ожидал, — пробормотал Юрий, поднимаясь.

Руководитель группысподозрением посмотрел на шведа. Еще минута, и его холодные серые глаза наполнятся уверенностью, что тот просто водит немцев за нос. Ведь Кондрахин заявлял только о своем умении читать мысли, да и то после соответствующего настроя. Не мог же руководитель оккультной группы в самом деле не заметить мистического опыта, произошедшего прямо перед его глазами.

— Господин Раунбах, не уделите ли мне несколько минут для приватного разговора? — Юрий начал упреждающую атаку.

— Мы все здесь на «ты». Сколько раз я еще должен повторять? Ну, хорошо. Несколько минут я смогу выкроить. Давай пройдемся.

Мужчины молча спустились по лестнице, и, только углубившись в дичающий сад, Юрий издалека начал разговор.

— Помощь? В чем? — Даже в вечерних сумерках глаза Раунбаха сверкнули сталью.

— Ты никак не можешь решить один вопрос, связанный с твоим ребенком, — мягко сказал Кондрахин. — Но нерешаемых вопросов нет. Не знаю, под силу ли мне будет с ним справиться, но почему не попробовать?

Раунбах вздрогнул и резко отпрянул от Юрия.

— Откуда ты знаешь о ребенке? — спросил он внезапно осипшим голосом.

— Бог с тобой, Фриц. Кто о нем не знает?

— Но ты знаешь что-то большее, чем другие, не так ли? Йоханссон, не берусь судить о твоих истинных планах, но мне кажется, что они останутся невыполненными.

— Это почему?

— Потому что наша группа, все мы, причастны к высшим тайнам рейха. Как только мы завершим задачу, будет отдан приказ о нашей ликвидации. Я сожалею, но это так. Это нам только мнится, что мы незаменимы. Пока от нас есть какая-то польза, нас сохраняют. Пока…

— Если я правильно понял, ты и Мирча решили упредить события? Неужели ты тоже подлежишь ликвидации?

— Я, наверное, нет. Но в группе есть люди, которые мне дороги. Не только ведь шведы способны на человеческие чувства. Так что ты намерен предпринять?

— Это зависит от того, что именно задумали вы с Ковачем.

— Единственный путь — имитировать гибель всей группы, и большая часть трупов должна быть опознана.

— Ты же сам говорил, что дорожишь жизнью своих сотрудников.

— Не всех, Йоханссон, далеко не всех. Вот на твоих глазах Тополь ухлопал Кайзера. Ты о нем жалеешь?

— Упаси Бог! Я в целом согласен с вашим планом. Но при чем тут твой ребенок?

Фриц тяжело вздохнул, будто всхлипнул.

— Елена было беременна, когда в группе появился Мирча. Человек, которому я мог довериться. Мы надеялись успеть до родов, но не получилось. Вот и вся проблема. Как незаметно вывезти из страны женщину с грудным ребенком на руках? Особенно если она под непрерывным надзором?

Некоторое время Юрий напряженно размышлял.

— Какой возраст ребенка? — спросил Кондрахин.

— Пять месяцев.

— Уже легче. Дети умирают часто, особенно во время войн. Неужели во всем Кенигсберге не удастся раздобыть тело пятимесячного младенца?

— Йоханссон, — тихо спросил Фриц, — ты наверняка хочешь что-то в обмен на свои услуги.

— Я должен иметь свободу передвижения.

Раунбах, соглашаясь, кивнул.

— Ну, до завтра?

— Погоди, Фриц, — остановил его Кондрахин. — Твой болгарин сейчас на службе? Отвлеки его минут на пятнадцать. Мне нужно.

Юрий прошел в глубь сада, отыскал грушевое дерево и прислонился к нему спиной. Он уже не нуждался в этой поддержке, просто чувствовал себя куда уютнее в этом соседстве. Отыскать Тополя оказалось легче, чем он ожидал. Кондрахин максимально сузил луч излучения и послал коротенькое сообщение.

«Мое имя — Юрий Кондрахин, — словесное сообщение он сопроводил картиной единственной встречи с Тополем, — нуждаюсь в срочной встрече».

Тополь был более искусным мастером мысленного общения. Свой ответ он вплел в мыслеграмму Кондрахина, прежде чем она завершилась. Для любого стороннего наблюдателя, способного читать астрал, это было единое сообщение, направленное в никуда.

«Прага. Возле колонны дьявола. Послезавтра. Ровно в одиннадцать».

«Юрий Кондрахин — абсолютно русское имя, — размышлял ночью Павел Недрагов. — Откуда ему известно, что мы соотечественники? Да и в той злосчастной подворотне, где меня чуть было не накрыли, он тоже обратился ко мне по-русски. Кто он? Как оказался в группе Раунбаха?»

Тополь знал, что его разыскивает группа Фрица Раунбаха. Он понимал, что прямой контакт с любым из них в ментальном пространстве кончится его победой. Поэтому и пытаются его лишь обнаружить, а брать станут рядовые гестаповцы. Такой метод представляет опасность для многих мастеров астрала, но не для него. Раунбах — слишком слабый противник. Пока в его группе не появился Юрий Кондрахин…

Откуда? На большевистского агента он явно не похож, да и перестреляли красные всех мистиков, кто не ушел вовремя. Эмигрант? В таком случае Тополь был просто обязан его знать. Нельзя вырасти в настоящего мастера, ничем не выдав себя,

«Как некстати, — подумал Тополь, — что вот уж неделю не удается связаться с Дэниэлом». Астральный мастер Даниель, представитель английской разведки незадолго до этого сообщил, что их общий знакомый Густав Кроткий отдал приказ ликвидировать Тополя. Постоянное место его нахождения — Берлин. Даниель сообщал, что в Берлине ждет ловушка. Уже четверо астральных мастеров отправились в германскую столицу, чтобы прикончить Густава раньше, чем он прикончит их. И все бесследно исчезли.

Когда об астральном мастере говорили «бесследно исчез», это могло означать лишь одно: внезапную и мгновенную смерть. Даниель подозревал, что в ближайшее время Густав попытается заманить Тополя в Берлин и предлагал опередить его. Но не ехать в Берлин, а постараться выманить Густава в Прагу.

И вот Даниель молчит, не откликается, когда его помощь, его совет особенно нужны. «Густав и Дэниэл. Совсем как тогда, в Вене… Благословенный 1927 год. Утро следующего дня после сеанса у Герра Бушке».

К обеду Антуан пригласил не только мастеров астрала, но и посвященных лишь в самые начала мастерства. Павел пришел туда, чтобы встретиться с Беатрис. Они были знакомы, встречались как-то в Париже, а потом добирались пароходом с Беатрис и Даниелем в Грецию. Беатрис с братом (Даниель ее брат) собирались осмотреть Афины, Недрагов же направлялся на Святой Афон.

Жители центральной Европы склонны были считать жителей британских островов высокомерными и чопорными. Ни Даниель, ни его сестра совершенно не казались англичанами. Он — застенчивый, тихий, кажущийся неуклюжим. Она — жизнерадостная, энергичная, всегда полная идей. Ее лицо казалось самым обычным. Почему-то дымка времени теперь совершенно скрывала его черты. Беатрис…

Она оказалась за столом между Павлом и Густавом. Беатрис неважно владела французским, Недрагов же в те годы совсем не говорил по-английски. Так получилось, вполне естественно, без каких-то козней, что Беатрис намного больше разговаривала с Густавом. Павел злился, не особенно это скрывая, что не ускользнуло от внимания Густава. Он даже пытался вовлечь Недрагова в общую беседу, но тот отвечал настолько пренебрежительно и высокомерно, что, будь Кроткий типичным испанским дворянином, дуэли бы не миновать.

Впрочем, Павел уже тогда понимал: отчего-то он нужен Густаву настолько, что тот готов терпеть прилюдные оскорбления и дальше. Причиной конфликта стало отношение Павла к женщинам. Как и многие другие незаурядные люди, он ограничивался в общении с ними обычными светскими любезностями. Большинство из них его совершенно не интересовали, но некоторым, как и Беатрис, удавалось задеть Недрагова за живое. Как всегда, совершенно неумышленно. В таких случаях он моментально превращался в робкого и неуклюжего подростка, совершавшего такие нелепости, что долго потом хотелось провалиться в преисподнюю.

Недрагов разъярился на всех сразу. На Антуана, который был вообще ни при чем; на Густава, совершенно невиновного; на Беатрис, которая даже не поняла происходящего. И на себя — больше всех. Как раз тогда зашел разговор о мистиках Тибета. Никто из присутствующих не был близко знаком с тибетской традицией оккультизма, но все признавали ее величие. И когда Беатрис все же обратилась к Павлу, спросив на своем малопонятном французском, что он думает о магии тибетских лам, он, как шестнадцатилетний одуревший недоросль, брякнул:

— Сейчас я не считаю себя вправе что-то говорить, но года через три, когда вернусь из Тибета, я расскажу, что там происходит на самом деле.

Минуту назад он и не помышлял о дальних поездках, но спустя годы понял, что и без этого досадного случая с Беатрис, раньше ли, позже ли, отправился бы в сердце Азии.

Слово — не воробей. Присутствующие засыпали Недрагова расспросами, он же, приняв многозначительный вид, отвечал уклончиво. Сразу по окончании обеда зашел на почту, отправил телеграмму матери. Заказал билеты на самолет в Дамаск. На улице его поджидал Густав.

— Павел, ты когда отправляешься?

— Через день. Пробуду там не меньше года. Скорее всего, года три.

Его раздражение к тому времени улеглось, и он чувствовал себя виноватым перед Густавом. Испанец поморщился:

— Герр Бушке предлагает мне для опытов настоящий химический завод. Он берется оплачивать мои опыты. Его интересуют некоторые идеи Михаила Майера, ну и эликсир долголетия, как обычно. Ты представляешь, какие возможности сулит этот проект? Герр Бушке к тому же видный член общества Туле…

Лучше бы испанцу промолчать. Быть может, Павел отложил бы свою поездку: что решает неделя-другая? Помог бы ему в организации, в подборе порядочных людей. Густав не скрывал, что готов платить за помощь, платить не только деньгами, но и доступом к особо охраняемым оккультным тайнам. Ему, как никому другому, удавалось дотягиваться до всего редкого и сокровенного. А Недрагов своим трезвым умом мог отличить истинное знание от подделки. Густав был прозорлив, выбирая себе помощника. Но при этом он произнес название: Туле…

Само учение о Туле, мифическом утонувшем острове, центре магии исчезнувших цивилизаций, интереса не представляло. Все эти созданные хоганами бесплотные тени, гиганты из тумана, неразумные гермафродиты и разумные обезьяны, предшествующие расе людей, представляли не больше интереса, чем греческие мифы о золотом веке. Но вот в обществе Туле собирались не просто свихнувшиеся на древних мифах параноики. Среди них встречались настоящие чернокнижники, поклонники сатаны, люди, всей душой устремленные ко злу.

В обществе Туле состоял и фюрер немецких националистов, Гитлер. Он делал карьеру, используя свой гипнотический дар, и уже тогда вокруг него группировались многие поклонники сатаны. После того как Густав произнес, слова «общество Туле», Павел, сославшись на занятость, распрощался. Поспешил. Сейчас Павел понимал: стоило ему тогда заговорить о ритуале, что прошел ночью, Густав рассказал бы, с кем он вступил в сговор.

Пожалуй, в тот момент только Даниель постиг истинные переживания Недрагова. Он отыскал его к вечеру, пригласил нанести дружеский визит. Приглашал и от имени Беатрис. Павел отказался. Был пройден какой-то рубеж в жизни, что-то кончилось. Возможно, кончилась молодость.

— Ты знаешь, с кем связался Густав? — не обиделся на отказ Даниель. Тон был серьезен. Так общим знакомым косточки не перемывают.

— Знаю. Я с его друзьями не общаюсь.

— Боюсь, что через некоторое время он станет больше похож на них, чем на нас. Встречи с ним могут стать опасными. Густав знает, где тебя найти?

Недрагов недоверчиво посмотрел на Даниеля. Неужели англичанин прав и пора скрываться?

— Я о себе не рассказывал. Но найти меня несложно, как и любого из нас.

— Ты уезжаешь надолго. Постарайся вернуться незамеченным. Пока не поговоришь со мной, не общайся с прежними знакомыми. Если мои предположения окажутся ошибкой, ты потеряешь всего неделю.

Идея была вполне разумной. Действительно, за годы отсутствия о некоем

— Где я найду тебя, Дэниэл?

Англичанин отрицательно покачал головой:

— Возможно, я сам буду скрываться под чужим именем. Я предлагаю тебе установить со мной постоянную мысленную связь.

Даниель поразил Недрагова своим предложением. Между двумя мастерами могла возникать мысленная связь, но для этого требовалось истинное доверие друг к другу. Слишком отличается она от обычного разговора. При мысленной связи нельзя ничего скрыть, нельзя соврать, даже нельзя промолчать, если тебя обуревают чувства.

Редко возникает между людьми такое доверие — доверие на всю жизнь, ибо разорвать однажды установленную связь нельзя. Ты начинаешь чувствовать боль своего напарника, а его смерть, вполне возможно, убьет тебя. Во всяком случае, тебе предстоит пережить те же мучения. Установить такую связь — все равно что вступить в христианский брак, однажды и навсегда. Это очень серьезное решение.

Только в брак могут вступать очень разные люди, брак не отбирает у них сокрытости мыслей и чувств. Мысленная связь требует сходства темпераментов и нервной силы. Если одинаковые переживания один станет ощущать острее другого; оба партнера быстро сгорят. Ощущения одного начнут подравниваться под ощущения другого, тот, в соответствии со своей природной чувствительностью, почувствует еще острее — может возникнуть явление эмоционального резонанса. Партнеры просто погибнут от шока.

— Я не предлагаю полную связь, — Даниель, как всегда, отреагировал на невысказанное чувство Недрагова, — к этому мы не готовы. Возможна связь через символ медитации. Важно, чтобы он был для нас общим и чтобы мы обращались к нему ежедневно, в определенные часы. При совпадении символа и времени связь состоится, а состояние медитации защитит нас от эмоциональных ударов.

— Но при этом мы будем общаться не быстрее, чем при словесном разговоре. В чем преимущество перед телефоном или телеграммой?

Даниель скорбно поджал губы:

— Ты прав, в мирное время преимущества нет. Но сколько оно еще продлится, это мирное время? Боюсь, между нами окажутся окопы воюющих армий, нам придется скрывать свои имена. Уже сейчас многие мастера друидской традиции не покидают родных островов, прекратив встречи с последователями христианских учений. В обществе Туле готовят все новых чернокнижников, и они идут дорогой зла.

— Ты предвидишь войну?

— Я чувствую, что Германия не согласилась с поражением в великой войне, только на этот раз немцев поведут куда более злобные и умелые вожди. И нам надо собрать всех владеющих тайной силой, чтобы им противостоять. Я полагаю, их чернокнижники тоже отправятся в Тибет, чтобы добавить к своим умениям еще и достижения буддийских мастеров. Хорошо, что ты едешь туда. Мимо твоего внимания их попытки не пройдут.

Даниель обещал помочь добраться до Тибета, устроить встречу с известными мастерами. У его знакомых там были серьезные возможности. А потом они с Павлом провели первую попытку установить мысленную связь через символ.

Символом избрали солнечный диск. Это было удобно: если на улице день и нет облачности, символ всегда у тебя на виду. Не требуется носить с собой предмет, который можно потерять, который могут украсть. Не очень удобно — в смысле времени, потому что над Тибетом солнце встает на семь часов раньше, чем над британскими островами.

Затем они встали рядом, обнявшись. Их ментальные ауры соприкоснулись, проникли друг в друга. Сознание одного и другого очистилось от всего постороннего. Солнечный диск и Даниель, его энергия, энергия Недрагова сплетались в тесно закрученную нить, в унисон стучали сердца. Даниель, как ведущий обряда, мысленно читал старинное заклинание на ныне исчезнувшем языке, и Павел понимал в тот миг значение каждого слова.

— Мы будем говорить с тобой завтра и еще следующие шесть дней, если позволит солнце. Если наша связь не станет привычной, она может подвести в нужный момент. Мысль принята?

— Мысль принята, Дэниэл. Мы можем закончить на сегодня?

Недрагов так и не постиг тайн тибетских магов. До Лхасы он добрался благополучно. Как жителя благоустроенной центральной Европы, его поразила грязь, в которой привычно существовали местные жители. Особенно плохо было на равнинах Индии. Жара, многолюдство, незнание языка создавало множество проблем.

В Лхасу он прибыл под своим именем. Связи Даниеля протягивались и сюда, в религиозный центр буддизма. Недрагову устроили встречу с человеком, чье имя на одном из местных наречий означало «Крепкое Дерево». Сам он предложил называть его Ваджа.

Когда тот человек, что привел гостя, вышел за дверь монастырской кельи, Павел немедленно взглянул на Ваджу астральным зрением. Чутье подсказало, что так же поступил и собеседник. Среди мастеров астрала это не считается хорошим тоном. Все равно что заглядывать через плечо пишущего человека. Но другого выхода не было. Трудно ожидать, что мастер Крепкое Дерево владеет основными европейскими языками. Тот примитивный английский, кое-как освоенный Недраговым за время путешествия, для серьезного разговора не годился.

Аура Ваджи была ровной. В ней не было ничего необычного: особой энергии, густоты, протяженности. Но она не мерцала, как ауры большинства людей, а светила ровно. Мастер Крепкое Дерево обладал изумительно развитым самоконтролем. Его ментальная защита воспринималась как полная пустота. Павел так и не узнал о нем почти ничего.

— Прошу извинений, мастер Ваджа. Боюсь, что мой английский слишком слаб для разговора о серьезных вещах. Хорошо я владею только французским и немецким, еще неплохо греческим. И славянские языки для меня родные.

Ваджа ответил спокойно, не изменяя выражения благожелательности на лице:

— Я немного говорю на языке Святого Афона. Полагаю, вы обучались там?

Он говорил с сильным акцентом, но фразы строил правильно, немного по-книжному.

— Какое обучение вы получили на Святой Горе, мастер Павел? Чему хотите научиться у нас?

Они проговорили с мастером Крепкое Дерево около часа. Старцы Святого Афона развивали астральные способности только у людей, чей жизненный путь вел либо к защите святой веры, либо к искусству исцеления. Все прочие возможности развития они считали сугубо индивидуальным делом, оставляя их на совести взыскующих истины. А вот бойцов и лекарей обучали. Павла обучали как бойца.

Ваджа подтвердил его предположения о расколе среди буддийских мастеров астрала.

— Буддизм не знает обязательств перед религиозными авторитетами. Наш раскол — это не то, что назвали бы расколом европейцы. Просто некоторые помогут Гитлеру, а некоторые — его врагам. И при этом не поссорятся между собой. Вам, Павел, наверное, трудно такое понять? Теперь вы согласитесь с тем, что учиться у мастеров буддийской традиции вам не стоит? Навыки простейших действий вы имеете, а дальнейшее обучение требует усвоения основ нашего учения.

— Мастер Ваджа, но то же самое можно сказать почти о любом европейце!

Мастер отрицательно покачал головой.

— О многих, но

Мастер Ваджа выложил на стол маленький деревянный ящичек и открыл крышку. На мягкой подставке лежали три старинные монеты.

— Как вы, мастер Павел, сформулируете вопрос о необходимости для вас обучаться именно здесь? Вопрос должен быть ясен и допускать однозначный ответ.

Этого вопроса Недрагов ждал. Он и сам часами искал ответ на него, пока его лошадка карабкалась по горным кручам здешних гор. Ответ, если подходить к вопросу честно, был попросту детским — любопытство. Желание знать, что же в самом деле умеют легендарные мастера буддийской традиции, о которых ходит столько слухов. В Тибет он поехал, казалось бы, случайно, под влиянием мимолетного побуждения. Но так ли это на самом деле?

Мы ничего не делаем случайно. Любое, самое непродуманное действие имеет свои причины в прошлом, имеет точки притяжения в будущем. Не всегда мы их знаем, но попытаться разобраться можем. Если Бог по своему промыслу не отведет наших глаз, разобраться можно.

Павел не анализировал, толкал ли его мысль лукавый Враг рода человеческого, но сама собою родилась такая мысль: «Я — воин, назначенный остановить нашествие сторонников нечистого. И здесь я, чтобы вооружиться перед сражением».

— Даст ли мое обучение здесь мне наибольшие силы?

Мастер Ваджа слегка шевельнул губами:

— Вы не указали время обучения. Предполагается, что вы начнете его сейчас?

Недрагов утвердительно кивнул. Мастер Крепкое дерево кивком указал на монеты.

— Возьмите три монеты в правую руку. Встряхните их, мысленно задавая себе свой вопрос, и бросьте на пол. Шесть раз подряд. Я сам запишу результат.

На небольшом листе бумаги Ваджа, наблюдавший за тем, какой стороной ложатся брошенные монеты, начертал одну над другой шесть линий. Одни из них были сплошными, другие — с разрывом.

— Вы, мастер Павел, сейчас получите ответ на свой вопрос. Я использую старинную китайскую процедуру предсказаний по способу короля Вэна. Прорицание зашифровано в гексаграмме, которую я только что начертал. Она состоит из двух триграмм, одна над другой. Их значение раскрыл Фу-Си, а король Вэн истолковал значение шестидесяти четырех гексаграмм. Это было во времена династии Чжоу, три тысячелетия назад.

Замолчав, тибетский мастер нарисовал возле каждой линии по иероглифу, а затем пометил две линии кружочками и нарисовал справа еще одну гексаграмму, отличающуюся от первой.

— Вопрос касается силы. Семейная триграмма — Гром, ей соответствует Дерево. Вас символизирует дерево, а момент прорицания соответствует Металлу. Металл разрушает дерево. Сейчас ни одна попытка начать обучение не приведет к существенному приросту силы. По результатам выпадения монет я составил исходную гексаграмму. Некоторые ее линии активны, они переходят в линии другого рода. Ян в инь, и наоборот, что позволяет начертать окончательную гексаграмму. День и месяц, когда был задан вопрос, задают определенный элемент, один из пяти, и животное, всего их двенадцать. Между элементами, как и между животными, существуют определенные отношения. А исходная и окончательная гексаграммы показывают возможность развития ситуации. И главное, — мастер посмотрел на Недрагова ободряюще, хотя тот изо всех сил изображал на лице вежливый интерес, — в случае любых сомнений надлежит прислушиваться к здравому смыслу.

— А что подсказывает здравый смысл? — Павел надеялся, что голос его прозвучал без издевки.

Ваджа еще раз осмотрел обе гексаграммы, делая на них пометки и соединяя некоторые иероглифы линиями.

— Я прочитал гексаграммы так: сейчас любое обучение принесет новых друзей, но не силу. Но если приступить к обучению весной, в более благоприятные месяцы, к югу отсюда, то можно надеяться на успех.

Здравый смысл неплохо подсказал мастеру. Сейчас осень; на то, чтобы полноценно овладеть местным языком, понадобится не меньше четырех месяцев. Начинать учебу прямо сейчас Павел все равно не готов. Но что там, к югу от Тибета? Там ведь британские владения. Индия, жемчужина британской короны. Ваджа тихо подсказал:

— Индийские йоги. Древняя традиция. Они сохранили древнюю мудрость. К тому же, мастер Павел, им чужды наши установки сохранять любую жизнь.

