Станислав Васильевич Родионов

Искатель, 2006 №8

ИСКАТЕЛЬ 2006

№ 8

Содержание:

Станислав РОДИОНОВ

ЗАСЕКРЕЧЕННЫЙ ПИКНИК

детективная повесть

Артем ФЕДОСЕЕНКО

ВО ИМЯ МОЕ

фантастическая повесть

Алексей ФУРМАН

НЕПАРАЛЛЕЛЬНОСТЬ

фантастический рассказ

Станислав РОДИОНОВ

ЗАСЕКРЕЧЕННЫЙ ПИКНИК

детективная повесть

Прокурор конфузился, хотя это не было свойственно ни его характеру, ни его должности. Вернее сказать, он маялся, словно его пропускали через стиральную машину. Хочет поручить какое-нибудь непотребное дело? Он поручал их свободно и даже без комментариев. Скорее всего, я допустил ляп, непростительный для моего опыта и возраста. Не помочь ли ему?

— Юрий Валентинович, погодка-то!

— Да, льет, как из лейки, — неожиданно подхватил он.

— В таких случаях нет ничего хуже трупа на улице, — развил я мысль, намекая, что если и есть подобный труп, то послать туда лучше следователя молодого.

— Трупа нет, — отмахнулся он.

— Надеюсь, нет ни пожара, ни хищения младенца…

Прокуроры меняются часто. Юрий Валентинович задержался, и я не мог это объяснить ничем, кроме его покладистости. Мною замечено, что до пенсии доживают руководители не принципиальные. Парадокс, но прокурор — самая бесхребетная должность. У ресторанного официанта больше достоинства, а может быть, и прав.

— Сергей Георгиевич, мне грозит взыскание за необоснованные возбуждения уголовных дел. Зампрокурора города звонил.

Что значит «необоснованное возбуждение уголовных дел»? Это процентный рост преступности, которой фактически нет.

— Не возбуждайте, — легко посоветовал я.

— Но образуются ситуации…

Я смекнул, что она уже образовалась. Видимо, пригласил ради этой ситуации. Но прокурор, боясь меня спугнуть, подступал к ней осторожно, словно крался:

— Сергей Георгиевич, ты постоянно жалуешься, что уголовные дела неинтересны.

— Примитивны.

— Слышал про пикник? Учитель физики, преподавательница литературы и трое пятиклассников поехали в лес на машине физика и пропали.

— Но школьники и учительница, говорят, вернулись.

— А физик, а машина? Пропали.

— Расспросить ребят, учительницу, — удивился я примитивности задачи.

— Молчат.

— На допросах?

Прокурор хихикнул укоризненно. Ну да, необоснованное возбуждение уголовного дела; а если дело не возбуждено, то нет и допросов.

— Но их хотя бы опросили?

— Молчат, — повторился прокурор.

Он пододвинул мне хиленькую папку: справки, опросы школьниц инспектором детской комнаты, милицейские протоколы… Я читал и удивлялся: поехали в лес, там погуляли… Физик сел в машину и пропал, оставив учительницу и школьников. До города они добрались на попутках.

— Есть же основание для возбуждения уголовного дела, — не согласился я с перестраховкой.

— Сергей Георгиевич, а какое? Грабежа нет, телесных повреждений нет… А если физик поехал навестить друга или еще куда? Кстати, была пятница.

— Он же до сих пор не вернулся?

— Милиция ищет.

Мы с прокурором работали вместе давно. Пришел он юным и нахрапистым. Но годы, проведенные в области сложной криминально-психологической деятельности, сделали его неспешным и вдумчивым. Я ценил его за простоту и неумение юлить. Какой прокурор свободно признается, что не знает, что делать? А надо ли делать?

— Юрий Валентинович, найдут физика или сам он явится — и все.

— Ко мне обращаются с запросами. Родители, директор школы, из администрации района.

— Что же их беспокоит?

— Школьницы стали какие-то испуганные, учительница подала заявление об уходе… Там какая-то тайна. Да и слухи…

Я не представляю крепость тайны, которую знают четверо. Школьники, учительница… Эти тайны долго не хранятся. А слухи… Любое уголовное дело обрастает всякой дрянью, как днище морского корабля. В молодости меня обвинили в том, что я посадил человека, чтобы сожительствовать с его женой.

Наконец меня толкнуло на деликатный вопрос:

— Юрий Валентинович, может быть, я чем-то могу…

— Можешь, — не дал он кончить фразы. — Возьмись за это дело.

— Но ведь дело не возбуждается?

— Именно. Вроде прокурорской проверки. Допрашивать под протокол нельзя. Беседовать, расспрашивать, общаться… Считай это общественной нагрузкой.

— Мне нагрузок государственных хватает. Восемь дел.

— Здесь ни сроков, ни торопливости… Прошу лишь разобраться. Ты же психолог!

Когда мальчишкой поступал на юридический факультет, в розовой дымке мне виделись банки, яхты, бриллианты, красавицы… И само собой, пистолеты, яды, наручники, схватки в пороховом дыму… На первом же месте происшествия я увидел полусгнивший труп, по которому ползали белые жирные личинки.

Преодолевать брезгливость я научился, но открылись другие трудности. Прокурор назвал меня психологом… Вот они и открылись — психологические трудности.

С какого края взяться за школьную историю? Сложность не в том, что нельзя допрашивать официально — составлять протокол, предупреждать об ответственности за дачу ложных показаний, — а в том, что школьникам, наверное, по тринадцать лет. В сущности, дети.

Ко мне заглянул капитан Палладьев. Светло-русый, и вообще, светлый парень. Куртка и душа нараспашку. К нему грязь работы не приставала. Я обрадовался, потому что он не просто заглянул, а был послан майором Леденцовым мне в помощь. По этому школьному делу.

— Игорь, как познакомиться с женщиной?

— С учительницей? — догадался он.

— Начинать надо с нее…

— А представиться следователем?

— Надо инкогнито.

Капитан задумался. Его светло-голубые глаза еще больше посветлели. Чем он их моет?

— Сергей Георгиевич, пригласите ее в кино.

— Тогда уж в ресторан.

— Или на какой-нибудь концерт.

— Или на дискотеку, — развил я это направление.

— Сергей Георгиевич, пригласите даму, например, в филармонию…

— Знакомую даму, Игорь. А я заявлюсь в школу и предложу ей пойти со мной на концерт?

Мы думали или шутили? Я шутил, капитан прикалывался.

— Сергей Георгиевич, я прикинусь водопроводчиком и войду в ее квартиру…

— А я электриком?

— Нет, вы как бы мой помощник с трубой в руке.

— Игорь, а ты разбираешься?

— Кран поверну.

— Ну а я трубой помахаю.

— Ситуаций можно сочинить много: сверху заливает, пробки сгорели, газом пахнет…

— Игорь, а если дом поджечь? Якобы?

После этого разговора вся школьная история глянулась надуманной. Как только найдется физик с машиной, мы только посмеемся. Впрочем, любители телесериалов наверняка ухмыляются, потому что привыкли к серьезным проблемам, где стреляют и бьют морды. А тут ни трупа, ни крови.

— Капитан, а что за школа?

— На хорошем счету. С православным уклоном. В кабинете директора висит икона. Устраивают культпоходы в церковь.

— А

— Дружный, женский. Мужчин только двое: физик да учитель физкультуры.

— Ну а литераторша?

— Тамара Леонидовна Ясницкая, женщина продвинутая.

— Куда?

— Так говорят…

— Переведи.

— Двадцать пять лет, не замужем, чуть ли не красавица, ее ученики побеждают на всех литературных конкурсах…

Тогда начинать надо с нее, с продвинутой. А где? В прокуратуру не вызовешь, да может и не пойти без повестки. Я вспомнил, что числюсь соискателем в педагогическом институте, хотя до сих пор ничего не соискал. Начал писать диссертацию на тему «Поведение школьников в экстремальной ситуации». Разумеется, не написал, заваленный этими самыми экстремальными ситуациями. Возможно, я до сих пор не отчислен.

В прокурорских материалах были все адреса и телефоны. Когда Палладьев ушел, я стал названивать. В школе мне сообщили, что она больна. Но я-то знал характер ее болезни и набрал домашний номер:

— Здравствуйте, Тамара Леонидовна. Ваш телефон мне дали в школе. Я пожилой юрист и пишу диссертацию приблизительно на такую общую тему: «Проблемы нравственности и морали в современной литературе»…

— Ошиблись, — перебила она.

— Вы не Тамара Леонидовна?

— В современной литературе нет ни нравственности, ни морали.

Нет, я не ошибся. Чтобы охаять всю современную литературу, надо быть сильно обиженным на общество.

— Тамара Леонидовна, вот об этом я и хотел поговорить.

— Когда?

— В любое время.

— Где? В школу я не пойду.

В школу не пойдет, в прокуратуру тоже, ко мне на квартиру тем более… В библиотеку пригласить? Там не поговоришь. На площадь под часы?

— Приходите ко мне, — неожиданно предложила она.

Я не мог понять, что в ее квартире мне кажется необычным. Обилие книг? Но она учитель литературы. Тетради и папки? Конспектирует, проверяет. С мебелишкой скудно? Просто завалена теми же книгами.

Меня хозяйка усадила в свободное кресло, похожее на распахнутый книжный том.

— Вы юрист? — спросила она, видимо, постеснявшись потребовать документ.

— Да, окончил юридический факультет, — вышел я из положения, не называя своей должности.

— Почему вас заинтересовала нравственность в современной литературе?

— Юриспруденция держится на нравственности.

— Я думала, на законах.

— Да, а законы опираются на нравственность.

По дороге сюда я сомневался: прилично ли идти к женщине, даже незнакомой, с пустыми руками? Не с тортом же? И купил розу, одну, небольшую и бутонистую, чтобы можно было спрятать. Теперь я, как фокусник, извлек ее из рукава и неумело протянул учительнице со словами:

— Меня звать Сергей Георгиевич. А вас я уже знаю, Тамара Леонидовна.

Ни цветок, ни мое представление, похоже, ее не тронули. Лишь мимолетная улыбка, как бы случайно севшая на ее лицо и тут же улетевшая. Розу она положила на колено. И я подумал, что роза ей не идет, поскольку учительница похожа на ромашку: пряди светлых волос с блеском мягкого серебра, желтенькая простенькая кофточка…

— Тамара Леонидовна, я обратился к вам еще и потому, что ваша школа православная.

— Думаете, мы сильно отличаемся от других школ?

— В смысле морали…

— Передам вам беседу со школьником о религиозных праздниках. Спрашиваю, что такое Пасха? Отвечает: это когда едят красные яйца. А масленица? Это когда едят блины. Ну а пост? Это когда ничего не едят.

Я не столько вникал в ее речь, сколько всматривался в эту женщину. Как теперь принято говорить — славянский тип. Покатые плечи, голубые глаза, ямочка на подбородке, легкая курносинка… Нуда, ромашка, но как бы сорванная.

— Тамара Леонидовна, меня интересует влияние современной литературы на школьников…

— Вы шутите? — спросила она удивленно.

— В мое время, например, всем девочкам нравилась Наташа Ростова…

— Она же не прикольная.

— Вы так думаете?

— Ребята так говорят.

— Вы их переубеждаете?

— Нет.

— Почему же?

— Бесполезно.

Мне бы удивиться, но, похоже, удивилась она моей наивности. Может быть, и к лучшему — наивных любят учить. Мне же требовался свободный разговор, чтобы подобраться к главному.

— Бесполезно… учить?

— Нам бесполезно обсуждать такие темы.

— Но ради этого я и пришел.

— Ради пользы учебы? — Видимо, она усмехнулась, но не губами.

— Тамара Леонидовна, мне нужна правда, — взял я быка за рога.

— Сергей Георгиевич, правду говорить боюсь.

Я улыбнулся, но тоже губами. Значит, правда была? И она догадалась, какую правду я имею в виду. Не об уроках же литературы она боится говорить?

— Боитесь… почему?

— Кому эта правда нужна…

— Нужна! Я же пришел за ней.

— Сергей Георгиевич, мне с ним не справиться…

Во мне екнуло, как щелкнуло в переключенном приборе. Я обернулся следователем, потому что возник подозреваемый. Кто и в чем, я не знал, но он появился.

— Одной не справиться, а с помощником?

— Где они, помощники…

— Например, я.

— Шутите?

— Неужели в нем такая мощь? — Я чуть было не выдернул из кармана удостоверение, чтобы доказать свою мощь, то есть мощь прокуратуры.

— Сергей Георгиевич, оно всесильно.

— Оно?

— За него общественное мнение, чиновники, семья, мещанские вкусы…

— Тамара Леонидовна, о ком вы говорите?

— О государстве.

— При чем тут государство? — удивленно спросил я, догадавшись, что она отвечала не на мой вопрос, а на другой, на свой.

— Теперь учитель вынужден противостоять государству.

— Каким образом? — прикинулся я непонятливым.

— Вы упомянули Наташу Ростову… Значит, я должна говорить с ребятами о любви. А телевизор показывает секс в разных вариантах и способах. Будут ребята слушать про любовь? Я говорю о доброте, а по телевизору бесконечные сцены мордобоя. Я говорю о служении родине, а в ящике объясняют, как сделать карьеру. Я говорю о труде, а на экране упитанные парни учат сколачивать первоначальный капитал… Кому ребята будут верить: мне, молоденькой училке, или государственному телевидению?

Она махнула рукой с такой силой, что роза упала на пол. Учительница подняла, принесла майонезную баночку с водой и поставила цветок. Мне почему-то захотелось взять его и обратно спрятать в рукав. Не «розовая» ситуация.

Когда Тамара Леонидовна нагнулась, ее лицо подплыло ко мне. Не «розовая» ситуация… Красная! Ее щеки рдели пуще цветочного бутона. Голубые глаза блестели, и не голубизной, а каким-то синеватым отливом.

Но мысли этой женщины, в сущности девочки, прямо-таки ошарашили. Откуда у нее такая социальная зрелость? И главное, эти мысли совпали с моими, словно она их подслушала.

— Сергей Георгиевич, извините, но мне надо собираться.

— Вы уезжаете? — понял я значение разбросанных книг и всех этих коробок.

— Намереваюсь.

— Что-то случилось?

— Это уже другой вопрос и к литературе не относится.

— Но вы и по моему вопросу ничего не рассказали.

— Как же… Изложила свой взгляд на главную педагогическую проблему.

Мне оставалось лишь уйти. Почему же я не обратил внимания на ее шею, которая забинтована? Точнее, с правой стороны,

Уже в передней я спросил:

— Тамара Леонидовна, когда уезжаете?

— Пока не знаю.

— А куда?

— Тоже не знаю, — усмехнулась она, делая это как можно беззаботнее.

— Разрешите еще раз к вам заглянуть?

— Пожалуйста.

— Тамара Леонидовна, а что у вас с шеей?

— Кошка оцарапала…

В прокуратуре я пришел к выводу о бесплодности своего визита. Впрочем, убедился, что беда у женщины стряслась: насиженное место ни с того ни с сего не бросают.

Я позвонил капитану Патладьеву: хорошо иметь друзей в уголовном розыске.

— Сергей Георгиевич, нужна оперативная помощь?

— Игорь, узнай-ка, есть ли у Тамары Леонидовны кошка.

— Какая кошка?

— Бешеная.

Мне следовало посетить школу. Без разговора с ребятами, которые ездили в лес — двумя девочками и одним мальчиком, — тайну учительницы не разгадать.

Тайну… Разве это тайна? То, о чем можно получить информацию, я бы назвал загадкой. Меня занимало новое дело о женщине-каннибале. Убила свою подругу, нажарила из нее бифштексов и собрала гостей. Нет, не в каннибалихе тайна — это вне человеческой морали. Я хочу сказать, что меня интересует не психиатрия, а психология. Тайна в другом…

Гости. Как пять человек пили, жевали и смеялись, зная, что едят человечину? Они объясняли — по пьянке…

Директор школы меня знала. Я шел в ее кабинет, и меня не покидало ощущение, что вокруг меня не дети, а уменьшенные взрослые. В одинаковой одежде, с одинаковыми лицами. Постарел я или устарел?

Мне казалось, что у детей отобрали детство весьма оригинальным способом — их чуть ли не с семи лет вовлекают во взрослую мещанскую жизнь. Год назад я был в этой школе на детском концерте. Вместо пионеров заливался хор в белых одеждах, и все в кудряшках — не то ангелочки, не то херувимы. Пропали детские песни, сказки, походы, игры… Вместо них шоу, анекдоты, приколы, сплетни… И почти открытое подталкивание к сексу.

Вот и говорю — устарел я.

Мне показалось, что школа чем-то взбаламучена. Ребята стояли группами, и почти все хихикали. Я спросил у директрисы:

— Что-то случилось?

Она молча протянула белый полиэтиленовый мешочек, на котором буквами значилось «Contex». Поскольку в иностранных языках не силен, то смотрел на директрису вопросительно. Она посоветовала:

— Гляньте-гляньте!

Под иностранными буквами крупно значилось по-русски: «Не бойся своих желаний!» Я согласился:

— Зачем же их бояться?

— Да посмотрите выше!

А выше, еще крупнее, темно-синими буквами: «презервативы». Не зная, как отреагировать, я сделал вид, что не понимаю слова. Директриса отреагировала:

— Девочка на всех переменах демонстративно гуляла с этим пакетом по школе. Под хохот, вопросы и шутки. А?

— Где она его взяла?

— В аптеке.

— Девочка не из тех, кто ездил в лес?

— Тамара Леонидовна с такими не дружит.

Директриса провела меня в пустующий кабинет химии. Минут через десять появилась девочка:

— Здравствуйте, меня звать Лера.

— А кто я, знаешь?

— Да, вы из научного института.

Я подтвердил. В конце концов, не одно расследованное дело эдак томов в пятьдесят тянуло на диссертацию. Начать решил издалека:

— Лера, девочка ходила по школе с полиэтиленовым мешком…

— Ну и что?

— Реклама там пошлая.

— А с нами уже проводят беседы о любви.

Двенадцать лет. Джинсовая курточка, на которой два значка с непонятной символикой. Джинсовые брючки, ремень с пряжкой — мордой непонятного животного.

— Лера, и что на этих беседах вам говорят?

— Нельзя вести распущенный образ жизни.

— Это значит что?

— Нельзя иметь связи на стороне.

— Гм, то есть в каком смысле?

— Дружить с мальчиками нашего класса можно, а из другого класса — нельзя.

Держится свободно, отвечает с достоинством. Воспитание или время такое? Мне бы так держаться у прокурора города.

— Лера, Тамара Леонидовна тебе нравится?

— Мы с ней дружим, — ответила она по-взрослому.

— А зачем в лес ездите?

— На природу. Я вырасту и стану цветоводом. Буду разводить орхидеи.

— Ну а вторая девочка?

— Люська ездит в лес, чтобы отцу читать лекции.

— Какие лекции?

— Ее папа бизнесмен: вырубает деревья и продает за границу.

Какими взрослыми стали дети… Папам лекции читают. Я в двенадцать лет мечтал о велосипеде, щенке и крутых мускулах. Велосипед мне не купили, щенка не подарили, крутых мускулов не нарастил.

— Лера, ну а третий, мальчишка?

— Чокнутый. Пятый раз Гарри Поттера читает.

— Сильно нравится?

— Хочет, стать прикольнее Гарри Поттера.

Видимо, Тамара Леонидовна окружала себя ребятами неординарными. А правдивыми ли? Мне оставалось лишь проверить:

— Лера, а что произошло в лесу?

Ее лицо трижды переменилось за каких-то несколько секунд. Сперва растерянное, потом не ее, фальшивое, затем уже ее, спокойно-принудительное.

Я приготовился к ответу типа «ничего не произошло».

— Произошло, — вздохнула она.

— Что?

— Мы поклялись хранить это в тайне.

— Почему же?

— Испугались. Такая махина опускается прямо на нас.

— Какая махина?

— «Летающая тарелка»!

— Да ну? — искренне удивился я.

— Как громадный колобок с прожекторами. Круглые окошки, а за стеклами лица зеленого цвета…

— Чьи лица?

— Ясно чьи — зеленых человечков. Мы испугались и побежали к дороге. А тарелка загудела и взвилась над лесом…

Большие черные глаза девочки стали глазенками. Она знала, что ей не поверят, но говорила неправду вдохновенно. Почему же? Да потому, что они поклялись.

— Лера, а физика с его машиной тарелка уволокла в когтях?

— Каких когтях?

— Зеленого цвета.

То ли от игривого возмущения, то ли от удержанного смеха ее темная челка заметалась по лбу туда-сюда;

— Вы мне не верите?

— А ты сама себе веришь?

— Спросите у Петьки, — посоветовала девочка не очень уверенным тоном.

Какое право имел я не верить, если чуть ли не ежемесячно в прессе сообщалось о НЛО, севших то там, то сям?

Рябинина капитан не всегда понимал, но вида не показывал. Он слишком уважал следователя прокуратуры. Дураком выглядеть не хотелось, поэтому стеснялся задавать вопросы.

Зачем Рябинину знать, есть ли у Тамары Леонидовны кошка? Эта информация никуда не шла и была ниоткуда. На поляне, где был пикник, кошка не бегала. Или ребята сообщили Рябинину, что она выглядывала из летающей сигары? Опять-таки, при чем здесь учительница?

Капитан оставил машину подальше от окон учительницы. Проще всего зайти к ней и спросить. Но Рябинин у нее побывал и не спросил. Значит, информация о кошке требовалась оперативная.

Палладьев вылез из машины и надел куртку. Удобная, с четырьмя карманами, сколько и нужно оперативнику: для удостоверения, блокнота, мобильника и пистолета. Капитан знал, с чего начинать розыск человека… А кошки? К соседям учительницы с расспросами не пойдешь…

Капитан глянул на часы —

— Паша, это ты позавчера вызвала милицию?

— Сами же говорите о бдительности. Лежит на лестнице упакованный мешочек. Я развернула…

— Зачем же?

— Да там какие-то коробочки и банка из-под кофе. Тут и пыхнуло.

— Что пыхнуло?

— Милиция потом объяснила. В банке ничего кроме пороха не было.

Паша второй год не могла поступить в институт. Сообразив, что с ее знаниями без денег ей туда не попасть, она работала на двух работах и копила.

— Еще-то где халтуришь?

— Уборщицей в детском саду «Гриль».

— Там дети пиво пьют? — удивился Палладьев названию.

— Дети не пьют, а родители с баночками приходят.

Палладьев решал, как подступиться к теме и девушку не рассмешить. Завести разговор о замужестве или о графике вывоза мусорных баков?

— Паша, жалобы от жильцов дома поступают?

— Да на всякую ерунду. Мусоропровод засорился, кто-то на площадку старый холодильник вынес, балкон захламили…

— На животных есть нарекания?

— У нас в доме только две собаки, очень миленькие.

— А кошки?

— Что «кошки»?

— Их сколько?

— Не считала, — удивилась она тому, что милиция задумала пересчитать кошек в доме.

— Учительницу Ясницкую знаешь? — пошел напрямик капитан.

— Да, хорошая женщина.

— Чем?

— Вежливая, одевается скромно, но за модой следит… Она губы не красит: они у нее от природы цвета розового перламутра.

— А кошка у нее есть?

— Не знаю. Я была в квартире только однажды, когда нашла эту самую бомбу.

Видели бы опера, чем он занят. Животных ловить приходилось, но каких? Из цирка «Шапито» сбежала, например, рысь. Еще старая история, когда он был курсантом и помог начальнику отвезти семью на дачу. А там жена полковника уронила на траву колечко. Золотое, с дорогим изумрудиком. Подслеповатый гусь проглотил кольцо, как муху. Было решено посадить его в сарай, но гусей было одиннадцать, и жена полковника нахальную птицу в лицо не запомнила. Надо было сажать в сарай всех, что и поручили курсанту. Половину дня Палладьев ловил их в пруду. Потом сам себя не узнавал: мокрый, в перьях, в пуху, в гусином навозе и с руками, посиневшими от гусиных щипков.

Из парадного вышла вторая дворничиха. Пожилая, всю жизнь отработавшая в этом доме. Палладьев направился к ней:

— Мария Федоровна, хочу взять у вас интервью.

— Я тебе их давала больше, чем окурков в парадном.

— Меня интересуют соседи учительницы Ясниц-кой. — Палладьев все-таки решил к ним сходить.

— Их всего трое. Учительница, старушка и водила, который живет у своей дочки.

— Он сейчас дома?

— Капитан, уж не хочешь ли с ним говорить? Он трезвым не бывает. Шатается от дыхания прохожих.

Сперва Палладьеву стало казаться, что он обронил какую-то мелкую, но важную вещь. Точнее, увидел ее, кем-то оброненную, но не поднял.

— Мария Федоровна, жалобы от жильцов поступают?

— Одна жалоба надоела. В квартире на пятом этаже поселился артист.

— Поет?

— Хуже, он чечеточник.

Палладьев не мог избавиться от чувства чего-то упущенного. Не оброненного, не потерянного, не материального… Он огляделся, словно хотел отыскать это упущенное.

— Мария Федоровна, у учительницы кошка есть?

— Впервые слышу.

И капитана шатнула догадка. Он сорвался с места и побежал к мусорным бакам, где Паша звякала крышками. Без сомнения, то что его задело, исходило от девушки.

— Паша, что ты рассказывала про бомбу?

— Нашла, открыла, банка с кофе пыхнула огнем…

Ее лицо насторожилось: от милиции жди подвохов. Если ее лицо насторожилось, то лицо капитана напряглось. Она ведь сказало то, что его царапнуло.

Место…

— Паша, где эта бомба лежала?

— У двери в квартиру.

— Чью?

— Как раз учительницы.

— Сразу бы и сказала, — вздохнул капитан облегченно.

— Вы же про кошку спрашивали… Этой самодельной бомбой даже кошку не убьешь.

Палладьев кивнул: не убьешь. Но хотели не убить, а запугать.

В своих делах я опять выгадал окошко, чтобы сходить в школу.

По-моему, есть некоторый парадокс. В школе учат наукам, добру, прекрасному, любви… И выпускают в жизнь, где деньги, автомобили, мат, секс… Получается, что в школе вроде бы не тому учат: вернее, не учат главному — образу современной жизни.

Впрочем, ошибаюсь. Современность меня встретила уже на пороге в лице плотного охранника. Она, современность, уже давно здесь хозяйничала. Над кабинетом директора висела большая лучезарная икона. За спинами ребят какие-то рюкзачки. Девочки в сережках и браслетиках. У всех мобильники…

— Где найти Петю Сурова? — спросил я у пробегавшего мальчишки.

— Наверное, в классе информатики.

Вот она современность: когда я учился, компьютеров еще не придумали. Но в этом классе Петьки не было. Уроки кончались, заработали различные кружки… Не ушел ли он домой?

— Петька в туалете, — радостно сообщил пацан.

— Он сейчас выйдет?

— Нет, не выйдет.

— Живот болит?

— Ничего у него не болит.

— Курит, что ли?

— Он не умеет.

— Тогда почему же не выйдет?

— Яйца давит.

Пока я осознавал это загадочное дело, мой информатор убежал. Мне ничего не оставалось, как самому пройти в туалет…

На полу была расстелена газета, вымазанная сырыми битыми яйцами и усеянная толченой скорлупой. Мальчишка с закатанными брюками, молотил по ней пятками, подбираясь к трем целым яйцам, лежащим на краю.

— Он спятил? — поинтересовался я у смотревших ребят.

— Ставит опыт, — сказал один.

— Учится, — поправил другой.

— Поставить рекорд, — объяснил третий.

Увидев меня, Петька перестал топтать яйца, сгреб газету и спустил в унитаз. Затем молча задрал ноги до раковины, смыл с них желток, вытер пятки носками, сунул их в карманы, напялил ботинки на мокрые ступни и нехотя сказал мне:

— Больше не буду.

— Яйца кончились, — подсказал кто-то.

— Петя, я к тебе по другому вопросу.

Мы отошли в дальний угол коридора. По какому-то неведомому мне сигналу школьники схлынули. У окна был низкий и широкий подоконник. Мы сели.

— Петя, я к тебе обращаюсь по делу.

— Лерка рассказала?

Следователь — любитель тайн. По-моему, их ценность не в значимости информации, а в степени загадочности. Хочу сказать, что, к примеру, полет на Марс мне так же интересен, как и цель Петьки, топтавшего куриные яйца.

— Петя, того… яичницу хотел сделать?

— Кто же в туалете яичницы делает? — удивился мальчишка.

— Тогда зачем давил?

— Не давил.

— Я же сам видел…

— Ходил по ним.

— Зачем?

— Хочу повторить рекорд.

— Какой?

— Человек в Африке ходит по сырым яйцам и не давит.

— Наверное, по вареным.

— Нет, записано в рекорды Гиннеса.

Я понял, что с такими фантазерами мне

— Петр, наверное, мечтаешь стать писателем-фантастом?

— Нет, буду генетиком.

— Хочешь продлить жизнь человека?

— Нет, хочу вывести корову.

— Они вроде бы уже есть.

— А я выведу корову, которая будет доиться не простым молоком.

— А каким?

— Сгущенкой.

— Неплохо, — согласился я. — Но как это сделать? Чьи же гены пересадишь корове?

— Гены сахарной свеклы.

— Ага.

— Можно проще: кормить коров только сахарной свеклой.

— А может, просто сахаром?

— Экономически не выгодно.

Я обдумывал вариант с коровой — выгодно ли экономически. В его возрасте я таких слов, как «экономически», не знал. Уж наверняка не употреблял. Петька ждал моей оценки. Круглая голова казалась упрямой. Видимо, за счет щетинистых волос, которые, похоже, не пригладить и утюгом. Глаза блестят с вызовом: готов доказывать про корову.

Я вздохнул. Не потому, что такой мальчишка мог сочинить не только летающую тарелку, но и чайник с самоваром… Вздохнул, потому что представил, как этот Петька вырастет и утонет в долларах, автомобилях, коттеджах, ту-pax на экзотические острова. И останется его корова пощипывать травку и не будет доиться сгущенным молоком.

— Петька, ты придумал про летающую тарелку?

— В газетах писали, — буркнул он, отворачиваясь.

— Значит, была?

— Только не тарелка, а сигара.

Он посмурнел и слова теперь давил из себя, как из тюбика. Врать вообще тяжело, особенно мальчишке.

— Петь, знаешь, что человек обязан говорить правду?

— Не всегда.

— Как это «не всегда»?

— А если дал клятву?

— Ну, смотря кому и смотря о чем, — замешкался я, не зная, как быть с клятвой.

— А хоть о чем.

— Петя, — зашел я с другой стороны, — а если уголовное преступление? Детективы по телевизору смотришь?

— Там бандитские клятвы, а мы поклялись клятвой человеческой.

Нарушить человеческую клятву сложней. Но у меня был еще один заход — с третьей стороны.

— Петя, ты мне плетешь про клятвы… А ведь человек погиб!

— Кто?

— Физик.

— Павел Андреевич уехал на своей машине.

— Твоя «сигара» его не тронула?

— Она никого не тронула, — промямлил он и умолк накрепко, как защелкнулся замок неотмыкаемой конструкции.

В процессе расследования есть такое действие — выезд с преступником на место преступления. Чтобы закрепить доказательство, чтобы вспомнил… У меня не было преступника, не было расследования, не было доказательств… Но ведь я считал, что нет и никакой криминальной психологии, а есть общая психология человека.

— Петя, это место в лесу запомнил?

— Ага.

— Покажешь?

— Угу.

Погода следующего дня способствовала прогулке, ну, и зависанию «летающих тарелок». Ничего подобного не было. Ехали мы не на прогулку, на место происшествия, и летающая тарелка не висела. Разумеется, помогла милиция. Капитан Палладьев с машиной и с экспертом, которого он уломал прокатиться. Следователь, оперативник и криминалист — почти комплект. Нет только понятых.

Ну, и Петька, сидевший на переднем месте гордо и взъерошенно. Показывал дорогу. Родители отпустили его погулять часа на полтора.

— Куда хоть едем? — спросил криминалист.

— В лесопарк, — отозвался Палладьев.

— На какое происшествие?

— Вот он знает, — капитан кивнул на Петьку.

— На астрономическое явление, — солидно объяснил школьник.

Километра через три по сигналу Петьки свернули на проселочную дорогу. И петляли по другим проселочным, пока не оказались на поляне геометрически-круглой и заслоненной от уже вечернего солнца золотистыми колонами сосен. Странно, но поляна не замусорена.

— Здесь сидели, — указал Петька.

— И что делали? — поинтересовался я.

— Пили кофе.

— Где взяли?

— Павел Андреич, физик, достал из машины два термоса.

Задрав голову, я растерянно смотрел на сосны и дышал, словно задыхался. Я забыл, что кроме следственного кабинета, тюремных камер, лекционного зала есть лес, забыл, что кроме духоты, автомобильного смрада и сигаретного дыма оперов есть сосновый дух…

— Что же фиксировать? — недоумевал криминалист.

— Следы, — ответил Палладьев.

— Чьи?

— А чьи найдешь.

— Да здесь ходят толпы.

— Нас интересуют следы не человека.

— A-а, вот автомобильный четкий отпечаток…

Он принялся делать слепок. Раньше заливали гипсом, теперь каким-то химическим составом. Нужен ли нам этот отпечаток оставленный, скорее всего, машиной физика. Капитан ему посоветовал:

— Поищи что-нибудь оригинальное.

— Например?

— Ну, какую-нибудь железку.

— От чего?

— От летающего объекта.

— Хватит прикалываться, — начал злиться криминалист. — Я все-таки эксперт…

— Володя, — как бы стал извиняться Палладьев, — вот этот пацан утверждает, что здесь посидела летающая тарелка.

Криминалист воззрился на меня с недоверием. Не мог старший следователь прокуратуры по особо важным делам, советник юстиции, убеленный сединой, организовать такую авантюру. Это он зря: на предполагаемое место посадки НЛО академики выезжают.

— Тогда надо брать образцы грунта, — усмехнулся криминалист.

— Тарелка на землю не садилась, — сурово возразил Петька. — Она висела в воздухе.

Глупее этого осмотра места происшествия у меня не было. Были страшнее.

Однажды выехали на следственный эксперимент с сексуальным маньяком — он показывал чердаки, где насиловал и убивал. Начали в семь утра, когда народу поменьше. Сперва шло хорошо. Но набежала толпа, догадалась, кого возят. Мне сшибли очки, оперов повалили на землю, понятые убежали… И расправились с преступником в считанные минуты. Чуть не затоптали опера, который с маньяком был сцеплен наручниками.

— Свеженький окурок, — криминалист поднял его с земли. — Лежал рядом со следом автомобильного протектора.

— А вот и второй, — поднял окурок Палладьев.

— Видимо, человек курил одну за одной, — предположил я без всякого интереса.

— Нет, курили двое.

— На одном волосинка белая, на другом черная? — пошутил капитан.

— Разные сорта сигарет, — внушительно осадил эксперт.

Эти окурки взбодрили меня. Есть ли преступление, нет ли преступления, но коли приехал, надо писать. Может пригодиться. Расстелив бланк протокола осмотра места происшествия, я привязался к местности, обозначил поляну, назвал присутствующих лиц, приобщил два окурка и пошел бродить, надеясь на случайную находку.

Отыскал — незатоптанную ромашку. На сумрачной поляне она поймала лучик солнца. Видимо, повернулась к нему и теперь грелась, поблескивая белыми ресничками. Я давно пришел к мысли, что душу имеет все живое. Кроме преступников.

— Петька, у тебя есть душа? — подступил я к мальчишке.

— Как у всех…

— Тогда открой ее! Два свежих окурка. Чьи?

— Он курил.

— Кто «он»?

— Который в летающей сигаре.

— Она же на землю не опускалась…

— Выбросил в форточку.

— Странные пришельцы, — заметил Палладьев.

— Так он был пьяный, — объяснил Петька.

— Разве пришельцы пьют? — удивился я.

— Теперь все пьют, — подтвердил эксперт.

Я положил руку на плечо мальчишки. Он вскинул голову, словно его ударили. Голову вскинул, но взгляд опустил в землю, отчего казалось, что глаза закрыл.

— Петя, ты почти все рассказал… Давай уж правду всю.

— Не могу.

— Ага, клятва?

— Разве можно навредить Тамаре

— Нельзя, — согласился я.

Вот загадка. Растет умным, хорошим, воспитанным, а вырастает никчемностью. Растет хулиганистым, разболтанным, туповатым, а вырастает интересной и значимой личностью.

На Петьку я мог, конечно, надавить. Признался бы. Но мне он нравился. Держал клятвенное слово. Любознателен, как истинный ученый. Ходит по сырым яйцам… А когда станет взрослым, не откажется ли вывести корову со сгущенкой?..

Уроки кончились, и ребята небольшими группами высыпали во двор. Я спросил у них, где Вера Черенкова.

— Вон к машине пошла, — сказал мальчишка.

Машина стояла за школьной оградой. Я плохо разбираюсь в них. Широкая, вальяжная и за счет фар какая-то лупоглазая. Девочку я не догнал. Она юркнула в машину и захлопнула дверцу. Некоторые родители возили детей в школу на автомобилях и потом за ними приезжали.

Я вжался очками в ветровое стекло, обозначая свое присутствие. Дверца открылась, и на землю ступил высокий мужчина в широкополом кожаном пальто нараспашку. Он спросил кратко, но выразительно:

— Ну?

— Вы отец Веры Черенковой?

— Ну?

— Мне нужно с ней поговорить.

— О чем?

— О школьных делах.

— А ты кто?

— Во-первых, не «ты»…

Объяснить ему, что я не ты, а вы, успеть мне не удалось. Руками, как механическими щупальцами, он схватил края моей куртки и перекрутил ее. Дышать стало нечем. То ли от внезапности, то ли кислороду не хватило, но ноги мои ослабели. Одной рукой я держался за машину, второй за собственный портфель, стоявший на капоте.

На глазах всей школы… Стыд и обида… Портфель, словно уловив мое состояние, медленно заскользил по отполированной поверхности, как с горки. Я придал ему скорости и раззудил плечо для полного маха руки. Описав полукруг, портфель боком врезался в голову моего душителя, в районе уха…

Он отпустил меня и неожиданно сел на землю. Я испугался, потому что портфель был следственным: фотоаппарат, металлические скребки и разные пинцеты, коробки с реагентами, папки с набором протоколов, рулетка… Вдобавок я сунул в него толстенный том, почти восемьсот страниц, книгу под названием «Язвы Петербурга»…

Водитель вставал медленно, словно земля под ним оказалась нетвердой. Но когда встал, я понял, что сейчас нетвердой земля станет для меня. Он смотрел на мою фигуру, как хищник раздумчиво смотрит на слишком мелкую добычу.

— У меня есть оружие, — предупредил я, не уточняя, что оно лежит в сейфе кабинета.

Со мной был только увесистый портфель. Я приподнял его, намереваясь прикрыться, как щитом. Неужели его не остановит моя седина, очки, возраст?..

Его остановил топот подбежавшего охранника школы:

— Гражданин Черенков! Это же следователь прокуратуры.

Напряжение с Черенкова скатилось. На лице вопросительное недоумение: бить меня или не бить? Ярость прорвалась словесно:

— Издеваться над ребенком никому не позволю!

— Почему «издеваться»? — возразил я.

— Вера теперь лечится у психиатра!

— Лечится… Почему?

— После той истории в лесу.

— А какая история?

— Она не говорит.

— Гражданин Черенков, я как раз и хочу разобраться…

— Распустили преступность, а теперь разбираетесь?

Насчет «распустили преступность» я был согласен. Пострадавшие частенько злость с бандитов переносили на государство и его представителей. И правильно делали. В конце концов, мошенники, квартирное ворье, фиктивные риэлторы, денежные пирамиды возникали в результате слабости государства.

— Гражданин Черенков, вы могли бы помочь следствию.

— Чем?

— Вам проще разговорить дочь, чем постороннему человеку.

— Неужели я буду втягивать ребенка в какое-то следствие?

— Она же страдает…

— Без вас обойдемся.

Родители охраняют нравственность детей. От следственных органов. Чего же они не охраняют от телевидения и СМИ, где идут бесконечные убийства, стрельбы, мордобития, пьянства и сексуальные судороги?

— Гражданин Черенков, сколько лет вашей дочке?

— Скоро будет тринадцать.

— Она газеты читает?

— Да, молодежные, а в чем дело?

— Например, в одной я вчера прочел рекомендацию, как увеличить половой член.

— И что?

— Вам не захотелось схватить редактора за грудки и тряхнуть, как меня?

Его глаза были слегка навыкате. Теперь же они увеличились. Под давлением их взгляда я пошел. Где-то я такой взгляд только что видел… Ага, взгляд выпученных фар его автомобиля.

Капитан выполнил курьерскую функцию: привез из РУВД в канцелярию прокуратуры кипу деловых бумаг. И само собой, зашел к следователю Рябинину. С дружеским предложением:

— Сергей Георгиевич, помощь нужна?

— Сперва ответь, для тебя есть разница между мужчиной и женщиной?

— В сексуальном значении? — засмеялся капитан.

— В оперативном.

— Не понял, Сергей Георгиевич…

Палладьев любил беседовать со следователем не столько о преступности, сколько о жизни. О тех же самых женщинах. Правда, Рябинин считал, что девушки и женщины убывают, оборачиваясь девками и бабами.

— Игорь, кого тебе легче допрашивать: женщин или мужчин?

— Женщин симпатичных, мужчин нетрезвых.

— Капитан, добывать информацию в школе — как вязнуть в болоте. Нет логичных твердых суждений.

— Почему нет?

— В школе нет мужчин: женщины и дети.

— Как же… Да, физика еще не нашли. Труд ведет пенсионер…

— Ты еще батюшку назови.

— А, физкультурник, — вспомнил Палладьев.

— Игорь, поговори с ним как спортсмен со спортсменом.

Капитан вышел из кабинета, удивившись, как он деликатно получил задание от следователя прокуратуры. Без всякой бумажной волокиты, по-дружески. Поговорить с учителем физкультуры как спортсмен со спортсменом, то есть как оперативник с гражданином.

Далее путь капитана лежал в одну дикую квартиру, откуда доставили в больницу пьяного с проникающим ножевым ранением. В квартире капитан уже побывал, чтобы выяснить, кто же ударил ножом. Он допросил всех участников застолья, девять человек. И получил девять версий. Задача не под силу Шерлоку Холмсу.

Дорога в эту квартиру лежала мимо школы. Почему бы не заскочить?

На спортплощадке шумели. Старшеклассники бросали мяч в баскетбольную корзину. Увидев Палладьева, преподаватель подошел:

— Милиции салют!

Руку он пожал тепло и сильно. Они удалились в сторонку. Капитан не знал, как к нему обращаться. По имени? Но ведь они не друзья и не товарищи. По фамилии неудобно, поскольку была она предельно смешной — Бесюк. Впрочем, они почти одногодки.

Отсалютовав, Бесюк разглядывал гостя вопросительно. Мол, зачем пожаловал. Начинать прямо с сути капитан не хотел: требовался какой-нибудь нащупывающий разговор.

— Михаил, растолкуй, поскольку ты спортсмен…

— Про мафию? — солидно хихикнул преподаватель.

Палладьев его хихиканье понял: считалось, что большинство спортсменов-силовиков попадают в шайки. Бесюку такое суждение казалось обидным: он боксер и занимается интеллигентной работой.

— Миша, спортсмен родился в России, но в ней никогда не жил. Нашей страны не знает, проживает за рубежом, там учится или работает, женат на иностранке, по-русски говорит с акцентом… Почему же его считают российским спортсменом?

— По ДНК.

— По анализам, значит?

— Если он выступает в российской команде…

— В российской команде

Бесюк не понимал, куда мент клонит. Палладьев разглядывал его, удивляясь габаритам. Наверняка тяжеловес. Но скоро вник, что массивный он не за счет плеч, а за счет большой круглой головы, обритой до розового блеска. Видимо, он любил пивко: розовый блеск переходил в краснорожесть, отчего издали голова смахивала на гигантскую клюквину.

— Капитан, ведь пришел не из-за спортивного разговора? — спросил он.

— Что там произошло с Тамарой Леонидовной?

— В их делах я полный даун.

Палладьев хотел переспросить, но догадался: болезнь Дауна, что-то вроде слабоумия. Короче, ничего он не знает.

— А что скажешь об учительнице?

— У физика губа не дура: смазливую подцепил.

— У них роман?

— Про роман не знаю, но дружба у них интимная.

— Это как?

— Трахает ее изредка.

— Почему… изредка?

— Физических сил у физика маловато.

— Откуда известно?

— Это всей школе известно.

Продолжить тему капитану почему-то расхотелось, словно ему предложили заглянуть в чужую спальню. Но «хочется — не хочется» — принцип лодырей. Видимо, у физкультурника был иной принцип, и тему он продолжил:

— У физика губа не дура, но Тамарка — дура прикольная.

— В каком же смысле?

— Что она в этом физике нашла? Сексуальный недуг в очках.

— Миша, интеллигенцию не любишь?

— Почему же? Когда выпью сам бываю интеллигентным. — Он хохотнул так, что школьники оглянулись.

— Или женщин не любишь…

— Капитан, женщины отличаются друг от друга только одетые, а голые все одинаковые.

— На пьяный взгляд, — усмехнулся Палладьев.

Бесюк задышал тяжело и раздраженно, словно вышел на ринг. Капитан на всякий случай опустил руки вниз, придав им некоторую свободную готовность. Но тут же разглядел, что дыхание собеседника было не агрессивным, а затруднительным из-за очень узких ноздрей почти сплющенного носа. Неужели нос попал под боковые удары двух боксерских перчаток?

— Опер, я три года состоял в браке, — сообщил Бесюк, чтобы доказать свое положительное отношение к женщинам.

— Развелся?

— Ровно через три года до меня дошло, что у нас с ней не годовщина, а дедовщина. Тут она выкинула прикол: надумала сделать операцию на заднице.

— Уменьшить ее?

— Наоборот. У нее задница была плоской, как скрво-рода. Не сексуальная. Я плюнул на нее и пользуюсь сексом коммерческим…

Капитан уже не слушал, отключившись. Что он разузнал для следователя? Сперва — что у Тамары Леонидовны нет кошки, а теперь — что у нее была любовь с физруком. Юмор, а не ценная информация.

Не всякую ложь я понимаю и тем более принимаю. Преступник извивается и врет — это его способ защиты. А потерпевший? Ему-то зачем хитрить и умалчивать? Мы же с ним единоборцы, у нас общий враг…

Я отправился к учительнице и столкнулся с ней у парадного ее дома. Она не остановилась и сделала вид, что меня нет. Я с трудом прыгал по ступенькам, поспевая за ее легкой походкой, и нагнал, лишь когда она начала отмыкать дверь.

— Тамара Леонидовна, хотя бы выслушайте…

— Вы обманщик!

— Сейчас объясню…

— Вы не ученый, а следователь!

— Ученым-то быть легче, — буркнул я ни к чему.

Дверь открылась. Учительница шагнула в переднюю. Полумрак мне помог втиснуться. Она включила свет и ахнула:

— А я вас не приглашала. Вы же нахал.

У вешалки стояло креслице. Я прыгнул в него и уселся, потому что выпихнуть сидячего труднее, чем стоячего.

— Нет, Тамара Леонидовна, я следователь.

Почему-то объяснение моего нахальства ее удивило.

А я добавил:

— Вы меня тоже обманули.

— В чем?

— Во многом.

— Неужели? — чуть растерянно удивилась она.

Разбираться в передней было неуютно. Учительница провела меня в комнату, где я постарался поскорее закрепиться в кресле и оглядеться попристальнее. Ничего не изменилось. Все распотрошено, но ничего не собрано. Передумала уезжать?

— В чем же я вас обманула? — вырвалось у нее требовательно.

— Например, про кошку…

— Это так важно?

— Шея у вас до сих пор заклеена.

— Что вам до моей шеи?

— Умолчали про НЛО… — улыбнулся я, сглаживая глупость сказанного.

— Всякую ерунду собираете…

— Значит, НЛО не было?

— Неужели у вас нет вопросов серьезных?

— Есть, Тамара Леонидовна. Почему скрыли, что с физиком у вас роман?

Она похожа на ромашку… Походя ударишь палкой по голенастому цветку, а он не оторвется — лишь поникнет головкой до самой земли. Учительница перегнулась, как подсеченная ромашка.

— Сергей Георгиевич… вы подозреваете физика?

— В чем? — ухватился я.

— Его не в чем подозревать.

— Почему же он сбежал?

— Он не сбежал.

— А что?

— Не знаю.

Спроси о том, не знаю о чем… Шаг в темноте. При любом допросе есть очевидная веха — преступление. Здесь вроде бы и его нет. А что есть, не знаю. Нужно менять ракурс беседы. И я пустился в примитивный перебор, который надопросах обычно не применял из-за малой эффективности:

— Тамара Леонидовна, у вас есть враги?

— Если и есть, то я их не знаю.

— Эксцессы в школе?

— Не было.

— Родственники?

— Они живут в другом городе.

— Соседи?

— Мирные люди.

— Ну а любовь?

— Какая любовь…

Она растерянно оглядела комнату, словно поискала ее — любовь. Что за любовь, которой стесняются? Я чего-то не понимал, поэтому спросил прямо, как выругался:

— С физиком были в интимных отношениях?

— Как вы смеете?

— У меня такая работа.

— Копаться в грязном белье…

— А вы его не пачкайте! — вырвалось у меня.

— Разве пачкаю… я?

— Вы все о себе. А о детях подумали? Одна девочка попала к психиатру. Другие ребята переживают, потому что им приходится врать. Не так ли?

— Разве…

— Они это делают ради вас. Защищают. От чего? Что произошло на этом пикнике?

— Дьявольский пикник, — прошептала Тамара Леонидовна.

Она встала. Мне показалось, что уйдет, но, бессмысленно потоптавшись, села на прежнее место. Зачем же вставала? Чтобы скрыть от меня нахлынувшие слезы. Да я их почти и не видел, потому что видел другое… Согбенную фигуру, словно уменьшенную в размере, помутневшую голубизну глаз, потускневший блеск волос, сжатые губы, не имевшие сил разомкнуться для каких-то главных слов.

Я вскочил и уронил портфель на пол. И уже инстинктивно погладил ее по плечу:

— Тамара, успокойся…

— Вы следователь… Ищите преступников…

— Прежде всего, ищу истину.

— Да? — изумилась она. — А зачем?

— Без истины трудно жить.

— О, Сергей Георгиевич… Пожилой человек… Неужели не знаете, что без истины трудно жить, а с истиной жить невозможно?

— Да, конечно, бывает, — отбурчался я.

— Сергей Георгиевич, если вы докопаетесь до истины, то мне будет только хуже. Поэтому я и хочу уехать.

— Почему «поэтому»?

— Потому, что вы до нее докопаетесь.

Выходило, я вредил ей. О том, что правда может погубить человека, мне

— Черт возьми, расскажите всю правду, и я помогу!

— Боюсь.

— Чего?

— Смерти.

— Ах, даже так… И что будете делать? Ждать ее, эту смерть?

— Чтобы спастись, надо отмолчаться.

— А я, дорогая Тамара Леонидовна, чтобы спасти человека, должен искать.

Ромашка… Увядающая на глазах. Не росшая на лугу, а закатанная в стог сена. Я решил больше ее не тревожить. Ей грозили убийством…

В этот же день я возбудил уголовное дело, что дало мне право на официальное расследование.

Папиллярные линии, сложнейшие анализы, детектор лжи, ДНК и еще куча непроизносимых прибамбасов, которыми занимаются уже не оперативники, а люди в белых халатах. Палладьев знал способы проще и надежнее — соседи.

Ему нужно подняться по лестнице, не столкнуться с учительницей, подойти к двери соседки, позвонить и попасть в квартиру.

До двери он добрался на полусогнутых и позвонил. Когда же спросили, кто пришел, капитан замешкался. Громко не ответишь, поскольку дверь Тамары Леонидовны рядом. И он прошипел что-то насчет фановой трубы, словно она только что рядом лопнула.

За дверью притихли. Капитан позвонил еще. Голос спросил уже раздраженно:

— Да кто это?

— Из милиции, — дунул капитан в замок.

— А как докажешь?

— Удостоверением.

— Значит, дверь открыть? Нет, не открою.

— Гражданка, я капитан Палладьев.

— Нету доказательств.

— Позвоните в милицию…

— Лучше участковому, у меня есть телефон…

Гражданка, которой по голосу было лет семьдесят, ушла. Капитан стоял, поглядывая на дверь учительницы. Минут через десять старческий крепкий голос сообщил:

— Никакого Оладьева в милиции нет!

— Да не Оладьев, а Палладьев. Спросите еще…

— Ладно, заходи.

Его впустили. Если ей и было семьдесят, то выглядела она молодцевато. Стариков почти не стало, зато бабушки крепчали на глазах. Приказным голосом она велела:

— Пойдем.

— Куда?

— Как куда? В туалет.

— Зачем?

— Фановая труба в спальной, что ли?

Видимо, он скорее походил на сантехника, чем на сотрудника милиции. Капитан прошел в туалет и осмотрел фановую трубу, постучав по ней шариковой ручкой. Нужен был плавный переход от трубы к соседке:

— Екатерина Павловна, жалобы поступают…

— На меня?

— На вашу соседку, на учительницу.

— О протечках?

— Якобы она шумит по ночам.

— Плюнь ты этому жалобщику в глаза. Тамара живет тихо, как овечка. Дом такой, что каждый чих за стеной услышишь.

Они покинули туалет и встали в передней. Беседа не клеилась. Информации — ноль. О том, что учительница женщина порядочная, было известно. Почему бы этой старушке не предъявить удостоверение и не расспросить о соседке в открытую? Как раз потому, что учительница — женщина порядочная, и не хотелось позорить ее в доме. Если только вскользь.

— Екатерина Павловна, мне не ясно…

— С трубой, что ли?

— К ней мужчины ходят? — спросил капитан вскользь.

— Вместе с женщинами.

— В каком смысле?

— Человек по двадцать за раз.

— Гости, что ли?

— Школьники обоюдного пола.

— Екатерина Павловна, я спрашиваю про мужчин настоящих.

— Да где они, настоящие-то?

Капитан понял, что ничего он не разузнает. Зацикленная бабка. Лишь бы не дать воли врагу оперативника — раздражению. И сесть не предложила. Это в сериалах ментам кофе наливают.

— Екатерина Павловна, тут непонятка… Молодая, красивая, образованная… И одинокая?

— У них в школе мужиков нет.

— Есть же общественные развлекательные места.

— Не ходить же ей туда с голым животом? Ведь учительница…

— Неужели и гостей не бывает? Тех же учителей…

Бабушка, скорая на язык, не ответила. Почему? Говорят, следователь Рябинин может читать по лицу, как по писанному. Капитан начал вглядываться в лицо старой женщины с пристальностью близорукого. Морщины, вялая кожа, на лбу жиденькая кисея седых волос… То ли в морщинах, то ли в ниспадающей кисее, но Палладьев высмотрел. Старушка либо что-то скрывала, либо не могла чего-то вспомнить.

— Слушаю-слушаю, Екатерина Павловна, — подбодрил он.

— Не знаю, говорить ли…

— Неужели молчать? — шумно удивился капитан.

Физиогномистика не совсем получилась: женщина не скрывала и не вспоминала — она сомневалась в своей информации:

— Обычно у нее тихо, а недели две или больше слышу — у Тамары гудят…

— В смысле, выпивают?

— Два голоса, мужской и женский хотят друг дружку перекричать, как в телесериале.

— И о чем шла речь?

— Слов не разобрать.

— Может, тоже пришли из ЖКХ насчет фановой трубы?

— Базарили о школе, Тамара его по имени звала.

— Какое имя?

— Хоть убей, не запомнила.

С полчаса капитан будоражил ее память, называя мужские имена. Ей не вспомнилось. Но перед уходом на ее лице он вычитал какое-то желание, разумеется, информационное. Старушка ему напомнила бутылку с кефиром, которую он никогда не мог вытрясти до конца.

— Ну, Екатерина Павловна?

— Дурь слышала…

— Я за нею и пришел, — заверил Палладьев.

— Он уже выходил, дверь приоткрыл. Ну и я случайно приоткрыла. И мужик как бы попрощался: «Неужели легче умереть, чем со мной переспать?» Слышать это слышала, а самого мужика не видела…

Капитан бежал по ступенькам, как под гору катился. Он раскрыл тайну, над которой Рябинин страдал не один день. Раскрыл с обидной простотой…

Тамара Леонидовна говорила с человеком из школы и называла его по имени. С человеком, с которым у нее был роман. С физиком. У них и ссора произошла на сексуальной почве. «Неужели легче умереть…»

Вот почему физик пустился в бега.

Ходьба способствует моим мыслительным процессам. Я никогда не имел машины и не буду иметь, поэтому интересуюсь: а езда способствует ли? Теперь все на автомобилях. Особенно молодежь. Протекают ли мыслительные процессы у человека за рулем?

Я шел нога за ногу, старясь продлить удовольствие от физической разминки и свободы. Вызванных на утро нет, а все остальные дела подождут, потому что все равно их век не переделать. И спешить к ним ни к чему — они со мной, в голове.

Сперва я думал о школьниках. Не знал я современных ребят. Взрослому их не познать, если только самому не сделаться ребенком. Петькину фантазию о прилете НЛО я отбросил. Что же осталось?

Любовь ребят к Тамаре Леонидовне. Прямо-таки безмерно-безразмерная, толкавшая их на откровенную ложь. Правда, на процессуальном языке я с ними еще не говорил… Не могла же она их заставить молчать? Заставить не могла, а уговорить?

И главное: все они чего-то испугались. Это тоже не укладывалось в голове. Чем можно запугать современных мальчишек, которые не отрываются от экранов,

Я знал свойство мысли — бежать по наезженной колее. Ей, мысли, так привычнее. Но я знал и другое: искомое может пребывать далеко от колеи, где-нибудь на глухой обочине. Школьники, НЛО, учительница, физик… А почему бы не допустить, что тут замешано иное лицо? К примеру, свирепый родитель, который бросился на меня и от которого я отбился портфелем.

Видимо, на ходу я бормотал. Теперь этим не удивишь — многие бормочут в мобильники, смахивая на пьяных.

Я, как ребенок, оставляющий самое вкусное напоследок, оставлял напоследок мысль о физике. Милиция не сомневалась в его причастности, и тому были веские доводы. Во-первых, роман с учительницей. Во-вторых, подслушанная соседкой угроза в адрес Тамары Леонидовны. Вернее, не угроза, а ссора, весьма странная для любовников. В-третьих, в главных, физик скрывался.

Казалось бы, осталось его только поймать. Но были шероховатости, меня смутившие. Отменные характеристики из школы, после института добровольно пошел работать учителем, его любили ребята. Если он замыслил зло против Тамары Леонидовны, то зачем взял в лес ребят?

С другой стороны, в любовных делах бывают такие извивы, что без психоаналитика не объяснить. Бывшие влюбленные особенно мстительны. Вспоминалась история — не потому, что она о сильной любви, а потому, что из последних.

Любили друг друга со школы. Потом три года была страстная дружба, которая вот-вот собиралась перейти в брак. Но ей встретился другой. Тогда первый, оставленный, во всех парадных микрорайона написал краской ее имя, адрес и одно слово — «дает».

Ну, это не о любви…

Идти мешал портфель. Сколько раз зарекался домой работу не брать. Портфель старомодный и вздутый, похожий на вытянутую подушку с ручкой. Он цеплялся за прохожих, и я пошел краем панели вдоль поребрика.

Сердце успело екнуть, но я сжаться не успел, потому что ничего не слышал, кроме этого екнувшего сердца…

Удар в поясницу меня приподнял и швырнул на асфальт. И вроде бы тишина. Но в ней я расслышал женский крик и людской говор. Слух возвращался, и вместе с ним в поясницу шла боль.

Я сел…

Пожилая женщина, старушка, два парня… Я протянул руку и ухватил свой портфель. Старушка спросила:

— Вызвать «скорую»?

— Нет, спасибо.

Опираясь на портфель, я поднялся. Ноги дрожали, но держали. Лишь боль в пояснице отдавала в них неопределенной ломотой. Я спросил:

— Что это было?

— Машина вас сшибла, — объяснила старушка.

— Совсем обнаглели! Надо же с проезжей части выскочить на панель, — возмущалась пожилая женщина.

— Что за машина?

— «Москвич» белого цвета, — сказал один из парней.

Я достал из портфеля мобильник, позвонил Леденцову и невнятно объяснил ситуацию. Он приказал:

— Оставайся на месте, сейчас приеду.

— Зачем, Боря? До прокуратуры недалеко.

— Перепишу всех очевидцев.

— Да стоит ли? Не задавил же…

— Сергей, ты и головой ударился? Неужели не соображаешь?

Я не знал, припечатался ли головой к асфальту, но соображал туго. Поэтому ничего не ответил. Майор повысил голос:

— Он же запугивает! Сперва подложил учительнице муляж бомбы, а теперь придавил тебя.

— Кто, Боря?

— Забыл, что «Москвич» белого цвета принадлежит физику?

Сделать обыск в квартире физика Рябинин поручил капитану, снабдив его всеми необходимыми постановлениями. Палладьев взял участкового и прихватил двух понятых — соседей.

— Квартира не эксклюзивная, — заметил лейтенант.

Возникло много загадочных нерусских слов, которые знал даже участковый. Палладьев усмехнулся:

— Потому что дверь не металлическая?

— Тут есть дверные ручки, а в эксклюзивных ручек теперь не ставят.

— Ногой открывают?

— Электроникой.

Несмотря на неэксклюзивность, участковый легко отомкнул два замка. Они вошли. И Палладьев решил, что в УПК есть очень правильная статья, запрещающая незаконное вторжение в частный дом — это же вторжение в личную жизнь.

Прихожую они миновали скоренько, как малоинтересную. Участковый предложил:

— Начнем с кухни?

Когда не знаешь, что ищешь, то все равно, с чего начинать. Хотя бы с подоконника, где стоял длинный пластмассовый желоб-корыто, в котором плотно росли кактусы. Им было тесно так, что, похоже, своими колючками они впились друг в друга. Пузатенькие, с белыми редкими цветочками — щетинистые птенцы с раскрытыми клювами.

Участковый распахнул холодильник. Оттуда как желтым огнем полыхнуло — целый отсек был завален апельсинами. Но лейтенант сосредоточился на красивой стройной бутылке водки «Русский бриллиант», которая его удивила.

— Во, на этикетке сообщается, что очищена молоком.

— Кристальная, значит.

— Физик-то выпивал.

— Лейтенант, у пьющих водка дома не держится.

— Водка стоит, а закуски нет.

— Апельсины.

— Мужик должен любить рыбу, — нравоучительно заключил участковый.

В ванной смотреть вроде бы нечего: не отпечатки же пальцев искали. Но участковый протянул капитану фигурный пузырь, на котором сообщалось, что это цитрусовый шампунь для мужчин:

— Любит физик апельсинчики.

Висевший на кафеле веник, похоже, лейтенанта рассмешил.

— Неужели тоже апельсиновое дерево?

— Эвкалипт.

Они прошли в комнату, большую и единственную в квартире. Похоже, она была маловата для одинокого мужчины. Полки, стеллажи, столики… Обилие книг, да не художественных, а научных и технических. Капитан приткнулся к стеллажу с проспектами и журналами сплошь по вопросам нанотехнологии. Он только слышал, что это технология на молекулярном и атомном уровне. Как ее представить, если единицей измерения служит одна миллиардная метра? Перспективы невероятные, потому что на молекулярном уровне меняются свойства материи.

Участковый вздохнул рядом:

— Без высшего образования работать стало трудно.

— Почему? — не понял капитан, как служба участкового соприкасается с нанотехнологией.

— Гуляют две девицы с собаками в неположенном месте, на детской площадке. Сделал им замечание. Они послали меня туда, что даже я не знал, что туда посылают.

— Принял меры?

— А какие?

— Штраф, например…

— Да? Одна владеет страховой компанией, вторая сетью магазинов.

Капитану было что сказать, но предстоял осмотр комнаты. Ему’ претило трогать чужие костюмы, рыться в белье, перетряхивать чьи-то постели… Лучше отсидеть ночь в засаде, чем шерстить эти шкафы. Пусть участковый. И капитан взялся за письменный стол, занимавший изрядный кусок площади. Его осмотр больше отвечал цели обыска: в бумагах мог найтись след, куда делся хозяин этой квартиры.

Бумаги, книги, тетради, какие-то чертежики… Множество авторучек… Компьютер… Но капитан взялся за блокнот, видимо, дежурный, куда физик записывал все, что подворачивалось в конкретную минуту. Что-то вроде дневника.

— Капитан, женские туфли нашел, — довольно сообщил участковый, вылезая откуда-то из-за дивана.

— Тапки.

— Разве это тапки?

— Пляжные вьетнамки, — уточнил Палладьев.

Он показал их понятым и записал в протокол. Неизвестно, лягут ли они в цепь каких-либо доказательств, но босоножки могли принадлежать Тамаре Леонидовне.

Капитан вернулся

«В США работает компьютер «Крэй ТЗЕ», производящий 1,2 триллиона операций в секунду».

«Сущности не должны быть умножаемы сверх необходимости. Вильям Оккам».

«Выше скорости света ничего нет. Но в парах цезия получен импульс, который превосходит скорость света более чем в триста раз…»

— Товарищ капитан, гляньте.

Палладьев глянул. На фоне простенькой мебели бархатный пуф на бронзовых ножках бросался в глаза, как привезенный из музея. Лейтенант объяснил:

— Для нее.

— Для кого?

— Для той, чьи вьетнамские тапки.

Палладьев листнул дневник.

«Главный принцип Вселенной — бесконечность. Бесконечна Вселенная, бесконечна материя, бесконечно пространство, бесконечно время…»

«Физики хитрят. Когда теория не сходится, они придумывают новую частицу, и сошлось».

«Углубиться бы во что-нибудь одно. Например, заняться поиском скалярного хиггс-бозона…»

Очевидно, в этом блокноте могло быть все, что угодно, кроме намека на местонахождение автора. Капитана задело другое… Вот лично он имеет дело, в сущности, с отбросами общества — преступниками. Ни почестей, ни похвалы, ни славы. Ничего, кроме обидного слова «мент». В то время как умные люди ищут не шпану, а этот… скалярный хиггс-бозон.

За спиной участковый задышал, словно поднял шкаф. Он смотрел на дальний край стола, и его глаза, похоже, хотели выкатиться туда же, на край стола. Капитан нагнулся, хотя и так было видно…

Цветная фотография. Чья? Женщины? Глаз нет — они проколоты чем-то острым и широким, скорее всего ножом. С верхнего угла на нижний, через лоб, нос и губы шло, сделанное жирным фломастером слово — «Сука!». Овал лица, волосы, щеки… Тамара Леонидовна улыбалась.

— Крепко физик ее ненавидит, — вздохнул участковый.

Вздохнул и Палладьев: неужели эту фотографию следователь Рябинин не сочтет уликой?

По коридору прокуратуры от двери к двери бродил какой-то мальчишка, разглядывая таблички с должностями. Кого-то искал или просто любопытствовал? Что интересного в нашей бумажной волоките? В милиции веселее.

Когда дела малолеток еще расследовала прокуратура, пришлось мне разбираться с шайкой пятиклашек-шестиклашек. За ними числилось с десяток разномастных эпизодов. У гражданина отобрали видеомагнитофон, убили породистую собаку, подожгли торговый ларек, избили троих мужчин… Детей допрашивать трудно. Помучался я, пока не разложил все по полочкам. Видеомагнитофон у гражданина оказался краденым, и ребята вернули его хозяину; породистая собака загрызла всех местных шавок; продавщица ларька отпускала водку подросткам; избитые были бомжами, которые устроили бардак на чердаке жилого дома… И эта шайка имела название — «Детективное бюро».

Но это случилось давно, еще в пионерский период. Теперешние мальчишки вряд ли способны оторваться от экранов и организовать «Детективное бюро».

За моей дверью что-то происходило. Нет, не стучали, а похоже, человек хотел почесать об нее спину и никак не мог изловчиться. На всякий случай я крикнул:

— Войдите!

Тот, кто чесался о дверь, вошел. Мальчишка, который бродил по коридору. Я удивился:

— Петька, ты?

— Ну.

Зря он не придет. Главный источник оперативной информации. Спросил я осторожно:

— Ты пришел по делу или в гости?

— Не по делу и не в гости, а поговорить.

— Тогда садись.

Не расплескать наполненный сосуд. Не спугнуть того, с чем он пришел. Наверняка Петька осознал всю нелепость своей выдумки о «летающей тарелке». Но начинать надо исподволь, не с главного:

— Петя, яйца-то давишь?

Он набычился и не ответил. Неудачно я заговорил. Не про отметки же его спрашивать и не про родителей? Следователю все надо знать, про того же Гарри Поттера — сейчас бы обменялись мнениями. Но Петька мне помог сердитой и невразумительной репликой:

— Вам возраст не позволяет.

— Что не позволяет?

— Верить в необычное.

— Петя, мне профессия не позволяет: следователю нужны доказательства. А потом, есть настолько трудновообразимые вещи, что и доказательства не убеждают. Например, отыскали кристаллический циркон, которому сколько думаешь лет?

— Миллион.

— Четыре миллиарда триста миллионов лет. Можно это представить?

— Можно, потому что камень. А вот в янтаре нашли насекомое, которое в нем просидело 25 миллионов лет.

— И живо? — удивился я.

— Высохло.

Суровой набыченности на Петькином лице как не бывало. Улыбается, на щеках румянец — хоть в рекламу его о пользе яблочного сока. Теперь я знал, чем удерживать его интерес:

— Вообще-то, в природе много чудес. Особенно в живой.

— Вы про хамелеонов?

— Про ворон, про их ум.

— Есть животные поумнее.

— Не скажи. Идешь ты по улице, карманы твои набиты грецкими орехами, а колоть нечем. Что будешь делать?

— Камнем.

— А вороны кладут орехи на проезжую часть и едущие автомобили раздавливают их колесами.

Петькин взгляд как-то посерьезнел: он меня все еще оценивал. Я оказался человеком, способным восхищаться необычным. И чтобы добавить в его глазах себе весу, я начал вспоминать то, что давно забыл:

— Петька, а крысы еще умнее птиц. Если одна крыса поела отравы, то другие к этой еде уже не притронутся — она их каким-то образом информирует.

— Крысы противные.

— В природе все уравновешено. Вот есть морская рыба-шар. Содержит смертельный для человека яд, и в то же время этот яд подавляет раковые клетки. Им можно лечить.

Мои знания о природных чудесах могли иссякнуть. Не предложить ли ему кофейку? Можно было затеять криминальные истории, но говорить об уголовщине я не любил. Тем более с ребенком. Но мне еще не известно, зачем он пришел. И я потянул время, заключив нравоучительно:

— Много чудес в природе, поэтому ее надо беречь. Не ломать деревьев…

— Почему?

— Потому что ты можешь убежать, а дерево нет.

— Природы много.

— Много? А знаешь, что в нашем городе пропали воробьи? В речушку под Рыбинском ударила молния — речка загорелась. Настолько вода была насыщена нефтепродуктами…

Лицо мальчишки тускнело. Экология — не эго тема. И к чему я завел этот тяжелый разговор? Надо говорить о том, что интересует современную молодежь. И, покопавшись в памяти, я сообщил:

— Петька, Интернет-то отмирает.

— Как может отмереть?

— Изжил себя. Файлы надо перекачивать скорее… Уже идет развитие Интернета-2. А слышал, что фирма IBM учит компьютеры размножаться?

Я ждал удивления, но Петька скривил губы пренебрежительно. Неужели давить в туалете босыми ногами сырые яйца ему интереснее? Он объяснил:

— Вы это все прочли?

— Естественно.

— А я хочу сам.

— Что сам?

— Открыть и проверить.

Ну да, вывести корову, которая доится сгущенным молоком. Я вздохнул: связался черт с младенцем. Но младенец, хмыкнув носом, хитренько спросил:

— А если музыка из-под земли?

— Не понял…

— Играет под землей. Значит, что?

— Какая музыка, из-под какой земли, где?

— На пустыре, за железной дорогой.

— Выдумал?

— Честное слово. Поедемте…

— Куда?

— На пустырь.

В деле о пикнике открывалось новое обстоятельство. Я имею в виду фотографию Тамары

Я глянул в окно. Машина прокуратуры была на месте. Значит, пока свободна.

— Поехали. Но если ты выдумал, то я тебя арестую.

— Ага, — согласился Петька.

Водитель нашей ведомственной машины знал не только город, но и все вокруг него. Впрочем, пустырь лежал на стыке двух районов, которые боролись за это отменное под застройку место размером в несколько футбольных полей. Оставив машину на дороге, мы с Петькой двинулись по пустырю.

Фантастическое место. Пока власти спорили, народ из ближайших домов пустырь осваивал. Скелеты шкафов, остовы холодильников, детские коляски, ванны, унитазы… Какой же пустырь? Это свалка.

— Петька, что ты здесь делал?

— В футбол С ребятами играл.

Он показал на довольно-таки ровную площадку. Я решил, что мы пришли, но Петька вел меня дальше. За холмы мусора и за баррикады вспоротых матрасов. Задержался он на другом краю пустыря, у груды изношенных покрышек:

— Здесь.

— Что здесь?

— Надо ждать.

— Сколько?

— Не знаю. Только не разговаривать.

Я сел на покрышки. Юморная ситуация. В прокуратуре у меня дел невпроворот, угнал и держу машину, канцелярию не предупредил, прокурору не сказал — уселся на покрышки и разглядываю дырявое ведро. Можно звякнуть по мобильнику, но Петька разговоры запретил. Я перевел взгляд с ведра на Петьку.

Лицо значительно. Губы сжаты, лоб нахмурен, глаза округлены. Смотрит, между прочим, тоже на дырявое ведро. Кто из него вырастет? Пустой малый, фантазер, бездельник, трепач?..

Ничего подобного. Из него может выйти ученый, художник и писатель. Я вспомнил слова Эйнштейна, когда-то меня поразившие: «Воображение важнее знаний». Отменная мысль, потому что любое творчество держится на воображении, потому что я встречал людей многознающих, но без капли воображения и так ничего и не создавших, потому что даже теоретическая наука не обходится без воображения и прибегает к наглядности, как, скажем, молекулярное моделирование…

Но какого черта я сижу на этом пустыре? Надо быть человеком без всякого воображения…

Что-то пискнуло. И еще, и еще… Птица? Я глянул на Петьку: пищал явно не он, потому что тоже озирался. После очередного писка звук показался мне знакомым. Петька уже не озирался, а взглядом показывал мне на землю. Вернее, на ложбину, заваленную сухими ветками и жухлой травой. Я подошел…

И оттуда, из-под веток, из-под мусора грянула музыка. «Застольная» из Травиаты. Я отпрянул, словно заглянул в бездну. Опера из-под земли…

Мы стояли над ямой, пока музыка не оборвалась. И тогда первоначальные писки как бы сложились у меня в ясную мысль. Я больно потрепал жесткие Петькины волосы:

— Братец, ты заигрался!

— Чего?

— Там лежит мобильник.

— Похоже.

— Ты положил?

— Я не шизик.

— Разгребай, — велел я.

Он взялся за работу. Но под ветками и сухой травой оказались пустые консервные банки и еще какая-то труха. Пришлось и мне взяться за работу. Вдвоем мы скоренько расчистили пару квадратных метров. Но мобильник мог завалиться в любую щель.

— Куклу закопали, — сообщил Петька.

— Где ты ее видишь?

Он показал. Из песка торчал розовый пальчик. Я взял крепкую щепку и начал расчищать песок. Он был сухим, осыпался, поэтому тут же выглянул второй пальчик. Палец…

— Большая кукла, — решил Петька.

Я отыскал дощечку и принялся за раскопки. Палец за пальцем, с ногтями и с маникюром… Дойдя до локтя, я рывком отстранил Петьку и отвел его за покрышки:

— Как ты нашел эту яму?

— Не я нашел. Дядька тут гулял с собакой. Она в этом месте стала рыть землю и лаять. А он увел ее. Ну, я подошел и услышал музыку.

— Петя, сейчас беги домой…

— Хочу посмотреть.

— Немедленно уходи! Мы с тобой завтра встретимся и все обсудим.

Он пошел с лицом, перекошенным недоумением. И весь путь по пустырю оглядывался, словно хотел увидеть, как я извлеку из ямы гигантскую куклу. Когда он скрылся, я вынул из кармана мобильник и каким-то трепещущим пальцем набрал милицейский номер:

— Боря, хорошо, что ты на месте.

— Что случилось?

— Вызывай оперативно-следственную бригаду и вместе с ней ко мне, на пустырь…

— И судмедэксперта?

— Боря, всех, кроме следователя, потому что я уже здесь. Да, заскочи в прокуратуру и возьми портфель в моем кабинете, ключ у секретарши.Ятут с пустыми руками.

— Что случилось-то?

— Боря, что может случиться в нашей работе, кроме трупа?

Я стоял один посреди свалки. Один ли? Пара ворон уселась невдалеке и ждала, чего я выброшу. Неприкаянный пес бегал неприкаянно. Серая мясистая крыса не бегала, а прогуливалась…

Меня всегда удивляло, что после юридического факультета ребята не идут на следственную работу. Молодому специалисту за казенный счет предоставляется возможность изучать человека и жизнь… А что лучше: стоять на свалке рядом с крысой или сидеть в офисе рядом с секретаршей?

Крыса убежала серой стрелой, потому что пустырь ожил, словно по волшебному слову. Заурчал внедорожник, подъехала и машина из прокуратуры, с десяток людей окружили меня. Вся оперативно-следственная бригада, два водителя, двое понятых и Леденцов с Палладьевым.

— Почему ты думаешь, что к этой руке есть и тело? — спросил майор.

— Рука зафиксирована жестко.