Первое время по возвращении в Европу Недрагов ограничивался тем, что вытаскивал из немецких застенков тех своих родственников, что жили в Германии. И только после захвата Судет он вступил в настоящую войну. Даниель стал его главным союзником. Он предоставлял любую информацию, которой располагало правительство Великобритании, а Павел выполнял некоторые его деликатные поручения. Спасал людей, прореживал гестаповские и полицейские картотеки.

Его многочисленные родственники в Германии, Польше, Сербии, Болгарии, Чехословакии оказывались неугодны нацистам независимо от того, боролись они с ними или просто жили своей жизнью. Не проходило и месяца, чтобы Павел не отправлялся выручать кого-то из них. Все остальное время он выслеживал группы астральных мастеров — пособников Гитлера. Они выслеживали его и ему подобных, он — их. Попавший в засаду, как правило, неожиданно умирал на месте.

Но настоящая работа началась в сороковом, в Париже, сразу после его оккупации. Даниель попросил подстраховать другого астрального бойца. Кто он, в чем состоит его задание, не сообщают. На войне — как на войне; каждый знает лишь то, что ему положено. Устроившись прямо на асфальте набережной, Павел неотрывно глядел на солнечный диск. Ему оставалось получить последние конкретные инструкции.

— Павел, внимание! Операция начинается через несколько минут. Поднимись на мост, но со своей стороны реки не уходи. Передаю тебе облик нашего бойца… — В сознании Недрагова появился образ незнакомого человека. Узкие губы, серое невыразительное лицо, длинный горбатый нос. Голову незнакомца прикрывала черная широкополая шляпа. Черный сюртук, белая рубашка.

— Когда увидишь его, настройся на его астральное поле. Заметишь любое проявление ментальных сил вокруг него — нанеси со всей силы удар по их носителю. Наш боец знаком с твоим обликом, поэтому тебя он опасаться не станет…

Даниель значительно продвинулся вперед за прошедшие годы. Пока Павел овладевал боевой йогой, учился ломать ребра жестом указательного пальца на расстоянии трех шагов и останавливать биение чужого сердца мысленным приказом, Даниель усовершенствовал мысленную связь до немыслимых ранее пределов. Теперь они могли связываться днем и ночью, а созерцание солнечного диска требовалось Даниелю только для передачи движущихся или неподвижных картинок, планов, чертежей и прочих бессловесных образов.

Облокотившись на перила моста, Недрагов оглядел набережную напротив. Вот и боец, в форме майора вермахта. Под руку с ним женщина средних лет. Неуверенные шаги, трясущаяся голова. В астрале

Через три минуты, когда боец со спутницей свернули с набережной, Павел отметил всплеск ментальной энергии неподалеку. Трое: мастер астрала и двое подручных, обычные гестаповцы. Впрочем, не совсем обычные — с врожденной устойчивостью к ментальным воздействиям. Таких не заморочишь, не спрячешься от их взора под ментальной защитой. Но против Недрагова у них защиты нет. Слово — не образ.

Христианские и иудейские мастера астрала основывают свои силы на слове. Молитвы, заклинания, слова. В них они настраиваются, концентрируются, чувствуют и делают. Словом подчиняют себе, словом отводят чужие удары и бьют сами. Йоги и буддисты работают с образом, они обучены обходиться совсем без слов. Теперь и Недрагов тоже был способен на это, способен действовать на совершенно другом уровне. Даже одновременно на двух уровнях. Это и делало его, как полагал Даниель, одним из сильнейших астральных бойцов Европы.

Мастер астрала, который ехал в машине с гестаповцами, ничего не знал о бойце, уводящем сейчас теряющую силы женщину. Он искал ее. И если он не мог увидеть женщину сквозь выставленную Павлом ментальную защиту, то гестаповцы вполне могли ее опознать.

Павел взял под контроль водителя машины с гестаповцами, едва она выехала на набережную. Водитель прибавил скорость, а затем резко крутанул руль, направив машину в реку. Недрагов мысленно приказал мастеру астрала обездвижиться. Гестаповцам пришлось нанести удары в область анахаты чакры, остановив их дыхание. Водителя Павел не тронул. Если выплывет, пусть попробует объяснить, почему он утопил боевую астральную группу.

Боец со спасаемой им женщиной сел в поджидавшую его машину. Водитель упавшего в Сену автомобиля бултыхался в реке. Помогать ему выбраться никто не спешил. Потом на его призывные крики прибежал патруль, офицер быстро раздобыл веревку, водителя вытащили.

— Павел, уходи. Теперь начнут искать тебя.

— Ты думаешь, Дэниэл, в Париже найдутся те, кому я по зубам?

Одержанная победа окрылила Недрагова, вскружила ему голову. Хотелось сразиться еще с кем-нибудь. К тому времени он уже твердо усвоил: у мастеров астрала своя война и свои враги. Подобные ему, способные воздействовать на людей, читать мысли, убивать на расстоянии, ходить по улицам незамеченными.

— У меня есть основания считать, что на стороне нацистов действует тот, чьи возможности безмерно превосходят наши с тобой вместе взятые. Закройся защитой. Хорошая защита даже ему станет помехой.

После этого случая Даниель никогда не упоминал о существовании мастера неизмеримой силы, равного бодхисатвам. На вопросы Недрагова отвечал уклончиво. Тот понимал: побратим опасается подставить его под удар того, для кого оба были как мошки.

Павел Недрагов проживал в Праге под собственным именем. И хотя он значился в любом телефонном справочнике, для гестапо он странным образом не существовал. Эта непрерывная ментальная защита отнимала массу энергии, но все же была необходима. И вот теперь она дала сбой. Если его смог вычислить в астрале некий, пока еще неведомый Кондрахин, то почему то же самое не удастся Густаву Кроткому?

Павел вышел на улицу, оглядываясь по сторонам. Этим он никого не мог удивить. Теперь чехи приучены оглядываться. Старый плащ и порядком ношеные ботинки в респектабельном квартале Нового Города, где он проживал, могли бы вызвать недоуменные взгляды. Но там, куда он направлялся, приличная одежда служила не самой лучшей рекомендацией.

В «Беранеке» Недрагов появился с черного хода. Обслуга ресторана и повара его хорошо знали и не отказались опросить немногих в этот час постоянных клиентов. Среди русской общины Праги никто Юрия Кондрахина не знал. Павел отправился на улицу Майзелова. Гитлер сохранил старинный еврейский квартал Праги, намереваясь учредить там музей вымирающей расы. Он полагал, что скоро живых евреев на земле не останется.

Старинное еврейское кладбище, могила Иегуды бен Базалела, равви Льва. Легендарного создателя Голема. Недрагов постоял перед нею, сосредотачиваясь на вызываемых образах, пропитываясь атмосферой этого места. Это была не прихоть пражанина и не сентиментальность. Это маскировка. То, что он намеревался предпринять сейчас, наверняка открывало его искушенному наблюдателю. Нет, тот воспримет не Павла Недрагова. Астральное восприятие вообще организовано не так, как обычное. Восприняты будут намерения, сила, аура и деяния.

Еврейские имена. Прихотливые завитки букв еврейского алфавита. Ощущение единства раскиданного по всей земле, гонимого народа.

Источник силы, он у каждого свой. Как мы овладеваем языком, усваивая вместе с ним имена и историю, так же оккультист раскрывает свои способности, используя определенную традицию. Традиций немного. Языческие, дохристианские. В Европе — только друиды Великобритании и Ирландии. Иудаистская традиция — Каббала. Христианская традиция: чернокнижие, мастера ордена иезуитов, православные мистики. В Азии — традиции буддизма и индуизма.

У каждого мастера свой почерк, который с неизбежностью выдает традицию. Павел врос в православие. Его способности раскрывал отец Григорий, наставник с Афона. Но сейчас он собирался действовать и выглядеть как каббалист. Поэтому и стоял на старинном еврейском кладбище, повторяя одновременно молитву и надписи на могильных плитах и сосредотачиваясь.

Говорят, Юлий Цезарь мог делать одновременно семь дел. Для чтения линий судьбы, начинаемого им сейчас, требовались не меньшие способности. Первое: перед глазами держится яркий образ здания гестапо в Берлине. Это внешний, рассчитанный на простаков уровень маскировки. Второе: тихо произносимая еврейская молитва. Третье: мышечное воспоминание о многочасовом подъеме в гору, ощущение разреженного, холодного воздуха.

Теперь главное. Сохраняя предыдущие образы, создать мысленную конструкцию: представить десять сефирот, их связи, подняться на уровень Бриах. Войти в астральное пространство и сразу же закрыть себя ментальным покрывалом. Все чувства отключились. Павел ослеп. Оглох. Потерял способность чувствовать прикосновения, утратил вкус и обоняние. Тело исчезло, растворилось, распалось на тысячи атомов. Все, что осталось, — это образы. Дом в Берлине, на Принц Альбрехтштрассе, еврейская молитва, холодный воздух горных вершин, напряженно-тревожная физиономия. Ты кто, человек, способный решить мое будущее?

Мгновенно пришел ответ, и Павел сразу оборвал контакт. Чувства постепенно возвращались. Он вновь стоял на старинном еврейском кладбище. Немного кружилась голова, и плечи придавила усталость.

«Повезло, — произнес про себя Павел. — Тот, чью сущность я сейчас незримо постиг, оказался слабым. Его природные способности разбудили, но он и сам их не понимает, использует интуитивно. Он почувствует, конечно, проникновение в его сознание. Не сейчас — ночью. Раунбаху приснится здание гестапо, подъем на горную вершину, что-либо, связанноесевреями. Он не найдет меня».

Но есть еще двое, неразрывно связанные с Павлом и

Недрагов знал многих приехавших из Советского Союза. Точнее, не знал — наблюдал. Проходя по Карловой площади и скользнув взглядом по «дому Фауста», где жил продавший душу дьяволу Ян Штясны, он вновь задумался о Кондрахине. Атеист. Грубый материалист — несмотря на умение работать с астралом, видеть ауру, читать мысли. Как такое возможно? Страх. У многих приехавших из Совдепии страх буквально сочился из каждой клеточки тела. Но они свой страх отрицали. Говорили: «преданность делу партии Ленина — Сталина», «освобождение трудящихся», еще какие-то смешные бессмысленные слова. Они боялись даже собственного страха, запрещая себе осознавать его. Кондрахин тоже издавал запах страха. Но иной.

Ян Штясны в XVI веке нашел неразменный талер. А за какие блага продавали душу дьяволу те, кто истово служил Гитлеру или Сталину? За возможность хоть на секунду освободиться от неизбывного страха?

Тополь невольно вспомнил случай годичной давности, когда он ощутил весь ужас предстоящей гибели.

Берлин, тюрьма Плетцензее. Он вошел через вход вместе со служащими тюрьмы. Никто из них его не видел — смотрели в другую сторону, задумались о своем, приняли его за другого человека. Он же легко улавливал их скудные мысли. Мысли как мысли. Такие же, как у официантов, почтальонов, канцелярских клерков. Для них тюрьма — всего лишь работа. И даже палач, получающий за каждую казнь по 300 марок, ничем среди них не выделялся.

Проходя по коридору вслед за надзирателем, Недрагов вслушивался в мысли заключенных. Страх, отупение, покорность, снова страх. Ненависть, спокойствие. Спокойствие? Кто это? А, Дитрих Менк, барон. Гомосексуалист. Гитлер уничтожал гомосексуалистов, но Дитриху все сходило с рук. Его брат — большая шишка в Министерстве иностранных дел. Скоро Дитриха выпустят, он это знает и потому спокоен.

Войдя в канцелярию, Недрагов назвал имя: Хайнц Фюрсман. Канцелярские крысы начали поспешно рыться в картотеке. Недрагов не знал ни места жительства Хайнца, ни статьи, по которой он приговорен к смерти. Поэтому пришлось ждать. Наконец «крысы» разыскали его карточку и, найдя, пришли в состояние полного довольства. Для них мысленное приказание — что прямой приказ Адольфа Гитлера. Только довольство это быстро — и навсегда — забудется, как и само появление Недрагова.

Согласно воле Павла, на карточку была проставлена дата казни, сегодняшняя дата. Другой канцелярист быстро отпечатал на машинке соответствующее распоряжение, которое тут же отнесли на подпись. А затем еще одна «крыса» отнесла распоряжение вниз, в тот отсек, где содержался Хайнц. Павел неспешно шел следом. Его по-прежнему никто не видел. Хайнца доставили в помещение для казни. Посыпанный опилками мокрый цемент пола, поблескивающая гильотина, короткие деревянные ящики в углу. Короткие. Человеческому телу без головы подойдет и короткий ящик.

Хайнца подвели к гильотине, и тут от Павла потребовалось мысленное усилие, результатом которого стала красочная и достоверная для присутствующих картина казни. Ему и не понадобилось ничего сочинять. Казней в тюрьме происходило столько, что каждый тюремщик не мог припомнить, чем одна отличалась от другой. Тюремная команда закрыла ящик, в котором лежало всего одно обезглавленное тело. В документах расписались все свидетели казни, и все та же «крыса» понесла в канцелярию документ, удостоверяющий, что Хайнцу Фюрсману только что отрубили голову. Вслед за ним вышли и Павел с Хайнцем, которого отныне никто не видел.

Держать его под своим контролем оказалось труднее, чем контролировать нескольких охранников сразу. Раскрыться перед ним и рассчитывать на его содействие Павел не мог. Даниель так и предупреждал — обращаться с Хайнцем как с безмозглой куклой. Спасти, доставить в определенное место, сдать человеку, который назовет пароль. В разговоры не вступать, никакого следа в памяти спасенного не оставлять.

Хайнц обладал некоторыми способностями, и он временами с недоумением поглядывал на Недрагова. Даже пытался разговаривать. Каждый раз приходилось мощными ментальными оплеухами приводить его в слегка оглушенное состояние. Когда они вышли на улицу, Павел позволил себе небольшое удовольствие — ментальный удар, которому научился под Калькуттой. Где-то в тюремных коридорах вдруг схватился за грудь палач и осел на пол, хватая побелевшими губами воздух. Позже доктор определил смерть от острой сердечной недостаточности. Будь поблизости мастер астрала, Недрагов бы выдал себя этим ударом. Но — повезло. То ли война между астральными бойцами еще не развернулась в полную силу, то ли просто никого из них не оказалось поблизости.

Они сели в вызванную ментальным усилием Павла машину, которая до этого стояла на Вильгельмштрассе, и полностью подчиненный Недрагову водитель повез пассажиров в Потсдам. Там совершенно обалдевший Хайнц, на чьи вопросы Павел перестал обращать внимание, пересел в другую машину, водитель которой на вопрос о дороге в Гамбург ответил:

— К морю ведут многие дороги. Держите направление на север.

Кем был этот Хайнц, почему англичане стремились его освободить, за что его осудили — Павел так и не узнал. Но навсегда Недрагов запомнил ощущение липкого, животного ужаса и — одновременно — покорности, когда он увидел гильотину и усыпанный опилками пол.

Покинув еврейский квартал, Тополь спустился на набережную Влтавы. Его путь лежал в Градчаны. Оттуда по набережной Влтавы близ Стромовки он отправился пешком к северной окраине Праги, где у него была запасная квартира. Под ней — подвал, прикрытый ментальной защитой. Пища, вода, оружие, радиоприемник, различная одежда, включая офицерскую форму СС и вермахта, соответствующие документы. Неподалеку — армейский гараж оккупантов. На некоторое время Тополь собирался покинуть Чехословакию.

Когда Павел в форме унтер-офицера появился на территории гаража, его было очень трудно узнать. Немного грима на лице, упругая походка, развернутые плечи. Никто не дал бы ему больше тридцати. В таких случаях Тополь не пользовался своими ментальными способностями, обходясь обычными человеческими средствами: форма, документы, знание психологии немецкого служаки. Через несколько минут армейский грузовик с немолодым вислоносым солдатом за рулем увозил его на север. В кузове находилась лодка, обычная речная лодка, которую унтер-офицеру якобы поручено было доставить в маленький городок на Эльбе. Для грузовика, направляющегося в район Дрездена, — крюк не такой большой.

Грузовик покинул территорию оккупированной Чехословакии. Теперь уже было можно воспользоваться мысленной связью с Даниелем. Подождав, пока шофер поможет спустить лодку на воду, Тополь попробовал

Даниель знал, что Тополь рискует, выходя на связь с территории Чехословакии. Этим он выдавал свое местонахождение. Мысленную связь не так трудно обнаружить, хоть это и дано очень немногим. Вот почему, не будучи уверен, что побратим выехал в Германию или в иную страну, англичанин сознательно избегал контактов.

Привязанная к причалу лодка тихо колыхалась на волнах. Тополь лег на дно лодки и закрыл глаза. Органы чувств отключились. Сейчас он видел, видел астральным зрением, как тренированное сознание привычно строит вокруг него защитную оболочку. Большой эластичный пузырь, сквозь который астральные поля и потоки выглядят размытыми пятнами и прожилками. Вокруг сгустился второй пузырь, плотный, с единственным проницаемым окошком, которое беспорядочно плавало по поверхности внутреннего пузыря. Так начался поиск Кондрахина. Мятущееся окошко остановилось.

Вокруг Кондрахина тоже оказалась защитная оболочка, причем очень необычная, но Тополь не стал это анализировать. Он просто назвал себя — по-русски, — и Юрий открыл доступ к своему сознанию. Мысленная связь мгновенна, потому что включает в себя все: мысли, тревоги, убеждения, чувства. Едва создав связь, они сразу ее разорвали. Сказано было многое. И как было сказано!

Теперь Тополь знал главное. Юрий Кондрахин — мастер астрала, опытный боец. Союзник. Русский, из Советского Союза. Он ищет тех, кто подпитывает астральной энергией руководителей Третьего рейха. Ищет для того, чтобы уничтожить. Тополь смог назвать ему одно имя.

Густав Кроткий. Но только имени было недостаточно. Астральный боец никогда не видел Густава, он не смог бы его отыскать. Юрию требовался точный адрес. На минуту выйдя из астрала, Тополь огляделся. Задремавший на дне лодки унтер никого не интересовал. Здесь. Далеко — в Берлине, Кенигсберге, Франкфурте, Вроцлаве — ищейки Густава, несомненно, взяли след. Они пеленговали его местонахождение так же, как пеленгуют местонахождение вражеского радиопередатчика.

Астрал, или то, что мастера обозначают этим словом. Мир энергий и эфирных структур, живых, мертвых. Правильнее различать астрал и ментал, но Павел всегда называл эти пространства одним термином. Потому что оба они подчинялись ему в равной степени.

Изредка попадались мастера, способные работать с астралом, но не имеющие доступа к менталу. Насколько Павел знал, все они — язычники. В астрале можно запутаться между живой и мертвой материей, между их энергиями. Астрал огромен, сложно разобраться в причудливых картинах завихрений, меняющих яркость мерцаний. В ментале присутствуют только силы и поля, порожденные живыми созданиями. В нем легко отыскать любой разум, если ты хоть что-то о нем знаешь. Почему язычники, не принявшие идею единого Создателя, не могут выйти в ментал? Ответа на этот вопрос Тополь не знал.

Скорее всего, часто думал он, у них не развиты определенные зоны мозга. Те, которые отвечают за улавливание человеческой сущности. Этот же дефект не позволяет им постигнуть Единую сущность божественного. Но у мастеров астрала есть свои достоинства: астрал они читают прекрасно. Когда закрываешься ментальной завесой и никто в ментале тебя не может увидеть, в астрале ты виден как обычно. Единственное, чему Тополь научился, — это умению изменять свой астральный облик так, чтобы при беглом взгляде походить на собаку. Мастера не обманешь, но того, кто привык больше полагаться на поиск в ментале, ему иногда провести удавалось.

Густав прекрасно владел астралом, выделяя в нем индивидуальный почерк человека так же уверенно, как и в ментале. Связь Недрагова с Кондрахиным он обнаружил наверняка. Понять, о чем те говорили, он вряд ли смог. Разговор шел на русском, а Густав не знал ни одного славянского языка. Но свое имя он должен был распознать.

Почему в ментале так легко обнаружить знакомого человека? Да потому, что индивидуальное поле мозга имеет больше отличительных особенностей, чем тело. Цвет ауры, размер, запах — и запахи присутствуют в ментале, и звуки. Вообще там больше видов чувствительности, чем знает наш язык. Но отыскать человека можно только на определенном расстоянии. Мастера, работающего в астрале, можно почувствовать за сотню километров. Хорошо знакомого мастера — сотен за пять. Обычного, малознакомого человека — километра за два. На таком же расстоянии можно нанести ментальный удар, взять человека под свое управление. Таков был уровень Тополя.

Он приготовился снова выйти в ментал. Цель — Густав. Алхимик не ждет прямого обращения. Сейчас он настроен на поиск, его чувствительность к проявлениям ментального поля максимальна. Удара не ждет, правильно оценивая расстояние. А Павел как раз и собирался нанести удар. Он не рассчитывал нанести Кроткому серьезный вред. Далеко, да и о защите Густав наверняка позаботился. Но неожиданность, как надеялся Тополь, заставит его на долю секунды раскрыться, даже не подозревая об этом. Тополю до зарезу была нужна эта доля, чтобы выяснить точное местонахождение своего противника. Закрываясь от удара, Густав пропустит — быть может — тихий вопрос, который повиснет в его подсознании, как потайной микрофон. И когда Густав в следующий раз выйдет в ментал — а это он обязательно сделает, и сделает очень быстро, — ответ будет получен.

Ментальная связь, скрытая и открытая, добровольная и принудительная, всегда взаимна. В тот момент, когда Густав непроизвольно выдаст свои координаты, ему одновременно станет известно, где в данный момент находится Тополь. Что ж, качающаяся на волнах Эльбы одноместная лодка — неплохие координаты, подумал, усмехнувшись, Тополь. Он несколько раз глубоко вздохнул и расслабился.

Густав совершенно остолбенел, осознав, кто установил с ним связь. Удар Тополь нанес одновременно с вопросом. В ментале их сражение более всего походило на падение песчаного кома на гладкий белый лед. Не ожидая дальнейших действий Густава, Тополь оборвал связь. Но из ментала не вышел, закрывшись завесой.

Затем, бросив лодку на произвол судьбы, Тополь переоделся в форму шарфюрера СС. Вызвал машину полковника Шредера с водителем Йохеном. Полковник считал, что самостоятельно пришел к мысли послать машину в Тршебонь, за знаменитыми прудовыми карпами. Йохен был уверен, что полковник, кроме того, велел отвезти в Прагу шарфюрера Густава. Он забудет о своем пассажире, едва тот скроется с глаз.

— Господин Раунбах, — осторожно начал доктор Шульц, — прямо не знаю, как сказать…

— Да бросьте, Шульц, ваши сантименты. Пора бы попривыкнуть к местным порядкам. Говорите, что там у вас.

Шульц некоторое время помялся, пряча глаза. Наконец выдохнул:

— У Елены умер ребенок.

— Как? — вскочил Раунбах. — Когда это случилось?

— Видимо, ночью. Мать спала, а утром обнаружила его уже холодным. Я вам искренне сочувствую…

Фриц резко поднялся и зашагал взад-вперед по своему обширному кабинету. Когда он

— Расследование провели?

— Вскрытие показало порок развития легких, — виновато отозвался Шульц.

— Да? Почему же об этом не стало известно раньше, в родильном доме? Я сам этим займусь. Как Елена? В истерике?

Шульц покачал головой:

— Наоборот. Заторможена. Даже говорить не хочет.

— Лучше бы уж поплакала. Прошу вас, Шульц, займитесь похоронами. Все-таки речь идет о нашем сотруднике.

— Слушаюсь.

Шульц, придерживая очки, не по-военному повернулся и направился к двери. Уже на пороге он озабоченно спросил:

— Кстати, не могу с утра отыскать Йоханссона. Вы не в курсе, где он?

Раунбах смерил администратора тяжелым взглядом.

— В курсе. Йоханссон на задании.

— Но ведь есть установка: члены группы покидают особняк либо в вашем, либо в моем сопровождении…

— Идите к черту с вашими установками! — взорвался Раунбах. — Вы, что ли, будете сражаться с гипнотизерами? А я занят, очень занят. И зарубите себе на носу: главная наша установка та, которую дает рейхсфюрер. К тому же, — уже мягче, почти примирительно добавил он, — Йоханссон без документов. И уже проверен в деле. Так нужно, Шульц. Если считаете мои действия неправильными, можете их обжаловать хоть сегодня. Только вот о похоронах все равно позаботьтесь. Судя по всему, завтра нам понадобятся все наличные силы.

Едва Шульц ушел, появился Мирча Ковач. Одними глазами он спросил: «Ну что?»

— У Елены умер ребенок, — нарочито громко сказал Раунбах. — Я сейчас не могу отлучиться, поэтому поручил все организационные моменты нашему славному доктору Шульцу. Тем более что никому из нас с ним в этих вопросах не сравниться.

Недрагов неспешно шел по Вышеграду, приближаясь к собору святых Петра и Павла. На ходу он размышлял о некоторых вещах. Например, о том, что Кондрахин — атеист. Когда Тополь назначил местом встречи колонну дьявола, ему пришлось не только объяснять Кондрахину старинную городскую легенду. Смысл ее состоял в том, что дьявол, стремясь заполучить грешную душу, подрядился перенести, пока не кончится месса, колонну из Рима в Прагу. Не успел самую малость. Брошенная лукавым колонна, разбившаяся на куски, до сих пор лежит неподалеку от собора. Этой легенды Кондрахин мог и не знать, раз бывать в Праге ему не случалось. Но он даже не знал, что такое месса!

Вот и условленное место. Тополь внимательно, но незаметно огляделся, посмотрел на часы. Время встречи было оговорено приблизительно. Недрагов стоял неподвижно, сосредотачиваясь. Почему-то в голову лезли совершенно посторонние мысли.

«Если бы у меня было время, — думал он, — я пригласил бы Кондрахина к себе домой, приготовил бы кнедлики, потушил гуся с капустой. Я предпочитаю традиционную чешскую кухню. Впрочем, блины я тоже готовлю довольно часто. Мы бы посидели, попили бы пльзеньского пива, а потом я провел бы своего гостя по Праге. Показал бы все дворы Пражского Града, Вальдштейнский дворец, Карлов Мост, городскую ратушу и памятник Яну Гусу. Может, мы съездили бы в Збраслов или Кутну Гору. А Кондрахин рассказал бы мне, как там, в России, сейчас».

Ничего этого не будет — трезво подсказывал рассудок. Встреча двух астральных бойцов такой силы — событие редчайшее для нашего трудного времени. Недрагов припомнил лишь одно такое событие. В Париже, сразу после его оккупации…

В ожидании Кондрахина он прохаживался, чтобы не бросаться в глаза своей неподвижностью. Выдержка и осторожность — основа ремесла истинного астрального бойца. Сколько раз, в разных городах Европы, как обычный горожанин, Павел не торопясь бродил по улицам, отмечая всплески ментальной активности вокруг. Иногда охота была удачной. Незамеченный, он наносил нацистскому мастеру астрала ментальный удар и направлялся неспешным шагом к вокзалу.

Несколько раз он использовал свое искусство против обычных людей — гестаповцев. Может же человек умереть в своем служебном кабинете от сердечного приступа? Но высшие бонзы рейха были надежно прикрыты. Те, кто их охранял, легко могли отвести нанесенный удар и ударить в ответ. Тополь полагал, что это были тибетцы. Возможно, кого-то из них ему приходилось видеть на улицах Лхасы. Быть может, кто-то из них вел его горными тропами в Индию. Пока они охраняли правителей рейха, попытка покушения на них была обречена на провал.

Сейчас группа Раунбаха — а ведь Кондрахин даже не сообщил, сколько там астральных мастеров, — готовилась к поиску Тополя в Млада-Болеславе. А он тем временем ждал Юрия возле колонны дьявола. Пора бы появиться… Павел взглянул вокруг, используя астральное зрение. От угла одного из домов к нему протянулась тонкая синеватая нить. В голове раздался голос:

— Добрый день, Павел Федорович. Вы, конечно, видите, где я нахожусь. Я Юрий Кондрахин. Жду вас за углом.

Прогулочным шагом Тополь отправился к углу старинного жилого дома. Теперь в Праге мало кто демонстрирует спешку — не так расценят. Заглянув в переулок, в трех шагах от себя он увидел унтер-офицера.

— Здравствуйте, Юра!..

«Он совсем молодой. Фигура спортивная. Наполнен энергией и злостью. Быть может, думает, что легко доберется до Густава. А я теперь знаю: физически Густав безвылазно находится в машинном зале одной из берлинских электростанций. Рядом с комнатой, где переодеваются и обедают дежурные электрики, кабинет Густава. Прямые телефоны со штабом Гиммлера, Министерством иностранных дел, ОКВ. Благодаря работе электростанции Густав всегда располагает изрядным запасом энергии, а постоянный персонал машинного зала давно стал его глазами и ушами — не подозревая об этом. Там, в его логове, никто из нас не сможет с ним справиться. К тому же, освоив наследие ордена розенкрейцеров, он способен разделить свое астральное и физическое тела, так что одним ударом его уничтожить невозможно».

— Вы располагаете временем, сударь? Я обладаю важной информацией.

— К великому сожалению, Павел Федорович, время мое очень ограниченно. Не позже утра я должен вернуться в Кенигсберг — едем вас ловить, — Кондрахин усмехнулся, — в Младо-Болеслав. Кажется, это недалеко от Праги. Если это не повредит вам, было бы желательно, чтобы ночью наши ловцы астральных вибраций уловили какой-либо всплеск именно оттуда. Это для страховки. На нет и суда нет. Кстати, я на машине. Если нет другого приемлемого места, могли бы переговорить и там.

Тополь медленно шел рядом с Кондрахиным, упиваясь звуками родной речи, не особенно вникая в смысл сказанного. На какое-то время ностальгия захватила его целиком, и лишь неподкупная сторожевая часть сознания продолжала отслеживать обстановку, наблюдать за окружающим, готовая при малейшей опасности подать сигнал тревоги.

Было почти по-летнему тепло. Листья на деревьях еще оставались матово-зелеными, и эта зелень, эта тоска по Родине, по невозвратимому прошлому, заливала и

Наваждение схлынуло так же резко, как и пришло.

— Хорошо, — суше, чем хотелось самому, отозвался он, — будем по возможности кратки. Как вы меня информировали, цель вашей миссии — уничтожение человека, подпитывающего энергией главных фашистских бонз. Я полагаю, что знаю такого. Это некий Густав Кроткий, мой знакомец еще с двадцатого года. Мне известны его координаты — и физические, и астральные. Но, мой друг, схватка с ним может оказаться — да что там, непременно окажется! — смертельной для вас. Безусловно, вы — боец. Но Густав сильнее, поверьте на слово. Он стал одним из братьев розенкрейцеров, и теперь бесполезно пытаться уничтожить его физическое тело, не трогая астрального. Я бы тоже не рискнул пойти против него в одиночку. Поэтому предлагаю действовать в паре.

— Боюсь, вы недооцениваете мои способности, Павел Федорович. До Густава мы доберемся попозже, а завтра группа Раунбаха в полном составе должна прекратить существование. Это случится в Младо-Болеславе во время облавы на вас. Произойдет взрыв, во время которого погибнут все члены группы.

— Я, собственно, не против, — усмехнулся Тополь, — но как собираетесь выжить вы?

— Не только я. Во-первых, мой напарник, кстати, наш земляк, русский. Во-вторых, кое-кто из членов группы Раунбаха, включая его самого.

— Ох, Юрий, — вздохнул Недрагов, — как бы фашисты не поймали тебя на крючок…

Кондрахин поправил и без того ладно сидевшую на нем немецкую форму.

— Так надо, Павел Федорович. Будем считать это взаимовыгодной сделкой. В конце концов, на нашу встречу я попал тоже благодаря Раунбаху. Он выходит из игры, и я в этом буду ему всемерно помогать. Не думайте, что все там — фашисты.

Недрагов промолчал.

— Итак, давайте договоримся конкретнее. Взрывчатку найти сумеете?..

У ворот первая машина притормозила ненадолго, охранник поспешил открыть ворота, и команда Раунбаха на трех машинах в полном составе въехала на заводскую территорию. Шульц из окна машины придирчиво наблюдал, как вышедший из машины Фриц Раунбах разговаривает с майором-эсэсовцем. Рядом с ними как бы случайно прошел Дылда Фриц, что-то на ходу сказал майору, и тот рысью убежал в низкое строение с зарешеченными окнами.

Доктор Шульц вопросительно посмотрел на сидевшего рядом Кондрахина, но тот демонстративно пожал плечами. В сегодняшней операции ему отводилась роль связного. Искать грозного Тополя полагалось Мирче и Елене, а Раунбах, ими руководивший, должен был дать через Юрия мысленную команду, куда направиться остальным членам группы. Сегодня все водители машин и приданные группе два гестаповца, устойчивые к ментальному воздействию, подчинялись только администратору группы.

Пока по заводскому двору между низким зданием конструкторского бюро и опытных мастерских, кирпичной оградой и высокой стеной цеха ходили трое: Мирча Ковач, Фриц Раунбах и Дылда Фриц. Снующие между мастерскими рабочие и немецкие солдаты не обращали на эту троицу особого внимания. Раз охрана их пропустила, значит, они имеют право находиться здесь.

Остальные члены группы сидели в трех машинах, с трудом уместившихся в узком дворе.

Майор-эсэсовец вернулся, показал Раунбаху какие-то бумаги. С другой стороны от Шульца зашевелился Христо.

— Я что-то чувствую, — пробормотал он на своем отвратительном немецком языке и показал рукой направление.

Доктор Шульц уперся взглядом в карту завода, старую, выпущенную еще до присоединения Богемии к рейху. В указанном болгарином направлении находились два больших цеха, насосная, склады масел, красок, инструментальная мастерская. Хуже всего то, что проехать туда на машинах казалось очень затруднительным, хотя напрямик, если идти через цех, было довольно близко. Щульц к тому же понимал, что доверять старой карте опасно, а езда по заводской территории на роскошной машине спугнет Тополя.

— Николай, сходите к Раунбаху и укажите ему направление. Потом сюда, к нам, — приказал Щульц, не оборачиваясь.

— Йоханссон, что вы дергаетесь? Еще ничего не началось.

Щульц не сразу понял поведение чтеца мыслей, но, увидав, что Николай вслед за Мирчей, руководителем группы и гипнотизером нырнул в дверь цеха, буквально зарычал:

— Опять! Если эта русская свинья напьется на задании, прикажу расстрелять его прямо у обочины.

Доктору Щульцу только и оставалось, что бессильно ругаться. Найти четверых, отправившихся искать Тополя, на заводской территории было совершенно невозможно. Оставалось сидеть и ждать, что доктор Шульц и проделывал с терпением отличного службиста.

— Герр Шульц, — подал голос Кондрахин, — Фриц Раунбах приказывает Елене и Христо войти в маслокрасочный склад, а остальной группе держаться за углом рядом, вне видимости.

Он зашуршал картой, пытаясь разобраться, как ехать, но Шульц отобрал ее и принялся отдавать четкие команды водителю. Машины, совершив несколько маневров, в конце концов достигли нужного места.

— Йоханссон, проводите госпожу Кочутис и капитана Набаева на склад. Увидите там Николая Павловича, тащите его сюда силой.

Кивнув, Кондрахин вылез из машины, открыл дверцу перед болгарином. Вдвоем они подошли к другой машине, откуда поспешно выбралась Елена. Через минуту Кондрахин вернулся.

— Господин Раунбах приказал всей группе быть в готовности за углом цеха. Если начнется шум, всем бежать к складу. Николая Павловича я не нашел. Прикажете продолжить поиски? Он отстал от них еще в цеху.

— Отставить поиски, не время.

Шульц замолчал, услышав свистящий звук. Он выглянул из-за угла, и в этот момент там рвануло по-настоящему. С Шульца слетела шляпа, а весь двор наполнился пылью и едким дымом.

— Всем туда! — вскричал Кондрахин и рванулся за угол.

С секундным опозданием Шульц повторил его команду, понимая, что произошло что-то непредвиденное и надо не Тополя ловить, а спасать членов группы, если кого можно еще спасти. В полыхающем складе находились Елена, Христо, Мирча и сам Раунбах. Где-то на территории завода бродил Рейнгарт, да еще Йоханссон побежал куда-то. То ли спасать, то ли ловить.

Не приученный к мгновенному принятию решений, Шульц растерялся, и его растерянность дорого обошлась группе. Склад полыхал с одной стороны, там, где взрыв разрушил стену. На землю лились потоки пылающей жидкости. Оставшаяся часть группы побежала к другой, целой стороне склада, где признаков огня еще не было. Туда только что проскочил Йоханссон и скрылся за углом. Туда уже почти добрались гестаповцы с пистолетами в руках и прыткий Дылда Фриц, а остальные, включая самого Шульца, еще бежали вдоль стены цеха, когда на складе раздался второй взрыв.

Спасло Шульца отсутствие здоровья и начальственная неторопливость. Бежавших впереди окатило огненной волной из разлетевшегося склада, а до него огненный поток не долетел. Так, упали на штатский костюм с десяток

Потушив свою одежду, доктор Шульц огляделся. Возле машин испуганно жались уцелевшие члены группы. Всего трое, и лишь один водитель. Разлившаяся на весь двор краска горела, вверх поднимался густой черный дым. Но даже сквозь него просвечивало яркое пламя пылающего склада с маслами. С завода спешно эвакуировали рабочих, и тут доктор Шульц наконец сообразил, в какую гнусную историю он вляпался.

Без документов, без приказа вышестоящего начальства группа, за которую он лично отвечал перед Мюллером, проникла на особо важный объект рейха. После чего на объекте произошел взрыв и пожар. Какие могут быть объяснения? Да и объяснений он давать не вправе — деятельность группы строго засекречена. А вот с него объяснения сейчас спросят, если он немедленно отсюда не уберется. И доктор Шульц принял решение:

— Всем сесть в машину.

Это уцелевшим членам группы, не обученным, не проверенным и — не арийцам.

— Выехать с территории завода. Попробуют задержать — таранить ворота.

Это — водителю. Он не подведет, на него единственного можно положиться. Водитель не подвел. Впрочем, ворота были открыты, и их машина медленно, в толпе рабочих, проехала через них беспрепятственно.

Конечно, уже через день Шульц сумел прочитать отчет о происшествии. Горящая краска оставляла после себя липкую черную субстанцию, в которой попавшие в нее предметы почти невозможно было опознать. При пожаре пропали двое заводских рабочих — из тех, что работали на складе. Погиб один охранник-немец, его обгоревший труп сослуживцы опознали по сапогам. Всех погибших из числа работавших на заводе опознали, и оказалось их четыре человека. А потом, на отдельном листе, шло описание тех, чьи трупы гестаповцам опознать не удалось.

С болью, но и с некоторым удовлетворением узнавал в описаниях Шульц Николая (труп совсем не обгорел, причина смерти — осколочное ранение головы), Дылду Фрица (сгорел заживо), гестаповцев (тоже сгорели), двоих водителей (скончались от ожогов в больнице). И еще одного (осколочные ранения, обгорание), чей труп, судя по месту обнаружения, мог принадлежать Йоханссону.

В общем, опознали, заводчане или Шульц, тех, кто принял смерть за пределами склада. Внутри же, где гремели взрывы (и что там могло взрываться, не краска же?), обнаружились лишь разрозненные обугленные кости. Предположительно, они принадлежали пятерым различным людям. Ковач, Кочутис, Раунбах, Набаев? Четверо. Пятый — Тополь? Или двое — пропавшие заводские рабочие?

Но тогда кто-то из группы мог уцелеть. Эта мысль сидела в мозгу Шульца, как заноза. Его приставили наблюдать за верностью членов группы делу национал-социализма, ему разрешили дополнить группу неарийцами, и если взрыв на складе был устроен для прикрытия побега кого-то из группы, то это означало, что его задание полностью провалено. Тем навязчивее были его сомнения, что он прочитал в отчете еще одну необъяснимую подробность: после пожара возле цеха осталась только одна машина. Вторую обнаружили в городе, а на третьей покинул завод сам Шульц с остатками группы.

Здесь мысли Шульца перешли в практическую плоскость. Машину из всех пропавших в складе водил только Раунбах. Он мог, конечно, все организовать, будучи руководителем группы. Но с какой стати ему вступать в сделку с Тополем? При его берлинских знакомых он мог легко покинуть страну и сам. Да и Тополь — представить, что он вступил в переговоры с Фрицем Раунбахом, командиром группы, давно нацеленной именно на него, Шульц не мог. Узнай Тополь о Раунбахе — убил бы, не размышляя. В последнем доктор Шульц совершенно не сомневался.

Ковач? Машину не водит, зато с Тополем легко мог договориться. У них общая вера, оба — не арийцы, оба обладают особыми способностями. Этому хитрому румыну Шульц совершенно не верил. Но что делать? Ковач распознавал проявления особых способностей, и без него группа обойтись не могла. Хитер румын, пронырлив, что и говорить. Образован, языки знает, в винах разбирается. С Раунбахом дружит. На последней мысли Шульц слегка остановился.

Он вспомнил, что Мирча дружил и с покойным Куртом Франком, у которого началось безумие и которого пристрелили по приказу Раунбаха, дружил он и с пьяницей Николаем Павловичем, погибшем при взрыве. Очень подходящие друзья для пролазы-румына. Однако все они мертвы. Быть может, что-то пошло не так и кто-то из друзей предателя погиб при взрыве по собственной оплошности?

В то, что в заговоре участвовали тупой крестьянин Набаев или сумасшедшая Елена, Щульц не верил. Оставалось выбрать: Мирча или Фриц. Полукровка-румын или истинный ариец, неоднократно отмеченный благодарностями и наградами лично рейхсфюрером? Или оба сразу?

Дочитав отчет, Шульц вернул его сидящему напротив штандартенфюреру СС и вяло поблагодарил.

— С нашими выводами согласны, доктор? — спросил офицер и протянул еще несколько листков. Скорее по инерции Шульц проглядел и их. Местное гестапо давно присматривалось к пропавшим при взрыве на складе рабочим. Их подозревали в пособничестве партизанам. В выводах было со всей определенностью указано, что эти рабочие заминировали склад, а когда за ними пришли люди из группы доктора Шульца, они склад взорвали и сбежали, пользуясь эвакуацией персонала завода. Подтверждались выводы и тем, что задержать семьи рабочих гестаповцам не удалось — они исчезли, успев забрать документы и вещи.

— Согласен.

Шульц отлично понимал, что, выскажи он сейчас версию о сговоре с врагом и бегстве Раунбаха или Ковача, он встанет поперек очень могущественным людям. К тому же доказать свои предположения ему нечем. Да и кто станет его слушать, если официально Мирча Ковач давно расстрелян. Не идти же с признанием своего полного провала к Мюллеру?

Потому и согласился с выводами пражского гестапо доктор Шульц, что эти выводы давали ему хоть какую-то возможность поставить крест на случившемся и думать, как быть дальше. Пока, если что, можно предположить, что один из двух пропавших рабочих склада и есть тот самый Тополь, который уже в который раз переиграл их группу. Ведь и Фриц Раунбах, в конце концов, думал именно так, направляясь в этот маленький городок. А значит, их поездка имела хоть маленький, но положительный результат. А потери…

На войне как на войне. Сказано давно и никем пока не опровергнуто.

Фриц съежился на заднем сиденье, с безразличием озирая темные пригороды Берлина. Сейчас от него ничего не зависело. Эти двое, на переднем сиденье, Йоханссон и Тополь, давно все решили за него. Конечно, он сделал первый шаг сам.

Это как душу дьяволу продать — твои желания исполнятся, но как исполнятся! И сейчас Фрица, словно неодушевленный предмет, везли в Берлин. Он старался не размышлять ни о чем серьезном. Эти двое, на переднем сиденье, могли читать его мысли, как открытую книгу. Раунбах давно знал цену Тополю, он не зря гонялся за ним годами. Но сидевший рядом с ним швед, Фриц мог заложить собственную голову, не уступал чеху ни в чем.

Сейчас они объединились, чтобы убить Густава Кроткого. Пусть. В присутствии доктора алхимии Раунбах всегда ощущал какой-то животный страх. Страх почти мистический, ибо Густав Фрицу доверял и никогда не старался запугать. Фриц боялся не намерений Кроткого, он боялся той силы, что в нем пряталась.

Эти двое, на переднем сиденье, Фрицу не доверяли. Они согласились оставить ему жизнь — как капитулировавшему врагу — при условии, что он проведет их в убежище алхимика. Швед, как оказалось, прекрасно говорящий по-немецки, так и сказал:

— Попытаешься уклониться, даже в мыслях, — убьем без предупреждения. Ты имеешь представление не более чем о трети наших возможностей.

Сказал и с безразличием отвернулся. Да и зачем ему на Фрица смотреть, если он его мысли способен прочесть за десятки километров. Если потребуется, он в мозги Фрицу любую мысль засунет. И Фриц ее исполнит, с радостью и прилежанием. Но этого швед не делал. Тополь же вообще Раунбаха не замечал, как будто в машине не он присутствовал, а, скажем, щетка для чистки обуви валялась на заднем сиденье.

Чех говорил с Набаевым на его родном языке, и вечно насупленный болгарин прямо расцветал. Чех поздоровался с Еленой на польском языке, и женщина смущенно, но с удовольствием ему ответила. С Мирчей Тополь говорил по-русски. И только к Йоханссону он не обратился ни разу. Для общения им не требовались слова.

Когда группа Раунбаха выезжала на задания, заставы и проверки документов они проходили с помощью гипнотизеров. Сейчас за рулем был Тополь, и их машину просто никто не замечал. Они и получили ее совершенно непонятным путем: в условленное время на шоссе остановилась машина, роскошный «Мерседес»; вышедший из машины эсэсовец раскрыл дверцу перед Еленой и отдал честь Тополю. Они сели и поехали, оставив эсэсовца на дороге.