Глубинный смысл вопроса Леденцова был понятен. Частенько находили фрагменты человеческого тела, разбросанные по всему городу, чтобы затруднить опознание убитого. Это прорва оперативной работы и затянутость следствия.

— Как ты на эту яму вышел? — заинтересовался майор.

— Мне ее Петька организовал.

Водители начали разгребать. Под легким слоем веток заголубело. По мере работы труп проступал, как на переводной картинке. Голубая курточка, джинсы… И ни капли крови.

— Молодая, — вздохнул Палладьев.

— Девочка, лет пятнадцать, — согласилась Дора Мироновна, судмедэксперт.

Криминалист сфотографировал общий вид пустыря, яму и позу трупа. Тело вынули для детального осмотра. Палладьев нагнулся, чтобы обыскать карманы…

И грянула музыка — «Застольная» из Травиаты. Все замерли и даже как-то подобрались, словно услышали гимн.

— Мобильник в куртке, — объяснил я.

Капитан достал его и попробовал ответить на вызов, но не получилось: толи отсырел, толи мобильник помяла земля. Ничего другого в карманах не было.

— Труп неустановленной личности, — констатировал Палладьев. — То есть «глухарь».

— Не каркай раньше времени, — осадил его майор.

Раньше времени — потому что неизвестна причина смерти. Бывали случаи, что умершего естественной смертью не хоронили, а выбрасывали. Стариков, бомжей… А это уже не убийство и не «глухарь».

Лицо девушки рассмотреть мне

— Дора Мироновна, смерть ненасильственная?

— Нет, насильственная. Ее задушили.

— Э-э… как?

— Скорее всего, руками. Подробности в акте вскрытия. Оперативников словно подменили. Майор тут же отправил внедорожник в РУВД, видимо, за свободными сыщиками, капитан принялся уже дотошно изучать одежду погибшей, размашисто черкая в блокноте. Да и мне труп девушки глянулся иначе: я увидел и мелкие бусы, и сережки, и короткую стрижку… Потому что теперь это был «глухарь» — глухое убийство.

Судмедэксперт с помощью капитана потерпевшую раздела, чтобы осмотреть тело. Палладьев несдержанно присвистнул, а Дора Мироновна ахнула:

— Господи!

Я подошел ближе…

Обе груди и живот чуть ли не в шахматном порядке были покрыты полуовальными красными следами. Или знаками. Словно ее тело терзали щипцами. Некоторые овалы покрылись рубиновой корочкой, другие еще сочились кровью.

— Искусала собака, — тихо предположил капитан.

— Искусало, но другое животное, — не согласилась Дора Мироновна.

— Крысы? — спросил Леденцов.

— У крыс рты поменьше, — объяснила судмедэксперт.

— Но скончалась не от укусов? — спросил я.

— Уже говорила: ее задушили.

— Теперь в квартирах держат разных экзотов. Может ее покусала какая-нибудь пиранья, — поделился капитан.

— Ее кусал человек, — кончила нашу дискуссию Дора Мироновна.

— Неужели вампир? — предположил майор, не веря в собственные слова.

— Кусают не только ради крови, — усмехнулась Дора Мироновна.

— Это сексуальный маньяк, — решил я.

— Только его нам и не хватало, — вздохнул майор.

Предстояла нудная и кропотливая работа. Первым делом следовало определить личность девушки. Хорошо, если поступит заявление об ее исчезновении. У нас, в сущности, кроме одежды нет ничего опознающего. Кто она и откуда… Своей тревогой я поделился с Леденцовым.

— Найдем через ее мобильник, — заверил майор.

Я ждал фамилию и адрес убитой. Майор обещал к девяти утра съездить к операторам мобильной связи. Но в кабинет заглянула секретарша и щебетнула, что меня вызывает прокурор. Не очередное ли происшествие?

Прокурор в кабинете был не один. В сидевшей женщине я не сразу узнал директора школы: ее голову покрывал опрятный платочек, словно она попала в церковь. Ну да, школа с православным уклоном.

— Сергей Георгиевич, присядьте. Директор школы на вас жалуется…

— Не может быть, — вырвалось у меня удивленно.

— Претензии, так сказать, педагогического характера.

— Какие же? — не верил я.

Юрий Валентинович не ответил, видимо, предоставляя эту возможность директрисе. Да и я захотел услышать ее голос. Мне показалось, что заговорила она с неохотой:

— Сергей Георгиевич, вы нервируете педагогический коллектив.

— Каким же образом?

— Допрашиваете учеников…

— Нет, я лишь с некоторыми побеседовал. Не писал протоколов и не вызывал в прокуратуру.

— Капитан милиции на глазах ребят выспрашивал преподавателя физкультуры…

— Неужели этот бугай расстроился? — не утерпел я.

— Сергей Георгиевич! — прокурор сокрушенно покачал головой.

— Извините.

— Вы посещаете Тамару Леонидовну, не обращая внимания на ее душевное состояние…

— Госпожа директриса, как мне разобраться в этом пикнике без ее показаний?

— В конце концов, вы на глазах всей школы устроили драку с родителем.

— Я лишь оборонялся.

Видимо, исчерпав заготовленные претензии, она добавила как бы от себя лично:

— Вы строите из себя Шерлока Холмса.

— Вы ведь тоже строите…

— Кого я строю?

— Директора школы.

— Я и есть директор школы!

Мне бы ответить ей в унисон «А я и есть Шерлок Холмс». Удержало недовольное лицо прокурора. Недовольное, разумеется, мною, потому что есть неписаный закон: в любой ситуации работник прокуратуры обязан быть невозмутимым.

— Господа и… товарищи, говорим по делу, — успокоил нас Юрий Валентинович, добавив слово «товарищи», зная, что обращение «господа» я не люблю.

Наверное, от белого платка лицо директрисы казалось матовым. Даже стекла ее очков замутились белизной. Но теперь, после нашего разговора, в щеках нашлась краска, да и очки вроде бы порозовели. А я никак не мог взять в толк цель ее прихода и нелепый характер обвинений. Она вдруг их объяснила:

— Сергей Георгиевич, своей деятельностью вы бросаете тень на школу.

— Вера Карловна, допустим, тень на школу бросил преступник, — заступился за меня прокурор.

— Юрий Валентинович, вы не представляете, как трудно сейчас воспитывать детей. Меняются требования, системы…

— Надо воспитывать не по системам, — не удержался я.

— А как? — спросила директриса с долей сарказма.

— Трудом.

Она так скривилась, что очки заметно полезли на лоб. Или у нее такая улыбка? Если и улыбка, то ее исказило презрение к моей мысли о труде. Добавила и словесно:

— Вы забыли, в какое время живете. В девятом классе двадцать восемь учеников, и каждый день ребят встречают двадцать восемь автомобилей. Ни одного «жигуленка», лишь «БМВ», «мерседесы» и «тойоты». Некоторые с водителями. Эти дети учатся жить современно и красиво.

— Кого же из них готовят?

— Мы воспитываем интеллектуальную элиту.

— Теперь понятно, почему я вторую неделю не могу дождаться водопроводчика.

Прокурор моей полемики не одобрял, видимо, считая, что лезу не в свое дело. Но воспитание — дело всех. И я имел на это моральное право: трудное детство, вырастил дочь, занимался криминальными подростками, прочел не одну книгу по педагогике… И тут же вспомнил:

— Вера Карловна, а вот Макаренко…

— Макаренко теперь не в формате, — перебила она.

— Да, умные люди всегда выпадают.

— Откуда выпадают?

— Из формата.

Прокурор взглядом указывал мне на дверь, чтобы я увел директрису. Но у меня был к ней вопрос, с которым я намеревался посетить школу и опросить всех преподавателей. Теперь уж не пойду:

— Вера Карловна, что скажете о физике?

— Отменный педагог.

— Я имею в виду моральные качества…

— Сергей Георгиевич, не забывайте, что школа православная. Аморальных не держим.

Мне захотелось ей сообщить, что Салтычиха исправно ходила в церковь. Не верил я директрисе уже хотя бы потому, что она не признавала моего любимого воспитателя Макаренко. Прокурору наша словесная канитель надоела:

— Спасибо, Вера Карловна, за сигнал. Всего хорошего.

— Но я пришла по делу…

— По какому?

— Пропала школьница, Катя Зуева. Вчера не вернулась из школы. Родители посчитали, что она ночевала у подруги.

Меня так колыхнуло, что директриса уставилась своими очками в мои выжидательно. И я спросил:

— Вы… Катю знаете?

— Конечно.

— Голубая курточка?

— Да…

— С ее подругой говорили?

— И я, и родители.

— Что сказала подруга?

— После уроков Катя села в белую машину и уехала…

Палладьев не

Капитан толкался по разным милицейским службам: ГИБДД, ГИЦ… Работала система «автопоиск»… Беседовал с ребятами патрульно-постовой службы и с участковыми… Но как может что-нибудь дать система «автопоиск», если машина нигде не засвечивается?

Капитана удивило малое число автомобилей белого цвета. На город считанное количество. А если он «Москвича» перекрасит?

Пожалуй, иголка в сене. В наше-то время, когда все просматривается камерами слежения: улицы, помещения, метро… Со спутника можно контролировать любой шаг человека. Какая иголка в сене?

Участковые города были информированы. Палладьев вспомнил, что есть область с поселками, садоводствами, домами и, в конце концов, с лесами. Загони машину на день в болото, и никто не найдет. В мае ни грибников, ни ягодников. И капитан взялся за связь с областью, озадачивая сельские отделы милиции и участковых. И вспоминали: кто-то, когда-то и где-то машину белого цвета видел…

Перед обедом Палладьев задумался: он слишком давно не пил пива. Дома чай, в столовой компот, у Рябинина кофе. Не выпить ли бутылочку вместо супа?

Зазвонивший телефон его планы расстроил.

— Слушаю.

— Участковый лейтенант Пекарев. Товарищ капитан, садоводство Клубничное знаете?

— Да, километров тридцать от города.

— В садоводстве на участке стоит белая легковушка.

— Чья, садовода?

— Говорит, приблудная.

— Лейтенант, встреть меня у ворот…

Эти тридцать километров Палладьев на своем «жигуленке» — кстати, от дряхлости и пыли цвета неопределенного — пролетел, как на новеньком. У фанерной арки к нему подсел лейтенант и показал дорогу. Они подъехали к домику и вошли. Хозяин, старик лет восьмидесяти, сидел у окна в старом шатком кресле. Он сразу поманил их к стеклу и объяснил:

— Была в том углу, а теперь в этом.

Сквозь нависшие и уже отцветшие ветки сирени участок виден был плохо. В указанном углу белело. Милиционеры переглянулись. Капитан спросил:

— Дедушка, как она въехала на огород?

— Леший ее знает. Участковый сказал, что белая легковушка с бандитом в области появилась. Ну, я и просигнализировал.

— Дедушка, да машина-то в огороде с рогами.

— Откуда у машины рога…

— Это белая корова, — объяснил ему участковый и сказал Палладьеву.

— Извините, товарищ капитан…

Возвращался Палладьев спокойнее. В его работе подобных накладок по горло. Он привык к ним. Чтобы успокоиться, ехал медленно. Лихачи его обгоняли, нагло усмехаясь.

К этим автолюбителям капитан относился настороженно. Еще бы, если под машинами гибнут в год более тридцати тысяч граждан. Гоняют, плюют на правила, выпивают… Капитана злило, что цацкаются с нетрезвыми за рулем. Надо давать год тюрьмы минимум. Где-то он прочел, что в Сальвадоре пьяного водителя полицейский имеет право застрелить на месте.

Пива уже расхотелось. Он заскочил в столовую и взял то, что ел всегда: суп, любое второе и компот. И удивился, поскольку мысли об автонаездах не уходили. Неужели он надеется, что белый гад попадет в дорожно-транспортное происшествие? Эти ДТП частенько соприкасались с явной уголовщиной.

Наездами и угонами автомобилей капитан не занимался. Правда, был в начале его оперативной деятельности криминально-загадочный эпизод.

Только что начал службу в уголовном розыске и как-то ранним утром шел с дежурства. Усталый, сонный. Дорогу ему преградила прямо-таки киношная блондинка с сигаретой во рту. И сообщила с улыбкой: ночью она пила шампанское и садиться за руль своей машины остерегается. Попросила довезти ее до дому и сунула ему в руки ключи от автомобиля. Как не помочь киношной блондинке. Они сели и тронулись. Она что-то щебетала про кино, поскольку была киношной блондинкой…

Проехали всего три квартала, как сзади рев сирены, команда остановиться и выйти и машины. Дорожно-постовая служба. Палладьев вышел, ничего не понимая… Киношная блондинка лишь улыбалась: таким способом она угоняла чужие иномарки…

Хорошо, что он успел пообедать: из области пошли густые звонки. Получалось, что все сельское население видело белый автомобиль. То он вез из леса дрова на прицепе, то стоял на берегу озера, то подъезжал к винному магазину, то возил пьяных девиц… Теперь капитан не бросался по следу, а, расспросив звонивших, убеждался в ошибочности этой информации.

К концу дня позвонили из поселка Чернушка, бывшей деревни Черные Грязи. Сообщение показалось убедительным. И хотя до Чернушки было километров шестьдесят, капитан помчался, потому что информация исходила от пожилого серьезного участкового. Как ему не быть серьезным, если фамилия Казенных?..

Участковый привел на окраину поселка к хозяину ветхой избы. Мужик лет шестидесяти усадил их пить чай: капитан догадался, что хозяину сперва надо что-то рассказать, а потом показать. Но тот все-таки показал в окно:

— Вон мой сарай на отшибе. Бывший хлев. Мною заброшенный, а жена туда вообще ни ногой. Боится.

— Чего? — задал участковый естественный вопрос.

— Там у нас корова стояла. Когда началась перековырка…

— Какая перековырка? — теперь не понял капитан.

— Ну, эта… перестройка. Скот у нас стали воровать внаглую. Уводили по ночам. Я изобрел хитрость: посадил корову на цепь.

— Ошейник, что ли, сделал? — удивился Казенных.

— Зачем… Нацепил на рога. А утром жена открыла сарай да как заголосит на весь поселок. Я к ней бегом. Мать родная, ужас! Глаза как яблоки и выпучены, красные, синий язык висит, слюни…

— У жены? — неуверенно спросил капитан.

— У коровы. Хотя ее и нет.

— Ничего не понимаю, — признался капитан.

— Коровы же нет? — поддержал его участковый.

— Бандюги тушу отрубили и увезли, а голову на цепи оставили. Вот она и висела. Жена с тех пор в сарай ни ногой. Да и я туда не хожу.

Милиционерам потребовалось некоторое время, чтобы осознать этот факт. Пыл капитана гас: видимо, хозяин увязал давнюю смерть коровы с бандой, разъезжавшей по области на белой машине. Но история еще не кончилась:

— Два дня назад глянул ночью в окно, а сарай огнем играет. Будто внутри кто ходит с огромным фонарем. Выйти побоялся. Сарай-то я отгородил от участка заборчиком. Дом мой в поселке крайний, лес рядом…

— Ну и что это было? — поторопил капитан.

— На второй день опять. Утром я в сарай заглянул. Следы автомобильные. Значит, по ночам фары включались.

Энергия подбросила капитана, будто катапульта. Он вскочил. Встали и участковый с хозяином. Сплоченной группкой они прошли к сараю, который зарос ольшаником. На его воротцах ни замка, ни щеколды. Палладьев их распахнул…

В пустом сарае ничего не было, кроме запаха сена и прелой древесины. Но капитан смотрел вниз на унавоженную и

— И сегодня приедет?

— Откуда мне знать…

— Я заночую у тебя, а?

— Да хоть живи. И раскладушка есть.

— Раскладушка не понадобится. Я у окна посижу.

После вскрытия школьницы Дора Мироновна первоначальный вывод подтвердила: девочка задушена, искусана человеком и зверски изнасилована. И вся работа переместилась на поле уголовного розыска, потому что для следственных действий мне нужен был физик, а его требовалось поймать.

Теперь уже в официальном порядке, в присутствии инспектора детской комнаты или родителей, я допросил половину школы. Многие ребята видели, как Зуева села в белый автомобиль, но не видели, кто сидел за рулем.

Кто мне сказал, что я не Шерлок Холмс? Они, Холмсы, исчезли в позапрошлом веке, вытесненные кримтехникой, экспертами, обилием преступлений, неопытными следователями и отсутствием у них элементарной любознательности.

Чего же я со своим опытом и любознательностью дуюсь на дело физика, как мышь на крупу? Что меня не устраивает? Не знаю. Нет, знаю — меня пугает ясность дела, доходящего до примитивности. Осталось лишь поймать учителя. Но мой жизненный опыт давно вывел мудрый закон: очень плохо, когда все слишком хорошо.

Вошедший Леденцов пожал мне руку с вопросом:

— Что смурнеешь?

— Думаю об этом деле…

— Сергей, может, Дора Мироновна права: преступник — вампир?

— Особый вампир.

— Что за особый?

— Он кровь не пьет. Боря, это сексуальный вампир. Насильник жертву бьет и кусает, чтобы появилась кровь. Только в этом случае он испытывает сексуальное наслаждение.

— Ну и урод…

— Кровь жертвы обостряет его чувства.

Поразмыслив недоверчиво, майор спросил:

— И ты вел такие дела?

— Одно хорошо запомнил. Некоторые потерпевшие вампира защищали. Думаешь, почему?

— Все потому. Не идут в понятые, не являются по повесткам, дают ложные показания…

— Тут, Боря, другое. Укус насильника женщины принимали за страсть и любовь.

— Ну и дуры, — удивился майор.

Что делать в свободную минуту двум мужикам, которые не курят и пиво в рабочее время не употребляют? Пить кофе. Из шкафа я достал причиндалы: не очень чистые чашки и не очень хороший порошковый кофе. Да ведь он нам, в сущности, не для питья, а для беседы.

— Боря, у сексуальных маньяков дури больше, чем записей в вашем журнале происшествий.

— Чего там… Изобьют да изнасилуют.

— Не скажи, один тип мог получить сексуальное удовольствие только на кладбище, туда женщин и водил.

— Чего ж они шли?

— Другой мог изнасиловать, только когда женщина казалась безжизненной. Набрасывал ей петлю на шею и велел закрывать глаза…

— Идиот.

— Еще секс-экстрим. Убив женщину, ложился рядом с трупом, получая от этого сексуальное удовольствие.

— Сергей, дай спокойно допить.

Я понимал реакцию майора: он с изнасилованиями сталкивался редко, потому что эти дела были подследственные прокуратуре. Его светло-рыжие усики потемнели. Неужели от злости? От кофе, намокли.

— Боря, допустим, все эти сексуальные загибы объяснит психиатрия. Я не понимаю другого… Насильник убивает жертву. Почему у него после близости с женщиной не возникает к ней хоть какое-то чувство?

— Ты имеешь в виду людей, а они…

Разговор о насильниках майору не нравился. Я сделал ему вторую чашку: по-моему, порошковый кофе производят в одном месте, по одному рецепту, а фасуют в различную тару под разными названиями. Видимо Леденцову захотелось сменить тему:

— Тамару Леонидовну, учительницу, видел. Шла из школы.

— Как она?

— Мне едва кивнула. Бледная, на шее марлевая нахлобучка…

— Еще не сняла?

Еще не сняла… Мне показалось, что я коснулся оголенного провода. Видимо, я вздрогнул и расплескал чашку. Майор спросил:

— Что с тобой?

Разве мысль имеет какой-то заряд? Нет. Заряд имеет догадка: чем она неожиданнее, тем сильнее дернет. Я отринул кофе и вскочил.

— Да что с тобой? — заволновался майор, инстинктивно коснувшись рукой того места, где под курткой висел пистолет.

Но я уже бежал. Майору ничего не оставалось, как пристроиться рядом.

— Боря, ты на машине?

— Само собой.

— Понимаешь, ведь у нее нет кошки.

— Значит, мы несемся ловить для нее кошку?

Я не ответил и велел ехать к больнице, точнее, в травмопункт. Там нас знали хорошо, потому что простреленные-порезанные в конечном счете попадали к нам. Их, простреленных-порезанных, был полон коридор. Женщина-врач вышла к нам и отвела в тихую комнату:

— Что случилось?

— Наталья Осиповна, учительницу Ясницкую знаете?

— Очень хорошо.

— Она к вам обращалась?

— Да.

— С шеей?

— С укусом в шею, — поправила врач.

— И что за укус?

— Зубы человека. Да что там шея, у нее все груди искусаны, словно ее пытали.

— А вы не ошибаетесь? — усомнился я.

— Как ошибаться, если у Тамары Леонидовны учится моя дочь?

Мы с Леденцовым переглянулись и впали в долгую молчанку, словно одеревенели. Врач тоже молчала, не понимая нашей деревянности. Майор нашелся первым:

— Наталья Осиповна, как она объяснила эти укусы?

— Мол, собачка покусала. Я, конечно, не поверила и рекомендовала обратиться в милицию. Она только сейчас к вам пришла?

Утром позвонил Палладьев и удрученно сообщил, что зря просидел ночь в засаде. Белая машина не приехала. Я успокоил его:

— Игорь, машины нет, но теперь мы знаем, что произошло на пикнике. Майор тебе расскажет.

Тамара Леонидовна затруднила расследование: достаточно было ей все рассказать. Теперь пикник глянулся мне, словно освещенный белым светом. И то, что я увидел, не совсем укладывалось в голове.

Получалось, что на Катю Зуеву и Тамару Леонидовну нападал один и тот же человек. Одну покусал, изнасиловал и задушил, вторую искусал и наверняка тоже изнасиловал. И все это имело как бы один корень: обе потерпевшие и преступник были из одной школы.

Я сидел в своем кабинетике и ничего не делал, то есть размышлял. Все мои мысли были всего лишь догадками, которые надо превратить в версии и проверить следственным путем. Ведь были неясности: прямо-таки мистический испуг школьников.

Казалось бы, современных ребят эротикой не удивишь — на телеэкранах демонстрируют откровенную порнуху. Как-то, бессмысленно гуляя по программам, наткнулся я на урок садомазохизма. И долго не верил: симпатичную девицу хлестали плетью по голому заду, и она жмурилась от удовольствия. Открыто говорят о размерах половых членов и оргазме… На пенсии буду сочи-пять книги о своей следственной работе. Но первой напишу политическую и назову «Секс, как основа Российской демократии».

Почему же ребята испугались? Они знали, что в кино играют артисты, а здесь увидели реальность. Учительница наверняка кричала и звала на помощь. Ее грыз и насиловал в белом «Москвиче» на глазах школьников…

И я понял ее молчание теперь: не могла

Телефон звонил с добрую минуту. Деловитый до грубости голос майора почти приказал:

— Сергей, за тобой выехала машина, а я уже здесь.

Мы слишком долго работаем вместе, чтобы переспрашивать. Происшествие: опера уже там, и лишь не хватает следователя прокуратуры. Значит, труп.

— Борис, сегодня я не в силах…

— Когда приедешь, силы мгновенно появятся.

Он отключился, а я взял следственный портфель. Очень плохо, когда все слишком хорошо. Разве?

Водителя я не спрашивал, куда едем. Он знает. Но по мере движения начала закрадываться тревога. Уж больно знакомый маршрут. Вот повернули на знакомую улицу. Я напряг волю, чтобы своим биополем заставить водителя миновать этот дом. Но он не миновал, приткнувшись к знакомому подъезду…

В этом доме жила Тамара Леонидовна.

По лестнице я поднимался, словно на ногах были свинцовые сапоги. И опять-таки сконцентрировал биополе, чтобы оно отвратило нас от квартиры учительницы…

На этот раз оно сработало — в квартиру Тамары Леонидовны было не пройти. Обычный и полный набор: опера, судмедэксперт, криминалист, понятые. Они передо мной расступились, но в квартиру все равно было не пройти, потому что перед дверью лежал человек. Я поправил очки, добавляя хотя бы одну диоптрию…

И вздохнул облегченно — мужчина. Вернее, труп мужчины, и не только окоченевший, но, по-моему, начавший разлагаться. Уже стоял запах.

— Физик, — тихо сообщил майор.

Я вздохнул облегченно, потому что Тамара Леонидовна была жива. Но если это физик, то не умерла ли она с горя? Надо мне работать. Я вопросительно глянул на Дору Мироновну. Она сообщила:

— Задушен недели две назад.

Я начал осматривать труп. Руки связаны за спиной. Поза странная, эмбриона: колени чуть ли не достают до подбородка.

— Тело возили в багажнике, — резонно предположил майор.

Лицо синюшное. Костюм, видимо, когда-то светлый, разодран во многих местах и в грязи. Следы волочения. Волосы уже не поймешь, какого цвета слиплись в жесткий колтун.

— Привезли ночью, — сообщил майор. — Дворничиха видела белую легковушку.

— Тамара знает?

— Сказали, но не показывали.

— И не надо. Тело опознает кто-нибудь из учителей.

Криминалист искал следы и отпечатки, судмедэксперт осматривал тело, участковый вызывал труповозку, понятые смотрели… Только у меня протокол не выходил, словно рука замерзла.

— Теперь этот гад смоется из города, — предположил майор.

— Нет, Боря.

— Так говоришь, будто он тебе известен.

— Известен, — согласился я.

— Чего ты молчишь?

— Надо кое-что проверить.

— Значит, интуиция, — разочарованно усмехнулся Леденцов.

— Войду, — сказал я, будто попросил разрешения.

Открыв дверь квартиры, я шагнул, как в пропасть. Страшно мне было увидеть Тамару Леонидовну…

Она сидела в кресле, поджав под себя ноги. Я хотел поймать ее взгляд, но он уходил в никуда. Да видит ли она меня? Бледность лица слилась со светлыми волосами, и казалось, что на ней мучнистая маска.

— Тамара, заплачь, — глупо посоветовал я.

Она как-то встрепенулась:

— Я убила его.

— Нет, не ты.

— Если бы вам рассказала…

— Расскажешь потом.

Она смолкла, вновь уперев взгляд в никуда. Мне показалось, что и ее тело готово отправиться вслед взгляду. Я вышел на лестницу и сказал майору:

— Надо к ней прислать врача или подругу…

— Как только труп увезут, придут учителя.

Работа кипела. Опера ходили по квартирам, собирая информацию. Палладьев на лестничной площадке опрашивал дворников. Криминалист что-то паковал в полиэтиленовые мешочки. Дора Мироновна звонила в прозекторскую…

— Боря, я всегда считал убийство самым тяжким преступлением…

— Знаю.

— Есть преступления отвратнее: убить любимого человека женщины и принести его обезображенный труп к ней под дверь.

Я спустился вниз по лестнице к Палладьеву. Оторвав его от дворников, сообщил лекторским тоном:

— Игорь, преступник не гриб, за одну ночь из земли не вылезет.

— Хотите сказать, что нужны условия?

— На неухоженной земле ничего не растет.

— Крапива, Сергей Георгиевич.

— Глянь-ка одну крапивку. Вот эту фамилию проверь по всем возможным каналам. И не только по компьютерным.

— Сергей Георгиевич, я выполнил ваше задание, поэтому и звоню.

— Молодец, Игорь. Есть что интересное?

— Навалом. Но по порядку. Вырос он в неблагополучной семье. Был мелкой шпаной. Носил в кармане отточенную вилку.

— Почему вилку?

— Нож-то — холодное оружие, за ношение — статья, а вилка… Летом залез на дачный участок за огурцами. Хозяин у забора его догнал и хлестанул подтяжками. А ночью в огороде взрыв. Специалисты предположили, что граната РГД.

— Он швырнул?

— Больше некому, да не доказать.

— Ну и мальчик…

— В пятнадцать лет угнал машину, иномарку. Правда, уехал недалеко. Объяснил, что хотел познакомиться с дочкой владельца машины.

— Отец пил?

— Его вообще не было. Мать изнасиловали, в результате чего он и родился. Узнал об этом и решил насильника отыскать и расправиться.

— Не нашел?

— Мать отговорила простой логикой: если бы не насильник, то не было бы тебя.

— Мудро. Игорь, ну а чем он занимался уже во взрослом состоянии?

— Или криминалом, или околокриминалом. Таскался по спортзалам и ночным клубам. Одно время владел коммерческой сауной, но по пьянке сжег ее. Чем только не промышлял… Экзотическими способами.

— Это как?

— Представьте, в ресторане сидит приятная девушка. Одна. К ней мгновенно кто-нибудь начинает клеиться. Шутки, комплементы, в щечку чмокнет, руку на плечо положит… И появляется наш маньяк с ультиматумом к ухажеру: плати. За что? Мне, за моральный ущерб — моя девушка. Ты ее домогался. Про Клинтона с Левински слышал? И некоторые платили. Ну, и различные кражи и кражонки.

— Не попался?

— Выкручивался разными путями.

— Ну а секс?

— Не знаю, первый ли это был эпизод… У себя на квартире в нетрезвом состоянии изнасиловал студентку. Она хотела бежать в милицию. А он все заснял на пленку и ей показал. Мол, это все увидят. Девушка никуда не пошла, стыдно.

— Он по этому поводу хотя бы допрашивался?

— Да, потом. Все свои сексуальные загулы объяснял одним: жена оказалась не девственницей, обманула его.

— И поэтому надо насиловать?

— Взрослые женщины редко бывают девственницами, поэтому ему были нужны девочки, школьницы. Чтобы, значит, и быть первым.

— Философ.

— Целая система. Возмущался идеей французского закона о кастрации педофилов…

— Игорь, педофилов хотят кастрировать, а педерастов поощряют, уж не говоря о проституции.

— Сергей Георгиевич, в старых протоколах я много вычитал его мыслей. Почему насилуют главным образом ночью? В полнолуние кровь приливает к нижней части тела, и жажда секса возрастает. А почему он

— Он, конечно, не женат?

— Был. Тут киношная история. Жена стала ему изменять, поскольку его дома месяцами не бывало. Он проведал, когда свидание и как проходит. Видимо, женщина устала от его хамства. А с любовником… Накрыт стол, вино, цветы, музыка… Все это оформлял любовник, которому она дала ключ от квартиры…

— А квартира ее?

— Да. Возвращается она с работы. Полный кайф. Стол накрыт, вино, цветы, музыка… И любовник за столом с бокалом в руке. Но мертвый.

— Как «мертвый»?

— Якобы упал. Вся грудь разбита. Спортсмены мне объяснили, что удар опытного кикбоксера ломает грудную клетку.

— Как же этому маньяку удалось избежать уголовного дела?

— У него много способов. Например, косить под шизика. Походка скачками, глаза вылуплены, слюни… То признается в убийстве, то в шпионаже, то заявит, что подложил бомбу под атомную станцию.

— Да, жестокости нет предела.

— Сергей Георгиевич, жестокость порождает жестокость.

— Нет, Игорь, безнаказанность порождает жестокость.

— Сергей Георгиевич, вы можете дело с женой запросить и приобщить.

— Сперва надо разобраться с нашими убийствами.

— Вроде бы теперь все ясно…

— Игорь, не хватает последнего штриха.

— Какого штриха?

— Доказательственного.

Однажды на встрече с молодежью подростки рассказали, как им видится мой кабинет. Будто бы я сижу у компьютера и подсчитываю пойманных бандитов, рядом сидит секретарша с чашкой кофе — для меня. На моем боку пистолет, сзади висят наручники.

Я сидел в кабинете, ждал майора и размышлял о любви.

Этот маньяк не мог любить по определению. Но, допустим, влюбился. Почему именно в нее? Потому что престижно, по школьным меркам. Тамара Леонидовна на виду, лучший педагог в районе, ее любят дети. Социологи установили, что шестьдесят процентов мужчин мечтают о сексе со знаменитостями.

Влюбился безответно. Можно ли возненавидеть за то, что тебя не любят? Бывает, если очень сильная страсть: тогда за эту страсть хочется отомстить. Убийство из-за любви — это как раз месть за свою страсть. Один арестованный мне сказал: кто сильно не любил, тот не убивал.

Пришел майор:

— Капитан сейчас будет.

Мы хотели обсудить ситуацию в свете добытых Палладьевым фактов. Майор ждал от меня слов по этому поводу. И дождался:

— Боря, знаешь, почему истинная любовь встречается, например, реже, чем лебеди в городе?

— Ты пива выпил?

— Потому что любовь — чувство духовное и нравственное.

По растянутым от едкой улыбки усикам я мог предположить его ответ, но ответить он не успел — вошел капитан. А потом зазвонил телефон. Я взял трубку и едва узнал голос директора школы, настолько он был глух и обескуражен. Опера следили за моим лицом, выражение которого им явно не нравилось. Я положил трубку и сообщил опадающим голосом:

— Поехали, братцы, в школу.

— На труп? — резонно предположил майор.

— Нет.

— На что же?

— Угадайте.

— На тяжкие телесные повреждения? — отгадывать взялся капитан.

— Нет.

— Массовое отравление школьников?

— Нет.

— Потолок обвалился, пожар?

— Не угадаешь. Едем на укус.

Они вскочили, не спросив, кто, кого и за что укусил. Они уже могли догадаться, кто в школе кусается. Мы сели во внедорожник майора, который все-таки спросил почти обиженно:

— Сергей, преступника давно вычислил?

— Да нет.

— Путем интуиции?

— Элементарной логикой. Тамара Леонидовна, погибшая школьница и физик — все из одной школы. На ней все завязано. Я и допустил: а не здесь ли преступник?

— Мужчин же в школе нет, — усомнился майор.

— Есть один, — за меня ответил капитан.

Мы подъехали к школе. Не то чтобы она гудела, но какое-то необычное состояние чувствовалось — сам воздух казался напряженным. Младшие школьники поглядывали на нас с любопытствующей тревогой. Директриса скинула с головы платок и оказалась седеющей дамой:

— Он укусил девочку!

— В руку? — повел я расспрос.

— В живот.

— Где это было?

— В зале, на уроке физкультуры. Объяснил это шуткой.

— Где девочка?

— В травмпункте.

— А где сам учитель физкультуры? — решительно вмешался майор.

— Михаил Бесюк где-то здесь…

Мы с оперативниками разошлись по всем укромным местам школы. Бесюка нигде не было. Охранник удивился.

— Да он с полчаса как улетел.

— Убежал, что ли? — спросил капитан.

— Проскочил мимо меня и уехал на белом «Москвиче».

— Не путаешь? — оборвал его майор. — Откуда у него «Москвич», да еще на школьном дворе?

— Я и сам глазам не сразу поверил. Сходил к запасному выходу, за школу. Там Мишка приткнул к стене что-то вроде сарайчика: на реечный каркас набил виниловые листы. Сказал, что для громоздкого спортинвентаря. А сам держал там машину.

— И ездил?

— Наверное, по ночам.

Я думал, что майор ринется в этот сарайчик, но он ловко впрыгнул в свою машину. Значит, бросится догонять. Но и этого он не сделал: из машины понеслись писки и трески. Майор врубил автомобильную рацию, чтобы связаться с центральным пультом. Он хотел засечь путь автомобиля. Это было непросто, если совсем не безнадежно: тот, кого мы ловим, мог приткнуться на любой автостоянке, сунуться в какое-нибудь авторемонтное хозяйство или еще проще — бросить машину в первом попавшемся тихом дворе.

Ожидание неизвестного чересчур томительно — и говорить нельзя, чтобы не глушить звуки. Мы с капитаном сходили и осмотрели шаткий сарайчик-гараж, но ничего интересного не нашли.

Когда вернулись, майор стоял уже возле машины:

— Он мчится за город по Морскому проспекту.

— И что? — не уловил я.

— Можем перехватить.

— Вряд ли успеем, — засомневался и капитан.

— Морской за городом переходит в шоссе. Есть место, где дорога лежит между скальными выступами и обрывом речки Прутинки.

— И что? — уже меньше засомневался капитан.

— Туда! — приказал Леденцов.

Мы сели в машину и полетели, оглашая город воем сирены. Мне, конечно, было интересно, но с каких это пор следователь прокуратуры участвует в погонях? Такое бывает только в киносериалах. Борис вел машину, Палладьев держал связь с центром.

— Товарищ майор, погоня отстала от него километра на четыре…

Нет ли у Бесюка оружия? Ему терять нечего. Впрочем, с оперативниками я ничего не боялся…

Сперва кончился город. Затем слева появилась речка. И когда майор заглушил двигатель, я понял, что приехали. Мы вышли из машины…

И верно, место узкое. Справа белели лобастые валуны полированного камня, наваленные выше человеческого роста. Как холмы черепов на сказочных развилках дорог. Слева, далеко внизу под обрывом, пузырилась коричневая река Прутинка. Словно закипающий кофе.

— Да тут ремонт, — сказал капитан, указывая на асфальтовый каток и холмики застывшего гудрона.

— Это еще и лучше, — решил майор.

Я не понимал, почему лучше и что задумал Борис. Почему речка зовется Прутинкой, если широка

— Едет, — расслышал майор.

Свою машину с Палладьевым он поставил поперек дороги. Да еще каток. Не проехать. Но нашу машину можно сбить и перекувырнуть. Сам же майор меня удивил: он присел за этот самый асфальтовый каток. Я прижался к валуну…

Белый «Москвич» возник как парус, который сорвало и гнало по дороге с большой скоростью. Он слегка притормозил, но, сообразив, что это ловушка, ринулся вперед. Как я и предполагал, уперся в милицейскую машину и медленно, черепашьим шагом, двинул ее в сторону обрыва. Я оторвался от валуна. Что он хотел сделать? Подставить нашей машине плечо, утяжелить ее своим весом, броситься камнем?.. До обрыва осталось метра полтора… Почему майор не стреляет?

Резкий хлопок и что-то вроде гула… Асфальтовый каток пополз тяжело и несокрушимо. Своим многотонным каталом он уперся в бок «Москвича» и стал двигать его к обрыву, легко, как детскую коляску. До кромки метр, полметра… Не знаю что, но мне хотелось что-то крикнуть майору. Видимо, чтобы он остановился. Но майор не остановится.

«Москвич» завис над пропастью… Секунда, вторая, третья… И, скрипнув, перекувырнулся и запрыгал по каменистым выступам, как игрушечный. Отлетело колесо, бампер, дверца… В воду он вошел носом и мгновенно, словно опытный ныряльщик. И ничего не осталось, кроме бегущей кофейной воды.

— Боря, там же был человек…

— Нет, никого не было.

— Как же… Учитель физкультуры.

— Сергей, это не человек.

Артем ФЕДОСЕЕНКО

ВО ИМЯ МОЕ

фантастическая повесть

…Я не забуду эту боль,

Я не забуду стыд и страх,

Когда я камнем падал вниз

В тобою данных орденах.

Там, за белой рекой,

Под прошлогодней листвой

Я найду твои следы.

Иду за тобой.

«Танцы минус»

…Я — сила твоя, верь мне,

Я — имя твое, лей мне,

Твори мою плоть.

Тепло — это я.

«Мумий тролль»

1. Дитя Сыновей Всемогущества

В длинном узком зале, погруженном в полутьму так, что не было видно потолка и массивные квадратные колонны, возносясь вверх, терялись в темноте, у самой стены с огромным витражом, на котором в неразличимых во тьме красках были изображены: луна, серебрящаяся под ней дорожка, разрушенная колоннада, лежащая задумчивая собака, другая, воющая на ночное светило, ползущий в песках рак, — на высоком, массивном троне сидел молодой бог, и от самых дверей зала к его ногам тянулась лунная дорожка, подобная той, на витраже.