Но эти двое, превосходящие всех магов, о каких имел представление Раунбах, презиравшие его, подчинившие его своей воле, — эти двое не вызывали у Фрица чувства животного страха. Лучше они, чем Густав Кроткий. Лучше жизнь в Швеции с Еленой и ребенком, его ребенком, чем служение обреченному Третьему рейху.

Машина затормозила возле одного из многоэтажных домов. Тополь впервые заговорил по-немецки:

— Госпожа Елена, Мирча, Христо — идите за мной. Переночуете у одной тихой старушки. Утром мы заедем за вами. На всякий случай возьмите все же паспорта. Фриц, они у тебя?

Раунбах кивнул и полез в карманы плаща. Странным образом обращение к нему Тополя, да еще на немецком языке, его успокоило. Отдавая паспорт Елене, он нежно сжал ее руку, и женщина тихо успокоила его:

— Со мной все будет хорошо.

Вскоре Тополь вернулся. Завел мотор; ни слова ни говоря, поехал в темноту. Фриц быстро потерял ориентацию. Возле развалин они вынуждены были остановиться. Повернувшись назад, чех негромко произнес:

— Прошлой ночью английские бомбардировщики сбросили на электростанцию бомбы. Они перекопали все вокруг, но ни одна бомба на территорию электростанции не попала. Они отводились в сторону умелой рукой. Дальше машина не пройдет, нам придется карабкаться через руины. Запоминай дорогу, Фриц. Ты проведешь нас только через проходную, а там у тебя сильно заболит нога. Так сильно, что ты ни о чем постороннем думать не сможешь. Когда она перестанет болеть — возвращайся к машине. Жди нас не больше часа. Не придем, поступишь по своему разумению.

Раунбах кивнул. Теперь становилось понятно, как именно они собирались добраться до доктора алхимии. Густав пропустит Раунбаха через проходную и сразу потеряет с ним мысленную связь. Не слушать же ему, сопереживая, чужую боль! Фрицу оставалось лишь молиться всем богам, чтобы чертов швед быстрее добрался до Густава. Потому что, пока Кроткий жив, Тополь будет мучить его этой болью.

Обреченно вздохнув, он принялся карабкаться через горы кирпича и мусора. Тополь объяснил Фрицу не все, а ровно столько, чтобы их человек-ключ понимал свою задачу. На самом деле Павел Недрагов уже закрыл непроницаемой ментальной сетью сознание всех троих, пропуская только те ощущения Фрица, которые отражали его путь сквозь обломки и бомбовые воронки.

Кроткий, почувствовав приближение Раунбаха, опознав его, все же не мог влезть в сознание Фрица. Он понял лишь то, что группа Фрица погибла, что ее руководитель в панике, что он пришел за защитой и указаниями. Присутствия рядом с Фрицем Кондрахина и Недрагова доктор алхимии не ощутил. Поэтому он снял заклятия, сторожившие на проходной непрошеных гостей, и дал команду охране:

— Пропустить.

Привычное всесилие подвело Кроткого. Густав получил от охраны подтверждение, что нужный человек вошел на территорию электростанции, и забыл о ней. К этому моменту охрана — вооруженный вахтер, двое явных часовых с винтовками и трое спрятанных в подсобных помещениях автоматчиков, вся охрана — находилась в бессознательном состоянии. В помещении проходной без мыслей стоял совершенно белый от страха Раунбах, тупо глядя на лежащего навзничь вдоль стены вахтера.

В машинный зал вошли двое, уверенно, не глядя по сторонам, направились по своим делам. Увидевший их рабочий, подчиненный Кроткому настолько, что стал просто продолжением тела алхимика, его глазами и ушами, увидел незнакомцев. Он не успел даже сфокусировать взор на том предмете, который вынул из-за пазухи первый незнакомец, как вдруг его сердце остановилось. Рабочий упал замертво, а в то же мгновение в помещении проходной ногу Раунбаха вдруг пронзила дикая боль, от которой бывший руководитель группы повалился на пол с истошным криком.

Густав получил два сигнала. Первый — это образ проникших на станцию незнакомцев. Только образ — ни места, ни облика. Чтобы разобраться, ему придется вчувствоваться в предсмертные переживания подчиненного ему рабочего. А второй сигнал — болевые ощущения Раунбаха, в которых, если немного разобраться, можно отыскать немало для Густава интересного.

Но алхимик не пытался разобраться ни с первым сигналом, ни со вторым. Нет в нем нужной дотошности, нет и мужества. Ведь чтобы разбираться в переживаниях умирающего или страдающего, нужны или бесстрашие перед лицом

Собрав всю силу, которой он владел, доктор алхимии ударил по всему живому, что было внутри электростанции. По всему сразу: мухам, крысам, собакам. По людям, которые были ему подчинены. Только его кабинет остался свободен от удара, потому что был закрыт от чужаков невидимыми непреодолимыми загородками.

Тот удар, который Густав нанес сейчас, мог лишить жизни несколько тысяч человек. Удар этот не только нес приказ любому организму умереть. Он приказывал умереть каждой клетке организма, он к тому же просто физически убивал любое живое тело. Этот удар действовал сразу на нескольких уровнях, от него не было и не могло быть защиты.

Густав Кроткий всегда был нетерпелив. Он спешил получить результат от своих умений, он пренебрегал теми знаниями, что не сулили власти над людьми или богатства. Он не вникал в законы управления астральными полями, он даже астральным видением владел слабо, различая лишь ауру живого существа. Он не смог заметить, что еще до смерти рабочего машинного цеха астральный образ стены изменил свои очертания.

Сама стена, ее физическое тело, состоящее из кирпичей, стояла там же, где и всегда. Но ее астральный образ, состоявший из тонкой материи и слабых силовых полей, расширился. Теперь он включал в себя пространство вдоль стены. То пространство, в котором находились Недрагов и Кондрахин.

Когда доктор алхимии наносил удар, он наносил его по пространству между стенами. Энергия удара распределялась в пространстве, ведомая астральным образом стены. Поэтому удар истребил на электростанции всех, исключая Юрия, Павла Федоровича и самого Густава — удар, естественно, миновал кабинет Кроткого.

Встав из кресла, алхимик сделал несколько шагов к двери. Он был сейчас один, угрожать ему никто не мог, а посмотреть, кто на него покушался, следовало. Густав открыл дверь и, выходя из-под надежнейшей защиты стен кабинета, столкнулся с Кондрахиным. Юрий выпустил в грудь Кроткому очередь из автомата, взятого у охранника. Густав не мог ничего сделать, потому что всеми силами блокировал направленный Тополем в его астральное тело ментальный удар. Пули прошили грудь испанца, разрывая сосуды, сердце, нарушая течение потоков внутренней энергии. Он уже не сумел противостоять направленному ментальному приказу Юрия: «Умри!»

Когда боль в ноге внезапно прошла, Фриц погрузился в состояние полной прострации: ни мыслей, ни ощущения своего тела. Страшная боль стерла из памяти все переживания, заботы. Фриц лежал на полу проходной, совершенно не обеспокоенный тем, какой вид приобретет его одежда. Прибежавший швед одним рывком поставил его на ноги, и Раунбах покорно побежал за ним, автоматически переставляя ноги.

Назад ехали молча. Высадили Раунбаха у подъезда, чех назвал ему номер квартиры.

— Звонить не надо. Дверь откроют, едва ты подойдешь к ней.

Машина исчезла в ночной тьме, а Фриц начал неверной походкой подниматься по лестнице. Через два дня он, Елена с ребенком и Мирча Ковач благополучно отплыли в Швецию.

Михаил ГРЯЗНОВ

ПОЙМАЙ КРОКОДИЛА, ЛЕНКА!

— Ну возьми с собой Ленку, — в который раз уговаривал меня Олег, — чего тебе стоит?

— Не возьму.

Я был тверд в своем убеждении, что жена Олега мне вовсе ни к чему на рыбалке.

— Послушай, но ведь я не виноват, что меня отправляют в командировку. Всего на неделю, тебе что, жалко?

— А почему бы тебе не оставить ее дома?

— Хочешь, чтобы Ленка меня сожрала? Я обещал ей, что в этом году она проведет отпуск в Турции.

Я не хотел, чтобы Ленка сожрала Олега, но мне был непонятен целый ряд вопросов.

— Разве ты ей обещал, что она проведет твой отпуск со мной?

Олег начинал злиться:

— Видишь ли, каждый год, когда начинаю собираться в отпуск, подворачивается какая-нибудь дурацкая работа, будто кроме меня на фирме нет людей. Еще в прошлом году я обещал ей, что мы вместе поедем за границу. У меня сейчас выбор: или я на неделю еду в эту дыру, а потом три недели свободен, или в «дыру» едет другой человек, а я сижу все лето на фирме.

— А с чего ты решил, что ее устроит поездка со мной в Карелию?

— Ты сам расписывал, как там здорово, и она просто горит желанием половить рыбу. Это единственное, что может меня спасти от ее истерик.

— Нет, Олег, не проси. Как ты представляешь тащить с собой женщину, рассчитывающую на турецкий комфорт, в лесную глухомань? Да она тебе потом голову откусит.

— Это будет потом. Когда вы вернетесь, мы на следующий день улетим, ей просто некогда будет заниматься членовредительством. Она и рыбу ловить умеет, я учил, и помогать тебе станет.

— Мне главное, чтобы не мешала.

В отчаянной попытке отказать Олегу я начал рассказывать об ужасах турбазы, на которую собирался. Что там нет горячей воды, а от холодной зубы сводит. Что ночами там холодно, его жена может заболеть и умереть, и даже привел статистику по утопленникам. Впрочем, последнее было излишним, Олег лишь удвоил напор. Потом он набрал в грудь воздуха и сказал:

— Черт с тобой, за это, когда поедешь в отпуск, я возьму твою собаку.

Это было серьезно, после Карелии я собирался в Крым, а с собакой проблема была не решена.

— Ладно, наливай.

Потом мы прошли в комнату, где Ленка гладила огромного кавказца Ингу. Они склонились морда к морде и обе тихо млели.

— Лена, — торжественно сказал Олег, — Дима согласился взять тебя с собой на рыбалку.

Ленка отпустила собаку и взвизгнула. Инга удивилась, на всякий случай залаяла, и вдвоем они радостно запрыгали по комнате. Потом вдруг Ленка остановилась и, подняв васильковые глаза на мужа, спросила:

— Что значит «меня»? А ты? И вообще, мы же в Турцию собрались!

Мне очень хотелось вставить, что ее, Ленку, муж обменял на собаку, но на всякий случай я смолчал, не решаясь нарушить и без того хрупкое семейное равновесие.

— Леночка, мне нужно будет на неделю уехать в командировку, ты поедешь с Димой на рыбалку, а потом сразу же уедем в Турцию. Вот билеты, путевки, я все уже решил.

Ленка быстро-быстро заморгала глазами, но заплакать не успела, потому что Олег добавил:

— А сейчас мы с тобой пойдем в магазин, ты ведь хотела для Турции новый купальник?

Через несколько дней я позвонил Ленке:

— Значит, так, с собой

— Конечно, мы с Олегом ездили к его друзьям, и он меня научил.

— Хм… ладно, завтра с утра за тобой заеду. Вопросы есть?

Ленка радостно сообщила, что у нее вопросов нет, и довольная побежала готовиться.

Утром следующего дня я подъехал к Ленкиному подъезду и набрал на домофоне код ее квартиры:

— Выходи, я тебя жду.

Вместо того чтобы скатиться вниз, Ленка прохрипела испорченным динамиком:

— Поднимись ко мне, поможешь донести вещи.

В душу закрались нехорошие предчувствия, я поднялся в лифте и надавил кнопку звонка. В квартире что-то упало, раздался шорох отодвигаемых вещей, и в образовавшуюся щель меня втянула женская рука. Я перешагнул какие-то баулы, споткнулся о набитый пакет и становился, ошеломленный увиденным: перегородив поперек коридор, стоял огромный фирменный чемодан, возле двери ютилась парочка сумок размером со средней упитанности рюкзак, а несколько полиэтиленовых пакетов тихо разваливались своим содержимым от моего неловкого вторжения.

Ленка приняла мое молчание как восхищение своей запасливостью, убежала в комнату и сразу же вернулась с огромной, одетой в полиэтилен шубой. Я не очень разбираюсь в мехах, но то, что это был один из последних писков моды, мог поручиться.

Я вздохнул, уселся на стул и, указав на чемодан, сказал:

— Что у тебя здесь? Выгружай!

Вскоре обстановка в комнате напоминала известную картину «Обыск в квартире революционера». Ленка с лицом отправляемого на каторгу большевика отстаивала каждую тряпочку, но полиция оказалась сильнее, и через два часа передо мной стояло вполне оформившееся подобие «рыбачки Сони». Потраченные на борьбу с Ленкой усилия подпитывало лишь обещание Олега забрать собаку, поэтому из последних сил я придвинул к себе пакет и, услышав, что там еда, даже не стал его разбирать. И, как оказалось, совершенно напрасно.

— Напрасно я не сделал этого в городе, — повторял я, рассматривая на турбазе Ленкину еду. — Это что?

— Чипсы, я собираюсь худеть.

— А это?

— Виноград и конфеты.

— На кой черт тебе «Пепси» понадобилась? Я думал, что это консервы такие тяжелые.

— Как это зачем? А пить я что, по-твоему, буду?

Конечно, можно было в качестве наказания заставить Ленку есть корм для собаки, но тогда Инга останется голодная. В общем, я понял, что привезенные мной продукты враз ополовинились, потому, что в отличие от Ленки, ни я, ни собака, худеть не собирались. А если я верну Олегу оголодавший труп, вряд ли он исполнит свое обещание — скорее всего, на радостях ударится в такой загул, что мне era будет просто не достать.

— Ладно, черт с тобой, раскладывай свое барахло, я пойду насчет лодки договариваться.

Уже через час мы сидели с Ленкой в моторной «Казанке»[1] и споро выгребали против течения.

— Значит, так, — перекрикивая рев мотора, продолжил я свой инструктаж, — в лодке не вставать, не бегать и не прыгать, если что-то понадобится, скажи мне, и я подам. Замерзнешь, тоже говори, героизма не нужно. Туалет на берегу, скажешь заранее, чтобы я нашел место куда причалить. Удочку держать так, как я тебе показал, и не шевелись, иначе снасти перепутаешь. Если блесна зацепится, ты это почувствуешь, ори что есть силы «Стоп», чтобы я остановил мотор. Все ясно?

Ленка смотрела куда-то вдаль и на меня не реагировала.

— Эй, на барже, ты меня слышишь? Тебе все понятно?

— А? Что ты сказал? — Ленка оторвалась от созерцания берегов и повернулась ко мне: — Красиво, правда?

— Ты слышала, что я тебе говорил? Повтори!

— Да я и не слушала, думала, что ты с кем-то по мобильнику треплешься.

Ленка смотрела на меня голубыми глазами.

Я взревел не хуже нашей «Ямахи»[2] и повторил инструктаж.

— Все поняла?

— Зачем ты так кричишь, я же не глухая. Вот только не поняла, где ты видишь на берегу туалеты?

— Кусты видишь?

— Вижу.

— Так вот, все кусты в округе делятся на левые и правые относительно места парковки лодки. Справа кусты для мальчиков, слева для девочек. Доступно?

Минут двадцать Ленка молчала, переваривая информацию, я даже решил, что она не доставит мне хлопот до конца рыбалки, и немного расслабился. Однако напрасно — Ленкино удилище вдруг изогнулось, трещотка затарахтела, отрабатывая назад, и Ленка, увлекаемая зацепившейся о корягу блесной, привстала с сиденья, вытянувшись в струнку за убегающей к корме леской.

— Сидеть!

Ленка испуганно плюхнулась на сиденье, лодка покачнулась, и Ленка выпустила спиннинг из рук. Напрягшееся удилище распрямилось и, устремившись за натянутой леской, красиво нырнуло в воду.

— …ядь… ядь… ядь… — разнесло мой вопль окрестное эхо.

Я развернул лодку и вернулся к месту потери. На Ленку было жалко смотреть, поэтому весь свой пыл и возбуждение, охватившие меня после исчезновения за бортом замечательного финского удилища с японской катушкой, я сосредоточил на их поисках. К счастью, лодка шла недалеко от берега, и мне довольно легко удалось подцепить снасти, еще минут сорок я отцеплял корягу и распутывал леску.

Все время, пока мои руки были заняты, я использовал совершенно свободный язык для указания Ленке на ее ошибки. Лекция была исполнена на хорошем русском языке с использованием идиоматических оборотов, легким экскурсом в историю Ленкиной родословной и ее учителя рыболовства Олега. Все это время она сидела притихшей кошкой, сожравшей по неосторожности хозяйский ужин, и, казалось, внимательно слушала. Но это только казалось, потому что к концу лекции она спросила меня, почему нельзя было выпускать из рук удилище, если она совершенно точно чувствовала, что оно вот-вот сломается.

Азы конструктивных особенностей спиннингов я излагал чуть позже, когда мы снова тралили прибрежные камыши.

— Понимаешь, Ленка, удилище сконструировано таким образом, что его почти невозможно сломать, если, конечно, не топтаться по нему ногами. Оно и должно изгибаться, так что ты держи его в руках и больше не вздумай отпускать.

Следующую корягу Ленка поймала весьма скоро, на сей раз удилище из рук она не выпустила и храбро принялась тормозить отрабатывающую зацеп катушку. Леска зазвенела натянутой тетивой, усилие, приложенное хрупкой рукой к катушке, превысило технические возможности лески, и она оборвалась. Вместе с оторванным поводком на дне Вуоксы[3] остался вцепившийся в корягу десятибаксовый воблер[4].

И вот что я хочу заметить: я почти не орал. Потому что такое со всяким может случиться, а коряги и браконьерские сети —

В тот день мы больше почти ничего не потеряли. «Почти» — потому, что на Ленкином спиннинге теперь болтались самые примитивные блесны, которых было не то чтобы совсем не жалко, но не до слез. Поэтому оборвавшиеся впоследствии две блесны я могу даже не считать за потерю.

Вечером я приготовил ужин из привезенного с собой мяса, и Ленка решила, что худеть чипсами начнет с завтрашнего дня. Живущие по соседству рыбаки по-свойски подходили к костру и делились своими неправедными победами над рыбной мелочью.

— А почему мы тоже сетью не ловим? — спросила Ленка.

— Потому что мы, Леночка, не браконьеры. Ты разве голодаешь?

И Ленке пришлось признать, что если от чего и грозит ей помереть в ближайшее время, так это от обжорства.

На следующий день я решил изменить тактику, и мы затаились в камышах с поплавковыми удочками. Тихая безветренная погода приманила к прибрежным зарослям целые полчища комаров, и Ленкины метания напоминали исполнение обрядового шаманского танца: она прихлопывала ладошами, начиная с лодыжек, заканчивая собственным лбом, постепенно покрываясь боевыми кровавыми пятнами, а я тихонько радовался, что в лодке нет зеркала.

В благодарность за Ленкину стойкость я перешел на обслуживание ее рыбацких потребностей, а потребности были велики — у Ленки клевало. Оказалось, что насадить червяка или опарыша на крючок ее огромными когтями в принципе невозможно. Невозможно было и распутать леску, снять поймавшуюся рыбу, отцепить крючки от поймав-шегося на спине свитера и оторвать прицепившуюся камышинку.

К концу рыбалки я был вымотан так, что пойманные Ленкой десяток окуньков меня совсем не вдохновляли. У меня возникло стойкое подозрение, что чистить этих заморышей придется тоже мне, поэтому я с радостью одарил хозяйского кота, который после этого встречал нас с рыбалки ежедневно. Но ожидания его были тщетны, и в последующие дни разочарованный кот, обнюхав лодку, презрительно задирал хвост и уходил к более удачливым рыбакам.

И если кот себя вел вызывающе, но хотя бы молчал, то знакомые рыбаки исходили от собственного остроумия. Они проехались и по древнейшим традициям о месте женщины в лодке, вернее, за ее бортом. О качестве снастей, о кривых руках и многом другом. Даже спокойную Ингу стало задевать подобно отношение, но исправить ничего было нельзя — Фортуна настойчиво совала нам филейную часть, и мы глотали ее горькие плоды.

А однажды я не выдержал:

— Завтра поедем в деревню за продуктами.

Грустившая из-за отсутствия цивилизации Ленка немного приободрилась и потребовала заехать в ближайшую сауну-люкс, ей было крайне необходимо отмыть свои блондинистые космы и прочие части тела. «Люкс» — «не люкс», но знакомая старуха протопила отличную баньку и долго хлестала Ленку по голой заднице, пока запылившиеся Ленкины зрачки не обрели природный васильковый цвет.

— А сейчас, дорогая, сделаем самую главную покупку, из-за которой мы сюда приехали, — говорил я Ленке, когда мы покинули гостеприимную бабульку, — я буду покупать еду, а ты пройдешь на деревенскую площадь и купишь двух самых больших и свежих судаков. Поняла?

— А зачем нам рыба?

— Рыбу мы, Леночка, тщательно упакуем, чтобы никто не видел, а потом якобы привезем с рыбалки. Я не могу допустить, чтобы о моей невезучести слагали легенды, да еще припутывали к этому тебя.

На удивление, Ленка оказалась понятливой и идею проучить рыбаков восприняла на «ура». Мы прикинули, что парочки двухкилограммовых судаков нам вполне достаточно для восстановления пошатнувшегося реноме, и отправились по своим делам.

Когда я загружал купленный провиант, на деревенской площади появилась Ленка. Она с трудом волокла огромный пакет и, чрезвычайно довольная, сияла намытыми глазами.

— Уф, какие эти местные любопытные. «Зачем да зачем вам, девушка, рыба?» Просто замучили своими вопросами.

— Поняла теперь, почему я сам не пошел? Тебя они могли за городскую хозяйку принять, а уж меня бы точно признали, и вся затея была бы коту под хвост.

Всю дорогу мы с Ленкой веселились, представляя, как вечером придем с рыбалки и утрем носы насмешникам.

— Я продавщице говорю, вы мне парочку взвесьте, а она мне: «Я что, изо льда ее выковыривать буду? Сколько есть в бруске, столько и берите».

От неожиданности я притормозил:

— Погоди, какой лед, Лена?

— Что значит «какой»? Из морозильника, какой же еще?

— Я же тебе сказал у рыбаков на площади купить свежую рыбу!

— Про рыбаков ты не говорил, да и не было там никаких рыбаков, я в магазине купила. Знаешь, как продавщица была рада — я почти пять килограммов взяла.

Я остановил машину:

— Где пакет?

— Ты чего на меня кричишь? В багажнике, сам же его укладывал. — Ленка обиделась и отвернулась к окну.

Я открыл багажник и вытряхнул из пакета замороженный брикет с рыбой. Если до сих пор у меня еще теплилась надежда, теперь она растаяла подобно стекающему с рыбы талому льду. Я еще раз заглянул в пакет, забросил его в багажник, сел за руль, и мы поехали.

Вот чем хороша Ленка, что не умеет долго дуться. Она тронула меня за рукав и виноватым голосом спросила:

— Ты чего? Положим в воду, она за полчаса разморозится, а внешне как живая будет. Ну?