У него были длинные тонкие пальцы, настолько белые, что казалось — это непокрытые плотью кости. Он опирался подбородком на кисть левой руки. На юном, тонких черт, лице резко выделялись древние, подернутые меланхолией глаза, глядящие куда-то в пустоту. В правой руке покачивались короткий, увитый лилиями жезл и плеть.

Дитя Сыновей Всемогущества. Этот титул — все, что осталось от его первого воплощения: ни имени, ни эннеады. Имена родителей — и те утеряны. Остался лишь титул, напоминание о былом величии.

В зале — тишина. Уже многие тысячелетия лишь многоголосое тиканье миллиардов часов подхватывается эхом и гулко гуляет среди колонн; к этому надоедливому звуку примешиваются тихий шелест песочных, в рост человека, и божественное журчание водяных часов; лишь солнечные часы заброшены и забыты где-то на внешних террасах, но живет их модификация — цветочные часы отслеживают своими бутонами движение невидимого солнца, и лишь уху бога различим их шелест. Каждые часы отсчитывают время своего мира в Ожерелье Гебы (или Геры) — гирлянде измерений планеты, растянутой в бесконечность, с последовательно меняющимися законами: от абсолютного хаоса Мира Безграничных Возможностей до абсолютной статики Безымянного мира, где даже атомы недвижимы. Взгляды богов прикованы к середине ожерелья, к нескольким сотням миллиардов миров, где хаос и порядок уравновесили друг друга настолько, что стала возможна жизнь. Деревья Хроноса — бесконечно ветвящиеся деревья упущенных возможностей и реализованных желаний, каждая ветвь которых — это история мира после того, как человек (неважно кто, любой человек) совершит или не совершит что-либо, проявляя тем самым свободу своей воли. Каждый день каждая веточка распускается сотнями миллиардов побегов, каждый из которых растет и в свою очередь выбрасывает новые ответвления развития своей цивилизации, и некоторые из них ползут вверх по времени тесно переплетаясь, а другие круто разбегаются в стороны. Деревья Хроноса растут из каждого мира, размножая их, но не разрывая ожерелья. А Дитя Сыновей Всемогущества должен следить за каждым из них и вести счет, ведь имя ему теперь — Хонсу, и чем ему еще заниматься в его ожидании? Имя ему теперь — Ях, и он вдыхает пар отдыхающей за ночь земли, и наутро она становится плодороднее. Имя ему теперь Себек, и он отсчитывает время дня и время ночи и разграничивает их друг от друга, не впуская таким образом силы тьмы в Свет — время большинства людей и богов, — и не значит ли это, что в каком-то смысле он по-прежнему стоит на своем изначальном посту?

Сотни лет он не вставал со своего трона, не произносил ни слова. Иногда у него возникает желание распахнуть стреловидные окна, и пусть ветер из ущелий войдет в этот незыблемый зал, но желание исчезает так же внезапно, как и возникло, окон не видно, колонны еще больше сгущают тени, где-то есть свечи и факела, но шевелиться не позволяют безразличие и меланхолия. Остается лишь луна.

Иногда приходят духи, стоят в тенях между колонн и бессмысленно глядят на него в укор ли, в назидание? Но сегодня они не придут, потому что на самом деле он не хочет видеть их.

Придавленный тоской к трону, он понимает, что по своей воле не сойдет с него, и ждет вмешательства чего-то, какой-нибудь грубой силы извне, силы, которая заставит его вспомнить свое истинное имя. Вспомнить и начать движение. А пока не закончено ожидание, он покачивается в волнах времени, плавая по этой реке в будущее и в прошлое — в мечтах и в памяти, — в то время, когда он вживался в новую должность — учился чувствовать пульс Времени, его приливы и отливы, ускорения и замедления, завихрения и трясины, колодцы и напластования, скрещивающиеся вектора, — он окунался во все это, учился пассивности, ибо только через нее можно ощутить Время во

Я поглаживаю пальцами резьбу на жезле и ощущаю контур лилии, и, как всегда, цветок напоминает мне о ней. О той, что возвысила меня и опрокинула. О той, из-за кого, в конце концов, я оказался здесь, на этом троне. На самом деле я не, забываю о ней никогда. Постоянно образ ее парит где-то на границе сознания, в любую минуту готовый заполнить его целиком. Лилии вырезаны на моем жезле в память ее имени. Я глажу их кончиками пальцев и уношусь еще глубже по реке, которой я не столько владею, сколько просто научился ею пользоваться…

Мир был юн тогда. О! Как он был светел и свеж! Каким ароматом был напоен воздух, какими насыщенными были цвета, какими чистыми — звуки! Пьяный от всего этого, я кувыркался в лазурной бездне неба. У меня были брат и сестры, и одна из них была моей женой. Я плавал в небесной лодке вместе с Атумом, сжимая в руке гарпун, а на востоке в голубой дымке кудрявился зеленый, наполненный голосами жизни Эдем, и смерти не было тогда для нас.

Мы неслись, приняв модную тогда антропоморфную форму с крыльями за спиной, наслаждаясь скоростью и встречным ветром, ощущением силы и собственным смехом, а под нами искрился зеленый океан, и на его волнах светлым пятнышком выделялась утлая лодочка. Мы, кружась, опускались к ней, а далеко позади оставался Пта, сияющий и белый, в одеждах, скрывающих все его тело, кроме кистей рук, сжимающий свой уас. Мудрый Пта, до которого ничего не было, который изобрел свет и тьму, и четыре стихии, и саму идею РАЗВИТИЯ, чего бы это ни касалось. Великий Пта, который закрутил свою сущность спиралью ДНК и бросил вниз. Пта — это жизнь.

Он послал нас вслед этой лодочке.

«Я создал их равными, — сказал он нам, не оборачиваясь, — но они стали выяснять, кто из них главней. Видимо, это будет основной вопрос у людей…» Он замолчал, задумавшись. Потом пробормотал под нос: «Но у себя под боком я этого не допущу, — и вновь повернулся к нам. — В общем, она обиделась и ушла. Догоните ее. Возвращать не надо, разберитесь там… — Он беспомощно повел пальцами и вдруг сказал: — А знаете, что самое страшное? Она не вкусила от Древа». Мы недоуменно смотрели на него, но Пта не помог нам. Мрачный Гавриил догадался первым: «Она обижена! Она знает только зло, но не может отличить его от добра!» — «Ничего, — отмахнулся легкомысленный Ариэль, — добру научится сама!» — «Научиться-то научится, — проворчал Пта, — но станет ли ему следовать?»

На западе собиралась гроза, и я торопился скорее покончить с поручением, чтобы успеть поиграть с молниями, и первым спикировал на корму лодочки — к ней, хрупкой и наивной, с капельками воды, сверкающими на обнаженной коже, с цветком лилии в бронзовых волосах. Надув губки, она сделала вид, что не заметила нас, лишь туже натянула крепящие парус канаты, приспосабливаясь к ветру, поднятому нашими крыльями.

— Батна! — несколько игриво позвал ее Ариэль. — Куда это ты направляешься?

— От вас подальше, — гневно сверкнула она на нас зелеными глазами.

— А что ты там будешь делать? — поинтересовался я.

Лилит уперла руки в крутые бедра и злобно передразнила меня:

— Да уж найду что!

И я вновь залюбовался ее очарованием. Она была не просто ПЕРВОЙ женщиной, а ЕДИНСТВЕННОЙ женщиной во Вселенной — богини не в счет, они все-таки не люди, — ее чарам невозможно было противостоять. А Лилит продолжала:

— Ему, конечно, дадут послушную дуру, и они расплодятся на весь свет.

Что тут скажешь? Эдем — модель и метафора, маленький моторчик, вращающий большие колеса. Пока Адам, почесывая зад, познает мир в Эдеме (и благодаря этому) — обезьяны на Земле учатся сбивать палками бананы, оттопыривать большие пальцы и выпрямляться, при этом значительно лысея. Скоро Адам познает для них Добро и Зло. И пойдет в рост Душа.

— Так вот, — мстительно продолжала Лилит, — я буду им вечной помехой. Я буду похищать их детей, — на секунду задумалась, чем бы таким пригрозить пострашнее, — может, прямо из утробы, вот! Я буду совращать их мужчин, а мои сыновья — их дочерей, и посмотрите, кто будет рождаться от этих браков и кто унаследует землю!

— Так ты во внешние миры собралась? — удивился Михаэль.

— Да!

— Прогуляться по Ожерелью Гебы?

В словах Михаэля Лилит послышалась скрытая насмешка, и она ответила не так уверенно:

— Вот именно.

— А ты знаешь, что время там идет по-другому?! — выпалил я. — Это здесь ты живешь себе и живешь, а там, чтобы Жизнь продолжалась, должны сменяться дискретные единицы.

— Но я-то рождена Здесь! — лукаво ответила мне Лилит.

— Да, Батна, — флегматично заметил Тот, — но там условия тяжелее, потомство выживает гораздо труднее. Из ста твоих детей, дай бог, один выживет.

Все испуганно воззрились на Тота. Ошарашенный, он зажал себе рот, но слова вылетели, а Тот — голос Пта, и слова его — программируют действительность.

— Спасибо, Тот, — горько вздохнула Лилит. — Именно такого напутствия и не хватало одинокой брошенной женщине.

Ее слова были не совсем справедливы, но мы постыдились поправлять ее.

— Да ладно тебе, Батна, — попросил Михаэль. — Не хотел он. И все-таки мы не можем тебе позволить вредить направо и налево. Давай так: ты не сможешь заниматься тем, что нам сказала, в домах с печатью.

— Какой печатью? — подобралась Лилит.

Мы переглянулись. Тот покачал головой, отказываясь открывать рот. Ариэль мурлыкнул:

— Перечисление наших имен.

— Ангельских?

— Любых, — отрезал безжалостный Гавриил, и уже мне: — Нечего на меня так смотреть, Георгий. Это сейчас она наивная девочка. А пообтешется во Внешних мирах, знаешь, что из нее выйдет? К тому же у разных народов мы станем известны под разными именами. А защитить надо всех.

Лилит обвела нас оценивающим взглядом, и меня вдруг пробрала дрожь от этого взгляда: холодного, расчетливого. Теперь я понимаю, что она выбирала, кого бы из нас скомпрометировать, вычеркнуть из печати, сделав список неполным. И почему-то выбрала меня. Мало кто внесет мое имя в оберег против злых сил. Мое истинное имя.

А тогда… Тогда она очаровательно надула губки, обняла себя руками, как бы ненарошно сблизив волнующие крупные

— Довезите хоть до западного побережья, помогите напоследок.

Я во все глаза смотрел на нее, узнавая какую-то не вполне осознанную мечту. Сейчас я думаю, каждый из нас в тот момент видел в ней что-то свое, сокровенное.

— Батна, ты волнуешь меня, — сказал честный Михаэль.

— Нам не приказано… — заикнулся Гавриил.

— Но и не запрещено, — возбужденно задышал Ариэль.

Тот покраснел и спрятался за его спину, боясь ляпнуть еще что-нибудь.

Я же стремительно подсел к ней, взял за руки, сказал:

— Батна, конечно, я отвезу тебя куда угодно.

Может быть, именно эти слова, скрытые в них лесть, хитрость, неразборчивость в средствах, лицемерие, наконец заставили Лилит увидеть во мне подходящий объект.

— Предупреждаю, я крайне плодовита, — ответила она.

Я не понял, что она этим хотела сказать, но лег с ней. Потом был Михаэль, Ариэль, Гавриил и Тот — последним.

И когда мы, смущенные и довольные, кружили над лодкой, а Лилит лежала, раскинувшись, влажная, расслабленная, она вдруг сказала:

— Сто минус пять.

И я почувствовал, что меня просто использовали.

И все-таки я с удовольствием вспоминаю тот день и ее, какой она была, и очень жаль, что, выполнив обещание и уходя, я со злости не позволил себе обернуться.

В следующий раз я встретил ее совсем другой.

Интересно, какие они разные, перворожденные: Адам и Лилит. Наделенные одинаковыми возможностями, они осознали их по-разному. И Адам умер, а Лилит — демон вожделения. Просто потому что поняла, что способна на большее, чем жить триста лет.

Люди… Они ведь почти равны нам. Созданные по образу и подобию Пта. Почти — потому что, может быть, они сильнее. Но они никогда не осознают этого, подавленные застарелым комплексом неполноценности.

А Лилит смогла.

И она пришла к Адаму, когда они с Евой были в разлуке, и этот кобель с поднебесным самомнением, естественно, лег с нею, и Лилит понесла, а после сын ее пришел к Еве, а Лилит снова встречалась с Адамом сто раз. И наплодили они духов и лилит…

И умер Адам, а Лилит осталась брести по ожерелью Гебы, приходя к мужчинам во сне, питаясь их семенем, страхом и вожделением, высасывая их до полной духовной пустоты, оставляя редкое потомство, и даже какое-то время была супругой Сатаны.

И я должен найти ее, если хочу снова стать собой.

2. Гибель богов

Сквозь туманы и ущелья, мимо темных камней и бурлящих льдистых потоков извитой струйкой вознеслась молитва — прямо к стенам стоявшего на краю отвесного обрыва замка. («Качественно в плане обороны, — одобрил в свое время Арес, но добавил: — Я бы все равно взял».) Пройдя сквозь массивные стены, она вонзилась прямо в сердце Хонсу. Бог вздрогнул, удивленно поднял голову: культ его давно забыт, кто же воззвал к нему? Это было так любопытно, что Хонсу внял. И разочаровался — это была обычная человеческая любовная история, и, чтобы исправить ошибку, повлекшую за собой расставание, мужчина просил вернуть время на семьдесят шесть часов назад. Конец света в отдельно взятой голове. Если бы не скука, он бы даже не ответил.

«Ты хоть понимаешь, что это такое — повернуть время вспять?» Лежащий ниц в окружении шестнадцати свечей лысый мужчина мелко задрожал и совсем приник к полу, что можно было принять за согласие. Резкий запах его сожженных волос раздражал. «Вот он, нужный тебе вектор, дрожит под моими пальцами, но стоит ли? Тысячи лет вы решали эти свои проблемы без моего вмешательства». Лысый продолжал упрямо молчать. «Ты потеряешь память. На эти часы точно, но, может, и глубже». «Согласен», — прохрипел человек. «Вспять повернется вся биомеханика твоего организма. Тридцать процентов вероятности, что это выльется неизвестно во что. Любое уродство: соматическое, психическое, моральное…» — «Согласен». — «Но ты решаешь и за нее тоже». Человек вскинулся, зашарил глазами по потолку в поисках моего лица. Не нашел, конечно. «А ее-то зачем? — срывающимся голосом прошептал он. — Это моя ошибка. Только моя». — «Ты уже породил развилку на Древе Хроноса. Есть твоя ветвь и ветвь, где ты не совершил своей ошибки. Ты предлагаешь вернуть тебя на развилку и отправить по другой ветви, бросив твою партнершу здесь. Но ветви, созданные на парадоксе, существовать не смогут: оба эти мира погибнут. Нет, так не пойдет». Он лежал ниц и дрожал, вызывая во мне презрение. «Выбирай», — поторопил я. «Обоих», — выбрал он. «Что ж, — вздохнул я, — за трое суток твоя ветвь дала миллиарды побегов. Прежде чем отрубить ее, я должен посмотреть, нет ли среди них чего-нибудь стоящего. Если есть — подсажу как-нибудь к основному стволу».

Садовник, Хонсу нашел семьдесят три интересных направления развития, подвил их, изменив события настоящего, и, вернувшись в свое тело, поднялся с трона. Чтобы вернуть просившего назад, нужно тонко чувствовать локальные потоки времени, а для этого нужно быть рядом.

Он сошел с возвышения и направился к выходу из зала. Лунный свет завихрялся вокруг его щиколоток, витраж беспристрастно глядел в спину. Растерявшееся эхо подхватило его шаги и немного поиграло ими среди колонн.

Хонсу вышел во внутренний дворик и с удовольствием вдохнул полной грудью морозный горный воздух. Залитые лунным светом, неприступные шпили гор вонзались в более темное небо. Бог прошел к угловому пилону и начал подъем по длинной изломанной лестнице. Чуть-чуть постоял на остром краю, глядя, как в черное подножие утеса свинцово врезаются волны и бессильно распадаются седой пеной, потом шагнул вперед, на сверкающую рекламными огнями улицу ночного города. Здесь подходило к концу очередное тысячелетие, и к этому событию тщательно готовились: везде улыбались изображения белобородого снежного духа, в хвойных мерцали разноцветные огоньки, огромные сияющие окна были украшены гирляндами, многочисленные огни отражались в полированных корпусах сотен автомобилей. На слепой стене огромного, упиравшегося в облачную пелену здания несколько человек в спецодежде укрепляли контур елки из переливающихся светящихся трубочек. Снизу елка замыкалась плавным полукругом.

— Нехорошо, — сказал один. — Ножки не получилось.

— Ну, давай немного низ разогнем, и будет ножка, — предложил другой.

— Но тогда материала не хватит контур замкнуть…

— Это вы верно подметили, — остановился рядом какой-то щупленький старик. — Контур должен быть замкнутым. Туда же черт знает что может войти, если контур будет незамкнутый.

Внезапно потеряв интерес к разговору, старик вновь втянул голову в плечи и потопал себе дальше. Рабочие с недоумением посмотрели ему вслед. Я тоже посмотрел, чувствуя чью-то божественную печать, но не в силах понять — чью.

Ладно. Пальцы левой руки погружены в

Я вошел в жилище и остановился в темноте — тень среди теней, теряющийся в переменчивых разноцветных огнях праздничной иллюминации. Она была с мужчиной, в белизне смятых простыней, растрепанная, влажная. Из-за темного мускулистого плеча виднелось ее красивое лицо с закрытыми глазами, прикушенной нижней губой. Я стоял в изножье кровати, смотрел на это лицо и лениво думал, как разрушу сейчас эту идиллию, вернув ее во времени, а в глубине сознания развратной рыбой крутилось желание занять место мужчины. Но нет, я почему-то должен уступить ее тому, лысому. И вдруг я отчетливо понял, что эта женщина совершенно не хочет, чтобы лысый исправил свою ошибку, может, она даже рада этой ошибке. И какое имеет для мира значение, кто окажется лежащим на этой женщине — лысый или этот мускулистый? Да никакого. Личность, которую породит брак? А какой из двух возможных? Даже если с лысым — ну и пусть! Родится в другой семье через пятьдесят лет. Разница лишь в счастье: его или ее. Ая, счетчик времени, его хранитель и садовник, я-то зачем сюда влез? То, чем я собрался заняться, вообще не входит в круг моих обязанностей. Зная механику времени, я просто собрался смошенничать. Потому что мне польстило то, что меня вспомнил какой-то проходимец. Как это мелочно!

Преисполненный отвращением к себе, я выскользнул на улицу, ледяной ветер остудил мой лоб, и я выбросил лысого из головы. Но там остались два переплетенных тела и образ Лилит, и они мешали вернуться в первоначальное рабочее состояние, мешали мыслить.

Значит, надо идти к Пану.

Хег, когда-то я был с Афродитой. Не так долго, как Арес, да и след, оставленный мною в ее ветреной душе не так глубок, как след Адониса (если он вообще остался, в чем лично я сомневаюсь), но все-таки один раз это случилось. Я был достаточно значимой фигурой, чтобы заинтересовать богиню красоты… Лукавлю. Статусу Рожденная от Урана не придает значения, даже смертных она одаривала собой. Статус важен для меня. Опрокинутый, я приобрел комплекс неполноценности и стал подобен этим, которые суетятся сейчас вокруг меня. И в этом тоже виновата Лилит.

Последняя моя спутница, Себектет, давно покинула меня, не снеся моего скверного характера. Вот и остается, что таскаться по нимфам.

Город громоздился вокруг меня, упираясь в небеса, играя на облаках самыми немыслимыми оттенками красного, синего, зеленого. Город — круговорот отраженного света. Город — переплетение миллиона мыслей, фантазий, надежд, планов и стратегий. Город застыл в величественном покое, принимая бурление внутренней жизни как необходимый источник энергии. Даже я не могу общаться с городом на равных — он просто не будет меня слушать. Я могу уничтожить его, но он все равно отвернется. Мы с ним живем в разных плоскостях, пересекающихся очень редко — вот сейчас, например, когда я теку по его улицам, вместе с другими обеспечивая его силой, плыву к прозрачным дверям увеселительного заведения, которые укроют меня от снегопада и обеспечат мягким диваном, стеклянным столиком, на котором может лежать каталог, и полной мадам, которая не увидит меня, потому что я пришел не к ней, а ее заведение — просто дверь в мир Пана. Мистик может прийти сюда, оплатить девочку, войти в нее и, при особом состоянии сознания, оказаться там, куда я, бог, войду напрямую.

Здесь была тьма, разбавленная островками голубого и розового света. Ритмичная синтетическая музыка, полная страсти и интимных всхлипов, подчиняла себе удары сердец. Из тьмы выступали складчатые драпировки, мягкий белый ворс пола сменялся паркетом, по которому метались блики цветомузыки. И все это бесконечное, теряющееся во тьме пространство было наполнено женщинами, женщинами всевозможных расцветок и объемов, в сверкающей латексной амуниции, в нежнейшем белом белье, в прозрачных разлетающихся шелках, в развратнейше открытых вечерних туалетах, в коже и ошейниках, в цепях и с кнутами в руках, в мехах на голое тело, в мерцающем газе, с горящими из-под длинных челок глазами, с изысканными «локонами страсти», волнующе растрепанные, в одних чулках, в одних туфлях на шпильках, обнаженные в алмазных коронах и диадемах, татуированные и молочно-белые, некоторые — со сверкающими на теле капельками воды, некоторые — со следами семени, свежими и не очень, на щеках, ресницах, в волосах… Они полировали телами шесты, упражнялись со стульями, широко расставляли ноги, запрокидывались, оглаживали роскошные тела — свои и своих подруг, — любили друг друга.

Посреди этого карнавала на низком белом ложе в белой тоге с голубым бордюром сидел лысый, коренастый, козлоногий Пан. Он улыбался. По обе стороны бога на коленях сидели две красавицы в узких черных трусиках, готовые подать ему вино: одна — красное, другая — белое. Я вдохнул запах похоти: пота, выделений и дорогих духов — он взволновал меня. Я направился к ложу, и козлоногий повернулся в мою сторону.

— О! — взревел он, распахнув объятья. — Кого я вижу! Луноликий Хонсу!

— А, Пан, воплощенный фаллос, — иронично кивнул я в ответ.

— Да не-е, — отмахнулся Пан. — Это о Приапе.

Уж мне ли не знать.

— Так я ж в другом смысле.

— Ну разве что. Присаживайся, дружище. — Он махнул, и рядом появилось идентичное ложе. — Девочки! — крикнул Пан ближайшим нимфам. — Познакомьтесь! Наш нечастый гость, Хонсу Неферхотеп!

Я учтиво поклонился распутным красоткам, они ответили мне глубокими реверансами, настолько открывшими их, что, кажется, я покраснел и из головы вылетели все посторонние мысли. Нимфы мурлыкнули что-то друг другу обо мне, и я уловил фразу «темный египтянин». Сердце мое екнуло: неужели кто-то узнал во мне мое первое воплощение? Осторожно, словно шагая по спинам крокодилов, я ответил:

— Я, конечно, знаком с некромантией, но не настолько близко.

Секунду Пан непонимающе смотрел на меня, потом улыбнулся и пророкотал:

— Брось! Девочки не то имели в виду. Они всех вас, египтян, называют «темными» за вашу вечную меланхолию и культивирование смерти.

Я облегченно развел руками:

— Ну, уж тут не обессудьте. Поживи вы в пустыне, я бы посмотрел, какие у вас культы были бы.

Нимфы послушно улыбались, но глаза их стали отсутствующими — разговор им явно наскучил. Но я завелся:

— Кроме того, раз им не нравятся египтяне, представил бы меня моим греческим именем, благо, я был вхож в ваш пантеон.

Широкая улыбка застыла на лице Пана.

— Знаешь, Хонсу, — осторожно произнес он, — это не смешно. Таких имен в моем заведении произносить не нужно. Не пугай мне девочек.

Я недоуменно оглянулся. Оказывается,

Облизнув губы, Пан продолжил:

— Ты побежден и сброшен. Пути, которыми ты вернулся, держи при себе. — Он беспомощно огляделся. — Боюсь, Хонсу, в этом заведении с тобой не пойдет никто.

— Ну и ладно. Я все равно хотел где-нибудь в уединении…

Козлоногий вновь разулыбался:

— Вот и ладненько! Значится, пойдем наружу.

Он подскочил — пажи едва успели подхватить хвост его тоги — и помчался к синеватым огням, мерцающим неподалеку между шестами. Я последовал за ним, любуясь, как пляшет свет на ягодицах пановых прислужниц, и уже удивляясь своему раздражению.

Взметнулись и опали портьеры.

Здесь все было другим. Здесь был яркий летний день и золотой песчаный берег, на который набегали морские волны, рощицы тропических деревьев, ручьи и озера, нимфы, купающиеся в водопаде, нимфы, воркующие в кущах. Шелковистая зеленая трава ластилась к ногам. Деревья клонились к земле под тяжестью всевозможных плодов, протягивали нагруженные ветви гостям.

— Бери, — предложил Пан.

Я отказался.

— Бери, бери! Смотри, бледный какой. Витамины тебе нужны.

Чуть подумав, я признал его правоту и выбрал сочное бордовое яблоко.

— Во, — одобрил хозяин.

Из ближайшей рощи вышел Тот. Он был в образе павиана и ковылял на трех лапах, подмышкой четвертой зажав шахматную доску.

— Еще один, — кивнул я служанкам, те смущенно хихикнули, а Пан фыркнул:

— Посмотрел бы ты на свою постную физиономию, согласился бы с девочками.

— У меня не постная физиономия, — возразил я. — На ней просто печать высоких мыслей и непоколебимость перед мирской суетой.

— Ну-ну, — вроде как согласился Пан.

Тот подобрался к нам и меланхолично поприветствовал меня, вскинув лапку с доской:

— А, Себек. Давно не виделись.

— Давно, Глашатай.

Собственно, Тот больше не был голосом Пта, с тех самых пор, как Великий, потеряв интерес к своему творению, удалился воплощать какие-то новые идеи.

— Партию в шахматы? — предложил вежливый Тот.

— Спасибо, — иронично отозвался я, — как-нибудь в другой раз. Сейчас меня одолевают страсти несколько иного рода.

— Понимаю, — печально согласился павиан.

Интересно, он-то что, сюда в шахматы играть пришел? С Паном, что ли? Разве что с нимфами на раздевание — эта идейка вполне в его духе.

— Ладно, ребята, — помахал я богам и смерил взглядом служанок, — пойду поищу девочек поприветливей, чем твои любимицы.

— Обиделся! — восхитился мне в спину Пан.

Заложив руки за спину, я брел по песчаной тропе и размышлял о наядах. Там, в темном зале, я, кажется, видел пару в гигантском аквариуме. Может, стоило задержаться? Пока еще найдешь здесь подходящее озеро. Из высокой травы под сенью ближайших деревьев вынырнула светловолосая всклоченная голова, и я узнал Хеймдаля, светлейшего из асов. Хеймдаль уставился на меня и вдруг, широко раззявив рот, захохотал:

— Гром ты мой, кого я вижу! Локи, прохвост! Когда, бишь, последний раз виделись?..

Вспышка памяти: наша последняя встреча.

Черное, в тучах, небо, яростные порывы пронизывающего ветра, черная потрескавшаяся земля с редкими островками истощенной бурой травы, подобными клочьям волос на черепе. На берегу бурой реки, вязкой и маслянистой, лежит покосившийся Нагльфар — корабль из ногтей мертвецов, мой корабль. Я вывел его из подземного царства моей дочери Хель, заполнив моими детьми — великанами и чудовищами, ибо я шел на Рагнарек; слева от корабля скользил многокилометровый змей Ермунганд, справа легко бежал волк Фенрир, оба — мои сыновья от великанши Ангрборды. И вот этот гигантский корабль лежит на боку, сходни опущены, а черная бескрайняя равнина заполнена бьющимися богами, разбившимися на пары и тройки, качающиеся, кружащиеся, словно в инфернальном танце. Годовалый сын Бальдара убивает слепого Хеда, мстя за своего отца, убитого прутом омелы. Передо мной оскаленная пасть Хеймдаля, его яростные, налитые кровью глаза, но под яростью таится страх. Светлейший из асов боится меня, он слишком хорошо помнит наш прошлый бой. Но он атакует, и скрещивающиеся мечи высекают искры. Я не могу умереть, пока не увижу судьбы Одина, и бьюсь яростно, постоянно поглядывая в сторону, туда, где Один бьется с Фенриром. Мой сын закидывает лапы ему на плечи и, уронив на спину, вгрызается в горло. В следующую минуту их заслоняет толпа сражающихся. Я облегченно вздыхаю и только теперь обращаю внимание, что тесню Хеймдаля, и тот порядком запыхался, а в его глазах повисла тоска проигравшего. Это я переборщил: еще чего не хватало — выжить в Гибели Богов. Я раскрылся. Глаза Хеймдаля вспыхивают яростной радостью, он думает, что я ошибся, и в мгновенном выпаде пробивает мечом мою грудь. Воздух резко выходит из меня, рот наполняется кровью, на глаза падает багровая пелена, все решилось, и я позволяю себе расслабиться — я глубже надеваюсь на меч, сокращая расстояние, и разрубаю замершего, растерянного аса от левого плеча до печени. Секунду мы стоим вплотную, пришпиленные друг к другу, ближе, чем любовники, дышим одним дыханием, смотрим в глаза, но видим лишь кровь. А потом я умер. И Хеймдаль тоже.

— …Уж тыщу лет не виделись!

— Больше, Хеймдаль, — тепло улыбнулся я, удивляясь, до чего приятно услышать свое старое имя.

Тряхнув заплетенной во множество косичек бородой, ас обернулся куда-то в заросли:

— Эй, девочки! Глядите-ка, кто к нам пришел! Это же сам старик Локи!

— Не-е, — проворчал я выглянувшим нимфам. — Я всего лишь темный египтянин.

Хеймдаль захохотал еще заразительнее, задрав бородищу в зенит.

— Все тот же шутник, хоть и вернулся в родные пенаты. Иди к нам, Локи!

Умиротворенный, я упал в душистую траву.

— Девочки, — продолжал распоряжаться Хеймдаль, — позовите-ка подружек от водопада, пусть мой друг не скучает!

Друг. Плотно мы общались лишь дважды, и оба раза между нами сверкали клинки. В первый раз он в образе тюленя охранял драгоценный Брисингамен у камня Сингастейн, а я должен был принести побрякушку Фрее. Он был в расцвете сил, Хеймдаль, но я побил его в словесной перепалке, а потом — на мечах. И все равно — друг. Единственный из асов, кого я рад видеть. Может, потому, что мы были честными противниками?

На зов нимф от водопада, потряхивая грудями, прибежали пять красавиц. Я выбрал три тела, увлек их на траву и прислушался к беспечной болтовне, забавляющего нимф Хеймдаля. Он расписывал им мои подвиги.

— …Шутник был знатный, зарабатывал этим самым себе победы на любовном фронте. Во, историю вспомнил! Приперлась к нам под стены Асграда. великанша Скади: за отца мстить,

Нимфы упоительно смеялись, довольные. Знали бы они, как кусаются волшебницы, какие они тяжелые, и какие следы оставляют орлиные когти на спине. Ободренный Хеймдаль продолжал:

— Ладно. Вот, значит, Скади под стенами хмуро на наших скоморохов поглядывает да таран из руки в руку перебрасывает. А шутников у нас все меньше и меньше. Вот тогда-то все медленно оглядываются на Локи и пальчиком его: иди-ка сюда, дружище. Видишь вон ту хиленькую очередь комиков? Становись в конец. Локи поругался, поплевался, но к очереди пристроился. На лице прямо-таки работа мысли проявилась. И вдруг как заорет: «Эврика!» Архимед аж из своей ванны высунулся, плюнул и назад плюхнулся, да вдруг давай за Локи повторять и прыгать в этой ванне, радуясь чему-то. Народ пальцем у виска покрутил и продолжил наблюдать за Локи. А тот продолжает козла, который тут рядышком пасся, звать: «Эврика! Я кого зову?! Иди сюда!» Козел подошел, на свою голову. Тогда Локи взял его за бороду и привязал к своим, извиняюсь, достойным причиндалам. В таком виде и выперся за ворота, руки — в боки, под возмущенное блеяние Эврики. Тут-то Скади и расхохоталась. Такой юморок у девушки оказался. Вот так спас Локи Асгард от разрушения, а сам обзавелся супругой.

Да, мне всегда не везло с женами.

Когда меня притащили, связанного кишками собственного сына, под это свинцово-серое небо, под нисходящие ледяные потоки воздуха, крючьями пронзили предплечья и голени между костей и растянули промеж трех скал. Скади повесила надо мной змею. Она раскачивалась, орошая меня ядом, и яд, словно щелочь, жег и разъедал мою плоть. Я орал и бился, пока мог… И ведь была девушка. Сигюн. С плачем подбежала она ко мне и, подставив свои ладони, ловила капли. Скади хотела ударить и прогнать ее. Пусть, сказал Один. Оставь ее. Посмотрим, надолго ли ее хватит… Надолго? Не помню. Я не ощущал времени. Мир был обернут багровой вуалью. Я уже не мог орать, не мог даже хрипеть. Время было мехами огромной гармони: бесконечность жгучей боли и миг ожидания следующей капли. Я даже не мог тогда толком осознать, что Сегюн для меня делала; короткие секунды, которые она мне дарила, просто исчезали в блаженном забытье, таяли в следующих вспышках боли. Смутно помню дрожащие пальцы, странно тонкие и прозрачные, в каких-то красных, влажных ошметках, местами белеющие ноздреватой костью. Она плакала, но старалась уменьшить мои страдания. А потом исчезла. Не стало ничего, кроме бесстрастного неба, обрушивающего на меня холодные пронизывающие ветра, изломов скал, бездны под голой спиной и вертикальных желтых зрачков. А потом появился Один. Какое-то время он стоял в тени одной из скал и просто молча смотрел на меня, а у меня не было сил даже ненавидеть его. Потом все скрыла багровая пелена, а когда она пропала, змеи уже не было. Один стоял надо мной.

— Зачем ты это сделал? — наконец спросил он.

Я молча смотрел на него, бывшего когда-то смертным и ставшего богом и главой богов. Я уважал его за это, но не мог подчиняться, ведь когда-то я входил в эннеаду. У меня вообще было мало общего с остальными асами, я так и не смог унизиться настолько, чтобы действительно ВОЙТИ в их семью. Я так и остался хтоническим демоном, божеством-одиночкой, не-вашим-не-нашим. Я смотрел на Одина и, даже если бы был в силах говорить, не знаю, как объяснил бы ему то отвращение, что испытал вдруг на пиру морского великана Эгира, я, входивший в эннеаду, глядя на них, заросших, всклоченных, гогочущих, жрущих руками, измазанных жиром, с кусочками пищи в спутанных бородах… коллег. Молодых богов. Я вдруг с ужасом подумал: «Что я здесь делаю? За этим грубым столом, в этом варварском, аляповатом, без искорки изыска зале? Посреди таких?.. Я?! Сам похожий на них?!» Чувство юмора, до сих пор позволявшее немного подсластить окружающее для меня самого, предало меня: я стал их шутом. И чтобы скрыться от боли прозрения, я вскочил на стол и, распинывая еду, заорал

— Не ответишь? — вздохнул Один и тоскливо оглядел горы. — Знаешь, — кривая усмешка, — некоторые считают меня твоим братом Бюлейстом.

И тут я узнал его. И по моим расширившимся зрачкам он понял, что узнан. Снова усмехнулся:

— Значит, это ты оживлял прообразы людей?

Я не ответил, не в силах понять — зачем?!

— А я сразу же тебя узнал.

— Зачем? — прохрипел я.

— Так же, как и ты. Решил начать все заново. В новом обличии, в новом пантеоне, со свежим потенциалом и старым опытом.

— Но ты же… победил.

Лицо Осириса вдруг стало злым. Он приблизился ко мне:

— Ты оскопил меня.

— И?..

— Я больше ничего не могу. Все ремесла, которые я изобрел для людей… Я вернулся и хотел сделать еще. Но я… Не могу. Могу только усовершенствовать, а это они и сами…

Я захохотал. Не знаю, откуда взялись силы, но остановиться не мог, даже несмотря на рвущие мою плоть крючья. Осирис брезгливо смотрел на меня и терпеливо дожидался окончания истерики.

— Ну-ну, — наконец произнес он, — очень смешно. У меня к тебе предложение: давай вернем все на круги своя. Снова встанем вместе. Ты даже вернешься на лодку Ра. Только скажи, куда ты спрятал его?

Затаив дыхание, Осирис ждал. Я глядел сквозь него, и, может быть, он считал, что я думаю над его предложением. Но я просто смотрел своей памятью на лотос, на мутные зеленые воды весеннего Нила, на песок, квадратные колонны и портики, на храмы, и мерещился мне юноша с соколиной головой.

— Нет, Осирис, — проговорил я почти нормально. — Я уже понюхал власть, пусть меня обманули, но я сидел на троне. И снова оказаться у его подножия? Нет.

— Лучше здесь, в цепях, — ядовито заметил Осирис.

У меня больше не осталось сил на ответы. Обругав меня, Осирис удалился.

Он вернулся через две недели, растерянный и бледный.

— Не могу, — выдохнул он. Глаза его лихорадочно блестели. — Надоели они мне. Это ложь, это не бегство. Будущего здесь нет.

Я молча смотрел, как он бегает между скал, заложив руки за спину и кусая губы. Самое смешное, что выговориться он мог только передо мной, своим врагом, больше понять его не мог никто. Резко остановившись, он в упор посмотрел на меня:

— Хорошо, места у трона ты не хочешь. Как насчет гордого изгнания?

За время, проведенное без змеи, я отдохнул и мог разговаривать нормально:

— Условия?

— Да какие… — он нетерпеливо отмахнулся. — Просто помоги мне вернуться.

— Приемлемо, — согласился я.

Он еще несколько секунд пристально смотрел мне в глаза, потом разрубил цепи и ушел не оглядываясь.

Сутки я пролежал на скалах, набираясь сил, потом пошел в царство своей дочери Хель. Там я срезал веточку омелы и дал ее слепому Хеду…

Заливистый смех нимф вернул меня в настоящее. Поощренный Хеймдаль продолжал повествование о моих подвигах:

— …в плату Луну, Солнце и Фрею Златокудрую, это у нас ипостась вашей Афродиты, только своя, нордическая, и не такая распутная…

А, это он о том, как великан за полгода подрядился Асград отстроить. Нашел, что рассказывать.

— Так вот, смотрим мы, а ведь он, удод, укладывается в сроки. А платить ужас как не хочется. С Луной и Солнцем-то ладно, а вот Фрея самим нужна. Ну, мы к Локи. Не то чтобы он стрелочником был, просто умел улаживать проблемы. А великану конь помогал, Свадильфари. Вот Локи поскреб бородищу, обернулся кобылой и давай конягу от работы отвлекать. И отвлек-таки! Не успел великан самую малость, и в награду ему согласно контракту башку оттяпали. А Локи понес. Родил жеребца. Так что в вопросе полов наш Локи развит всесторонне!

Они хохотали, мне было немного неловко, и, чтобы прогнать это чувство, я обнял двух ближайших ко мне нимф, они тут же охотно прильнули ко мне. Их груди были упругими и большими, у меня слегка закружилась голова. Третья выбранная мною нимфа — классическая белокурая красавица — призывно смотрела на меня и играла пальчиком промеж сверкающих вишневых губ. Взглядом я приказал ей раздвинуть ноги, и она развела колени, но чуть-чуть, так, чтобы оставались тень и тайна. Острые язычки нимф щекотали мне шею и ухо, их пальчики ловко управлялись с моей одеждой и готовили меня для белокурой, а я был уже совсем готов, и она неторопливо облизнулась и склонилась над моими ногами. Из-за ее спины на меня иронично поглядывал Хеймдаль, нимфы помогали ему войти в белокурую сзади…

Потом была ночь, и в прозрачнейшем небе переливались чистейшие звезды. Где-то во тьме журчала вода. Трава шелковисто обнимала спину, воздух был насыщен ароматом ночных цветов. Белокурая, утомленная нами до полного непотребства, спала, рассыпав волосы по моим ногам, часть нимф разбежались, часть — сменились, наяда капризно требовала, чтобы ее отнесли обратно в водоем; лежащий на спине, заложив руки за голову, Хеймдаль отстраненно предложил ей, чем занять ротик, наяда грубо отказала ему, подумала и все же приняла предложение: так уж они устроены, Пан долго и старательно выводил породу. Я обнимал невидимую в темноте нимфу и тихо радовался, что она не пытается меня распалить.

— Огня, — негромко приказал Хеймдаль, и в кронах деревьев засветились разноцветные фонарики, залив поляну ненавязчивым светом.

— Фрукт, — ухмыльнулся я и слегка удивился, когда ко мне наклонились ветви ближайшей яблони. — Мне нужны витамины, — объяснил я ухмыляющемуся Хеймдалю, сорвал яблоко и с хрустом вгрызся в сочную сердцевину.

— Минет моему другу! — провозгласил ас.

— Отвали, — добродушно отмахнулся я.

— Наконец-то Локи заговорил нормально. А то вот смотрел на тебя и думал: что же это делает с нами одиночество и воздержание.

Я хмыкнул.

— Не, — балагурил Хеймдаль. — Я сделаю тебя прежним.

Я зевнул:

— Оставь. Если бы я хотел быть Локи, я бы не устроил Рагнарек.

— Но и Хонсу ты оставаться не хочешь.

Я вздрогнул: не ожидал от него такой проницательности, — нацепил на лицо непонимающее выражение и повернулся к нему. Хеймдаль иронично, как весь вечер, смотрел на меня и наглаживал наяду по ритмично двигавшейся головке:

— Одем была в моем ареале.

Я подскочил. Сердце гулко билось о ребра.

— Давно?

— Недели три назад.

— А что ж ты раньше?..

— Да разве ж тебя найдешь? — развел руками Хеймдаль. — Кроме того, я сам недавно узнал.

Я уже был на ногах и нетерпеливо топтался:

— Пойдем скорее!

— Подожди, — заявил Хеймдаль. — Я должен сначала кончить: прерванный половой акт ведет к импотенции.

Он злорадно улыбнулся и закрыл глаза.

3. Прикосновение

Мегаполис,

Человек закуривает сигарету, тлеющий кончик умиротворяет. Медленно извиваются белесые змейки дыма. Он смотрит, как они клубятся и переплетаются в воздухе, на миг складываясь в фигуры, и в них он узнает образы мучивших его снов. Он не помнил их наутро, но просыпался измотанный, как после бессонной ночи, однако весь день его тянуло погрузиться в них вновь, лихорадочный огонь переворачивал его внутренности, не давая покоя, пока светит солнце. Уже месяц их нет, и вначале он не находил себе места, хоть что-то в закоулках души восторженно вопило: «Спасен!» — у него было чувство, будто он лишен чего-то запретного, ему не предназначенного, гораздо большего, чем он, но коснувшегося его ненароком своим крылом. До этих снов смысла в его жизни не было, да и сны не несли в себе смысла, но они делали так, что смысл становился не нужен. Они медленно убивали, но дольше них и не стоило жить. И вот сейчас, с уже притупленной болью утраты, он напряженно вглядывался в табачный дым, стараясь припомнить хоть что-нибудь из тех снов, и некоторые изгибы заставляли сладко ныть его сердце, другие оказывались преисполнены такого эротизма, что его мошонка сжималась, но память не возвращалась никак.

Сегодня прижало сильней, чем обычно. Хотелось выть или выброситься из окна прямо на высоковольтную сеть, с которой работали электрики.

«Мне нужно к психоаналитику», — вдруг остро понимает он. Только так он может сохранить свой разум. Он встает и, не зажигая света, надевает пальто, шарф, шляпу. Он забывает запереть за собой дверь. Шагает по улицам среди десятков себе подобных, и это немного успокаивает его. Поземка ласкает его ноги, электрический дождь разбивается о поля его шляпы. Люди улыбаются вокруг, они — ноги прогресса, мерно вступающие в следующий век, за порог неизвестного, и с ними туда текут реки автомобилей и импульсы компьютерных сетей. Но ему нет до этого дела. Он все дальше выпадает из реальности. Отсветы реклам играют на затянутом смогом небе, но под его ногами — лунная дорожка, которая ведет его к цели. Он знает, где искать психоаналитика, хотя и не может сказать, откуда у него это знание.

Чуть в стороне от центра города, где машин поменьше, а одежда на прохожих победнее, в просторной витрине светится неоновая ладонь с прочерком судьбоносных линий. Человек уверенно входит в стеклянные двери. Из-за прилавка, заваленного амулетами, пучками трав и перьев, засохшими кроличьими лапками и чудодейственными порошками, на него мутно взирает напудренная полная женщина. Магазинчик освещен трепетными огнями десятков свечей. Он берет одну из них и проходит за прилавок к двери, ведущей во внутренние помещения. Женщина не возражает ему.

Человек проходит коротким коридором, освещенным тусклой желтой лампочкой без плафона. Свеча как будто не нужна, но с ней уютнее, и человек терпит стекающий на пальцы воск. Он поднимается короткой скрипучей лестницей к темно-синей двери. Словно из толщи дерева, проступает символ «анх». Сердце человека пропускает удар, и он толкает дверь. Легкий сквозняк тушит свечу. Человек косится на огарок и, протягивая его перед собой, как меч, входит в темную комнату. Дверь со стуком захлопывается позади него.

С полминуты его глаза привыкают к полутьме.

Комната небольшая, довольно узкая. На покрытом вышарканным паласом полу лежит лунный квадрат от окна, слева громоздятся книжные полки, справа у голой стены стоит кушетка, застеленная мертвенно-белой простыней, у ее изголовья в низком кресле сидит аналитик — тень среди теней. Человек тревожно вглядывается в его фигуру, трудноуловимую на фоне темной стены. Аналитик молчит. Секунды падают в темноту.

— Ложись, — наконец произносит хозяин комнаты.

Человек роняет ненужный огарок, подходит к кушетке и ложится на нее, преодолевая тревожный трепет в груди. Он ерзает на жестком ложе, устраиваясь поудобнее, и почему-то боится смотреть на аналитика, боится увидеть его лицо и потому начинает изучать сеть трещин на потолке. Постепенно это занятие его увлекает. Он начинает узнавать в их переплетении полузнакомые лица. Одно переплетение вдруг ассоциируется у него с запрет-ними снами, и он вздрагивает. Тогда аналитик спрашивает:

— Что тебя мучает?

— Сны, — одними губами отвечает он.

— Чего ты хочешь от своих снов?

— Пусть они вернутся. Я готов и впредь не помнить их, только пусть они вернутся.

— Они так хороши?

— Нет, они страшны.

— Тогда чем они привлекают тебя?

— Страстью. Запретным. Небывалым; Пока их не было, я не жил. А вновь погрузиться в это состояние не-жизни я не могу.

— А ты не боишься сгореть?

— Смерть — адекватная плата за них.

— Ты чувствовал радость, когда просыпался?

— Нет, я вообще не чувствовал радости. Я просыпался в поту и дрожи, испытывая лишь облегчение от того, что проснулся. А через пару часов вновь нетерпеливо ждал сна, хоть и боялся. Пытался спать днем, но сны не приходили.

— Ты любишь боль?

— Нет. Но я думаю, боль здесь — от слишком сильной красоты.

— Там была женщина?

— Я не помню.

— Ты просыпался с эрекцией?

— Нет. Пах горел, как в огне, я был неспособен на эрекцию. На простынях… — на секунду он замялся, — я находил подтеки спермы. Очень много. Два месяца я видел эти сны, и два месяца у меня не было женщины. Два месяца я жил снами. Меня бросила жена. Вот-вот уволят с работы. Мне это безразлично.

— Вспомни чувства, с которыми ты засыпаешь.

— Страх. И нетерпение. Трепет.

— Что ты чувствуешь?

— Меня… Покачивает…

— Маятник часов. Качается… Качается…

— Не-ет… Не маятник…

— …качается… качается…

— Удары… Мягкие… Волны…

— В дерево.

— Да! Волны бьются о борта…

— Ты в лодке.

— Да… Утлая такая лодочка… Море. Бирюзовое, бескрайнее… Нет границы между морем и небом. Я парю в своей лодочке на границе сред…

— Напротив тебя женщина?

— Да… Нет. Я один… Одна. Я сам женщина. Сладко между ног… Я в ней. Нет, она на мне, во мне… Ее нет… Она… будет.

— Что ты видишь?

— Море и небо. В небе пять белых точек. Это ангелы. Они улетают… Мне грустно, одиноко, страшно… Я очень хотела, чтобы они уговорили меня вернуться. Но они не старались, и я зла на них за это.

Молчание, движение трещин, капающие секунды.

— Что ты видишь?

— Море. Оно изменилось. Оно зеленое.

— Где ты?

— На корвете. Ветер полощет белые паруса. Нос зарывается в волны. Я радостен, я плыву, я дышу ветром. Я живу.

— Дальше.

— Море. Оно вспучивается, волны расступаются, корабль качается. Из воды поднимается мокрая спина чудовища. Матросы пугаются, их слизывает волна. Я один на корабле. Чудовище выглядывает из воды…

— Тебе страшно?

— Да… Но еще больше — восхищение. Оно такое… привлекательное… Это она. Самка. У нее черная, блестящая, гладкая спина. Латекс. Это возбуждает. Она огромна, но изгибы ее плавны, они напоминают мне женское тело, затянутое в черную лакированную кожу. Мое дыхание учащается, наступает эрекция. Она смотрит на меня. У нее черные продолговатые глаза, на ресницах — алма-зинки влаги. Ее рот обрамлен трепещущими складками розоватой плоти. Он непристоен и призывен. Она манит меня в пучину. Она готова заглотить меня целиком, но это не прием пищи. Это секс.

— Имя… Как ее имя…

— Ламия! Ее имя Ламия! Она уходит! О! Она изворачивается и уходит в глубину, ее тонкий хвост, черный, раздвоенный… Но она не прощается. Она обещает вернуться…

— Ты находишь ее?

— Ищу… Я хожу по лесам, я ищу ее в темных комнатах, я ищу ее в запретных книгах. Она заставляет меня совершать мерзкие ритуалы, чтобы явить мне то бедро, то кисть, к которым я смогу припасть губами. Я унижен, я загнан в угол. Я ищу ее в телах тысяч женщин, но каждый раз ошибаюсь, и она наказывает меня смехом, когда я уже готов кончить. А когда я наконец обретаю ее, это высшая точка счастья. Ее тело из хромированного металла, ее лицо — лишь намек из стали. В ее вульве — бритвенные лезвия, они секут мой член, ее пальцы разрывают мою грудь, холодные пальцы, они гладят мое сердце. Она высасывает из меня душу. Пусть. Я отдам ей душу, раз она ей нужна. Только пусть дальше двигается на мне; пусть ее лезвия и дальше рассекают мою плоть. Эта боль — благо. Она — божество. Она стоит в обнимку с другими мужчинами. Они нагло улыбаются мне. Я бросаюсь на них с кулаками. Я хочу разорвать их, прогнать вон. Они убивают меня. — Имя… Как ее имя…

— Одем. Ее имя Одем. Она смотрит на восток. Часто смотрит на восток, даже когда принимает меня в себя.

— Куда?

— Туда, куда я плыл.

— Куда ты плыл?

— В новую землю. В новый мир.

— Какой он?

— …Там… жарко… душно… влажно… Там зеленые заросли. В них трубят слоны. Там глиняные берега и мутные желтые реки. Смуглые дети. Там женщины со сладкими улыбками, осиными талиями, крутыми бедрами и крупными круглыми грудями, с точками на переносице. Они послушны, они танцуют. У них равнодушные пучеглазые мужчины. Мужчины статичны, женщины надеваются на них в самых немыслимых позах. Их много, много пар, трио, квартетов и квинтетов. Они завиваются в вертикальную спираль, в высокий храм. Они — барельеф.

— Она властвует там?

— Нет… Я должен проложить ей туда дорогу… Я привожу туда свои корабли. Я жгу их деревни. Я в тропическом шлеме, в рубашке с коротким рукавом, с винтовкой в руках. Слоны растаптывают меня.

— А она?

— Она в прибое. Боль: она весела, она отдается пучеглазым мужчинам в тюрбанах.

— Имя? Ее имя?

— Мара! Ее имя Мара!

— Ты потерял ее?

— Нет… Волны подхватывают меня, уносят в пучину. Я жду, и она отступает ко мне. Она ласково гладит мои щеки, ее голубые волосы стелятся в воде. Мы парим и клубимся друг подле друга. Разноцветные коралловые рыбы щекочут нас. Мы в невесомой, пронизанной лучами солнца синеве. Вот оно — счастье. Я дышу водой, вода — это кислород и водород. Ее ноги обвиваются вокруг меня, ее широкие серебряные глаза очень близко. Ее лоно находит меня. Ее кожа прохладна. Она двигается на мне, она меняет цвет волос, меняет лица и тела… Она — мечта, она — счастье. Я готов кончить, но она становится холодным склизким спрутом, всеми восемью щупальцами она прижимает меня к себе, смотрит пустым черным глазом, я вижу в нем свое перевернутое отражение. Мне не нравится целовать ее твердый клюв. Я плачу, я прошу ее вернуться. Ее кожа становится прозрачной, ее внутренности — как матовое стекло. Стрекательные клетки на кончиках осклизлых щупальцев жгут мое тело, накачивают его ядом, но в этой форме она особенно податлива. Я лихорадочно леплю из нее то, что хочу, но у меня не получается. Приходится начинать сначала. Я не успеваю.

— Имя. Как ее имя.

— Аморфо. Ее имя Аморфо. Она стоит на пьедестале, недоступная и гордая, на нее с уважением косится дьявол. Она обнажена и прекрасна, убийственно прекрасна. Я могу лишь лежать у ее ног, плакать и тянуть к ней руки. Нас тысячи таких у ее ног, в пыли. Она презрительно улыбается, но это счастье — видеть ее улыбку.

— Имя. Ее имя.

— Лилит!!! — истошный вопль. — Я понял! Я все понял! Где ты?! Лилит! Забери меня к себе! Почему ты ушла? Ведь я еще жив!!! Лилит!!!

Аналитик удовлетворенно откидывается на спинку кресла. Человек на кушетке мечется и зовет своего демона. Его глаза открыты и не отрываются от сети трещин на потолке, лишь дрожат зрачки. По его вискам струится пот.

По потолку пробегают синие и красные блики. Воет сирена. Автомобиль останавливается под окном. Через минуту трое крупных мужчин в белых халатах подхватывают человека и уносят, вопящего и корчащегося, вниз. Они не видят меня. Я встаю из кресла и, сопровождаемый лунным сиянием, спускаюсь по скрипучей лестнице, прохожу через магазин на улицу и сворачиваю в проулок. Здесь, широко расставив ноги по обе стороны мотоцикла, меня ожидает улыбающийся Хеймдаль. Луна тускло отражается в хроме бензобака.

— Ну, как прошло? — спрашивает ас.

— Удовлетворительно, — пожимаю плечами я. — Спасибо. След очень свежий.

— И куда же он ведет?

— В Индию, как ни странно.

Хеймдаль хмыкает:

— Небесные танцовщицы. Тебе повезло.

Я вздыхаю и сажусь на заднее сиденье, покрепче вцепившись в черную кожу его куртки.

— Я не представлен в тамошнем пантеоне. Меня там не любят.

Двигатель взревел, стены испуганно отразили звук. Набирая скорость, мотоцикл вырулил на дорогу.

— Ладно, содействия они не окажут, — вновь пожал плечами Хеймдаль, — но и мешать, я думаю, не будут.

— Да они меня на порог не пустят.

— Брось.

— Я-то брошу… Ладно, Хеймдаль, спасибо за все. Ты мне здорово помог, я этого не забуду.

Я воссоздал вокруг себя свой собственный

— С тобой опасно дружить, Локи, — вдруг серьезно сказал ас. — Боюсь оказаться на месте Тора.

Я был спутником Тора. Я бился с ним спиной к спине. Я предал его, связал и оттащил врагам, чтобы отрезать волосы его жене.

— Нет, Хеймдаль, дружище. Сейчас мы с тобой в разных пантеонах. Сейчас меня зовут Хонсу Неферхотеп.

— Пока что, — заметил Хеймдаль.

— Проницательный ты мой, — устало усмехнулся я и отвалил от него.

Минуту «Роллс-Ройс» мчался справа от мотоцикла, потом их дороги разбежались, а еще через минуту обе машины растаяли в первых лучах восходящего солнца.

4. Партия за Ближний Восток

Солнце едва перевалило за полдень, и белый «Роллс-Ройс» катился по дороге, сияя как второе светило. Он следовал вдоль медлительной глиняно-мутной реки, оставляя позади аккуратно выделанные поля, сады, в зелени которых почти терялись вычурные крыши вилл, улыбчивых смуглых людей в богатых одеждах, мужчин в небольших тюрбанах и женщин в сари, с красными точками над переносицей. Долгое время мимо тянулась пустыня — растрескавшийся от жары суглинок, потом начались глиняные домики, с первого взгляда казавшиеся холмиками; изможденные костлявые старики, голые дети, напуганными глазами взиравшие на машину-призрак. Густая пелена пыли долго висела позади.

Он проезжал сквозь высокие города, по запруженным людьми и транспортом улицам, мимо роскошных популярных храмов, не останавливаясь — за красотой ритуалов здесь забыли о. богах, и даже память самих мест скрыли за механическим повторением мантр, закатали под асфальт, — дорога отсюда будет слишком длинной. «Роллс-Ройс» стучал по щебенке, трясся по узкоколейкам, редкие поначалу деревья густели, обнимались лианами, наполнялись пением птиц; редкие небольшие деревушки, затерявшиеся в чаще, в глуши, отмечали собой путь.

Наконец автомобиль остановился у заросшего лианами фасада заброшенного храма под томными улыбками пучеглазых барельефов.

Хонсу вышел из салона и громко хлопнул дверцей. Секунду пощурясь на солнце, он вошел в прохладную полутьму внутренних помещений. Двое стариков-селян, увидев его, шумно выдохнули и бросились прочь. Хонсу не обратил на них внимания. С интересом оглядев статую Вишну, он зашел за нее и шагнул к еле заметному в углу проходу. Оттуда душно тянуло благовониями, коридор терялся во тьме. Хонсу осторожно вошел в нее.

Долгое время он шагал в темноте, ориентируясь в поворотах по холодящему щиколотки сквозняку. В стенах коридора встречались провалы — не то ниши, не то боковые ходы; Хонсу проходил мимо, прислушиваясь. Постепенно он стал различать словно бы шум моря; шагов через пятьсот шум распался на множество бормочущих что-то голосов, эхо носило их по каменным закоулкам, сталкивая и перемешивая. Хонсу прошел мимо, оставив голоса где-то за стеной. Коридор явно уводил вниз. За одним из поворотов Хонсу открылось множество красных мерцающих точек, словно звездное небо. Он шел мимо вставленных в стены курительных палочек. От запаха курений сделалось душно, и Хонсу свернул в первый же боковой ход, спустился на несколько уровней по грубой каменной лестнице и оказался в таком же коридоре, но освещенном редкими факелами. Здесь запах был тоньше; где-то в отдалении в сложном ритме били барабаны. Хонсу вновь пошел туда, где коридор понижался. Вновь послышался шум волн, вновь распался на голоса, коридор раздался в стороны, потолок потерялся в вышине. На полу, поджав ноги, раскачивались сотни людей, бормочущих мантры в сложенные чашечкой ладони. Их глаза были закрыты, лица — потные. Хонсу прошел между ними извилистой тропкой и вновь нырнул в темный зев коридора. Бормотание затихло за спиной, но барабанный ритм продолжал преследовать его.

Коридор вновь расширился, вознесся арками в теряющуюся во тьме высь, по обе стороны пошли застекленные ниши, в которых парили и вращались будды — сначала двенадцать главнейших, затем остальные, чуть больше пятидесяти. Хотя все они были живы, у меня возникла стойкая ассоциация с царством Анубиса. Кажется, я опять забрел куда-то не туда. А кого мне, собственно, нужно? Сам не знаю. Кого-нибудь. Впрочем, случайностей не будет — обо мне уже знают. Сейчас, наиграются, решат, что произвели достаточно впечатлений, и вышлют встречающего. Скорее всего, это будет Ганеша. Он у них улаживает проблемы. Страж отцовской спальни.

Наконец тревожный барабанный бой стих вдали. Впереди звучала чарующая музыка, снова послышался шум множества людей, постепенно оформился в женские и мужские стоны и придыхания, возню и влажное шлепанье тел. Из темной ниши на меня вывалилась смеющаяся обнаженная дэви, посмотрела сквозь меня шальными невидящими глазами и попыталась обнять. Я оттолкнул ее. Шум становился ближе. Коридор вывел в огромный сводчатый зал, заполненный тысячами сношающихся людей — в совершенно немыслимых позах, во всевозможнейших сочетаниях мужских и женских начал. Коридор обрывался в стене на высоте около трех метров. Через зал вел плетеный подвесной мост. Я осторожно ступил на него. Мост скрипел и ужасно раскачивался, провисал под моей тяжестью. Мне совершенно не хотелось упасть в гущу извивающихся тел. В этом не было ничего эротичного. Больше всего происходящее напоминало мне змеиное гнездо. Под телами не было видно пола. Посреди зала мостик провисал в полуметре над полом, в каких-то сантиметрах над потными спинами; я уткнулся взглядом в задранное невидящее лицо: крупные миндалевидные глаза, приоткрытые пухлые губы. Пронизывающий воздух терпкий запах спермы заставил меня брезгливо ускорить шаг.

У противоположной стены мостик растраивался. Чуть поколебавшись, я выбрал средний, самый широкий коридор. Музыка осталась за спиной. Коридор долго петлял, уводя в глубину. Было тихо и пусто. Мною постепенно овладевало раздражение: а что, если они решили вообще проигнорировать меня?

Впереди послышались странные пришаркивающе-стучащие звуки. Я ускорил шаг и вскоре различил высокое «хакающее» дыхание.

Свернув за угол в очередной короткий пролет, я увидел дрожащий прямоугольник красного света, падающий из проема в стене. У вырубленного в камне входа на корточках сидел лысый аскет. Он безразлично взглянул на меня и отвернулся. Проходя мимо, я не удержался и посмотрел внутрь. Там, на округлом возвышении, окруженная неверным светом факелов танцевала Кали. Ее босые пятки задорно топали, черепа на ожерелье сталкивались с приятным мягким стуком, четыре сабли — по одной в каждой руке — со свистом рассекали воздух. Ее узкие глаза пылали в наркотическом угаре, язык, высунутый на всю длину, свисал до высоких круглых грудей, легко и упруго подрагивающих над осиной талией.

Давно забытая дрожь — ощущение опасности — пробрала меня вдоль позвоночника. Танец Кали порождал насилие в мирах ожерелья. Я поторопился свернуть за угол. Там, скрестив обе

Мудро выбрали место: звуки танцующей за моей спиной Кали нервировали. Тем не менее я вежливо поздоровался:

— Добрый день, Ганеша.

Тот сердито повел единственным бивнем:

— Чего тебе здесь надо, египтянин?

— Да вот, на экскурсию пришел.

Ганеша сделал вид, будто не заметил ехидства:

— Насмотрелся?

— Да, но не наговорился, — примирительно сказал я. — В конце концов, я пришел как проситель.

— Ну, — мрачно поторопил слоноголовый.

— У вас появилась проблема. Я тоже оказался заинтересован в ее решении.

Ганеша фыркнул — презрительно, из хобота:

— Интересно, какая это?

— Я думаю, ты знаешь.

— Ты тянешь время.

Я вздохнул:

— Бодхисатвы. Они не становятся буддами. Более того, они откатываются назад, в человеческое.

Ганеша пожал толстыми плечами:

— Да, всегда был определенный процент…

— Но сейчас он растет.

— Да? — ехидно поднял бровь слоноголовый.

— Можно подумать, сам не знаешь. Им мешает Мара. Ганеша в ответ внимательно смерил меня взглядом.

— Мне она нужна.

Ганеша моргнул, но не проронил ни слова. Кали за моей спиной гортанно выкрикнула несколько слов, темп ее танца ускорился.

— Я даже не прошу у вас содействия, — продолжал уговаривать я. — Просто разрешите мне охоту здесь. Я найду ее.

— Мару, — уточнил Ганеша.

— Мару, — согласился я.

Ганеша заметно расслабился и даже улыбнулся:

— Нет, египтянин, не выйдет.

Хоть я и был готов к отказу, но разозлился на удивление сильно.

— Но почему?

— Мы сами справимся со своими проблемами.

— Ганеша, брось. Ну какие между нами могут быть счеты?

— Да уж, между нами-то никаких, — фыркнул хоботом Ганеша. — А представь, если я вот так заявлюсь к тебе в пантеон и скажу: у вас, мол, проблема, я ее за вас решу. Что ответишь?

— Вперед.

— A-а. Вот тут-то между нами разница, — снисходительно заметил Ганеша. — У нас есть гордость. Пойдем-ка, я покажу тебе выход.

Он повернулся и повел меня переплетающимися боковыми ходами. По дороге нам встретилась корова, и я в раздражении отвесил ей полноценный пинок. Корова обиженно замычала и удрала, а Ганеша молча ударил меня в лоб. Я не ответил: вокруг было слишком много врагов. Ничего, я отвечу позже. Пожалеете вы, что прогнали просившего.

Интересно, чтобы вновь стать собой, мне нужно найти Лилит; чтобы найти Лилит, мне надо вновь стать собой. Ладно, в любом случае дороги к Лилит и к себе лежат рядом.

За очередным поворотом открылся неожиданно яркий округлый выход. Ганеша вывел меня на узкий карниз в стене глубокого, пробитого насквозь слепящим солнцем каньона. Здесь, в сотне метров от песчаного дна, в скале был вытесан фасад храма — с колоннами и извивающимися обнаженными женщинами на барельефах; мы стояли в арке входа.

— Лети, если можешь, сокол, — усмехнулся Ганеша.

— Мы хоть и звероподобные, — огрызнулся я, — но не потому, что нам во младенчестве папаша башку отчекрыжил.

Ганеша побагровел. Сейчас столкнет, и это будет недостойно.

«Я не сокол. Я — осел», — с ожесточением подумал я и прыгнул вниз. «Роллс-Ройс» уже дожидался меня. Вскочив за оплетенный золотыми нитями руль, я рванул автомобиль вдоль по каньону, оставляя позади желтоватую завесу песка, неторопливо клубящуюся в горячем воздухе. Дно каньона повышалось и вывело меня на высотное бескрайнее плато, изрезанное такими же ущельями. Петляя между ними, я пронзил с полсотни миров Ожерелья и наконец увидел врезанное в скалу основание ажурного моста, тянущегося над золотым песчаным пляжем и дальше — в перспективу, через море, упираясь в горизонт и теряясь там. Автомобиль вкатился на мост, и он загудел под колесами, отвыкший от движения за века пустоты. Летящая навстречу серая полоса, однообразные пролеты, безоблачная синева угнетали. Я откинулся на кожаную спинку сиденья, придерживая руль двумя пальцами. И занялся просчетом моих дальнейших действий.

Наконец море закончилось, мост вывел меня к разбитым останкам шоссе, делящего напополам неширокий пляж и хвойный лес. Я вновь принялся тасовать миры ожерелья, приняв за сопрягающую точку «этот лес, и вскоре он раздался в стороны, открыв зеленую холмистую равнину. Асфальт под колесами сменился пыльным трактом. Пронзив реальность в последний раз, я вынырнул в пространстве Ареса, и с очередного холма мне открылись высокие шпили его пятигранного замка, украшенные яркими разноцветными лентами и флагами. К подъемному мосту не поехал, остановил «Роллс-Ройс» у небольшой мраморной ротонды, вошел в ее тень и устроился на низенькой скамье.

Хозяин не заставил себя ждать. Вначале я услышал заливистый собачий лай, потом к ротонде, резвясь, выскочили две белые гончие, а за ними показался он сам — высокий, бронзовокожий красавец с выгоревшими на солнце волосами. Одет он был в кольчужную юбку и сандалии на высокой шнуровке, в руке держал копье, над его головой кружился коршун.

Арес поприветствовал меня, вскинув копье. Улыбаясь, я поднялся ему навстречу, сам удивленный радостью встречи.

— Давненько ты не появлялся, Хонсу. — Арес устроился на скамье напротив меня через стол и звонко хлопнул в ладони. Из-за деревьев появились две белокурые рабыни, быстро выставили перед нами бутылку коньяка, рюмки, холодную копченую дичь, фрукты и исчезли так же незаметно, как и появились.

— Да занят был, — неопределенно отозвался я.

Арес белозубо улыбнулся:

— Наслышан. Время синхронизировал?

Слегка удивленный его осведомленностью, я кивнул:

— Точно. Несколько последних веков была самая ювелирная работа.

— Ну-ну. И как успехи?

— Не все, конечно, решено: слишком много пантеонов и летоисчислений. Но семьдесят пять процентов населения Ожерелья в этом году встречает третье тысячелетие. От разных отправных точек, конечно.

— Это успех, — Арес слегка поклонился. — Это надо обмыть.

— А у тебя как дела? — спросил я, зажевав коньяк тающим во рту мясом.

— Воюем, — пожал плечами тот. — Давненько ничего глобального не было: так, локальные конфликты, даже Ожерелье сотрясти нечем.

— Скукотища?

— Пока терпимо. Вот, мысль новая появилась.

— И?

Арес хитро взглянул на меня и осторожно предложил:

— А не сыграть ли нам в шахматы?

— Да что вас всех на шахматы потянуло?

— М-м?

— Да нет, это риторически. На что играть?

— На Ближний Восток.

— Опять? — вздохнул я.

— Ну, в прошлый раз ты мне чистой победы не дал. Пат затянулся, он меня не устраивает.

Игра займет время, поэтому я ворчал, уже зная, что соглашусь: мне была нужна его помощь.

— А почему я? Кто куратор региона? Аллах? Вот пусть он и играет.

— Аллах — это Уран. Иди-ка позови его сыграть, — тяжело вздохнул Арес.

Да уж, Пта на тебя даже не посмотрит, занятый своими демиургскими мыслями.

— А ты все-таки Ваал, — закончил Арес.

Я нахмурился:

— Был. Давно.

— И все же.

— Ох, не люблю я этот регион. Да и раньше не любил.

— Ладно, — вздохнул бог войны. — Давай

— Гарпун. Но лучше уж в шахматы.

Драться с Аресом на любом оружии — гиблое занятие. Не то чтобы он был мастером, просто оружие ему подчиняется — на то он и бог войны. Он мне нужен: Афина за мое дело не возьмется. Она за «справедливые» войны, будто такие бывают. В самой наиосвободительнейшей войне из более чем половины эпизодов выглядывает вероломный Арес.

— Сделано, — обрадовался Арес, и на столе появилась широченная доска в двенадцать тысяч клеток. Фигуры были уже расставлены: жалкая кучка моих подразделений сгрудилась в центре доски — люди выстроили себя сами, как смогли. Со всех сторон их окружали рассредоточенные по заграницам цвета Ареса. Сейчас он был умней: никаких танков, морской пехоты — одни ракеты и авиация. Конечно, танки маячили где-то на периферии, но если они и пойдут, то — по пеплу.

Я произвел легкую перегруппировку у себя, подкупил комплексов ПВО, оценил информационное обеспечение и тут же нашел дыры в грубой, рубленой армейской пропаганде Ареса. Ну, не стратег он, не стратег. Тактик отменный, этого не отнять, но тактика разворачивается в стратегическом поле. Я подпустил своей пропаганды, воззвал к другим слабеньким государствам, восстановил добрые отношения с большим северным союзником… Арес бросил ракеты и авиацию. Я, не особо напрягаясь, раздувал информационную бурю и перепрятывал своего короля. Время стало относительно: за минуты походили дни, за часы — месяцы. Арес сердился и глубоко задумывался, упираясь лбом в жилистый кулак. Я нетерпеливо стучал пальцами по столешнице, тоскливо думая, у индусов ли еще Лилит.

Наконец Арес смахнул введенные-таки танки обратно на транспортные корабли и хмуро посмотрел на меня.

— Опять ты затянул в пат.

— Почему же, — индифферентно заметил я. — Победа твоя…

— Формально!

— Контрибуции, опять же, эмбарго…

— Да подавись ты, — он тяжело вздохнул. — Извини. Но объясни ты мне, неразумному: как?! Ведь я сильнее на порядок! За мной деньги. За мной сильнейшие царства.

— Информация, Арес! Перо сильнее меча. Все мелкие страны боятся, что, растоптав одного из них, ты примешься за другого.

— Правильно, — проворчал Арес.

— Вот-вот. Поэтому их всего лишь надо поставить на уши. Их много. Они возьмут числом. Вмешаться побоятся, но и дотоптать не дадут.

— Политики. Вечно развернуться не даете.

Я иронично поклонился.

— И знаешь что, Хонсу, — хитро заметил Арес, — ты опять опирался на этих. — Он постучал пальцем по северному союзнику. — Что-то ты к ним неровно дышишь.

— Это не я к ним, а они ко мне. Даже в герб себе мое изображение внесли.

— Это за какие же заслуги?

— Да так, — отмахнулся я. — В память одной старой победы.

Арес оставался разочарованным, настало время внести свое предложение.

— Слушай, друг, бросай ты эти шахматы. С ними ты напоминаешь мне павиана. Я помню тебя прикованным к ложу в обнимку с Афродитой…

Арес цинично усмехнулся:

— Этим ее кривоногий муж опозорил в первую очередь себя.

— Да я не про то. Просто, думаю, Афродита с тобой не за шахматные достижения легла.

Арес, улыбаясь, закивал и погрозил мне пальцем:

— Я понял тебя, Хонсу, хитрец. Опять Лилит достать не можешь?

— Точно, Арес, — вздохнул я.

— Кто?

— Индуисты.

— Ого.

— Слушай, но индейцы тоже были сильны, а как ты их, а? От пантеона до сих пор только память в виде перьев летает.

— Да не так уж давно это было.

— Но бомб тогда не было.

— Ага. Только каравеллы да испанцы с мушкетами.

— Неплохо порезвились.

— И все только для того, чтобы ты мог в их владениях следы этой шлюшки поискать. Вот за что тебя люблю, Хонсу, так это за глобальность мышления.

— Я к ним добром просился.

— Ага. А знаешь, как мне от Урана влетело за то, что целый пантеон истребил?

— Пта сейчас увлечен. Ему не до тебя.

Арес задумался.

— Ну же! — настаивал я. — Сам же хотел потрясти Ожерелье. Кроме того, уничтожать пантеон здесь и не нужно. Достаточно отобрать у них кусок территории, внедрить там свои порядки… Просто чтобы я мог туда войти.

Арес поднял голову. Глаза его мрачно мерцали, губы были изогнуты в кривой улыбке:

— Ладно, хитрый египтянин. Вытащу для тебя из огня и этот каштан. Но ты будешь мне должен, Хонсу, понял?

— Я плачу свои долги, Арес, — сурово ответил я.

— Ладно. — Арес легко вскочил на ноги. — Пойду готовиться. Это не шахматишки, за столом не решишь.

У ступенек он вдруг остановился, обернулся ко мне:

— Хочу обговорить сразу. Мне может понадобиться помощь Тифона, когда придет время взимать долги.

Во рту у меня пересохло.

Тифон…

Я сидел на троне в тени колоннады центрального зала моего дворца. У меня было другое имя и другое тело. У меня была высокая гостья. Гера.

— Ты не хотел бы войти в наш пантеон? — спросила она.

— Знаешь, я как-то не думал над этим. — Я почесал подбородок: мысль о новом ареале была заманчива, особенно в сложившихся условиях позиционной войны.

— Ты не успел войти во время творения мира, — продолжала Гера. — Но ты можешь сейчас, со своей великой битвой.

— Да, еще одна ипостась может оказаться переломной. Осирис…

— Здесь его зовут Зевс.

— Да. Он успел.

— Он успел, — согласилась Гера.

— Но как я войду? Мне нужно родиться…

— И в чем проблемы?

— В приличных родителях.

Гера обольстительно улыбнулась, похотливо изогнулась и огладила руками свое роскошное тело, натягивая голубой шелк:

— А я чем плоха?

Я с интересом оглядел ее и подумал, что неплоха она в другом смысле, а быть рожденным от третьей жены греческой ипостаси своего врага не очень-то почетно, но уточнил:

— А кого в папаши? Зевса?

Гера гневно изломила бровь.

— Еще чего! Он кобелит направо и налево, более того, умудрился дочурку из головы родить совершенно без моего участия…

— А! Так это просто месть?!

— Не мешало бы. А тебе вообще одни плюсы. Ты будешь рожден от Геи. — Гера улыбнулась, видя мое удивление. — Почетно?

— Почетно, — осторожно согласился я. — Только ваша ипостась Гебы — женского рода. И ты тоже.

Гера хохотнула:

— Давно у нас не был? Загляни на один островок…

— И все-таки мне хотелось бы знать подробности.

— Я ударю по земле, и ты родишься.

— Незамысловато.

Гера не обратила на мое замечание внимания.

— Подумай. Зевс рожден от Крона. Крон — от Геи. Ты — прямиком от Зевсовой бабули. В нашем пантеоне у тебя будет преимущество.

Я лихорадочно обдумывал ее предложение и не находил изъянов.

— Ну что? — нетерпеливо спросила Гера. — Согласен?