— Леночка, — я сделал паузу и бросил на нее косой взгляд, — как бы тебе тактичнее объяснить… Видишь ли… в местных водоемах камбала встречается исключительно редко. Я бы сказал, до нас ее вообще никогда не ловили.

— Ну и что? — Ленкин оптимизм был неиссякаем. — Поймали и поймали, кому какое дело? Повезло, значит.

— Очень сильно повезло. Эта рыба водится только в море, дорогая. Поймать камбалу в Вуоксе — примерно то же, что выловить здесь на червяка пару нильских крокодилов.

Ленка задумалась, и минут тридцать мы ехали молча — я хоронил в душе свою рыбацкую репутацию, а Ленка, похоже, вспоминала азы биологии, пытаясь понять, что общего у камбалы с крокодилом.

На базу мы приехали, мягко говоря, не в лучшем настроении. Слегка развеселила соскучившаяся Инга: она облизала Ленку и ткнулась мордой мне в колени. Потом схватила зубами пакет с камбалой и понесла к лодке. Мне было все равно, поэтому я даже не стал на нее кричать. Потом Инга вернулась и стала переносить к лодке всякую мелочь, которую ей давали, чтобы она не путалась под ногами. На рыбалку мы вышли, когда остальные рыбаки уже поставили свои браконьерские сети и ловили в камышах привычную мелочь.

— Ленка, где наш мешок с рыбой?

Ленка поковырялась на дне лодки и достала почти разморозившийся брусок с камбалой.

— Нож!

Ленка удивленно на меня посмотрела, но вбитая в голову с первого дня привычка беспрекословно подчиняться мне в лодке победила, и она без комментариев подала мне огромный «свинорез». Я отковырял от монолита пару камбал, аккуратно запутал их в сеть, потом бросил ее в воду.

— Пусть теперь они думают.

Мы с Ленкой повеселели, и еще несколько выловленных сетей пополнились странноватым для Вуоксы уловом. Оставшуюся пару самых крупных рыбин мы положили на дно лодки, и через полчаса они стали похожи на живых, разве что не разговаривали.

Лица наши были счастливы, и даже сидевшая на носу лодки Инга улыбалась своей слюнявой мордой.

— Что поймали, коллеги? — Мимо нас медленно проходила лодка с язвительными соседями.

— Да так, по мелочам, — мило улыбнулась Ленка и подняла в руке самую крупную камбалу.

Рыбаки в лодке притихли, потом самый умный надел очки и застыл печальной нимфой на корме удаляющейся лодки.

— Кажется, они не поняли.

— И знаешь, я их не осуждаю.

Мы с Ленкой переглянулись и радостно заулыбались.

— Ну что, на сегодня хватит?

Я развернул лодку, и мы потихоньку пошли в сторону базы, а Ленка сказала привычное «Ой!».

Я уже знал, что в ее лексиконе это означает примерно то же самое, что «стоп», и, заглушив мотор, стал подгребать в сторону зацепа.

— У меня сейчас удочка сломается, — жалобно пискнула Ленка.

— Давай ее сюда и быстро на весла, греби потихоньку.

Я медленно сматывал катушку, планируя очередные хлопоты с корягой, развлекая себя фантазиями о выражении лиц рыбаков, вытаскивающих нашпигованные камбалой сети, как вдруг удилище в руках дрогнуло, изогнулось и наполовину ушло под воду.

— Чегой-то ты делаешь? — изумилась Ленка.

— Рыба… Ленка… это щука… — еще не веря себе, прошептал я. Мой голос дрожал и срывался. — Щука, Ленка, огромная…

Я стал аккуратно выбирать леску, вглядываясь в мутную зелень воды.

— Подсачник!

— Что?! — изумленная Ленка перестала грести.

— Сачок, твою мать. Быстро! Он на корме!

Ленка, конечно, видела эту штуку, похожую на сачок для ловли бабочек, но ей ни разу не пришло в голову спросить, зачем мы с собой его таскаем, а мне до сегодняшнего момента не довелось ей показать, что это такое.

Пока Ленка махала, разгоняя мошкару, подсачником, вода под лодкой вздулась и мощными зеленоватыми перекатами обтекла бока всплывшей рыбины. Я охнул, а Ленка от страха профессионально завела под нее сачок. Но свернувшаяся кольцом щука, распрямилась, сильно ударила хвостом и выпрыгнула из сачка. Я перегнулся через борт, придерживая намотанной на руку леской беснующуюся хищницу, ухватил ее за горло и втянул в лодку.

Огромная, более метра, зверюга растянулась на днище «Казанки», слегка шевеля хвостом, потом она пришла в себя и забилась, норовя выпрыгнуть за борт. Рискуя перевернуть лодку, я бросился на нее своим телом и просунул руку под жабры. Через несколько минут все было кончено — в лодке лежала окровавленная рыбья туша, мои рассеченные острыми жаберными пластинами руки обильно кровоточили, а с берега доносились переходящие в овацию аплодисменты. Оказалось, что наше выступление проходило на глазах у всей базы, метрах в десяти от берега.

К причалу мы гребли медленно, упиваясь собственной победой и видом притопывающих в нетерпении рыбаков. Инга, внося свою лепту во всеобщий хаос, слегка порыкивала на рыбину и с гордостью смотрела по сторонам.

Причалившую лодку обступили рыбаки — щуку с уважением разглядывали, трогали зубы, пытались определить «на глазок» ее вес, а особо дотошный побежал к машине за безменом и линейкой. И вдруг:

— А это у вас откуда? — Очкастый, похожий на ученого рыбак вытаскивал из нашей лодки камбалу.

Мы с Ленкой переглянулись — ненужная теперь заготовка для нашей шутки, казалось, жгла пламенеющие уши.

— А это… это мы поймали, — мило улыбнулась Ленка, — на червяков.

«Ученый» хмыкнул:

— Ничего не понимаю! Я думал, мужики нас разыгрывают, сказали, что у них в сети камбала поймалась, а вы люди серьезные, не чета нашим юмористам, — и, задумчиво покачивая головой, отправился разбирать свой маломерный улов, бормоча что-то о наводнивших реку мутантах и божьей каре за браконьерство.

А вечером, когда мы сидели у костра, Ленка вытерла собаке льющиеся в три ручья слюни и насильно отвернула ее морду от дымящейся коптилки:

— Чтобы не захлебнулась, — пояснила она, потом подумала и добавила: — Вот я читала в одной умной книжке[5], что щуку еще называют «речным крокодилом».

— В общем-то да… а с чего это тебе в голову пришло?

— Сам же сказал, что поймать камбалу в Вуоксе — все равно что поймать крокодила. Получается, если я поймала крокодила, то ничего удивительного в том, что у браконьеров полные сети камбалы. — И Ленка с гордостью посмотрела на меня, довольная своими умозаключениями.

Я взглянул на свои изрезанные жабрами руки и оставил без комментариев беззастенчивое «я поймала»; в конце концов, какая разница, к кому она прицепилась на крючок, — вытащил-то щуку из воды именно я.

Иван СИТНИКОВ

СЛАДКИЙ ЗАПАХ ХВОИ

Хозяин усадьбы меланхолично барабанил пальцами по столу. Густые черные брови, усы и аккуратно подстриженная бородка делали его похожим на российского барина конца девятнадцатого века, этакого Обломова. Да и звали его к тому же Илья Ильич. Для полного соответствия образу не хватало только застиранного халата и продавленного дивана, на котором можно было бы проводить часы в праздности и лености.

— Боже, как я устал от всего этого, — задумчиво пробормотал он.

Окинув взглядом рабочий кабинет, он пристально посмотрел на сухопарого парня в форменном комбинезоне. Молодой человек, небрежно закинув ногу на ногу, удобно развалился в кожаном кресле.

— Илья Ильич, — улыбнулся парень, — не беспокойтесь. Фирма гарантирует.

Несмотря на улыбку, взгляд его серых глаз оставался серьезен.

— Мы и не с таким справлялись, — продолжал он, сочувственно поглядывая на хозяина. — Так что можете спать спокойно.

Илья Ильич с необычайной проворностью соскочил с места и забегал по кабинету.

— Да не могу! Представьте себе — не могу я спать спокойно! — Он нервно подергал кончик уса маленькими холеными пальцами. — И никто не может в этом доме

Наконец он приблизился к столу и, шумно отдуваясь, вновь уселся напротив парня.

— Даже прислуга и та разбежалась, — пробормотал он.

Молодой человек подошел к хозяину и похлопал его по плечу.

— Скоро все образуется. Мы располагаем всей необходимой аппаратурой и лучшими специалистами. Наша фирма еще никогда не давала осечек.

Хозяин неожиданно всхлипнул и с надеждой посмотрел на собеседника.

— И безголового не будет?

— Нет, — покачал головой Максим.

— И стены гореть не будут? И стол перестанет ходуном ходить? И рожа синяя по ночам в окне мельтешить не станет? И песенки дурацкие в полнолуние из-под лестницы никто не запоет? И люстра… Она тоже наконец успокоится? — Он тараторил взахлеб, будто боясь не успеть перечислить все ужасы, свидетелем, которых ему довелось стать в последнее время.

— Все будет хорошо, — уверенно произнес парень. — Завтра приступим. А теперь позвольте откланяться.

— Может, коньячку? — благодарно пролепетал хозяин. — Граммов по пятьдесят?

— Не стоит, — жестом остановил толстяка молодой человек и, пожав его влажную руку, направился к выходу.

— Максик пришел, — Ольга бросилась на шею парню. — Ну и как там наш клиент?

Отстранив девушку, Максим снял комбинезон и, поморщившись, повесил его на вешалку.

— Клиент созрел, — улыбнулся он. — Боюсь, как бы совсем не спятил от страха. Так что завтра приступаем к изгнанию нечисти.

Он еще раз оглядел комбинезон.

— Гадость какая. Как клоуны ходим.

С рукава на него радостно пялилось привидение, заключенное в красный кружок и перечеркнутое толстой диагональной линией.

— Охотники за привидениями, блин.

В соседней комнате раздался приглушенный смешок. Вслед за этим в дверях появился ухмыляющийся Михаил с бутылкой пива в руках.

— А что? — Он с шумом отхлебнул из горлышка. — Клевая куртка! Знаешь, сколько я над дизайном бился.

— Знаю, — пробурчал Максим. — Ровно столько, сколько потребовалось, чтобы фильм посмотреть. «Охотники за привидениями» называется. Видел такой?

— А то! — хохотнул Михаил, вытирая запотевшую бутылку о майку.

Он закурил.

— Я еще кепи придумал для униформы, — самодовольно заявил он. — Почти как у американских полицейских. Только с другим рисунком.

— Ты у нас такой выдумщик. — Ольга вернулась к компьютеру и бодро застучала по клавиатуре.

— Я генератор идей! — поднял вверх палец Михаил. — А ты только и знаешь, что по чатам шариться.

— Я? — Ольга возмущенно вспыхнула, но не нашлась, что ответить, и снова уткнулась в монитор.

Макс равнодушно наблюдал за препирательством друзей. Открыв холодильник, он достал бутылочку светлого и, сковырнув зажигалкой пробку, сделал глоток. Пиво в жаркий летний день оказалось, как нельзя кстати.

— А давай, Оля, мы тебе на бюстгальтер привидений наляпаем, — не унимался Михаил. — Будешь самой крутой телкой в округе.

Девушка, едва не испепелив взглядом развеселившегося компаньона, желчно проговорила:

— Я, между прочим, бюстгальтер не ношу. И только ты мог этого не заметить.

— Правда? — Михаил вполне реалистично удивился. — Просто я морально устойчив и не заглядываю кому попало под маечку.

— Это я-то кто попало? — взвилась Ольга.

— Ну все, хватит! — прикрикнул на друзей Максим. — У нас куча дел впереди. А после этой работы, позвольте вам напомнить, много денег будет.

Весь вечер друзья, вместе с присоединившимся к ним Василием, разрабатывали план действий. От былого веселья не осталось и следа. Все прекрасно понимали, с какой серьезностью надо провести последнюю часть операции. Она должна пройти настолько реалистично, чтобы не только Илья Ильич, но даже самый наблюдательный комар не мог носа подточить.

— Может быть, уговорим хозяина на время изгнания полтергейста уехать в город? — с надеждой спросил Василий. — А сами посидим спокойно при свете, видак посмотрим. А утром скажем, что все сделали.

Михаил покачал головой, а Максим лишь неопределенно пожал плечами.

— Ну, немножко беспорядка наведем, — поняв, что друзья не в восторге от его идеи, добавил Василий.

— Ты знаешь, сколько он нам платит? — спросил Максим.

— Наверное, много… — неуверенно предположил Василий.

— Не просто много, Вася. А очень много, — сказал Максим. — Тебе столько и не снилось. К той сумме, о которой ты подумал, прибавь еще парочку нулей. А в конце значок доллара поставь.

Он вяло махнул рукой, пытаясь разогнать клубы сигаретного дыма.

— Впечатляет?

— Да уж, — пробормотал Вася. — А может, вы там как-нибудь без меня?

Михаил засунул пятерню под майку и почесал живот.

— Не дрейфь, Васек. — Он как бы невзначай придвинулся к Ольге. — Мы тебя в беде не бросим.

— Сам посуди, — заговорил Максим, — не Ольгу же с собой брать. А ты у нас, типа, крутой специалист. Будешь сидеть себе спокойно в гостиной с ноутбуком и делать вид, что аномальные зоны в доме просчитываешь.

— Хорошо, — с безысходностью в голосе согласился Вася. — Я просто с самого детства всякой чертовщины боюсь. Меня старший брат по ночам страшилками пугал. Рассказывал всякие небылицы, да так проникновенно, что даже мурашки по коже бегали. А однажды иду ночью в туалет, а он как гаркнет из темноты, так я с испугу чуть заикой не стал.

Михаил с Максимом понимающе переглянулись, слушая рассказ товарища.

— А самое страшное, — продолжал Василий, — это дед Багульник.

— Кто? — хором спросили удивленные друзья.

— Дед Багульник, — повторил Василий. — Он такой маленький сморщенный, одного глаза нет, а из пустой глазницы голова гадюки подколодной высовывается. Вместо языка у него ветка еловая. Когда он хочет полакомиться свежим мясом, то идет и облизывается, а иголки с языка прямо на пол падают. Попадается ему маленький мальчик, он его хвать!

Все молча слушали. Ольга поежилась и обхватила себя руками.

— Я с тех пор и новогоднюю елку не люблю, — продолжал Василий. — Как увижу иголки осыпавшиеся, так сразу детские страхи таким потоком нахлынут, что поджилки трясутся.

— Ладно, хватит, — перебил его Максим. — Нагнал жути, даже мне не по себе стало.

Он взял переполненную пепельницу и направился к мусорному ведру. Михаил сгреб со стола пустые бутылки, смахнул полотенцем прилипшие к столешнице рыбьи кости и достал план усадьбы. Разложив его на опустевшем столе, Михаил начал инструктаж. Почти полчаса он показывал приятелям расположение комнат и объяснял, где, что и в какой последовательности должно происходить.

Склонив головы, все внимательно слушали. Только Ольга, которую, похоже, мало волновала предстоящая операция, трепалась с кем-то по телефону.

Наконец Максим удовлетворенно хмыкнул и, достав сигарету, откинулся на спинку стула.

— Как-то все гладко, у тебя, Миша, выходит.

— Все продумано до мелочей. — Михаил чиркнул спичкой и дал другу прикурить.

— Да, и еще, — Максим нахмурился. — Сегодня наш клиент говорил странные вещи. Рожа синяя у него в окне мелькает, песни кто-то

— И про безголового, — добавил Миша.

— Ну да… — кивнул Максим, — безголовый призрак это само собой. Но как быть с остальной чертовщиной?

— А никак. — Михаил обиженно запыхтел. — У страха, как известно, глаза велики. Вот и примерещилась этому человеку разная ерунда.

Василий внимательно слушал разговор друзей и нервно ерзал на месте.

— А как ты всё остальное сделал? — не выдержал он.

— Ерунда, — отмахнулся Михаил. — Стены покрываются самовоспламеняющимся раствором, однако огонь пропадает до того момента, как что-либо может загореться. Призрак — обычная голограмма, а всякое битье посуды, качание люстры и прочие штуки, так это вообще проще простого устроить.

На кухне закипел чайник. Яростно шипя, он чихал, свистел, отплевывался кипятком. Василий от неожиданности вздрогнул, чем вызвал усмешки друзей.

— Вот и тебе уже чертовщина мерещится, — Михаил довольно улыбнулся. — Так и наш клиент нагнал на себя страху и придумывает теперь что попало.

— Оля, — Максим повернулся к девушке, — иди уже, что ли, кофе наливай.

Илья Ильич плеснул себе коньяку. Почти пустая бутылка сиротливо маячила на столе и с укором поглядывала на хозяина. А выпить Илья Ильич любил. Не то чтобы много и часто, а так, иногда. Время от времени. И пил только хороший алкоголь. Однако сейчас никакого удовольствия от употребления спиртного он не получал. Просто хотел забыться и заснуть, да так крепко, чтобы не слышать долбаных барабашек, полтергейст или что еще там у него завелось в доме. Надо сказать, ему это почти удалось. Крякнув, он влил в себя очередную рюмку и, поморщившись, впился зубами в половинку лимона. Выплюнув изжеванную бледно-желтую шкурку, он долго пережевывал мякоть лимона и задумчиво барабанил пальцами по столу. Затем выпил еще раз, уже не закусывая. Глаза понемногу стали слипаться. С трудом подняв отяжелевшие веки, Илья Ильич уперся руками в стол и грузно привстал. Изрядно пошатываясь, он вышел в холл, схватился рукой за перила и начал подниматься в спальню. Из-под лестницы раздался шепоток. Илья Ильич остановился и, отчаянно трезвея, начал прислушиваться.

— Топ-топ-топ, муха стукнулась об лоб, — раздавался тоненький, писклявый голосок.

Илья Ильич наклонился, стараясь заглянуть под лестницу. Едва дыша, чтобы не спугнуть неизвестного певца он вытянул шею.

— Тили-тили-тили, бяки буку пили.

Лоб хозяина покрылся испариной. Капелька пота стекла по щеке, другая повисла на носу, рубашка покрылась мокрыми пятнами. Вдруг снизу прямо в глаза ударил яркий свет. Илья Ильич зажмурился и отпрянул назад. Потеряв координацию, он с силой ударился спиной о стену, охнул и, нелепо взмахнув руками, кубарем покатился вниз.

— Загружаемся. — Максим открыт дверцы «Тойоты» и окинул взглядом кучу вещей, сваленных на тротуаре. Возле автомобиля лежали коробки, наушники, моток провода, огнетушитель, трехлитровая банка с жидкостью грязно-бурого цвета. Венчал все это разнообразие старенький ноутбук, за неимением сумки завернутый в тряпку.

— Деятели, — Максим нахмурил брови, — упаковать как следует не могли. Ну, где вы там?

К машине уже спешили Михаил и Вася в форменных куртках. Михаил, то и дело отдуваясь и вытирая со лба пот, волоком тащил за собой огромную клетчатую сумку. Мечту оккупанта, как называют ее в народе.

— Что там у тебя еще? — Максим начал нервничать.

— Мелочевка разная, — буркнул Михаил и принялся с удвоенным усердием запихивать сумку в салон автомобиля.

— Вася, кидай остальное барахло в багажник, на месте разберемся.

Максим закурил сигарету и поежился. Вечер выдался прохладным. Небо с самого утра затянуло грозовыми облаками, но дождь так и не начался. Лишь громыхало где-то поблизости.

— Все? Готовы? Давайте быстрее, пока ливень не пошел.

Михаил и Василий раскладывали по салону вещи, не уместившиеся в багажнике. Сигарета жалобно зашипела и потухла. Первая капля дождя угодила прямо на тлеющий уголек.

— Накаркал, — пробормотал Максим. Он бросил погасшую сигарету под колеса автомобиля и уселся за руль.

Всю дорогу лило как из брандспойта. «Дворники», жалобно скуля, едва успевали справляться со своими обязанностями. Максим сквозь залитое водой стекло с трудом видел дорогу. Мимо пролетали автомобили, торопясь спрятаться от ненастья в сухом теплом гараже. Наконец Максим с облегчением вздохнул — впереди показалась усадьба. Спрятавшись от чужих глаз в березовой рощице, оскалившись металлическими зубьями ограды, усадьба напоминала дворянское имение, да, впрочем, так оно, наверное, и было. Перед самыми воротами Максим остановил заляпанную грязью машину.

— Приехали. — Он достал мобильник и набрал номер хозяина. Длинные гудки слились с мерным перестуком дождевых капель.

Сзади о чем-то тихо переговаривались Михаил с Василием, время от времени поглядывая на Максима, напряженно прижавшего к уху трубку сотового телефона.

— Не берет, — сквозь зубы процедил Максим и бросил взгляд на часы. — Девять вечера, как и договаривались.

— В домофон надо позвонить, пусть откроет, — Миша кивнул на видеокамеру установленную на воротах.

В этот момент, будто услышав последнюю фразу Михаила, в воротах щелкнул замок, и створки начали медленно отворяться.

Илья Ильич встретил друзей в дверях дома. Его небритый подбородок выразительно контрастировал с бледным лицом. Глаза испуганно метались по сторонам, кадык неестественно дергался. В довершение ко всему, лоб хозяина украшала большая шишка, уже начавшая принимать синевато-желтый оттенок.

— Заходите, — он посторонился, пропуская троицу в прихожую, — я уже заждался.

— Что это с вами? — Максим снял грязную обувь и принялся стаскивать с себя промокшую ветровку.

— Это всё она! — зашептал Илья Ильич, поминутно оглядываясь по сторонам.

— Кто? — Михаил с любопытством разглядывал хозяина.

— Она. — Илья Ильич облизнул пересохшие губы и указал пальцем в сторону лестницы. Потом нерешительно потоптался на месте и, вздохнув, повел друзей в гостиную.

— Как-то мрачно тут у вас, — сказал Михаил, оглядев неживой камин, покрытый толстым слоем копоти, стол, залитый коньяком, и перевернутое кресло, упавшее прямо на хрустальную пепельницу.

Илья Ильич засуетился:

— Я сейчас.

Он поставил кресло на место, убрал с ковра осколки и воровато затолкал ногой под стол окурки, валявшиеся на ковре.

— Может, камин разжечь? — спросил хозяина Максим. — Оно как-то веселее будет.

Илья Ильич лишь замахал руками:

— Что вы, что вы, я теперь вообще боюсь огонь разводить. Он и без того тут и там вспыхивает.

Василий достал ноутбук и присел за стол. Взглянул на хозяина и вздрогнул, поймав в его зрачках отражение собственных страхов.

— Сейчас будем сканировать аномальные зоны вашего дома, — неуверенно пробормотал он и, стараясь больше не смотреть на хозяина, уткнулся в монитор.

Максим с Михаилом поднялись.

— Мы пойдем датчики расставлять, — пояснил Максим хозяину. — А вы пока с Василием посидите. Нам мешать

Они взяли сумку и направились к двери.

— Да и выпить можете, — бросил через плечо Максим.

Дом оказался гораздо больше, чем можно было представить, увидев его снаружи. Максим почти заблудился в узких коридорах и проходных комнатах. Зато Михаил чувствовал себя в своей тарелке. Прекрасно ориентируясь в уже знакомых ему помещениях, он уверенно вел Максима вперед, то и дело прикрепляя к стенам пластиковые цилиндры.

— Эти датчики будут транслировать на ноутбук все происходящее в доме, — пояснил он Максиму. — Как только возникнет устроенная нами же чертовщина, хозяин с Василием все увидят на мониторе.

— Хорошо придумано, — кивнул Максим.

— Ну еще бы! — хмыкнул Михаил. — Все дело в том, что это именно датчики, а не видеокамеры. Изображение будет подаваться в импульсном режиме и только в тот момент, когда начнет происходить что-нибудь необычное. А специальная программа, установленная в компьютере, дешифрует сигналы, и все будет прекрасно видно.

Друзья поднялись на второй этаж. Максим огляделся и неожиданно схватил Михаила за плечо.

— Смотри, — прошептал он.

— Что еще? — Михаил проследил за взглядом друга и озадаченно прищурился.

На паркете была лужа. Жидкость белого цвета образовала почти идеальный круг.

— Молоко, наверное, хозяин пролил, — сказал Михаил. Немного помолчав, он уже не так уверенно добавил: — Или ликер.

Максим хотел было возразить товарищу, но за спиной вдруг раздался стук. Стучали в небольшое окошко, расположенное под самым потолком. Забыв про лужу на полу, друзья повернулись к окну. Чернота опустившейся ночи скрывала происходившее за стеклом. Но стук продолжался. Легкий, размеренный, он гипнотизировал и, казалось, задевал невидимые нити страха в сердцах приятелей.

— Ветка в окно стучит, — Михаил первый сбросил с себя наваждение. — Ветер же на улице.

Максим, удовлетворенный объяснением, поспешил согласиться с другом. Но на всякий случай заторопился вниз.

— Наверное, можно спускаться. Ты же датчики везде поставил?

— Везде, — кивнул Михаил. — Пойдем уже. Честно говоря, здесь действительно жутковато.

По пути в гостиную Михаил нанес на одну из стен самовоспламеняющийся раствор и задержался возле спальни, вставляя в дверь маленький хитроумный прибор.

— Голографический аппарат, — пояснил он Максиму, — должен же наш безголовый призрак сегодня бродить.

— Тут и без твоих примочек страху хватает, — негромко буркнул Максим, наблюдая за манипуляциями друга.

По лестнице спускались молча, прислушиваясь к каждому скрипу ступеньки и любому подозрительному шороху.

— Знаешь, — Максим остановился, — мне все-таки не дает покоя затравленный вид хозяина. Он рассказывал столько небылиц! А ведь мы ничего подобного и не подстраивали. И я начинаю склоняться к мысли, что здесь действительно нечисто.

Михаил скептически ухмыльнулся:

— Да брось ты, Макс. Я же объяснял, что хозяин, увидев наши шалости, вообразил себе черт знает что.

Он на секунду задумался.

— Хотя…

— Что? — Максим насторожился.

— Не хотел я говорить, тем более что и сам в это не верю, но есть в книгах про призраков такое понятие, как материализация страхов.

Максим внимательно слушал, разминая пальцами сигарету.

— Когда человек начинает верить во что-то и его вера подкрепляется страхом, то вполне возможна материализация призраков. То есть субстанция страха, или аура ужаса, как ее называют некоторые исследователи аномальных явлений, принимает форму того, что человек больше всего боится. Надо только дать толчок.

— Ты хочешь сказать, что хозяин, будь он трижды неладен…

Михаил чиркнул зажигалкой.

— Забудь. Ерунда все это.

В этот момент они подошли к закрытой двери гостиной.

Василий колдовал над раскрытым ноутбуком, старательно делая вид ужасно занятого человека. Честно говоря, он сам не верил, что все сработает и датчики, установленные Михаилом, начнут передавать изображение. Поэтому, подстраховавшись, он забил в компьютер некую абстрактную сетку, чтобы в случае чего продемонстрировать ее хозяину и, используя мудреную терминологию, убедить его в том, что картинка является ментальным отражением усадьбы.

— Коньяк будешь? — Илья Ильич бесцельно бродил по комнате, периодически бросая взгляд на дверь, в которую только что удалились Михаил с Максимом.

— Что? — Василий поднял глаза на хозяина.

— Немножко, для храбрости, — умоляюще протянул Илья Ильич.

Раздумья прервал непонятный звук. Тонкий, жужжащий, он шел ниоткуда и от этого казался нереально пустым и вместе с тем до боли знакомым. Через секунду где-то ухнуло, и из незажженного камина вверх поднялось облако золы.

— Наливай! — выстрелил Василий.

Стрелки часов приближались к одиннадцати. Вся компания собралась в гостиной. Нервно курил Максим, стряхивая пепел прямо на пол; нахмурившийся Михаил, барабанил пальцами по столу; Василий, уткнувшись в монитор, задумчиво грыз ногти. Только бледный Илья Ильич, сцепив руки за спиной, ходил из угла в угол.

— Началось! — Василий подпрыгнул на месте и кивнул на монитор.

Илья Ильич побледнел еще сильнее и, затравленно оглядываясь, подошел к компьютеру.

Максим и Михаил уже рассматривали появившееся изображение. Языки пламени извивались подобно клубку змей и плотоядно лизали стену.

— Вот, — Илья Ильич возбужденно запрыгал, — что я вам говорил.

Михаил передал Максиму длинную металлическую трубку. Полая с одной стороны, с другой она заканчивалась массивным набалдашником с прорезями для пальцев.

— Нейтрализатор, — пояснил он хозяину. — Отправляет любые потусторонние сущности обратно за пределы нашего мира. И лишает энергии, делая тем самым их возвращение практически невозможным.

Илья Ильич поспешно кивнул.

— За дело, — скомандовал Михаил и первым выскочил в коридор. Вслед за ним поспешил Максим, признав лидерство друга в технических вопросах изгнания нечисти.

— Быстрее, — торопил Михаил друга. — Надо успеть, пока само не потухло.

Когда они подбежали к месту возгорания, огонь еще продолжал свой танец. Пламя раскачивалось и шевелилось, будто раздумывая, потухнуть навсегда или полыхнуть еще ярче.

— Давай, — Михаил направил нейтрализатор на стену и нажал пуск. Его примеру последовал и Максим.

Две струи ядовито-зеленого цвета с шипением ударили по пламени. Секундой позже яркий сноп искр разлетелся в разные стороны. Красный цветок, испуганно поджав плотоядные языки, завял, скукожился и, бледнея, начал уменьшаться в размерах. Через минуту все было кончено. О былом происшествии напоминали только грязные разводы на стене.

— Что это за зеленая гадость? — наконец спросил Максим.

Михаил лишь неопределенно пожал плечами:

— А не все ли равно? Главное — работает.

Он водрузил нейтрализатор на плечо и довольно улыбнулся.

— Пойдем реакцию хозяина посмотрим.

Илья Ильич восторженно носился вокруг друзей. Похлопывал их по плечам и преданно заглядывал в глаза.

— Молодцы, ребята! Молодцы! И так быстро! — Он подбежал к расслабившемуся Василию и сгреб его в охапку. — А я еще не верил. Думал, что за чушь — охотники за привидениями… Авы…

— Подождите Илья Ильич, — перебил его Михаил, — мы еще не закончили свою работу.

— Да, конечно, — хозяин немного успокоился, — не буду мешать.

Михаил полез в сумку

— Думаю, не помешают, — сказал он, протягивая их товарищам. — Чтобы постоянно быть в курсе происходящего.

— Снова горит! — закричал Василий, тыча пальцем в экран.

— Где огонь? — деловито осведомился Михаил, вглядываясь в экран и пытаясь определить местоположение нового возгорания.

— Ясно, — через секунду сказал он, нацепил наушники, закинул на плечо переносную сумку и заспешил в коридор. Максим последовал его примеру.

— Что за ерунда, — бормотал Михаил, взбегая по лестнице на второй этаж.

— В смысле? — на ходу поинтересовался Максим. — Что-то не так?

Михаил промолчал и показал на огненные языки, лизавшие потолок. Максим, не задавая лишних вопросов, поднял нейтрализатор. В этот раз друзья действовали быстро и слаженно. Когда огонь потушили, Михаил покосился на Максима. Немного помялся и сказал:

— А ведь здесь не должно было гореть.

Он наткнулся на недоуменный взгляд Максима и опустил глаза.

— Я только в одном месте самовозгорание планировал, а к потолку даже не прикасался.

Максим огляделся. Вокруг все оставалось на своих местах и обстановка внешне выглядела спокойной.

— Выходит, материализация? — спросил он наконец.

— Не уверен, — Михаил сплюнул. — Но надо проверить.

Друзья медленно пошли к лестнице. Максим, внимательно прислушиваясь, ловил каждый шорох, краем глаза следил за отдаленными участками помещения. Внезапно Михаил, который шел первым, остановился. Он нагнулся к полу и принялся внимательно его рассматривать.

— Что там? — Максим пытался через плечо друга увидеть находку.

Михаил поднялся. На его ладони лежало несколько маленьких еловых иголок.

— Свежие совсем, — задумчиво произнес он. — Даже засохнуть не успели.

— Он здесь! — из наушников раздался крик Василия.

От неожиданности Максим даже подпрыгнул, сердце замолотило в груди.

— Успокойся, — Михаил стряхнул с ладони иголки. — Кто здесь? Говори внятнее.

— Дед Багульник! — судя по голосу, Вася срывался в истерику. — Помнишь, я рассказывал?

— Помню, конечно. — Максим улыбнулся. — Такой, с гадюкой вместо глаза и еловой лапой вместо языка.

Максим опустился на корточки и снова уставился на елочные иголки, будто увидел их впервые. С губ Михаила медленно сползла улыбка. Он присел рядом. Друзья переглянулись.

— Мы сидели в комнате, и тут открылась дверь, — продолжал тараторить Василий. Максим почему-то представил, как изо рта друга брызжет слюна.

— Я думал, вы пришли, а из-за двери он высовывается, — продолжал Василий. — Маленький сморщенный, а из пустой глазницы голова гадюки торчит. Посмотрел на меня, хихикнул и давай к себе пальцем манить.

— Может, у него крыша съехала, — неуверенно предположил Максим.

— А это что? — Миша кивнул на иголки.

Тотчас, будто подтверждая догадку Михаила, в наушниках раздался возбужденный голос хозяина:

— Я в этого гада вазой запульнул, китайской.

Максим неуверенно пошел к лестнице. Зажав в руках нейтрализатор, он собрался использовать его в качестве дубинки.

— Раз оба видели, значит, не примерещилось, — подытожил Михаил, роясь в сумке. Достав два больших пистолета, он окликнул Максима: — Погоди, возьми лучше вот это.

Максим обернулся. Подошел к другу и, не выпуская из одной руки нейтрализатор, взял пистолет.

— Ты что, придурок? — после минутной паузы сорвался он. — Это же водяной пистолет!

— Возьми, пригодится, — не реагируя на грубость друга, буркнул Михаил. — Святой водой заряжен.

— Еще этого не хватало, — с досадой в голосе бубнил Михаил. — Похоже, материализовались не только страхи хозяина, но и наши собственные. По крайней мере, Василия.

Они аккуратно спускались по лестнице. Первым, выставив перед собой пистолет и нейтрализатор, шел Максим. Вслед за ним, придерживаясь рукой за перила, спускался Миша.

Послышался едва уловимый треск, затем раздался щелчок. Лампочки мигнули, и дом погрузился во тьму.

— Твою мать, — ругнулся Максим. Потеряв равновесие, он чуть кубарем не скатился по лестнице.

— Туки-туки-тук, мальчики идут, — запел снизу тонкий голосок.

Парни застыли.

— Туки-туки-там, прямо в гости к нам, — продолжал невидимый певец.

Михаил пошарил свободной рукой в кармане и нащупал фонарик. Луч света пробороздил сгустившуюся вокруг тьму.

Снизу из гостиной раздался грохот и звон битого стекла. Вслед за этим скрипнула дверь, и кто-то, отчаянно матерясь, выскочил в коридор. Послышался звук падающего тела.

Михаил водил фонариком по коридору, пока в луче света не показался упавший навзничь Илья Ильич. Раскинув руки, он лежал на полу, постанывая от боли.

— Вы где? — раздался в наушниках настороженный шепот Василия.

— Спускаемся, — коротко бросил Миша.

— Вы его видели? — спросил Василий.

— Да вот он лежит, стонет. Наверное, в темноте о порог запнулся. — Михаил приближался к хозяину, опасливо косясь по сторонам.

— Я про деда Багульника спрашиваю, — взвизгнул Василий. — Его видели?

Отвечать друзья не стали. Подхватив под руки блеющего от страха хозяина, они потащили его в гостиную.

— Там опять эта рожа, синяя… — оправдывался Илья Ильич, — в окне появилась.

Максим почувствовал движение в темноте коридора. Повернувшись, он увидел серебристое сияние. На них надвигался призрак. Не касаясь ногами пола, прозрачный силуэт скользил по воздуху, сжимая в руках голову с развевающимися, будто под яростным потоком ветра, волосами. Сердце Максима ухнуло куда-то далеко вниз. По спине пробежал холодок. Он отпустил руку хозяина, и тот снова завалился на пол.

— Смотри, — он толкнул Михаила. — Призрак.

Михаил повернул голову.

— Да это же наш — безголовый. Хрен с ним, пускай бродит!

Голограмма, сообразил наконец Максим. Шумно выдохнув, он снова подхватил хозяина под руку.

Друзья втащили Илью Ильича в гостиную. В темноте они несколько раз наткнулись на стол и, опрокинув кресло, наконец доволокли хозяина до дивана.

— Ну и туша, — пропыхтел Максим, помогая другу аккуратно уложить постанывающее тело.

— Тип-топ-тили-тей, возвращайтесь поскорей, — прозвенел из коридора голосок.

Михаил, освещая дорогу фонариком, подбежал к выходу в коридор и захлопнул дверь. Отгородившись таким образом от непонятного существа, засевшего под лестницей, он, для пущей безопасности, нащупал замок и, только защелкнув его, позволил себе отдышаться. Дождь на улице уже не лил, а всего лишь слегка накрапывал. Сквозь редеющие тучи в разбитое окно заглянула луна.

Михаил стал разглядывать комнату. Возле стены на диване стонет хозяин. Над ним склонился Максим и пытается привести бедолагу в чувство. На полу снова валяется перевернутое кресло. Стол. Миша вздрогнул.

Возле стола, прикрыв руками лицо, мелко трясся Василий, а к нему, хищно ощерившись, приближался старичок. В неясном свете луны Михаил разглядел пустую глазницу, из которой высовывалась змеиная голова. Ноутбук, пищавший на столе, оказался засыпан толстым слоем елочных иголок. Михаил начал звереть.

— Что ж ты, паскуда, уже слюной исходишь! — завопил он.

Дед Багульник резко обернулся и раскрыл пасть. Пахнуло свежим запахом хвои. Михаил, вне себя от бешенства, схватил со стола включенный ноутбук и

— Как ты? — Михаил обернулся к Василию.

— В н-норме, — выдавил Вася. Зубы его выбивали одну трель за другой, а пересохшие губы дрожали.

— Все! Валим на хрен! — рявкнул Михаил.

Он схватил за руку все еще находящегося в ступоре друга и потащил его за собой. Вслед за ним, пошатываясь, плелся Максим, взвалив на плечи орущего благим матом хозяина.

Через неделю в офис «Охотников за привидениями» приковылял счастливый Илья Ильич.

— Как ваша нога? — участливо спросил Максим.

— Все в порядке, друзья. — Илья Ильич сиял. — И не только с ногой! Все барабашки и привидения исчезли! Если бы вы только знали, как я вам благодарен!

— Вы уверены? — недоверчиво спросил Максим.

— Конечно! — Илья Ильич торжественно протянул Максиму конверт с чеком. — С той жуткой ночи больше ничего не происходило. Как бабка отшептала!

Высунувшийся из соседней комнаты Михаил, настороженно слушал.

— Правда, еще два дня призрак безголовый бродил, но теперь и он исчез, — продолжал Илья Ильич. — А теперь простите, дела. Надо еще семью обратно перевезти.

Он пожал друзьям руки и раскланялся.

— А может, погодите с семьей-то? — остановил его в дверях Максим. — Мало ли что…

Илья Ильич нахмурился.

— Пожалуй, вы правы. Подожду еще несколько дней, а там видно будет.

Он вышел из офиса и аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Ты что-нибудь понимаешь? — хмуро покосился на друга Максим.

Михаил закурил. Подошел к окну и проводил взглядом удаляющийся силуэт заказчика.

— Я голограмму призрака забыл выключить. Вот он еще несколько дней по дому и бродил, пока питание в аппарате не закончилось.

— Да я не о том, — разозлился Максим. — Куда настоящие призраки делись?

— Откуда я знаю, — огрызнулся Миша.

Внезапно его осенила догадка.

— Кажется, я понял, — неуверенно начал он. — В одном старинном трактате написано: когда призраки чувствуют, что кто-то боится их больше, чем хозяин жилища, в котором они завелись… Короче, они уходят к другому человеку. Выбирают его своей жертвой.

— И?.. — Максим пытался понять, что имеет в виду его друг.

— Ну, вот если бы, допустим, ты испугался привидений больше, чем Илья Ильич, они могли выбрать жертвой тебя, а его оставить в покое.

Михаил побледнел.

— Слушай, Макс, у тебя дома все в порядке? Особенно по ночам?

— Типун тебе на язык! Я, конечно, в ту ночь чуть заикой не сделался, но дома… Тьфу, тьфу, тьфу. — Он постучал по дереву. — Дома все нормально.

— Да уж, — произнес Михаил. — Мы все тогда порядком струхнули. Но у меня в квартире, слава Богу, тоже все по-старому.

Друзья облегченно вздохнули.

— Слушай, — Михаил перешел на шепот. — А как у Василия дела? Он ничего не говорил?

Максим лишь пожал плечами. Раздумья друзей прервал телефонный звонок.

— Алло, Миша? А где мой-то? Чего он домой носа не кажет? — раздался в трубке сварливый голос Васиной супруги.

— Отдыхает он, — ответил Михаил.

— Отдыхает? Пусть срочно едет домой! У нас тут чертовщина какая-то творится, — продолжала ворчать супруга. — Я уже замучилась хвою из квартиры выметать! Весь дом в еловых иголках.

— Хорошо, передам. — Миша повесил трубку.

Рядом, на маленьком диванчике, отходя от пережитого стресса, сладко спал Василий.

Валерий МАТЮШКИН

В ОКОВАХ ВРЕМЕНИ

Конец. Несмотря на очевидность фактов, эта мысль просто не укладывалась в голове. Но с каждой минутой сознание все полнее пропитывалось жестокой очевидностью этого вывода. До последнего дня ничто не предвещало катастрофы, но свежие финансовые сводки, с отвращением и страхом брошенные Стивеном Фэллером обратно в изящную папку для деловых документов, не оставляли ни малейшего сомнения. Впрочем, от этих цифр, распечатанных на белоснежных бумажных листах, невозможно избавиться таким непроизвольным паническим жестом, они жгли ему глаза и сквозь обложку папки.

Какой неожиданный удар! Всего несколько минут назад Стивен в прекрасном расположении духа вошел в свой шикарный офис на вознесшемся высоко над землей этаже стеклянного муравейника, и зеленоглазая блондинка и по совместительству его референт Молли, возникнув в кабинете, подала ему эту проклятую папку, не подозревая, какая ядовитая змея там притаилась. Улыбка длинноногого чуда природы подняла его настроение еще выше, и он уже предвкушал провести еще один плодотворный и приятный рабочий день.

Но едва мистер Фэллер углубился в бумаги, как все красавицы мира мигом вылетели у него из головы.

В мыслях он никогда не допускал такого оскорбительного для своего самолюбия конфуза. С отличием отучившись в колледже и затем блестяще окончив академию, он считал, что познал все секреты экономики, начиная от мерчендайзинга и кончая маркетингом и менеджментом. Оборотистый папаша Стива вполне был доволен успехами своего подающего большие надежды отпрыска и, безвременно уйдя в лучший мир, оставил ему в наследство хорошо поставленное дело, в котором начинающий бизнесмен быстро освоился и даже стал на зависть другим заметно наращивать и расширять сферы деятельности фирмы, увеличивая и без того внушительные прибыли. И вот спустя много лет успешной работы, превратившись в солидного дельца, сам вдруг очутился в положении тех многих несчастных, которых когда-то разорил, довел до банкротства, затаскал по судам. Какой же он болван! Не разглядеть, что ему роет яму неизвестно откуда взявшийся выскочка-молокосос! И расплата наступила немедленно — в один день солидный делец стал нищим.

Он сделал несколько звонков, чтобы удостовериться в случившемся. Нет, ошибки не было. Его акции стали теперь дешевле бумаги, на которой они напечатаны, зато у выскочки-молокососа они взлетели как ракета.

Задыхаясь, он встал и, покачиваясь как пьяный, подошел к широкому, во всю стену, окну и распахнул одну из створок. Навстречу брызнуло солнце, пахнул горячий летний воздух, такой приятный после кондиционированной прохлады кабинета. Приглушенный высотой уличный шум почти не долетал сюда. Вокруг теснились громады небоскребов, вырастая разнокалиберными угластыми башнями над еле заметной дымкой смога. Фэллер уловил этот почти неощутимый вверху бензиново-асфальтовый и еще какой-то запах и жадно вдохнул, как лекарство, которое вдруг вылечило бы от навалившегося кошмара. Но вопреки этому низкий подоконник стал манить и притягивать к себе неведомой магнетической силой.

Однако, заглянув через подоконник вниз, Фэллер ощутил дурноту и отшатнулся. Он боялся высоты. Нет, это не для него.

Звук осторожно отворяемой двери и прозвучавший вслед за этим голос секретаря заставил его вздрогнуть.

— Разрешите спросить, босс, какие будут распоряжения?

Он суетливо захлопнул раму, как застигнутый на месте преступления. Ну конечно же,

— Пока ничего. Все в порядке, Молли, идите работайте. Посетителей не принимайте, ни с кем не соединяйте.

Глаза у девушки округлились, когда она увидела его физиономию, и она поспешно, но бесшумно закрыла за собой дверь.

Бедняжка! Она и не догадывается, что уже завтра ей придется искать другое место.

Он выдвинул ящик стола и нащупал в дальнем углу холодный массивный предмет. Вытащил и задумчиво осмотрел красивый в своем совершенстве и удобный в пользовании механизм, поблескивающий полированными гранями и таинственно намекающий на что-то могильной чернотой бездонного колодца дула…

У Фэллера уже не было никаких мыслей и чувств, когда он приставил пистолет к виску и нажал на спусковой крючок.

Он ожидал мгновенного прыжка в небытие, однако, к его удивлению, мир никуда не исчез. Сначала рука, державшая пистолет, ощутила толчок, давление газов от взорвавшегося в патроне пороха, но пока оставалась на месте, не успев набрать скорость под действием отдачи. Затем к виску прижался тупой конец пули и стал медленно вдавливаться в плоть, грозя проломить кость. И все это в неестественной тишине — звук выстрела еще не достиг ушей.