— Согласен, — решился я.

Гера довольно вздохнула, вновь обольстительно улыбнулась и расстегнула застежку на плече.

— Нужно закрепить соглашение.

Третья жена Зевса была очень хороша, ее глаза влажно мерцали, и я не хотел противиться этой влаге.

Через девять месяцев я стал титаном.

Арес выжидающе смотрел на меня.

— Тифон сброшен в Тартар, — хрипло ответил я.

— Насколько я понимаю, — лукаво улыбнулся любимец Афродиты, — мы для того и ищем Лилит, чтобы он вернулся.

«Мы». Интересно, Арес, зачем тебе столь одиозная фигура, как Тифон?

— Пока. — Арес весело зашагал к своему замку. Я помахал ему вслед, думая, я ли втянул его в эту авантюру или это он дирижировал сегодняшним разговором? У него не хватило бы ума просчитать на несколько шагов вперед. Или за ним кто-то стоит?.. Кто?

Паранойя.

Он не мог знать, что я приду к нему, тем более С ЧЕМ приду. Арес уважает силу. Меланхоличный Хонсу ему неинтересен. Он видит во мне Ваала, Тифона. А сейчас просто попытался грубовато выразить мне свое расположение. Может такое быть?

Вряд ли.

Хорошо, он что-то планирует, весьма расплывчато и долгосрочно, потому что Тифон еще даже на горизонте не мелькает. И всех, кто может быть ему полезен, толкает в долговую яму. А такое может быть?

Запросто.

Облегченно вздохнув, я направился к «Роллс-Ройсу», мечтая о своем замке в горной стране и о лунном свете. Я уже успел устать от солнца.

5. Альянсы

Хозяин вновь сидел на троне в лунном зале, и фреска с его арканом тускло светилась за его спиной. Тикали, шелестели и журчали тысячи часов, но впасть в прежнее пассивное безразличие ему не удавалось, да и не хотелось. С трудом сдерживая нетерпеливую дрожь, он вслушивался в новости с Ожерелья Гебы.

Празднование третьего тысячелетия благополучно завершилось. Природа возрождалась, следуя примеру Осириса. Две очумевшие вконец реальности-бусинки схлопнулись, на две перекинулась жизнь. Угрюмые бородачи в чалмах расстреливали из танков затерявшиеся в горах гигантские статуи будды Шакьямуни. Арес, похоже, слишком рьяно взялся за дело. Да и слишком издалека.

Устав ждать, я вскакивал с трона и принимался бегать по лунной дорожке между колоннами, тревожа недоумевающую пыль. Раздраженные моей активностью духи попрятались в темные закоулки.

Чтобы немного остудиться, я часто выходил за ворота своего замка, плутал продуваемыми со всех сторон ущельями, пока не находил первых ступеней нисходящей хрустальной лестницы — каждый раз в новом месте. Я начинал спуск, и иногда мне по дороге попадались растерянные люди со счастливыми шальными глазами. Чтобы попасть сюда, они изгибались в немыслимых медитативных позах, вдыхали ядовитые курения, пускали в кровь всякую гадость. Они были обречены умереть после своего путешествия. И все-таки они шли. При виде их я вспоминал мужчину, тоскующего по Лилит. Она ведь садилась ему на грудь, мешая дышать, почему же он жаждал новой встречи с ней? Нет, я не понимаю людей.

Хрустальная лестница уводила меня все ниже, сквозь облака, и, когда серая пелена выпускала меня, внизу все еще были горы, но уже другие — окрашенные нежнейшими оттенками розового, красиво очерченные, основательные, покрытые сверкающими снегами и стройными высокими соснами.

Лестница спускалась к уютной долине, устроившейся между горными грядами, как в ладонях, озаренная рассветом. Так было здесь всегда, сколько я себя помню, — уже больше ста миллиардов лет. И так же, как всегда, посредине сверкает хрустальный павильон, и, как обычно, из него навстречу мне выходит человек в светлом костюме, с двумя изящными револьверами за поясом. Охранник спящей красавицы.

— Здравствуй, — спокойно говорит он. Он не называет меня по имени, никогда. Сколько я себя помню, ни по одному из моих имен.

На лице его привычные усталые морщины.

Он приглашает меня в свои комнаты, поит кофе с коньяком, говорит об оттенках утреннего неба, о тональностях тишины, о переливах птичьих трелей. О течении времени. Он лучше меня знает, что такое время. Этот павильон и он были здесь еще до моего рождения, и, страшно подумать, может быть, до появления Пта: раньше я этого у охранника не спрашивал, а теперь он говорит, что не помнит. Кто его знает, может, и вправду не помнит.

— Что самое ужасное из того, что ты видел в жизни? — спрашиваю я и сам удивляюсь, до чего трепетно ожидаю ответа.

На секунду задумавшись, он отвечает:

— Я видел, как состарилась Елена Прекрасная.

Я этого не наблюдал — как-то не задумывался даже, — но, представив, соглашаюсь.

В конце я прошу его показать мне Полину. Охранник неожиданно соглашается и ведет меня ухоженными коридорами с гобеленами на стенах.

— Раньше я боялся пускать к ней кого-нибудь: не дай бог разбудят, — говорил он. — А теперь боятся все остальные. Мы обросли бытом, нам есть что терять. Кто знает, что случится с миром, если поцеловать Полину?

Мы замерли на пороге просторной светлой спальни. Множество стрельчатых окон от пола до потолка рассеивали свет зари ажурными складками тюля. Посередине, на округлом ложе, среди смятых шелковых простыней спала девушка. Ее белокурые волосы разметались по подушке, щеки были покрыты легким румянцем. Ее грудь нежно вздымалась и опускалась. С легкими невнятными звуками она немного ворочалась, ее ресницы трепетали, готовые распахнуться, и меня вновь пробрала дрожь: ведь перед пробуждением снятся самые яркие и живые сны. И самый чуткий сон — перед пробуждением. А если вначале заснула эта девушка, а уж потом появился Пта?..

— Она в этом состоянии уже сто миллиардов лет, — я шепотом попытался успокоить самого себя.

— Это для нас, — возразил охранник. — Для нее прошли считанные секунды.

Я больше не мог смотреть, как готовятся открыться ее глаза, и, почувствовав это, охранник вывел меня наружу.

Осознание того, что светлые глаза могут распахнуться в любое мгновение, делало бессмысленными любые планы и интриги. В эти последние мгновения хотелось просто надышаться миром: горами, снегом, рассветом. И я дышал, дышал полной грудью, но секунда падала за секундой и ничего не происходило. Я удивлялся, как живет охранник? Постоянное ощущение занесенного над головой меча свело бы меня с ума. И поэтому я уходил и, поднимаясь по лестнице, приходил в себя. В конце концов, ситуация не меняется уже огромное количество лет, да и не знает никто, случится ли что-нибудь при пробуждении Полины.

Эти посещения помогали мне ждать дальше и вслушиваться в новости с Ожерелья: серии ядерных ударов по землям многочисленных желтокожих людей, геноцид индуистов, теракты с горного пояса — и недоумевать, и вновь беспокойно гулять по ущельям и изломам скал, четко контурирующимся на фоне огромного лунного диска.

А когда

Я молча разглядывал его.

— Мои приветствия, Себек.

Я на миллиметр склонил голову:

— Как дела на Небе, Страж?

— Змей ходит в своих глубинах, но на священную ладью не покушался.

Я ностальгически усмехнулся — Гор занял мое место. Когда-то я стоял на носу барки Ра, сжимая в правой руке гарпун, и мир был юн тогда, и змей Апоп тоже — юн и нагл.

— Я должен сказать тебе, Себек, что в своих поисках ты заходишь слишком далеко.

Я напрягся, хотя чего-то подобного и ожидал.

— Кого ты представляешь? — осведомился я.

— Отца, — лаконично ответил Гор.

— А чего же он сам не пришел?

— Ты знаешь.

— Знаю, — грустно согласился я.

— Тогда не уводи разговор.

Получил? Получил.

— К отцу приходил Шива. Он не хочет ссоры. Отзови своего союзника.

Я ухмыльнулся, про себя, конечно:

— Зевс пусть отзывает.

— Арес закрылся. Доступ только от тебя. Он играет, он сделает невинное лицо. Зачинщик ты.

— А почему ты считаешь, что ТОЛЬКО я?

Гор по-птичьи повернул голову направо, чтобы лучше меня видеть, и моргнул:

— А кто еще?

— Думай, Гор. Ты же у нас умный. Раз Осирис поручил это дело тебе, ты и потей.

— Я всего лишь вестник, — с отвращением признался Гор. — Другими полномочиями отец меня не наделял.

Я позволил себе нарочито расслабиться: откинулся на спинку трона, заложил ногу на ногу. Это было оскорбительно.

— Отец… Еще один вопрос, с которым нужно разобраться.

Гор переступил с ноги на ногу, перехватил винтовку, закрывшись ею. Волнуется. Наверняка что-то подозревает, иначе в нашей схватке не нанес бы удара туда, куда он нанес.

— Не пытайся меня запутать, Себек. Я хорошо знаком с обстоятельствами своего рождения.

— Это тебе кто рассказал? Исида? Или сам Осирис?

— Не важно.

— Тот?

— Не имеет значения.

— Так послушай теперь мой вариант, — я разозлился неожиданно для самого себя. — Несколько лет мы с ним открыто не конфликтовали, кружили и прощупывали друг друга, ловили на ошибках. А потом я побил Апопа и поверил в себя. А Гера нивелировала его преимущество, введя меня в свой пантеон в ипостаси Тифона. Я порождал драконов, Гор. Я был готов ударить по обеим ипостасям Зевса/Осириса. И время играло против меня. Тогда я взял семьдесят два раба и пришел на устроенный Осирисом пир. Они сидели за двумя длинными столами — Осирис во главе, — кушали и тихо смеялись. Когда я распахнул двери и вошел, наступила тишина. За моей спиной в зал входили рабы и выстраивались вдоль стен. Шестеро внесли роскошный резной саркофаг и поставили его на стол, сбросив на пол яства. «Это мой подарок тебе, брат, — сказал я ему. — Примерь его». Ритуальные предметы всегда были хорошим тоном в нашем пантеоне, но мой поступок был предложением капитуляции, и все понимали это. Осирис сидел на троне очень прямо, я стоял, широко расставив ноги и расправив плечи. Во мне бушевала сила. Я ликовал, глядя на его бледность. Я знал, что он откажется, и предвкушал резню. Когда он вежливо сказал «нет», я в три шага подошел к трону и ударил его мечом. Ни один — слышишь? — ни один из присутствующих там богов не пытался помешать мне! Рабы разрубили тело на миллион кусков и разбросали по свету'. Я связал Зевса своими змеиными хвостами и вырвал его сухожилия, чтобы он не мог двигаться. Я запер его в Корикийской пещере под охраной драконицы. И началось мое правление. Слушай меня, Гор, дальше будет интереснее! Я пожалел сестру свою, Исиду. Она стала ходить по миру и собирать куски своего мужа. У нее ничего бы не вышло, но ей помогла моя жена, Нефтида. Она многое знала. Она помогала Исиде в поисках, она оплакивала Осириса вместе с Исидой. Она отравила меня, и я потерял много времени во владениях Анубиса, пока он не вернул меня назад, поэтому я не мог помешать им. Они собрали Осириса, бальзамировали его; моя жена охраняла мумию. Исида тем временем искала последнюю часть, ты знаешь, они ее так и не нашли. Но Исида все же зачала тебя. Одной ей известным способом разбудила его жизненную силу, как теперь принято говорить. Ха-ха! Я был этой жизненной силой, Гор! А Исида умела разбудить, о да! Кого угодно! Я брат Осириса, и в каком-то смысле через этот инцест действительно прошла его частичка. Они продолжали собирать куски, пока ты рос. А когда я вышел из царства мертвых и пошел разрубать тело вновь, у гробницы меня уже ждал ты. Я не мог убить сына, а ты… Ты тоже не убил, ты меня оскопил, следуя своему эдипову комплексу. Зевс вышел из пещеры, пока Гермес держал мою драконицу. Мойры плели нити нашей судьбы. Зевс спалил меня молниями и бросил в Тартар. Осирис воскрес и воцарился. Но! Эти бабы так и не нашли фаллоса, и Осирис оказался бесплоден. Во всех смыслах. Бессилен. Он больше не мог творить. И он ушел царствовать в земли мертвых, потеснив Анубиса. А я…

— Ты все лжешь, — прокаркал Гор и, резко развернувшись, ушел.

Я долго смотрел ему вслед, не в силах унять внутреннюю дрожь. Я ведь тоже лишился потенциала. Силы. Благодаря Гору.

Нервное напряжение не ослабевало и требовало разрядки. Я решил прогуляться до земель Ареса и нашел его в пустыне, погруженного в медитацию на низких зеленых носилках, окруженных шестью воинами в гребенчатых шлемах. Никто не обратил на меня внимания: воины застыли изваяниями, лишь жили ветром разноцветные ленты, обрамлявшие острия их копий. Арес сидел на пятках в очень напряженной позе. Его глаза были закрыты, лицо сосредоточено, локти прижаты к бедрам, лишь в бешеном ритме бегали по воздуху его пальцы, будто он играл на сложном многоуровневом рояле. Иногда он вдруг выбрасывал руку вперед, словно нажимая невидимые кнопки, а однажды, оскалившись в ярости; ударил обоими кулаками по помосту перед собой, собрал в горсть кусок пустоты, растер его меж ладонями и, развеяв по ветру, удовлетворенно расслабился; тогда воины наклонились, подняли носилки, сделали

Я долго наблюдал, как сразу в миллиарде миров Ожерелья воюет Арес, а потом, умиротворенный, пошел приводить в действие свой план.

Я долго брел по пустыне, пока не наткнулся наконец на торчавшую из песка корродированную арматурину, в которой при напряжении фантазии можно было угадать останки знака смерти. Люк нашелся у ее основания, и, с усилием сбрасывая песок, я поднял крышку. Из люка пахнуло затхлым воздухом. Искореженная железная лестница уводила меня во тьму, где-то отбивала ритм капель, пахло застоявшейся водой, но постепенно все это потеряло значение и отдалилось, стало нереальным; вокруг сгустился туман, оставались только ни к чему не прикрепленные, ведущие вниз влажные перекладины. Туман из синего стал багровым и вдруг растаял, а я оказался стоящим на парящей в воздухе металлической платформе.

Надо мной багровело небо, далеко внизу трескалась красная земля, контрастно выделялись на ней хвойные леса, и сверху было видно, что они складываются все в тот же знак смерти. Множество дорог змеилось по этим местам, и все они были заполнены мертвыми, бредущими с востока на запад к отвесной многокилометровой скальной стене, в которой был вытесан фасад с величественными колоннами и гигантской аркой входа, в миллионы раз превосходящей размерами людей, и справа от арки лежал колоссальный, под стать ей, каменный сфинкс. Бесконечный поток струился во вход, и на секунду я представил себе, как сливаюсь с ними и тоже иду по дороге, вхожу под титанические каменные своды, в их густую тень… Дрожь сладкого ужаса пробежала вдоль спины: это будет все, конец, это значит — безвозвратно, — и, сглотнув дикое желание, я перепрыгнул через низкий поручень платформы. Подхваченный воздушным потоком, помчался к фасаду, крытой колоннаде над входом, плавно опустился на нее и долго смотрел на скрывающихся под моими ногами в арке мертвых и на неподвижную спину сфинкса, а потом нырнул во внутренние переходы, в черный тоннель, пронзавший скалу, и вскоре впереди появился свет.

Я вышел на такую же колоннаду, только с другой стороны. Подо мной гекатонхейры держали мост над бездонной пропастью, заполненной мерцающим розовым туманом, — продолжение Дороги Мертвых. Я оттолкнулся от колонны и понесся к противоположному краю расщелины, теряющемуся вдали; и уже исчезла за спиною стена, и все вокруг было объято розовым туманом, и казалось, что я неподвижен, но путь был мне знаком, я терпеливо ждал; и вот впереди появились контуры горной гряды, они приобрели цвет, затем — плотность, потом появилось множество ходов, и поток мертвых разделился по ним; я тоже сориентировался, какая из нор приведет меня к Судье.

Короткий мрачный лаз привел меня к выщербленным гранитным ступеням. Я поднялся по ним и оказался в обширном круглом зале, в самом его центре, плотно окруженный колоннами — наивная защита от непрошеных гостей. Можно подумать, приди я сюда с агрессивными намерениями, они меня остановят. Я просто разнесу их вдребезги. Но сейчас я мирный посетитель, и мне пришлось ворча пробираться извилистым проходом.

Выйдя из лабиринта, я увидел Анубиса. Невысокий, худощавый, с шеи до ног укрытый белыми складками хламиды, он стоял чуть правее колоннады и выжидающе смотрел на меня. На его песьей морде читалось недовольство и отчужденность. Я поднял руку в приветствии. Анубис секунду помедлил, потом кивнул, смиряясь с моим присутствием.

— Как дела в Царстве Мертвых? — осведомился я.

Анубис вежливо поклонился.

— Спасибо, расширяемся.

— А подробнее?

— Подробнее тебе лучше спросить у Осириса. Он тут теперь хозяин.

— Да, — сочувственно протянул я. — А когда-то был ты. Первым и единственным.

Глаза Анубиса мрачно сверкнули, но голос оставался ровным:

— Давай не будем об этом. Я всего лишь судья.

Я перевел дух: это была скользкая тема, ведь Осирис сменил престол из-за меня.

— Расскажи лучше о себе, — продолжал псоглавец. — Я слышал, ты успешно синхронизировал время.

— Да. — И я начал рассказывать, увлекся, и к концу разговора мы уже сидели за низким, уставленным яствами и нектарами столом. Анубис сосредоточенно кивал и время от времени облизывал шершавым розовым языком черную пуговку носа.

— Хорошо, — наконец произнес он. — А как твои поиски?

— Ты же слышал, — ответил я и прямо поглядел в его глаза.

— Слышал, — согласился Анубис. — Поэтому и спрашиваю, зачем нужно истреблять весь пантеон. Повторяешь индейскую историю?

— Ага, ненавижу все, что начинается на «инд», — улыбнулся я, но пес Саб остался серьезен. Не могу же я ему сознаться, что и сам не до конца понимаю мотивы Ареса. — Я, кстати, пришел к тебе по этому же поводу.

Анубис вопросительно поднял уши.

— Гибнет пантеон, — медленно начал я, пытливо вглядываясь в песью морду. — Гибнет религия. Религия бессмертных. Представь, сколько душ стечется в твое царство.

Глаза Анубиса вспыхнули темным пламенем:

— Прервутся цепи инкарнаций… — Он даже приподнялся в волнении и сделал несколько шагов вдоль стола, потом покачал головой и осторожно обронил: — Что ж, это очередной плюс Осирису.

— А почему бы тебе не прибрать их? — заметил я.

— Объяснись. Осирис силен здесь. Он не потерпит вольницы. Войти в индуистский пантеон?..

— Зачем? Еще под горячую руку попадешь. Ты же Аид. Аид полностью твой. Используй эту ипостась, расширяйся!

Анубис резко остановился и посмотрел на меня:

— А какова в этом твоя корысть?

Я выдержал его взгляд.

— Просто хочу вернуть старый долг.

Анубис фыркнул, слегка смущенно, как мне показалось:

— Что ж, спасибо, Бата.

Мне стало тепло: Анубис, наверное, единственный, кто зовет меня одним из старых имен, несмотря на воплощение.

— Увидимся, брат, — я взмахнул рукой и пошел к выходу.

Я тобой прикрылся, Анубис. Ты этого опять не понял.

Выход из изрытой норами стены, уходящей в пропасть, гекатонхейры, держащие мост, сфинкс, красная растрескавшаяся земля с дорогами… У входа в ущелье, ведущее к моему замку, меня поджидал Тот.

— Пришел поиграть в шахматы? — весело окликнул его я, но павиан остался серьезным.

— Отступись, Неферхотеп, — негромко произнес он. — Прошлого не вернешь.

Я нахмурился:

— О чем ты, Глашатай?

Павиан покачал головой:

— Нет! Я говорю от себя! Это рефлексия, Себек. Что ты хочешь от Лилит?

Я надменно смотрел на него, скрестив руки на груди.

— Закрылся, — укоризненно заметил Тот. — А все потому, что ты и сам не знаешь, на что она тебе. Задушить ее? Соединиться с ней? Оба эти пути — и мести и любви — лежат через половой акт, но он не наделит тебя властью. И не возвратит тебе тебя прежнего. Тем более что прежний ты — кастрат.

Я вздернул подбородок:

— Освободи дорогу, павиан.

— Я скажу тебе, чего ты хочешь, — голос его был полон сочувствия, и это бесило меня, потому что каким-то образом позволяло ему лезть в самое интимное, — ты хочешь вернуть молодость. Даже не саму молодость, а ощущения, что сопутствовали ей. Это рефлексия, Хонсу.

Я оттолкнул его и быстро зашагал вниз по ущелью.

— Молодость не вернуть, — летело мне вслед. — Те ощущения неповторимы! Ты не получишь желаемого, ты не получишь даже лжи! Это окончательно сломает тебя, Хонсу!

Мои глаза застлала белая пелена ярости. Схватив из-под ног острый камень, я швырнул им в павиана. Тот прикрылся руками, но все-таки замолчал.

6. Возвращение имени

В последний раз в темном зале, в многоголосом звуке времени, на высоком троне, ритуально выпрямившись, сидел бог, и в лице его мало оставалось человеческих черт. Когда это началось? Когда я кинул камнем в Тота? Когда беседовал с Ганешей? Нанял Ареса? Скорее всего, когда предал Анубиса. Мой облик возвращается ко мне.

Мерно бьют тысячи часов, мерцает витраж за его спиной, дальние двери распахиваются, и на пороге зала появляются две фигуры — высокая и приземистая. Лунный свет бьет им в спины, и они кажутся человеческими. Они идут по колоннаде, приближаются, оформляются в сокологлавого и павиана. Бог на троне сохраняет надменную неподвижность, хотя сердце мое пропускало удар за ударом: я ждал и боялся этого визита, он был неотвратим. Они принесли ультиматум, значит, Арес зашел достаточно далеко.

Посланцы остановились в середине прохода, и павиан заговорил:

— Хонсу Неферхотеп, — его голос разбился о колонны, о невидимый во тьме потолок, о витраж за моей спиной, окружил меня, заклубился. — Я принес слова Осириса. Твои игры превысили все пределы. Ты должен остановить экспансию на индуистский пантеон в течение десяти часов. Мы нашли твоего союзника, он не придет тебе на помощь.

«Нашли». Значит, речь об Анубисе. Он таки отнял у них время, а значит, может быть, они опоздали.

— Ты взываешь не к тому имени, — гордо произнес я.

— Имя не имеет значения, — отрезал Тот. Гор молчал, позой выражая согласие и угрозу. — Важна должность. Ты — аркан Луны. Твой номер восемнадцать. Когда-то, да… Ты был даже Дьяволом, ты искушал и искушался сам, ты был черным, но знал, что огонь может быть светом. Ты не избегал запретного, и, шагнув в него, ты на какое-то время стал Повелителем Всемогущих Армий, арканом шестнадцать. Ты побеждал в вихре разрушений, ты шел сквозь катарсис, и Колесница Победителя катилась по твою левую руку. Потом ты был низвергнут, но даже низверженный ты оставался арканом пятнадцать. Ты сам отрекся от своего аркана, а теперь он занят. Теперь ты — всего лишь Дитя Сыновей Всемогущества. Отрекшийся от своей природы, ты обречен искать себя, и никто тебе не поможет. Ты — мечтатель, замкнувшийся в кругу собственных мыслей. Перед барьером тоски и страха, ты в Туманной Зоне. Пути твои не видны. Ты — сумерки. Посмотри, — павиан указал волосатым пальцем на изображение моего аркана на витраже, — дорога — тебе по ней идти. Одна собака агрессивна — это духи, которые сидят по твою левую руку. Они готовы разорвать тебя, как только ты оступишься. Другая собака лежит — это духи справа готовят предательство. Рак — равнодушные духи, ползущие мимо твоей гибели. Им все равно. Так было и так будет.

— Я борюсь, — прошептал я пересохшими губами, придавленный пророчеством. — Я готов разорвать свой круг мечтаний. Я действую. Я напугал вас.

Павиан презрительно ухмыльнулся:

— Полнолуние закончилось, Хонсу Неферхотеп! Луна ущербна. Ты остываешь.

Я втянул затхлый воздух сквозь сжатые губы и еле сдержался, чтобы не вскочить:

— Пошли вон.

Допустим, луна убывает, но она еще достаточно ярка. Я могу успеть.

— ПОШЛИ ВОН!!!

Я раскрутил время, разрывая еще не окрепшие связи синхронизации. Нити секунд, сшивающие пространства, затрещали, время расслоилось, разделив меня и посланцев Осириса. Они исчезли, а я, стараясь унять дрожь, обнял себя руками. Чтобы вернуться, Гору и Тоту понадобится часов пятнадцать, может меньше, учитывая способности Тота, но Осирис ждать их не станет. Рассинхронизированное время сейчас понесется вскачь, причем в разные стороны. Это задержит его часов на семь. Но он уже знает, что время разладилось, а значит, начнет действовать заранее.

Я должен уходить.

Я вышел в ущелье, в набирающую силу метель. Пригибаясь и преодолевая напор ветра, добрался до полуразрушенной ротонды. Туда с небес упал Арес. Он улыбался во весь рот, и снежинки таяли на его мощном обнаженном торсе.

— Готово, ты можешь спокойно прогуляться по землям будд. Никто больше не возражает, Хонсу.

Я облегченно улыбнулся в ответ:

— Хонсу? — и чуть повернул голову, чтобы ему было лучше видно мое удлинившееся лицо и вытянувшиеся уши. Чуть прищурившись, Арес оглядел меня и слегка поклонился:

— Сет.

Я расхохотался в ночное небо от переполнявшего меня счастья. Горы беззвучно обрушились куда-то вниз, туда же со свистом втянулись снежные вихри, на мгновение от мельтешения снежинок не стало видно ничего, а в следующий миг мои руки уже сжимали бархатистое покрытие руля, кожаная обивка сиденья похрустывала, дорога мягко стелилась под колеса, яркое солнце заливало бесконечную равнину слева и бликами скакало по мутной грязно-желтой поверхности реки справа.

Но безлюдна была эта страна, по пути попадались опаленные развалины хижин, обгоревшие стволы деревьев, истрескавшиеся проплешины ракетных ударов, потрескивающие руины городков, выщербленные колоннады, и не было им тени — солнце безжалостно утюжило белый камень, и наступала моя любимая пустыня.

Потом стали попадаться скопления армейских палаток, и здесь уже сновали беженцы; появилась зеленая трава, живые деревья и деревушки, на площадях которых, гордо задрав стволы, царствовали танки. Мегаполис жил, будто ничего не произошло, но слишком лихорадочной, горячечной была его жизнь, слишком нервно гудели многочисленные автомобили и слишком равнодушно поглядывали местные жители на светловолосых автоматчиков в хаки с засученными рукавами. На украшенной барельефами стене собора висела аккуратная табличка: «Здание является культурной ценностью и охраняется миротворческими силами», — а рядом нажевывал жвачку здоровенный легионер в солнцезащитных очках.

Я миновал город и мчал, вздымая пепел, через километры выжженных ядерными ударами джунглей. Храм, который я искал, был разрушен до основания, лишь обломки косяков напоминали о том месте, где был вход. Рядом на кедре были повешены оба старика-смотрителя. Бритоголовые, в длинных желтых одеждах, они неторопливо покачивались, потревоженные ветром. Ветки въедливо скрипели.

Мрачный, с темным присасывающим чувством, я вышел из машины и хлопнул дверцей: сколько я ни вглядывался по дороге в души встречных, не находил в них

Статуя Вишну, разбитая, полузасыпанная осколками камня и пеплом, лежала поперек входа, откатившаяся голова прикрывала щель в углу. Я отодвинул ее ногой. Коридоры встретили меня тьмой и гулкой, угрожающей тишиной. Камень под ногами растрескался, по стенам расползлась плесень, ее пыльный запах карябал носоглотку. Я шел, вслушиваясь в темноту, переступая через опрокинутые, остывшие курильницы, вглядываясь в пустые ниши. Когда стены расступились, я увидел, что все, кто бормотал тут когда-то в сложенные чашечкой ладони, лежат в разных позах, словно их разметало взрывом… Впрочем, не все: несколько ходили между тел, собирали хрупкие пергаменты с мантрами и лепили на них ценники. Я прошел по телам, живые проводили меня тяжелыми взглядами. Коридоры уводили вниз, свивались в спирали, ломались лестницами. В галерее будд, в их нишах оказались статуэтки — улыбающиеся, трехглазые, похожие одна на другую. Их тоже покрывали пыль и плесень.

А потом я услышал знакомый гул, подобный шуму моря, и, неприятно удивившись этому, ускорил шаг. Гул распался на мужские и женские сладострастные стоны, потом к ним примешался какой-то стрекот. За углом стало светлее, белые отблески легли на стены, потом стены вновь расступились. Здесь половая деятельность кипела с прежней интенсивностью, но появились тяжелые будуарные драпировки, лубочные статуи чуть ли не всех местных божков, кое-где мелькали национальные одеяния. Все это освещалось десятком мощных юпитеров и снималось на несколько камер, а в углах зала стояли столы, к которым тянулись очереди: подписать контракт и получить деньги. Успокоившись, я улыбнулся и свернул в боковой ход.

Винтовая лестница увела меня в глубину, в небольшой округлый зал, освещенный густым мерцанием углей. Здесь, на усыпанном осколками барельефов полу, сидел угрюмый Ганеша. Я остановился перед ним, сложив руки на груди. Через секунду он медленно поднял голову, посмотрел на меня тусклыми глазами и вновь уткнулся в пол.

— Ты хоть понимаешь, что натворил? — наконец тихо спросил он.

Я с интересом молчал.

— Да, вы — побеги ветви Пта, но вы отстранены от людей. Вы не властвуете над душами, не работаете с этой мощнейшей созидающей силой. Религии, которые вы поставили вместо себя, слишком унитарны, умозрительны и индивидуальны. Самокопание… Повод для споров о нравственности. Вы не сможете заменить нас. — Он вновь устало посмотрел на меня: — Зачем?..

— Где Мара? — прервал я его.

Он тяжело покачал головой:

— Ее нет здесь. И уже давно не было.

Что-то оборвалось в моей груди, сердце замерло и долго-долго отказывалось биться. Значит, все зря? Предательство Анубиса? Вызов Осирису?

— Ты лжешь, — прохрипел я сквозь зубы. Но уже поверил ему.

Ганеша вновь медленно покачал головой и злорадно ухмыльнулся:

— Не было, египтянин.

— Ты мне… дал понять… — мой голос не слушался меня, — что она… тут.

Ганеша пожал плечами:

— Да, — тяжело промолвил он. — Мой грех. Сначала я не понял тебя, решил, что ты говоришь про нашего Мару. Но потом разобрался, что речь идет о суккубе. Но не опроверг тебя. Захотелось поиздеваться. Мой грех в крушении моего пантеона. Но он в сотни раз меньше твоего.

— Со своими грехами разберусь сам, — отрезал я. Я не мог ошибиться!

Словно поняв мои мысли, Ганеша сказал:

— Подумай, кто тебя навел?

Я фыркнул: глупости.

— Это был человек.

Человек не мог перехитрить меня. Он рассказывал то, что действительно видел. Слишком навязчиво видел. Я замер на вдохе.

Хеймдаль.

Ганеша с оскорбительным хохотом заметил:

— Глупый Осел, тебя опять обманули…

Я резко развернулся, раздвинул потолок и быстро зашагал сквозь камни и выше — в небо.

Человек говорил о том, что видел, но не только Лилит умеет проникать в сны.

Зачем?

Чтобы прикрыться мной. Отвести взгляд Осириса, как я поступил с Анубисом. Выиграть время.

Чего они хотят?

Свалить Пта.

Индуистский пантеон низвергнут. В отличие от нас, механистичных материальщиков, покровителей ПРОЯВЛЕНИЙ жизни, они занимались духовностью и в отрыве от людей существовать не смогут. Носители их основ в большинстве своем уничтожены. В пустоты вливается чужая культура, философское содержание растворяется деньгами, переводится в моду, в кич, в бездуховность, в пустоту… — и все, Пта отрезан с этой стороны. На подавляющей территории его культ давно заменен культом его сына. Мы да греки — вот и все ниточки, что связывают его с Ожерельем Гебы. Оборви их, и он останется, но где-то ТАМ, занятый какими-то новыми проектами, он не сможет вернуться сюда. Как же он пропустит уничтожение индуистов? Потому что расценит это как очередное ребячество Сета.

И как они собираются оборвать последние нити? Нужен один удар. Хороший такой удар. Что это будет?

Не знаю.

Ладно. А кто стоит за всем этим?

Тор, конечно.

Молодой пантеон хочет властвовать. И Арес с ними. В этой кутерьме я окончательно потеряю Лилит.

Вот и еще один немаловажный вопрос: полезет ли в эту бучу Сет? А, Сет? Полезешь?

Сомневаюсь.

Вот и я сомневаюсь.

Когда-то этот мир был тесно связан с Пта: он засыпал, и мир умирал, он просыпался, и мир воскресал с того же мига… Теперь этот мир обрел самостоятельность. Может, и пора… Революции свершаются, будоражат Ожерелье, но это ненадолго. Колебания утихнут, не пройдет и века. Жизнь вернется в свою колею при любой власти — она слишком инертна. И если есть что-то по-настоящему важное и дорогое в этом мире, то я знаю, где это. Зеленые ладони и небольшой павильон, укрывшийся в них, просыпающаяся девушка и одиночка, охраняющий ее пробуждение… Пойду, попрошусь к нему в напарники, а когда все закончится… Может быть, мне не захочется оттуда уходить.

Небо с треском лопнуло под моими ногами и сошлось над моей головой — багровое, тревожное небо. Глубоко под ногами плыла бурая потрескавшаяся земля, а вот деревья… Их уже почти не было. Лишь множество чернеющих ожогов до горизонта, и на них растерянно топчутся мертвые. Как река, наткнувшаяся на запруду, они сходят с дорог и начинают свое беспорядочное движение, а дороги дальше пусты, разбитые траками боевых машин. А дальше — неподвижные ряды воинов в доспехах, багровеющих под здешним нервирующим небом. Ряд за рядом — до горизонта.

Я летел, слегка растерянно разглядывая все это. Осирис что-то слишком рьяно взялся за дело. Анубис его выгнал, что ли?

Впереди показались места, где бился сфинкс. Земля там была изрыта воронками и пузырилась органикой вперемежку с искореженными обломками брони. А впереди из-за облаков поднималась стена Царства Мертвых, и оттуда доносилась рваная дробь глухих ударов — сфинкс отступил к самим вратам. В

Я распростер руки в стороны и с давно забытым трепетом ощутил вибрирование сил Пустыни в кончиках пальцев. Я выдохнул солнечный жар, направил потоки песка из ладоней, стараясь не попасть в сфинкса. Загудел ветер, подхватывая песок и закручивая его в вихрь, ускоряя его, и вот уже не стало видно ни зги, песок забирался солдатам под веки, забивал сочленения машин, скрипел на зубах, сдирал плоть, оголяя кости. Это, конечно, надолго их не удержит, но все-таки — мой вклад в оборону.

Резко развернувшись, я прошел стену насквозь, и по эту сторону меня ждала та же безрадостная картина: туман исчез, и непристойно голой казалась пропасть и противоположный край ее. На усеянном пиками скал дне лежали осколки моста и тела, некоторые из них имели ненормально большое количество рук. Оставшиеся гекатонхейры, редкой цепью растянувшиеся у края пропасти, еще удерживали эту сторону от бушующего моря нападавших, но я видел, что больше половины их голов безжизненно свешиваются и часть рук с пламенными мечами висят плетьми, а из-за моих плеч готовились пикировать демоны.

Я сжег демонов и поспешил дальше. Отвесная стена, изрытая ходами, поджидала меня настороженной тишиной. В каждой норе плотными рядами стояли воины — вооруженные мертвецы: впереди дети, старики и женщины, дальше — мужчины, а позади них — павшие солдаты, ветераны и герои. Только один проход оставался свободным, из него меня манил раб.

— Я готов проводить тебя к Анубису.

На этот раз в тронном зале, где ждал меня Судья мертвых, никакой колоннады не было. Зал озарялся трепетным огнем факелов и был пронизан дробными ритмами барабанов. Стены были увешаны знаменами и штандартами самых воинственных народов Ожерелья.

Анубис очень прямо сидел на высоком троне и*на этот раз не стал играть в молчание.

— Чего тебе надо? — неприязненно спросил он.

Я сделал вид, что не обратил внимания на его оскорбительный тон.

— А ты круто взялся за дело! Не думал, что ты выгонишь Осириса взашей. — Я прошелся вдоль стен, разглядывая флаги. Анубис хмуро следил за мной. — Извини, что так получилось, я не хотел открытого конфликта.

— Хотел, — отрезал псоглавец.

— Я не думал, что будет война.

— Для тебя так даже лучше. Оставь, Сет.

Я вздрогнул: он никогда не называл меня Сет. Если Анубис был настроен ко мне благодушно, говорил — Бата, если нет — вообще никак не называл.

— Знаешь, Сет, — продолжал Анубис, — я понял, что ты прикрылся мной уже в тот момент, когда начал свои разговоры. Я все ждал, скажешь хоть что-нибудь прямо или нет? А ведь если бы сказал, я не отказал бы тебе. И сейчас мы стояли бы вместе.

Я резко обернулся к нему:

— Я не хотел, чтобы вы воевали!

Анубис встал с трона и прошелся перед его основанием.

— А это уже не имеет значения. Мир кончается. Выиграю я или проиграю — мне не сидеть на этом троне.

Я опешил: неужели все давно знают то, о чем я только что догадался?

— Почему ты так говоришь? — осторожно осведомился я.

— Я живу под землей, — ответил Анубис. — Я вижу, кто с кем встречается, кто с кем разговаривает. Я догадался.

Я внимательно разглядывал его непроницаемую морду.

— И ты решил побуянить напоследок?

— Я готовился к этому долгие годы, почти всю жизнь. Но не решался. Смешно, решился, только когда это потеряло смысл. Но иначе окажется, что жизнь прожита зря.

Он обернулся ко мне, узкоплечий, невысокий, теряющийся на фоне воинственных стягов, и сказал:

— Пусть недолго, но я все-таки посижу царем в своем царстве. В чем-то здесь есть и твоя заслуга. Но я, тем не менее, отомщу тебе: помогу исполниться твоей мечте.

Мое сердце вновь пропустило удар.

— В заброшенном Эдеме, в урочище Тоал, — пел Анубис, — в небольшом домике с белыми колоннами…

Гейзер вспенился в моей душе, воздух оглушительно схлопнулся в том месте, где я только что стоял. Я взметнулся к потолку и заорал:

— Так ты все это время знал, где она?!