Какой идиот заявлял, что это легкая смерть? Пуля медленно раскалывает череп, а ты сиди, как парализованный, и жди, пока она прошьет весь мозг. Сколько же будет продолжаться эта мука? Видимо, не случайно бывшие на грани гибели и лишь чудом избежавшие смерти рассказывают, что в критическую минуту они успевали заново пережить всю свою жизнь. А что, если биоритмы организма в смертный час колоссально ускоряются и то, что внешнему наблюдателю показалось бы мгновением, самоубийце представляется чуть ли не вечностью? Многие отказались бы от этой затеи, если бы задумались над этим хорошенько. Вот уже появилась ужасная боль, и пуля все глубже вгрызается в голову. Господи, прости меня и помилуй, помоги этой пуле быстрее сделать свое дело!

По мере того как пуля сильнее и сильнее давила на череп, воздух в помещении, казалось, все более сгущался, так же как и сжимаемые костями мозги. Или это само время становилось гуще, плотнее, почти застывало? Несчастный уже не мог понять, теряет ли он сознание или сходит с ума, когда перед его затуманенным взором прямо посреди кабинета из сгустков воздуха, дрожавших так, как дрожит линия горизонта над раскаленным шоссе в знойный день, стал формироваться какой-то смутный образ. В противоположность этому, по мере материализации образа, чем четче он становился, тем расплывчатее казались находящиеся в помещении предметы, и вместе со стенами и потолком они постепенно погружались в необычные сумерки и отступали в стороны, в темноту.

В тот момент, когда образ вдруг стал для глаз человека совершенно реальным, время окончательно остановилось и стало твердым как гранит.

Посреди кабинета возник как будто ниоткуда странный объект, подобного которому Фэллер никогда не встречал. Объект был похож на эллипсоид и имел слишком значительные для кабинета размеры, едва помещаясь между зыбким теперь полом и едва видневшимся вверху таким же зыбким потолком. Заполнив собой почти все свободное пространство помещения, он слегка фосфоресцировал своей поверхностью, по которой бесшумно пробегала мелкая, со вспыхивающими мельчайшими искорками рябь, а за нею, внутри эллипсоида, угадывались какие-то тени.

Фэллер решил, что уже прибыл в преисподнюю и сейчас черти выскочат и сунут его в эту раскаленную до голубизны адскую топку. И впрямь, два силуэта, похожих на человеческие, просочившись сквозь поверхность таинственного объекта наружу, направились к своей жертве, двигаясь плавно, как в замедленном фильме. И вот они берут его за руки, поднимают с кресла и тянут за собой. Их нельзя как следует разглядеть застывшими в орбитах глазами на фоне бьющего навстречу голубого сияния, но он угадывает, он уверен, что это что-то ужасное! Это уродливые монстры, настоящие исчадия ада! Он чувствует, что не может оказать им ни малейшего сопротивления. О проклятье, проклятье! И что бы ему не спать в ночлежке и не питаться подаянием, зачем только он взял в руки оружие!

Тут силы оставили его, и он наконец потерял сознание. Возможно, это помогло ему избежать непоправимого психического потрясения.

Три силуэта исчезли внутри эллипсоида, который стал медленно растворяться в воздухе и исчез, как мираж…

Звук выстрела, донесшийся из-за двери, заставил секретаря вбежать в кабинет. Босса там не было, только на полу валялся еще дымящийся пистолет. Она немедленно вызвала полицию, но самые опытные следователи были поставлены в тупик обстоятельствами происшествия. Целехонькая пуля, на кончике которой обнаружились следы крови мистера Фэллера, и еще две-три капли его же крови на мягкой обивке кресла — вот все, что осталось от злосчастного магната. Все сходились на том, что несчастье связано с финансовым крахом, постигшим компанию. Однако опытные баллистики только пожимали плечами, когда их спрашивали о траектории полета пули, и ни один криминалист не мог объяснить бесследное исчезновение хозяина кабинета и сказать, жив тот или мертв. О мистере Фэллере никогда больше ничего не слышали, дело так и осталось нераскрытым…

* * *

Беды начались вскоре после создания Машины Времени, и это оказалось полной неожиданностью. Последствия грандиозного успеха науки, завершившего длительный период теоретических разработок и экспериментальных исследований, застали врасплох и повергли в растерянность всех причастных к нему людей, а непричастные готовы были проклинать окаянных ученых, которые довели-таки человечество «до ручки». Но выхода из тупика не было видно никакого.

Самые проницательные начинали догадываться, что ученые тут ни при чем, а создание Машины было таким же неотвратимым явлением, как смена дня и ночи. Это событие, как и многое другое, по их мнению, было извечно запечатлено огненными буквами на священных скрижалях Бытия, и противиться этому было бессмысленно. В свете открывшихся новых фактов известные старинные религии казались жалким детским лепетом, а ситуация, в которой очутилась цивилизация, была грозным знаком неведомой опасности, призывающим к мудрости и осторожности.

Первый работоспособный образец Машины выглядел весьма внушительно благодаря своему пульту управления, при взгляде на который начинало рябить в глазах от множества индикаторов, мониторов, кнопок и рычажков. Как полагали еще со времен Герберта Уэллса, движением Машины можно было управлять по своему разумению, и для этого ее постарались снабдить всеми необходимыми устройствами и приборами контроля. Однако первый же экипаж, чудом вернувшийся обратно, рассказал удивительнейшие вещи, заставившие коренным образом пересмотреть многие научные представления. Последующие экспедиции только подтвердили неутешительные выводы, и хотя люди достигли небывалых вершин познания, оказалось, что за ними следует крутой обрыв,

Вся история человеческого рода, несмотря на бедствия, муки и скорбь, извечно ее наполнявшие, представлялась теперь легкомысленным и безмятежным младенчеством по сравнению с той глыбой проблем, которая неожиданно выросла среди благополучия и покоя, достигнутых в результате длительного развития. Как будто кто-то неведомый, посылая эти испытания, проверял, на что же способно повзрослевшее общество людей. Так проверяют лабораторных мышек, бросая их в лабиринт и наблюдая, найдутся ли среди них достаточно сообразительные, чтобы выбраться наружу.

В молодости Грег Павловски принимал участие в первых испытаниях. Кажется, это было совсем недавно, а прошла целая жизнь. Перед его внутренним взором мелькали картины минувшего, без остатка отданного суровой схватке с неведомым. Он помнил, как обескуражила всех работавших над Машиной ее полная неуправляемость. Запуская ее, нельзя было быть уверенным, что она тут же отправится в путь. Она могла долго стоять «под парами», подрагивать и помигивать лампочками, испытывая терпение экипажа и провожающего персонала, и никакие манипуляции на пульте управления не могли сдвинуть ее с места. Внезапно она таяла, превращаясь в легкое, быстро рассеивающееся облачко, как представлялось внешнему наблюдателю, а экипаж глазом не успевал моргнуть, как попадал куда-то в прошлое время. Казалось, эти моменты в прошлом выбирает сама Машина. Позднее догадались, что она просто движется вне стрелы времени по определенной траектории, доступной из данной точки настоящего, и никакой силой эту траекторию изменить нельзя.

Так были открыты Дуги времени, и люди поняли, что наступила новая, совершенно особая эпоха. Но лучше бы все оставалось по-прежнему. Пришедшие времена запомнились Грегу чередой тяжелых неприятностей. Резко ухудшился климат, тайфун шел за тайфуном, их сменяли то испепеляющая жара, то леденящий холод, ливни зло хлестали оскудевшую почву, метели, проносящиеся с ревом реактивного самолета, неделями не давали выйти на улицу. Природа, казалось, ополчилась на людей, мстя им за грехи. Просыпались давно молчавшие вулканы и засыпали сотрясаемые землетрясениями огромные территории пеплом и засоряли им атмосферу так, что редкое солнце, выглядывая из-за клубящихся туч, светило тускло и холодно. Даже сам космос вышел на тропу войны, и метеоритные потоки, осколки астероидов и комет то и дело угрожали землянам, а участившиеся вспышки на Солнце вызывали повышение радиации на поверхности планеты.

Несмотря на всю опасность подобных катаклизмов, всего удивительнее было возникновение общественных волнений. Само понятие о них было давно забыто, а их участники сами толком не могли сказать, чего они хотят. Армии, как и государства с их границами, прекратили свое существование задолго до рождения Грега, полицейских он тоже никогда не видел, и теперь общими усилиями приходилось спешно создавать импровизированные отряды дружинников, чтобы как-то поддерживать порядок.

Грег первым высказал предположение о связи неблагоприятных изменений со вступлением в Эру временых дуг, о закономерном характере этого процесса развития мироздания, хотя доказательств этому не было в то время никаких. Просто постоянные попадания Машин в одни и те же моменты прошлого были очень подозрительны. Это выглядело как движения и повизгивания собаки, умоляющим взглядом зовущей человека к месту какого-то происшествия…

От воспоминаний Грега Павловски отвлекло появление в зале готового к отправлению экипажа. Как уже вошло в традицию, старейшина провожал исследователей, это считалось хорошей приметой. А сам он невольно завидовал этим крепким парням, которые устремлялись по дороге, которую когда-то проложил он. Увы, врачи единодушно восставали против продолжения его участия в экспедициях, и с этим ничего нельзя было поделать.

Выслушав его пожелания счастливого пути, двое поднялись на невысокое возвышение в центре зала и заняли места за находящимся там пультом. Теперь это был далеко не такой пульт, как в первых Машинах, но молодежь знала об этом только понаслышке.

Уже в первых испытаниях Машина отказывалась идти из настоящего вперед во времени, она могла двигаться только в прошлое, и из прошлого двигаться вперед, но лишь до настоящего. Она словно упиралась в какую-то непреодолимую стену. Стало понятно, что в будущее пути нет, потому что будущее просто еще не наступило.

Природа неожиданно оказалась устроенной хитрее, чем думалось. Некоторые события древности оставались чисто виртуальными до тех пор, пока их не замыкала Дуга обратной связи, по которой самое последнее поколение жителей планеты должно было посылать свое материализующее воздействие. Это был какой-то фатализм навыворот: люди могли выбирать свои действия в настоящем, развиваясь тем или иным курсом, но были обречены на совершение заданных действий в прошлом, чтобы спасти настоящее.

Осознание такого положения вещей показало тщетность надежд на помощь потомков из будущего в противостоянии с силами природы. Люди были первопроходцами в этой жизни и надеяться могли исключительно на собственные силы.

Зато благодаря этому пульт управления Машиной лишился доброй половины своих приборов. А после открытия Дуг времени почти все остальные тоже оказались бесполезными. Теперь пульт был до смешного простым: на нем располагались всего две кнопки: «пуск» и «возврат».

Вот командир нажал кнопку пуска, и все сооружение стала окутывать яркая пленка голубого тумана, все более и более плотного. Это создавался защитный силовой экран в форме эллипсоида. Постепенно противоположная стена зала за возвышением и фигуры экипажа внутри силовой оболочки перестали проступать сквозь затвердевший, на взгляд, как бетон, туман. Раздался мелодичный удар гонга, и в тот же миг словно кинофильм стали прокручивать обратно: туман начал редеть, рассеиваться и постепенно исчез совсем, а с кресел из-за пульта уже вставали подопечные Грега Павловски. За краткий миг гонга они могли провести в прошлом часы или недели, и в этот раз тоже истратили собственного времени столько, сколько потребовала операция. А возвращались в тот же момент времени, из которого стартовали. Павловски уже увидел, что они вернулись не с пустыми руками, и нетерпеливо поднялся к ним навстречу.

— Тело доставлено, профессор, — доложил командир. — Это Стивен Фэллер.

— Молодцы, ребята! — сдержанно похвалил Павловски. Он мельком оглядел что-то неподвижно лежащее на платформе за спинками кресел. — Как вы там, не наследили?

— Ну что вы, профессор, не в первый же раз!

Внезапно что-то заставило Грега пристальнее всмотреться в лежащий мешком предмет. Он подошел поближе, нагнулся, и брови его изогнулись в изумлении. Он даже присвистнул:

— Так-так, говорите, не наследили… Это, конечно, хорошо… Только вот это что за сюрприз? — подняв голову, вопросил он своих молодых коллег.

Те перестали сдирать с себя гибкую и прозрачную пленку одноразовых скафандров, предназначенных для выходов в замороженное время, вид которой привел Фэллера в такое замешательство. Переглянувшись недоуменно между собой, начинающие путешественники во времени вытянули шеи, словно неоперившиеся птенцы, пытаясь понять, что же могло вызвать неудовольствие

В других обстоятельствах он не упустил бы случая по-профессорски насладиться конфузом севшей в лужу молодежи, однако сейчас медлить было аморально. Не дожидаясь, пока они поймут, в чем дело, Павловски приказал:

— Скорее зовите реаниматоров, он, кажется, жив.

К счастью, ранение оказалось несерьезным, точнее, раны почти совсем не было, и Фэллер быстро оправлялся после перенесенного потрясения, хотя забинтованная голова все еще болела с правой стороны после знакомства с пулей. Часто посещая его в клинике, Павловски вкратце как мог объяснил ему ситуацию. Разумом потерпевший вроде бы и понял, что с ним произошло, однако выражение его лица в минуты задумчивости не оставляло сомнений в том, что полностью свыкнуться с мыслью о таком невообразимом кульбите судьбы он был еще не в состоянии.

Ему не хотелось верить, что он заброшен на два столетия вперед, что это не сговор, не обман, но приметы нового были слишком очевидны. Еще можно было бы чем-то объяснить необычные детали интерьера палаты, среди которых имелись, к примеру, очень плавные закругления вместо привычных прямых углов или совершенно замечательная кровать, очень удобная и мягкая, но вида необыкновенного, равно как и стол со стульями. Допустим, это дизайнерские штучки, но как быть с тем, что еда появляется в специальном отсеке прямо на глазах, как будто из ничего. Последний представлял собой небольшую, достаточную как раз для размещения подноса со столовыми приборами нишу в стене, имеющую такие же сглаженные, как и у комнаты, углы. Изнутри она была отделана гладким материалом, напоминающим пластик. Фэллер ощупал ее внутренность и не нашел ни единого стыка или зазора, так что это был не лифт, как он сначала надеялся.

В оконных проемах не было стекол, но если пытаться высунуть голову наружу, то упираешься во что-то невидимое, совершенно прозрачное и упругое, не дающее к тому же малейших бликов. Сбоку была кнопка с прозрачной поверхностью, при нажатии на которую изменялся символ, видневшийся внутри нее. Всего Фэллер насчитал три символа, но высунуться в окно смог только при одном. Потом ему объяснили, что затягивающее окно силовое поле в одном случае сплошное, а в другом имеет сетчатую структуру, чтобы преграждать путь комарам и мухам, но пропускать воздух.

Как-то во время совместной прогулки с Павловски по уютным аллеям в парке клиники Фэллер поинтересовался, почему именно ему выпало такое испытание. Профессор слегка пожал плечами:

— Молодой человек, радуйтесь, что вы живы. Мы сами многого не можем объяснить. Но Дуга времени упорно приводила наблюдателей к вам, и в результате проведенного мониторинга стало ясно, что никакие тривиальные силы не помешают вашему телу остаться в кабинете. А это полностью противоречит сохранившимся архивным сведениям о вашем таинственном исчезновении. На основе нашего опыта допустить такое мы не могли.

— Но какая разница, осталось бы мое тело или нет, что бы это могло изменить? — возразил Фэллер.

— О, кто знает… А вдруг суицид оказался бы неудачным? Может быть, вы плохо приложили пистолет к голове. Вы могли бы выжить, оправиться и в конце концов поквитаться с вашим обидчиком, вновь стать гегемоном в своей сфере. Может быть, вся тогдашняя экономика завертелась бы вокруг вас. Но это противоречило бы тому, что уже случилось, — ведь вы бесследно исчезли…

Фэллер морщил лоб под повязкой, стараясь переварить услышанное.

— Значит, вы украли у меня будущее? — сделал он вывод.

— Вы как будто забываете, что стреляли себе в голову, — возразил Павловски. — А такие поступки редко хорошо кончаются. Напротив, мы подарили вам будущее, причем в прямом смысле слова. Правда, это вовсе не планировалось, мы намеревались всего лишь забрать ваш труп. Так что благодарите Бога…

— Но, профессор, если бы я действительно погиб и труп остался бы в кабинете, чем бы вас это не устроило?

Павловски на мгновение задумался, потом даже рассмеялся:

— Видите ли, Стив, разница между необъяснимым исчезновением и наличием мертвеца все-таки имеется. Первое всегда оставляет какую-то надежду. А второе могло, скажем, вызвать в ком-то некие чувства: у ваших друзей — жажду мести, восстановления справедливости, посмертного спасения вашего доброго имени, у недругов — ощущение полной безопасности и развязанных рук. Так что ситуация в любом случае развивалась бы по-другому, и в конце концов это могло бы привести неизвестно к каким противоречиям. Мы не могли не вмешаться.

Он посоветовал Фэллеру посетить музей при Институте Хроноскопии и Охраны Истории, который находился рядом с клиникой. Фэллер, чтобы как-то убить время, однажды переоделся из больничной одежды в непривычного покроя, но очень удобный костюм, висевший в стенном шкафу его палаты, и отправился на небольшую прогулку. Комплекс зданий института, включающий клинику и музей, а также многочисленные коттеджи сотрудников, располагался в уединенном месте. С одной стороны оно охватывалось, как подковой, густым хвойным лесом, с другой — была открытая местность, выходящая к берегу океана, синяя полоска которого виднелась вдали между постройками, деревьями и декоративными кустами. Вся эта территория вдоль, поперек и наискосок была исчерчена пешеходными дорожками. По одной из них и направился Фэллер.

После того что он уже видел, его, казалось, ничто не могло удивить. Однако экспозиция неожиданно заинтересовала его. В просторных помещениях, напоминающих скорее ангары, были чучела динозавров, огромных и поменьше, сокровища ацтеков и египетских фараонов, удивительные вещицы из Атлантиды, потрепанный парусник с истлевшими остатками парусов, оказавшийся знаменитым «Летучим голландцем», несколько самолетов и кораблей двадцатого века, бесследно исчезнувших в свое время в пресловутом Бермудском треугольнике. Все, что имелось тут, по понятиям Фэллера, ценного, лежало, к его изумлению, без всякой охраны. Экспозиция дополнялась голографическими изображениями, доставленными экспедициями хрононавтов прямо с мест своих высадок.

Голос невидимого экскурсовода сопровождал в пустынных залах музея переходящего от экспоната к экспонату Фэллера. Поразительно, как много необъяснимых и загадочных исторических событий нашли здесь свое объяснение. Оказывается, сотрудникам института под предводительством Павловски не раз приходилось предпринимать определенные, достаточно грандиозные действия в прошлом с целью не допустить извращения хода исторического процесса. Такие извращения, накапливаясь, приводили к появлению напряжения противоречий в будущем, которые служили источником всяческих неурядиц. Последние и сигнализировали: что-то не в порядке, а Дуги времени безошибочно выводили исследователей в критические моменты прошлого, когда требовалось вмешаться.

Иногда решиться на такое подчас силовое вторжение было невообразимо тяжело. Расплата за неадекватные меры была бы непредсказуемой; ответственность за свои действия тяжелой ношей лежала на Павловски и сотрудниках. Но и сидеть сложа руки тоже было недопустимо, если они хотели восстановить и сохранить благополучие на планете.

Вот и пришлось им уничтожить динозавров, которые и не думали вымирать самостоятельно. Так

На таком фоне иные операции группы Павловски на первый взгляд выглядели бледными. Фэллер задумчиво обошел голографическую внутренность знаменитой Янтарной комнаты. Хрононавты вырвали ее из рук гитлеровцев перед тем, как ящики с бесценными панелями должны были замуровать в одной из шахт Саксонии. Вот почему были бесплодными все последующие поиски этого уникального шедевра. Теперь оригинал находится на своем законном месте, в Петергофском дворце, сообщил невидимый экскурсовод. Фэллер почему-то не удивился развалу США в 201… году, произошедшему тоже не без участия потомков из будущего.

Самое главное, в результате проведенных операций было восстановлено спокойствие — как в природе, так и в обществе. Оставалось и в дальнейшем пристально следить за прошлым и по мере необходимости производить точное корректирующее воздействие.

На этой оптимистической ноте голос закончил свое повествование. А Фэллер был ошеломлен тем, что сейчас узнал. Он с горечью понял, что и сам как нельзя лучше подходит на роль живого экспоната этого музея.

Наконец бинты сняли, и Павловски надумал показать Фэллеру окрестности, чтобы развлечь его и развеять чувство одиночества, в которое тот все более погружался по мере выздоровления. Он был, очевидно, редким и сейчас единственным пациентом маленькой, но прекрасно оборудованной клиники, которая и была создана, наверное, в основном для таких, как с ним, случаев. Поэтому круг его общения ограничивался в основном медработниками, а темы их разговоров, как правило, не выходили за рамки состояния его здоровья. Было видно, как этот энергичный мужчина томится от непривычной праздности и буквально не знает, куда себя девать. В самом деле, кто он такой в этом чуждом для него будущем? Фэллеру мерещилось, что здесь он не весь целиком, как будто какая-то важная его часть осталась далеко в прошлом и бесследно там пропала.

Поселок ученых был довольно безлюдным, их семьи стали проживать в безопасном отдалении с того времени, как тут начались операции с водородными бомбами, то есть много лет назад. Павловски жил один, но тоже имел жилье в городе, куда и пригласил погостить Фэллера. Тот оживился, гложущее его тревожное чувство вроде бы несколько отступило. Но, как оказалось, впереди его ждало горькое разочарование.

Они подошли к площадке с небольшим навесом с одной стороны; на ней стояло несколько поблескивающих лаком, обтекаемой формы гравимобилей. Назвавший их так Павловски направился к ближайшему. Сбоку в гравимобиле открылся вход, и профессор пригласил Фэллера занять место, затем устроился сам. Он тронул что-то на панели, по небольшому дисплею побежали какие-то огоньки, и на его лице отразилась досада.

— Этот неисправен, — объяснил он. — Придется пересесть.

Они вышли и сели в соседнюю машину. Павловски бесшумно поднял ее в воздух, и под ними замелькали, проваливаясь вниз, знакомые строения института.

— Эти машины все ваши? — с иронией спросил Фэллер, кивая в сторону удаляющейся площадки.

Павловски задумчиво поглядел на него, как будто решая про себя, что отвечать. Затем спокойно сказал:

— Я могу воспользоваться любой.

Фэллер опешил. Он не ожидал такого ответа.

— А как же другие ваши сотрудники?

— И другие тоже, — снисходительно улыбнулся Павловски.

— А собственная, личная машина у вас есть?

Павловски вздохнул.

— Ну, считайте, что это в данный момент моя личная машина… и вдобавок еще и ваша.

Фэллер на миг замолк с открытым ртом, но затем вновь отважно ринулся продолжать свой допрос:

— Но их там не так уж много, вдруг не хватит на всех желающих?

— Не переживайте, — успокоил его Павловски. — Количество машин на стоянке автоматически пополняется, да и неисправная сейчас будет заменена.

Фэллер подозрительно посмотрел на собеседника. Куда это он попал? Странные здесь порядки, и что-то ему напоминают. Нечто такое, к чему он всегда ощущал резкую неприязнь. И это на первом же шаге. Ладно, посмотрим, что будет дальше, решил он.