Анубис залаял-захохотал на меня снизу. Сила наполнила мои плечи, я пробил потолок тронного зала, багровое небо, пятиметровый слой земли и бросился напролом, сквозь неухоженные заросли, кусты, спутанные плющом, мимо вековых дубов, чьи узловатые ветви переплетались между собой и обрастали седыми лохмами мхов. Постепенно стволы расступились, лианы расплелись, земля опустилась и вывела меня в урочище Тоал. Впереди показалась аккуратная вилла с темными окнами. Мои ноги замедлили бег.

Эдем был пуст: ни птичьих трелей, ни звериных голосов — все животные ушли в мир, оставив Сад во власть растениям, — и дом был так же тих и будто бы пуст, но я чувствовал, что он всего лишь затаился, он видит меня, и глаза его — ЕЕ! — полны страха. Я спускался к ней, приближался неотвратимо, как когда-то она шла по Желтому залу, где потолок вместо колонн поддерживали песчаные смерчи, по проходу меж ними, к моему трону, первая женщина, демон сна и сладострастия, — такая, какой ты хотел ее видеть.

— Приветствую тебя, Сет! — сказала она.

Мир был молод тогда, и я был юн, и я поднял в приветствии руку, поразившую Апопа.

— Рад видеть тебя, перворожденная.

Она села на песок у моих ног:

— В тебе есть сила, Сет. В тебе пропадают великие возможности. Мне больно смотреть, как теряешься ты в тени брата.

Я недоуменно посмотрел на нее:

— Разве защищать мир от зла, это мало?

— Для бога? — ухмыльнулась Лилит. — Пока ты катаешься в лодке Ра, твой брат творит будущее людей, создает им ремесла, культуру,

Я молча смотрел на нее.

— А в тебе больше, чем в Осирисе. Ты его брат. Вас трое, но Анубис увлечен мертвыми, он творит там. А ты? Что сотворил ты?

Я словно окаменел, поняв, что — ничего: я был молод тогда, и это казалось очень важным. Лилит жарко придвинулась ко мне, обняв мои ноги:

— Ты сможешь, я верю в тебя.

Нет, я не согласился тогда, но она шептала мне это ночь за ночью, пока я лежал, ослабевший от сводящей с ума близости с мечтой. Наутро ойа рассыпалась росой, а я шел на работу и вдруг ловил себя на том, что мне скучно топтаться на носу барки Ра, опираясь на гарпун, которым я однажды поразил заносчивого змея из бездны. Лилит просила не говорить о нашей связи никому. Не то чтобы она жалела Нефтиду, просто связь с демоницей могла повредить моему образу, когда я займу трон Осириса. Я понял, что всерьез обдумываю эту возможность.

И я сошел с барки Ра в пустыню. Я предложил Осирису поменяться местами. Я нашел приспешников. Я сделал гроб и пришел на пир. И какое-то время я был повелителем мира.

Вот тогда-то я понял, что Лилит обманула меня: я не мог ничего создать, я не Осирис.

— Зачем ты толкнула меня на это? — бросался я на Лилит.

— Я хочу быть первой, — гордо отвечала суккуб. Я хочу быть выше этой выскочки Евы.

Я вновь кидался изобретать, скрипел зубами и выдумал меч. Яд. Порох. Я узнал, что распад высвобождает энергию, и научил людей еще одному способу использовать ее: я показал им взрыв. Я укрепил понятие власти, я укрепил позиции силы, позиции кнута. Я утвердил власть мужчины над женщиной, намекнув, что он сильнее, а люди додумались до изнасилования. А я… Я был способен научить их тому, как разрушить то, что создал Осирис, и однажды, заглянув в зеркало, я увидел там змеиное рыло Апопа.

Я испугался тогда и не смог убить сына.

И Осирис воскрес, стараниями его жены и моей Неф-тиды. Была ночь и гроза. За окнами громыхал гром и сверкали молнии, вырывая из тьмы запыленные обломки мебели в тронном зале и слепя мне глаза. Я нервно ходил меж массивных квадратных колонн, а Лилит, привольно развалившись на моем троне, презрительно провожала меня глазами. Мы знали, что Осирис с товарищами уже идут, чтобы арестовать меня.

— Я готов драться, — ревел я. — Но смысла нет! Я не знаю, что мне делать на этом месте!

Лилит молчала. Я кинулся к ней и обнял ее ноги:

— Уедем, Лилит! Нас не будут преследовать, побоятся. Мы будем вместе, только вдвоем…

Она оттолкнула меня ногой и поднялась:

— Я — рядом с победителями.

И она ушла.

Я не сопротивлялся аресту. Я был слаб и потерян. Лилит вдохновила меня на бунт, Лилит была моим флагом и моей силой. Она питала меня. Все, что я делал, я делал ради нее.

Я ищу не молодость, Тот. Я ищу свою силу.

Но Лилит — не сила, она всего лишь индикатор. А по-настоящему сильному не нужны индикаторы, не нужны доказательства собственной силы. Разве я думал об этом тогда, когда мир был юным? Разве я считал, что любовь Лилит нужно заслужить? Я был вправе и брал. Вот и все ответы.

Я осознал, что сижу на влажной траве неподалеку от замершего в тревоге домика. И в этом домике женщина, которая если и нужна мне сейчас, то просто как женщина.

Бывай, Лилит. Я был бы не прочь надеть на тебя ошейник и пристегнуть цепью к своему поясу, но боюсь, что, увидев тебя, расплачусь и расцелую твои ноги. Так что я не сделаю последнего шага.

Я поднялся на ноги и заорал:

— Лилит! Я нашел тебя! Знаешь, оказывается, что охота для меня важнее приза! Так что беги! Беги! Я даю тебе фору в пятьдесят лет! Но учти, не расслабляйся! Если охота станет скучной, я убью тебя. Иди!

И я почувствовал, что домик опустел. Вздохнул, развернулся и вздрогнул. Сзади были трое.

Хед блистал чешуей кольчуги, из-за его плеча торчали рукояти мечей. Хеймдаль приветливо лыбился, в петле на его поясе висел боевой топор, топорище билось по выцветшим голубым джинсам, лезвие пряталось под полой кожаной куртки. Арес был в шортах и безрукавке. Он сидел на корточках и пересыпал из ладони в ладонь патроны. На траве рядом с его коленом лежал пистолет.

Я мрачно смотрел на них.

— Очень патетично, — кивнул Хеймдаль, светлейший из асов.

— Это мое дело, — отрезал я.

— Конечно, твое, — согласился Хеймдаль. — Мы и не вмешиваемся. Мы пришли с предложением дружбы.

Я критически взглянул на его топор:

— Да?

— Твоя ирония неуместна, — проворчал Хед.

— Брось, дружище. — Хеймдаль положил ему на плечо руку. На лице Ареса мелькнула белозубая улыбка. — Это же наш Локи.

— Я Сет, — я выпятил грудь.

Троица фыркнула. Хеймдаль заметил:

— Сет кастрирован. Кому нужен кастрированный Сет? Нет, Локи. Нам нужен ты! Наш старый веселый товарищ.

Я сглотнул и уставился в блеклое небо, переваривая предложение.

— Это новая жизнь, — негромко проговорил Хеймдаль. — Старые уйдут. Ты останешься.

Кому нужен кастрированный Сет? И послушный Локи?

— Я Сет.

Это прозвучало однозначно. Даже однозначнее, чем я рассчитывал. Секунду висела тяжелая тишина. Напряженная улыбка сползла с лица Хеймдаля, он потупил глаза.

— Мы еще не готовы раскрыться. Это ты понимаешь?

Я понимал.

— Хватит, — оборвал разговор Хед, не спуская с меня своих слепых глаз. Со свистящим шелестом из ножен показались его мечи. Хеймдаль со вздохом извлек топор и начал раскручивать его над головой. Арес с любопытством разглядывал их. Он пока не вмешивался, и я чуть-чуть расслабился.

Хед и Хеймдаль бросились на меня одновременно. Я прокатился под их ногами и воспрял за их спинами. Асы грамотно ушли в стороны, разворачиваясь. Но они привыкли иметь дело с хитрым Локи, а я был вероломный Сет. В моих руках клубились смерчи песка, и я швырнул их в глаза противников. Секунда замешательства — секунда преимущества. Кто? Хеймдаль дважды повержен мною. Он боится. Он будет расчетлив и неуверен. Хед — ненавидящая меня машина.

Я взвился в небо и разверз под его ногами бездны зыбучих песков. Хед ушел в них по колени и яростно замахал мечами над головой. Я опустился позади него и ударом копыта перебил ему позвоночник.

В урочище Тоал становилось жарко и душно. Пот застилал глаза аса, кровь хлестала из раны, не в состоянии остановиться. Хеймдаль паниковал. Я разбросал вокруг свои миражи и скрылся среди них. Хеймдаль растерянно огляделся и принялся крушить миражи. Улучив момент, я разрубил его пополам.

Арес уважительно зааплодировал мне через труп. Я осторожно поклонился, не понимая его позиции.

— А ты неплох, — заметил Арес.

— Я не хочу ссоры, Арес.

— А кто хочет? Согласился бы и все.

— Я не могу, Арес.

— Вот тебя и убьют.

— Чего же ты ждешь?

— О! — Он поднял палец и указал мне за спину.

Я осторожно обернулся и обомлел: от неба к земле протянулась лестница и по ней, пыхтя, торопился приземистый Тот. Спустившись к нам, толком не отдышавшись и не обращая внимания на Ареса, он сказал:

— Сет! Змей Апоп поднимается, Сет. Он атакует. Боюсь, Гору не справиться, Сет.

В груди у меня екнуло, и я с ужасом уставился на улыбающегося Ареса:

— Так вот какого союзника вы нашли?

— Закончим, пожалуй, — предложил он и легко поднялся на ноги, подхватив с земли пистолет.

Я настойчиво продолжал, не обращая внимания на угрозу:

— Но это же зло. Древнее, изначальное. Пойми, я противостоял ему с самого рождения. Да я был создан, чтобы противостоять ему! Я его знаю. Никаких компромиссов, он на них не способен. Его невозможно контролировать. Вы не сможете вернуть его назад. Это не революция, это просто конец.

Арес не слушал. Он принялся стрелять в меня, заставляя уклоняться от пуль. Какое-то время его забавлял мой танец, потом он отбросил пистолет в сторону. Я торопил амна, в одиночку с богом войны мне не совладать, это просто невозможно. Разве что Афина смогла бы остановить его сейчас, и то не факт — пара ее побед еще ничего не решают, насмерть Арес с ней не бился никогда. Амн прибавлял ходу. Его неуклюжее тело двигалось с удивляющей стремительностью, но он все равно опаздывал.

— Ну ладно, — сказал Арес. Его мускулы напряглись, разрывая рукава рубашки, на глубоком вдохе брызнули в стороны пуговицы, рубашка распахнулась, обнажая мощную волосатую грудь. Мир начал вращаться вокруг нас. Мы поднимались в небо, стоя на тончайшей прозрачной плоскости — квадрате со стороной в десяток метров, скользком и без бордюров — нашей арене. Внизу оставалась задранная растерянная мордочка Тота.

— Одумайся, Арес, — в последний раз попросил я, удобнее перехватывая рукоять меча. Арес лишь улыбнулся шире, показав крепкие крупные зубы. На коже его выступили капельки пота, сверкнули металлом и впитались обратно. Бог войны задрал голову вверх, упиваясь вливающейся в тело силой. Я обреченно смотрел, как крепчают и заостряются его ладони, как появляются шипы из его предплечий, локтей, коленей, позвонков, пяток. Потоки песка разбивались о прикрывшее лицо прозрачнейшее забрало. Он стоял, белокурый, высокий, могучий любимец Афродиты, и улыбался своей силе и незамысловатости своего мира. Все, что я мог противопоставить ему, — это жалкий чужой меч.

Плоскость остановилась в километре над землей. Тот торопливо взбирался по лестнице, чтобы лучше видеть нашу схватку. Амн наконец пробился в Эдем и бессильно ревел с трав, огромный, поднявшийся на задние лапы, широко раззявивший крокодилью пасть. Он уже ничего не решал.

Я рванул балахон у шеи и отбросил белую ткань к краю плоскости, чтобы она благополучно соскользнула вниз. Светлое полотно оборачивало мои бедра, расшитый золотом широкий воротник лежал на груди — так было уютней, так было надежней. От сгустившегося жара сталь моего меча размякла, и я приказал верхней четверти клинка изогнуться вперед. Меч тоже принял привычную мне форму.

Арес опустил голову и впился в меня стальным взглядом, прямо в мою душу. Он больше не улыбался, и теперь я испугался по-настоящему.

— Послушай…

Арес взвился в небо. Он падал на меня: вытянутые ладони с заостренными сомкнутыми пальцами, холодные глаза между ними. Я бросился кувырком к тому месту, где он только что был. Рвущая боль пронзила левую голень у самого копыта — Арес задел меня шпорой, но это мелочи. Я, не глядя, отмахнулся мечом, даже не надеясь попасть, и, конечно, впустую. Резко обернувшись, я вновь застал Ареса в воздухе и вновь еле успел уйти. У меня нет шансов, это сумасшествие. Прямой бой с Аре-сом невозможен. Нужна хитрость, нужно коварство, но как мне обхитрить его, если он не дает мне ни мгновения передышки?! Он вновь в прыжке — ухожу в сторону; острая кромка его ладони рассекает мне щеку чуть ниже глаза — он промахнулся только потому, что привык иметь дело с человеческими лицами, — но этот маневр позволяет срубить три пальца с его левой ладони. Ничто не дрогнуло в его хищном лице, ни на миг он не сбавил темпа битвы — лишь коснувшись пятками плоскости, Арес вновь толкается и крутит обратное сальто, кровь, хлещущая из обрубков, застывает широким зазубренным лезвием. Слева кромка арены, я ухожу вправо, прямо под шипы его позвоночника. Лопается кожа, межреберные мышцы и брюшной пресс напрягаются, пытаясь зажать шипы, остановить внедрение скользкой стали в тело, удержать тяжесть Ареса на весу. Меч скользит по стали, скрытой под его кожей. Выдирая шипы из тела, я с ревом перекидываю Ареса через себя. Он катится к краю, но шипы не позволят ему соскользнуть. У меня будет секунда передышки, даже две, пока он изготавливается к новой атаке… Но Арес атакует из любого положения. Он снова в воздухе, снова надо мной, падает пятками мне на грудь, из пяток прямо на глазах выдвигаются шпоры, а я, совершенно измотанный, не могу выбрать, в какую сторону

Осторожно выкатившись из-под ног Ареса, я прыгнул на лестницу и стремительно взобрался на нее. Я вышел в мир пурги и заснеженных вершин. Здесь, в ветхой горной хижине, на двух вбитых в стену гвоздях лежал старый проржавевший гарпун. Он дрожью отозвался на прикосновение моей ладони. Я обрадовался ему, как старому другу.

Ветер наметал сугробы у стен хижины, стучал неплотно притворенной дверцей; я ушел не оглядываясь, шагнул из стужи в тропический зной, на лазурное побережье, к которому приткнулась старая барка. В ней сидела Исида, испуганно прижимая к груди слепящую сферу с замкнутым в нее Ра. Побережье до самого горизонта было изрыто, вспучено свежей землей, словно побывало под ковровой бомбардировкой. Меж воронок, то пригибаясь, то выпрямляясь, метался Гор с десантной винтовкой и время от времени стрелял короткими сериями куда-то в горизонт. На все это в мрачной задумчивости смотрел Осирис.

Я подошел к брату. Он неприязненно покосился на меня:

— Любуешься? Твои дела. Твои и твоих дружков.

Я не стал оправдываться, это не имеет никакого смысла. Надменно поглядев на Осириса, я проронил:

— Я думаю, они уже идут сюда.

В глазах Осириса проскочило что-то беспомощное. И все-таки он принадлежал моей семье, в отличие от тех, кто хочет нас сменить. Мы начинали вместе, и даже в борьбе друг с другом не переступали некой границы. Я решился:

— Я воплотил твой член.

Осирис вздрогнул и замер, весь обратившись в слух.

— Это Приап.

Осирис исчез, даже не поблагодарил. Перехватив гарпун двумя руками, я пошел на поле боя. Гор взглянул на меня перепуганным птичьим глазом. Он еще ни разу не бился с Апопом всерьез. С тех пор как я поразил его гарпуном, змей присмирел и лишь порыкивал на барку Ра из своей пропасти. Должность Гора в большей степени была почетной синекурой.

— Иди к матери, — сказал я, положив руку ему на плечо. — В крайнем случае, убегайте к перворожденным: к титанам, к Афродите… Спасайте Ра.

Он судорожно и облегченно кивнул и побежал, пригибаясь, к лодке, а я пошел к горизонту, где в темноте мерцали зарницы, удивляясь миру и легкости, опустившимся на мою душу. Откуда взялось это тихое счастье? Неужели, Тот, ты снова оказался прав?

Впереди показалась громадная туша Апопа. Он постарел, заматерел… Нет прежней легкости, чешуя потеряла юный блеск, куда-то делось былое нахальство, бесшабашность, но зато появились осторожность и хитрость, и смелость змея нынче имеет под собой основания. А я? Время и меня не пощадило, но я обрюзг, растерял боевые навыки, ослаб.

Змей увидел меня, и его движения потеряли стремительность, он моргнул, погасив на мгновение желтое пламя глаз, перечеркнутое черной трещиной зрачка. А ведь он боится меня. Это радует.

Пугая, змей раззявил пасть, и, увидев старый шрам на его нёбе, я улыбнулся, насколько позволили мои ослиные челюсти.

«Мы снова встретились, враг, будто и не было этой бездны лет…»

«Нет, враг. Время прошло. Это второй акт, и я сильнее».

«Пытайся, змей. Для того ты и существуешь».

«Ты стал болтлив, ослоголовый».

«Ты не представляешь, как соскучилась рука по гарпуну. Он так привычен. Я оставил его, занявшись не своим делом, а теперь это как встреча со старым другом».

«Начнем, пожалуй».

«Начнем».

Клочья тьмы пали с неба, грянул гром. Апоп ударил хвостом. Я легко подпрыгнул, пропуская удар под ногами. Отлично понимая, что змей подставляется, что он уйдет из-под гарпуна и я потеряю оружие, я воздержался от удара. Я дохнул жаром пустыни, опаляя змею загривок. Взвыв, Апоп устремился в небо. Я ухватился за кончик его хвоста и искривил пространство, заставив змея врезаться мордой в землю, и в ту же секунду сам оказался на огромной высоте, да еще вверх ногами. Еле сгруппировался при падении. Змей раззявил пасть и попытался проглотить меня. Я свернул время в кольцо. Перестав быть Хонсу, я стал гораздо хуже чувствовать ткань времени, но мне удалось вернуться на несколько секунд в прошлое. На этот раз я не стал хвататься за апопов хвост. Я окружил его пустынными миражами и, пока змей дезориентированно крутил башкой, схватил его тушу и завязал узлом, лишь чудом выскользнув из колец. Теперь змею стало труднее двигаться, но он выжрал километр земли прямо подо мной. Я падал целую вечность, а сверху, мешая взлететь, падал Апоп.

Я дохнул жаром — пламя вырвалось из-под земли — и не стал группироваться, вместо этого упер гарпун тупым концом себе в грудь, острием к туше. Удар спиной о землю вышиб из меня дух. Змей в последний миг почувствовал что-то, заизвивался, но изменить ничего не смог. Гарпун проткнул разморенную пламенем плоть, неимоверная тяжесть на миг сдавила меня, не позволяя вдохнуть, потом змей с ревом взвился в воздух и исчез в своей бездне, чтобы зализывать рану.

Блаженно улыбаясь, я какое-то время лежал, расслабленный и счастливый, а потом воспарил. Голубое небо притягивало меня ласковым сиянием. Свет пригладил рытвины на земле, успокоил рябь на море, полечил мои раны и ушибы. Свет нес мир нам всем.

На побережье разговаривали Осирис и Тор. Осирис агрессивно выдвигал подбородок и нарочито выставлял вперед свое мужское достоинство. Тор преувеличенно недоуменно разводил руками и дружелюбно улыбался. Они были безразличны мне. Я направлялся к дневной барке «Нанджет». Гор удивленно воззрился на меня, когда я отодвинул его кончиком гарпуна, но не сделал попытки помешать мне взойти на борт. Исида выпрямилась, держа Ра на коленях, и улыбнулась мне. Я улыбнулся ей в ответ, перехватил гарпун, встал на носу барки и задрал голову. Палуба качнулась под ногами, и барка неторопливо двинулась вверх.

Я почувствовал, что вернулся домой.

КОНЕЦ

Комментарии

Во-первых, читать это совсем не обязательно — мне кажется, текст в общих чертах понятен и без нюансов, — а местами даже опасно для развития интриги. Так что данный раздел можно просто опустить или прочитать после основной части. И все-таки для любопытных здесь описаны основные характеристики упомянутых выше богов и события, на которые они ссылаются в своих разговорах. Дело в том, что ребята, о которых я писал, знают друг друга тысячи лет, общее прошлое связывает их, довлеет над ними, но описывать друг другу дела давно минувших дней им и в

Во-вторых, если я что-то описал, значит, так оно и было, повторять легенду в комментариях я не стану. Связи между пантеонами и различными ипостасями одной и той же божественной физиономии прослежены не только мной самим, но и более маститыми мифологами. Если какие-то события покажутся вам расходящимися с общепринятой версией, вспомните, что каждый миф имеет кучу версий, зависящих как от автора описания, так и от века, в котором он был записан. Многие легенды изменялись с ходом столетий, герои их менялись от правильных ребят до откровенных злыдней, у них менялись родители, а что творилось с характерами! К примеру, Афродита из гордой, чистой, неприступной перворожденной с течением веков превратилась в известную нам взбалмошную, легкомысленную очаровательную ветреницу и кокетку, что, несомненно, так же эстетично.

Итак.

Дитя Сыновей Всемогущества. Так высокопарно в переводе с египетского криптографического обзывается аркан Луны, аркан 18 в иерархии Таро. Аркан, которому принадлежит мой герой.

Витраж. Это изображение на карте аркана 18, по описанию Гермеса Трисмегиста.

Геба — Гея. Две ипостаси матушки-Земли, египетская и греческая.

Хронос. Персонифицированное время.

Хонсу, Ях, Себек. У этих богов имен — как у рецидивистов! А все одно и то же египетское лицо, способное превращаться в крокодилью морду. Бог луны и спокойствия. Счетчик и хранитель времени. В ипостаси Себек отвечает еще и за плодородие земли и, прошу запомнить, защищает богов и людей от сил тьмы — просто отпугивает их своим видом. И второе, при всей своей положительности почему-то враг Осириса и Ра. К чему бы?

Осирис. Он вплотную занимался людьми: создавал, пестовал и обучал их, государственный устрой им придумал. Ныне правит царством мертвых и принимает туда людей с распростертыми объятиями. В общем, любимый и всенародно избранный.

Ра, он же Атум, он же Амон. Бог-солнце, глава и отец всех богов, а также приравненных к ним фараонов. Впоследствии почти со всех должностей был смещен Осирисом. Ныне в виде заключенного в стеклянную сферу сокола нежится в женских ладонях: днем его держит на коленях Исида, пока плывет на дневной барке Манджет по небесному Нилу, а на ночь передает своей сестре Нефтиде в ночную барку Месектет. Вот такая непыльная работа.

Эннеада — девятка первых богов. Их породил Пта. Первым был Атум. Он оплодотворил сам себя, проглотив семя. В результате этого извращения родились бог воздуха Шу и богиня влаги Тефнут. Те более привычным нам путем породили опять же разнополую пару: Гебу и Нут, воздух и землю. А те в свою очередь — двух братьев и двух сестер, чьи имена пусть пока останутся в тайне. Я думаю, все и сами догадаются.

Пта (Птах). О, эта фигура внушает уважение. Демиург. Создатель всего сущего, причем не из грязи, не из глины, а сердцем своим и словом. Где-то мы это уже слышали, не правда ли? А уас — просто его посох.

Лилит. Батна. Одем. Мара. Аморфо. Насчитывают до сорока ее имен, под которыми она являлась разным народам. Прекрасная женщина, демон страсти, суккуб. Известна по всей земле и с самых давних времен будоражит сердца мужчин. Первая жена Адама и первая феминистка: считала, что они с Адамом равны, так как слеплены из одного теста, точнее — оба из глины. За такую крамолу и была изгнана прочь. Несмотря на проклятье, сумела-таки нарожать бесов, чудовищ и инкубов от нашего праотца. Проклятье она наше или благо, судить трудно.

Тот. Бог мудрости, письма и интеллекта. Ведет счет времени. Вместе со своей супругой Маат, богиней истины и порядка, составляет очень правильную пару. Состоял секретарем при многих богах, и вообще является голосом Пта. Имеет два облика: павиана и человека с головой ибиса (птица, чем-то неуловимо смахивающая на приземистую цаплю).

Апоп. Персонифицированное зло. Громадный змей из бездны, целью своей жизни поставивший сожрать Ра, чем и занимается каждую ночь, да все безуспешно: солнышко то само отмахается, то секьюрити руку приложат.

Пан. Хтоническое божество плодородия, веселья и страстной влюбленности. Причислен ранним христианством к бесовскому миру — «бес полуденный».

Адонис. Юноша, покоривший своей красотой Афродиту. Плохо кончил — ревнивый Арес сплетает интригу, в результате которой Артемида натравливает на Адониса дикого кабана. Афродита очень расстроилась.

Локи. Скандинавское воплощение моего героя. Бог-одиночка, шутник и хитрец, любимец богов и богинь, но если копнуть глубже — довольно мрачный и опасный тип. Принимал участие в оживлении прообразов людей. Свою демоническую сущность никогда не скрывал.

Хеймдаль. Сын Одина, страж богов и хранитель мирового дерева. Владелец волшебного рога, воем которого подал тревогу светлым богам в начале Рагнарека. Прирожденный боевик. Тесно контактировал с Локи, преимущественно на поединках.

Один. Верховный бог, глава асов. Когда-то был человеком, но за подвиги был принят в пантеон и, являясь великим воином, покровителем солдат, героев и воинских дружин, быстро сместил Тора с места верховного вождя. Заправляет Валхалой (воинским раем), имеет валькирий своей личной гвардией.

Тор. Бог грома и молнии, первый защитник богов и людей от сил тьмы. В отличие от Одина, покровитель просто вооруженных людей, то есть партизан и народно-освободительного движения. Добродушный и невеликого разума великан, не расстающийся со своим молотом, который все окружающие желают заполучить. Много путешествовал, имея в спутниках Локи, поскольку Локи мог думать за него. Однажды Локи предал Тора: притащил связанного и безоружного в страну враждебных великанов, а сам тем временем срезал золотые волосы жены Тора Сив. Тор сумел выбраться из переделки живым, и Локи пришлось покрутиться, прежде чем он все уладил.

Рагнарек — гибель богов. Титаническая битва, в которой скандинавский пантеон истребил самого себя и весь мир в придачу. Выжили лишь два человека, которые дали начало человеческому роду.

Слепой Хед. С подачи Локи положил начало Рагнаре-ку. Дело в том, что у Одина был сын Бальдр. Мать Бальдра взяла клятву со всех вещей и существ: огня, воды, железа, камня, дерева, яда, животных и т. п. — что они не причинят вреда ее сыну. Лишь с жалкого побега омелы не взяла она этой клятвы. Следуя своему своеобразному чувству юмора, асы забавлялись стрельбой по неуязвимому Бальдру. Локи подсунул слепому Хеду вместо нормальной стрелы веточку омелы.

Фрея Златокудрая. Богиня красоты, любви, материнства и плодородия. Самостоятельной роли зачастую не играла, являясь преимущественно призом, либо предметом торга. В отличие от своей греческой ипостаси, отличалась верностью и потому была скучна.

Афродита. Дочь Урана и, таким образом, тетка Зевса, но

Арес. Бог войны, жестокой, коварной, кровопролитной. Сын Геры, но отцовство точно неизвестно, по крайней мере, Зевс его терпеть не мог. Он никогда не вписывался органично в стройный греческий пантеон; существуют намеки на его фракийское происхождение. Неистовый, вероломный, страстно влюблен в Афродиту. В конце концов он получил ее, и получились дети: Эрос и Антерос, Фобос и Деймос, и доча Гармония. Имена говорят сами за себя. Его символы: гончие, коршун, копье.

Гера. Сестра и жена Зевса. Третья по счету, но последняя законная. Двумя первыми были Метида и Фемида. Славилась склочным характером, ревностью и нетерпимостью к порокам других.

Тифон. Последняя попытка хтонического зла утвердиться на земле. По-настоящему страшен: сотня голов, человеческое туловище, змеиные кольца вместо ног. Покрыт перьями, бородат и волосат. Папаша таких известных созданий, как Кербер (Цербер), Лернейская гидра, Химера и ряд других чудовищ. Единственный серьезный противник Зевса.

Анх. Древний египетский символ, обозначавший жизнь во всем ее разнообразии.

Будда. Как ни странно, это не имя, а степень духовного развития, своего рода должность. Главным буддой, основателем буддизма был Шакьямуни (которого в миру звали Сиддхартха). Кстати, будды могущественнее богов.

Бодхисатва. Человек, который принял решение стать буддой. Пожелаем им счастливого пути и продолжим наши развлечения.

Кали. Одна из ипостасей супруги Шивы Парвати, темная ее ипостась. Прекрасна и страшна: черна, с длинным языком и острыми зубами, у нее высокая грудь и четыре руки, в двух она сжимает жертвенные ножи, а в двух других… Впрочем, не будем портить аппетит. Была создана для сражения с чудовищем Махиши (см. описание Тифона, много схожего). Махиши был непобедим. Он уничтожал любого посланного на него героя и уже подбирался к Шиве. Тогда боги пришли к выводу, что герои гибли оттого, что в них имелась хоть крупинка добра, а для победы над чудовищем нужно Абсолютное зло, абсолютная жестокость. И была сотворена Кали. Хоть она была мельче Махиши, да и количество рук у нее оказалось значительно меньшим, тем не менее от чудовища полетели клочки по закоулочкам. Затем Кали огляделась жадными, налитыми кровью глазами, и ужаснувшиеся боги вдруг осознали, что не могут ее контролировать. Все-таки сторговались они на каких-то условиях, и Кали согласилась не уничтожать мир. Но положенную ей жертву она исправно получает: самые жестокие убийства, самые немыслимые извращения, чем ужасней они, тем длиннее язык Кали. И пока танцует Кали, кровь и боль царят в мире. Наша эпоха — эпоха Кали, Калиюга!

Ганеша. Бог мудрости и устранитель препятствий. Предводительствует низшими божествами, составляющими свиту Шивы. Когда-то у него была нормальная человеческая голова, но однажды он не пускал своего пьяного папу-Шиву в покои своей матери Парвати. Шива в ярости снес сыночку голову, но внял слезам жены и привинтил на это место голову попавшегося под руку слона. Эта история Ганешу ничему не научила. Он продолжал отираться у родительской спальни и однажды преградил дорогу Парашураме, стремившемуся добраться до спящего Шивы. Парашурама отрубил Ганеше правый бивень.

Полина. Интерпретация известной песни «Наутилуса», на основании буддийской теории о том, что наш мир и наша жизнь — всего лишь чей-то сон.

Гор. Божество, воплощенное в соколе. Бог охоты, покровитель царской власти, защитник Ра, плавает на носу его ладьи и поражает гарпуном крокодилов и гиппопотамов. Бог-мститель, мстит за своего отца.

Сфинкс. Гордое и величественное создание. Страж ворот в царство мертвых.

Гекатонхейры. Сторукие и пятидесятиголовые великаны. После титаномахии сброшены вместе с титанами в Тартар. Но впоследствии Зевс внял мольбам их матери Геи и вернул ребят наверх. Они заняли место стражей Тартара, охраняя наш мир от выходцев оттуда. Верой и правдой служили Зевсу.

Анубис. Он же Инпу, он же пес Саб. Главный судья богов, бог мертвых. Постепенно смещен Осирисом с трона царства мертвых и оттеснен на второй план.

Аид. Греческая ипостась Анубиса. Гермес, кстати, тоже.

Бата. Мифический брат Анубиса. Убит неверной женой и возвращен из царства мертвых назад в мир живых Анубисом.

Речь Тота в тронном зале. Тот перечисляет арканы Таро, которые сменил на своем пути мой герой, описывая их языком его жизнь. Аркан 15 — аркан дьявола.

Сет. Вот и названо имя моего героя, хотя, я думаю, все уже давно разгадали его. Сет, ослоголовый бог пустыни, бог убийства, бог чужих стран и чужеземцев. К его имени часто приставляли эпитеты «могучий», «ураган», «мятежник», «восстание». Во времена Древнего Царства он считался также защитником света и спасителем Ра от змея Апопа, поразившим змея гарпуном с носа барки Ра. Сета уважали, считали покровителем царской власти, фараоны XIX династии носили его имя. Однако, с VIII века до н. э. темная сущность Сета стала единственной. Почти все его функции отошли Гору. Многие народы приняли Сета в пантеон своих богов в роли могущественного демона.

Мара. Хонсу совершил крупную лингвистическую ошибку, назвав Лилит этим именем. Под ним она известна у славянских народов и народов Европы. Она садится на грудь спящих и вызывает удушье, в то же время спящих преследуют жуткие и волнующие видения. Но у индуистов есть свой Мара — демон зла, демон смерти, владыка злых божеств, представляющих негативные человеческие эмоции, и отец дочерей, воплощающих сексуальные страсти. Мешать бодхисатвам просветляться — прямая обязанность Мары. Поэтому Ганеша не сразу понял Хонсу, а поняв, решил поиздеваться. На свою голову.

Приап. Итифаллическое божество производительных сил. Покровитель моряков, проституток, развратников и евнухов, сводник, кутила и педераст. Наиболее распространенный образ — старичок с фаллообразной головой, в одной руке держит дары природы, а в другой — неимоверных размеров пенис (по некоторым источникам, даже два). Место зарождения культа, прошу внимания, неизвестно, а локализация его в Троаде вторична.

Алексей Фурман

НЕПАРАЛЛЕЛЫНОСТЬ

фантастический рассказ

Утро в этот день выдалось отвратительное: хмурое, холодное, сырое и вообще какое-то неприветливое. В узкую щель промеж приоткрытых штор в комнату нехотя сочился бледно-серый безрадостный свет. Через форточку вползал холодный воздух, пропитанный запахом дождя и мокрого асфальта. Доносился тревожный шелест листвы, трепещущей под резкими порывами неласкового ветра.

Вставать и идти на работу не хотелось совершенно. Лежа под теплым одеялом, Сергей слушал, как жена тихонько позвякивает на кухне сковородками и кастрюльками — готовит ему завтрак. Жена… Сергей улыбнулся и, закрыв глаза, сладко зевнул. Они были женаты уже почти восемь лет, и за это время его Ольга совершенно не изменилась. Все та же открытая улыбка, от которой когда-то так сладко сжималось сердце, все тот же доверчивый взгляд бездонных зеленых глаз и аппетитная девичья фигурка. Все по-прежнему, все хорошо…

Казалось бы, чего еще желать? Интересная и, что немаловажно, денежная работа, красивая любящая жена. Живи и радуйся. Нет детей? Но врачи говорят, что не стоит терять надежду, так что вполне возможно, и в этом направлении все образуется. И все же Сергей чувствовал, что в последнее время жизнь его стала уже не такой безоблачно радостной и наполненной, как прежде. Чего ему не хватало, он и сам до конца не понимал, но ощущение смутного беспокойства и глухого недовольства действительностью с каждым днем одолевало его все сильнее и сильнее. Хотелось перемен, новых ощущений, хотелось чего-то другого, чего-то большего…

Сергей слышал, что на седьмом году супружества многие пары переживают кризис отношений. Может, дело в этом? Привычка превратила их совместную жизнь из праздника в повседневную рутину, которая не замечается и потому перестает радовать и будоражить кровь. Интересно, Ольга чувствует то же самое? На вид как будто бы не похоже, но ведь и он сам старается не показывать, что увлечен ею уже не так, как когда-то…

Сергей встал, набросил халат и вышел на кухню. Ольга наклонилась над раковиной. Тонкая ткань халатика беззастенчиво облегала упругие выпуклости жениного тела, совершенно не скрывая отсутствие нижнего белья. Еще два года назад Сергей ни за что не упустил бы возможности поприставать к супруге с «неприличными предложениями». А сейчас…

— Привет…

— С добрым утром! — Ольга ответила ему неизменно ласковой улыбкой. Поставила на стол тарелку с яичницей, налила кофе. Сергей со вздохом опустился на жесткую табуретку. Доброта, забота, тепло… День за днем, изо дня в день. Может, Ольге стоило бы быть чуть постервознее? Показать иногда характер, устроить небольшое скандальчик, разбить пару тарелок, приревновать, что ли… хоть к кому-нибудь. Серьезных поводов для этого Сергей ей никогда не давал, но ведь могла бы и сама придумать. Сергей невесело усмехнулся: додумался, мечтает о жене стерве!

— Чего смеешься? — Ольга присела напротив, подперев ладошкой подбородок.

— Да так, — Сергей покачал головой. — Ничего особенного.

Завтрак прошел в молчании. Сергею говорить не хотелось, а Ольга всегда больше любила слушать. Позавтракав, Сергей быстро побрился, оделся, сухо чмокнул жену в подставленные губы и вышел под моросящий дождь. Хорошенькое начало лета, по погоде так нипочем не отличишь от осени, разве что листья еще не успели потерять свежую весеннюю зеленость. Подняв воротник пиджака, Сергей потрусил к машине. Открывая дверцу, он случайно бросил взгляд на зеркальную витрину магазинчика напротив. Ольга, стоя у окна, несмело подняла руку, надеясь, что он обернется и помашет в ответ. Сергей вздохнул, не оборачиваясь плюхнулся на сиденье и завел мотор…

Вздрогнув, он открыл глаза и долгую минуту сидел, пытаясь сообразить, где находится. Надо же — задремал и сам не заметил как. Здорово он сегодня «укатался», что называется, «работа полностью удовлетворила». Судя по часам, спал он недолго — минут десять от силы. Но вздремнул неплохо, вроде бы даже видел какой-то сон. Так расслабляться, конечно, нельзя, но что сделано, то сделано. По крайней мере, немного скоротал дорогу. Сергей привычно окинул полупустой вагон оценивающим взглядом. Все спокойно, ничего подозрительного. Бабулька с кошелками по-прежнему гипнотизирует окно, угрюмый мужик в надвинутой кепке продолжает резаться сам с собой в какую-то электронную игру. Странная у него какая-то игрушка. Больше похожа на рацию, а «антенна» почему-то постоянно направлена на Сергея. Да и кепка… Разве пятнадцать минут назад на нем была не бейсболка? Да нет, чепуха. Сергей усмехнулся и протер глаза. Приснилось на почве переутомления.

Мерное покачивание под перестук колес расслабляло и убаюкивало, приглашая досмотреть прерванный сон. Черноту окна ритмично прочерчивали размытые световые пятна проносящихся мимо фонарей. По мутному стеклу сползали наискосок сдуваемые ветром капли. Дождь. Бесконечный, нудный дождь. Наверное, лета в этом году так и не будет. Сергей вздохнул и провел ладонью по лицу. Сумасшедший день. С утра испортила настроение погода, по дороге на работу чуть не влетел в кювет, на работе шефу приспичило именно сегодня начинать проект, которые они готовили без малого год. Как будто нельзя было потерпеть еще два дня. «Дождь в начале пути — к удачной дороге». Тоже мне, знаток народных примет! В довершение всего, сломалась машина, и пришлось почти час дожидаться последней электрички, сидя в жестком, деревянном кресле тесного прокуренного вокзальчика.

Усталая голова гудела и отказывалась думать. События минувшего дня помнились смутно, все остальное вообще терялось в зыбком тумане. Ну и ладно. Нечего без толку понукать усталый мозг, ему сегодня и так досталось. Сергей нахмурился. А почему, собственно, досталось?.. Впрочем, это не важно. Сейчас главное — добраться до дома и в постель. Утро вечера мудренее.

К тому моменту, когда они доехали до конечной станции, дождь наконец прекратился. Черный глянцевый перрон встретил Сергея праздничным сверканием многочисленных луж, отражавших кремовый свет фонарей. Сергей поежился от проникающей под одежду холодной сырости, засунул руки в карманы брюк и, обруливая на автопилоте лужи, зашагал домой. Ноги сами несли его привычной дорогой, не требуя участия головы. Спускаясь с перрона, Сергей оглянулся и увидел, что мужик с «рацией» стоит у вагона и растерянно озирается по сторонам, точно не понимая, куда попал. Сергей усмехнулся. Увлекся бедолага, проехал свою остановку. Теперь попался до утра, если, конечно, не надумает идти обратно по шпалам.

Уже подходя к дому, Сергей едва не налетел лбом на дерево, которого утром здесь как будто бы не было. Чертовщина какая-то… Открыв дверь квартиры, он сразу окунулся в атмосферу тепла, уюта и вкусных запахов. Навстречу выпорхнула Ольга. Свежая и улыбающаяся, как будто не было

— Привет! Устал?

— Угу, — признался Сергей, присаживаясь на тумбочку перед зеркалом.

— Не сиди, ножки отломишь, — на автомате бросила Ольга. — Ужинать будешь?

— Буду, — подумав, согласился Сергей и стал разуваться. Нацепив тапочки и вымыв руки, он прошел на кухню и, со вздохом опустившись на табуретку, привалился спиной к холодильнику. Ольга, хлопоча у плиты, оглянулась через плечо.

— Не прислоняйся, сломаешь. — Ольга была уверена, что с любыми аппаратами, потребляющими электроэнергию, нужно обращаться бережно, как с хрустальной вазой. И что любое не предусмотренное инструкцией механическое воздействие неизбежно приведет к непоправимым поломкам такой техники.

Сергей послушно отодвинулся и облокотился на стол. Он давно уже привык к ненавязчивому «ворчанию» супруги и воспринимал его с философским спокойствием, как неотъемлемый атрибут бытия. Это было несложно, поскольку, на его взгляд, этот «недостаток» был в характере Ольги пожалуй что единственным.

— Тебе Аркадий звонил.

— Какой Аркадий? — машинально уточнил Сергей.

— Как «какой»? — удивилась Ольга. — Брат твой. Сказал, зайдет в субботу утром. Есть разговор. Ты в субботу не работаешь? — Она с надеждой посмотрела Сергею в глаза.

— М-м-м… — Он неопределенно покрутил головой. — Н-не знаю…

Ольга огорченно поджала губки и со вздохом отвернулась к плите. Сергей пытался сообразить, о чем она только что говорила. Звонил брат. Аркадий. Тот, который шесть лет назад погиб в автокатастрофе. Что это — шутка? Да нет, слишком уж идиотский юмор, на Ольгу не похоже.

Тогда что?

— Он еще спрашивал, когда ты сможешь съездить с ним на кладбище. Он заказал новый памятник, хочет, чтобы ты посмотрел.

— Кому памятник? — холодея от нехороших предчувствий, спросил Сергей.

— Сереж, ты чего? — В глазах Ольги вспыхнуло беспокойство. — Ты не заболел? Родителям твоим, кому ж еще!

Сергей медленно сжал кулаки и сосчитал про себя до десяти. Помогло мало, он чувствовал, как его понемногу охватывает нервная дрожь. Еще сегодня утром его родители были живы. Спрашивать, когда они успели умереть, явно не имело смысла. Сначала следовало разобраться в том, что вообще здесь происходит. Он встал, едва не опрокинув табуретку.

— Ты куда? — испуганно встрепенулась Ольга. Шагнула навстречу, пытаясь заглянуть в глаза, взять за руку.

Сергей порывисто отстранился.

— Ничего, ничего. Все нормально. Я пойду… покурю.

— Кури здесь… — Ольга беспомощно пожала плечами. — Дождь же на улице…

— Дождь кончился. — Сергей, стараясь не смотреть на жену, бочком выскользнул в коридор. — Мне надо… воздухом подышать.

Сигареты остались в кармане пиджака, но это не имело никакого значения. Выскочив на лестничную клетку, Сергей дрожащими пальцами лихорадочно расстегнул пуговицу на манжете, задрал рукав… и почувствовал, что еще чуть-чуть, и им овладеет неуправляемая паника.

В той аварии, шесть лет назад, ему тоже здорово досталось. Еле-еле выкарабкался. Левая рука была сломана в трех местах. На предплечье остался уродливый бугристый шрам… который сейчас бесследно исчез. Ничего, ни малейшего намека. Абсолютно гладкая кожа без единой царапины.

Не может быть, бред какой-то, сон. Сон… Сон? У Сергея потемнело в глазах. Он вдруг ясно и отчетливо вспомнил, ЧТО именно ему снилось в электричке…

Хмурое утро… ласковая улыбка жены… кофе… машина, которой у него никогда не было… работа, о которой он мог лишь мечтать… Но если то было сном, то сейчас, вот это, все вокруг — это что?!! Сергей почувствовал, что задыхается, и, прыгая через три ступеньки, побежал вниз по лестнице. Прочь из этого дома, под открытое небо, на воздух!..

Где-то за спиной щелкнул замок.

— Сережа! — Дрожащий голос Ольги бритвой резанул по натянутым нервам.

Сергей прибавил ходу.

Внизу, у закрытой входной двери, сжавшись в комочек, сидело нечто. Увидев мчащегося на него с выпученными от ужаса глазами Сергея, неведомый зверек вскочил и, выгнув дугой пушистую спину, громко зашипел. А в следующее мгновение опрометью бросился навстречу, в ноги Сергею. Скорее всего, существо просто почувствовало себя зажатым в угол и хотело сбежать, прошмыгнув мимо обезумевшего человека, но Сергею показалось, что на него напали. Это стало последней каплей. Уже не стесняясь, Сергей заорал в голос и подпрыгнул, уходя от вероломного броска пушистой бестии. Приземлившись, он не удержался на ногах и, с разбегу врезавшись головой в железную дверь, потерял сознание…

— У-у-у, алкаш несчастный! Весь подъезд зассали, так теперь еще и спать здесь налаживаются. Эй, свинья, ну-ка вставай давай и иди отсюда. Здесь тебе не гостиница!

Ворчливый женский голос доносился до Сергея как сквозь вату. Вслед за неласковым напутствием он ощутил несильный удар по ребрам.

— Слышь, тебе говорят! Вали отсюда, синячина!

— Постой, Зин, не пинай его. Спина какая-то знакомая… — Сергея перевернули на другой бок. — Ну, точно! Это ж Серега из сорок шестой. Да и не пахнет от него. Почти…

— И Серега твой алкаш, — отрезала неумолимая Зина. — Нажрался так, что аж до дома не дошел. Жена там, поди, места себе не находит, а он тут развалился, нате пожалуйста!

— Места, говоришь, себе не находит? — Зинин собеседник скептически хмыкнул. — Ну да, как раз та, которая будет за мужа волноваться!

Знакомый голос. Сергей попытался сосредоточиться. В голове гудело то ли от удара о дверь, то ли от обилия выпитого… Он — алкаш? Похоже, что да. Осознание этого факта нисколько Сергея не огорчило. Да, он алкаш, и это нормально, это правильно, черт возьми! И то, что сегодня он почти не пил, не имеет в общем-то никакого значения. Все снова встало на свои места, бред как будто бы закончился…

Сергей приоткрыл глаза. Полутемный подъезд, обшарпанные стены, выщербленные ступеньки, погнутые перила. Знакомая до боли картина. Застарелый запах испражнений слегка разбавляется проникающим в приоткрытую дверь слабым цветочным ароматом. Снаружи темно, хоть глаз коли, но, судя по всему, тепло и сухо. Лето…

Над Сергеем склонилось смутно знакомое лицо, обросшее трехдневной щетиной. Мутный взгляд, нечесаная шевелюра. Володька, что ли, со второго этажа? Да, точно — он… Володькина супруга, дородная дама бальзаковского возраста, скривила жирную физиономию в брезгливую гримасу и, шумно отдуваясь, затопала вверх по лестнице. Глядя на ее тумбообразные ноги, Сергей посочувствовал и без того едва живым ступенькам.

— Серега, ты как? — Володька попытался придать обрюзгшему лицу участливое выражение. Получилась гримаса дауна. — До квартиры-то дойдешь или помочь?

Опираясь на нетвердую руку соседа, Сергей с трудом поднялся на ноги. Его покачнуло. Чтобы не упасть, он ухватился за дверной косяк.

— Дойду, — прохрипел он и, натужно откашлявшись, повторил: — Все нормально, дойду…

Володька помог ему отряхнуться, и Сергей, с трудом передвигая деревянные ноги и цепляясь за предательски качающиеся перила, начал долгий подъем домой. До второго этажа его

Покрытая струпьями недоосыпавшейся краски, родная дверь манила обещанием тяжелого, одуряющего сна. Нашарив в кармане ключ, Сергей с горем пополам справился с замком и шагнул в темную прихожую. В ноздри шибанул запах табачного дыма и кисловатый аромат чего-то условно-съедобного. Все знакомое, все родное… аж до тошноты.

Прислушиваясь к бурчанию телевизора, Сергей привалился плечом к стене и ощупал гудящую голову. Странно, ударился во сне, а шишка прямо как настоящая… На всякий случай Сергей ощупал левое предплечье. Слава богу, шрам на месте…

Сергей щелкнул выключателем, и убогую прихожую залил мертвый, желтоватый свет. В дверях комнаты появилась Ольга. Нечесаная, худая как скелет, с темными кругами вокруг глаз, похожая в своем застиранном неопрятном халатике на узницу Бухенвальда. И с неизменной сигаретой в прокуренных желтых пальцах. Жена… Родная и настоящая.

— Явился? — процедила Ольга, окинув Сергея равнодушным взглядом. — Надо же, вроде трезвый… На бутылку, что ли, не хватило? — Не дожидаясь ответа она развернулась и скрылась в комнате.

Сергей наклонился, чтобы развязать шнурки, и с удивлением обнаружил, что вместо стоптанных летне-зимних ботинок на нем надеты домашние тапочки. Очень приличные, почти новые… значит, чужие. Интересное кино…

Выпрямившись, Сергей ощутил в животе голодный спазм и вспомнил, что ничего не ел с самого утра.

— Оль, — неуверенно позвал он, — а пожевать у нас ничего нет?

— Щи на кухне, — донеслось из комнаты. — Вегетарианские. Извини, на мясо денег не хватило.

Слово «вегетарианские» Ольга произнесла с таким непередаваемым презрением, что есть Сергею сразу расхотелось. Он выключил свет; покачиваясь, прошел в освещаемую лишь экраном телевизора комнату. Снял брюки, не глядя бросил их на спинку стула и, повалившись на продавленный диван, закрыл наконец глаза.

— А я, между прочим, рубашку утром гладила, — оглянувшись на мгновенье, заметила из своего кресла Ольга. — Завтра опять будет как из задницы. Гладить будешь сам.

Сергей вытянулся и попытался расслабиться. Из форточки доносились приглушенные расстоянием звуки ритмичной музыки, то и дело заглушаемые взрывами молодого, веселого смеха. Сергей попробовал улыбнуться. Он дома, все позади, все хорошо. Хорошо… В голову настырно лезли «воспоминания» о том нереальном доме, который он видел в своем странном, бредовом сне. Работа, друзья… та, другая Ольга. Сергей помнил все до мельчайших подробностей, помнил всю свою жизнь в том несуществующем мире так, будто прожил ее на самом деле.

Помнил свои мысли, чувства, сомнения… Он скрипнул зубами от злости и досады. Черт возьми, ну почему нельзя уснуть и никогда больше не просыпаться?!

Сергей открыл глаза и, повернув голову набок, посмотрел на Ольгу. Съежившись в своем кресле, она не отрываясь смотрела в подслеповатый экран старенького ТВ. Худенькие плечи, острый носик, рано поседевшие волосы… Сергей вздохнул, вспомнив, какой она была когда-то. Сопереживая экранным страданиям, Ольга шмыгнула носиком, и Сергея вдруг захлестнула волна острой жалости. Жалость. Вот, пожалуй, и все, что осталось от былого чувства.

Очередная серия бесконечной мыльной трагедии подошла к концу. По экрану под звуки бразильской (?) песни поползли титры. Ольга затушила окурок и выключила телевизор. Сергей услышал в темноте ее неуверенные шаркающие шаги. Заскрипели пружины, диван слегка покачнулся. От мысли о том, что сейчас ему придется исполнять супружеский долг, Сергею стало нехорошо. Через минуту он вспомнил, что опасаться нечего. Вспомнил и вздохнул с самому себе непонятным сожалением.

В интимной жизни у них уже давно установилась полная гармония: Ольга ничего не хотела, а Сергею было и не нужно. Порой в голову к Сергею закрадывались сомнения. Молодая, в общем-то здоровая женщина… может, у нее кто-то есть? Ну а если и так, что ж с того? Откровенно говоря, ему было все равно.

Жена поворочалась немного и затихла. Сергей решил было, что она уснула, но ошибся.

— В выходные съездим в деревню, — тихо проговорила Ольга. — Посмотреть надо, как там Сашка у стариков.

Сергей невольно напрягся, обнаружив очередной провал в памяти. Провал, впрочем, быстро заполнялся. Сашка, сын, летние каникулы… У каких стариков? Похоже, последний вопрос он, сам того не заметив, произнес вслух.

— Совсем мозги пропил, — беззлобно усмехнулась Ольга. — У родителей твоих. Других стариков у нас вроде нет. Мои-то, слава богу, уж отмучились…

Сергей поежился. Господи, ну зачем он очнулся? Зачем вернулся в эту гребаную реальность?!

— Мишку видела, — так же тихо продолжила Ольга. — Мишку-то Громкина хоть помнишь?

— Помню, — не задумываясь, соврал Сергей. И правда вспомнил. Мишка, друг детства, когда-то они были не разлей вода. Мишка сильнее всех уговаривал Сергея не блажить, не бросать институт. Тогда-то между ними и прошла первая трещинка. Сергей решил, что Мишка его просто жалеет. А может, и завидует. Дурак…

— Весь такой… — Ольга прищелкнула языком. — На иномарке. До подъезда меня подвез. Наши бабоньки решили, поди, что я любовника себе завела.

Не дождавшись мужниного комментария, Ольга вздохнула. Сергей вздохнул в ответ.

— Все про тебя спрашивал. Я уж не стала ему говорить, какой ты у нас бизнесмен. В гости обещал зайти, тогда сам все и увидит.

«Бизнесмен». Сергей скривился. Из уст Ольги это слово звучало как ругательство. Что ж, по отношению к нему, наверное, так оно и есть. Никогда его не привлекала коммерция, но ведь хотел как лучше. Хотел, чтобы у любимой жены было все и сразу. Так он говорил Ольге, в этом же пытался уверить и самого себя. На самом деле после смерти брата он просто не мог смотреть в глаза тем, кто знал Аркадия. Их общим знакомым, друзьям. Никто не винил его в том, что произошло, по крайней мере, открыто, в глаза. Сергей винил себя сам, и ему казалось, что он. спиной ощущает осуждающие взгляды окружающих. Хотя, наверное, взгляды эти были целиком плодом его больного воображения. Никто ведь не знал, что в тот день он сел за руль слегка под кайфом. Никто, кроме него самого…

Он ушел с последнего курса, порвал с привычным кругом знакомых. Ольга приняла его решение, хотя поначалу отговаривала его вместе со всеми. Он не слушал. Убеждал себя, что старается для нее. А ведь она никогда и ничего для себя не просила. Ни тогда, ни сейчас…

— Про работу молчит. Улыбается только да отшучивается. Я так поняла, что он по специальности трудится. В какой-то полусекретной конторе, вроде с военными на пару. Говорит, дурак ты, что бросил тогда учебу, пусть даже и ради

Сергей стиснул челюсти. «Сам знаю, что дурак». А ведь там, в ненастоящем мире, и он работал «по специальности». По той самой, которую здесь так и не удосужился получить. Что-то действительно интересное, такое, что аж дух захватывало. Пространство… время… природа реальности… Конкретнее вспомнить не удавалось. Сергей подождал, но этот провал память восстанавливать не торопилась. Что ж, сны забываются быстро. Как это ни печально…

Ольга заворочалась, и Сергей неожиданно ощутил на своей щеке ее холодные губы.

— Спокойной ночи…

У Сергея перехватило горло, и ответить он не смог…

Через полчаса по ровному дыханию жены Сергей понял, что она спит. Он встал и, нашарив чужие тапочки, осторожно прокрался к окну. Опершись на подоконник, посмотрел сквозь пыльное стекло на родной город. Их дом стоял на склоне горы, и из окна открывался неплохой вид.

Далеко-далеко, почти на противоположном конце города, задрав к темному небу огромную ажурную чашу отражателя, высилась освещенная мощными прожекторами циклопическая башня станции межпланетной связи. По дороге перед домом пролетел дежурный аэробус. Пролетел низко, над самой мостовой — то ли аккумуляторы подсели, то ли водила попался не в меру экономный. За аэробусом через дорогу, воровато озираясь, перебежал сокот. Сергей покачал головой, здоровый зараза! Ему, Сергею, будет по самые… ну, в общем, чуть ниже пояса. Много их развелось в последнее время здесь, на окраине. Худые, вечно голодные, сбиваются в стаи, рыщут по помойкам, воруют все, что плохо лежит. Дичают на глазах. Если санитарные службы и дальше будут щелкать клювом, сокоты скоро начнут нападать на людей…

Досужие мысли на какое-то время отвлекли Сергея от его переживаний. К сожалению, совсем ненадолго. Бессмысленная суетная действительность давила стальными тисками и не собиралась отпускать. Почему все так? За что?.. Сергей почти физически ощущал, как сжимается кольцо серых каторжных будней, выдавливая из сознания жалкие остатки надежды. Нет смысла, нет радости, нет выхода. Чувство собственного бессилия и беспросветная тоска, от которой спасает лишь одуряющий вонючий спирт. Что ж, в жизни все-таки есть справедливость — он виноват, и его страдания заслужены. И бессмысленно пытаться что-то изменить. Жалко вот только Ольгу… И себя. Жалко аж до слез.

Сергей почувствовал, что на глаза и правда наворачиваются слезы. Отвращение и жалость к самому себе смешались в гремучую смесь, от которой было одно спасенье — пойти и немедленно удавиться.

А ведь все могло быть иначе. Так, как в том, другом мире, который приоткрылся Сергею всего на мгновенье и навсегда превратился в несбыточную мечту. Мечту, воспоминания о которой с этой минуты будут еще больше отравлять и без того невыносимое существование.

Какой-то почти уже утраченной частью своего сознания Сергей еще отдавал себе отчет в том, что его плачевное психическое состояние скоре всего спровоцировано похмельным синдромом. Организм стремится к равновесию и пытается скомпенсировать беспричинную, суррогатную эйфорию, вызванную алкоголем. И когда в крови сгорает очередная порция горячительного, это выливается в тоску, в тревогу, в слезливую депрессию. И это нормально, это естественно.

Но от этого не легче.

Перебирая обиды на жизнь, Сергей накручивал себя все больше и больше. Понимал, что продолжать не стоит, что надо бы остановиться, но ничего не мог с собой поделать. От отчаянья и безнадежного одиночества хотелось завыть в голос. Удерживало присутствие Ольги, и Сергей сдержался, лишь глухо застонал. У него закружилась голова, ледяной иглой кольнуло сердце. Из глубины души темной волной поднимался первобытный страх. Страх смерти.

Сергей понял, что сейчас умрет. Умрет, если не попытается сию же секунду, прямо сейчас сделать хоть что-то для того, чтобы вырваться, освободиться…

Он отлепился от окна и, превозмогая слабость в коленках и стараясь не шуметь, на ощупь побрел к входной двери. Только бы не разбудить жену… Ему совсем не хотелось, чтобы Ольга сейчас проснулась. Уже в прихожей Сергей вспомнил было про штаны, хотел вернуться, но потом решил, что уже все равно, и, осторожно отперев дверь, как был в рубашке и трусах, вышел на лестницу.

Страх гнал его вперед. Казалось, стены давят, сжимают грудную клетку, мешая дышать, останавливая сердце. Спуск по темной лестнице давался Сергею еще труднее недавнего подъема. Он почти ничего не видел и не слышал и шел как слепой, перебирая руками по грязной стене. Ноги бессильно подгибались, раза два падал, но совершенно не чувствовал боли. Поднимался и упрямо брел вперед. Наконец сквозь черный туман в глазах он увидел подъездную дверь. До нее оставалось всего несколько шагов. Там был выход, там было спасенье.

Сергей собрал остатки сил и сделал шаг. Потом еще один. Страх усилился до предела и превратился в безотчетный, животный ужас. Смерть была совсем рядом, всего в шаге позади. Успеть… успеть… успеть…

Трясущейся рукой Сергей толкнул дверь и остолбенел. Неужели он так долго шел?! Сквозь предрассветную серость неба уже проступала бледная голубизна. На лавочке у подъезда сидел человек и рассеянно почесывал за ухом примостившегося рядом уже знакомого Сергею пушистого агрессора. Агрессор увидел Сергея первым и, по обыкновению, зашипел, выгнув спину и распушив хвост. (Кошка — всплыло в сознании название зверька.) Человек бросился к Сергею.

— Серега!..

Сознание Сергея раздвоилось. Одна его часть, спокойная и хладнокровная, взирала на происходящее с пониманием и одобрением, другая медленно угасала в объятиях смертельного ужаса. К сожалению, именно эта, вторая часть все еще сохраняла контроль над их общим телом. Сергей потерял равновесие и рухнул на руки подоспевшего человека.

— Сейчас, Серега, сейчас! Ты только держись!

В Мишкиной руке, будто из ниоткуда, возникла портативная рация.

— Черт возьми, мы ж не знали точно, где тебя ждать…

Спустя долгую минуту из-за угла, скрипнув шинами на повороте, вывернул огромный полевой реанимобиль. Люди в белых халатах сноровисто уложили Сергея на носилки и втащили в машину. Внутри их ждал нахмуренный Громов.

— Как он, живой? Ох, втравили вы меня в авантюру! И дождь не помог…

Сергей рванулся. Судорога выгнула его (или не его?) тело дугой, сжала грудь стальным обручем. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он почувствовал, что вот-вот остановится сердце… Его схватили, силой вдавили обратно в носилки.

— А вот сейчас мы ему укольчик… — Откуда-то сбоку высунулся сухонький Шнайдер со шприцем в руке.

— Подождите. — Мишка отстранил руку доктора. — Сначала нужно освободить его от субличности. Серега, смотри на меня. Смотри!

Сергей попытался, но не смог, тело не слушалось. Мишка силком повернул его голову к себе, заглянул в глаза.

— Слушай меня! Сто сорок шесть-семьсот

Слава богу, Мишка абсолютно правильно воспроизвел совершенно на первый взгляд бессмысленную последовательность цифр. Код сработал. Сергей разом расслабился и обмяк. Агония того, другого, наконец закончилась, и он затих. Умер, оставив после себя глубокий след в памяти. Что-то вроде ненужной уже легенды выполнившего задание разведчика. Или идеально отрепетированной и даже не сыгранной, а «прожитой» роли артиста, слишком глубоко вошедшего в образ.

— Все… — выдохнул Сергей. — Отпустите меня, я в порядке…

— А сейчас мы еще укольчик! — обрадовался неугомонный Шнайдер.

— Не надо мне укольчика, — вяло воспротивился Сергей.

— Вы уж не ерепеньтесь, Сергей Сергеевич, — ласково посоветовал Шнайдер, бесцеремонно задирая рукав Сергеевой рубашки. На сгибе правого локтя несильно кольнуло. — Вы у нас хоть и здоровы как бык-космонавт, а сердечко все же надо поддержать. Субличность субличностью, а тело-то у вас одно. Так что вы уж над ним не издевайтесь понапрасну.

«Укольчик» и правда пошел на пользу: через минуту бешеное сердцебиение стихло, стало легче дышать. Над Сергеем склонился Громов. В свете ламп сверкнули полковничьи звезды, Громов любил форму и переодевался в штатское лишь в самых крайних случаях. В остальном он мало походил на типичного солдафона от науки. Внешность — аж мурашки по коже, а внутри мальчишка мальчишкой. Чего стоило одно его разрешение на этот сумасшедший эксперимент! Без согласования, без санкции сверху, за пределами лабораторного комплекса. Хотя, может, потому и разрешил, что, как и многие, до конца не верил, что получится…

— Сережа, ты как себя чувствуешь?

— Да говорю же, нормально!

— Помнишь все?

Сергей попробовал пожать плечами:

— Да вроде бы…

Вокруг повисла напряженная тишина.

— Получилось? — спросил Громов после паузы.

— Еще как!

Реанимобиль сразу наполнился приглушенным гулом голосов, звенящих едва сдерживаемым возбуждением. Люди наперебой поздравляли Сергея, поздравляли друг друга, делились впечатлениями, восторгались открывающимися перспективами. Откуда-то вынырнул Дима Макеев и стал совать Сергею под нос листки с компьютерной графикой. Вот уж кто ни секунды не сомневался в удачном исходе!

— Сергей Сергеевич, вы это видели? А это?

Большинство изображений были Сергею незнакомы, но попадались и узнаваемые. Гигантская башня с ажурной чашей наверху. Автобус без колес, висящий в воздухе в метре над дорогой. Странный гибрид кошки и собаки — «сокот».

— Да, — кивал Сергей. — Вот это видел. И вот это тоже.

— Вы понимаете? — возбужденно блестя очками, Дима повернулся к Громову. — Понимаете, что это значит?! Вы не хотели меня слушать, а я был прав! Так называемая «параллельная реальность» — это всего лишь один из доступных нам вариантов восприятия. А поскольку восприятие определяется изначальной установкой, заложенной в сознание, то мы можем сознательно осуществлять выбор измерения, в которое попадаем! Чего мы ждем от параллельной реальности, то и получаем. Вот вы читали «Хроники Амбера»?..

— Да подожди ты со своими хрониками! — Полковник решительно отодвинул щуплого Диму в сторону. — Не до хроник сейчас, есть дела поважнее. Сергей, как по-твоему, сколько ты там пробыл?

— Ну, не знаю… — Сергей поднапряг память, сопоставляя факты. — Может, два часа или около того… — Мишка одобрительно кивнул. Громов крякнул и неловко поскреб макушку. — …а здесь сколько времени прошло?

Полковник оглянулся. Вперед выступил еще один сотрудник их отдела (имени его Сергей не помнил) с компьютерной распечаткой в руках.

— В двадцать три сорок четыре восемнадцатого числа наш наблюдатель зафиксировал повышение активности торсионного поля, после чего «потерял» вас на перроне. По данным камер слежения, примерно в это же время вы вошли в свою квартиру. Камера в подъезде ваш приход не зафиксировала. По свидетельству вашей супруги, еще приблизительно через десять-пятнадцать минут вы оттуда вышли, но камеры этот факт тоже не отследили. — Чтец оторвал глаза от распечатки и посмотрел на Сергея. — С тех пор прошло почти двадцать девять часов…

— Нормально… — растерянно пробормотал Сергей.

— Ничего, ничего! — Мишка Громкин ободряюще хлопнул Сергея по плечу. — Главное — ты вернулся. Значит, все сработало!

— Да уж! — с кривой ухмылкой буркнул Сергей, принимая сидячее положение. — Сработало…

Сейчас, когда он вспомнил все подробности эксперимента, его главная идея уже не казалась Сергею такой уж безупречной и логически выверенной. Собственно говоря, идея была проста, как апельсин: проверить на практике так называемую «теорию катапультирования». Суть этой мало кем признанной, основанной исключительно на свидетельствах «пострадавших» теории состояла в следующем: параллельные миры (если, конечно, вообще допустить возможность их существования) «выталкивают» случайно попавших туда представителей человечества обратно в родную реальность в тот момент, когда путешественники начинают испытывать неконтролируемый, панический страх. Таким образом, срабатывает нечто вроде механизма экстренного спасения — иной мир (или какая-то сила, заключенная в самом человеке) перебрасывает невольного гостя туда, где отсутствует фактор, этот страх вызывающий. Домой.

На словах все было просто и красиво, загвоздка была за практическим подтверждением. В экспериментах, которые Мишка, Сергей и еще несколько сочувствующих им сотрудников полуподпольно проводили в своей лаборатории, родная реальность ни в какую не хотела выталкивать человека в параллельную. Независимо от того, насколько сильным и продолжительным был испуг добровольца.

И тогда Сергей придумал простой фокус. Он предложил создать искусственную субличность пришельца из параллельного мира и внедрить ее в сознание землянина. Тогда, по идее, осознав, что находится «не дома» и хорошенько испугавшись, такой псевдопришелец вполне мог перенестись в свой якобы родной мир.

С самого начала перед экспериментаторами стояли три основных вопроса. Первый: как создать правдоподобную ложную память о параллельном мире. Эту проблему одним махом разрешил молодой и горячий Дима Макеев. Большой поклонник фантастической литературы и запредельно передовых научных теорий, он настоял на том, что содержание ложной памяти, по большому счету, не имеет никакого значения — лишь бы все было достаточно правдоподобно для того, чтобы не вызвать сильного подсознательного сопротивления испытуемого. По его мысли — с которой за неимением лучшего в конце концов были вынуждены согласиться и все остальные «подпольщики», — в бесконечном многообразии параллельных миров направление перехода определялось исключительно изначальной психической установкой переходящего. Проще говоря, попадаешь именно туда, куда захочешь. Если, конечно, сумеешь достаточно ярко и образно представить себе конечную цель. Для контроля Дима предложил ввести в реалистичное в целом описание параллельного мира ряд фантастических атрибутов, наличие которых (засвидетельствованное вернувшимся добровольцем) и послужило бы бесспорным доказательством Диминой теории. Сам он в ее истинности не сомневался ни секунды, но надо же было как-то посрамить скептиков!

Второй вопрос состоял в том, сумеет ли обманутый испытуемый обмануть силы, открывающие проходы между мирами. Конечно, многое зависело от того, насколько качественно будет обманут сам обманщик, но окончательный ответ могла дать только практика.

И наконец, вопрос третий: как убедить Громова если не одобрить,

Сергей сам вызвался быть добровольцем, и потому в целях повышения эффективности и соблюдения чистоты эксперимента в разработке и внедрении своей «параллельной личности» он не участвовал. Поэтому всю «прелесть» того, что впихнули ему в голову добрые товарищи, Сергей смог оценить только сейчас. Оценив, Сергей почувствовал, как по спине у него пробежал холодок.

— Да, ребята, — проговорил он с укоризной. — С моим двойником вы уж постарались! Неужели нельзя было придумать легенду поприятнее?

— Никак невозможно, — заверил его Мишка. — Нужно было исключить всякую вероятность того, что тебе в параллельном мире понравится и «ты» решишь там остаться. И потом необходимо было, чтобы твой двойник пережил сильное потрясение. Его отчаяние, его суицидальные настроения, страх смерти — это была как бы первая ступень, которая должна была «разогнать» твою психику до состояния, в котором возможен переход. Так что, как видишь, все продумано.

— Да уж вижу, — проворчал Сергей. — «Разогнать» психику можно было и как-нибудь иначе. Могли бы придумать какие-нибудь героические обстоятельства с реальной угрозой для жизни…

— Одна моя знакомая-психолог, — Мишка перешел на лекторский тон, — считает, что самую реальную угрозу нашей жизни представляют не «героические», как ты говоришь, внешние обстоятельства, а как раз таки наши собственные глупые переживания.

— Переживания-то у вас придумались действительно глуповатые, — не желая так сразу сдаваться, съязвил Сергей. — Прямо таки на грани правдоподобности.

Говоря это, он слегка покривил душой. У самого у него от одних воспоминаний о своих недавних неправдоподобных переживаниях до сих пор пробегал мороз по коже.

— Та же моя знакомая утверждает, что, с точки зрения профессионального психолога, практически не бывает переживаний настолько глупых и неправдоподобных, чтобы не нашлось человека, который бы однажды через них не прошел. И вообще, хватит брюзжать! — Мишка, улыбнувшись, несильно ткнул Сергея кулаком в ребра. — Ты успешно сходил туда и обратно, твоя теория блестяще подтвердилась, так чем ты еще недоволен?

— А если б она не подтвердилась? — Сергея пробрала запоздалая нервная дрожь. — Если б я там застрял?!

— Если б она не подтвердилась, ты бы вообще никуда не попал, — резонно заметил Михаил. — В назначенное время твоя субличность так и так самоликвидировалась бы, и спал бы ты себе сейчас в теплой постельке под бочком у жены-красавицы.

— Кстати, о жене, — нахмурившись, напомнил Громов, — что ж ты супруге-то ничего не наврал? Она уж нам все телефоны оборвала! Пропал, говорит, мужик, как в воду канул. Верните, говорит, мужа! Плачет. Ты бы хоть про командировку какую наплел или там сверхсекретный опыт в лаборатории!

Сергей уже и сам сообразил, как некрасиво (и это еще мягко говоря!) поступил. Он тяжело вздохнул и виновато опустил голову.

— Ладно уж, — сжалился полковник, оценив его искреннее раскаяние. — Мы уж сами кое-как ее успокоили. Хотя, конечно, получишь ты по первое число. И заслуженно!

Сергей не возражал. Продемонстрировал независимость… свинья. Но ведь не думал же, что все так затянется!

— Так и быть, — у полковника случился приступ великодушия, — провожу тебя до дома, заступлюсь за мученика науки. Дайте мученику какие-нибудь штаны. Остальным отдыхать. До четырнадцати ноль-ноль. В четырнадцать всем быть у меня в кабинете. Обсудим. Покумекаем…

У подъезда дворник, опершись на метлу, беседовал о чем-то с Бабнюрой со второго этажа. Бабнюра встретила вышедшего из реанимобиля Сергея острым, настороженным взглядом.

— Вовремя мы уложились, — заметил Громов, поднимаясь по лестнице. — Еще немного — и повеселили бы мы твоих соседей…

Дверь в квартиру отрылась будто сама собой. В коридоре стояла Ольга. Бледная, напряженная, неестественно прямая. Ее тревожный взгляд не сходил с лица Сергея. Он молча шагнул к ней, обнял, зарылся лицом в пушистые волосы. Жена, всхлипнув, прижалась к его груди.

— Сережа, ну нельзя же так…

Подкативший к горлу комок не дал Сергею вымолвить ни слова. Они стояли обнявшись, молча, не шевелясь минуту. Другую. Третью…

— Ладно, — покряхтев, покашляв и повздыхав, решился наконец полковник. — Пойду я…

— Ой нет, подождите! — Ольга высвободилась из объятий мужа. — Я вас хоть кофе напою, вы ведь наверняка еще не завтракали!

— Да, в общем… — Громов смущенно улыбнулся. — Не завтракал.

— Проходите, проходите! Я сейчас.

Сергей закрыл дверь и с глупой счастливой улыбкой присел на тумбочку. Из кухни выглянула Ольга, ничего не сказала, только улыбнулась. Сергей торопливо поднялся — а то еще и правда ножки отломятся…

Он посмотрел на свои тапочки, на руки, перепачканные мелом и пылью, и пошел в ванную. Глянув на свое отражение в зеркале, Сергей поморщился. «Мученик науки»! Как же это он до такого додумался? Хватило же ума! Кризис у него, видите ли, домашний уют ему опостылел, однообразие заело… Идиот. А ведь что ни говори, в глубине души он до последнего не верил, что получится, может, потому еще и решился. Нашел развлечение! Знал бы заранее, как это все будет…

Сергей представил на минуту, что было бы, если бы он НИКОГДА больше не увидел Ольгу. Свою, НАСТОЯЩУЮ Ольгу. Даже думать об этом не хотелось. Вот уж тогда-то ему точно были бы гарантированы суицидальные настроения.

Уже вытирая руки, Сергей еще раз глянул в зеркало, криво улыбнулся сам себе и вдруг…

Понял, что что-то не так. С отражением? Да нет, скорее, с самой ванной комнатой. Сергей внимательно, не спеша, огляделся и, почувствовав, что ноги его не держат, медленно опустился на край ванны. Смочил дрожащую руку холодной водой, вытер лицо.

На полочке у зеркала стояла подставка с зубными щетками. Его зубная щетка. Ольгина.

И еще одна маленькая щеточка. Детская.

Сергей судорожно вздохнул. В глубине души чуть шевельнулось что-то холодное, чужое. Что-то, что должно было умереть. Но не умерло.

Медленно, как во сне, Сергей потянул вверх, к плечу, расстегнутый рукав рубашки.

По левому предплечью змеился уродливый фиолетовый шрам…

INFO

8 (332) 2006

Главный редактор

Евгений КУЗЬМИН

Художники

Сергей СИТНИКОВ,

Александр ШАХГЕЛДЯН

Верстка

Вячеслав КОЗЫРЕВ

Адрес редакции

127015, Москва, ул. Новодмитровская, 5а, оф. 1607

E-mail

[email protected]

redactor® iskatel. net

[email protected]

design @iskatel.net

[email protected];

Сайт www.iskatel.net

Телефоны для размещения рекламы

(495) 685-47-06, (495) 685-39-27

Служба распространения

(495) 685-59-01, (495) 685-66-87

E-mail[email protected], isk[email protected]

Учредитель журнала

ООО «Издательский дом «ИСКАТЕЛЬ»

Издатель

ООО «Книги «ИСКАТЕЛЯ»

ISSN 0130-66-34

Свидетельство Комитета Российской Федерации

по печати о регистрации журнала

№ 015090 от 18 июля 1996 г

Распространяется во всех регионах России,

на территории СНГ и в других странах.

Подписано в печать 10.07.2006. Формат 84x108 1/32. Печать офсетная. Бумага газетная Усл. печ л 10,08. Тираж 8 500 экз. Лицензия № 06095. Заказ № 64 017 Отпечатано с готовых диапозитивов в ОАО «Молодая гвардия» 127994, г. Москва, Сущевская ул., д 21.

…………………..

Сканирование и обработка CRAZY_BOTAN

FB2 — mefysto, 2026

Спасибо за чтение

Вернуться к книге