Но интуиция его не обманула. Своим отточенным чутьем, которое подвело его всего один раз, правда, роковым образом, он в этом факте незнакомой жизни уловил многозначительную примету. Все, что он узнал впоследствии, только подтвердило его наихудшие опасения.

Начать с того, что в доме у его гостеприимного опекуна была точно такая же ниша, как и в больничной палате, но размером побольше. Только здесь, вблизи ниши, на стене находился еще и небольшой дисплей с несколькими клавишами. Короткими манипуляциями на этой миниклавиатуре хозяин извлекал из бездонных недр ниши не только разнообразную еду. Критически оглядев Фэллера с ног до головы, он покопался в ассортименте, появившемся на дисплее, и вскоре достал из ниши аккуратную стопку одежды и пару туфель. Удовлетворившись беглым осмотром полученного, он предложил Фэллеру примерить все на себя, заметив добродушно, что костюм у того никуда не годится, а это изделия по последней моде.

— Но мне нечем заплатить, — растерянно возразил Фэл-лер. — Я уже и так за лечение должен не знаю сколько.

Он напомнил, что бывший при нем бумажник с кредитными карточками куда-то исчез вместе с забрызганным кровью пиджаком. Но Павловски только отмахнулся, отвечая, что старые валюты теперь не ходят.

— Надевайте-надевайте! — посмеиваясь, поторапливал его Павловски. — Вы являетесь пострадавшей стороной, и еще хотите нести какие-то расходы? Уж позвольте нам похлопотать о вас!

Фэллер пожал плечами, но подчинился. Перекусив чем чудо-ниша послала — Павловски выбрал в меню салат из свежих овощей, шницель с жареным картофелем, бисквит и сок грейпфрута, всё отменного вкуса, — они отправились на первую экскурсию. Гравимобиль во дворе особняка ожидал их.

В этот день они посетили много мест, и еще больше в последующие дни. Были в театрах, музеях, на стадионах и пляжах, в космическом порту и на морском вокзале, просто бродили, рассматривая архитектуру. И везде видели много людей, мужчин и женщин, детей и стариков. Фэллера с первого взгляда поразило общее приподнятое настроение, которое царило повсюду, атмосфера непонятного для него праздника, открытые, спокойные или взволнованные чем-то, но довольные и светящиеся радостью лица. Павловски удовлетворенно поглядывал по сторонам и тащил протеже за собой то туда, то сюда.

Как-то раз, лихо припарковав гравимобиль недалеко от морского берега, они зашагали по чудесной набережной вдоль причудливой балюстрады, стараясь выбирать путь в тени великолепных пальм, хотя это было непросто из-за многочисленных прохожих, также желающих

Любуясь этой идиллической картиной, они не спеша отошли довольно далеко. Показался значительных размеров ангар на берегу, из которого по стапелям выплывала новенькая яхта. Вот она с плеском сошла на воду и закачалась на пологих волнах, а ее борта уже гроздьями облепили парни и девушки, с веселыми криками взбираясь из воды на палубу. Павловски осведомился, не желает ли его спутник окунуться. Тот в нерешительности замялся, но его гиду пришла уже новая идея, и он потащил его к стоянке гравимобилей, оказавшейся поблизости.

— Но наша машина не здесь! — воскликнул удивленно Фэллер, оглядываясь назад.

— Ничего, мы ее сейчас поменяем, — на ходу отвечал Павловски и преспокойно занял новую машину, которая и отдыхала в следующую ночь под окнами их дома.

В другой раз, подходя где-то к стоянке, они заметили, что на ней находится единственная машина. Неожиданно откуда-то вынырнула молодая парочка и со смехом опередила их. Глядя поверх деревьев вслед удаляющемуся гравимобилю, Павловски крякнул от досады.

— Придется прибегнуть к решительным мерам. Ведь мы не собираемся здесь загорать? — шутливо спросил он.

И тут Фэллер в очередной раз был потрясен. Павловски отправился к навесу. Такими навесами была оборудована, как заметил Фэллер, каждая стоянка, и он думал, что это просто защита от непогоды: плавно изогнутый козырек сверху, мягко переходящий в боковые и задние стенки. На его глазах после одного движения руки Павловски стало происходить что-то уже знакомое: подобно тому, как в чудо-нишах возникали завтраки, обеды и ужины, так и теперь внутри пространства под навесом начали зарождаться контуры какого-то предмета, все более и более материализуясь. Через две-три минуты под навесом стоял, сверкая лаком, новехонький гравимобиль.

Профессор преспокойно сел в машину и вывел ее из-под навеса. Фэллеру ничего не оставалось, как присоединиться к нему.

— Удобно жить с Универсальными синтезаторами, не правда ли? — услышал он лукавый вопрос Павловски.

— Не то слово… — Фэллер не скрывал восхищения. — Но как они действуют?

— О, это целая наука. Нечто грандиозное на стыке нанотехнологии, физики высоких энергий, молекулярной биологии.

— Но для их работы требуется, наверное, очень много энергии?

— Вы правы, эти унисины — настоящие пожиратели энергии! — засмеялся профессор. — Но, слава Богу, у нас энергии столько, что девать некуда. Даже со старыми электростанциями, работающими на термоядерном синтезе, мы не испытывали ее недостатка, а потом освоили кварково-глюонный синтез нуклонов… Ну, это даже сравнить не с чем! — восторженно провозгласил он.

— Послушайте, мы с вами побывали во многих местах, — сказал Фэллер минуту спустя, — но я не видел еще ни одного магазина, ни одного завода или фабрики, банка или правительственного учреждения. Хотелось бы посмотреть на ваши рынки, чем там торгуют.

Павловски оторвал свой невидящий взгляд, перед которым вставали призраки грандиозных электростанций, от проносящихся внизу окрестностей и задумчиво посмотрел на собеседника.

— Как вы думаете, зачем нужны магазины и заводы, если у каждого человека в доме есть унисин?

— У каждого? — не понял Фэллер; ему казалось, что это привилегия немногих — владение таким аппаратом. — Но ведь они, наверно, стоят кучу денег! К тому же сколько съедают энергии… У вас что, все поголовно миллионеры?

Павловски только покачал головой.

— Вот, я все ждал, когда в вас заговорит… как это по-вашему… рыночник, что ли? Ничего удивительного, ведь это ваша профессия. Но должен вас огорчить: больше нет ни промышленности, ни торговли, а вместе с ними, естественно, и финансово-банковской системы. Нет даже сельскохозяйственных предприятий. Все это, милый мой, осталось в прошлом, забудьте об этом. Вы попали в эпоху универсальных синтезаторов, с помощью которых человек получает любое изделие или продукт, который только известен в мире. Научно-технический прогресс сделал реальным всеобщее благополучие. Не нужен рутинный, постылый труд по производству товаров потребления. Из унисина можно достать все, что спроектировано в том или ином исследовательском центре и включено в меню. Человек освободился для творческого применения своих сил и способностей.

— Но если нет всего этого, как вы сказали, то где люди работают, как они зарабатывают себе на жизнь? — не веря своим ушам, спросил бывший финансовый магнат.

— Вы до сих пор не поняли? Если нет финансово-банковской системы, то что? Вот-вот, вижу по вашему испуганному лицу, начинаете догадываться! Нет денег, черт побери! Де-нег! — по слогам произнес он в округлившиеся от ужаса глаза Фэллера, очень довольный произведенным эффектом.

Фэллер был уничтожен. Теперь он по-новому смотрел на чудо-ниши, нескончаемую смену гравимобилей, спуск яхты на воду, стремительную покупку (а на самом деле, выходит, вовсе не покупку, а получение даром, хоть и по очереди) билетов в кассах на спектакли или на межпланетные рейсы. Да, он что-то предчувствовал, и его опасения оправдались.

Минуту царило молчание. Потом он выдавил из себя вопрос:

— Значит, у вас все общее?

Павловски рассмеялся.

— Ну что вы, далеко не все! Вот одежда на мне — лично моя, гравимобиль этот, — хлопнул он по панели перед собой, — сейчас лично мой…

— А те, что мы раньше оставили, — чьи они теперь? — прервал его Фэллер.

— Чьи-нибудь, а случайно какой-то из них снова может стать моим. Но послушайте дальше, дом мой — это мое жилище, и никто не заблудится и не забредет в него непрошеным гостем. Могу взять незанятую яхту или спустить на воду новую — она будет моей, пока я не брошу ее. Все общее — это для бедняков, а у нас всего хватает на всех. Парадоксально, но для нищего общества — а такими были все до нашего — приемлемо и прямо противоположное всеобщему обобществлению — хождение денег. По-настоящему богатое общество не нуждается ни в обобществлении чего бы то ни было, ни, наоборот, в частном накоплении капитала.

— Но ведь каждому захочется вытянуть из своего унисина как можно больше всякого добра. Не захлебнетесь ли вы в океане вещей? — спросил Фэллер.

— У вас устаревшие взгляды, — возразил Павловски. — Берут то, что действительно необходимо. Ну зачем я буду, например, синтезировать три порции обеда, когда мы сейчас вернемся домой, вместо нужных нам двух? Чтобы ломать себе голову, что

— Не боитесь, что какой-нибудь бездельник черпнет гораздо больше, чем вы? — ехидно поинтересовался Фэллер.

— Все равно на всех хватит! — убежденно качнул головой профессор. — К тому же тот, кто черпнет слишком много, рискует быть просто погребенным под грудой вещей. Кому это нужно? Поверьте, структура нашего общества настолько сбалансирована и устойчива, что сама поддерживает свое существование. У вас еще будет возможность в этом убедиться.

Фэллер на секунду задумался, но затем недоуменно произнес:

— Хоть убейте, не могу понять: если у вас нет денег, то что заставляло санитарку в клинике ухаживать за мной, когда я еще не вставал с постели? Ведь довольно противная работа, — тут он выразительно поморщился, — а делай она ее или нет, и так и так получит из своего унисина все, что пожелает.

Павловски раскипятился:

— Это долг, Стивен, понимаете, долг! Вы, с вашим примитивным мышлением, — подлинный сын своего ущербного времени. Культ денег затмил в вас и ваших современниках все другие побудительные мотивы человеческого поведения, превратил вас в роботов, запрограммированных только на погоню за золотым тельцом, в какой бы деятельности это ни выражалось. Только теперь люди освободились от этого кошмара, вернули себе человеческий облик.

Но я вам отвечу, только начну издалека, чтобы до вас дошло. Даже волки в стае заботятся о своих волчатах, чтобы продолжить свой вид. Они кормят их, учат охотиться, устраивать себе логовище. Неужели люди глупее диких зверей? В принципе каждый мог бы заниматься только своими детьми, однако для того чтобы вырастить полноценного человека, нужно владеть очень многими специальностями! Наверное, это невозможно. Вот люди и договариваются: у тебя склонность к педагогике — будешь учить своих детей и моих; а у меня склонность к медицине — я пойду в педиатры и буду лечить своих детей и твоих; а кто-то третий будет сочинять для нас стихи или музыку, либо составлять программы для унисинов, либо рассчитывать туристические трассы на Луну и Марс — за то, что ты учишь, а я лечу его детей. Нет ничего проще…

— Можете не продолжать, — мрачно прервал яростный монолог собеседника Фэллер. — Я уже понял, где оказался. Это самый отъявленный тоталитаризм, который знала история.

Павловски только охнул, но затем, взяв себя в руки, подчеркнуто спокойно ответил:

— Ничего другого от вас ждать не приходится. Вы, со своим безграничным индивидуализмом, понимаете свободу не иначе как вседозволенность. Для вас свобода — это шанс урвать солидный куш, набить свой кошель миллионами, и тогда вам сам черт не брат — делай что хочу, бери от жизни, а конкретнее, от общества, все, что пожелаешь. Свобода для вас — это возможность возвыситься, пусть даже не по заслугам, над согражданами и вытирать о них, не столь ловких в этой сатанинской игре, свои башмаки, попирая их силой своего денежного мешка. И это бесстыдно, ханжески называлось демократией! Слава Богу, теперь это невозможно!

Наступило тягостное молчание. Их спор не закончился, но они уже подлетали к профессорскому дому и надо было приземляться.

За столом Фэллер спросил, как же осуществляется управление. Павловски совершил небольшой экскурс в историю и рассказал, как случилось, что общество наконец доверило власть над собой ученым. Прежние правители не смогли справиться с вызовом, который бросила сама природа. Причем ученых пришлось еще и долго упрашивать — они никак не хотели даже на самую малость отвлекаться от своих увлекательных научных занятий, — однако, по сути, у них не было выбора. И теперь замечательные плоды их правления видны повсюду.

— Время крикливых политиканов безвозвратно ушло, — разглагольствовал слегка захмелевший Павловски, заказавший на этот раз в унисине сногсшибательную марку красного вина, какого Фэллер не пробовал даже в пору своего расцвета на самых изысканных приемах и теперь, не скрывая интереса, старательно его дегустировал. — Теперь все решения принимаются самыми здравомыслящими людьми планеты. Но только не гуманитариями, о нет!.. Ох уж мне эти так называемые гуманитарии… Как они смеют себя так называть, по какому праву? Что в них подлинно человеческого, что оправдывало бы их наименование? Сегодня они скажут одно, завтра — совсем противоположное… Они обслуживали все известные режимы… Только представители точных естественных наук, самые здравомыслящие люди могут что-то сделать. И это, заметьте, не технократия, которой когда-то прочили эту роль. Технари — это технари, а ученые — это ученые… Вы заметили, как счастливы люди, как они наслаждаются жизнью?

— А когда же они учат детей, лечат больных? — поддел собеседника Фэллер.

— Время есть для всего, — благодушно произнес Павловски. — Кто наукой занимается, кто спортом, кто искусством, — человеку нужно чем-то увлекаться. И все это возможно, потому что голова не болит о куске хлеба.

— Хунта, — пробурчал себе под нос экс-воротила, — настоящая диктатура.

Павловски расхохотался.

— Понятно, вам здесь не разгуляться. Но худшей диктатуры, более иезуитской, чем диктатура денег, я не знаю, — парировал он. — И не знаю лучшего строя, чем диктатура здравого смысла. Подумайте, ведь по сути каждый человек — сам себе диктатор. Он не позволяет себе совать голову в огонь, глотать булыжники, прыгать в пропасть. Он делает то, что позволяет его здравый смысл. Здравый смысл нужно уметь находить и в общественной жизни и подчинять ему действия каждого члена общества. Мы делаем это не так, как вы, опираемся не на штыки или на финансовое превосходство, а на здравый смысл и согласие людей. И получается совсем неплохо.

В конце концов, ученые и не цепляются за власть. Для них всегда на первом плане стояли их научные исследования. Но не представляю, что будет, если они отойдут от руля. Скорее всего, не придется долго ждать, когда к ним опять приползут и на коленях будут умолять вернуться обратно…

— Посмотреть хотя бы на одного из этих тиранов, — злобно промычал Фэллер.

— Один из них — перед вами, — скромно потупясь, признался Павловски.

Для Фэллера, казалось, рухнуло само мироздание. По шкале его жизненных ценностей был нанесен сокрушительный удар. Как, все, чему его учили, его способности и опыт, его представления о жизни — всего лишь пустышка? Бизнесмен до мозга костей, он не мог в это поверить. Он как будто видел дурной сон и никак

Он не знал, что ему делать. Он чувствовал себя совершенно посторонним в этом непостижимом и чуждом мире. Хоть снова стреляйся. Но повторять подобный эксперимент над собой Фаллеру не хотелось.

Павловски же был невозмутим. Пора было возвращаться в институт, и Фэллера он взял с собой. Тот не понимал, какие виды на него имеет «член хунты», чтобы уделять ему столько времени. Они вместе присутствовали при отправке двух-трех экспедиций в прошлое. И тут Фэллера внезапно осенило.

Однажды ночью он осторожно встал с постели и вышел в коридор. Затаив дыхание, в тусклом свете луны, проникающем через большое окно, миновал дверь в спальню хозяина, за которой слышалось мирное посапывание. Стараясь не споткнуться, он на ощупь пробрался к выходу из коттеджа. Снаружи было светлее, и уверенно, но стараясь не шуметь, отчаянный экс-бизнесмен зашагал к корпусу института.

Он не заметил, что вслед за ним из дома выскользнула еще одна тень.

По дороге Фэллер зашел в музей и сгреб пятерней с одного из стеллажей присмотренную им в прошлый раз кучку старинных золотых монет. Это может пригодиться, а теперь скорее назад, в такое милое сердцу прошлое!

Он вошел в здание и сразу бросился к машине времени, теряющейся в глубоких сумерках машинного зала. Нависнув над пультом, он на какое-то мгновение застыл, но затем заставил себя нажать нужную кнопку…

…Защитная оболочка опала, и беглец выбрался из машины. Стояла невыносимая жара. Он оказался на какой-то каменистой возвышенности, плавно спускающейся в выжженную солнцем долину. Посередине долины поднимались клубы пыли, сквозь нее угадывалась толпа людей с лошадьми и верблюдами. В нерешительности он остановился, но затем двинулся вниз.

Не пройдя и десятка шагов, он услышал за спиной тихий мелодичный звук гонга, заставивший его обернуться. Он не поверил своим глазам: машина исчезла. Пути назад не было.

Он побрел дальше. Непокрытую голову пекло так, будто он сунул ее в печь. Через несколько минут он приблизился к толпе. И понял, что его занесло куда дальше в глубь времен, чем ему хотелось.

Это был настоящий восточный базар глубокой древности. Сразу было заметно, что здесь вовсю шла меновая торговля. Внимание Фэллера привлекли двое смуглых мужчин в белых бурнусах, стоящих с краю толпы. Один протягивал другому высокий кувшин с узким горлом, другой только отворачивался, зажимая под рукой рулон белой ткани.

Фэллер сразу почувствовал жажду и подошел ближе. Оба вытаращили на него глаза, рассматривая его несуразную одежду, и залопотали что-то на непонятном языке. Он как мог знаками показал владельцу кувшина, что интересуется содержимым сего сосуда. Ему позволили заглянуть внутрь. Почти доверху кувшин был наполнен беловатым напитком с приятным запахом. Фэллер показал, что хочет пить. Кувшин тотчас отнесли от него на безопасное расстояние.

Фэллер подумал и сунул руку в карман. Нащупав монету, он вытащил ее и показал продавцу. Тот прищурился на нее издали, затем протянул руку. Фэллер положил монету ему на ладонь.

Повертев невиданную штучку и так и этак, человек вернул ее странному незнакомцу. Фэллер в отчаянии выругался про себя — пить хотелось нестерпимо. Но тут второй мужчина тронул его за локоть, глазами показывая на монету. Делать было нечего, Фэллер дал и ему посмотреть. Тому диковинка, видно, понравилась, он улыбнулся пришельцу и ткнул пальцем в свой рулон.

«А что, это тоже кстати», — решил Фэллер и согласно кивнул. Продавец тут же начал отматывать ткань. Фэллер стал неумело обертывать ею свою голову, пытаясь соорудить нечто вроде чалмы. Это было хоть какое-то спасение от зноя. Стало немного легче. Концом ткани он прикрыл шею. Продавец оценивающе взглянул на него, решил, что хватит, и острым ножом отрезал материю.

«Никогда еще мне не приходилось делать такие дорогие покупки», — бесстрастно отметил Фэллер. Но тут человек с кувшином, энергично лопоча и жестикулируя, стал настойчиво совать ему под нос свой кувшин, одновременно показывая на бесформенный ком материи на его голове. Видимо, эта ткань туземцу была очень нужна.

«Э, ну уж нет!» — отрицательно замахал руками Фэллер. Он вынул второй золотой и снова предложил его за напиток. Минуту подумав, скотовод обменялся с ткачом несколькими словами, после чего взял монету. Фэллер припал губами к кувшину и начал пить освежающий кумыс, краем глаза следя за торговцами.

Тем временем ткач получил еще один золотой и тут же взялся пристраивать монеты то на груди, то на шее, приняв их за украшение, а остатки рулона перешли в руки скотовода. Но тут они оба вдруг застыли, как будто их поразил гром. Скотовод с завистью глядел на соплеменника, а тот просиял самодовольной улыбкой, играя монетами.

«Ну вот, уже есть один богач и один нищий, — усмехнулся Фэллер. — А только что они были одинаково бедны. Эти двое сообразили, сообразят и другие. Я научу вас, что такое деньги, — думал Фэллер, свысока поглядывая вокруг. — Если подойти к делу с умом, то можно все тут прибрать к своим рукам». В его голове сами собой зароились всевозможные планы и комбинации, он почувствовал былой азарт бизнесмена, как в свои лучшие годы, когда деньги, возникая как будто из воздуха, рекой лились прямо ему в карман. Он снова ощутил себя в родной стихии…

Когда опустевшая машина вернулась, Павловски вышел из-за силового шкафа, послужившего ему наблюдательным пунктом. Задумавшись, он постоял несколько минут посреди просторного зала. Очередная операция была успешно завершена. Но это не принесло обычного удовлетворения. Ему представлялись десятки веков злобы, жажды богатства, жадности, зависти, крови. И все из-за этой дьявольской субстанции — источника всех благ и удовольствий для немногих, вечного проклятия и унижения — для большинства остальных. Но что может поделать, что изменить он, ничтожная букашка пред грозным ликом Истории. Павловски тяжело вздохнул и медленно направился к выходу.

INFO

11 (347)

2007

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Надежда БЛИНОВА,

Александр ШАХГЕЛДЯН

Адрес редакции

127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, оф. 1607

Телефон редакции (495) 685-47-06

E-mail[email protected]

[email protected]

[email protected];

Сайт www.iskatel.net

Телефоны для размещения рекламы

(495) 685-47-06,(495) 685-39-27

Служба распространения

(495) 685-59-01, (495) 685-66-87

E-mail[email protected]

isk

Учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Издатель

ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство Комитета Российской Федерации

по печати о регистрации журнала

№ 015090 от 18 июля 1996 г

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в других странах

Подписано в печать 11. 10.2007. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная. Усл печ. л. 8,4. Тираж 7 700 экз. Лицензия № 06095. Заказ № 74729.

Отпечатано с готовых диапозитивов

в ОАО «Молодая гвардия»

127994, г. Москва, Сущевская ул., д. 21.

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2026

Примечания

«Казанка» — дюралевая лодка еще советских времен, предназначенная для установки на нее мотора. Лет двадцать назад обладатель такой лодки, живущий на реке, почитался обеспеченным человеком, подобно нынешнему владельцу последней версии «Мерседеса».

«Ямаха» — мотор, пригодный для установки на лодку и даже на «Казанку».

Вуокса — это речка такая специальная под Петербургом, в которой, согласно легендам, можно кого-нибудь поймать и поныне.

Воблер — игрушечная рыбка с крючками и намордником из пластмассы, который позволяет ей при движении за лодкой кувыркаться под водой подобно сумасшедшей, привлекая к себе всяческих подводных хищников.

Ленка имеет в виду книгу знаменитого русского ихтиолога Сабанеева. Еще в позапрошлом веке он умудрился описать повадки и способы лова рыбы, так что по сей день книга остается наиболее толковым пособием в этой области.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге