Бегущий Орёл. Дева-воин

Глава I

Джеймс Шульц

Бегущий Орёл. Дева-воин

Посвящение

С полного, от всего сердца одобрения моего народа черноногих я посвящаю эту книгу Мэри Робертс Райнхарт, второй женщине, носящей древнее и почетное имя воина черноногих, Питамакан – Бегущий Орел. Это её имя по праву, потому что она была под огнём варваров на фронте во Франции, и мы никогда не забудем, что благодаря своим неустанным усилиям в Вашингтоне, когда она защищала наши интересы, она спасла многих наших людей от голодной смерти в снегах в 1915-16 годах.

Питамакан, мы молим Солнце даровать тебе долгую и счастливую жизнь.

АПИКУНИ

Резервация черноногих, Монтана

20 февраля 1919 года

Отаки – моя почти сестра – объявляет о своей независимости

О, да ниспошлют мне боги ясный ум и хорошую память, чтобы рассказать эту историю о моей подруге по играм, о той, что стала девой-воительницей нашего племени и за свою храбрость получила мужское имя. О Солнце! О, Вышние! Ты, Мать-Земля! И вы, обитатели глубоких вод! Освежите мою память! Помогите мне правильно рассказать эту историю!

В детстве её звали Отаки, а меня, как ни странно, в юности звали Ап'а. Мы родились в один и тот же день, и старый знахарь, давший нам имена, сказал, что у него было видение, в котором он увидел жёлтую и белую ласку, бегущих бок о бок, поэтому он назвал её Женщиной Жёлтой Лаской, а меня – Белой Лаской. Мы оба были членами клана Маленьких Накидок, и всегда, куда бы мы ни переезжали, вигвам её родителей стоял к северу от нашего. В большом кольце лагеря вигвамы Маленьких Накидок были ближе всех других к восходящему солнцу. Рядом с нами, на севере, стояли вигвамы Жарящих Спинное Сало, а рядом к югу от нас стояли Никогда Не Смеются. Со временем у Отаки родились две сестры и два брата, но ещё до их рождения мы с ней были близкими товарищами по играм. Я был единственным ребенком в семье. Моё первое чёткое воспоминание о ней – это то, что мы вместе играли на берегу небольшого быстрого ручья, она упала в него, и течение унесло её. Я ничем не мог ей помочь, но на мои крики прибежали наши матери, и они вытащили её из бурного потока, и вовремя; она едва не утонула!

Наши отцы были великими охотниками, а матери – заботливыми хранительницами вигвамов. Им привозили только самое жирное мясо, и наши матери сушили его в огромных количествах – из части готовили пеммикан, а большую часть запасали на то время, когда животные сильно худеют. И всегда, в течение всех зимних лун, у нас было вдоволь сушёных ягод, а парфлеши были полны сладкими вяленымии корнями камаса. Да, две наши семьи были богатыми. У наших отцов было в сумме двести лошадей. Все мы были хорошо одеты; у всех у нас были красиво вышитые праздничные одежды, отделанные шкурками ласки и бахромой; множество теплых шкур для наших постелей; и каждую весну наши матери шили новые обшивки для вигвамов из самой мягкой бизоньей кожи, а старые отдавали кому-нибудь из стариков и бедняков нашего племени.

Я помню день, когда вместе с другими мальчиками моего возраста – восьми или десяти зим, я стрелял из лука тупыми стрелами в большой кусок глины, который мы поставили на берегу реки. Подошла Отаки и попросила нас одолжить ей лук и стрелы – она хотела посмотреть, сможет ли попасть в цель. Один из нас ответил ей, что девочкам нельзя брать в руки лук, что их игрушки – куклы.

– Куклы! Я ненавижу их! – закричала она и швырнула ту, которую держала, в реку, а мы смотрели на нее и не говорили ни слова, потому что было видно, что она очень зла. А потом она повернулась и побежала домой, рыдая и крича нам, что мы были с ней очень грубы. Тогда я пожалел, что не одолжил ей своё оружие.

В тот вечер, когда мы были в гостях у её отца – его звали Утреннее Перо – она подошла к нему, забралась к нему на колени и сказала:

– Отец мой, пожалей меня! Сделай мне хороший лук и несколько стрел!

Утреннее Перо и мой отец долго и громко смеялись над этим, а женщины, её мать и моя, воскликнули:

–Кьяй-йо! Кто когда-нибудь слышал, чтобы девочке понадобились лук и стрелы?

Отаки спрятала лицо на груди отца, но вскоре подняла его, чтобы посмотреть ему в глаза, и, обняв его за шею, сказала:

– Папа, я серьёзно! Будь так добр! Сделай для меня лук и стрелы!

– Не сходи с ума! Играй со своей куклой! Я сделаю ещё одну, и тогда у тебя их будет две, – сказала её мать.

– Я не хочу больше кукол! Я выбросила ту, что у меня была, в реку! – воскликнула Отаки, и тогда женщины воскликнули «Кьяй-йо!» и в знак удивления прижали ладони к губам.

Но мужчины только рассмеялись, и я вместе с ними, а Утреннее Перо погладил девочку и сказал:

– Ладно! Ладно! Дочь моя, не плачь, у тебя будут лук и стрелы!

Услышав это, Отаки захлопала в ладоши, рассмеялась, подошла ко мне и села рядом.

– Ты слышал его, – сказала она. – У меня будут лук и стрелы! Мы будем вместе охотиться, Апа.

Я ничего не ответил. Я боялся, что мои товарищи по играм не позволят ей охотиться с нами. Но я был очень сильно привязан к ней. Я не мог бы относиться к ней лучше, даже если бы она была моей родной сестрой. Я решил, что иногда буду брать её с собой на охоту.

Теперь, когда е` отец пообещал Отаки лук и стрелы, он сказал, что у неё они должны быть не игрушечные, а настоящие, соответствующие её силе, и по вечерам, после того как он возвращался с охоты и заканчивал трапезу, он некоторое время работал над луком, пока его не звали куда-нибудь покурить, или кто-то из мужчин приходили навестить его. У него была древесина для лука, хорошо выдержанный ясень с берегов Миссури ниже устья реки Вапити, и из этого куска он начал мастерить лук. С самого начала я понимал, что это будет прекрасное оружие, гораздо лучше, чем

С каким интересом мы с Отаки наблюдали за изготовлением этих луков, за тем, как медленно и тщательно их вырезают и выглаживают, как натягивают на них тетивы, чтобы они подходили под разную силу рук – мой, конечно, был более прочным и тугим. А потом, точно так же, как и луки охотников и воинов, они с наружной стороны были проклеены длинной полоской из сухожилий бизона с помощью клея, приготовленного из бизоньих копыт, и всё было готово.

Мы с Отаки держали в секрете от наших товарищей по играм, что для нас делается; мы намеревались преподнести им большой сюрприз; заставить их по-настоящему позавидовать, когда мы появимся среди них с настоящим оружием. Отаки уже рассталась со своими подружками и теперь держалась ближе ко мне, когда я играл со своими друзьями, и бегала и плавала не хуже любого из нас. Одним из наших любимых развлечений было спускаться к глинистому берегу реки и делать фигурки животных из глины. Отаки всегда мастерила лошадей, используя тонкие ивовые прутики для придания жёсткости ногам и шее, и те, что она делала, были более похожими на настоящих животных, чем все, которые могли сделать мы. День за днём наши стада глиняных лошадок, бизонов, антилоп, толсторогов и других животных росли, пока не заняли большой участок на плоском островке перед лагерем. И наконец лошадей у Отаки стало ровно сто голов. Когда она сделала сотую статуэтку, то расставила их всех вместе с вожаком, точно так же, как ходит табун, а сзади поставила изображение табунщика.

– Это я, – сказала она нам. – Когда-нибудь у меня будет столько же лошадей, и все они будут отняты у врага. Когда я подрасту, я пойду на войну!

Это показалось нам очень забавным. Мы все рассмеялись. Некоторые мальчишки смеялись над ней, даже катались по земле, дразнили и глумились над ней до слез. Но она ни разу не улыбнулась.

– Смейтесь, если хотите, – сказала она им, – но когда-нибудь и я буду смеяться!

Думаю, я был там единственным, кто поверил в то, что она действительно имела в виду то, что говорила.

Наши луки были готовы, стрелы пока делались, и, наконец, однажды вечером наши отцы доделали последние их наборы – по две тупых, чтобы бить птиц на деревьях, и по две острых, чтобы охотиться на кроликов, и все они были с хорошим оперением. На следующее утро, с натянутыми луками и стрелами в руках, мы выбежали из дома и присоединились к моей компании мальчишек на берегу реки. Некоторые из них уже поставили комок глины и стреляли в него.

– Смотрите, что у нас есть! – закричал я, поднимая свой лук и стрелы и размахивая ими на бегу.

Они все столпились вокруг нас, глазея и восхищаясь, и вдруг мальчик из клана Никогда Не Смеются воскликнул:

– Ха! Такие вещи не для девочек! – и выхватил у Отаки оружие. Она закричала, а я бросил свой лук и набросился на него, повалил на его землю и лупил пока он не завопил от боли и страха и не стал звать на помощь. Никто не хотел ему помогать; никто его не любил, у него не было друзей, этого мальчика с волчьими глазами из Никогда Не Смеются. И когда я отпустил его, он с плачем побежал домой.

Каждый по очереди мы начали стрелять в комок глины, и с самого начала Отаки показала, что станет хорошим стрелком. Она правильно держала лук и выпускала стрелу, не целясь долго и неуверенно. Её четвертая стрела попала в комок глины, и мы все похвалили её. С тех пор мои друзья-мальчишки считали её одной из нас и обращались с ней так, как будто она была мальчиком. Это было то, чего она хотела.

В то время нам было по десять или двенадцать зим, скорее всего, по двенадцать зим. Мы быстро росли; каждую последующую зиму она становилась выше, сильнее, но всегда оставалась стройной. Отаки была красивой девушкой. Она была прямой, как вигвамный шест. У неё было прекрасное лицо; большие, нежные и выразительные глаза; волосы, заплетенные в две толстые косы, ниспадающие до колен; маленькие руки и ноги. И она всегда носила безупречно чистые платья из оленьей кожи и красиво вышитые мокасины. Её мать заботилась об этом, пока она не стала достаточно взрослой, чтобы самой следить за ними. Я никогда не встречал девушку или женщину, которая так заботилась бы о своей внешности, как она.

На четырнадцатое лето мы начали ходить на охоту с нашими отцами и помогать им разделывать и приносить мясо, которое они добывали. В такие моменты Отаки всегда ходила на охоту в старом платье, забрызганном кровью и жиром, но после нашего возвращения в лагерь она переодевалась в чистое, как только могла. Кроме того, она купалась, как и все мужчины и мальчики в лагере. Зимой и летом, а зимой через проруби во льду, если не было открытой воды, каждый мужчина и мальчик, даже маленький, проснувшись утром, входили в воду. Это делало их закалёнными; они могли охотиться на равнинах в самую холодную погоду, не замерзая. Летом женщины и девочки купались в ручьях в любое время дня, но зимой они только парились в построенных для этого хижинах. Отаки была не такой. У нее был специальное, легкое, короткое платье для купания, и каждое утро, даже в самые холодные дни, она купалась вместе с отцом. Мне нравилось смотреть на это.

Именно этим летом у нее произошла одна из самых серьезных ссор с матерью. Это случилось однажды вечером, когда мы, обе семьи, сидели на траве между нашими вигвамами и смотрели, как ночные тени сгущаются в долине. Вместе с нашими отцами мы с Отаки целый день охотились и очень устали, потому что было добыть так много мяса, что нам пришлось вести тяжело нагруженных лошадей в поводу и самим возвращаться домой пешком.

Внезапно её мать сердито сказала:

– Девочка, ты мне нужна! Тебе пора начать осваивать женскую работу. Больше для тебя не будет никаких разъездов и охоты! Завтра мы с тобой начнём выделывать бизоньи шкуры; нам нужна кожа для нового вигвама!

– Чистить и скоблить шкуры – это не для меня! – сказала Отаки. – Вот мои сестры, им почти столько же лет, сколько мне.

– Бесстыдница, лентяйка, девчонка-мальчишка! – воскликнула её мать. – Я говорю, ты должна начать работать в вигваме!

– Я хотела бы быть мальчиком, – ответила ей Отаки. – Но если я не могу быть мальчиком, я могу, по крайней мере, делать то, что делают мальчики. Я не буду выделывать шкуры, я не буду работать в вигваме, я буду продолжать помогать своему отцу!

Женщина вскочила на ноги с криком:

– Моя дочь говорит мне, что она хочет и чего не хочет делать! Я покажу ей, кто имеет право распоряжаться работой в вигваме!

И с этими словами она подскочила к куче дров у входа в вигвам, схватила палку размером с мою руку и побежала к Отаки.

– Женщина, остановись! Стой, где стоишь! Брось эту палку! – проревел Утренняя Звезда, и она остановилась, уставившись на него, и палка выпала из её руки.

– А теперь слушайте! – продолжал он тише, но по-прежнему решительно. – Я уже достаточно наслушался этих ссор. Теперь я скажу, что должна и чего не должна делать наша дочь. Она мне очень помогает; она будет продолжать помогать мне пасти лошадей и ходить со мной на охоту. Когда наши сыновья станут достаточно взрослыми, чтобы помогать мне, тогда для неё настанет время научиться делать женскую домашнюю работу.

– Но ей не подобает пасти лошадей, охотиться и ездить верхом так, как она это делает. Место девочки – рядом с матерью. В лагере уже ходят разговоры о том, какая она дикарка, – возразила мать.

– Пусть говорят! Они завидуют! Любой из них был бы рад иметь такую хорошую дочь! А теперь – хватит об этом! Просто помни, что Отаки продолжает помогать мне, – продолжил Утреннее Перо, и женщина, плача, повернулась и ушла в вигвам. Отаки пошла следом и помирилась с ней. Позже, вечером, они вместе разговаривали и смеялись, забыв о ссоре.

В луну Падающих Листьев этим летом мы перебрались под пискан на реке Двух Талисманов, чтобы заманить и добыть жирных бизонов и сделать запасы мяса на зиму. В ту луну они были настолько жирными, насколько это было возможно, и погода была ещё достаточно теплой, чтобы мясо можно было сушить на воздухе.

Возможно, ты видел этот пискан. Начинается он на вершине высокого утёса и состоит из двух постепенно расходящихся линий стен из наваленных камней, уходящих вдаль по равнине. У подножия скалы, прямо под тем местом, где сходятся две линии стен из наваленных камней, находился большой загон из бревен, кустарника и валунов, имевший форму полукруга, отходящего от скальной стены, которая образовывала его тыльную сторону. Каждое утро до восхода солнца на вершине утеса дежурили наблюдатели, и если они видели стадо бизонов на равнине перед широким входом между каменных стен, один из них спешил в лагерь и сообщал об этом зазывателю бизонов, и тот приказывал людям поторопиться и спрятаться за каменными стенами, а сам уходил, чтобы зазвать стадо, заманить его между сходящимися линиями. Немногие, очень немногие были способны на это. Они всегда владели сильной магией и пользовались благосклонностью богов, и никогда не пытались заманить стадо без долгого подготовительного поста и множества молитв.

Наступило утро, когда наблюдатели сообщили, что стадо находится в нужном месте. Люди поспешили занять свои места за стенами, и с той стороны, где я лежал, я увидел Отаки, а её младшие братья и сёстры спрятались за третьей кучей от меня, ближе к утесу, и вскоре после этого зазыватель проехал мимо нас, чтобы заняться своим делом. Он был верхом на маленькой коричневой лошадке и одет в большую бизонью шкуру, волосы его были распущены.

Вдалеке от нас виднелось стадо бизонов, около трёхсот голов; некоторые паслись, некоторые лежали, некоторые, старые быки, стояли неподвижно, опустив головы, в полудрёме. Зазыватель, накрытый шкурой и растянувшийся на спине лошади, медленно двинулся к стаду. Когда он приблизился к нему, несколько быков внезапно подняли головы и уставились на него, но он и его лошадь были так похожи на бизона, что они приняли его за одного из них и вскоре перестали на него смотреть. Он подъезжал всё ближе и ближе, пока не уверился, что они слышат его голос, и тогда повернул свою лошадь в противоположную от них сторону, издав свой особый клич – мы так и не узнали, что это был за зов, он держал это в секрете – и заставил свою лошадь взбрыкнуть и сделать несколько прыжков.

Быки снова рывком подняли головы и уставились на него, сделали несколько шагов, остановились и снова уставились. Лежавшие вскочили на ноги и тоже уставились на него, и вскоре несколько коров последовали за удаляющимся зазывателем, сначала шагом, затем рысью и, наконец, всё быстрее и быстрее, и все стадо устремилось за ними, пустившись в дикую погоню, чтобы догнать того, кто казался им одним из них, попавшим в неприятности. Возможно, они подумали, что это корова защищает своего теленка от нападения волков.

Зазыватель скакал всё быстрее и быстрее, направляясь к устью V-образных стен из камней и спускаясь между ними к утесу. И как только стадо миновало внешние стены, спрятавшиеся за ними люди начали подниматься, кричать и размахивать своими накидками. Это, конечно, привело животных в ужас. Те, кто был в хвосте, всё быстрее и быстрее наталкивались на тех, кто бежал впереди, и передние, поворачивая направо или налево, всегда встречали на людей, которые вставали, чтобы преградить им путь; видно было, что открытым для них оставался только путь вперёд. Зазыватель вскоре свернул направо, преодолел верхнюю часть каменной стены и остановил свою лошадь. Его работа была закончена. Теперь людям оставалось только гнать стадо всё дальше и дальше, к обрыву.

Вожаком стада была большая старая корова. Может быть, она прежде оказывалась в таком положении и спаслась, когда упала со скалы. Так или иначе, она, казалось, знала, что ждет её впереди, и продолжала мчаться то к одному ряду каменных глыб, то к другому, только для того, чтобы её гнали вперёд поднимающиеся, кричащие, размахивающие накидками люди. Но чем дальше она бежала, тем решительнее становилась её решимость прорваться сквозь одну из цепей, и в какую бы сторону она ни повернула, тесно сбившееся стадо повернуло бы вместе с ней. Она была опасна; если бы у неё хватило смелости вывести стадо, следовавшие за ней затоптали бы насмерть многих людей.

Наконец, она, казалось, решилась бросить вызов развевающимся накидкам, прорваться сквозь их ряды; она повернулась и направилась прямо к

Отаки продолжала бежать прямо на неё

– Поворачивай! Поворачивай! Беги на север! – кричали мы, но наши голоса потонули в грохоте сотен раздвоенных копыт.

Отаки продолжала бежать. Она остановилась и, раскинув руки, держа свою накидку на левом боку и, когда корова поравнялась с ней, бросила её. Она опустилась на голову старой коровы, ослепив её. Она брыкалась и ныряла, прыгала кругами, а стадо уходило от неё и продолжало бежать между двумя рядами стен, и наконец, когда накидка упала с её головы, она осталась одна и поспешила догнать его. Мы последовали за ним, крича и размахивая своими накидками. Стадо двигалось всё дальше и дальше, прямо к обрыву, но не останавливалось и не сворачивало от его края. Задние животные толкали тех, кто был впереди, и все вместе продолжали бежать вперёд, и в облаках густой пыли, поднятой их копытами, вслепую устремляясь навстречу своей смерти у подножия утеса.

Те, кто не погиб при падении, были заперты в большом загоне. Люди устремились вниз по тропе, ведущей к утесу, на восток, а оттуда к загону, с помощью луков и стрел убили оставшихся в живых, и началась работа по разделке скота, которая продолжалась весь тот день. Когда наступил вечер, лагерь покраснел от сушащихся кусков мяса, нанизанных на длинные верёвки, на высокие волокуши, на сучьях деревьев и на кустах. А у костров в вигвамах все разговоры велись об Отаки – о её храбрости, проявленной в схватке со старой коровой-вожаком. Она спасла свою родню и многих других от смерти и направила стадо к обрыву. Она сделала себе имя. Отец гордился ею больше, чем когда-либо, как и все мы из клана Маленьких Накидок, да и все остальные кланы, если уж на то пошло. Она сделала то, что никогда не забудется! Да, она сделала себе имя!

Мы оставались у пискана Двух Талисманов больше месяца, и еще дважды зазыватель заманивал стадо бизонов между стенами из камней, и мы вгоняли их в панику и без проблем направляли к обрыву. Когда мы переезжали оттуда, в каждом нашем вигваме было по три-четыре вьючных лошади, нагруженных жирным вяленым мясом, и мешки с пеммиканом, пропитанным костным жиром.

В то время форт Бентон еще не был построен. ‘В стране было два места для торговли: у Красных Курток был такой на Большой реке Севера, а у Длинных Ножей – на нашей Большой реке, в устье реки Вапити[1]. Мы перебрались в последнее место, чтобы обменять наши бобровые шкуры на ружья, порох, пули, табак и тому подобное. В те дни торговцы не покупали шкуры бизонов; бобровые, бобровые, только бобровые шкуры, и зимние шкуры волков были тем, чего они хотели.

Когда мы прибыли на факторию, то обнаружили, что там расположились лагерем ассинибойны, Вороны и янктоны – все наши враги. Не успели мы поставить свои вигвамы, как появился вождь торговцев – наш большой друг, которого мы прозвали Большой Нож[2], потому что обычно у него на поясе висел длинный нож в металлических ножнах – созвал совет вождей всех четырёх племён и добился от них согласия на то, что они будут соблюдать мир на фактории и после, когда мы разойдемся по своим охотничьим угодьям. Все с готовностью обещали, что они это сделают, но мы знали, чего стоит слово наших врагов. Они все вели бы себя достаточно мирно, пока мы стояли лагерем в пределах досягаемости больших пушек форта, но как только мы начали бы возвращаться в свои охотничьи угодья, они бы выслали военные отряды, чтобы преследовать нас, убивать небольшие группы наших охотников и красть наших лошадей. Мы закончили нашу торговлю так быстро, как только было возможно – у нас было девятьсот вигвамов, или около четырёх с половиной тысяч человек – и на десятый день продали последние бобровые шкуры, собрали пожитки и отправились на запад в обратный путь. Мы оставили далеко за собой много разведчиков, а некоторых выслали вперёд, и сами двигались сомкнутым строем, готовые в любой момент поставить женщин и детей в круг воинов и устроить хорошую драку. Разведчики не смогли обнаружить никаких признаков того, что за нами следят, но ночами мы держали лошадей внутри лагеря под надежной охраной, а утром позволяли им попастись и подкрепиться, прежде чем сворачивать лагерь. Так мы шли несколько дней, не встречая врагов, и наконец вошли в лагерь в верховьях Среднего ручья, который берет начало между горами Медвежьей Лапы и Волчьими горами (Малыми Скалистыми) и впадает в Большую реку у Коровьего острова. К тому времени мы пришли к выводу о том, что ни у кого из наших врагов не было намерения преследовать нас и на нас нападать. Наступила зима, и военные отряды редко выходили в поход в это время года.

Там, в верховьях ручья, было прекрасное место для лагеря. Наши вигвамы были разбиты под прикрытием длинной рощи тополей; там было много сухих деревьев, так что у нас было достаточно дров. У подножия гор водилась всевозможная дичь – олени, вапити и антилопы, а равнины были черны от бизонов. Все, кроме старых самцов и быков, были ещё очень жирными, и мы охотились и убивали столько, сколько нам было нужно, и запасали жирное вяленое мясо на зиму и весну.

Вдали, на голых горных вершинах, стадо за стадом бродили толстороги, и однажды Утреннее Перо и мой отец, Онистаина[3], и Отаки, и я поднялись туда, чтобы добыть нескольких из них. Нам было нужно несколько их шкур для одежды – кожа толсторога подходит для этой цели лучше всего, так как она очень тонкая и ровная, а при дублении становится мягкой, как кусок ткани.

Мы скомандовали нашим собакам следовать за нами и поднялись на гору так далеко, как только могли подняться наши лошади, затем привязали их к деревьям и

– Ладно, оставьте их, на сегодня нам хватит, – сказал отец, и мы все принялись за туши; собаки вскоре вернулись к нам. Мы выпотрошили животных, перетащили их одну за другой по крутому склону к лошадям, а затем освежевали и разделали, сделали большие свёртки, завернув их в шкуры, навьючили лошадей и начали спускаться с горы пешком. На открытых местах мы могли видеть коричневые равнины и далеко на западе дым, поднимающийся от костров нашего лагеря.

Добравшись до подножия горы, мы переложили вьюки, взобрались на них и медленно поехали домой, потому что наш вес, добавленный к весу мяса, был очень тяжёл для лошадей. Мы были очень рады нашему успеху с толсторогами, и для зимы день был теплым. Мой отец и Утреннее Перо запели военную песню Разделённых Волос, и мы с Отаки присоединились к ним. Она не имела на это права – женщинам не разрешалось петь эту песню, но наши отцы смотрели на неё, смеялись и поощряли ее продолжать.

И так мы ехали вперёд, распевая песни, беззаботные и счастливые, не помышляя об опасности, и вдруг прямо перед нами, из зарослей густого кустарника, загрохотали ружья, вокруг нас засвистели пули, и из кустов с криками выбежал большой военный отряд.

Глава II

Отаки доказывает свою храбрость

Они были так близко от нас, когда выскочили из кустов, что я отчетливо видел их сверкающие глаза. Мой отец и Утреннее Перо выстрелили в них, когда мы поворачивали лошадей, и один из них вскинул руки – его ружьё отлетело в сторону и упало. Нелегко было заставить наших тяжело нагруженных лошадей пуститься вскачь. Мы подгоняли их, колотили пятками по бокам, и когда они всё-таки перешли на бег, это было так трудно и так медленно, что военный отряд двигался почти так же быстро, как и мы. Они перезаряжали ружья на бегу, насыпая порох в ствол, кидали на него пулю, затем насыпали порох на полку, прикладывали ружьё к плечу и стреляли. Вскоре мы поняли, что наши лошади могут обогнать их, хотя и медленно; если бы только в нас не попали какие-нибудь пули, проносившиеся мимо и поднимавшие вокруг нас фонтанчики земли, мы смогли бы вовремя убраться за пределы досягаемости их ружей.

Мы с отцом ехали на более крупных и сильных лошадях, чем у Утреннего Пера и Отаки, и поэтому уверенно держались впереди. Отаки отставала от меня шагов на сто, а то и больше, а её отец, возможно, был на половину этого расстоянии позади неё. Мой отец и Утреннее Перо продолжали отстреливаться от врага так быстро, как только могли. Как бы я хотел, чтобы у меня было такое оружие! Я чувствовал себя таким беспомощным, сидя верхом на этой медлительной старой лошади; мы оба представляли для врага прекрасную цель, большую и лёгкую. Я ожидал, что каждый её нетвёрдый прыжок будет последним, что следующая пуля, просвистев, попадет мне в спину. Кожа на моей спине продолжала подергиваться; Я был не в силах это остановить, меня подташнивало, я чувствовал слабость во всем теле.

Я услышал, как Отаки внезапно громко вскрикнула, и оглянулся. Лошадь её отца была ранена, она упала, молотя воздух всеми четырьмя ногами, а сам он, по-видимому, не пострадал и бежал за нами. Мы с отцом остановили наших лошадей и повернулись, чтобы защитить его.

– Продолжай! Я вернусь, – крикнул мне отец.

Но Отаки, храбрая девушка, уже остановила своего коня и, спрыгнув с него, стала сбрасывать с седла тяжелый груз мяса, перекинутый через него. Он упал на землю, когда к ним побежал её отец, по пятам за которым следовали самые быстрые бегуны из военного отряда. Он сунул ружьё за пояс, освободив обе руки; потом схватил Отаки, забросил её в седло, вскочил сзади и хлестнул лошадь тяжелым хлыстом из оленьего рога, свисавшим с его правого запястья. В то же время ближайший из преследователей, высокий мужчина могучего телосложения, схватился левой рукой за хвост лошади, отбросил ружьё и на бегу правой рукой вытащил нож из ножен, сжал его зубами, а затем обеими руками начал подтягиваться ближе к всаднику, и из-за этого дополнительного веса лошадь двигалась все медленнее и медленнее. Но Утреннее Перо вытащил из-за пояса ружьё и, схватив его за дуло, развернулся и с размаху ударил им противника по голове. Я вправду услышал глухой удар, несмотря на то, что находился очень далеко! И когда он его ударил, тот повалился набок, и я не видел, чтобы он хотя бы дёрнул рукой или ногой!

Освободившись от человека, лошадь побежала быстрее. Мой отец, спешивший на помощь своему товарищу, был уже почти рядом с ним, когда тот сразил врага. Он перезарядил ружьё и теперь, двигаясь позади лошади с двойной ношей, прицелился в ближайшего врага, выстрелил и убил его. Я увидел, как кровь брызнула из середины его груди! Затем мой отец догнал Утреннее Перо и Отаки и стал поочередно хлестать их и свою лошадь, и мы снова начали отрываться от врага – теперь уже гораздо быстрее, потому что наши преследователи почти выдохлись. Они сделали ещё несколько выстрелов, но все мимо, и через некоторое время мы выехали за пределы досягаемости их ружей и, развернувшись, направились к лагерю.

Вскоре мой отец крикнул мне остановиться.

– Бросай это мясо, – сказал он, – поторопись домой и приведи сюда воинов. Мы убили двоих, возможно, троих из этого военного

Я одним толчком избавился от своего тюка мяса, а затем поскакал в лагерь на своей старой охотничьей лошади быстрее, чем приходилось когда-нибудь за много последних дней. Прибыв туда, я проехал среди вигвамов, выкрикивая новости, и едва услышав их, мужчины бросились за своими лошадьми или послали за ними мальчишек, пока сами они надевали военные наряды и доставали щиты, оружие и сёдла. У некоторых рядом с вигвамами были привязаны лошади, и они были готовы выехать почти сразу. Один мужчина дал мне свежую лошадь и, как только я её оседлал, крикнул, чтобы я вёл их. Мы двинулись в путь – восемь или десять человек, и по мере продвижения все больше и больше людей шли вслед за нами, и вскоре за нами последовали все воины, которые были в лагере.

Уже близился закат, когда мы нагнали Утреннее Перо, моего отца и Отаки немного восточнее того места, где я их оставил, но всё ещё на равнине, далеко от подножия гор. Военный отряд, сказали они, только что перевалил через вершину ближнего хребта и, несомненно, направлялся к поросшему соснами склону за ним, тому самому, через который мы проходили утром, идя на охоту. Пока мы разговаривали, всё больше наших людей присоединялось к нам, пока нас не набралось человек пятьдесят, и ещё многих мы видели на тропе. Наш вождь, Одинокий Ходок, был там и, осмотревшись, крикнул:

– Нас достаточно, идём! Давайте поторопимся и уничтожим врага. Уже почти ночь!

– Я иду с тобой, – сказал я своему отцу.

– Я тоже! – воскликнула Отаки.

Утреннее Перо и мой отец посмотрели друг на друга и на нас, раздумывая, что ответить, и я почувствовал себя очень неловко, опасаясь, что нас отправят прямиком домой. Отаки, глядя на них, нервно теребила пальцы, что делала всегда, когда волновалась и ждала ответа «да» на какую-то просьбу.

– Мы позволим им пойти, если они пообещают не лезть под пули, – сказал наконец Утреннее Перо

– О, да, конечно, – ответил я, и мы отправились в путь, оба верхом на её лошади, а Утреннее Перо взял свежую, на которой я приехал из лагеря.

Очевидно, военный отряд не заметил приближения наших воинов из лагеря, иначе они вырыли бы ямы на вершине хребта и устроили там засаду. Когда мы добрались до вершины хребта, то увидели их внизу, на равнине между ним и горами – все они беспорядочной вереницей бежали под прикрытие все ещё далекого леса. Они увидели нас, как только мы увидели их, остановились прямо там, где были, и начали зарываться в твердую землю, словно стая барсуков, используя свои ножи, чтобы сделать насыпи.

– Вы двое останетесь здесь, – крикнул мой отец нам с Отаки, и Утреннее Перо знаком велел нам остановиться.

Нам хотелось продолжить путь, но мы послушались их и слезли с лошади. Одинокий Ходок повёл их за собой, наш отряд продолжил спуск с хребта со скоростью ветра, оставляя за собой облака поднявшейся пыли. Вскоре они запели военную песню, перемежая её пронзительными боевыми кличами, и, о, как здорово всё это звучало в наших ушах! Мы танцевали в такт музыке, Отаки и я, а воины, проходившие мимо нас и спешившие успеть присоединиться к битве, смеялись над нашим возбуждением и кричали нам, чтобы мы набрались смелости и шли вместе с ними.

– Давай пойдём! Давай подойдем поближе к тому, что сейчас произойдет! – предложил я Отаки.

Она покачала головой.

– Они сказали нам оставаться здесь, и мы остаемся здесь, – ответила она.

Тут она была права. Я не стал ее больше уговаривать, но, о, как же мне хотелось быть рядом со своим отцом – иметь ружьё и сражаться вместе с ним в предстоящей битве!

Взявшись за руки, мы с Отаки стояли и наблюдали за происходящим внизу. Наш отряд почти настиг врага – все они продолжали копать землю, невысокие кучки образовывали темно-коричневый круг на покрытой желтой травой равнине. И вот они перестали рыть свои норы, залегли, каждый за своей кучей, и, держа оружие наготове, ждали приближения наших воинов. Внезапно наши разделились – половина из них направилась правее, половина левее врага, пригибаясь к спинам своих лошадей. Клубы дыма поднялись от куч коричневой земли, от всех них, ибух! бух! бух!выстрелов донеслись до наших ушей быстрее, чем мы могли сосчитать, но наши всадники ответили всего двумя или тремя выстрелами; в тот момент они хотели вызвать на себя огонь противника. |

Мы видели, как упали две лошади, как их всадники спрыгнули с них и спрятались за умирающими животными, используя их как укрытия, и видели, как один из наших людей упал навзничь со своей лошади и больше не двигался после того, как ударился о землю.

– О! Ох! – воскликнула Отаки. – Надеюсь, это был не мой отец!

– Ай! И не мой! – воскликнул я и призвал Солнце защитить его.

– Да! Да! О Солнце! – взмолилась Отаки, – защити наших отцов! Проведи их невредимыми через эту битву!

И вот началась настоящая битва. Зайдя к врагу в тыл, две половины нашего отряда соединились и, ведомые старым Одиноким Ходоком, развернулись и бросились прямо на круг из куч коричневой земли. Не успели мы досчитать до десяти, как они уже были среди них, стреляли из ружей, спрыгивали с лошадей и сражались с оставшимися врагами врукопашную, и всё так смешалось – пыль, люди и лошади – что мы почти ничего не могли разглядеть

– Пойдем, сядем на нашу лошадь. К тому времени, когда мы спустимся туда, всё будет кончено, – сказал я Отаки.

Мы не торопились спускаться с этого гребня! Страх был с нами – он твердил нам, что там, внизу, в кругу кричащих людей и гарцующих лошадей, мы можем обнаружить то, чего нам не хотелось бы видеть! Мы медленно ехали по равнине и приближались всё медленнее и медленнее, пока не смогли отличить одного воина от другого.

– Вот мой отец! Вот! Привязывает что-то к своему седлу, – внезапно крикнула Отаки, как будто я был глухим, и в этот момент я увидел своего отца, разговаривающего с главным вождем. Тут мы начали подгонять лошадей, и вскоре оказались на краю круга. Почти каждый из собравшихся рассказывал, что он сделал в бою – как он застрелил или сбил с ног и сразил насмерть своего противника или противников. Мы

– Ну что ж, дети мои, вы видели битву, – сказал он. – Ничего особенного тут не было, всё быстро закончилось, но прежде чем мы смогли уничтожить врага, были убиты Одинокая Стрела, Раненый По Ошибке и Туша Бизона. А теперь возвращайтесь в лагерь и скажите их женщинам, чтобы они пришли за телами и привели ещё пять лошадей. Некоторые из нас пешие.

Мы пошли, но сначала проехали через круг насыпей и увидели двадцать семь убитых врагов, все они были скальпированы. Если считать троих, убитых ранее моим отцом и Утренним Пером, то их было тридцать человек. Это были ассинибойны, ими предводительствовал Одинокая Гора, вождь, который посетил нас в устье реки Вапити и притворился, что относится к нам очень дружелюбно! Он много говорил о том, что собирается навестить нас позже. Ну вот, его визит подошел к концу!

Когда мы покидали круг, Утреннее Перо крикнул нам остановиться, и после недолгого разговора с теми, кто был рядом с ним, он раздобыл для нас двух быстрых лошадей взамен нашей измотанной вьючной лошади.

– А теперь поспешите в лагерь с вашим сообщением, – сказал он нам, – и прикажите привести ещё восемь или десять лошадей. Мы все останемся здесь и будем охранять наших мёртвых, пока за ними не придут их женщины.

Уже смеркалось, когда мы достигли вершины высокого хребта и, оглянувшись, увидели заросли полыни и костры из чапараля, которые разводили те, кто охранял наших убитых. Мы продолжили путь, очень радуясь тому, что наши враги уничтожены, и очень скорбя о наших погибших, их вдовах и детях. Вскоре после того, как мы вошли в лагерь, наши новости распространились по нему, и началась большая погоня за лошадьми; казалось, всем хотелось выйти, посмотреть на поле битвы и проводить победителей домой. И, смешанные с победными песнями, доносившимися со всех сторон, мы отчетливо слышали причитания скорбящих по своим погибшим. Отаки отправилась в свой вигвам, я – в свой, и мы оба крепко заснули, прежде чем наши матери успели приготовить нам еду.

На следующий день и еще несколько дней после него в лагере только и разговоров было, что об уничтожении военного отряда ассинибойнов. Снова и снова моему отцу и Утреннему Перу пришлось рассказывать, как отряд бросился на нас, когда мы сидели на наших тяжелых тюках с мясом, как Отаки благодаря своей храбрости и присутствию духа спасла своего отца, сбросив поклажу с лошади и дождавшись его, когда его лошадь упала. Нам с ней тоже приходилось повторять это много раз; и мужчины, и молодёжь, и некоторые женщины очень хвалили ее. Но другие женщины думали иначе. Место для девочек, говорили они – в вигваме. Отаки подавала дурной пример их дочерям; вскоре они стали отказываться работать и хотели только ездить верхом и охотиться вместе с мужчинами. Да, и некоторые мужчины жаловались на нее.

На следующее утро после сражения я пошел с Отаки и нашими матерями принести мясо и шкуры толсторога, которые мы бросили тут и там, когда столкнулись с военным отрядом. Женщины не захотели приближаться к тому месту, где лежало тело убитого ассинибойна, да и мне самому этого не хотелось, но я должен был спуститься с лошадьми, собрать тюки и вернуться к женщинам, ожидавшим меня на вершине длинного хребта. Хорошо известно, что тени врагов надолго остаются на том месте, где они были убиты, и, оставаясь незамеченными, обладают силой, способной наслать на проходящего мимо какую-нибудь смертельную болезнь. До того, как спускаться туда, и после этого, я помолился и принёс жертву Солнцу, прося его защитить меня, и со мной ничего не случилось.

Я ожидал, что тюки с мясом будут разорваны и наполовину съедены волками и койотами, но всё было в том же виде, в каком мы оставили их в спешке и волнении. Этим жирным мясом мы лакомились несколько дней.

Через несколько дней после сражения мы свернули лагерь, спустились к Большой реке, пересекли её по льду и отправились вверх по Жёлтой реке[4] к устью ручья Тёплых Источников, где и оставались до конца зимы. Там мы добыли множество бобров и волков и убили нескольких толсторогов, чтобы использовать их шкуры для одежды. Дичи было очень много. Равнины были покрыты бизонами и антилопами. У подножия гор стада вапити насчитывали по тысяче и более голов, и оленей было не меньше. Но зима выдалась суровой, и все они похудели задолго до весны. Мы были рады, что у нас есть жирное вяленое мясо и пеммикан, которыми можно подкрепиться.

Отаки продолжала играть со мной и моими друзьями. Мы катались по крутому, покрытому снегом склону на бизоньих лопатках, крутили волчки на льду и много охотились с нашими луками, убивая куропаток, кроликов и время от времени рысь, которую загоняли собаки. О том, чтобы Отаки работала в вигваме, больше ничего не говорилось. Всю зиму мы с ней в основном пасли лошадей наших отцов. У неё не было ни одной подруги; она избегала девушек, и они, обиженные тем, что она не хотела иметь с ними ничего общего, говорили, что она слишком гордая, и прозвали еёСа-кво-ма-пи А-ки-кван[5]. Она не обращала на них внимания, ничего не отвечала и шла своей дорогой, ведя себя так, словно не слышала их. Вряд ли они думали, да и никто из нас, что настанет день, когда они сделают всё, что в их силах, чтобы показать, как сильно они её чтят!

Наступила весна, теплая и безветренная, и мы сменили мокасины из шкур бизонов и тяжелые накидки на более легкую одежду, и, о, как же приятно было после долгой холодной зимы бродить под теплым солнцем. Ещё раньше, чем появилась молодая трава, маас начал распускать свои похожие на язык листья, и все женщины и дети лагеря разбрелись по равнине и склонам холмов со своими палками-копалками и корзинами, чтобы собрать клубни. Варёные или сырые, они были приятным разнообразием после надоевшего за зиму мяса.

Вскоре в окрестностях лагеря все клубни были выкопаны, и однажды утром Отаки сказала мне:

– Пойдем! Давай поднимемся на склон горы, где люди ещё не копали, и наберем каждый по мешку мааса.

– Да. Давай так и сделаем, – ответил я, и вскоре мы двинулись в путь, с смешками и палками-копалками в руках, с луками и стрелами за спиной. Теперь у нас для них были простые чехлы из бизоньей кожи и колчаны.

На горе, далеко над

Там, где мы вошли на поляну, земля была влажной и рыхлой, и мы легко раскапывали её, выкапывая клубни намного более крупные чем те, что мы собрали внизу. Наши мешки были почти наполнены, и мы расположились отдохнуть в тени деревьев, окаймлявших левую часть поляны, когда услышали очень странный, жалобный крик, доносившийся, по-видимому, из-за длинной и высокой груды валунов у подножия утеса.

– Что это было? Откуда этот крик? – спросила меня Отаки так тихо, что я едва расслышал её.

– Я не знаю, – ответил я. – Я никогда не слышал такого крика, но, судя по тому, что я слышал от наших охотников, я думаю, что это был крик рыси.

Как раз в этот момент мы снова услышали крик, низкий, протяжный, приглушённый, как будто тот, кто его издал, находился в пещере или где-то под землёй. И на этот раз мы определили его местонахождение; без сомнения, какое бы животное не издавало этот крик, оно находилось где-то в левом конце груды валунов, прямо над нами.

– Это не сильный крик. Это похоже на крик, какой издала бы рысь, – сказал я.

– Да, это, должно быть, рысь. Пойдём. Давай поднимемся и попытаемся найти и убить её, – предложила Отаки.

– Ты сказала мне именно то, что я собирался сказать тебе, – ответил я, вставая, доставая свой лук из чехла и натягивая тетиву. Отаки сделала то же самое, а затем мы достали наши стрелы и выбрали те, которые хотели использовать – настоящие стрелы, с острыми, зазубренными, железными наконечниками. Незадолго до этого наши отцы подарили каждому из нас по четыре штуки, четыре – священное, счастливое число.

Оставив наши мешки с маасом, мы медленно поднялись под прикрытием леса, дважды подходили к его краю и смотрели на груду валунов, внимательно осматривая её по всей длине, но не увидели ни рыси, ни какого-либо другого живого существа. Затем, когда мы были уже совсем близко от конца леса и подножия утеса, мы снова услышали низкий, скорбный, приглушенный крик и поняли, что тот, кто его издал, находился где-то далеко, в валунах, где-то впереди нас; и на этот раз за криком последовало глубокое, раскатистое рычание; судя по звуку, оно доносилось из глубины кучи.

– Их двое, – шепнул я Отаки.

– Да. У каждого из нас будет хорошая меховая шкура, которую мы сможем забрать домой, – ответила она.

Еще несколько шагов, и мы оказались на краю леса и у подножия груды валунов. Все они были очень большими, очень неровными, на некоторые из них невозможно было взобраться. Мы забрались на один из них с покатой верхней стороной, а с него перепрыгнули на другой, ещё больший, перешли на его дальний край и обнаружили, что не можем перепрыгнуть на следующий – расстояние было слишком велико. Спуститься с этой стороны мы тоже не могли – там было очень высоко, а широкое расстояние между валунами уходило в темноту. Мы вернулись тем же путем, что и пришли, обратно к краю кучи, повернулись и посмотрели вдоль нее направо. И при этом мы снова услышали низкий, протяжный, завывающий крик, а затем ответное глубокое, хриплое рычание, то ли от ненависти, то ли от страха. Я гадал, что это было.

Теперь мы точно знали, где находятся спрашивающий и отвечающий: совсем недалеко справа от нас и не очень далеко за грудой валунов, и из этих двоих, отвечающий, был гораздо дальше другого. Отаки дёрнула меня за рукав, чтобы привлечь моё внимание, а затем знаками сказала:

– Они там, близко! Давай пойдём и убьем их!

– Да! – знаком ответил я, и мы двинулись в путь, бок о бок, держа наготове луки и медленно ступая и бесшумно пробираясь по траве к краю валунов. Вскоре мы подошли к месту, где куча резко сужалась и образовывала небольшой овраг шириной в пять или шесть шагов и, возможно, двадцать шагов в длину; и здесь прямо через его середину проходила узкая, хорошо протоптанная тропинка в траве, которая переходила в довольно узкий проход между двумя валунами, покрытый валунами же. Мы не могли разглядеть, как далеко он простирался, потому что совсем рядом со входом в него было темно, как в облачную и безлунную ночь. Мы осторожно пробрались ко входу в проход и заглянули внутрь, но по-прежнему не могли увидеть его конец. Лёгкий холодный ветерок, насыщенный сильным запахом животных и гниющего мяса, ударил нам в лицо и заставил застыть. Мы долго стояли там, пытаясь разглядеть дальний конец этого прохода, а также говорящего и отвечающего, но не видели ничего, кроме неровных стен и каменного свода, и не слышали ни звука, ни движения животных.

Человек всегда боится того, чего не может увидеть. Мне было страшно лезть в эту чёрную дыру в скалах, но я сказал себе:

– Ты не должен бояться! Там нет ничего, кроме двух рысей, которые ругаются друг с другом из-за добытого мяса!

Я наклонился к Отаки и прошептал ей на ухо:

– Давай! Следуй за мной!

Она кивнула головой и улыбнулась, и мы двинулись в путь. Проход был таким узким, что мы не могли бы идти бок о бок, и на большей части его видимой длины он был не более чем на две-три ладони выше наших голов. Наши тела заслоняли свет от входа, и поэтому через каждые три-четыре шага мы пригибались к полу, чтобы пропустить свет и пытаясь разглядеть, что там впереди. Два очень длинных валуна, длиной с самый длинный из вигвамных шестов, образовывали здесь стены прохода, но когда мы приблизились к их дальним концам, то увидели, что дальше проход был неровным; местами боковые валуны располагались очень близко друг к другу, а иногда и далеко друг от друга, а под ними и между ними были боковые проходы, которых было достаточно, чтобы укрыть сотню – да что там, две сотни рысей. Я сказал сам себе:

– У нас не будет возможности подстрелить ни в одного из участников ссоры;

Тогда мы сидели, пригнувшись, на твердом, сыром земляном полу. Мы встали и попытались сделать четыре или пять шагов, которые должны были привести нас к первому из боковых проходов, и как раз в этот момент я увидел, очень смутно, то, что, как мне показалось, было огромной птицей, летевшей прямо мне в лицо. Я поднял руки, чтобы защититься от неё, и в этот момент тяжелое тело ударило меня в левое плечо, развернув меня спиной к Отаки, и мы оба упали с воплями и визгом ужаса. Но мы вскочили так же быстро, как упали, и, ведомые Отаки, побежали на свежий воздух. И так мы бежали, не останавливаясь, пока не оказались за пределами каньона в груде валунов. Затем мы повернулись и посмотрели назад, как раз вовремя, чтобы увидеть, как большой горный лев перепрыгивает с валуна на валун вдоль кучи справа от нас и в последнем длинном прыжке влетает в лес, окаймляющий её!

– О, Апа! Это были горные львы, а не рыси! Мы едва спаслись! – воскликнула Отаки.

У меня болело левое плечо. Я потянулся ощупать его и отдернул руку, всю в крови; моя тонкая рубашка из оленьей кожи была там порвана. Пробегая мимо, лев глубоко оцарапал меня одной из своих лап с острыми когтями!

Отаки увидела рану и крикнула:

– Ты ранен, у тебя идёт кровь; давай поспешим к тому источнику!

Мы спустились к нему, маленькому роднику в нижней части поляны, забрав по пути свои мешки м маасом, и там я снял рубашку, и Отаки промывала рану холодной водой, пока она не перестала кровоточить. Но четыре глубоких пореза от когтей продолжали саднить; похоже было, что моё плечо охвачено огнём!

– Пойдём! Пойдём домой, – сказала Отаки, после того как помогла мне надеть рубашку.

Я не ответил ей. Я был очень зол, мне было очень стыдно за свой испуганный крик, и я напряженно думал. Когда она снова предложила нам поспешить домой, чтобы я мог смазать рану, я сказал ей:

– Иди домой, если хочешь! Я вернусь туда и убью того другого льва, рычащего товарища того, который поцарапал меня!

– Ты не пойдёшь один! – крикнула Отаки. – Пойдём! Я с тобой!

Глава III

Отаки берет на себя женскую ношу

У меня уже был разработан план, и, как мне казалось, хороший. Я провёл Отаки через лес, окаймлявший маленькую поляну, а затем почти вышел из него к проходу в груде валунов. Оттуда мы двинулись от валуна к валуну, поднимаясь и огибая их, к вершине большого плоского камня прямо над входом в проход в груде; там мы сели рядышком, чуть в стороне от его края, и, держа в руках лук с наложенной на тетиву стрелой, стали ждать, когда выйдет лев. Я был уверен, что он появится ещё до заката. Наклонившись вперед, мы могли видеть маленькое ущелье на всю его длину до самого конца, прямо под нами, и я считал, что лев, когда выйдет, даже не посмотрит в нашу сторону, а будет следить за тем, что грозит ему впереди.

Солнце уже давно перевалило за середину, когда мы начали следить за львом. Мы по очереди осторожно наклонялись вперед и смотрели вниз. Моя рана болела всё сильнее; мне казалось, что я буквально поджариваюсь; солнце, казалось, стояло на месте, вместо того чтобы двигаться к своему дому на западе, и я задавался вопросом – смогу ли я просидеть там, на той скале, пока не наступил вечер.

– Не важно, что я тут обгорю, я останусь здесь, если понадобится, до тех пор, пока смогу видеть, куда стрелять, – сказал я себе. Через некоторое время я почувствовал, что мои слова сбываются, что все мое тело начинает гореть, плечо опухает, боль распространяется по спине, шее, руке. Я ничего не сказал об этом Отаки.

Вскоре мне пришла в голову мысль, что, сидя в этом положении, мы не сможем ни как следует прицелиться, ни как следует натянуть луки, а если мы внезапно вскочим, чтобы стрелять, лев услышит и увидит нас, и обратится в бегство прежде, чем мы успеем выпустить стрелы. Да, это было вполне понятно. Я притянул Отаки к себе и прошептал:

– Как только появится лев, как только мы его увидим, нам нужно бесшумно отползти назад и встать на ноги, а затем бесшумно двинуться вперед, держа луки наготове, и стрелять так быстро, как только сможем, увидев его.

Отаки дала понять, что поняла, и мы продолжили наблюдение. Моё плечо, вся верхняя часть моего тела, болели всё сильнее и сильнее.

Именно Отаки ближе к вечеру обнаружила льва. Она наклонилась вперед, чтобы увидеть его внизу, и я увидел, что она медленно отодвигается, опуская голову, и сразу понял, что она его заметила. Она посмотрела на меня; ей стало ясно, что я понимаю, что означают её движения. Всё ещё сидя, мы понемногу поднимались назад, пока не добрались почти до дальнего края большой скалы, и каждый раз, когда я делал эти движения, мне казалось, что моё плечо и рука словно утыканы острыми шипами. Мы поднялись на ноги и медленно двинулись вперед, держа луки и стрелы наготове, и через несколько коротких шагов увидели льва – сначала только его голову и плечи. Он нюхал воздух, глядя прямо перед собой и по сторонам маленького ущелья, и поводил ушами вперед, назад и вбок, чтобы уловить любой предупреждающий звук, но ни разу не оглянулся в нашу сторону.

Мы стояли совершенно неподвижно и ждали; голова и плечи были для нас недостаточной мишенью. Но вскоре лев двинулся вперед, шаг за шагом, пригибаясь, и стало видно всё его тело, даже длинный, круглый, виляющий хвост, а затем, прямо у его ног, мы увидели двух детенышей, покрытых пушистой шерстью со светлыми пятнами, как у всех маленьких львов в течение нескольких лун после рождения. Все это мы увидели с первого взгляда, а затем медленно подняли и натянули наши луки и, быстро натянув тетивы и прицелившись, выпустили стрелы. То есть, так сделала Отаки; когда я попытался натянуть свой, моя левая рука подвела меня, и я чуть не выронил лук.

Но стрела Отаки полетела быстро и точно в цель, пронзила спину льва чуть выше правой почки и вошла в легкие. Он издал громкий рёв боли и гнева и повернулся, чтобы уйти обратно в своё логово. Я

Пробежав половину поляны, лев перестал прыгать, затем пробежал несколько шагов, пошатнулся и упал, а двое детенышей подошли к нему и остановились рядом.

– Она умирает! Она мертва! Я убила её! Мы можем забрать детёнышей! Бежим туда! – закричала Отаки.

Мы соскользнули и спрыгнули с груды камней, я забежал в ущелье, забрал накидку и последовал за ней. Отаки бежала по поляне так быстро, как только могла, а могла она бежать так же быстро, как любой мальчишка-бегун её возраста. Я был рядом с ней, когда она приблизилась к мертвому льву. Двое детенышей, обнюхивавших свою мать, услышали её приближение, обернулись, присели на корточки, зашипели и зарычали на нее. Она положила лук, сняла чехол от лука и колчан, а затем, расстегнув пояс и освободившись от накидки, держа её перед собой, бросилась на детенышей и завернула их в накидку.

– У меня двое детенышей! – воскликнула она. – Принеси мой пояс, чтобы завязать горловину этого мешка!

Я принес ей это и несколько веток, чтобы засунуть их в горловину мешка, чтобы у детенышей был доступ воздуха, и вскоре они были в порядке.

– Тебе придётся освежевать своего льва – у меня так болит рука, что я ничего не могу сделать, – сказал я ей и протянул свой нож. Она была так взволнована, её руки так дрожали, что я испугался, как бы она не порезала шкуру, поэтому заставил её отдохнуть, пока она не успокоится.

Сняв шкуру, Отаки тут же перекинула её через одно плечо, затем собрала свой лук, колчан и другое оружие, взвалила мешок с львятами на другое плечо, и мы начали спускаться с горы, оставив наши мешки с маасом, намереваясь вернуться за ними на следующий день. Мы пришли в лагерь как раз на закате, и сначала дети, а затем и старшие, собравшись большой толпой, последовали за нами к нашим вигвамам, с восхищением глядя на длинную львиную шкуру и желая узнать, откуда она у нас взялась. Я сказал им, и в мгновение ока весь лагерь узнал, что Отаки убила льва, и что у неё двое детенышей. Так она снова сделала себе имя. И снова одни хвалили её, а другие, в основном женщины, выражали свою неприязнь. Они говорили, что ни одна девушка в здравом уме не отправится бродить по окрестностям с мальчиками, не станет охотиться и пасти лошадей, и предупредили своих дочерей, чтобы они не имели с ней никаких дел.

Весь тот вечер вигвамы Утреннего Пера и моего отца были полны вождями, знахарями и воинами; все они хотели узнать, как нам удалось добыть львов, и все хотели купить шкуру старого льва. Лев – магическое животное, и он такой мудрый, такой скрытный и тихий в своих движениях, что некоторые охотники, возможно, ни разу в жизни не стреляли ни в одного из них. Охотник, которому удавалось добыть шкуру одного из них для изготовления чепрака или чехла для лука и колчана, считался очень удачливым. Отаки предлагали за эту шкуру двух, трёх и даже целых пять лошадей, но она наотрез отказывалась расставаться с ней. Всем возможным покупателям она отвечала:

– Я с ней не расстанусь. Когда-нибудь я сам сделаю из неё чехол для лука и колчан.

– А пока не придет это время, ты позволишь мне использовать её как чепрак? – спросил её отец.

– Да, если ты хорошенько выделаешь её и отдашь мне своего трёхлетнего пинто, чтобы я могла на нём ездить, – быстро ответила Отаки, и собравшиеся там мужчины рассмеялись так громко, что их можно было услышать на самом дальнем конце лагеря.

– Договорились. Лошадь твоя, – сказал её отец, когда его смогли расслышать, и мужчины снова долго и громко смеялись. Им показалось очень забавным, что девушка требует от мужчины, чтобы тот выделал шкуру! Но многие женщины восклицали:

– Ха! Если бы она была моей дочерью, я бы показала ей, кто должен выделывать шкуры!

В ту ночь моя рана болела так сильно, что я не мог заснуть, и моя мама возилась со мной и продолжала промывать левую руку горячей водой. Прошло много мучительных дней, полных боли, прежде чем опухоль спала, и я снова смог пользоваться левой рукой. Я сомневаюсь, что когда-нибудь снова смог бы ею пользоваться, если бы не старый Падающий Медведь, шаман, давший нам с Отаки имена, и его магическая трубка Грома.

– Приведи мальчика ко мне, и я попытаюсь вылечить его, – сказал он однажды моему отцу, и в тот же день меня отвели в его вигвам и усадили по правую руку от него. Там было много шаманов и их жён, которые должны были помочь в церемонии; мужчины расположились в правой, а женщины – в левой половине вигвама. Жена Падающего Медведя взяла священный амулет, завёрнутый во множество обёрток из раскрашенной оленьей кожи и священных шкурок, и положила его на лежанку между ним и собой. Затем начались священные песни, по одной песне при снятии каждой обёртки, и, наконец, священный предмет был открыт, и один за другим собравшиеся там шаманы очистились дымом душистой травы, а затем молились и танцевали с ним. И, наконец, Падающий Медведь повернулся ко мне и разрисовал мое лицо священной красной краской, призывая свой амулет и всех богов пожалеть меня и сделать меня здоровым. И, о, какой же искренней была эта молитва! У всех, кто её слышал, на глазах выступили слезы. И когда всё закончилось, все воскликнули:

– Да! Да! Пожалейте его, вы, боги, вы, могущественные боги! Даруйте ему, нашему больному сыну, быстрое выздоровление! Спасибо! Спасибо! Спасибо!

Я вышел из этого вигвама, чувствуя себя лучше, и с тех пор быстро пошёл на поправку!

Во время болезни я много времени проводил в вигваме Отаки, наблюдая, как она играет с двумя львятами. Сначала ей приходилось справляться с ними, одев рукавицы из бизоньей кожи и привязывая их верёвками из конского волоса к шестам вигвама, потому что они пытались укусить ее и убежать. Но благодаря тому, что она давала им много мяса и воды и всегда была ласкова с ними, они вскоре полюбили её, и

Как только наши лошади откормились и окрепли на свежей зелёной траве, мы двинулись на север вдоль подножия гор, останавливаясь на несколько дней у каждого ручья и ловя бобров, и, наконец, прибыли в факторию Красных Курток на Большой Северной реке. Там мы встретились с нашими братскими племенами, северными черноногими и кайна, и двумя племенами, которые находились под нашей защитой, гро-вантрами и саксис. Нам было приятно было повидаться с ними, когда мы обменивали наши меха у Красных Курток на товары белых. Наши отцы купили нам с Отаки по толстому белому одеялу, первому в нашей жизни. Мы так гордились ими, мы так высоко их ценили, что не решались ими пользоваться. Мы бережно хранили их вместе с нашей дорогой одеждой и доставали только по торжественным случаям.

Пока мы все собирались на посту, вожди племён держали совет о нашей большой стране. Было решено, что кри, живущие к северо-востоку от нее, а также кутенаи, плоскоголовые, пенд д'орелли и другие горные племена не наноясят большого ущерба нашей дичи и следить за ними не стоит. Однако на юге Вороны теперь часто приходят поохотиться к северу от реки Вапити, за которую мы их загнали, а ассинибойны и янктоны убивали бизонов по всем берегам Большой реки, до самого устья Медвежьей реки Другой Стороны[6], на самой восточной границе нашей земли. Поэтому было решено, что северные черноногие, гро-вантры и саксис проведут лето на берегах Большой реки и удержат там наших восточных врагов, и что кайна должны помочь нам в борьбе с Воронами. Мы свернули лагерь и двинулись на юг – нас было всего тысяча девятьсот человек, а остальные племена в то же время направились на юго-восток, чтобы выйти к Большой реке где-то у подножия Волчьих гор.

Мы продвигались вперед, день за днём, питаясь мясом, которое охотники добывали по пути, и, наконец, поставили наши вигвамы у истоков ручья Плоских Ив[7] на восточном склоне Снежных гор. С этого места наши разведчики могли легко наблюдать за равнинами к югу от реки Вапити, а мы находились всего в двух-трех днях пути от наших братских племен, стоявших к северо-востоку от нас.

Наступило время изготовления новых вигвамов. Охотники привезли множество бизоньих шкур, и женщины очищали их и развешивали на просушку, а затем удаляли шерсть и делали их мягкими и тонкими. Потом их кроили и сшивали нитками из сухожилий. Из четырнадцати бизоньих шкур можно было сделать маленький вигвам, а для очень большого требовалось двадцать четыре шкуры. Утреннее Перо решил, что ему нужен вигвам такого размера, и через три или четыре дня охоты с помощью Отаки и его старшего сына он добыл двадцать четыре шкуры, и его женщины принялись за их обработку.

С тех пор как мы ушли с севера, мать Отаки постоянно жаловалась на тупую боль в спине, и теперь, занимаясь тяжелой работой по выделке шкур, она окончательно сдала и теперь могла лишь с трудом выползать из вигвама и заползать в него. Были вызваны целители, которые давали ей пить крепкий травяной чай и прикладывали к спине припарки, но ни один из них не принёс ей никакой пользы. Её отнесли в вигвам старого Падающего Медведя, и он провёл для нее церемонию с использованием своей трубки Грома, но даже это не помогло унять боль. Утреннее Перо чуть с ума не сошёл из-за её состояния, а её дети день за днем сидели в вигваме и горевали. Приходили некоторые из её родственниц и родственниц Утреннего Пера, чтобы приготовить еду и сделать домашнюю работу, но у них были свои мужчины и дети, о которых нужно было заботиться, и много помочь они не могли. Несколько друзей Утреннего Пера советовали ему взять другую жену, а при необходимости и ещё пару жён, чтобы его вигвам был таким, каким он был всегда – ухоженным и уютным. Но он и слушать этого не хотел.

– Всю свою жизнь я заботился только об одной женщине, которая сейчас больна, и не потерплю, чтобы на ее месте были другие! – сказал он им так решительно, что они поняли: спорить с ним бесполезно.

Всех нас ждал большой сюрприз!

На закате, через три дня после того, как больную женщину привезли из хижины шамана, я был совсем один на холме прямо над нашими вигвамами и увидел, как Отаки медленно поднимается ко мне. В то время мы часто ходили туда полюбоваться простирающимися на восток великими равнинами, желтыми в лучах заходящего солнца, с их ближними и дальними плоскими вершинами, красными, словно охваченными пламенем. Нам нравились эти яркие цвета, и нравилось смотреть, как они растворяются в ночной тьме.

– Привет! – сказал я, когда Отаки подошла и заняла своё место рядом со мной, но, не ответив ни слова, она прислонилась ко мне и заплакала. Сердце моё упало, и мне стало очень жаль её, что бы её ни печалило. Но я ничего не сказал, просто обнял её и позволил ей плакать долго-долго. Свет на равнинах и холмах погас, и наконец она перестала плакать и сказала так тихо, что я едва расслышал ее:

– Брат, мои счастливые дни ушли навсегда! Отныне я не смогу ни охотиться с вами, ни пасти лошадей, ни вообще как-либо развлекаться, потому что я должна занять место моей матери в вигваме!

– Кто это сказал? – спросил я.

– Никто. Никто, кроме меня самой, это я так сказала! – ответила она.

– Но ты не можешь этого сделать. Ты другая, ты не создана для работы в вигваме, ты не знаешь, как это делается, – возразил я.

– Но я могу научиться! – воскликнула она. – Я могу принести дрова и воду, если это понадобится, и приготовить мясо. Всему остальному – выделке шкур, изготовлению мокасин – я научусь сама. Я должна научиться всему этому! Мне невыносимо видеть моего отца таким неухоженным, таким заброшенным, каким он стал сейчас. Те родственники, которые приезжают, мало что для нас не делают

– Нет! Нет! Они не должны этого делать, – воскликнул я. – Неужели ты хочешь, чтобы на них всегда смотрели свысока, чтобы они были опозорены? Пусть мальчики пасут лошадей, я буду помогать им в этом; пусть они помогают твоему отцу приносить мясо и шкуры, добытые им, но никогда не позволяй им заниматься женской работой!

– Ты прав, как всегда прав! – сказала Отаки. – Я так расстроена болезнью моей матери, состоянием моего отца, что едва ли понимаю, что говорю. О, почему я не родилась мальчиком? У мальчиков есть все, они могут делать все, что захотят. Девочки, проведя несколько счастливых детских зим, превращаются в рабынь, выполняющих работу в вигваме. Только подумай, я больше не могу охотиться с тобой! О, Апа! Неужели тебе не жаль меня?

– Да, мне жаль! – ответил я. – Но не будем терять надежды. Твоя мама, вероятно, скоро поправится, и тогда нам снова будет хорошо вместе.

Отаки покачала головой.

– Какая может быть надежда, если даже Падающий Медведь и его трубка Грома не смогли вылечить её? – воскликнула она, и на это я не нашелся, что ответить.

Мы просидели там на холме до сумерек, не проронив больше ни слова, но о многом задумавшись, а потом отправились домой. Я сказал своим отцу и матери, что решила Отаки, и они очень хвалили её. Моя мать сказала:

– Какой бы безрассудной и своенравной она ни была, но я всегда знала, что, когда придёт время, она возьмется за работу в вигваме с твёрдым намерением выполнять её хорошо. Я сделаю всё, что смогу, чтобы помочь ей.

На следующее утро, когда Утреннее Перо вернулся от своего табуна и обнаружил, что у Отаки уже был готов и ждал его ранний завтрак – хорошо прожаренное мясо, кусок спинного сала и маленький котелок с кутенайским чаем, он был так удивлен и обрадован, что на него было смешно смотреть.

– Как, дочь! – воскликнул он и посмотрел на еду, которую она поставила перед ним, и на неё.

– О, доченька! – снова воскликнул он. – Я такого от тебя не ожидал! Где твои родственницы? Разве они не приходили к нам сегодня утром?

– Они пришли, и я отправила их домой. Теперь я буду готовить и убирать в вигваме, – ответила Отаки; и тут он удивился ещё больше, и просто сидел и смотрел на неё, как будто не мог поверить, что правильно её расслышал.

– О, не нужно так на меня смотреть, – сказала ему Отаки. – Я имею в виду то, что говорю. Конечно, я не могу выделывать кожу для новой обшивки нашего вигвама, и ты должен поручить это женщинам, но с этого момента я забочусь об этом вигваме. И, несмотря на свой юный возраст, мои сёстры должны помогать мне, а мои братья помогут тебе с лошадьми и на охоте.

– Что ж, ты можешь попробовать, ты и младшие. Если ты справишься с другой работой так же хорошо, как и с завтраком, я думаю, что нам не придется обращаться за помощью к нашим родственникам, – сказал Утреннее Перо.

Мать Отаки лежала на лежанке, улыбаясь и вытирая слезы с глаз.

– Я плачу, потому что я так счастлива, – сказала она. – Я боялась за нашу дочь, я боялась, что она станет никчёмным человеком, но она нашла себя. О, я счастлива этим утром, даже несмотря на то, что я больна!

Отаки ничего не сказала, даже ни разу не улыбнулась и продолжала работать в вигваме, так, словно делала это всегда. Но в тот вечер, когда мы снова сидели на холме, откуда открывался вид на лагерь, она воскликнула:

– О, брат! Как я ненавижу эту женскую работу! Как я её ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

И она снова долго плакала.

Но никому другому она не высказала ни малейшей жалобы. Глядя на то, как она занята своей работой в вигваме и уговаривает своих братьев и сестёр внести свою в неё лепту, можно было подумать, что ей всё это нравится. Лагерь был более чем удивлен внезапной случившейся с ней переменой. Одни хвалили её, другие насмехались и говорили:

– Ха! Итак, девочка-которая-хотела-стать-мальчиком делает то, чего, как она всегда говорила, никогда бы не сделала! Ха! Она будет прекрасной хозяйкой в вигваме!

Женщина-Журавль, мать Волчьих Глаз, мальчика, которого я поколотил за то, что он отобрал лук у Отаки, говорила о ней хуже всех. Она стояла рядом и наблюдала за работой Отаки, а потом переходила от вигвама к вигваму и отпускала самые разные язвительные замечания о ней и её работе. И однажды я заметил, что Волчий Глаз смеётся над ней, называя её никчёмной работницей, грязной прислугой в вигваме, и я набросился на него, ещё раз хорошенько поколотил, и он в слезах отправился домой.

Верная своему обещанию, моя мать помогала Отаки всем, чем могла. Прошло несколько месяцев, и наступило лето. Зима пришла и ушла, и с появлением молодой травы всем нам стало очевидно, что Отаки была едва ли не лучшей хозяйкой в лагере, насколько ей хватало сил; конечно, она ещё не умела выделывать толстые шкуры бизонов, но у нее получались прекрасные, мягкие шкуры оленей, толсторогов и даже вапити, из которых шили одежду и мокасины; и мокасины, которые она шила для своей семьи, были хорошо сшиты, а для её отца – красиво расшиты разноцветными иглами дикобраза. И ни у одной женщины в лагере не было большего запаса жирного вяленого мяса, пеммикана и сушёных ягод.

И во всём лагере я один знал, как она ненавидит всё, что делает, как ей хочется закинуть за спину чехол с луком и снова скакать верхом и охотиться со мной на равнинах. После каждой охоты я разговаривал с её отцом и со своим; она заставляла меня рассказывать ей все об этом, и, о, как же сияли ее глаза, как учащалось дыхание, когда я рассказывал о каком-нибудь захватывающем приключении, которое у нас было с сердитым старым гризли, а иногда и со случайно встреченным военным отрядом врага.

Больше всех остальных женщин в нашем лагере Отаки была известна своим большим интересом к нашим воинам. Когда их отряд, торжествуя, вернулся домой после успешного набега на врага, она громче всех хвалила их. И ни

С севера на юг мы бродили по нашим обширным охотничьим угодьям, добывая столько дичи, сколько было нужно для еды и одежды, и бобров, волков и других пушных зверей, чтобы обменять их у торговцев на ружья, табак и другие вещи белых. Так прошло еще несколько зим. Матери Отаки становилось всё хуже и хуже, и всякий раз, когда мы переезжали с места на место, её перевозили на травуа. Отаки работала всё усерднее и усерднее, никогда не сидела сложа руки, и заставляла своих сестёр работать вместе с ней в полную силу; они жаловались, что у них никогда не было времени побегать со своими товарищами по играм. Теперь её братья не только следили за лошадьми своего отца, но и добывали большую часть дичи, необходимой для вигвама. Теперь я был охотником в нашем вигваме, а также пас наших лошадей. Мой отец и Утреннее Перо, освобождённые от этих обязанностей, всё чаще отправлялись на войну против наших врагов; они всегда отправлялись вместе, и всегда возглавляли большой военный отряд. Они всегда были настолько удачливыми, что наши воины умоляли разрешить им последовать за ними.

Ранней весной, когда нам с Отаки исполнилось по восемнадцать лет, мой отец и Утренняя Звезда возглавили отряд из семидесяти человек в набеге на Ворон; в то время мы стояли лагерем на Большой реке, как раз над её верхними водопадами, и мне было позволено пойти с ними как слуге двух вождей. В мои обязанности входило носить их трубки и магические свёртки, готовить для них еду и ухаживать за ними всеми способами, которые могли бы избавить их от разных проблем. Каждый раз, когда мы останавливались на отдых на, мне приходилось делать для них отдельный маленький лагерь. Предводители военных отрядов всегда держались в стороне от своих людей, чтобы им никто не мешал проводить магические обряды и получать видения, во время которых они – их тени – часто получали указания от богов о том, что им следует делать, нередко предупреждая о грядущей большой опасности.

Мы отправились в путь пешком, ночью, и в конце второй ночи разбили дневной лагерь в верховьях Жёлтой реки. Быстро, как только мог, я приготовил немного мяса для своих вождей на одном из костров воинов, отдал его им, соорудил для них две подстилки из сосновых веток под тенистым деревом, развел между ними небольшой костер, чтобы у них были угли для разжигания трубки, которую они будут использовать для своей молитвенной церемонии, а затем оставил их, чтобы приготовить себе завтрак из жареного мяса. За исключением четырех дозорных, разместившихся на возвышенностях в стороне от лагеря, все воины вскоре заснули. Пока я ел мясо, я слышал, как Утреннее Перо заканчивает молитву:

– И мы умоляем вас, о могущественные Вышние, дайте нам знать о том, что ждёт нас впереди, чтобы мы могли избежать опасностей и победить наших врагов.

И затем низкий голос моего отца:

– Ай! Пожалейте нас, могучие! Даруйте нам всем успех, долгую жизнь и счастье!

Через некоторое время я подошел к их лагерю; они спали; я лёг и тоже заснул.

Была уже почти ночь, когда меня разбудил отец, который велел мне приготовить мясо. Все воины встали и принялись за вечернюю трапезу, и вскоре я приготовил несколько жареных бизоньих рёбер для своих вождей и два для себя. Пока они ели, я услышал, как мой отец сказал:

– Но, друг мой, разве ты не видишь, что этот мой сон – прямое указание нам повернуть назад, что он указывает на какую-то большую опасность впереди?

– Но мой сон был таким многообещающим. Я еще раз говорю тебе: давайте продолжим путь хотя бы этой ночью и завтра снова уснём, и тогда, если кому-то из нас будет видение, в котором будет предупреждение вернуться домой, мы так и сделаем, – сказал Утреннее Перо.

– Очень хорошо, будь по-твоему, но помни, какие бы неприятности ни постигли нас этой ночью, это будет по твоей вине, поскольку это ты настоял на том, чтобы мы продолжили путь, несмотря на предупреждение, которое я получил, – сказал ему мой отец.

Мы поужинали и пошли дальше; я много размышлял над услышанным, но держал свои мысли при себе. Не мне было пересказывать разговоры моих вождей. Я хорошо знал о видениях моего отца – они всегда сбывались. И вот это предвещало нам какую-то большую опасность впереди. Когда мы поднимались по тропе, ведущей через горный перевал, мой страх рос с каждым шагом. В полнолуние ночью было почти так же светло, как днем. Я продолжал напрягать зрение, пытаясь разглядеть, что может поджидать нас в темных местах впереди.

Глава IV

Отаки в роли охотника

Тропа была узкой, поэтому мы шли друг за другом – Утреннее Перо впереди, мой отец рядом с ним, я следовал за ними с их талисманами, а за мной шли воины. В ночной тишине топот множества ног в мокасинах производил звук, который, я был уверен, далеко разносился. Время от времени перед нами разбегались животные – олени и вапити, которых мы не видели, пугались нашего приближения и с треском разбегались по лесу, а олени-самцы громко свистели своим сородичам, чтобы те убирались с пути приближающихся врагов.

Мы прибыли на вершину перевала задолго до полуночи, немного отдохнули там, пока все собирались небольшими группами и курили, а затем продолжили путь – Утреннее Перо по-прежнему был впереди. На этом южном склоне хребта лес был более редким, и тут и там виднелись небольшие поляны, на которых не росло ничего, кроме высокой горной травы. Пересекая одну из них, мы, шедшие впереди, услышали топот бегущих ног и треск сухих веток в лесу справа от нас, и мой отец велел Утреннему Перу остановиться и передал нам, чтобы мы не шумели и прислушались. |

Вскоре мой отец сказал:

– Я не думаю, что это олени или лоси; они бегут, а не прыгают, и этот стук издают не твердые копыта; он похож на шаги бегущих людей.

– Но топот

– Эти животные делают гораздо более длинные шаги и гораздо реже бьют о землю во время бега, чем эти бегуны, – возразил мой отец, но Утреннее Перо ничего ему на это не ответил.

Звуки шагов звучали всё тише и тише по мере того, как они продолжали спускаться с горы через лес, и вскоре затихли. Когда мы больше не могли их слышать, Утреннее Перо крикнул:

–Кай! Мы продолжаем! – и быстро зашагал, а мы последовали за ним. Мой отец ничего не сказал; стоявшие позади воины некоторое время переговаривались, но так тихо, что я не мог расслышать, о чём они говорили.

Мы пересекли небольшую поляну, миновали узкую сосновую рощицу и вышли на другую поляну, широкую в верхней части и сужающуюся внизу до длинного острого выступа, по форме напоминающего наконечник копья. Тропа пролегала прямо через его середину. Склон был крутым; мы двигались быстро и вскоре приблизились к густому лесу у нижней части поляны и были всего в нескольких шагах от него, когда в темноте под деревьями, слева от нас и немного впереди, зазвенели тетивы луков, вокруг нас просвистели стрелы, и Утреннее Перо вскинул руки, покачнулся я прижался спиной к отцу с криком:

– Меня застрелили! – и упал на землю.

В лесу враги убегали – их было немного, человек шесть или восемь, судя по звуку их шагов.

– Вперед! Гонитесь за ними! – крикнул мой отец воинам и опустился на колени рядом со своим раненым другом, которого знал всю жизнь.

– Брат, ты сильно ранен? – спросил он.

– Умираю! Стрела у меня в груди, – ответил Утреннее Перо, и теперь мы увидели её, вошедшую по самое оперение. Мой отец застонал, словно сам испытывал ужасную боль от раны.

– Брат, послушай! – выдохнул Утреннее Перо. – Я умираю! Будь добр к моей женщине и моим детям. Я поручаю их тебе. Отдай моим братьям и сестре по десять голов моих лошадей, а Отаки пусть присматривает за табуном; когда придет время, она должна отдать своей матери и младшим их долю.

Он долго говорил это, часто останавливаясь и переводя дыхание, и мне казалось, что моё сердце разорвется от тоски по нему, такому сильному и храброму, так быстро ставшему ничем!

– Все будет сделано, как ты говоришь, – сказал ему мой отец, а затем не смог удержаться от стона:

– О, если бы ты только послушал меня! Если бы ты только прислушался к моему видению, этого бы не случилось!

Утреннее Перо кивнул:

–Ай! Это моя вина, моя вина! – прошептал он, и это были его последние слова. Чуть позже он скончался.

Мы долго сидели там, мой отец и я, скорбя о смерти нашего хорошего друга. Он был очень, очень добр ко мне, простому мальчику! Он был добр ко всем, особенно к бедным и старикам. Как же им будет не хватать его! А Отаки! Как ужасно было бы ей узнать, что её отца больше нет!

Далеко за полночь наши воины вернулись к нам, и все сказали, что им не удалось догнать врагов или даже узнать, в какую сторону они ушли. Они тоже, все до единого, горевали о потере Утреннего Пера. Они пришли и сели в круг вокруг тела, не произнеся ни слова, пока на востоке неба не забрезжил рассвет. Тогда мой отец сказал:

– Наступает день. Мы должны похоронить нашего собрата здесь. Кто-нибудь из вас хочет продолжать поход против врага?

Никто не ответил.

– Тогда мы пойдем домой, – сказал он, отдал свою кожаную накидку и попросил ещё одну, и принести ещё и веревку, чтобы завернуть и привязать тело. Ему быстро принесли всего этого больше, чем было нужно, и он приступил к своей работе; ему помогали двое мужчин. Они завернули тело вождя в несколько слоёв и положили рядом с ним его оружие: щит на грудь, футляр с луком и стрелами слева, ружьё с порохом и пулями – справа от него. Но тут я крикнул:

– Только не ружьё! Пусть он возьмет свой лук и стрелы в страну теней, а я возьму ружьё, чтобы отдать его Отаки! Она захочет, чтобы у неё было что-нибудь на память о нём!

– Ты прав! У неё будет ружьё! Я знаю, что она хотела бы этого, – сказал мой отец и вручил мне его вместе с пороховницей и мешочком для пуль, и несколько воинов воскликнули, что это было правильно.

Вскоре наша тяжелая задача была выполнена; мы положили тщательно завёрнутое тело в дупло, образовавшееся под вырванным с корнем деревом, обложили его хворостом, затем грудой камней, а затем вернулись домой, а воины поклялись вскоре пойти в новый поход против Ворон и сполна отомстить за смерть нашего вождя. Его убила стрела Вороны.

На второй день нашего обратного путешествия уже стемнело, когда мы молча вошли в лагерь и разошлись по своим вигвамам. Следуя за отцом, я вошел в наш вигвам и увидел Отаки, сидящую с моей матерью.

Когда мы вошли, она вскочила и сказала:

– Вы так скоро вернулись! Я должна пойти и приготовить что-нибудь для моего отца!

Увидев в моих руках ружьё с крестом из десяти больших медных кнопок на прикладе, она отпрянула.

– Мой отец! Где он? – воскликнула она.

Мы не могли ответить. Мы просто сели на свои места в вигваме и склонили головы; но этого было достаточно для ответа.

– Он мёртв! – прошептала она. – Мёртв! – и она откинулась на спинку лежанки и заплакала.

Моя мать подошла к ней, обняла её и попыталась утешить. Но вскоре из других вигвамов донёсся жалобный крик:

– Утреннее Перо! Он мёртв!О-ай!

И в этот момент Отаки вскочила и выбежала вон, крича:

– Моя мама! Это убьет её!

Моя мать последовала за ней. Мой отец покачал головой, из его глаз текли слезы. Я тоже заплакал.

Звуки скорби, доносившиеся из вигвама Утреннего Пера, были ужасны для наших ушей. А потом пришла моя мать, вся заплаканная, и печально сказала:

– Жена Утреннего Пера мертва, эта новость убила ее. Вы должны позаботиться о себе этим вечером, потому что я нужна там.

Ай! Действительно, это было время скорби! Позволь мне пережить его как можно быстрее!

На следующий день, после того как жену Утреннего Пера уложили на её последнее ложе на хлопковом дереве, растущем выше по течению реки, все родственники собрались в вигваме сирот, даже не подозревая о том, какой сюрприз их ожидает. Я был там со

Беседу открыл старший брат Утреннего Пера. Он сказал:

– Наш вождь, наш брат умер, его женщина тоже, так что нам предстоит разделить их имущество и заботиться об их детях, пока они не вырастут. Я приказал пригнать лошадей, и когда они придут, мы разделим их поровну. Я, моя женщина и я, возьмём Отаки и её старшую сестру в наш вигвам, и вы, остальные, возьмите по ребенку.

Их было трое, этих родственников покойного, два брата и сестра. Родственники его жены тоже были там, но они были не в счёт; они не имели права на то, что осталось.

Когда старший брат закончил говорить, мой отец хотел что-то сказать, но Отаки перебила его. Она сказала:

– Вам всем не нужно строить планы относительно меня и моих братьев и сестёр, потому что я сама сохраню наш вигвам и позабочусь о них.

Видели бы вы, как уставились на неё родственники, когда она сказала им это. Они просто вздрогнули и уставились на нее, а потом заговорили все разом:

– Ты не можешь этого сделать! Девушка не может быть хозяином вигвама! У тебя будет дурная слава! Ни один воин нашего племени никогда не женится на тебе! – кричали они. А Отаки рассмеялась странным, сдавленным смехом, в котором не было и намёка на радость.

– Никто не может сказать, что я не знаю, как следить за вигвамом, – сказала она им, – и мне всё равно, что обо мне скажут люди, пока я всё правильно делаю. Что касается замужества, – она снова рассмеялась, – я никогда не выйду замуж! Я никогда не буду рабыней ни одного мужчины!

– Хватит этих безумных разговоров! – крикнул ей старший дядя. – Ты и твои братья и сёстры, немедленно собирайте свои вещи и делайте, как я сказал!

– Я уже сказала! Мы останемся здесь! – сказала ему Отаки.

– Послушайте! Послушайте меня, все вы! – сказал мой отец. – Когда мой старый друг был ранен и умирал, он попросил меня позаботиться о его детях, и я сделаю все, что в моих силах. Если Отаки хочет сохранить этот вигвам, быть матерью и отцом для младших, то так тому и быть, с моей помощью и с помощью моей женщины. Ещё кое-что. Вы трое не должны делить между собой лошадей моего покойного друга; он велел мне отдать вам каждому по десять голов, а остальное оставить детям, поручив Отаки присматривать за ними.

– Наш брат, должно быть, был не в себе, когда умирал, если оставил такие распоряжения, как эти! Я не буду обращать на них никакого внимания; я возьму на себя заботу о его детях и имуществе и сделаю так, как считаю нужным, – заявил старший брат.

– Медвежья Лапа, – сказал мой отец, – я не буду ни спорить с тобой, ни ссориться по этому поводу. Это вопрос, который должен решить совет вождей. Давай обратимся к ним.

– Я согласен! – воскликнул тот. – Я знаю, они решат это в мою пользу.

Мой отец послал меня попросить Одинокого Ходока созвать вождей, и вскоре мы все собрались в вигваме главного вождя. Как только все выкурили трубку, мой отец сказал им, что он выслушал предсмертные просьбы Утреннего Пера и сказал, что хочет выполнить их в полной мере.

Затем настала очередь Медвежьей Лапы. Он сказал:

– Без сомнения, мой брат не знал, что говорил, когда говорил этому вождю о том, что ему делать; он умирал, а умирающие часто говорят странные вещи. В нашем племени всегда существовал закон, что, когда мужчина умирает, его отец, или, если у него никого нет, то его брат, следующий за ним по возрасту, или, если у него такого нет, то его ближайший родственник мужского пола, вступает во владение его имуществом и делит его между родственниками так, как сочтет нужным, и отдаёт детей туда, где о них будут лучше заботиться. Я заявляю о своем праве так и сделать, независимо от того, что сказал мой брат, поскольку он, без сомнения, потерял рассудок, когда был сражён врагом. Кроме того, я прошу вас передать моей племяннице Отаки, что отныне она и её братья и сёстры должны относиться ко мне как к своему отцу и всегда делать то, что я им говорю…

– О вожди! – вмешалась Отаки. – Он говорит, что моя сестра и я должны жить с ним! Я знаю, чего он хочет; он хочет, чтобы мы работали на него; а я хочу работать на себя, на своих братьев и сестёр. С тех пор, как заболела наша мать, я стала для них матерью. Может ли кто-нибудь сказать, что я плохо обращалась с ними, что наш вигвам содержится в плохом состоянии…

– Да, но теперь, когда твои отец и мать умерли, ты больше не можешь этого делать! Я говорю тебе, что ты не можешь этого делать! – почти закричал на неё дядя. – За девочками должна присматривать женщина. Моя женщина сделает это для тебя и проследит, чтобы ты – и твоя сестра тоже – вели себя как подобает и не попадали в плохую компанию!

Тут Одинокий Ходок поднял руку, призывая к тишине.

– Довольно! Хватит! – приказал он. – Мы выслушали всех вас. Теперь вы можете идти. Мы обсудим это между собой и сообщим вам о нашем решении, как только примем его.

Медвежья Лапа пристально посмотрел на вождя, дважды его губы дёрнулись, как будто он собирался что-то сказать, но старик ответил ему таким спокойным взглядом, посмотрев ему в глаза, что он поднялся и вышел вместе с нами и направился в свой вигвам. Мы все разошлись по своим вигвамам и с нетерпением ждали вестей от вождей. Отаки была так взволнована, что дрожала, как от холода. Наконец она поднялась на холм позади лагеря и начала оплакивать своих отца и мать, снова и снова выкрикивая их имена в жалобных стонах. Это было печальное время для всех нас, особенно для моего отца; он и Утреннее Перо были самыми близкими друзьями с тех пор, как научились ходить.

В полдень Одинокий Ходок прислал сообщение, приглашая нас в свой вигвам. Я поднялся на холм за Отаки и её сестрой, и вскоре мы все заняли свои места рядом с вождями.

Медвежья Лапа пришёл последним, и как только он уселся, Одинокий Ходок сказал:

–Кай! Мы рассмотрели вопрос, с которым вы обратились к нам, ты, Медвежья Лапа, и вы, брат вождь и Отаки. И вот что мы скажем: наш брат Утреннее Перо всегда был человеком весьма здравомыслящим, и мы не можем поверить, что он

Нахмурившись, с горящими от гнева глазами, Медвежья Лапа вскочил и выбежал из вигвама, затем повернулся, вернулся и, сунув голову в входной проём, крикнул:

– Я отказываюсь брать десять голов. Я позабочусь о детях и табуне, иначе ничего не возьму.

И, прежде чем кто-либо успел ему ответить, он снова ушел.

Другие брат и сестра вышли, бормоча что-то себе под нос, без сомнения, что-то нехорошее, но они не сказали, что не возьмут каждый по десять лошадей.

Когда они ушли, Отаки сказала:

– Вы, вожди! У меня слишком грустно на душе, чтобы говорить. Но просто наблюдайте за мной; я покажу вам, что в моём вигваме будет порядок, а о моих братьях и сестрах будут хорошо заботиться.

Затем она сказала моему отцу:

– Одинокий Вапити, теперь ты мой отец. Я должна заботиться о своём вигваме, не так ли?

– Да, с помощью моей женщины, – ответил он.

– И я должна присматривать за нашими лошадьми?

– Да, но не отдавать ни одну из них без моего разрешения.

– Давайте сейчас пойдем и передадим моим дядям и тёте принадлежащих им лошадей, – предложила она, и мы покинули хижину вождя и собрали табун.

Из него мы выбрали для каждого брата и сестры хорошего скакуна для охоты на бизонов, трех молодых лошадей, трёх кобыл и их жеребят, всего десять голов, и отвели их в три разных вигвама. Сестра и младший брат вышли и приняли подарок – они отогнали их к своим табунам. Но Медвежья Лапа не откликнулся на наш зов, не вышел, и мы отпустили животных прямо там. Его женщина стояла неподалеку и наблюдала за нами, внимательно разглядывая лошадей. Через несколько дней мы увидели их в табуне Медвежьей Лапы!

Некоторое время я почти не видел Отаки. Она и её братья и сёстры оплакивали потерю своих отца и матери и, когда их не было на холме, они прятались в своем вигваме, плача и причитая там. Моя мать проводила с ними много времени, утешая их, как могла, но они не хотели, чтобы к ним приходили другие гости. Я обеспечивал их мясом, но они ели мало; скорбящие никогда не бывают голодны.

Прошло больше месяца, и мало-помалу Отаки свыклась со своей потерей и возобновила работу в своём вигваме. Она приютила бездетную вдову Суяки, Женщину Воды, из клана Никогда Не Смеются, которая очень помогала ей в работе и в присмотре за младшими детьми. Суяки была высокой, стройной, красивой женщиной, и не старой. Недавно она потеряла своего мужчину, который очень плохо с ней обращался, и говорила, что больше не хочет иметь дело с мужчинами. Она не шутила.

Вскоре после того, как Суяки пришла к ней, Отаки окликнула меня однажды утром, когда я направлялся к нашему табуну, и попросила пригнать её гнедого пегого жеребца.

– Ты собираешься покататься верхом? – спросил я.

– С тобой! – ответила она. – Ты идешь на охоту! Отныне я буду охотиться с тобой и добывать столько мяса, сколько понадобится для нашего вигвама!

Я поймал для неё лошадь и поспешил оседлать ту, на которой должен был ехать сам, радуясь, что она снова будет скакать со мной по равнинам. Я хочу, чтобы вы поняли прямо здесь, что она во всех отношениях была для меня тем же, чем была бы для меня настоящая сестра. Мальчики и девочки в клане относились друг к другу именно так. По линии своих отцов они были тесно связаны; по этой причине мужчины и женщины в клане не могли вступать в брак друг с другом. Мужчинам приходилось брать жён из других кланов.

В то утро, когда мы отправились в путь, Отаки чувствовала себя лучше, чем я, потому что у нее было ружьё, оставшееся от её отца, а у меня пока его не было. Я часто пользовался тем, что принадлежало моему отцу, но теперь у него было всего несколько зарядов пороха и пуль, и он приберегал его на случай крайней необходимости – для битвы с врагом. Мы оба охотились с луком и стрелами. Как только мы отъехали от лагеря на приличное расстояние, Отаки сказала, что первое, что ей нужно сделать – это научиться обращаться с ружьём, поэтому мы спешились, и я научил её, как его заряжать, причём быстро, и как целиться. Сначала она вздрагивала, когда порох на полке вспыхивал, но, сделав три или четыре выстрела, привыкла и почти каждый раз попадала в цель, в центр пня.

– Ну что ж, – сказал я, – ты умеешь стрелять достаточно хорошо, чтобы убивать бизонов, а мясо бизона – это то, что нам сейчас нужно.

Некоторое время мы ехали на север, и наконец обнаружили небольшое стадо бизонов, пасущихся на склоне невысокого хребта. Описав широкий круг и стараясь держаться как можно ниже по склону, мы, наконец, добрались до вершины хребта прямо над бизонами и помчались вниз прямо на них.

Лошадь Отаки была хорошо обучена, это была любимая лошадь её отца. Она пустила её в погоню за бычком-трёхлеткой, который выглядел упитанным и жирным, и она следовала за каждым его поворотом, а вскоре догнала его и поднесла Отаки к его правому боку. Тогда она выстрелила, и бычок сделал еще несколько прыжков и упал с простреленным сердцем. Сразу после этого я всадил стрелу в большую яловую бизониху, и она вскоре упала. На этом мы остановили наших возбужденных лошадей и вернулись к своей добыче, Отаки была более чем довольна своим успехом – она сама убила первого же бизона, в которого стреляла.

И я был так же счастлив, как и она.

– Сестра, – сказал я, – ты сделала это не хуже любого старого охотника!

Она рассмеялась и, спешившись, вскочила на своего бычка, растянулась на его боку и запела песню Волка, песню охотника, и пританцовывала в такт ей. Это было прекрасное зрелище, такое, что, я думаю, один охотник из нашего племени никогда не видел – женщина, вернее, девушка, танцевала на туше своей

Брат Отаки, Новая Накидка, и одна из её сестер следовали за нами с вьючной и запряженной в травуа лошадьми, и когда они подошли, мы все наточили ножи и принялись разделывать эти две туши. Мы забрали шкуры и самое лучшее мясо и привезли все это домой незадолго до захода солнца. Я ничего об этом не говорил, но младшие брат и сестра Отаки сделали это, и до того, как стемнело, весь лагерь знал, что Отаки вместе со мной преследовала бизонов и убила быка из ружья своего отца, и у каждого костра люди говорили об этом. Насколько я мог судить, женщины и многие мужчины говорили, что ни одна уважающая себя девушка не стала бы заниматься подобным делом – охотиться на равнинах и пренебрегать своей работой в вигваме. Девушка из клана Чёрных Дверей получила хорошую пощечину от своей матери, вдовы, за то, что сказала, что собирается научиться стрелять, чтобы охотиться для вигвама.

Вечером несколько мужчин из клана Редко Одиноких пришли в наш вигвам, и по торжественному выражению их лиц, когда они вошли, мы решили, что они пришли не просто поболтать и покурить. И действительно, не успела трубка сделать круг, как старый Небесный Певец, вождь их клана, сказал моему отцу:

– Одинокий Вапити, поскольку ты теперь заменил этой девушке, Отаки, отца, мы пришли попросить тебя заставить её вести себя прилично и оставаться там, где ей положено, вместо того, чтобы охотиться на равнинах с твоим сыном.

– Какой вред она причинила кому-либо из вас? – спросил мой отец.

– Какой вред? Да много. Множество для всего нашего большого племени! -выпалил Небесный Певец. – Из-за неё наши девушки, даже некоторые из наших женщин, недовольны. Они начинают ненавидеть свою работу в вигваме! Они говорят, что у них тоже будет оружие и лошади, и они будут охотиться на равнинах. Конечно, мы можем остановить их; есть способ, но этот способ неприятный; ничто не сравнится с миром в вигваме. Так что просто заставь эту девушку оставаться дома и вести себя так, как ведут поступают другие девушки, и у нас будет мир.

– Небесный Певец, друзья мои, – ответил мой отец, – как вы и сказали, я занял место своего погибшего друга, занял место отца для Отаки и её братьев и сестёр, и я знаю, что они сделают всё, что я им скажу. Но даже за всех лошадей этого племени я не стал бы говорить этой девушке, чтобы она сделала то, о чём ты просишь – заставлять её сделать то, о чём ты просишь. С другой стороны, я буду поощрять её продолжать делать то, что ей нравится, потому что она отличается, очень отличается от всех девочек, которые когда-либо рождались у нас. Вы, кто видел, как она росла, должны были это заметить. Мне было о ней видение; я не могу сказать вам, что это за видение, но оно предвещает ей громкое имя. Вот! Я сказал все, что хотел об этом сказать; давайте теперь поговорим о других вещах.

Посетители поняли, что спорить с моим отцом бесполезно, и больше не говорили об этом, но они были рассержены тем, что им не удалось заставить его поступить так, как они хотели, и вскоре ушли, отказавшись выкурить вторую трубку.

Не успели они уйти, как вошла мать Волчьих Глаз и, ехидно улыбаясь, села у двери; но прежде чем она успела открыть рот, мой отец сказал ей:

– Женщина, если ты пришла говорить против Отаки, просто держи свои слова при себе.

И с этими словами он ушёл кого-то навестить, а женщина, сославшись на то, что пришла одолжить немного ниток из сухожилий и получив их, вернулась в свой вигвам – без сомнения, для того, чтобы еще более ожесточенно наговорить на девушку.

Так начались настоящие охотничьи будни Отаки. И как же ей это нравилось! Бизоны, вапити, олени, антилопы – все были для неё верной мишенью, и её вигвам всегда был богат мясом, хорошо выделанными шкурами бизонов, кожей и мехами для торговли. Она не всё время охотилась, а дома усердно работала сама и учила своих сестер выделывать кожу, сушить мясо, собирать дрова и готовить еду. Её братья пасли лошадей и на охоте следовали за нами с вьючными лошадьми. Старший из них, Новая Накидка, сам начал охотиться и время от времени приносил добычу.

Через несколько дней после того, как был убит Утреннее Перо, большой отряд наших воинов выступил против Ворон, чтобы отомстить за его смерть, но они так и не добрались до страны Ворон, потому что их вождям-знахарям тоже снились дурные видения, говорившие о том, что нужно повернуть назад, и они возвращались. Они дошли до южной границы нашей страны, реки Вапити, и не обнаружили на ней стоянки Ворон. Вскоре после их возвращения наши вожди собрали совет и решили отправить гонцов, чтобы попросить наше братское племя кайна присоединиться к большому набегу в самое сердце охотничьих угодий Ворон. Вскоре гонцы вернулись с известием, что большинство воинов кайна были позваны северными черноногими, чтобы сражаться с янктонами, вторгшимися в восточную часть нашей страны, и что нам придется ждать их помощи месяц или даже больше. Наши вожди решили, что нам следует их подождать. Молодой, но очень успешный воин по имени Видит Чёрное заявил, что он не может ждать, и что маленький отряд, которым хорошо командуют, часто может нанести большой урон врагу. Он поведет десять человек, десять человек по своему выбору, в страну Ворон, и сразу же отправится в путь. Вожди разрешили ему идти. Я был одним из десяти, которых он выбрал для набега.

Ночь была тёмная, безлунная, медленно плывущие облака наполовину скрывали звезды. Мы двигались спокойно, без каких-либо приключений, но дважды за ночь человек, шедший последним, заставлял нас останавливаться и смотреть назад; он говорил, что, если глаза его не обманывают, за нами кто-то или что-то следует. Оба раза мы долго стояли и смотрели, но ничего не слышали и не видели. Но когда на рассвете мы приблизились к долине реки, то увидели, что за нами следует одинокий человек.

– Это тот, кому я не позволил бы идти с нами; мы подождем его здесь и отправим прямо домой, – сказал наш предводитель.

Человек, плотно закутанный в длинное одеяние из бизоньей кожи, появился в полумраке раннего утра. Даже когда он подошёл совсем близко, мы не могли разглядеть, кто это,

Глава V

Отаки отправляется на войну

Мы просто стояли и смотрели, смотрели на неё, пытаясь убедить себя в том, что глаза наши нас обманывают. Но нет! Это была Отаки, она смотрела нам прямо в глаза и счастливо улыбалась.

– Это ты! – воскликнул, наконец, Видит Ч`рное. – Что ты тут делаешь?

– Что ещё, как не иду с тобой в этот набег! Я знала, что ты не позволишь мне пойти с тобой, так что просто шла по следу, и вот я здесь! – ответила Отаки так спокойно, словно рассказывала о том, как сшила пару мокасин.

– Да! И прямо отсюда ты по этому следу вернёшься домой! – воскликнул наш предводитель.

– Я отправилась в этот набег и не могу повернуть назад! – сказала Отаки.

– Ты не можешь пойти с нами!

– Тогда я пойду за вами.

– Мы оставим все мысли об этом набеге и отправимся домой!

– Возвращайтесь, если хотите, а я пойду дальше!

Видит Чёрное застыл, потеряв дар речи, и я шагнул вперед:

– Сестра, ты должна повернуть назад. Пойдем! Я пойду домой вместе с тобой! – сказал я, и, о, как же плохо мне было при мысли о том, что я должен отказаться от удовольствия и приключений этого набега только из-за её безумного желания пойти с нами.

Но Отаки только покачала головой и жестом дала понять, что готова продолжать.

Видит Чёрное сказал:

– Девушка никогда не ходила с отрядом по тропе войны, и тебе не следует этого делать. Если ты это сделаешь, только подумай, что станут говорить о тебе наши люди!

– Дурные разговоры не могут навредить тому, кто по-настоящему хорош, – сказала Отаки, – и я всегда буду хорошей девушкой, и хорошей женщиной, когда вырасту. Я говорю вам, Видит Чёрное и Апа, и всем вам, находящимся здесь, что наступит время, когда наши люди будут говорить обо мне только хорошее, а не плохое. Мне нужна для этого ваша помощь. Чтобы я смогла сделать то, что задумала, для начала позвольте мне пойти с вами!

– Нет! Нет! Ты должна вернуться. Твой почти брат отведёт тебя обратно! – сказал ей Видит Чёрное. |

И тогда Отаки села на землю, положила ружьё и вещи рядом, накрыла голову накидкой и заплакала. О, как она плакала! Так печально может плакать только тот, у кого нет друзей, нет надежды на что-то хорошее. Нам было больно до глубины души сидеть там и слушать этот плач. Но мы слушали до тех пор, пока это не стало невыносимым, и тогда, к великому удивлению всех нас, Видит Чёрное внезапно воскликнул:

– Ну что ж, тогда будь по-твоему! Перестань плакать, я не могу этого слышать! Немедленно прекрати и пойдем со мной!

Он тут же повернулся и пошёл дальше, остальные последовали за ним, я – последним. Отаки встала, поправила накидку, повесила на плечо свою маленькую сумку с вещами, взяла ружьё и последовала за нами – правда, на некотором расстоянии, пока не перестала плакать, а потом она успокоилась и держалась позади меня. Мы не разговаривали. Я ужасно беспокоился за неё и хотел, чтобы она спокойно вернулась в лагерь.

Прежде чем спуститься в долину, мы остановились на её краю и долго и внимательно осматривали местность во всех направлениях: там было совершенно спокойно, многочисленные стада бизонов и антилоп паслись на равнине или медленно направлялись к реке напиться. Внизу, в долине, прямо под нами, несколько оленей и вапити входили и выходили из леса, окаймлявшего реку – верный признак того, что там не скрывался бродячий военный отряд. Видит Чёрное велел двум мужчинам оставаться там и наблюдать за местностью до полудня, а мы оставили их и спустились к реке, напились прохладной воды, а затем разбили лагерь в роще из хлопковых деревьев и высоких ив.

Там я принялся за работу как слуга нашего предводителя. Он выбрал место в ивняке недалеко от того места, где остальные собирались развести костер и приготовить немного свежего мяса, которое мы взяли из наших вигвамов, и сказал мне развести там небольшой костер, принести воды в его деревянной миске, а затем подойти к костру воинов и приготовить мяса для него. А потом он развязал сверток со своей трубкой и талисманами, которые я нёс, и разложил их по порядку, чтобы покурить и вознести молитвы богам, как только закончит трапезу.

Отаки сказала ему:

– Теперь у тебя есть двое слуг, потому что я буду выполнять часть работы Апа.

– Тогда приготовь мясо! – приказал он. – Не сомневаюсь, что у тебя это получится лучше, чем у него.

Она сделала, как ей было сказано, а я поджарил пару рёбрышек для неё и для себя, и когда наш предводитель больше ничего от нас не требовал, мы отправились на берег реки перекусить. Мужчины покончили с едой и покурили и улеглись спать под деревьями. Один только Видит Чёрное молился, умоляя богов даровать нам успех в нашем набеге, сохранить наши жизни и ниспослать ему видения о том, что ждёт нас впереди.

Отаки отрезала кусочек или два от жареного ребра, положила его на камень и сказала:

– Я не могу есть, я так счастлива, что совсем не голодна!

– А я так волнуюсь из-за тебя, что не знаю, что делать, – сказал я ей. – Ты испортила мне этот набег. Пойдём! Сделай, как я хочу, и позволь мне отвести тебя домой. Мы отдохнём и поспим до ночи, потом что-нибудь съедим и отправимся в обратный путь.

– Я отказываюсь сделать это, – ответила она. – Я отказываюсь, потому что знаю, что придёт время, когда ты будешь рад, что я последовала за этим отрядом и догнала его. Почему ты боишься за меня? Разве я не могу идти пешком так же долго и так же далеко, как ты, или мои выстрелы не такие же меткие, как твои?

– Но ты же девушка! Если мы встретимся с врагом, сразимся с ним и проиграем, они не убьют тебя, они сделают ещё хуже, они сделают тебя своей рабыней! – сказал я ей.

Она приподняла нож, который держала в руке, и тихонько рассмеялась.

– Ни один враг не сможет сделать из меня рабыню, пока у меня есть это, – сказала она. И я понял, что она имела в виду – что она, конечно же, предпочла бы покончить с собой, чем

Как раз в этот момент Видит Чёрное позвал меня, и я подошёл к нему и спросил, чего он хочет.

– Только этого, – ответил он. – Умирая, этот великий воин, этот добрый вождь, Утреннее Перо, оставил своих детей на попечение твоего отца. Ты – почти брат Отаки. Я поручаю тебе хорошо заботиться о ней, всемерно следить за её безопасностью!

– Я всегда старался так делать, – сказал я ему.

– Я знаю! Я давно за тобой смотрю, – сказал он. – Если бы ты не был таким, каким я тебя знаю, то нам с тобой следовало вернуться домой вместе с девушкой этим же утром. И теперь, на этом опасном пути, который нам предстоит пройти, ты должен заботиться о ней лучше, чем прежде.

– Чего он хотел? – спросила Отаки, когда я вернулся на берег.

Я сказал ей, и она улыбнулась и сказала:

– Я чувствую, что вы все – мои братья; ты – мой близнец, а остальные – мои старшие братья.

– Именно так мы к тебе относимся, – сказал я, – и именно потому, что мы так много о тебе думаем, мы хотим, чтобы ты вернулась домой. Только подумай, как твои братья и сестры, а также мои отец и мать беспокоятся о тебе: сейчас они, наверное, подняли весь лагерь на поиски тебя, ожидая обнаружить, что ты каким-то образом была убита или уведена вражеским военным отрядом!

И я сказал себе:

– Это её перевернёт! Теперь она захочет вернуться быстрее, чем пришла!

Но нет! Она захлопала в ладоши и рассмеялась, а потом, увидев, как я смотрю на неё, засмеялась ещё громче, потом вспомнила о спящих мужчинах и прижала ладонь ко рту.

– Ха! Значит, ты подумал, что я не должна думать о них! – прошептала она. – Послушай! Моя помощница в вигваме, Суяки, всячески помогала мне подготовиться к тому, чтобы последовать за вами; да, и сама захотела пойти со мной. Она сказала, что нам, девушкам и незамужним женщинам, пора показать мужчинам, что мы способны на гораздо большее, чем просто день за днем работать в вигваме, и что чем меньше мы будем зависеть от них в своих нуждах, тем больше они будут нас уважать. Мы подумали обо всём. Вчера поздним вечером, когда я уже далеко ушла вслед за вами, она сказала, куда я пошла!

– Мой отец знал, что сегодня мы должны разбить здесь лагерь. Он будет здесь до наступления ночи с запасной лошадью, чтобы отвезти тебя обратно! – сказал я ей.

– Он этого не сделает! – ответила она. – Если он отправится за мной, Суяки отговорит его от этого!

Мне больше нечего было сказать. Что ещё я мог сказать? Ничто не могло бы заставить её свернуть от намеченной цели. Мы напились из реки, пошли в лес и легли – она под одним деревом, я под другим – и уснули. В полдень пришли часовые с холма, а двое других сменили их, но мы этого не услышали. Мы проснулись только на закате, когда пришел Видит Чёрное и сказал нам, что пора ужинать. Мужчины уже развели костер. Мы вскочили, умылись и напились из реки, и вскоре на костре уже жарилось мясо для вождя и для нас самих. Часовые, прибывшие с холма, сообщили, что, насколько они могли видеть, в округе было спокойно. Мы поели жареного мяса, затем собрали свои пожитки, перешли вброд мелководную реку и направились на юг, прочь из долины. Мой отец не приехал, и для меня это означало, что он не возражал против того, чтобы Отаки была с нами. Он всегда поощрял её занятия верховой ездой и охотой; возможно, он хотел, чтобы она научилась и военному делу.

От того места, где мы оставили Медвежью реку Другой Стороны, до реки Вапити было два дня или две ночи пути по равнине – безлесной, без ручьёв. На полпути между двумя реками, как сказал нам наш предводитель, мы должны были подойти к небольшому роднику у подножия высокого хребта и провести там следующий день.

Это была ещё одна тихая и очень тёмная ночь, и очень тёплая. Было так тепло, что змеи ползали вокруг в поисках пищи. Дважды до полуночи мы слышали впереди предупреждающий треск, отступали и обходили это место. Затем, чуть позже, одна из них затрещала и напала, и её клыки вонзились в кожаный фартук, прикрывавший правую ногу Видит Чёрное. Он вскрикнул от удивления и страха и бросился бежать, а длинное тяжёлое тело змеи обернулось вокруг его ноги, пока клыки не вырвались из кожи.

– Осторожно! – крикнул он нам, обернувшись. – Соберитесь сюда!

Мы так и сделали, и он рассказал нам, что произошло. Ему чудом удалось спастись. Он сказал, что никогда прежде не был так напуган, что всё его тело было мокрым от пота, которым он внезапно покрылся от испуга. После этого мы старались производить как можно больше шума своими обутыми в мокасины ногами, чтобы предупредить змей о нашем приближении и дать им возможность уползти с нашего пути. Почти всегда они так и делают. Гремучие змеи нечасто лезут в драку; только если кто-то настолько исполнится дурных намерений, что готов броситься на любой звук, который слышит.

Я спросил Отаки, стоявшую рядом со мной, не боится ли она?

– Нет! Бояться нет смысла. Если я наступлю на одного из ползучих отравителей, что ж, значит наступлю, так что волноваться тут нечего, – ответила она.

Когда рассвело, Видит Чёрное указал на выступ в горном хребте прямо перед нами и сказал, что источник находится в его нижней части. Но вместо того, чтобы идти прямо к нему, он повёл нас на вершину ближнего конца хребта, чтобы мы могли как следует рассмотреть местность в лучах восходящего солнца. Мало-помалу она открылась нам, даже те далёкие места, где голубое небо и бурая трава равнины, казалось, сходились воедино, и всех нас сразу поразило то, что нигде не было видно никакой дичи.

Видит Чёрное сказал:

– Я был здесь три раза и каждый раз видел стада бизонов и антилоп возле этого источника и еще больше стад там, на юге, которые шли на водопой на реку Вапити. Мне кажется, что Вороны недавно охотились здесь, в нашей стране.

– Если это так, то мы, вероятно, найдём их где-нибудь там, на реке, – сказал кто-то.

– Я надеюсь на это! Ну что ж, пойдем к роднику! – сказал Видит Чёрное и пошёл впереди.

Подобно стадам антилоп и бизонов, мы ускорили шаг, приближаясь к роднику, потому что очень хотели

– Сомневаюсь, что я смогу добраться до реки! – простонал один из мужчин.

– И я так думаю! – сказал другой.

Но никто больше не проронил ни слова. Все просто смотрели и смотрели на засохшую грязь, страдали и знали, что им предстоит страдать еще больше – возможно, они умрут по дороге к реке по сухой равнине.

И тут Отаки неожиданно рассмеялась:

– Вы все выглядите такими подавленными, такими странными, что я не могу не рассмеяться! – воскликнула она. И запела бесшабашную песню Старика: –Ак-си-ки-ва! Ахк-си-ки-ва! Ахк-си-ки-ва[8]!

Ну, вы знаете, когда он заставлял людей петь с закрытыми глазами, а потом обжигал их, размахивая большим куском жира, только что снятым с огня.

Так вот, за все наши страдания она заставила нас рассмеяться, всех нас, даже того, кто стонал, что никогда не сможет добраться до реки. И этот смех поднимал нам настроение, придавал смелости. И тогда Видит Чёрное вскочил и сказал:

– Идём! Давайте продолжим путь, пока утро еще прохладное, – и мы тоже встали и последовали за ним. Я гордился Отаки; она посмеялась над нашей бедой; дала нам силы мужественно её перенести. Я думаю, что тем двоим, которые жаловались, самим стало стыдно.

Мы шли и шли, пока солнце не поднялось высоко и не стало припекать, а затем залегли на вершине горного хребта, где нас обдувал слабый ветерок, пока не наступила вечерняя прохлада. Мы страдали всё больше и больше по мере того, как солнце медленно двигалось по безоблачной синеве. Мы слабели всё больше и больше по мере того, как продвигались вперед сквозь ночь, но никто не жаловался. Я беспокоился за Отаки; часто раз спрашивал её, сможет ли она продержаться еще немного, и она всегда отвечала, хотя в конце уже хриплым шёпотом:

– У меня всё хорошо! Я дойду с тобой до реки!

Я хотел взять её ружьё, но она мне не позволила.

Семеро[9] указали, что было уже между полуночью и утром, когда мы спустились по небольшому крутому склону и увидели впереди ещё более густую тьму, которая, как мы знали, была лесом, окаймлявшим реку Вапити. Вскоре мы вошли в него, спотыкаясь, прошли по каменистому берегу и растянулись на берегу реки. А потом мы напились, предупредив друг друга, чтобы сначала можно сделать всего несколько глотков. О, какое облегчение, как приятно было ощущать эту прохладную влагу во рту и горле! Было очень, очень трудно удержаться от того, чтобы не пить до тех пор, пока вода уже не лезет в горло, но мы сделали это, и всё было хорошо; задолго до наступления утра мы почувствовали себя как никогда хорошо и очень, очень проголодались. Но у нас не было мяса. По плану нашего предводителя, мы должны были добыть бизона на полпути к источнику!

Когда мы утолили жажду, Видит Чёрное сказал:

– Мы не видели тут ни бизонов, ни какой-либо другой дичи, и этой ночью мы никого не спугнули. По моему мнению, Вороны охотились где-то поблизости и, вероятно, расположились лагерем на этом берегу реки, чтобы высушить мясо, которое они добыли во время охоты. Поэтому мы должны быть как никогда осторожны в своих передвижениях, как никогда бдительны. Мы все очень устали, очень хотим спать. Кто будет стоять на страже с этой минуты до рассвета и будет уверен в себе, в том, что не уснет?

Мы все как один ответили:

– Я буду!

– Ха! Кто сказал, что я не знаю, как набрать военный отряд! Среди нас нет ни одного ленивого! – воскликнул он.

– Я первая сказала, что буду дежурить, позволь мне это сделать! – сказала Отаки.

– Мы оба будем дежурить, – сказал я ей.

– Ну так идите! Идите на опушку леса, наблюдайте и слушайте, и быстро приходите к нам, если увидите или услышите что-нибудь подозрительное, и в любом случае разбудите нас на рассвете, – сказал он.

Мы ещё попили у реки и пошли обратно через лес, затем отошли от него на несколько шагов и сели.

– А теперь, Отаки, ты поспи, а я подежурю за нас двоих, – сказал я ей.

– Спи ты! Я сказала нашему предводителю, что буду наблюдать, и я так и сделаю! Я глаз не сомкну! – ответила она, и больше я ничего не сказал.

Ночь была тихая. Не было ни ветра, ни какого-либо другого шума, кроме тихого журчания реки по камням и слабого стрекотания насекомых на деревьях позади нас. Я поднял глаза на Семерых, и по их положению понял, что до рассвета не так уж далеко. Мы сидели на равнине неподвижно, как два камня, и, наблюдая и слушая, я думал об Отаки. Никогда, никогда с тех пор, как Старик создал первого черноногого, во всех наших трех племенах не было такой девушки, как она; самый старый из наших мужчин не рассказывал историю о девушке, которая была главой вигвама, охотилась и убивала дичь, содержала свой дом в порядке и хорошо его обеспечивала, а потом отправилась в военный поход. Казалось, мне это снилось – что она была рядом со мной, такая же сильная, как и я, после нашей почти смертельной прогулки по широкой сухой равнине, и так же, как и я, стремилась причинить вред врагу. И даже больше – ведь именно Вороны убили ее отца! Я задавался вопросом, чем она будет заниматься, когда вырастет, и какое место займёт в нашем племени.

Как только на востоке забрезжил первый луч солнца, одинокий волк, то ли на равнине, то ли вдали от нас, трижды протяжно и громко взвыл, и едва стих третий вой, как в ответ на него раздался лай собак – как выше нас, так и ниже нас в долине. Их вой и визг сотрясали воздух, терзая наши уши; казалось, их были сотни и сотни!

Мы вскочили.

– Собаки! Собаки Ворон! – воскликнул я.

– Но почему и ниже нас, и выше? Почему они в разных местах? В какой стороне от нас лагерь? – спросила Отаки.

– Мы не сможем узнать этого, пока не станет светлее. Я думаю, что одна из собачьих стай находится там, где была большая охота, – сказал я ей.

– Мы должны разбудить спящих, – сказала она.

– Да! Немедленно! – согласился я, и мы поспешили туда, где они лежали; собачий лай никого из них не разбудил.

Мы разбудили их по очереди и рассказали о том, что слышали. Снова все стихло. Мужчины взяли своё оружие, повесили на плечи свои мешки, я собрал талисманы нашего предводителя, и мы вышли на опушку леса, тихо постояли и прислушались. Недалеко от нас, вверх по реке, заржала лошадь, и ей ответили несколько других.

– Вон там, наверху, находится лагерь. Уже почти рассвело, чтобы совершить набег на него. Мы слишком близко от него, чтобы прятаться днем. Для этого мы должны спуститься вниз по реке, и побыстрее! – сказал Видит Чёрное и пошёл впереди.

Чтобы было легче спускаться, мы спустились сразу за лесом. Небо на востоке становилось все светлее и светлее; мы обогнули выступающую точку леса лес и остановились как вкопанные: там, прямо перед нами, на ближайшей равнине, видневшейся вдали лишь смутными тенями, стояли вигвамы большого лагеря. И повсюду вокруг были привязаны лошади, и им не было конца!

– Ха! Я ошибся! Я думал, что лагерь находится ниже нас! Идем! Нам нужно пойти в другую сторону! – сказал наш предводитель.

Мы резко развернулись и, дойдя до опушки леса, побежали. Мы шли все дальше и дальше, миновали то место, где Отаки и я сидели на часах, а потом снова резко остановились, потому что впереди нас, вплотную к лесу, стояли вигвамы другого лагеря, ещё больше, чем тот, что внизу!

– Все Вороны собрались здесь и крадут нашу дичь! Один лагерь – речных Ворон, другой – горных Ворон, – сказал нам Видит Чёрное.

Пока он говорил, мы увидели, как из одного из вигвамов вышел мужчина и начал отпускать своих привязанных лошадей пастись. И тогда мы углубились в лес, почти до самой реки, а затем побежали дальше, мимо лагеря, довольно далеко от него, а затем свернули в густую, широкую поросль ив на берегу реки. Мы не оставили никаких следов, которые могли бы быть замечены, и были в таком месте, куда обитателям лагеря не было причин заходить. Мы устроились поудобнее у кромки воды, напились и вымыли руки и лица, и каждый из нас расплел, расчесал и заново заплёл свои волосы, к которым два дня никто не прикасался.

Один из мужчин сказал:

– Когда мы проезжали мимо этого лагеря, я уловил запах жарящегося мяса и едва не свернул туда. Как же я голоден!

– Не говори об этом! – сказала ему Отаки. – Подумай, насколько сегодня нам лучше, чем вчера; у нас много воды!

– Голод! Это ничто! – сказал наш предводитель. – – И посмотрите, как нам повезло: моя магия привела нас именно туда, куда мы хотели, прямо в лагерь врага! Этой ночью они дорого заплатят за то, что сделали с нами!

И, сказав это, он велел мне приготовить для него место для отдыха в стороне, где мы не могли бы потревожить его магический сон. Затем двое мужчин встали на часы, а остальные вскоре заснули; это был полусон, когда уши были настороже, чтобы уловить малейший звук приближающейся беды. Довольно неспокойно прятаться так близко от большого вражеского лагеря, потому что всегда есть мысль о том, что кто-то из них может по непонятным причинам наткнуться на это убежище. И вместе с этим возникает мысль о предстоящей ночи; о том, каков будет результат набега на лагерь, закончится ли он успехом или внезапной смертью. Да. Тут не до сна!

Мы все были на ногах и очень возбуждены задолго до наступления ночи, потому что ничего другого нам не оставалось; мы часто выползали на берег и делали несколько глотков воды. Дважды я подходил к месту, где отдыхал наш предводитель; он, казалось, спал, и я не беспокоил его.

На закате он присоединился к нам, сел и сказал:

– У меня не было никаких видений, ни хороших, ни плохих, но всё указывает на наш успех. Мы не могли бы быть в лучшем месте для достижения нашей цели. Как только стемнеет настолько, что будет для нас это будет безопасно, мы выйдем отсюда и пойдём вдоль опушки леса, пока не приблизимся к лагерю. Затем, когда погаснет последний костёр и люди уснут, мы войдём в лагерь и будем брать лошадей, по нескольку штук за раз, пока не соберем столько, чтобы с ними легко было справиться. Апа и Отаки будут держать их, пока мы будем их собирать, в каком-нибудь месте, которое я для этого выберу.

– Вождь, я проделала весь этот долгий путь не только для того, чтобы стать пастухом, – сказала ему Отаки. – Я пришла, чтобы причинить как можно больше вреда убийцам моего отца! Часть времени я буду охранять вашу добычу, а потом и мне придется самой пойти в этот лагерь!

– Она не может пойти туда, если я не пойду с ней! – сказал я.

Видит Чёрное посмотрел на меня, на Отаки, качая головой и думая, что сказать, чтобы отказать, но ничего так и не придумал: мужчины приняли её сторону.

– Пусть она пойдёт! Дай ей возможность отличиться, она может сама о себе позаботиться! Пусть они оба пойдут разок-другой! Мы будем охранять их! – уговаривали некоторые вождя, и все остальные их поддержали.

Видит Чёрное развел руками:

– Как скажете! Как скажете! – согласился он, встал и велел нам следовать за ним.

Глава VI

Во вражеском лагере

Как и у нас, в конце дня все были снаружи и что-то делали. Мужчины ухаживали за лошадьми, женщины и девушки приносили дрова и воду, юноши, нарядно одетые для вечерних танцев, стояли там, где ими можно было полюбоваться, а дети гонялись друг за другом, радостно крича, спеша наиграться перед ранним сном.

– Какие они счастливые! Какая мирная картина! Мне почти не хочется что-либо делать с этими людьми! – сказал один из мужчин.

– Ха! Тогда почему ты здесь? – спросил наш предводитель. – Люди, которых ты видишь, увидели, что на наш мирный лагерь опустилась ночь, вошли в него в темноте и забрали несколько наших лошадей, и даже зарезали нескольких, которые им были не нужны…

– И застрелили моего отца! – перебила его Отаки.

– Да это я так, просто болтал; ещё до наступления утра вы узнаете, зачем я здесь, – сказал тот.

– О вождь, и все вы, собравшиеся здесь! – попросила Отаки; – Я одна; я и мои братья и сёстры – те, кому эти люди совсем недавно причинили горе. Я прошу вас позволить мне быть в числе первых, кто проникнет в их лагерь!

– Что ж, мы все войдем в него и вернемся сюда – приметой будет этот одинокий старый тополь, а потом ты, Апа, и ты, Отаки, должны остаться здесь и смотреть за нашей добычей, пока мы будем её приводить. И запомните, все вы: каждый будет сам за себя, если враг обнаружит кого-либо из нас в лагере. В таком случае каждый должен постараться добраться сюда, а те, кто уже будет здесь, будут ждать до тех пор, пока не убедятся, что больше никто не придёт, прежде чем отправиться в путь с собранными лошадьми. Если я не вернусь сюда, запомните мой совет: не выходите с лошадьми на равнины, а поднимайтесь с ними вверх по реке, держась как можно ближе к лесу, а оттуда вдоль края гор на север. Так у вас всегда рядом будет лес, в котором вы сможете скрыться от любого большого отряда врага, который будет вас преследовать.

– Вождь, даже не говори, что не сможешь вывести нас отсюда! Я говорю тебе, что этой ночью у нас не будет никаких неприятностей! – сказала Отаки Видит Чёрное, и мы все уставились на нее.

– Откуда ты это знаешь? – спросил её кто-то.

– Из своего ночного видения! Я видела, как мы все привели табун вражеских лошадей в лагерь, а наши люди выбегали нам навстречу! – ответила она очень медленно, почти шепотом, как будто все еще видела этот почти верный признак успеха.

–Ах! Ах! Ах!– воскликнули мы. И один из воинов сказал:

– И она, такая юная, девушка, видела это! Да пребудут с ней боги! Я рад! Рад, что она с нами!

И как я был рад! Как я гордился своей почти сестрой!

– Сила Солнца! У неё будет сила Солнца – сказал я себе.

Вороны рано отправились спать. Мы остались там были ещё долго после того, как погас последний костёр в вигваме, а затем, оставив всё, что у нас было, кроме оружия и верёвок, двинулись в лагерь. Видит Чёрное привёл нас с Отаки к ближайшему концу лагеря, и вскоре мы оказались прямо среди вигвамов. Мы боялись, что собаки бросятся на нас, когда мы приблизимся, но они нас не заметили, а когда мы оказались внутри лагеря, не обратили на нас никакого внимания, без сомнения, решив, что мы свои.

Перед тем как отправиться в лагерь, мы сказали друг другу, что не будем брать первых попавшихся лошадей, но хорошенько осмотримся и выберем лучших, каких сможем найти в темноте.

Отаки несла две длинные лёгкие верёвки, сплетённые из бизоньей шерсти, а я – две верёвки из сыромятной кожи; сложив их вдвое, мы могли бы вывести по четыре лошади каждый, если бы они оказались смирными. В глубокой ночной темноте нас, естественно, привлекли те, что были светлой масти, и мы осмотрели их одну за другой. Так, каждый из нас нашел по три лошади, которых мы хотели забрать, и проходили рядом с вигвамом в поисках еще двух, когда внутри вигвама, так близко, что мы могли бы его коснуться, заплакал маленький ребенок. Мы резко остановились, держась за руки, и вдруг мужчина громким голосом начал жаловаться, на что ему пронзительно и сердито ответила женщина. Мы бросились на землю, потому что это была настоящая ссора, и поругавшиеся могли выйти наружу!

Никогда еще я не слышал такого могучего голоса, как у этого мужчины! Он сотрясал вигвам, землю, на которой мы лежали, гремел по всему лагерю и эхом отразился от холмов. Мы не могли понять его слов, но, конечно, он ругал свою женщину за то, что она не успокоила ребенка, а она, нисколько его не боясь и продолжая сердиться, отвечала ему так быстро и так пронзительно, что, вероятно, никто из них не понимал, что говорит другой. И, наконец, последнее слово осталось за ней, она его переговорила. Мы услышали, как он пересёк вигвам, как зашуршал дверной полог, когда он отодвинул его в сторону и вышел, и, прижавшись к земле, мы увидели его огромный силуэт на фоне звёздного неба, когда он стоял там, вглядываясь в ночь и бормоча что-то себе под нос. Мой лук и стрелы были в колчане у меня за спиной, но Отаки держала в руке ружьё и целилась в него, и, если бы он подошёл к нам, она бы наверняка выстрелила в него. Но он так и не пошевелился; он долго простоял там, и наконец ребенок перестал плакать, и он вернулся на свою лежанку. Женщина что-то сердито сказала ему, но он так и не ответил. Мы не двигались с места, пока не убедились, что оба уснули, и нам показалось, что до этого прошло очень много времени.

Когда мы всё-таки двинулись дальше, то вскоре выбрали последних лошадей, которые нам были нужны – двух пинто, и, медленно приведя их

Отаки сказала:

– Остальные уже давно отобрали своих лошадей.

– Как и мы, они услышали ругань и затаились, а потом пошли дальше, – ответил я.

– Нам обоим нет необходимости оставаться здесь на страже, и я хочу добыть ещё этих вражеских лошадей, – сказала она.

– Я тоже, но мы должны подчиняться приказам. Если мы этого не сделаем, то никогда не сможем присоединиться к другому военному отряду, – сказал я ей.

– Конечно! – сказала она, – всё верно! Не думай, что я собиралась вернуться без разрешения нашего предводителя.

Как раз в этот момент мы услышали мягкий стук копыт приближающихся лошадей и увидели, как Видит Чёрное и ещё один воин подходят к нам; у одного было четыре лошади, у другого три.

– Вы здесь? Ты, Апа и Отаки? – позвал наш предводитель.

– Вот! И у каждого по четыре лошади, – гордо ответила Отаки.

– Хорошо! Хорошо! Вы молодцы! – воскликнул он.

– О вождь! Нам нужны еще лошади! Пусть мы, Апа и я, по очереди, сходим в лагерь еще раз! О, скажи «да»! – умоляла его Отаки.

– Что ж, в лагере тихо, у нас всё идёт хорошо, можете так и сделать. Идите! Ты можешь вернуться со мной, а потом пойдёт Апа, – сказал он ей, и, отвязав двух своих лошадей и взяв верёвку, она ушла с ним и другим мужчиной.

Теперь у меня было несколько свободных лошадей, которых нужно было охранять, но они не доставляли мне особых хлопот; они были голодны и спокойно паслись рядом с теми, что были привязаны к деревьям. По одному и по двое подходили другие воины, помечали свою добычу и возвращались за следующей, а затем вернулись Отаки и вождь, каждый с двумя лошадьми. Затем я вернулся, оставив её на страже, и без проблем вывел ещё двух лошадей к месту нашей встречи.

И так мы ходили по очереди, пока Видит Чёрное наконец не сказал, что ночь уже на исходе и нам нужно поторопиться и убраться оттуда подальше. Так что, когда вернулся последний, каждый из нас взнуздал лошадь одной из наших веревок, связал остальных, чтобы гнать за собой, собрал свои вещи и, вскочив на лошадей, все двинулись вверх по реке. Поначалу двигались медленно, но, отойдя от лагеря на безопасное расстояние, мы пустили табун вскачь и так продолжили путь. У Отаки было одиннадцать голов, у меня – тринадцать, а у некоторых воинов и того больше. Когда рассвело, мы пересчитали наш табун; в нем было сто тридцать шесть голов, и все они были большими, сильными и быстрыми лошадьми. Мы нанесли большой урон лагерю горных или речных Ворон!

Была полночь, когда мы покинули вражеский лагерь с нашей добычей, так что у нас было ещё полночи на то, чтобы оторваться от погони, которая наверняка пустилась бы за нами, как только они смогли найти наш след. Не было никаких сомнений в том, что его найдут; табун тесно сбитых в кучу, быстро бегущих лошадей оставляет хорошо заметный след даже на твердой, заросшей сухой травой равнине. Когда вскоре после рассвета мы остановились, чтобы пересесть на свежих лошадей, Видит Чёрное сказал нам:

– Как раз сейчас Вороны обнаружили свою пропажу и разъезжаются во все стороны – один отряд туда, другой сюда, в поисках нашего следа. Один из этих отрядов найдет его и помчится за нами во весь опор, гораздо быстрее, чем мы сможем передвигаться с этим табуном. Но задолго до захода солнца их лошади выбьются из сил, и мы, имея свежих лошадей, которых можно будет сменить, когда захотим, сможем продолжить путь и в конце концов опередим их. Если нам и суждено сразиться, то это произойдет сегодня днём. Давайте сделаем всё, что сможем, чтобы этот табун двигался так быстро, что нам не пришлось сражаться.

Мы все сказали, что сделаем всё, что сможем, срезали по длинной тонкой ивовой ветке, а затем, сев на свежих лошадей, хлестнули ими отстающих и поехали дальше быстрее, чем прежде. Мы всё ехали и ехали по долине, до полудня ещё дважды сменив лошадей, и после полудня тоже, и дважды сворачивали к реке напиться. Накануне мы были очень голодны, и теперь просто умирали с голоду, и вид бизоньих стад, разбегавшихся по равнинам при нашем приближении, был невыносим. Один из воинов, Бегущий Волк, все время жаловался на то, что голоден, и требовал, чтобы мы нашли время убить жирную корову, поджарить мяса и наесться досыта. Видит Чёрное ничего ему не ответил, но мы видели, что он сердится всё больше и больше, и уже опасались, что между ними может произойти ссора, когда Отаки подъехала вплотную к жалобщику и сказала ему:

– Я тоже проголодалась, но я так рада, что я здесь, и гоню табун лошадей Ворон, и некоторые из них мои, что я не буду жаловаться, даже если мне нечего будет есть, пока мы не вернемся домой!

Я затаил дыхание, ожидая услышать, что ответит на это Бегущий Волк; я боялся, что это будет что-то ужасное, потому что не должна девушка или женщина даже намекать воину, что он должен делать.

Но он, обернувшись и посмотрев на храброе и улыбающееся лицо Отаки, тоже улыбнулся и сказал:

– Ты сейчас меня убедила, девушка. Мне стыдно. Я больше не буду жаловаться на свой пустой желудок!

– Чего не может моя почти сестра? Она может даже отругать сердитого воина и заставить его улыбнуться, – сказал я себе, обменявшись быстрым, довольным кивком головы с одним или двумя другими, которые все это слышали.

Вскоре после этого Видит Чёрное привлёк наше внимание к длинному, еле заметному облаку пыли, поднимавшемуся у нас за спиной.

– Вот они, враги! – сказал он нам. – Ведите табун, кто-нибудь из вас; мы должны снова сменить лошадей и скакать быстрее!

Мы быстро сменили лошадей; я поймал свежую лошадь для Отаки, и к тому времени, как мы все сели на них и тронулись в путь, враг уже был виден – длинный растянувшийся отряд из двадцати семи всадников. Они были еще далеко, но, обнаружив нас, яростно подстегнули своих усталых лошадей для последнего рывка, прекрасно понимая, что сейчас они должны догнать нас или прекратить погоню.

После полудня лошади проголодались, и нам становилось

– Отаки! Апа! Ведите стадо! Здесь мы сворачиваем в лес! – крикнул нам Видит Чёрное, и мы поскакали вправо, а остальные обогнули нас, размахивая кнутами и крича, и так мы вломились под защиту деревьев. Вороны были тогда на расстоянии ружейного выстрела от нас и стали стрелять, но ни одна из их пуль не нашла цели. Тогда они придержали лошадей, выехали на равнину перед нами, остановились и спешились. Пока было светло, они не пытались приблизиться к нам; они, конечно же, обдумывали, как добраться до нас, когда наступит ночь.

Видит Чёрное позвал нас всех к себе.

– С того места на хребте, где я был, – сказал он нам, – я увидел, что другой берег реки тоже густо зарос лесом. Что ж, какой бы плохой ни была река, какой бы она ни была глубокой, быстрой и широкой, мы должны переправить табун вплавь и продолжить свой путь под защитой леса. Вороны знают эту реку, как и я. Здесь нет бродов, это опасно; они даже не подумают, что мы попытаемся её пересечь. Но подождите, встаньте рядом со мной, все, у кого есть ружья, и мы будем стрелять в них, просто чтобы им казалось, что мы следим за ними.

Только у семерых из нашей группы, включая Отаки, были ружья. Они все выбрались наружу бок о бок, прицелились повыше и выстрелили по команде нашего предводителя. Внимательно глядя, мы отошли в сторону и увидели, как прямо перед врагом поднялось несколько небольших столбиков пыли, и в этот момент они вскочили на своих лошадей, доехали до края равнины и снова спешились.

– Ха! Так-то лучше! Теперь они так далеко, что не услышат шума, который мы можем поднять, загоняя лошадей в ручей, – воскликнул Видит Чёрное. Он подождал, пока все перезарядят свои ружья, а затем продолжил:

– Наступает ночь! Мы должны торопиться! Вы, у кого нет ружей, отправляйтесь на берег и соорудите плот, достаточно большой, чтобы держать наше оружие над водой. Поторопитесь и дайте нам знать, когда все будет готово!

Мы впятером побежали через широкий лес и, добежав до реки, увидели прямо перед собой высокую груду сухого плавника на песчаной отмели. Мы разобрали его, отбрасывая палки и подтаскивая бревна, пока три из них не оказались рядом в воде, а затем связали их ивовыми прутьями, навалили на них хвороста, чтобы не намочить оружие, и наша задача была выполнена. Солнце уже садилось, когда мы поспешили назад, туда, где нас ждали остальные.

Видит Чёрное развернул свой свёрток с талисманами, который я нёс для него, достал из него разукрашенный красным мешочек с талисманами Солнца и стал снова его свернул.

– Вы сделали плот. Что ж, еще один залп по врагу, и мы уходим, – сказал он, завязывая последнюю завязку на свёртке и протягивая его мне.

Вороны все еще были на краю равнины, сидели в ряд, курили, и, без сомнения, говорили о том, что скоро стемнеет, и они окружат нас и убьют, и заберут своих лошадей. Далеко вверху и не так далеко внизу роща, в которой мы находились, заканчивалась. Пока было светло, они могли увидеть нас, если мы попытаемся покинуть её. С наступлением ночи они окружат её со всех сторон и бесшумно начнут нас искать. Если мы попытаемся вырваться отсюда с табуном, то тот, кто нас обнаружит, подаст сигнал, который соберёт их всех вместе на наших следах.

– Теперь! Все вместе, огонь! – скомандовал Видит Чёрное, и снова загремели наши семь ружей. Но на этот раз Вороны даже не пошевелились; вместо этого они разразились долгим издевательским криком, который слабо донесся до наших ушей, когда мы повернулись, чтобы сесть на лошадей и отогнать табун к берегу.

– Пусть смеются! – сказал один из воинов. – Скоро мы посмеёмся над ними!

Но когда мы выехали из леса и посмотрели на реку, всю красную в лучах заката, быстро текущую, местами покрытую водоворотами, то никому из нас не хотелось смеяться, можете быть уверены!

Видит Чёрное поскакал прямо сквозь расступившийся табун к кромке воды, а затем бросил в воду маленький мешочек с талисманами и крикнул:

–Хай-ю! Подводные Люди!Хай-ю! Обитатели глубоких тёмных вод! Мы приносим вам жертву; мы даём вам мешочек с нашими самыми священными талисманами Солнца. Мы должны переправиться здесь! Сжалься над нами! Не тяните нас вниз! Позвольте нам в целости и сохранности добраться до другого берега!

–Ай! Сжальтесь над нами! Позвольте нам благополучно переправиться здесь! – произнесли затем все мы.

И Видит Чёрное вернулся к нам и сказал:

– Один человек будет сидеть на плоту и держаться за оружие; это будешь ты, Отаки. Другой ухватится за него и поплывет с ним к другому берегу; это будешь ты, Апа. Спускайтесь оба, отвяжите лошадей, возьмите оружие, которое мы вам передадим, и положите его на плот, а потом возвращайтесь и помогите нам загнать табун в реку.

Мы проделали это за две ходки, и каждый раз наши руки были полны ружьями, колчанами с луками и стрелами, пороховницами и мешочками с пулями, а поверх всего этого я положил священный свёрток с талисманами нашего вождя, самое ценное из всего нашего имущества. Затем мы отошли от табуна вместе с вереницей всадников и помогли направить его вперед, к реке. Ни одна из лошадей не хотела заходить глубже, чем по колено, и мы продолжали подгонять их ивовыми прутьями, пока все не зашли глубже и не поплыли, но тогда повернули вниз по течению и выбрались на берег ниже плота. Тогда мы провели их гораздо выше по берегу и снова загнали в воду, и, как в прошлый раз, они проплыли немного и вышли на берег!

Эта неудача всех нас ужасно встревожила, и один мужчина воскликнул:

– Что

– Но мы как-нибудь это сделаем! Давайте! Попробуем ещё раз! – воскликнула Отаки, судя по ее виду, такая же веселая, как и всегда.

= Подождите! Апа, сбегай к плоту и принеси мне веревку из сыромятной кожи, – крикнул мне Видит Чёрное. И, когда я передал ее ему, он смотал ее и, войдя в табун, заарканил злую черную кобылу, которая доставила нам много хлопот и, похоже, была вожаком части лошадей.

– Это наша последняя возможность, – крикнул он нам, когда привязал её. – Я пойду впереди и потащу ее за собой. Сделай всё, что только сможешь, чтобы стадо последовало за тобой.

Он въехал в воду, и когда кобыла добралась до её кромки, она встала на дыбы и попыталась повернуть назад, но он крепко держал её на привязи, а мы гнали за ней табун, заставляя его столкнуть ее на глубину, и тогда она поплыла, следуя за лошадью Видит Чёрное, а за ней небольшая кучка её последователей, а за ними и весь табун. Всадники последовали за ними, соскользнув со спин и цепляясь за гривы или хвосты своих животных, а мы с Отаки побежали к плоту и оттолкнули его от берега, она забралась на него и села, а я уцепился за него одной рукой и грёб изо всех сил, пытаясь провести его через эту быструю, бурлящую воду.

Отаки схватила меня за запястье:

– Крикни, если эти Подводные Люди попытаются утащить тебя вниз, и я вытащу тебя сюда к себе, – сказала она.

– Как там всадники и лошади? – спросил я.

– Они плывут хорошо. Они уже на полпути, – ответила она.

Течение несло нас по своей воле. Как я ни старался, но ничего не мог поделать с этим тяжёлым плотом из трёх бревен. Он дрейфовал вбок, в сторону, а в одном месте, выйдя на середину реки, закружился, а при этом течение тянуло меня вниз с такой силой, что я не мог ему сопротивляться. А потом вода внезапно вскипела, и по ее гребню мы заскользили к дальнему берегу, а потом, поверите ли! Другое течение быстро понесло нас вверх по реке, а затем быстро понесло вниз и к дальнему берегу.

Отаки захлопала в ладоши и, смеясь, крикнула мне:

– Подводные Люди, несомненно, помогают нам! Смотри, Апа! Мы почти у берега!

Так оно и было! Я погрузился так глубоко, как только мог, и мои ноги коснулись каменистого дна. Чуть дальше вода стала мельче, так что я смог управлять плотом, и я толкал его, пока он не коснулся дна, и Отаки не спрыгнула на берег. Я отнес ей оружие и другие вещи, по одной охапке за раз, и она поспешила с ними в кусты. Всадники вышли на берег немного выше того места, где вышли мы, и спустились к нам через лес, ведя за собой двух лошадей, которых поймали для нас. Мы раздали каждому его оружие и сумки, взнуздали и сели верхом на наших животных. Уже наступили сумерки. Мы не видели никого из врагов на противоположном берегу и были совершенно уверены, что они все ещё находятся там, где мы видели их в последний раз, или только начинают окружать большую рощу, которую мы покинули.

Видит Чёрное сказал:

– Мы идём! Веди табун прямо за мной и смотри, чтобы никто от него не отстал. Недалеко отсюда, в устье небольшого ручья есть хороший брод, мы перейдём его и двинемся домой.

Никто не возражал, хотя этот путь привел бы нас обратно к лагерю Ворон; мы все чувствовали, что наш вождь был мудрым воином и всегда знал, что лучше всего сделать в нашем положении.

Было ещё далеко до полуночи, когда мы добрались до брода, перешли реку и оставили её за спиной. Лошади, конечно, были голоднее, чем прежде, и управлять ими было труднее, да и мы становились всё слабее от голода. Мы ехали все медленнее и медленнее; ночь, казалось, была бесконечной; но все-таки она закончилась, и на рассвете мы оказались в местности, покрытой разбросанными плоскими холмами, на которых росло несколько чахлых сосен. В поле зрения было несколько стад бизонов и антилоп, а прямо впереди, у подножия холма, длинная полоса тополей в ложбине была верным признаком родника. Лошади почуяли воду и направились к ней гораздо быстрее, чем мы могли их гнать, и вскоре мы все пили из бьющего ключом источника – круглого, глубокого и прохладного; все, кроме Видит Чёрное, который поднялся на вершину холма, чтобы хорошенько осмотреть окрестности. Вскоре он вернулся, слез с лошади, напился и сказал нам:

– Местность такая неровная, что почти ничего не видно. Возможно, рядом с нами есть враги, а может, их и нет. В любом случае, мы должны поесть, так что нужно рискнуть. Кто пойдёт убить бизона?

Мы все вызвались, но он выбрал двоих, а остальные были только рады прилечь и отдохнуть. Охотники обошли холм с западной стороны, встретили стадо бизонов, направлявшихся к источнику, и застрелили одного из них. Когда мы услышали грохот выстрела, то вместе с Отаки вскочили и начали собирать сухие дрова, и к тому времени, как мы разожгли хороший костер, мужчины вернулись, принеся столько жирного мяса, сколько смогли унести.

Какой же это был пир! Никогда еще мясо не казалось мне таким вкусным!

Пока мясо жарилось, Видит Чёрное сказал:

– Мне не нравится, как мы себя ведём; кто-нибудь из вас должен подняться туда, на вершину холма, и хорошенько следить за окрестностями!

– О, мы все хорошо осмотрели, нигде поблизости нет никаких признаков врагов, – сказал ему один из охотников, и он больше ничего не говорил.

Отаки жарила себе два длинных мясных ребрышка, и когда они хорошо прожарились и подрумянились, она взяла их заостренной палочкой, взяла ружье и, не сказав никому из нас ни слова, пошла вверх по склону. Немного позже я увидел, как она приближается к вершине холма.

Я доел последний кусочек жареного мяса.

– Вот! – сказал я. – Мой голод пропал!

Я снова поднял глаза, затем вскочил на ноги и крикнул:

– Смотрите! Посмотрите на Отаки! Должно быть, она заметила врага!

Держа в одной руке ружьё и подзывая нас другой, она большими прыжками спускалась с вершины холма. Ее накидка развевалась, и она была похожа на большого орла, готового взлететь.

Глава VII

Отаки считает ку и спасает наш табун

Когда мы схватили оружие и выбежали из оврага, наша первая мысль

То, что мы вскоре увидели, огибая небольшой выступ холма, заставило нас бежать быстрее, если это было возможно. Далеко впереди нас был табун, два всадника приближались к нему с севера, и Отаки бежала, чтобы оказаться между ними. По тому, как они нахлёстывали лошадей, и по медленному бегу последних было видно, что они очень устали, но даже при этом они могли бы собрать табун и уйти, прежде чем мы успевали приблизиться к ним на расстояние выстрела. Хуже всего было то, что там была Отаки, и мы не смогли спасти ее от врага.

Я закричал изо всех сил:

– Отаки! Назад! Назад!

Конечно, она не могла меня слышать, и я прекрасно понимал, что если бы и услышала, то не послушалась бы, но всё равно я кричал снова и снова:

– Назад! Отаки! Сюда!

Она первой добежала до табуна, но когда она оказалась в его голове и схватила за верёвку одну из лошадей, двое всадников почти настигли её. Мы ждали, что она сядет верхом на свою добычу и попытается повернуть табун в нашу сторону, но нет! Обернув веревку вокруг одной руки, она опустилась на колени и прицелилась, ожидая, когда они подойдут ближе, а они – один с луком, а другой с ружьём – приготовились выстрелить в нее. Без сомнения, они думали, что её не стоит бояться; просто девушка, что она может сделать с ружьём? Они разошлись, чтобы пройти справа и слева от неё и, застрелив её, оказаться между нами и стадом и отогнать его от нас.

Отаки опустилась на колено и прицелилась

Всадник справа от неё, тот, что с ружьём, подъехал к ней гораздо ближе, чем тот, что был с луком, и она прицелилась в него, а когда он поднял ружьё, она выстрелила. Мы видели, как он выронил оружие, вскинул руки, пытаясь удержаться, а затем свалился с лошади вперед и вбок, и мы на бегу издали победный вопль. Другой всадник, проезжая мимо, выпустил в Отаки всего одну стрелу. У него не было времени, чтобы сразиться с ней и потом забрать лошадей, и, без сомнения, он считал, что они стоят гораздо дороже, чем считать ку над девушкой. Он направил свою лошадь вперед, чтобы оказаться позади табуна, а Отаки, выбежав вперед и ведя в поводу свою лошадь, бросила своё ружьё и подобрала ружьё поверженного врага, а затем взнуздала свою лошадь с помощью веревки, села на неё и, разъезжая взад и вперед вдоль переднего края табуна, попытались повернуть его в нашу сторону, в то время как враг с не меньшим упорством пытался отогнать его от нас. Это было странное зрелище! Замечательное зрелище, которое мы наблюдали во время бега, и такое никогда не забудется.

Это было потрясающе: девушка, просто девушка, убила одного врага и делала всё возможное, чтобы помешать попыткам другого угнать наш табун!

Теперь мы были на расстоянии выстрела от оставшегося врага, и несколько человек из нашей группы остановились и выстрелили в него, но они так запыхались, что не смогли хорошо прицелиться, и их пули улетели мимо. Правда, выстрелы всё же подействовали: он испугался. Он оглянулся на нас, увидел, что мы скоро настигнем его, и отказался от попытки угнать табун. Он должен был уходить и, уходя, направил свою лошадь сквозь толпу животных прямо к Отаки. Она подняла ружьё и выстрелила в него, промахнулась и поскакала по краю стада в нашу сторону, избежав двух стрел, которые враг одну за другой послал ей вслед; выпустив вторую, он яростно развернул коня и поскакал на север, в том направлении, откуда приехал.

Тогда Отаки поскакала назад и собрала табун, и когда мы подъехали к ней, Видит Чёрное закричал:

– Садитесь на коней! Кто-нибудь, садитесь на коней и догоните его!

Трое из нашего отряда быстро поймали лошадей, за которыми тянулись веревки, и поскакали за ним, а остальные были рады остановиться и перевести дух. Отаки проехала через стадо к нам и спешилась. Её лицо было серым, на этот раз она не улыбалась.

– О, Отаки! Ты спасла наш табун! – сказал я ей.

– Девушка-Вождь! – воскликнул Видит Чёрное.

– Девушка-Шаман! Ты сильная! Ты храбрая! – кричали остальные.

Кто-то запел победную песню, и мы все подхватили, все, кроме Отаки; даже тогда она оставалась молчаливой, неулыбчивой, с серым лицом и отсутствующим взглядом.

Песня закончилась, и Видит Чёрное сказал ей:

– Девушка-Вождь! Иди сюда! Давай-ка мы все пойдем туда и посмотрим, кого ты уложила. Ты должна снять с него скальп, сама знаешь.

Она пожала плечами и повернулась ко мне:

– Иди вместо меня. Оставь меня здесь ненадолго одну. Я чувствую себя очень неважно, – сказала она.

Мы оставили её и подошли к поверженному врагу. Как мы и думали, это был Ворона; мы поняли это по узору на его вышитых мокасинах и тому, как были уложены его волосы. Я взял одну из его скальповых прядей – тяжёлую косу, завязанную полоской из меха выдры, длиннее моей руки. А потом я поймал лошадь, на которой он ездил, и подвёл ее к Отаки, потому что теперь это было её животное, и направился к ней. Я поднял её ружьё, которое она уронила.

– Вот твоя лошадь и твое ружье, и, о, какой ку ты совершила, почти сестра. И всё это одновременно: ты спасла табун, убила врага и забрала его ружьё и лошадь, – сказал я ей.

– Но как это ужасно – убивать… убивать человека! – прошептала она, скорее себе, чем мне.

– Тише! Не позволяй другим слышать, как ты такое говоришь, – сказал я ей. – Независимо от того, что ты сейчас чувствуешь, сохраняй мужество и показывай им свою радость. Именно её ты должна испытывать. Только подумай! Возможно, что этот Ворона, лежащий там, убил твоего отца!

–Ай! Это правда! Я не буду переживать! Я буду радоваться тому, что сделала! – воскликнула она. – Убийцы наших людей, похитители нашей

С этими словами она повернулась и осмотрела седло убитого Вороны, сделанное из оленьего рога. Ремни для стремян были слишком длинными, и она укоротила их.

Затем остальные вернулись к нам. Видит Чёрное послал одного из наших людей на вершину холма понаблюдать за погоней за Вороной и за окрестностями, и тот вдруг замахал своей накидкой, привлекая наше внимание, а затем подал сигнал:

– Погоня окончена! Они убили Ворону!

– Хорошо! Хорошо! – знаками ответил Видит Чёрное. – Оставайся на вершине и наблюдай за окрестностями!

А потом он сказал нам:

– Теперь, пожалуй, мы можем отдохнуть, в чём так нуждаемся. Давайте соберём лошадей и поедем обратно к роднику.

Мы так и сделали, и на этот раз привязали всех лошадей, для которых у нас были веревки, на хорошем пастбище в лощине неподалеку от нас. Затем развели костёр, и несколько человек приготовили и поели еще мяса. Мы с Отаки уснули. Трое мужчин, которые преследовали и убили убегавшего Ворону, вернулись, и мы этого не слышали. Часовые на холме сменились, а мы об этом тоже не знали; наши старшие были добры к нам, они не будили нас, пока не пришло время ужина. Мы быстро встали, когда нас позвали, умылись в ручье, а затем поспешили приготовить немного мяса для нашего предводителя и для себя. Мы много ели, пили много воды и чувствовали себя сильными и готовыми к ночной скачке. В сумерках наблюдатель спустился с холма и сказал, что в округе всё спокойно. Мы удивились, что отряд Ворон, от которого мы ускользнули у реки, не нашли наш след и не вышли на него ещё до захода солнца. Больше мы их не видели.

В ту ночь лошади, наевшись хорошей травы и вдоволь напившись, не доставляли нам хлопот. Вскоре после рассвета мы вышли к Медвежьей реке Другой Стороны, где разбили лагерь, и весь день оставались в укрытии ивовой рощи. У нас снова было хорошее мясо, и его было много – самец антилопы, которого я убил, когда дежурил с Отаки; мы настояли на том, что сейчас для этого наша очередь. В полдень один из мужчин занял наше место, и мы отнесли мясо в лагерь и проспали до ночи.

От этого места до нашего лагеря было меньше ночи пути; мы, конечно, не хотели заходить в лагерь ночью – успешные военные отряды никогда этого не делали; поэтому мы оставались там, где были, еще долго после захода солнца, и я воспользовался этим временем, чтобы растянуть снятый для Отаки скальп на ивовую развилку с длинным прутом, а человек, убивший другого Ворону, проделал то же самое со своим скальпом.

Едва рассвело, когда мы добрались до вершины хребта, откуда открывался вид на большой лагерь, и там мы остановились и спешились; все мужчины достали свои военные наряды и головные уборы из мешков, в которых их несли, надели их и теперь выглядели храбрыми и красивыми. Я пожалел, что у меня нет военного наряда, но даже если бы он у меня был, это ничего бы не изменило, потому что прислужник не имеет права его носить. Всё, что оставалось нам с Отаки – только заплести волосы так аккуратно, как это было возможно без воды, и заново покрасить лица в священный красный цвет. Некоторые мужчины даже украсили своих лошадей орлиными перьями, вплетенными в гриву и хвост, и нанесли на плечи или ляжки животных отпечатки своих раскрашенных красной краской рук.

К тому времени, когда мы были готовы въехать в лагерь, над каждым вигвамом поднимался дым, а люди занимались утренними делами. Я вручил Отаки её скальп на ивовом пруте, и мы все сели на лошадей, расположились позади стада и начали спускаться по длинному пологому склону.

– Вождь, как насчет того, чтобы Отаки спела с нами победную песню? – спросил я нашего предводителя.

– Конечно, она будет петь! Никто из нас не имеет большего права спеть её, – ответил он, а затем, повернувшись к ней, сказал: –Ай! Пой вместе с нами! Пой громко! Радуйся! Гордись собой в этот день перед людьми, ибо ты совершила великие дела для нас и для себя!

И так во второй раз в своей жизни Отаки пели победную песню, мужскую песню, которую женщинам петь запрещалось. Мы начали петь, когда спускались по склону, сначала тихо, а потом все громче и громче, по мере того как подгоняемый табун всё быстрее и быстрее и приближался к лагерю. Люди увидели, что мы приближаемся, и побежали через всю равнину нам навстречу; все вигвамы были пусты. Они разделились на две длинные шеренги, и мы погнали своё табун между ними, а они столпились вокруг нас, выкрикивая наши имена, благодаря богов за наше благополучное возвращение, восхваляя нас за победу над врагом. Но я нигде не слышал имени Отаки, и снова и снова восклицал: – Называйте Отаки! Хвалите её больше всех! Она посчитала великие ку!

Но мне следовало бы поберечь дыхание! В этой огромной толпе возбужденных, кричащих людей никто меня не услышал. На краю толпы я увидел своих отца и мать, братьев и сестер Отаки и ее добрую помощницу, которые махали нам, но прошло некоторое время, прежде чем мы смогли пробиться к ним сквозь толпу. Но когда мы это сделали и меня смогли услышать, я крикнул им:

– Хвалите Отаки, а не меня! Она засчитала на Вороне удачный ку! Она убила его и получила его скальп, его ружьё и его лошадь!

Вы можете поверить, что они так и сделали, а её братья и сестры дико танцевали вокруг, крича:

– Отаки, ха! Отаки, хо! Девушку-вождя зовут Отаки, она убила врага!

И это был первый случай, когда девушка или женщина в нашем племени удостоились приветствия воинов. В суматохе, вызванной нашим возвращением, мало кто это услышал, или просто не обратил внимания, решив, что это просто глупая похвала родственников Отаки, которым любезно помогали мои отец и мать. Я был очень разочарован; я хотел, чтобы все почести достались моей почти сестре, которая полностью их заслужила.

Шум приветствия через некоторое время стих, и с помощью множества рук и протянутых веревок каждый из нас начал отбирать своих лошадей из приведённого табуна. Тогда-то я и услышал разговоры об Отаки.

– Зачем она уводит лошадей? – спрашивали меня снова и снова, и всегда я отвечал:

– Она уводит тех, которых сама вывела из

Мои слова быстро передавались от одного к другому по всему лагерю, и все уставились на Отаки, пока я ловил для неё лошадей, а она вела их в поводу, но другие сомневались:

– Ха! Этим воинам не стоит думать, что они могут заставить нас поверить в такую безумную историю, как эта, – говорили некоторые. Мать Волчьих Глаз, как мне потом рассказали, обошла весь лагерь, останавливаясь то тут, то там, чтобы крикнуть:

– Не верьте тому, что вы слышали об этой безумной девушке, Отаки. Она никогда не заходила в лагерь Ворон и не забирала лошадей, которых, как вы видите, она уводит! Она никогда не убивала врагов! Все, что она делала – это следовала за отрядом и выпрашивала у них лошадей! Девушка без стыда!

Вы видите, что с ней было; она всегда ненавидела нас, потому что я хорошенько поколотил ее сына за то, что он забрал у Отаки её лук и стрелы. Она ничего не могла сказать обо мне, поэтому говорила гадости в адрес моей почти сестры, когда у неё была такая возможность. Мы никогда не разговаривали с Волчьими Глазами, когда встречали его, но это случалось нечасто; он старался держаться от нас подальше и никогда не приходил в вигвамы нашего клана.

Нам не потребовалось много времени, чтобы отвести лошадей Ворон к своим лошадям, так что, когда мы отпустим их через несколько дней, они подружатся друг с другом и останутся там, где им и положено быть. Когда это было сделано, мы с Отаки, её сестрами и мужчинами из нашего отряда отправились искупаться в маленьком ручье. А после этого мы поспешили в свои вигвамы, чтобы уложить волосы, поесть и отдохнуть. После нашего долгого и трудного путешествия мягкие лежанки, застеленные шкурами бизонов, с покатыми ивовыми спинками казались нам ещё более удобными, чем прежде. Пока я ел еду, которую моя мать поспешила поставить передо мной, я рассказал ей и моему отцу всё о нашем набеге; их глаза заблестели, и они захлопали в ладоши от радостного удивления, когда я осторожно сообщил им о роли Отаки во всем этом деле. Не успел я поесть, как моего отца позвали на совет в вигвам Одинокого Ходока – нашего верховного вождя.

Через некоторое время он вернулся, улыбаясь и, по-видимому, очень довольный, и велел мне сходить в вигвам Отаки и одолжить у неё скальп Вороны. Я хотел узнать, зачем он ему понадобился, но он не сказал мне.

– Просто делай то, что я тебе говорю; когда придёт время, ты поймешь, для чего это нужно, – сказал он.

И я принёс его ему, и он снова вышел, а я заснул, и Отаки тоже заснула в своём вигваме, а моя мать и её помощница следили, чтобы никто не пришёл и не побеспокоил нас.

Было уже далеко за полдень, когда мама разбудила меня и велела поторопиться и одеть праздничный наряд и заново заплести волосы и выкрасить лицо в священный красный цвет, потому что она хотела, чтобы я выглядел как можно лучше.

– Зачем? – спросил я.

– Потому что! – ответила она, и это было всё, что я смог получить в ответ, пока делал то, что мне было сказано. Когда я закончил, она попросила меня пойти с ней в вигвам Отаки.

Отаки только что одела своё праздничное платье из белой оленьей кожи, отделанное бусинами из зубов вапити и широкой полосой разноцветной вышивки из игл дикобраза на груди и спине; на ней были белые лосины из оленьей кожи с бахромой, красиво вышитые мокасины; две её блестящие косы ниспадали почти до колен; без сомнения, она была самой красивой из всех девушек наших трёх племен!

Она посмотрела на меня и захлопала в ладоши:

– И ты тоже такой нарядный! Что будет дальше? – воскликнула она.

Я собирался ответить, что не знаю, когда где-то совсем близко снаружи послышалось медленное, торжественное призывное пение танца скальпов. Мы с Отаки уставились друг на друга, а затем на мою мать.

– Не для меня? – спросила Отаки. – О, конечно же, не для меня?

– Да, для тебя! – сказала ей моя мать. – Именно об этом был совет сегодня утром. Вожди, во главе с Видит Чёрное, решили, что ты должна удостоиться этой чести первой из них и впервые для девушки или женщины, потому что ты заслужила это за свою храбрость во время набега!

– Ох! Ох! Ох! – воскликнул Отаки.

Она была так удивлена и обрадована, что это было всё, что она смогла сказать, когда моя мать поспешила вывести нас наружу и последовала за нами вместе с остальными обитателями вигвама. Перед ним полукругом стояли двадцать пять или тридцать пожилых людей, мужчин и женщин; их лица и руки были выкрашены в чёрный цвет, волосы не заплетены и ниспадали на плечи, и все они были одеты в самую убогую одежду. Двое стариков в центре несли на длинных ивовых палках с развилками два скальпа Ворон, которые мы привезли с собой.

Все они, в то или иное время потеряли мужа, брата, сына или другого близкого родственника от рук Ворон, и это была церемония благодарности за то, что они были отомщены, и дань уважения тем, кто отомстил за них. По правилам они должны был вначале танцевать перед вигвамом нашего предводителя, Видит Чёрное, так что для Отаки это была большая честь. Как я был рад и горд, что это был её танец!

Огромная толпа людей, молчаливых, с серьезными лицами, стояла позади танцующих. Песнопение прекратилось, когда мы вышли из вигвама; двое стариков, нёсших скальпы, выступили немного вперед, и один из них сказал Отаки:

– Девушка, ты тоже скорбишь вместе с нами; это Вороны убили твоего отца! Но ты сама отомстила за его смерть и принесла облегчение нашим скорбящим сердцам. Поэтому в этот день мы танцуем перед тобой, во славу тебе. Позволь нам всем утереть наши слёзы и порадуйся, что еще двое наших врагов пали!

Отаки ничего не ответила ему на это, да этого и не ожидалось. Но слёзы текли из её глаз, а мои глаза были затуманены. Старики снова затянули торжественное песнопение и, стоя на своих местах, пританцовывали в такт мелодии. Это был долгий танец скальпов, и когда он закончился, танцоры отдыхали, склонив головы и не произнося ни слова, потому что, отдыхая, они возносили безмолвную молитву благодарности богам за то, что пали еще два врага.

Новости, которые мы принесли, о том, что оба племени Ворон расположились лагерем и охотятся на нашей земле, заставили наших вождей послать еще одно срочное сообщение северным черноногим и кайна, чтобы те присоединились к нам в нападении на них, чтобы на этот раз нанести им такой урон, чтобы они никогда больше не пытались охотиться на нашем берегу реки Вапити.

Наши посланцы привели с собой всех воинов, которых могло выделить каждое племя – около трёхсот человек, и ещё больше наших людей отправились с ними на юг, все верхом. Я хотел пойти с ними, но, поскольку мой отец собирался уходить, он велел мне остаться дома, чтобы присмотреть за нашими с Отаки вигвамами и лошадьми.

После всех волнений, связанных с набегом, для нас наступило спокойное время. Мы охотились ровно настолько, чтобы хватало на пропитание для наших вигвамов, и я немного половил бобров, потому что пришло время, когда мне просто необходимо было иметь ружьё. Отаки проводила всё своё свободное время, вышивая иглами дикобраза, красивыми цветами и узорами, две длинные полоски, которые, как я подумал, могли бы подойти для леггинсов к военному наряду, который я хотел бы иметь. Но я не задавал вопросов. Её вигвам неожиданно стал местом встреч для многих девушек, молодых замужних женщин и немалого количества старух. В первую очередь они хотели услышать из её собственных уст историю о её участии в набеге на Ворон. А потом они приходили снова и продолжали приходить, потому что оказалось, что моя почти сестра сильно отличается от того, что рассказывала о ней мать Волчьего Глаза в течение нескольких зим. Они поняли, что она была девушкой с хорошим характером, очень скромной в том, что она делала во время набега, и мудрой не по годам. С тех пор она всё больше становилась другом и советчиком девушек и молодых женщин. Все они приходили к ней со своими проблемами.

Большой военный отряд вернулся после всего лишь нескольких дней отсутствия и без единого скальпа. Они сообщили, что дозорные Ворон обнаружили их приближение, и что оба племени бежали через реку на юг столь поспешно, что оставили там множество стоящих вигвамов, шкуры бизонов, которые начали выделывать, парфлеши с вяленым мясом и другие ценные вещи – все это военный отряд собрал в большие кучи и сжёг.

Теперь встал вопрос о том, где торговать этой осенью. Некоторые предпочитали отправиться на север, к посту Красных Курток, другие хотели торговать с Длинными ножами в устье реки Вапити. Вожди трех наших племен и гро-вантры посовещались и решили, что нам следует торговать с Длинными Ножами. Итак, сначала мы сделали большой круг, направляясь на север и ставя капканы в каждом горном ручье, дойдя так до самой реки Обрезанных Берегов, а оттуда с лошадьми, нагруженными бобровыми шкурами, к посту Длинных Ножей. Как обычно, мы обнаружили там лагеря ассинибойнов и янктонов, но на этот раз мы не захотели иметь с ними ничего общего, отказавшись от их приглашений покурить и попировать в их вигвамах и попросив их держаться подальше от нашего лагеря. Но мы не могли не общаться с ними на посту, где у них было столько же прав, сколько и у нас, и однажды в торговом зале, где Отаки, Суйяки, ее помощница, и я обменивали наши меха и шкуры на то, что хотели, я заметил, что вождь янктонов по имени Дымчатый Орёл пристально смотрит на Отаки.

Я обменял тридцать бобровых шкур на ружьё, немного пороха и пуль, когда он отозвал меня в сторону и спросил, разумеется, на языке жестов:

– Вон та девушка, она твоя сестра?

Я вообще не хотел ему отвечать, но все же знаками ответил:

– Да.

– Она очень красива, и, по-моему, у нее доброе сердце. Я богат. У меня больше сотни лошадей. Я хотел бы жениться на ней, – сказал он мне.

Я не ответил ему. Я отвернулся, но он тронул меня за плечо, и когда я оглянулся на него, он сказал жестами:

– Я женюсь на ней!

Это так разозлило меня, что я не смог ему ответить. Я снова повернулся к прилавку и увидел, что Отаки наблюдает за нами. Я подошел к ней, и она сказала мне:

– Я видела, что он тебе говорил. Нам не нужны неприятности; о том, что говорит этот враг, не стоит и думать!

И на этом она продолжила свою торговлю, а когда она закончилась, мы отправились домой. Вождь янктонов последовал за нами от поста и почти дошел до нашего лагеря.

На следующее утро, проснувшись, Отаки обнаружила прямо у входа в свой вигвам два новых белых одеяла, красную ткань для платья, а также ожерелье из бисера и пакетики с разными красками, а на вершине небольшой кучки лежал маленький кусочек белой оленьей кожи, на котором черным был нарисован поднимающийся дым костра, а над ним орёл. Когда она увидела это, ей стало очень не по себе, и она послала одну из своих сестер попросить мою мать прийти к ней.

– Прошлой ночью в мой вигвам пришел человек, и это был враг. Смотри! Посмотри, какие подарки он оставил! Подарки! От Дымчатого Орла! – воскликнула она.

– Ну, ничего страшного не произошло, просто янктона так говорит девушке, что хочет на ней жениться. Отошли подарки обратно, и на этом все закончится, – сказала ей моя мать.

– Да. Верну немедленно, – сказала она и велела одному из своих братьев отнести их на факторию и оставить там для Дымчатого Орла.

– Но, боюсь, на этом всё не закончится, – продолжала она. – И я, которая никогда никого не боялась – о, как я боюсь этого человека! Я до сих пор чувствую, как он пристально смотрит на меня, как и вчера, когда мы были на фактории. Он заставил меня задрожать! Я и сейчас дрожу!

Подарки были доставлены торговцу, а от него – в вигвам Дымчатого Орла, и на этом, казалось, все неприятности закончились, потому что мы больше не видели вождя в течение тех нескольких дней, что оставались там.

Когда торговля закончилась, мы двинулись на запад – все четыре племени, тысячи всадников, вьючных лошадей, травуа и табунов свободных лошадей – длинная-длинная процессия на бурой равнине. Хай!

В ту первую ночь мы разбили лагерь в верховьях небольшого ручья, впадавшего в Большую реку. На следующее утро очень рано, испуганная, дрожащая Отаки вбежала в наш вигвам, крича, что подарки Дымчатого Орла снова сложены в кучу прямо у входа в её вигвам! Мы с трудом могли в это поверить и должны были пойти и посмотреть, чтобы убедиться, что это так. Да, вот они, те самые вещи, которые мы отправили обратно, даже кусок оленьей кожи с нарисованным на нем именем! И в ту ночь, хотя из-за близости к лагерям янктонов и ассинибойнов несколько сотен наших молодых людей охраняли наших лошадей, Дымчатый Орёл прошёл мимо них и оказался в самом центре нашего лагеря!

Глава VIII

Мы с Отаки выдерживаем священный пост

– В этот раз я порву их на клочки и оставлю прямо здесь! – воскликнула Отаки.

– Нет! Я займусь этими вещами и с их помощью устрою ловушку Дымчатому Орлу, – сказал ей мой отец.

Когда мы вернулись в наш вигвам, мой отец сказал нам с мамой:

– Ухаживания этого Дымчатого Орла за Отаки должны прекратиться, и прекратиться немедленно, иначе у неё сдадут нервы. Я хочу, чтобы она оставалась такой, какой была всегда, храброй перед лицом всех опасностей. Сегодня мы заберём с собой эти подарки. После того, как мы двинемся дальше, Дымчатый Орёл прилетит сюда и, когда не найдёт их там, где был разбит вигвам Отаки, у него возникнут две мысли: первая – что Отаки приняла их, а это значит, что она согласна и выйдет за него замуж. Его вторая мысль будет о том, что она, возможно, оставила здесь эти вещи, и что кто-то из нашего лагеря вернулся после того, как мы двинулись дальше, и забрал их. Только от Отаки он может узнать правду, и сегодня ночью он придет в её вигвам, чтобы спросить, принимает ли она его, а если нет, то будет умолять её сбежать с ним. И, если я не ошибаюсь, то, если это ему не удастся, он уйдет и придумает какой-нибудь иной способ заполучить её. Этот Дымчатый Орёл – настойчивый ухажер, он опасен! Сегодня ночью мы будем настороже и покончим с ним.

– Ай! Хороший план! Но Отаки об этом ни слова, иначе она весь день будет ужасно бояться, – сказала моя мама.

– Но чтобы быть уверенными в том, что мы сами получим этого янктона, я пойду и предупрежу её и весь её вигвам, чтобы они никому не говорили о том, что произошло, – сказал я, пошел и так и сделал.

Было позднее утро, когда мы все сняли лагерь, и из-за расположения ручьёв разбили следующий лагерь задолго до захода солнца. Тот вечер для нас с отцом тянулся очень медленно, потому что нам не терпелось осуществить наш ночной план. Единственное, чего мы боялись – это того, что этот человек не придет. Нашей первой мыслью было убить его, чтобы я мог посчитать на нём ку, но моя мать отговорила нас от этого. Более суровым наказанием, по её словам, было бы схватить его и приказать Отаки выпороть его, а затем отпустить – в назидание всем мужчинам из всех племен сиу, что девушки-черноногие презирают их. Мы согласились с ней, что так и нужно поступить, поэтому, когда мы разбили лагерь, она собрала много очень сухих, хороших дров, которые быстро дали бы нам свет, когда это понадобится.

Когда костры в большом лагере начали гаснуть, мы с отцом вышли наружу и залегли у самого края нашего вигвама. Единственным оружием, которое у нас было с собой, была боевая дубинка, которую мой отец носил подвешенной к правому запястью, чтобы обе руки были свободны. Из-за ясного неба и новой луны ночь была не очень тёмной, поэтому, чтобы нас никто не увидел, мы накрылись бизоньей шкурой, накрыли головы несколькими кустами полыни и лежали очень тихо. Мы думали, что нам придется долго ждать нашего человека, но не успели погаснуть последние костры в вигвамах, как мы увидели, что кто-то приближается, и были уверены, что это он. Он шёл быстрым шагом, смело, как будто был одним из обитателей лагеря, и, поскольку он хорошо закутался в одеяло, мы не могли разглядеть, было ли у него в руках оружие. Едва он прошел мимо нас, направляясь прямиком к вигваму Отаки, как мы выскользнули из-под шкуры, бесшумно поспешили за ним и схватили его за руки, за одеяло и за всё остальное. Ружьё, которое он держал под ним, упало на землю.

Этот Дымчатый Орёл был сильным мужчиной. Всё, что мог сделать мой отец – это крепко держать его правую руку, а левой он мотал меня во все стороны, иногда отрывая от земли, но каким-то образом мне удавалось держаться. Это была долгая и бессловесная борьба, и в конце концов мы все трое запыхались. В самом начале моя мать быстро развела огонь в нашем вигваме, а затем пришла нам на помощь. Она зашла за спину сопротивляющегося и толкнула его, а мы потянули его и втащили в наш вигвам, после чего моя мама пошла позвать Отаки. Мы усадили его на заднюю лежанку диван и сели по обе стороны от него, и мой отец знаками сказал:

– Попробуй сбежать, и я убью тебя!

И тогда мы отпустили его руки.

Он ни разу не пошевелился и не посмотрел на нас, и я впервые заметил, какой он приятный на вид человек. У него было приятное лицо, добрые глаза, длинные и густые, хорошо заплетенные волосы, и он был одет в один из самых красивых военных нарядов, которые я когда-либо видел. Но всё это еще больше разозлило меня, и я сказал себе:

– Ха! Он думал о том, что получит Отаки благодаря своей привлекательной внешности и красивой одежде!

Вскоре пришла моя мать с Отаки, всеми её братьями и сёстрами, и помощницей Суйяки, и как только они уселись, Отаки взорвалась:

– Не думайте, что я выпорю этого человека! Нет! Я просто отругаю его, и тогда вы отпустите его!

И тогда она сказала ему на языке жестов:

– Ты, зачем ты ночью приносишь подарки к моему вигваму, после того как я однажды отослала их тебе обратно? Я скорее умру, чем стану твоей женщиной!

Ну, когда она это сказала, мужчина отшатнулся, удивленно прикрыл рот рукой, а затем заговорил знаками так быстро, что я

– Я тебе, простой девчонке? Я хочу женщину! Эту женщину!

И он указал на Суяки!

Настала наша очередь удивляться! Мы наклонились вперед и уставились на него, а он снова знаками сказал:

– Эта женщина! Я хочу её!

Мы повернулись и посмотрели на Суяки. Её голова была опущена, но она внезапно выпрямилась и сказала нам:

– И я хочу его! Я хотела его с тех пор, как впервые увидела! И я думала, что он хочет Отаки!

– Нет! О, нет! Ты не можешь стать женой врага! Ты не можешь выйти за него замуж! – воскликнула Отаки.

– Но я это сделаю! – ответила она, повернулась к Дымчатому Орлу и знаками сказала: – Я рада! Я буду твоей женщиной!

– Я рад! Мое сердце радуется! – ответил он.

– Как? Как мы так ошиблись? – воскликнул мой отец.

– Это всё из-за меня, – сказал я ему. – В тот день на торговом посту, когда он разговаривал со мной жестами, я подумал, что он имел в виду Отаки, а не Суяки, стоящую рядом с ней!

– Ну, этот брак мужчиной другого племени должен решаться на совете наших вождей, – сказал мой отец Суяки и знаками сказал это Дымчатому Орлу.

– Я буду рад предстать перед ними, – знаками ответил он.

Так что мы предложили ему остаться с нами на ночь. Я принес ему его ружьё. Остальные отправились в свой вигвам.

Я мог слышать, как Отаки умоляла Суяки:

– Ты всегда говорила, что тебе не нравятся мужчины. Что теперь ты свободна и останешься свободной. И вот ты снова хочешь выйти замуж, и к тому же за врага! Не делай этого!

Ответа Суяки я не услышал, но по тому, как Отаки внезапно заплакала, я понял, что она ответила.

Теперь, когда новости о ночных событиях стали известны всем, на следующее утро лагерь пришел в сильное возбуждение; люди кричали, что такой брак не должен состояться, а некоторые молодые люди пригрозили, что убьют вражеского вождя. Так бы они и поступили, если бы наши вожди не вызвали отряд Ловцов из общества Всех Друзей, чтобы защитить его.

Мой отец очень рано отправился в вигвам Одинокого Ходока, и там собрались все вожди и устроили совет по поводу этого странного происшествия. Но пока это продолжалось, Дымчатый Орёл подал мне знак, что хотел бы поговорить с Суяки, поэтому я пошел с ним к вигваму Отаки, и он вошёл, а я стоял снаружи с Ловцами и рассказывал им обо всем, что произошло ночью, и о том, как мы были удивлены, когда оказалось, что вражеский вождь добивается не Отаки, а Суяки. Они все посмеялись над этим, но твердо заявили, что враг никогда не получит ни одной из наших женщин, если это будет в их силах.

Вскоре вожди прислали гонца сказать мне, чтобы я привёл к ним Дымчатого Орла. Отаки и Суяки последовала за нами и заняла места прямо у входа, как положено женщинам.

Когда я сел рядом с отцом, он сказал мне:

– Ну что ж, мы поговорили. Мы собираемся сказать этому человеку, чтобы он шёл домой и никогда больше не приближался к нашим женщинам и нашему лагерю.

Отаки и Суяки услышали его, и последняя спрятала лицо в своей одежде и заплакала.

Отаки сказала:

– Одинокий Ходок, все вожди, могу я сказать вам несколько слов?

– Ты можешь, девушка, посчитавшая ку, – ответил он, и все вожди улыбнулись.

– Дело вот в чём, – продолжила Отаки. – Сегодня утром я разговаривала с Суяки и этим Дымчатым Орлом и поняла, что они очень любят друг друга. Он обещает, что, если она станет его женщиной, он отправится за своей матерью, своим вигвамом и лошадьми и станет черноногим. Я очень люблю Суяки. Вот она сидит, очень несчастная, и плачет. Я хочу видеть ее счастливой. Я думаю, что Дымчатый Орёл – хороший человек, даже если он янктон. Если вы позволите ему сделать то, что он хочет, я думаю, вы никогда об этом не пожалеете. Отдайте ему её!

– Ха! То, что она говорит, заставляет взглянуть на это дело по-другому! – воскликнул один из вождей.

– Ай! Так и есть! Она хорошо просила! – подхватили другие.

– Позвольте мне спросить его, – сказал Одинокий Ходок и жестами спросил Дымчатого Орла:

– Если мы отдадим тебе эту женщину, ты станешь черноногим?

– Да!

Прежде чем Одинокий Ходок смог задать ещё один вопрос, его опередил Хвост Красной Птицы, вождь клана Чёрных Входных Пологов:

– Если мы примем тебя в наше племя, поможешь ли ты нам сражаться с янктонами?

– Нет! – быстро ответил Дымчатый Орёл. – Я буду с вами против Ворон – всех ваших врагов, но мой народ – нет, я не смог бы сражаться с ними!

– Хвост Красной Птицы, ты просил слишком много. И он дал тебе верный ответ; теперь позволь мне задать ему ещё один вопрос, – сказал Одинокий Ходок и знаками спросил:

– Но если мы примем тебя в наше племя, ты не станешь помогать своему народу сражаться с нами?

– Никогда! Я призываю Солнце в свидетели того, что это никогда не случится, – ответил Дымчатый Орёл, и все вожди одобрительно кивнули.

– Значит, мы примем его к себе? – спросил Одинокий Ходок, оглядывая совет.

–Ай! Ай!– ответили все, а тогда он знаками сказал Дымчатому Орлу:

– Теперь ты черноногий! Забирай свою женщину!

И пока мы все улыбались над этим, Одинокий Ходок велел глашатаю лагеря объявить, что этот янктон стал одним из нас, чтобы никто не причинял ему вреда.

Дымчатый Орёл привел с собой двух лошадей и спрятал их в лесу неподалеку от нашего лагеря. Немного поговорив с Суяки, он отправился за ними, и когда мы снимали лагерь, он и она ускакали, чтобы забрать его мать и имущество из лагеря янктона. Они догнали нас через пять дней, и мы были удивлены, увидев, какой у него большой табун и какой прекрасный, хорошо обставленный вигвам и добродушно улыбающаяся старая мать.

Вечером после их возвращения Дымчатый Орёл зашел в вигвам Отаки и сказал ей жестами:

– Мне всё сказали: Ты не стала бы меня пороть, ты уговорила вождей изменить своё мнение и позволить мне стать черноногим и счастливым человеком, каким я и стал. Поэтому я дарю тебе этот щит, который после моей женщины самое ценное моё достояние. Он не раз спасал мне жизнь. Это могучий амулет. Храни его всегда.

– Я рада его получить! Я всегда буду хранить его! – сказал ему Отаки; она позвала нас посмотреть на него и устроила

Это был прекрасный щит, очень большой и толстый, красиво украшенный перьями из хвоста орла и белыми шкурками ласки.

Так янктон стал черноногим. Вы можете подумать, что я слишком много рассказал о нём в этой истории об Отаки. Подожди! Ты увидишь!

Нас, четырех племен, было слишком много, чтобы разбивать лагерь вместе; чтобы охотиться, иметь хорошую траву для лошадей и запас дров, нам лучше было разделиться. Итак, когда мы добрались до Волосатой Шапки, этого высокого, поросшего соснами холма к востоку от Волчьих гор, мы разделились. Северные черноногие ушли зимовать к рекам Старика и Пузатой, кайна и гро-вантры свернули в долину Маленькой реки, а мы пошли дальше и разбили лагерь в долине Священной Скалы на Медвежьей реке.

Когда мы прибыли туда, с деревьев уже начали опадать листья, и на следующее утро после того, как мы разбили лагерь на опушке большой рощи хлопковых деревьев, мы с Отаки отправились на охоту. Мы выехали на тропу, которая проходит мимо Священной Скалы, и, подъехав к ней, спешились и принесли ей жертву, Отаки подарила браслет, а я – четыре пули, а затем мы помолились, чтобы она послала нам хорошие видения во сне. Наша охота была короткой: мы доехали только до края равнины к северу от скалы, там убили двух жирных бизоних и, оставив братьев и сестёр Отаки, которые следовали за нами, разделывать животных и принести мясо, отправились домой.

На следующее утро Отаки очень тихо вошла в наш вигвам, села, не сказав нам ни слова, и стал смотреть на огонь, как смотрят люди, когда о чем-то напряженно размышляют. Моя мать пригласила её поесть с нами, но она покачала головой, говоря «Нет!»

Затем, спустя некоторое время, мой отец сказал ей:

– Что беспокоит мою дочь сегодня утром? Говори!

– Вот что! Прошлой ночью у меня было очень странное видение: я увидела, как Священная Скала катится ко мне, и когда она был совсем близко, превратилась в старого-престарого сгорбившегося мужчину. Он подошел ближе, так близко, что наши лица разделяло расстояние не более ладони! Его глаза горели ярким зеленым огнем, каким иногда ночью горят глаза животных. Он всё смотрел и смотрел на меня, и я так испугалась его, что не могла ни пошевелиться, ни заговорить. Но в конце концов он сказал мне:

– Девушка, у тебя нет магии! Что ж, пришло время тебе её получить!

И тут он внезапно пропал с моих глаз, и я проснулась.

– Да? – сказал мой отец.

– Да! Таково было мое видение, – продолжала Отаки, – и, конечно, я знаю, что он имел в виду, что я должна уйти и поститься, пока не получу магию, сильного помощника на всю жизнь. Но, ты знаешь, девушки этого не делают!

– Эта девушка должна! – сказал ей мой отец. – Да, – сказал он, – мы с твоей почти матерью часто говорили об этом. Какая разница, если девушка никогда этого не делала? Раз уж ты так себя ведёшь, тебе нужен священный помощник, и теперь для тебя и для нашего сына тоже пришло время выдержать пост. Мы осмотрим окрестности и выберем места, где вы будете лежать.

– О, как я рада, что могу это сделать! – воскликнула Отаки, вскочила и буквально выпрыгнула из вигвама. И я тоже был рад. Я знал, что мне пора выдержать пост.

Пару дней спустя мой отец сказал, что они с мамой нашли для нас места для поста, так что мы все оседлали лошадей, а мы с Отаки взяли ружья, боеприпасы и побольше теплых накидок для сна и отправились вверх по долине к утёсу, откуда большой лагерь не было видно и слышно. У подножия этого утёса, отделенная от него лишь узкой полоской песчаного берега, протекала река. Перед утёсом, примерно на той высоте, до которой поднимается вода в разгар весеннего половодья, была небольшая, с плоским полом пещера, достаточно большая, чтобы в ней мог лежать человек, и моя мать поместила туда Отаки и устроила её поудобнее. Затем мой отец окольным путём повёл меня на вершину утеса, который был сильно выветрен, и показал мне хорошее сухое место под расщелиной, где я устроил себе постель. Затем он и моя мать вернулись в лагерь, а у нас с Отаки были хорошие места, где можно было поститься, спать и попытаться обратиться за помощью к священным обитателям земли, неба или глубоких темных вод.

Мы молились им всем о помощи, когда не спали. Моя мать ежедневно приходила, приносила нам воды и смотрела, как у нас идут дела, и, если мы спали, она тихо уходила, а если просыпались, уговаривала нас быть терпеливыми, храбрыми и смеяться над своим голодом.

На пятую ночь моего поста мои молитвы и обеты жертвоприношения были услышаны. Некая небесная птица, парящая высоко в небе, прилетела ко мне, сказала, что она будет моей помощницей, рассказала мне такие вещи, которые я, конечно, не могу повторить, а затем улетела. Я проснулся и обнаружил, что уже утро. Хотя я был слаб и терял сознание от голода, я был очень счастлив и продолжал лежать там, пока не пришла моя мама. Когда я сказал ей, что обрёл сильного помощника, она плакала от радости.

Я спросила об Отаки.

– Вчера я забрала её домой. Она тоже обрела помощника. Да пребудут с вами обоими боги, сын мой! – ответила она и дала мне свежей воды и несколько кусков свежего жареного мяса. Я поел, попил и почувствовал себя лучше, так что мы взяли постельные принадлежности и отправились домой.

Вы можете быть уверены, что в лагере снова было много разговоров об Отаки. Она снова совершила неслыханный для девушки поступок – ушла из лагеря, соблюдала пост и обрела магического помощника – точно так же поступил бы любой молодой человек, готовящийся к военному походу. Но теперь мать Волчьего Глаза, которая ходила от вигвама к вигваму и ругала Отаки, говоря, что она дерзкая, бесстыдная, подает дурной пример другим девушкам, и что это очень плохо, нашла лишь немногих, кто был готов терпеливо её выслушать.

Во время своего обхода она, наконец, зашла в вигвам Одинокого Ходока и только начала кричать, как вождь закричал на нее:

– Женщина с дурным языком, замолчи! Стыдись сама! Эта девушка, о которой ты говоришь, что она сделала? Я скажу тебе: она отомстила за смерть своего отца, угнала вражеских лошадей и спасла от пленения целый военный отряд! И этот враг, против которого она выступила – тот самый, который убил

Женщина убежала так быстро, как только могла, её сердце было полно великого страха: вожди угрожали заставить её сына носить женскую одежду, чтобы навсегда заклеймить его как труса нашего племени! Она вбежала в свой вигвам и принялась ругать его так же яростно, как только что ругала Отаки. Многие слышали её, и когда она наконец сказала ему:

– И вот ты сидел здесь, день за днём, и ничего не делал, только ел то, что я тебе готовила, а эта девушка была в набеге и считала ку! – и когда все это услышали, то разразились такими громкими насмешливыми криками, которые были слышны в дальних концах лагеря.

Общее мнение в лагере об Отаки и её поступках было таково: боги наделили её природой, совершенно отличной от природы любой другой девушки, которая когда-либо жила на свете. Её нельзя было ни судить, ни применять к ней законы племени, касающиеся женщин. За то, что она сделала, её следовало почитать и уважать.

Теперь, когда наступила зима, уютный вигвам Отаки становился все более и более излюбленным местом, где собиралась молодёжь, и мы часто проводили там вечера с танцами и угощениями; мой отец сидел в задней части вигвама или на месте своего покойного друга, покуривая трубку и разговаривая с воинами, которые приходили посмотреть на веселье; моя мать помогала Отаки готовить и раздавать угощение.

Зима – время ухаживаний. Многие молодые люди, да, и воины тоже, приходили в вигвам Отаки, чтобы поухаживать за ней, несмотря на её молодость, и некоторые задавали ей смелые, прямые вопросы, а другие присылали родственников или друзей, чтобы те расхваливали их, как это принято. Но на все вопросы она давала один и тот же ответ: «Нет!» Но они все равно продолжали об этом говорить, пока, наконец, она не сказала моей матери:

– Сделай мне большое одолжение. Расскажи всем, что я никогда не выйду замуж, что в моей жизни есть цель, отличная от того, чтобы быть хозяйкой в чьём-то вигваме. Скажи, что я хочу быть другом для всех, что я хочу, чтобы все смотрели на меня как на сестру и никак иначе.

Моя мать, конечно, сделала, как она просила, и распространила эти её слова. Услышав это, некоторые подумали, что она принесла обет богам. Другие – что то, что она сказала, было просто глупой девичьей болтовнёй. В любом случае, молодые люди сердцем восприняли её слова. Они продолжали навещать её в вигваме, но перестали ухаживать за ней. Без сомнения, многие из них надеялись, что наступит время, когда она будет думать по-другому и даст кому-то из них тот ответ, который он хотел бы услышать; каждый молился, чтобы именно он оказался таким человеком.

Это была приятная, тихая зима. Снега выпало очень мало; нам никогда не приходилось далеко ходить за мясом, которое нам было нужно; враги не нападали на наши табуны. Весной, как только на реках сошёл лёд, мы отправились на север вдоль подножия гор, чтобы поторговать на фактории Красных Курток. По пути мы на много дней останавливались у каждого ручья и ловили бобров и выдр, и к тому времени, когда мы добрались до поста, трава уже выросла и наступило лето. У Отаки и её братьев было всего три капкана, но они хорошо с ними управлялись, и добытых ими мехов хватило на покупку ружья для старшего брата, Новой Накидки, и кое-каких вещей, столь необходимых в вигваме, особенно топора, который стоил пять бобров, и большого медного котла, который стоил десять бобров. В то время некоторые из наших людей всё еще варили мясо древним способом: свежую шкуру помешали в вырытую в земле ямку, наливали туда воду, клали мясо и опускали туда раскалённые камни. Камни приходилось много раз разогревать и класть, прежде чем мясо было готово – это была долгая и утомительная работа. Неудивительно, что наши женщины ценили котлы больше всех других товаров белых торговцев.

На посту мы встретились с нашими братскими племенами, как и договаривались, расставаясь с ними много лун назад. Вожди снова посовещались и снова решили, что летом мы должны охранять восточные и южные границы нашей страны, и каждое племя отправится туда, где оно было прошлым летом. Когда торговля закончилась, мы свернули лагерь и двинулись в путь, отделились от остальных и переправились через Большую реку, направляясь к Снежным горам.

На следующий вечер после того, как мы ушли от реки, мы разбили лагерь на Глубоком ручье, и не успели мы поставить вигвамы, как начался ужасный ливень. Он шёл всю ночь и продолжался утром, когда мы проснулись – сильный холодный дождь с сильным ветром. Как только кто-то поднялся, раздался сигнал тревоги, который заставил нас всех вскочить и поспешить на выход: ночь оказалась очень плохой, враг проник в наш лагерь и похитил наших лучших лошадей, самых любимых, которые были привязаны рядом с вигвамами. Мы с отцом лишились девяти, Отаки шести, остальные больше или меньше этого числа. Набег был только на нашу часть лагеря и ту, где стояли Никогда Не Смеются и Одинокие Едоки, и всего уведено было семьдесят семь голов лучших лошадей.

Несмотря на дождь и ветер, мы бросились искать следы похитителей; дождь размыл их. Но один человек, сделав большой круг, обнаружил к северу от лагеря аккуратно завернутую пару новых мокасин и принёс их. Мы хорошо знали, кто такие делает, и орнамент на них, вышитый иглами дикобраза. Один из похитителей, конечно же, потерял их, а это были речные люди[10]!

После того, как они хорошо себя вели в течение четырех зим, они снова начали доставлять нам неприятности. Было решено преподать им урок, который они не скоро забудут, и на совете вожди выбрали Видит Чёрное, который должен был возглавить большой военный отряд, отправившийся против них.

Как только мы узнали об этом, Отаки поспешила в его вигвам и спросила, может ли она присоединиться к нашему отряду.

– Можно! – быстро ответил он. – Ты приносишь удачу! Я буду рад, если ты будешь с нами!

– А Апа

– Да! – сказал он ей, и она поспешила в наш вигвам и сказала мне, чтобы я готовился.

Однако мы несколько дней не трогались в путь, ожидая, пока погода прояснится и глинистые равнины высохнут. Мы, как обычно, подготовились к военному походу, попросили знахаря помолиться за нас, провели церемонию потения и принесли жертву богам, прося их уберечь нас от всех опасностей и даровать успех в нашем начинании. Мы отправились в путь после наступления темноты на третий вечер после дождя; нас собралось очень много – сто десять воинов, в том числе Отаки и двое слуг Видит Чёрное, нашего предводителя, и одним из них был Волчий Глаз. Одним из наших воинов был Дымчатый Орёл, янктона. Поскольку он был вождем в своем племени, Видит Чёрное назначил его вторым предводителем нашего отряда и приказал Волчьему Глазу быть его слугой.

Мы добрались до Большой реки выше верхних водопадов ещё до рассвета и при свете луны соорудили плоты из плавника, чтобы переправить на них наше оружие и вещи и сохранить их сухими, и так переплыли с ними на другой берег; Отаки переправилась на самом большом плоту. Рассвело, когда мы завтракали в густом лесу в устье реки Кучи Камней[11], где высадились. Мы с Отаки сидели бок о бок у одного из костров и жарили нашу порцию мяса, и я заметил, что она плотно закуталась в свою накидку халат, как будто ей было холодно. Я спросил её, как она себя чувствует, подумав, что она, возможно, заболела, и она ответила:

– Нет, мне достаточно тепло. Я прячусь.

Я не понял, что она имела в виду, но внезапно она сказала:

– Ну что ж, я, пожалуй, наконец, покончу с этим! – и встала, сбросила с себя накидку одеяло и подбросила в огонь свежую ветку. Когда она это сделала, все мы дружно воскликнули от удивления и одобрения: на ней был красивый новый наряд воина: рубашка и леггинсы, расшитые полосами из игл дикобраза, отороченные белой лаской; набедренная повязка, широкая и длинная, была из красной ткани, купленной у торговцев, а её мокасины были новыми и искусно расшитыми. Каким бы красивым ни был этот наряд, она казалась еще красивее, когда стояла – высокая, стройная, с идеальной фигурой, в каждой линии которой сквозили сила и грация.

Она опустила глаза – мы видели, что она ужасно смущена, но вдруг она отвернулась от огня и сказала громко и отчетливо:

– Пусть никто из вас не смеётся! Я просто обязана была это сделать! В женском платье невозможно свободно ходить, бегать или скакать верхом, поэтому я решила сшить себе мужской наряд и чувствовать себя так же свободно, как вы. И пока я этим занималась, я старалась сделать его красивым. Как вам нравится этот наряд?

– Он прекрасен! Самый красивый в нашем племени! Ты молодец, девушка-воин! – закричали мы, и она, отбросив смущение, продолжила жарить мясо.

– Ты не рассказала им о другой причине для такой перемены, – сказал я ей.

– Нет, не сказала. Но они сами поймут, – ответила она.

Это было сделано для того, чтобы в бою враги не узнали, что она девушка, и не попытались захватить её в плен.

Глава IX

Мы совершаем набег на калиспелсов

Мы полагали, что похитители вернутся в свою страну через перевал в верховьях реки Кучи Камней, и когда мы вошли в него, через три ночи после выхода из лагеря, то нашли там их следы, следы наших лошадей, свежие и отчетливые на илистых местах.

Мы оказались у восточного конца перевала сразу после рассвета и устроили себе завтрак из холодного мяса, которое поджарили для этого накануне вечером. Ночью Отаки получила разрешение от Видит Чёрное утром дежурить вместе со мной, потому что она хотели посмотреть, как выглядит западная часть страны. Так что, закончив завтрак, мы вдвоём прошли через перевал, а затем немного поднялись на склон горы справа от него и там уселись. Впереди, насколько хватало глаз, виднелись поросшие лесом горы и долины, и больше ничего, нигде даже полоски прерии. Это была тёмная, скрытая от посторонних глаз местность, очень неприветливая. Мы и представить себе не могли, что кто-то захочет жить там, всегда закрывшись под густыми кронами деревьев. Мы подумали, каким добрым был Старик, создавший эти равнины, бизонов и антилоп, и поселивший там наших праотцов, чтобы они жили под открытым небом, на солнце и лакомились дичью, которую легко добыть. И там у каждого был шанс на спасение; врагов можно было увидеть издалека. Здесь же, в этом густом кустарнике и лесу, велика была вероятность того, что первым признаком присутствия врага будет свист стрелы, вонзившейся в грудь. Пока мы разговаривали, к нам подошел сам Видит Чёрное и привёл с собой Дымчатого Орла, который тоже хотел увидеть эту страну, новую для него. За зиму он научился неплохо говорить на нашем языке.

Он сел рядом с нами и долго смотрел на запад, север и юг, а затем воскликнул:

– Нехорошо! Нехорошо! Слишком много деревьев! Где трава? Травы нет, лошади голодают.

– В долинах, где ты видишь хлопковые деревья, есть хорошая трава, – сказал Видит Чёрное, – а далеко на западе, вокруг большого озера, раскинулась небольшая равнинная страна, где речной народ большую часть времени стоит лагерем и где мы, скорее всего, найдём их сейчас.

– Мы никогда не увидим их лагерь, если у них хватит ума подстеречь нас на тропе, – сказала Отаки.

Видит Чёрное рассмеялся.

– Ты быстро соображаешь! – сказал он ей. – Но не волнуйся, ты увидишь их лагерь. От подножия перевала при спуске мы будем держаться подальше от тропы и двигаться днём, пока не выйдем к большому озеру, и где-нибудь там мы найдём то, что ищем.

Мы долго сидели там вчетвером, и Отаки задавала много вопросов о других тропах, ведущих из нашей страны через перевалы Двух Талисманов, Срезанных Берегов, Бобрового ручья и другие, ведущие в страну речных людей. Видит Чёрное сказал, что тропа через перевал Двух Талисманов была лучшей и самой низкой из всех.

Через некоторое время Видит Чёрное отправил нас в лагерь отдохнуть и выспаться. В полдень он вернулся и приказал нам двигаться дальше. От подножия перевала он повёл нас к северу от тропы, через невысокий горный отрог и спустился в узкую долину, по которой мы шли до ночи, а затем разбили лагерь. Лес изобиловал белохвостыми оленями, бизонами речного народа, как с улыбкой назвал

На следующее утро, вскоре после того, как мы сняли лагерь, мы вошли в долину быстрой, глубокой и прозрачной реки, и шли по ней два дня, к полудню второго дня продвигаясь вперед очень осторожно; наш предводитель и Дымчатый Орёл держались далеко впереди, потому что мы наткнулись на следы врага, следы охотников, но ни один из них не был очень свежим. В тот вечер мы разбили лагерь, костёр не разводили и поели холодной жареной оленины, которой у всех нас было достаточно для того, чтобы продержаться три-четыре дня.

На следующее утро, как только рассвело настолько, что мы смогли разглядеть лесную тропинку, Видит Чёрное повёл нас прочь от реки и вниз по склону, а затем вдоль вершины острого хребта, пока мы не подошли к его концу – голой скале. Поскольку мы привыкли к тусклому свету в лесу, то едва не ослепли, глянув вниз с этой высоты. Прямо перед нами, к северу и югу, расстилалась прекрасная равнина, простиравшаяся до берега огромного озера, вода в котором сверкала белизной в лучах восходящего солнца. Отаки, Дымчатый Орёл, я и еще несколько человек всё смотрели и смотрели на это озеро, потому что мы никогда не видели такой обширной водной поверхности, и с трудом могли поверить своим глазам. На западе, севере и юге ей, казалось, не было конца!

– Должно быть, оно очень глубокое! – сказал я.

–Ай! И служит домом для бесчисленных Подводных Людей, – воскликнула Отаки и вздрогнула при мысли о них. Я тоже.

– Смотрите! Смотри! Там лошади! – крикнул кто-то.

– Да! И видно дым! Дым от костров в вигвамах, – воскликнул другой, указывая на северо-запад, где река, окружённая лесом, бежала через равнину к озеру.

Табуны один за другим выходили на равнину из леса у устья реки и из лагеря, где они были привязаны и, вероятно, охранялись всю ночь. Ветра не было, и дым из невидимых вигвамов поднимался в утреннем воздухе тонкими, тёмными прямыми столбиками.

– Здесь более двухсот дымов. Я уверен, что мы нашли главный лагерь врага, – сказал наш предводитель и добавил: – И там, среди этих табунов, находятся наши лошади!

И тут из леса начали появляться всадники и расходиться в сторону гор – без сомнения, на охоту. Четверо из них, однако, не продвинулись дальше внешнего края пасущегося табуна, а затем спешились и сели рядом. Это означало, что стада охранялись не только ночью, но и днём.

– Они ждут нас. Мы должны тщательно всё спланировать, чтобы их одолеть, – сказал Видит Чёрное. А чуть позже он сказал нам, что мы можем отойти подальше в лес и отдохнуть, пока он и Дымчатый Орёл будут наблюдать и попытаются придумать, что нам делать. Мы с Отаки решили остаться с ними. |

К табунам подходили всё новые и новые люди, ловили лошадей и уводили их в лагерь, чтобы оседлать, а затем уезжали на охоту.

Видит Чёрное сказал:

– Если бы нам нужны были только ку, мы могли бы рассеяться по тропам и уничтожить этих охотников. Но мы должны сделать большее; мы должны объяснить этим людям, что им не стоит совершать набеги на наши табуны.

– Я советую использовать этот день и предстоящую ночь, чтобы узнать, что они делают; действительно ли они сторожат табуны после того, как вечером отведут их в лагерь, – сказал Дымчатый Орёл.

– Я тоже так думаю, – сказал ему Видит Чёрное.

Итак, мы оставались там весь день, и поскольку нам нечего было делать, этот день показался нам всем очень долгим. Четверо сторожей держались поближе к табуну, возвращая лошадей к озеру каждый раз, когда они отходили ближе к лесу, окаймляющего равнину. К концу дня начали возвращаться охотники – некоторые из них шли пешком и вели в поводу своих лошадей, нагруженных тяжёлой добычей. А затем, на закате, сторожа собрали отдельные табуны лошадей и пригнали их в лагерь. Чуть позже мы все спустились к реке, напились и поели холодного мяса.

Тогда Видит Чёрное сказал:

– Оставайтесь здесь, вы все, пока мы с Дымчатым Орлом осмотрим этот лагерь!

– О, вождь! Позволь нам с Апа пойти с вами! – взмолилась Отаки.

– Нет! Если бы я сказал тебе «да», все тоже захотели бы пойти! – сказал он ей.

– О, позволь ей и её почти брату пойти с вами; мы прежде уже видели вражеские лагеря и готовы остаться здесь, – сказал ему один из воинов.

Он заколебался. За нас вступились еще несколько человек.

– Что ж, тогда идите за нами и постарайтесь не навлечь на нас беду, – сказал он, и мы взяли ружья и двинулись в путь.

Мы держались леса, окаймлявшего реку, и двигались быстро, пока не услышали шум лагеря. С этого момента мы двигались всё медленнее и медленнее, часто останавливаясь, чтобы прислушаться и высмотреть какое-либо движение впереди. Звуки лагеря становились всё громче и громче, между деревьями стали видны светящиеся вигвамы; а потом мы подошли к краю большого круглой поляны, поросшей травой, среди леса, и увидели, что в нем стоит целый лагерь, состоящий из более чем двухсот вигвамов. Светила яркая луна; в вигвамах горели костры; мы могли видеть людей, снующих взад и вперёд, даже собак, обнюхивающих всё вокруг в поисках еды, но нигде не было видно ни одной лошади.

– Все так, как я и думал; они загнали лошадей в загон: без сомнения, в лесу на другой стороне от лагеря, – прошептал Видит Чёрное.

– Мы должны вернуться, а затем обогнуть лагерь по равнине, – сказал Дымчатый Орёл, и он был прав. Глубокая река протекала прямо по внутренней границе лагеря, а на другой стороне было всего несколько деревьев, отделявших поляну от равнины.

Мы проделали долгий путь назад, обогнули озеро и вышли на берег, а затем направились вдоль него к участку леса в устье реки.

Когда мы оказались недалеко от него, Видит Чёрное остановил нас и сказал:

– Здесь может быть опасно; в конце леса могут быть часовые. Вы все ждите здесь, а я пойду вперед на разведку.

– Нет! Какая бы опасность ни грозила, я разделю её с тобой, – сказал Дымчатый Орёл.

– И мы тоже! – сказала ему Отаки, прежде чем хоть слово успело сорваться с моих губ.

– Что ж, тогда пошли, – ответил он, и мы продвигались вперед все медленнее и медленнее, не издавая ни малейшего звука на мягком прибрежном песке.

За песчаной полосой начинался крутой подъём на равнину, намного выше наших

Спустя долгое время, и так медленно, что, казалось, мы почти не двигались, мы поползли прочь от сторожей, стоявших рядом с нами по ту сторону ограды; мы были рады, что они смотрели на равнину и не думали о том, что было у них за спиной, потому что, пока мы медленно ползли, они могли заметить нас, особенно Отаки, потому что её прекрасный военный наряд был новым и белым. Достаточно углубившись в лес, мы вернулись на берег озера и, пройдя по тропинке, вернулись к ожидавшему нас отряду. Видит Чёрное сразу же рассказал о том, что мы обнаружили, а затем начался совет, который должен был продлиться довольно долго. Мы с Отаки услышали только начало; мы заснули.

Когда нас разбудили, то велели пить, пить вволю, совет еще не закончился и день только начинался. Поэтому мы поспешили вымыть лица и руки и намочить волосы, а затем Видит Чёрное повёл нас к скалистой вершине хребта, где мы оставались накануне. Там мы расчесали и заплели волосы, заново выкрасили себя в священный красный цвет, поели немного холодного мяса, и те из нас, кто выспался, почувствовали, что готовы ко всему, что предложат наши вожди. Совет продолжался, и, слушая его, мы узнали, что несколько старших воинов из числа тех, кто в нём участвовал, настаивали на том, чтобы напасть на большой загон, в то время как наши предводители и другие воины считали, что наша лучшая возможность на успех – это днём напасть врасплох на табунщиков и отобрать у них табуны.

Наконец Видит Чёрное сказал:

– Слушайте! Я или не я предводитель этого отряда?

– Ты предводитель! – ответили несколько воинов, а другие знаками показали «Да!»

– Тогда будет так, как я решу, – сказал он. – Я говорю в последний раз, и Дымчатый Орёл согласен со мной, что мы были бы безумцами, если бы попытались увести лошадей из этого загона. Нам пришлось бы сломать крепкое ограждение двух или трёх местах, и пока мы бы это делали, сторожа подняли бы тревогу, и все воины лагеря воинов бросились бы на нас прежде чем мы бы увели лошадей. Мы не можем сражаться со всем лагерем, их более чем вдвое больше, чем нас!

Вот что мы сделаем: завтра утром, как только рассветёт, мы отправимся туда, на равнину, и спрячемся, а когда лошади выйдут пастись, мы сделаем всё, что сможем, чтобы забрать их у табунщиков. Смотрите туда, пока я показываю, куда нам идти и что делать. Видите тот большой круглый участок, заросший ивами там, на равнине, рядом с озером и оградой в лесу; там я спрячусь с половиной нашего отряда. Теперь, как вы видите, прямо перед нами есть ещё одна ивовая роща, как раз с этой стороны поляны, на которой стоит лагерь. В этой роще Дымчатый Орёл спрячется с другой половиной нашего отряда. Когда лошадей выпускают пастись, они проходят между двумя ивовыми рощами, и завтра, как только они пройдут, и прежде чем табунщики выйдут их охранять, мы погоним их к берегу озера, окружим и поймаем тех, что нужны нам для езды, а затем сделаем всё возможное, чтобы угнать их всех. Конечно, без боя не обойдётся. Некоторые из врагов, те, кто рано встает, будут преследовать нас, и части нас придется сдерживать их, пока остальные ловят лошадей. Итак, кто будет сдерживать врага?

Судя по ответам, которые он получил, казалось, что весь отряд хотел выполнить эту опасную часть плана.

Видит Чёрное улыбнулся и, поскольку я сидел рядом с ним, я услышал, как он сказал Дымчатому Орлу:

– Я не ошибся, выбирая людей для этого похода! Они храбрецы, все до единого!

Потом Дымчатый Орел сказал:

– Давайте разберемся, кто будет ловить лошадей, а кто сражаться. Я думаю, что та часть нас, которая прячется в первой ивовой роще – той, что ближе к нам – должна сражаться. Я буду рад возглавить этот отряд.

Он произнес это на ломаном языке, используя знаки, когда ему не хватало наших слов для выражения своих мыслей, и Видит Чёрное, заметив это, ответил:

– Нет, вождь, будет лучше, если я возглавлю бойцов, потому что они могут не понять тебя и совершить большую ошибку. Если хочешь, возьми на себя командование теми, кто будет ловить лошадей, и приложи все усилия, чтобы их поскорее поймали!

– Как скажешь! – ответил он.

Тут же Видит Чёрное быстро отобрал своих бойцов – сорок человек, всех самых старых и опытных воинов в нашем отряде. И тут же эти люди отдали свои веревки нам, потому что мы должны были поймать лошадей как для них, так и для себя. Я должен был поймать трёх: одну для Отаки, одну для воина, Смеющейся Выдры, и одну для себя. Не успели мы составить план, как увидели лошадей, выходящих из леса попастись; и, как и обещал Видит Чёрное, они прошли между двумя ивовыми рощами. Солнце только что взошло. Похоже, настало время открывать загон. В промежутке между этим моментом и появлением конюхов, которых, как и накануне, было четверо, мы поняли, что легко могли бы уйти с табуном. Мы ждали появления охотников. Некоторое время спустя они появились; не более десяти из них поймали лошадей в загоне, остальные разошлись по разным табунам и поймали тех, которые были

Это был ещё один долгий день беспокойного безделья. Теперь, когда наш план нападения был готов, нам не терпелось поскорее приступить к делу. Мы спали, сколько могли; мы сидели на опушке леса и с вожделением наблюдали за табунами лошадей, гадая, сколько из них станут нашей собственностью завтра? Без сомнения, у других, как и у меня, тоже была мысль, что завтрашний день может стать последним, когда они увидят восходящее солнце, но никто не говорил об этом и никоим образом не показывал, что они не уверены в успехе. Нет, я беру свои слова обратно. Одним из таких был Волчий Глаз, наш враг в детские дни, который ясно показывал, что боится завтрашнего дня и того, что может случиться. Он сидел, ссутулившись, с серым лицом, безмолвный, в его глазах застыл страх, и он, казалось, не понимал, что происходит между нами. Отаки заметила его состояние так же, как и я, и два или три раза в течение дня подходила, садилась рядом с ним и пыталась его подбодрить.

– Почему ты так беспокоишься о нём? – спросил я её. – Разве он не был груб с тобой, пока я его хорошенько не поколотил, и разве его мать никогда не была твоим врагом, никогда не выступала против тебя, не говорила о тебе самых гадких вещей, какие только могла придумать?

– Ну и что, если и так? – ответила она. – Я не держу зла на эту старую вдову, её беды сделали её такой, какая она есть. И мне жаль Волчьего Глаза. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вселить в него мужество!

Теперь я понимаю, что в этом мне следовало быть с ней заодно. Но у меня не хватило духу сделать это, как и у всех остальных; ни один человек там не испытывал к нему никаких дружеских чувств, и он никогда бы не оказался с нами, даже в качестве слуги, каким он был, если бы его старая мать не умолила Видит Чёрное испытать его. Когда наступила ночь, мы спустились к реке, напились и поели ещё холодного жареного мяса, а потом, прежде чем заснуть, Видит Чёрное дал нам последние указания на завтра.

Обращаясь к своему отряду из сорока человек, он сказал:

– Помните, что вы должны первыми пустить в ход ружья, а луки и стрелы держать наготове, пока враг не приблизится к нам. Но не тратьте заряды впустую, не стреляйте вообще, пока не появится верная возможность попасть туда, куда вы целитесь!

Обращаясь к нам, он сказал:

– Вы, охотники за лошадьми, сейчас выберите десятерых из своего числа, чтобы они держали табун на берегу озера и больше ничего не делали, пока не будут пойманы все лошади, которые нам понадобятся. А вы, с верёвками, не волнуйтесь, когда услышите, что бой начался; не оборачивайтесь, чтобы посмотреть, что мы делаем, и пусть каждый ваш бросок ловит лошадь. Теперь решайте между собой, кто будет с верёвками, а кто сторожить пойманных лошадей. Вот! Это всё, что я могу сказать!

Была ещё ночь, когда часовые разбудили нас, и Видит Чёрное посоветовал хорошо поесть и напиться, чтобы набраться сил для того, что нам предстояло сделать. Мы так и сделали. Кроме того, поскольку времени было предостаточно, мы умылись, заново заплели волосы и выкрасили лица в священный красный цвет. И, наконец, мы пересекли равнину и заняли свои места в ивняках; мы, ловцы лошадей – в той, что была ближе к озеру. У нас были наготове смотанные веревки, одна была в руке, остальные заткнуты за пояса.

Те из нас, у кого были ружья, тоже засунули их за пояс, чтобы освободить руки для работы. У меня не было лука и стрел, но Отаки держала колчан наготове за спиной, а на левой руке у неё висел большой щит, который подарил ей Дымчатый Орёл. С каким нетерпением мы ждали рассвета! Наконец он настал и позволил нам видеть всё дальше и дальше вокруг, и тогда мы впервые увидели лагерь врага – некоторые из его вигвамов, сквозь узкую полосу деревьев, отделявшую его от равнины.

То тут, то там мы видели ограду загона для лошадей, протянувшуюся вдоль кромки леса между лагерем и озером. Лагерь оказался гораздо дальше от нас, чем мы предполагали, и мы были рады этому.

Нетерпеливо выглядывая из-за ив, мы вскоре увидели одну группу сторожей, затем другую, а затем ещё одну, которые двигались вдоль внешнего края огороженного участка леса; их ночная работа закончилась. Оттуда они направились прямиком в лагерь и к своим вигвамам, без сомнения, разбудив людей, потому что вскоре несколько человек направились к загону, и вскоре после этого мы увидели, как один из них опустил заградительную решётку, и лошади начали выходить из-за ограды и двигаться в нашу сторону. Протиснувшись через проем, они брыкались и переходили на бег, и на этот раз их вожаки выбрали курс, который заставил бы их пройти между ивовыми рощами, в которых мы находились, и озером, что было как нельзя лучше для нашей цели. Человек, который выпустил их, вернулся в лагерь; там никого не было видно, так как Дымчатый Орёл велел нашим конюхам идти к озеру и быть готовыми отогнать табун. И он предупредил всех нас, чтобы мы не торопили стадо, а делали всё возможное, чтобы оно оставалось спокойным.

Увидев, что наши люди идут впереди, вожаки повернули к озеру. Мы подождали, пока последняя лошадь не пройдёт мимо нашего укрытия, а затем вышли и растянулись позади табуна. Оглянувшись, мы увидели, что наши бойцы покидают своё укрытие и следуют за нами.

Никого из врагов видно не было. Нам было нелегко сдерживать свои ноги, когда мы гнали табун к берегу озера; они хотели бежать, а мы не могли им этого позволить, опасаясь вызвать панику. Поглядывая на лагерь, то немногое, что мы могли разглядеть сквозь деревья, и с учащенно бьющимися сердцами, мы погнали табун шагом.

Наши воины, шедшие позади, ускорили шаг и были уже совсем недалеко от нас, когда мы добрались до лошадей на берегу и начали заарканивать их. Я поймал одну из них с первого броска и, передав её Отаки, сказал ей, что она должна ехать верхом. Я увидел, как несколько всадников мчались к нам, и услышал громкие крики в лагере, который они покидали. Нас обнаружили!

Я быстро повернулся, чтобы поймать другую лошадь, и наткнулся на Волчьего Глаза, который взнуздывал верёвкой пойманную им лошадь.

– Не делай этого!

И вот, когда я снова отправился в табун, чтобы поймать свою третью и последнюю лошадь, ту, что предназначалась для Смеющейся Выдры, раздались выстрелы и воздух наполнился оглушительными криками. Бой начался!

Глава X

Отаки удостаивается большой чести

Мне снова повезло. Я поймал лошадь с первого броска и повёл её бегом туда, где Отаки ждала меня.

– А теперь взнуздывай свою лошадь. Мы должны сесть на лошадей и помочь удерживать стадо, – сказал я ей, потому что лошади начали метаться, пытаясь убежать от нас и нарастающего шума сражения.

– Нет. Тебе нужно поймать ещё одну лошадь, – воскликнула она. – Ту, которую Волчий Глаз должен был поймать для Белой Лисы. – И она протянула мне еще одну верёвку. |

Я выхватил её у неё, отдал её третью лошадь и поймал четвертую, воззвав к солнцу, чтобы оно покарало дезертира.

– О Солнце! Накажи этого Волчьего Глаза сейчас же! Навлеки на него великие страдания за то зло, которое он причинил нам! – молил я. О, как я был зол!

Я вывел четвёртую лошадь, взнуздал её верёвкой, сел на неё верхом и взялся за повод одной из лошадей, которую держала Отаки. Она уже была верхом и, конечно же, держала другую лошадь.

– Пусть эта достанется Смеющейся Выдре, а эту я отдам Белой Лисе, – крикнул я ей. Теперь приходилось кричать, чтобы быть услышанным; из-за стрельбы и криков сражавшихся шум стоял оглушительный. И теперь, когда я сидел верхом, и моя голова возвышалась над толпой лошадей и людей, я впервые смог как следует разглядеть, что происходит. Наши воины стояли лицом к лицу с огромной толпой пеших врагов и, очевидно, сдерживали их, и все они стреляли из ружей. С врагом было несколько всадников, которых мы заметили, когда гнали табун к берегу, но теперь всё больше и больше людей выбегало из леса, чтобы присоединиться к ним – намного, намного больше, чем мы думали. Скорее всего, в тот день планировалась большая охота, и охотники держали своих лошадей в загоне в ожидании завтрака. Теперь они собрались рядом со своими пешими собратьями, и один из них спешился и передал своего коня одному из них – без сомнения, вождю, возможно, военному вождю племени, крупному, высокому мужчине с длинным копьём в руках. Он быстро вскочил в седло и, размахивая оружием, повёл всадников к берегу озера, где находились мы с табуном.

К тому времени мы поймали всех лошадей, которых хотели взять для себя и наших воинов из отряда Видит Чёрное, а Дымчатый Орёл скакал вдоль нашей линии, выкрикивая свои приказы и повторяя их по мере приближения.

– Вы, десять конюхов, отправляйте табун вниз по берегу озера. Вы, с отобранными лошадьми, отведите их к нашим воинам. Вы, все остальные, атакуйте этих всадников вместе со мной, – кричал он.

Видит Чёрное и его люди отступали, сражаясь, когда мы начали передавать им лошадей, и огромная толпа врагов теснила их так плотно, что некоторые начали пускать в ход свои луки и стрелы. По мере того как мы продвигались вперед, я отделялся от Отаки и оглядывая строй в поисках Белой Лисы, воина, которому должен был передать лошадь, которую вёл, я потерял её из виду. Наконец я увидел этого воина, узнав его по колчану из чёрной медвежьей шкуры на спине. Он перезаряжал ружьё, насыпая порох на полку, и пока я смотрел на него, думая о том, насколько уверенно он всё делал, он вдруг выронил ружье, взмахнул руками, чтобы не упасть, пошатнулся, упал и затих.

– О, он ушёл! – с горечью сказал я себе; ведь мы были большими друзьями. Но я держал лошадь, которую вёл в поводу, потому что думал, что он, возможно, всего лишь ранен и сможет на ней ехать.

Затем, перекрывая шум сражения передо мной, мои товарищи подняли громкий крик, и то, что я увидел, когда посмотрел в другую сторону, заставило меня на время забыть о моем друге. Лошадь, которую вела Отаки, испугалась, вырвалась у неё и побежала прямо к вражеским всадникам на берегу озера, и она погналась за ней. Когда я впервые увидел её, она была совсем рядом с ним, и, когда она наклонилась и попыталась ухватиться за веревку на её шее, ей не удалось её поймать. Лошадь понеслась быстрее, чем прежде, и она погналась за ней, как и прежде, прямо на врага, когда я уже надеялся, что она сдастся и вернётся к нам! Но нет! Такое было не для Отаки! Она повела эту лошадь Смеющейся Выдре, который верил, что от этого зависит его жизнь, и она была полна решимости помочь ему её сохранить. Я бросил верёвку, за которую была привязана моя лошадь, и бросился ей на помощь, но когда я отступил, чтобы пропустить своих спутников, то увидел, что один из вражеских всадников мчится к ней, а Дымчатый Орёл уже был рядом с ней.

Конь Отаки был быстрее убежавшего. Она догнала его, снова попыталась схватить верёвку и схватила её, но вынуждена была ехать дальше, куда тащила её испуганная лошадь, поскольку остановить её сразу было невозможно. Она увидела приближающегося вражеского всадника с луком и стрелами в руках, оглянулась и увидела Дымчатого Орла, спешащего к ней на помощь. Хотя враг был намного ближе, а Дымчатый Орел кричал: «Отпусти лошадь! Поворачивай назад!» – она не отпускала верёвку, ведь без неё Смеющаяся Выдра погиб бы! И теперь враг был совсем близко от нее. Она увидела, как он накладывает стрелу на тетиву. Когда он выстрелил, она подняла щит и низко наклонилась, прикрывая голову и тело, и стрела ударилась о щит и отлетела в сторону. Тогда он попытался направить своего коня прямо на неё, но тот не обращал внимания на его рывки. Это была горячая

Когда вражеский всадник проехал мимо Отаки, и я увидел, что она всё ещё пытается сдержать лошадь и остановить её, а сама цела и невредима, я крикнул ей что-то ободряющее, но с таким же успехом я мог бы это и прошептать. Проскакав мимо, мужчина не сделал попытки повернуть к ней, а продолжал скакать прямо на Дымчатого Орла, который нёсся прямо на него. Оба держали оружие наготове, но не делали ни малейшего движения, чтобы пустить его в ход, пока их не разделяло расстояние не более двух лошадиных корпусов, и тогда враг выпустил стрелу и промахнулся, потому что, когда стрела была выпущена, Дымчатый Орёл внезапно свесился с левого бока своей лошади, повиснув на ней за ногу и вцепившись руками в гриву. А затем он так же быстро выпрямился, выхватил ружьё и просто вышиб врага из седла! Но он не останавливался, чтобы посчитать на нём ку, и так его и не посчитал. Он поскакал дальше, чтобы помочь Отаки, встал перед дикой лошадью и развернул её, и она впереди, а он за ней, тыча в неё ружьём, они поспешили обратно. Я встретил их, развернулся вместе с ними, и вскоре мы оказались рядом с шеренгой наших воинов, большинство из которых теперь сидели верхом на лошадях, которых им только что привели, и продолжали сражаться с большой наступающей толпой пеших врагов. Я подъехал к одному из них и крикнул:

– Белый Лис! Где он?

Вместо ответа воин указал на врагов, и я сразу понял, что мой друг мёртв!

Дымчатый Орёл внезапно свесился с левого бока своей лошади

Отаки передала Смеющейся Выдре поводья лошади, которую она привела для него, и не успел он сесть в седло, как Видит Чёрное крикнул нам всем, чтобы мы поворачивались и следовали за ним. Мы отправились помогать нашим людям с табуном; пешие враги следовали за нами так быстро, как только могли, и то, что мы увидели впереди, очень встревожило нас. Вражеские всадники, хотя их было не так много, как наших всадников с огромным табуном, доставляли им много хлопот. Они кружились, стреляли и кричали перед табуном, пока наши люди пытались гнать его вперёд. В результате лошади просто кружились. Высокий мужчина с копьём, предводитель врагов, казалось, был одновременно везде на своём сильном, быстром коне, он подбадривал своих людей и сам разворачивал большую часть лошадей, пытавшихся вырваться из давки. Он знал, что если только сможет удержать стадо до прибытия своих пеших воинов, то сможет спасти его.

– Оставьте его мне, этого вождя! – крикнул Видит Чёрное, выведя нас к началу табуна и направившись прямо на него. Это было ружьё против копья, и большой вождь это видел, но он не был трусом. Он издал пронзительный боевой клич и бросился навстречу нашему вождю, и на полпути внезапно обеими руками метнул своё копьё. Оно ударило лошадь Видит Чёрное в лоб и повалило её на землю. Но Видит Чёрное действовал быстро; он вскочил на ноги, все еще держа ружьё в руке, и выстрелом сбил вождя с его лошади, схватил её за свисающую с неё веревку, вытащил копьё из своего убитого животного и снова был верхом, когда мы его догнали!

Видя, что их вождь мертв, его люди разбежались перед нами во все стороны, а мы развернулись и вместе с остальными членами нашего отряда оказались позади огромного табуна, и вскоре он уже мчался по равнине. С самого начала мы знали, что он намного больше, чем мы могли бы увести, особенно по узкой тропе через горы, но мы удерживали его, как могли, на равнине, хотя нас преследовали вражеские всадниками, за которыми бежали пешие так быстро, как только могли, всё ещё надеясь, что им удастся каким-то образом вернуть свой табун. Вскоре, когда мы приблизились к лесу, Видит Чёрное крикнул нам, чтобы мы позволили кобылам с жеребятами и более медленным лошадям отстать, и мы начали оставлять за собой длинную вереницу этих лошадей, бесполезных для пеших врагов, которые за ними гнались, потому что у них не было верёвок, чтобы поймать их и взнуздать.

На опушке леса мы увидели последних врагов, когда в спешке отделили большой табун и двинулись дальше с более чем шестью сотнями голов, лучшими животными из табуна, разделив их на табуны помельче, которыми проще было перегонять. Мы ожидали, что нас будут преследовать, поэтому Видит Чёрное оставил большую часть из нас в арьергарде и дважды в течение этого дня заставлял нас спешиваться, привязывать лошадей, отбегать назад и залегать поближе к тропе. Поблизости не было видно ни одного врага. Но, несмотря на все это, мы ни на минуту не переставали следить за ними и почти не отдыхали, пока, оставив позади темный лес, не выехали на наши широкие равнины, не убили пару бизоних и не сели хорошенько попировать у костров, на которых готовили пищу. Тогда у нас впервые появилась возможность поговорить о ходе сражения и о том, что сделал каждый из нас.

Было посчитано, что пало в общей сложности девятнадцать врагов, но, за исключением убитого Видит Чёрное вождя и воина, сражённого Дымчатым Орлом, никто не мог сказать, чьи выстрелы их убили. В результате всей этой перестрелки, как из ружей, так и из луков, причем с близкого расстояния, мы потеряли только одного человека, Белую Лису, и только двое были ранены. Боги, несомненно, защитили нас! За то, что она сделала, за храбрость, проявленную в том, как она ловила лошадь для Смеющейся Выдры перед лицом величайшей опасности для себя, Отаки заслужила столько же похвал, сколько и наши вожди. Она умоляла нас не делать этого, но мы продолжали хвалить её, и ничего не могли с собой поделать.

Тогда Отаки сказала Дымчатому Орлу:

– Если бы не этот прекрасный щит, который ты мне дал, и то, что ты убил того врага, который напал на меня, меня бы здесь не было! Я многим тебе обязана!

– Ты мне ничего не должна! Только подумай, чем я обязан тебе; моя прекрасная женщина ждёт меня там, и, если бы не

После того, как мы выехали на равнины, мы двигались медленно и часто отдыхали, так что прошло несколько дней, прежде чем мы добрались до конца тропы нашего народа и однажды утром спустились в долину Жёлтой реки, где стоял их лагерь. Приветствия и похвалы, которыми они одарили нас, с лихвой окупили все трудности и опасности, которые мы пережили.

– Ты вернулся домой как раз вовремя! Завтра первый день праздника О-кан! – сказала мне моя мать, когда я вместе с ней и отцом вошёл в наш вигвам после того, как лошади, которых мы привели, были разделены между нами.

– Да. Мы надеялись, что вы все вернётесь вовремя, потому что мы приготовили для некоторых из вас приятный сюрприз, – сказал отец. |

– И что же это будет? – спросил я.

– Это решение нашего совета вождей. Вы узнаете, когда придет время, – ответил он.

– Волчьи Глаза вернулся несколько дней назад и сказал, что был вынужден покинуть вас и вернуться, потому что заболел. Как насчет этого? – спросила моя мать.

– Он пришел пешком?

– Да.

– Тогда он, должно быть, отпустил вражескую лошадь, на которой ехал, когда покинул нас, – сказал я и рассказал, что он сделал.

Не успел я закончить, как моего отца вызвали на совет вождей, и я подумал, что это как-то связано с Волчьими Глазами.

Моя мама готовила небольшое угощение и, когда оно было готово, позвала Отаки, чтобы она поела с нами. Она сразу же явилась, свежая и опрятная, в своем платье из кожи толсторога. Но мне она больше нравилась в её военном наряде, о чем я и сказал.

– И я бы предпочла носить его, я чувствую себя в нём так свободно, но в лагере я этого никогда не сделаю. Здесь я должна быть просто девушкой, – ответила она с улыбкой.

Как только мы закончили есть, входной полог откинулся, вбежала мать Волчьих Глаз и опустилась на колени перед Отаки, обхватив её колени и причитая:

– О, девушка! Уважаемая девушка! Благородная девушка! Если ты любишь своих братьев, своих сестёр, помоги мне. Помоги! Помоги! Помоги! Иди и моли вождей за моего сына, которого они собираются заставить надеть женское платье!

Толпа женщин пришла вслед за ней к нашему вигваму, и одна из них закричала:

– Не делай этого, Отаки! Не помогай ей! Она всегда была твоим врагом! Именно она всегда распространяла о тебе дурные и лживые слухи!

– Я этого не хотела! Я этого не хотела! Я беру свои слова обратно! Помоги! Отаки! Пожалейте моего бедного сына! Заступись за него! – хрипло причитала старуха.

– Я пожалею его! Возможно, в другой раз у него получится лучше, если дать ему возможность. Но вожди могут и не послушать меня, – сказала Отаки.

– Они послушают, почти дочь, – сказала моя мать. – Пойдем, я пойду с тобой.

В её глазах стояли слезы. У неё было доброе сердце, она не могла устоять перед таким призывом о помощи.

Они пошли; старуха следовала за ними по пятам, и пробились сквозь огромную толпу, окружавшую вигвам Одинокого Ходока. Войдя, моя мама сказала отцу, что Отаки хочет что-то сказать совету, и он сказал это Одинокому Ходоку, который кивнул ей, разрешая говорить.

Она так и сделала, громко и отчетливо.

– Вожди, – сказала она, – пожалейте эту бедную старую женщину. Дайте ему, её сыну, ещё одну возможность спастись от того, что сделает её беднее других бедняков. Что, если бы он был вашим сыном? Разве вы не хотели бы, чтобы у него была ещё одна возможность доказать, что он не трус? Конечно, вы бы так и сделали. Так дайте ему эту возможность, я прошу вас!

Вожди переглянулись, раздумывая, что ответить. Они посмотрели на Волчьи Глаза, сидевшего перед ними с опущенной головой, на дрожащую от волнения его старую мать, и на Отаки – красивую, серьезную и задумчивую. Наступило долгое молчание.

Наконец Одинокий Ходок взял старое женское платье, которое лежало рядом с ним, скомкал его в одной руке и поднял перед собой. Он снова оглядел вождей; они один за другим кивнули, и он бросил платье в огонь.

– Уходи, юноша, уходи! У тебя есть ещё одна возможность, – сказал он Волчьим Глазам, и совет был окончен.

Но только не разговоры.

– Ты слишком добра! Тебе не следовало заступаться за него, – говорили люди Отаки. А вдова Белой Лисы ходила и кричала:

– У нас больше нет справедливости! Мой мужчина погиб, пытаясь вернуть нашу собственность, но тех, кто трусливо бежал с поля боя, не наказали!

Многие ей сочувствовали. Они сделали жизнь Волчьих Глаз невыносимой. С другой стороны, Отаки и иногда моя мама помогали ему хорошими советами и добрыми словами. Я могу с уверенностью сказать, что в следующий раз, когда он встретился с врагом, у него не было недостатка в мужестве, и со временем он стал воином, хотя и не великим.

На следующее утро мы построили великую хижину для солнца, как оно давным-давно велело нам делать. Затем священные женщины и создательница хорошей погоды поселились в ней на четыре дня, которые должен был продлиться праздник, и раздавали нам священные сушёные бизоньи языки, которые они собирали с прошлого лета. Мы ели их, те кусочки, которые нам доставались, не забывая закапывать часть их, молясь о том, чтобы всё было хорошо. Мы повесили на большой раздвоенный центральный столб жертвоприношения Солнцу; в жертву приносили самые красивые и ценные вещи, которые у нас были. Так закончился первый день церемоний.

На второе утро праздника начались танцы различных групп общества Всех Друзей, а также воины стали считать свои ку. Мы все встали рано, позавтракали, а затем я пошёл собрать наших лошадей и отвести их на водопой. Когда я вернулся в наш вигвам, моя мать сказала мне:

– Настало время для приятного сюрприза для тебя и Отаки. Надень лучшее, что у тебя есть, заплети волосы заново, покрась лицо и будь готовым предстать перед вождями. Отаки одевается; они приказали, чтобы она надела свой военный наряд.

Вскоре мы были готовы и пошли с мамой к большой хижине, где, совсем рядом с ней, сидели вожди, шаманы и главные воины, окруженные огромной толпой людей. Одинокий Ходок позвал нас подойти и встать перед ним, и мы так и сделали, а моя мать затерялась в толпе. Мы гадали, что же сейчас произойдет. Люди замолчали; все уставились на нас; мы почувствовали себя смущенными. Одинокий Ходок поднялся, и все, кто был с ним,

– Храбрые и добрые юноша и девушка, мы мы давно следили за вами и долго ждали этого момента, чтобы оказать вам честь. Вы можете считать свои ку. Ты, Апа, первый.

Мы с Отаки посмотрели друг на друга, смущенные сильнее, чем когда-либо; я – еще сильнее; я чувствовал, что не могу повернуться и говорить перед всеми этими людьми. Но она толкнула меня локтем и шепнула:

– Давай Быстрее! Начинай! Мы должны это сделать!

Так что я повернулся и сосчитал свои несколько небольших ку, и каждый раз, когда я говорил о нём, барабанщики били в свои барабаны, а люди одобрительно кричали. Я закончил и хотел было занять своё место в толпе, когда Одинокий Ходок окликнул меня и велел подождать, и когда я повернулся, он сказал:

– Ты хорошо всё сделал. Ты показал, что ты воин, так что ты заслуживаешь носить имя воина. Мы даём тебе имя Хвостовые Перья, Переходящие Холм!

И снова люди одобрительно закричали, и, о, как я был рад, когда уходил, потому что имя, которое он дал мне, было самым древним и почётным, именем, которое носили некоторые из наших храбрейших предков! Мое данное при рождении имя исчезло; я почувствовал, что чего-то стою в племени; я решил быть достойным своего нового имени!

Настала очередь Отаки, и, о, какой же смелой, какой грациозной она была в своем военном наряде, когда вышла перед огромной толпой и начала считать свои ку. В конце каждого барабанщики били в свои барабаны изо всех сил, и люди одобрительно ревели.

И когда она сказала:

– Это было на холме с родником, недалеко от реки Вапити. Я взобралась на холм и увидела двух вражеских всадников, которые собирались угнать наших лошадей. Я побежала вниз, чтобы защитить их и попытаться задержать, пока не подоспеет помощь. Один из всадников направил на меня ружьё, а я прицелилась в него и выстрелила, и убила его. Я забрала у него ружьё!

Так вот, когда она посчитала этот ку, барабанщики и остальные люди били в барабаны, кричали, размахивали накидками и долго танцевали вокруг, не в силах сдержать радостного возбуждения.

Наконец она закончила считать, и тогда Одинокий Ходок сказал ей:

– Ты хорошо всё сделала, дочь моя! Так хорошо для нас и для тебя самой, что мы дадим тебе то, чего никогда раньше не получали девушки или женщины этого племени. Мы даём тебе мужское имя! И это замечательное имя! Мы нарекаем тебя Бегущий Орёл!

Он закончил, и, как мне показалось, что очень долго люди были так поражены этой великой и неслыханной честью, оказанной моей почти сестре, что просто стояли и смотрели на неё и на старого вождя. И тут кто-то крикнул:

– Бегущий Орёл! Дева-воин! Девушка чистой жизни, живи вечно!

И тут люди чуть не сошли с ума, подбадривая её, пока не стало казаться, что этому никогда не будет конца.

Именно Видит Чёрное положил этому конец. Он вышел перед вождями, поднял руку, призывая к тишине, а затем сказал:

– Сегодня утром общество Храбрецов провело совет и решило, что в нём должно быть два новых члена; это будут Бегущий Орёл и Хвостовые Перья, Переходящие Холм!

Тогда люди снова закричали, и барабанщики начали бить в свои барабаны, и Отаки – я хочу сказать Бегущий Орёл – подошла и встала рядом со мной, и я увидел, что в её глазах стоят слезы:

– О, почти брат! – сказала она. – Я с трудом могу поверить, что все это не во сне, что вожди так много сделали для нас. Давай пойдём туда, где тихо, и всё обдумаем. Давай вернемся домой.

Мы пошли в мой вигвам, мои отец, мать и её братья и сёстры последовали за нами; люди улыбались и говорили нам добрые слова, когда мы проходили мимо них. И когда мы все собрались в вигваме, вместо того чтобы помолчать, мы все обсудили, какая великая честь выпала на нашу долю, и моя мать плакала, потому что была так горда за нас и счастлива, и сёстры тоже. Но долго нам там оставаться не разрешили; Храбрецы собирались устроить танцы, и нас позвали принять в нём участие. |

Так началась настоящая жизнь для моей почти сестры и для меня. Всякий раз, когда военный отряд совершал набеги на наши табуны, она была одной из первых, кому предлагали присоединиться к отряду, чтобы отобрать лошадей и отомстить врагам; и ей всегда так везло, как и тем, кто был с ней, что со временем она стала предводителем военных отрядов. Со временем наши воины, даже самые великие из них, стали умолять, чтобы им позволили последовать за ней, ибо было ясно, что Солнце благоволит ей и что, куда бы она ни вела, успех сопутствует ей. Были военные вожди, которые собирали отряды и отправлялись на юг, даже в страну вечного лета, в страну испанцев, совершая набеги и сражаясь со всеми южными племенами. Бегущий Орёл, как я должен теперь её называть, не стала бы этого делать; она вела только против тех, кто крал то, что нам принадлежало, подстерегал наших охотников и прокрадывался в наши охотничьи угодья, чтобы убивать нашу дичь и ставить капканы на наших пушных зверей.

Да, Бегущий Орёл, моя почти сестра, была двумя личностями в одном лице. На тропе войны, облачённая в свой мужской военный наряд, она была более великим воином, чем большинство мужчин. Дома, в вигваме, который содержали для неё братья и сёстры, одетая в свое простое, чистое платье из кожи толсторога, она была настоящей женщиной, нежной, доброй и по-женски мудрой. Все женщины приходили к ней со своими проблемами, и она давала им дельные советы. Бедным, больным и старикам не нужно было обращаться к ней за помощью; она сама приходила к ним и делала всё, что могла, чтобы им помочь.

За несколько зим до того, как нам дали воинские имена, мужчины и юноши нашего племени и братских племен были влюблены в Бегущего Орла. По нашему обычаю, каждый присылал к ней родственника или друга с просьбой сжалиться над ним и исцелить его истерзанное сердце, выйдя за него замуж и полюбив его, но она всем без исключения отвечала, что в её сердце нет такой любви ни к одному мужчине, и что она никогда не выйдет замуж.

Летом, следующим за тем, когда мы получили свои воинские имена, в

Всякий раз, когда мы, представители двух племен, собирались вместе, а это случалось часто, Белый Колчан проводил в нашем вигваме больше времени, чем в своём, и, конечно, он давно дружил с Бегущим Орлом, которая также проводила большую часть своего времени в нашем вигваме. Всякий раз, когда он входил, её глаза сияли от радости при виде его, и она сердечно приветствовала его, так, как никогда не приветствовала ни одного другого юношу или мужчину.

Однажды, после того как он ушел, я спросил её:

– Ты любишь Белого Колчана?

Она ничего не ответила и долго сидела, глядя в огонь.

В тот же вечер Белый Колчан послал за мной и попросил передать ей от него послание.

– Скажи ей, что я хочу, чтобы она стала моей женщиной. Скажи, что я люблю её любовью большей, чем наша великая земля, – сказал он мне.

Глава XI

Солнце запрещает ей выходить замуж

Я отправился прямиком в наш вигвам и попросил мою мать вызвать Бегущего Орла из её вигвама. Она пришла и села рядом с моей матерью, и я передал ей послание Белого Колчана, слово в слово, как он сказал. Она тихонько вскрикнула от удивления; она улыбнулась; в её глазах появился счастливый, сияющий огонёк; но она ничего не сказала; она всё смотрела и смотрела на огонь, улыбка не сходила с её губ, и мы, наблюдая за ней, гадали, каким будет её ответ.

– Ну? – спросил наконец мой отец. – Почти дочь, каков твой ответ?

– Никогда прежде я не колебалась, – сказала она наконец. – Как много, как много мужчин просили меня об этом, но всех их ждало моё «нет!» Но теперь…

Тут она остановилась и снова долго смотрела на язычки пламени в очаге, а потом, наконец, сказала мне:

– Иди, скажи ему, что я не могу ответить ни «да», ни «нет» на то, что он просит; скажи, что я дам ему свой ответ позже.

Я поспешил в вигвам Белого Колчана и передал ему её послание, а потом сказал, что он был первым из ее женихов, получившим такой ответ; что всем остальным было отказано сразу. При этих словах он просиял и сказал, что, по его мнению, у него есть надежда, и хотел бы знать, что я об этом думаю.

– Совершенно очевидно, что ты ей нравишься, – ответил я, – более чем нравишься; но кто может предсказать, что сделает женщина?

И с этими словами я вернулся в свой вигвам. Когда я пришёл туда, моя почти сестра вернулась в свой вигвам, и было уже темно. Я не видел её больше до следующего утра.

Она вошла к нам, как только мы покончили с завтраком, и вошла очень тихо, а не так, как обычно, со смехом и готовностью пошутить. Она села на свое обычное место рядом с моей матерью, а затем тихо сказала:

– Почти брат, помоги мне.

– Как ты скажешь, так и будет, – ответил я.

– Вот что, – продолжила она. – Прошлой ночью во сне ко мне пришёл мой священный помощник. Я все молилась и молилась ему перед сном, спрашивая, какой ответ должна я дать Белому Колчану…

– Ха! Значит, он тебе небезразличен! – воскликнула моя мать.

– Да, это так, – призналась она.

– Ну, как я уже сказала, – продолжила она, – мой помощник пришёл ко мне. Моя тень покинула мое тело. Я, моя тень, встретила своего помощника на берегу реки, прямо перед лагерем, и я спросила его, умоляя его сказать мне, что делать? Слушай! Вот что он сказал мне: «Отправляйся в самое опасное место, какое тут только есть, в пещеру в скале, из которой река с ревом низвергается в глубокий пруд, и там постись и молись, молись Подводным Людям, чтобы они наставили тебя в этом вопросе. Это такое дело, что я не могу давать тебе совета. Моё дело – оберегать тебя от опасностей на тропе войны; даровать тебе успех в походах; исцелить тебя от болезней, и это всё; в остальном ты за советом и помощью должна обратиться к страшным людям глубоких вод.»

И тут мой священный помощник внезапно исчез. Моя тень вернулась в моё тело. Я проснулась; уже настал день; я встала и приготовилась отправиться в пещеру у водопада, поститься, приносить жертвы и молить подводных богов о совете. Почти брат, а ты, моя почти мать, пойдёте ли вы со мной к подножию водопада, чтобы остаться там, пока я буду поститься и молиться в этом тёмном и неизвестном месте?

– Мы все пойдём туда с тобой, – сказал мой отец. – Мы перенесём наш вигвам поближе к подножию водопада и встанем там, пока ты не вернёшься к нам из пещеры текущей воды.

Сказав это, он велел мне привести лошадей, а моей матери велел разобрать вигвам и упаковать вещи.

Вскоре мы уже были на пути к водопаду, следуя по тропе, которая проходит вдоль северного берега нижнего из озёр Двух Талисманов, а оттуда вверх по узкой и густо поросшей лесом долине ручья. На полпути между нижним и верхним озёрами долину перекрывает высокий утёс, и из тёмного неровного отверстия в нём река, бурля, пенясь и ревя, низвергается в широкий, длинный пруд огромной глубины. Ниже верхнего озера река спокойно течёт среди нагромождения огромных валунов и исчезает, и её нельзя увидеть снова, пока она не вырвется из пещеры в скале. Кто заставил ее это сделать? Старик, конечно! Когда он создавал мир, он делал много странных вещей, без сомнения, просто для того, чтобы развлечься – просто чтобы сменить обстановку, отдохнуть от создания великих равнин, гор и извилистых речных долин. Вот почему он проложил длинный, темный подземный канал, по которому течет эта река. Да, и по той же причине

Так вот, по пути к водопаду мы на некоторое время остановились на берегу большого бобрового пруда, который находится как раз над устьем нижнего озера. Это самый большой из всех бобровых прудов в нашей стране; его широкая и высокая плотина, протянувшаяся через всю долину, удерживает столько воды, что это скорее озеро, чем пруд. Повсюду в нём мы могли видеть домики трудолюбивых и мудрых лесорубов, возвышающиеся над поверхностью воды, и многие бобры плавали вокруг и работали на плотине и вдоль берега, валя деревья. Было приятно наблюдать за ними. Мой отец рассказывал, что великую плотину построил Белый Мех, великий вождь бобров, который впоследствии построил большую плотину в каньоне реки Срезанных берегов, и который потом отправил своего сына, Громко Шлёпает, исследовать Маленькую реку, в результате чего на этой реке появились пруды.

От верхней части пруда, расположенного выше озера, недалеко до водопада. Вскоре мы добрались до ближайшего открытого места под ними, распрягли лошадей и отпустили их пастись, а затем моя мать и Бегущий Орёл поставили наш вигвам и обустроили его поудобнее, наконец, развели костёр и поджарили немного мяса для нашей полуденной трапезы.

Моя почти сестра отказалась есть, сказав, что раз уж она собирается поститься, то может начать уже сейчас. |

Было уже далеко за полдень, когда Бегущий Орёл приготовилась подняться в тёмную дыру в скале. Она перекинула через плечо сыромятную кожаную сумку с открытым верхом, и когда она это сделала, я увидел, что в ней, среди прочих вещей, лежит старый, потрепанный непогодой человеческий череп. Моя мать тоже его заметила, и мы вдвоём отступили на шаг.

– Зачем череп? – спросил я. – Разве ты не знаешь, что прикасаться к мертвецу или даже приближаться к нему – плохая примета? Тень умершего человека всегда витает над его костями и приносит болезни и неприятности тем, кто к ним прикоснется.

– Я это знаю, – ответила Бегущий Орёл; – но со мной на этот раз все по-другому; мой священный помощник велел мне найти череп человека и взять его с собой в речную пещеру. Я должна лечь рядом с ним, как бы ужасно оно ни было, но именно этот ужас убережет меня от опасности, если Подводные Люди, вместо того, чтобы помочь мне, захотят навредить. Я нашла его сегодня утром на лесной опушке, прямо за лагерем.

– Это череп пенд д'ореля; много лет назад мы уничтожили здесь военный отряд этого племени, – сказал мой отец.

Так вот, тогда Бегущий Орёл надела накидку и пошла впереди, а мы последовали за ней к подножию водопада, к южной его стороне, и для этого перешли вброд реку чуть ниже длинного, широкого, и глубокого пруда. Река не падает прямо из пещеры в пруд; она стекает в него по наклонной, с несколькими уступами по неровной и зазубренной скале. В то время вдоль южного края водопада было множество скальных выступов, по которым можно было взбираться выше и попасть в тёмную пещеру, но они постоянно были мокрыми от брызг и покрыты скользкой слизью, и существовала опасность, что скалолаз поскользнется и упадет в стремительный поток, и тогда наверняка погибнет, разбившись об острые камни.

Мы остановились у подножия водопада и посмотрели на стремительный, ревущий, мощный поток воды.

– Это ещё хуже, чем я думал; поскользнуться – значит погибнуть; брось это, Бегущий Орёл, и отправляйся в другое место за своим священным видением, – крикнул мой отец. Ему пришлось кричать, чтобы перекрыть грохот падающей воды.

– Нет. Я должна делать то, что мне велено, – вздохнула моя почти сестра и, высвободившись из рук матери, начала опасный подъём.

Вдоль этой прямой стены не было ни выступов, ни зарослей кустарника, за которые можно было бы ухватиться. На правом боку Бегущего Орла висели её сумка и накидка; она прижалась к гладкой стене и босиком осторожно переступала с одного небольшого выступа на другой, при каждом шаге счищая слизь со скалы подошвой, прежде чем опереться на неё всем своим весом, и, о, с каким же беспокойством мы наблюдали за происходящим. она! Наше ожидание было невыносимым! Казалось, она двигалась не быстрее, чем ползет по деревьям мохнатая гусеница; она часто надолго останавливалась, и дважды или трижды пошатнулась и, казалось, вот-вот упадёт в бурлящий поток воды. Но нет! Казалось, что боги поддерживали её; каждый раз она чудесным образом восстанавливала равновесие и отдыхала, а затем шла дальше, шаг за шагом, и наконец вошла в темноту пещеры. Там, наверху, она, казалось, изгибалась влево; в последний раз, когда мы ее видели, она двигалась в ту сторону, а затем исчезла из нашего поля зрения. Мы долго оставались на месте, наблюдая за водопадом, боясь увидеть, как её тело разбивается об ужасные скалы. Долго, очень долго мы стояли там, молясь о её безопасности. Наступила ночь, и мы решили, что с ней всё в порядке, что где-то в тёмной речной пещере она нашла место для ночлега. Мы свернули, перешли реку вброд и направились к нашему вигваму. Мы поужинали. Мой отец достал свою магическую трубку, и мы закурили и помолились богам о безопасности отсутствующей, а потом легли и заснули.

Затем последовали дни тревожного наблюдения и ожидания возвращения Бегущего Орла. Мы прекрасно понимали, что спуск по краю обрыва будет намного сложнее и опаснее, чем подъём. От рассвета до глубокой ночи мы по очереди следили за водопадом.

После полудня первого дня к нам пришёл Белый Колчан, который только что узнал от братьев и сестёр Бегущего Орла о том, куда она отправилась и с зачем. Он долго смотрел на водопад, на чёрную дыру, из которой лилась вода, и был поражён.

– Кажется невероятным, что она могла подняться туда; должно быть, боги оказали ей большую поддержку! И теперь, если они этого не сделают, мы никогда больше не увидим её живой, – сказал он.

Он снял с плеча свой прекрасный щит, прикрепил к нему камень и бросил его в пруд, где он утонул и остался лежать на белом песке.

– О вы, боги глубоких вод! – воскликнул он. – О Солнце! О Мать-Земля! О все боги неба, земли и воды! Защитите Бегущего Орла от всех опасностей. Даруйте ей то, ради чего она постится и молится. Я приношу вам в жертву свой магический щит. Дайте нам

–Ай! Сжальтесь! Пожалейте нас всех, – воскликнул я. И мы сидели там вместе, Белый Колчан и я, и смотрели на водопад, пока не настала черная ночь.

И так, в тревожном ожидании того, как из чёрной ночи речной пещеры в скале появляется Бегущий Орёл, тянулись дни, каждый из которых, казалось, длился как целая луна. Мой отец и мы с мамой смотрели на это место днём, а Белый Колчан наблюдал за ним долгими ночами, сидя у верхнего края большого пруда и готовясь прыгнуть в него и спасти постящуюся, если она свалится туда с водопада.

Прошло четыре дня, а затем и пятый, и когда наступил тот вечер, мы почувствовали страх за ту, которая отсутствовала, страх, который рос с тех пор, как мы увидели, как она уходит в чёрную тьму пещеры в скале. Какие ужасные опасности могут подстерегать нас там, думали мы. Там, без сомнения, обитали подводные люди, и мы хорошо знали, что, несмотря на молитвы и жертвоприношения, они утащили многих из нашего племени, чтобы те нашли смерть в глубоких водах наших рек и озер. И, без сомнения, в этом темном и таинственном месте таились и другие опасности, которые мы чувствовали, но не могли выразить их словами.

Наступило шестое утро, и я отправился к пруду, чтобы занять место Белого Колчана. День только начинался. Мы стояли вместе на высоком валуне на краю пруда и, когда стало достаточно светло, осмотрели каждый уголок его каменистого и песчаного дна, страшась, как и каждое утро, увидеть там покоящееся тело Бегущего Орла; но, как обычно, мы не увидели там ничего, кроме щита Белого Колчана и больших форелей, лениво плавающих тут и там. И на какое-то время мы почувствовали облегчение.

Белый Колчан сказал:

– Прошлой ночью в бассейне было что-то странное. Большие всплески в темноте казались белыми, как будто какие-то большие существа дрались или играли; и временами мне казалось – да, я был в этом уверен – что слышу странные крики, смешивающиеся с рёвом водопада.

– Скорее всего, это играли выдры, – сказал я ему. – Это одно из их любимых мест для кормежки и игр.

– От выдр не могло быть такого плеска, какой я видел, – ответил он.

– Ну, тогда это могли быть медведи, они любят плавать и плескаться в воде. Тебе не кажется, что это могли быть медведи? – спросил я.

– Нет. Они плескались точно так же, как это делали бы ты или я – сначала протянутой рукой с одной стороны, потом с другой, потом сзади. Я уверен, что это были Подводные Люди.

Когда он сказал мне это, мое сердце упало так, словно готово было меня покинуть. Если он был прав, если это плескались Подводные Люди, то, без сомнения, они также часто бывали в водах реки над водопадом в пещере на утесе, и моя почти сестра встретилась бы с ними. Я задрожал, представив, что они могли бы с ней сделать, если бы отвергли её молитвы и подношения!

– Ну, а теперь я пойду в вигвам, поем и посплю. Позови меня, если что-нибудь случится, – сказал Белый Колчан, соскользнул с валуна и пошёл прочь по берегу.

Я остался на валуне. Через некоторое время выдра, а за ней и другая, выскользнули на противоположный берег из густого леса и кустарника у подножия утёса, нырнули в пруд и погнались за форелями; каждая поймала по одной. Затем они поднялись на поверхность и с рыбинами во рту поплыли к своему спуску, взобрались на него и скрылись из виду там, откуда пришли.

– Должно быть, это выдры ночью плескались, – сказал я себе и почувствовал себя бодрее, пока не вспомнил, как Белый Колчан говорил, что всплески были сильнее, чем могли бы сделать выдры. И ещё он слышал странные крики. У меня снова упало сердце!

Вскоре солнце поднялось над высоким, поросшим соснами хребтом на востоке и разогнало тени в долине. В тумане и брызгах водопада появились радуги, и, освещенные огнём небесных богов, стены и свод пещеры в скале стали видны почти до самого её изгиба. Я пытался заглянуть дальше, пытался заставить свои глаза пронзить темноту дальше, когда,хай-йа! Мне показалось, что я увидел там какое-то движение. Я пристально вгляделся и увидел, что из темноты выходит моя почти сестра. Она дошла до верхнего края обрыва и остановилась на ярком солнечном свету. Её длинные волосы, теперь не заплетённые в косы и распущенные, покрывали её до колен, словно блестящее, струящееся коричневое одеяние[13], они слегка колыхались при каждом дуновении дующего из пещеры ветра. Её прекрасное лицо между их прядями сияло бледностью, а глаза казались больше и загадочнее, чем прежде. Она была прекрасна – самая красивая женщина, которую я когда-либо видел.

И теперь, шаг за шагом, нащупывая свой путь, прижавшись к стене и счищая слизь с каждой точки опоры, она осторожно спустилась по краю водопада. Я сбросил накидку и приготовился прыгнуть в пруд, если она оступится и упадёт туда. Дважды, трижды она едва не теряла равновесие, и каждый раз я думал, что она упадёт в бурлящую воду. Но нет. Казалось, боги поддерживали её; каждый раз она чудесным образом восстанавливала равновесие, отдыхала, а затем осторожно двигалась дальше. Я наблюдал за ней, затаив дыхание, пока не увидел, что она миновала последнее опасное место, и тогда спрыгнул со скалы, сбежал вниз и перешел реку вброд, а затем поспешил наверх и встретил её на берегу большого пруда.

– О, почти сестра! – воскликнул я. – Ты благополучно вернулась к нам! Ты пережила все опасности! Я рад!

Она покачивалась на ходу, и я знал, что она ужасно ослабла после долгого голодания.

– Я выжила, – жестами сказала она мне и почти упала в мои объятия. Я понёс её вниз по берегу, через ручей и дальше к нашему вигваму. Там моя мать встретила её, уложила на лежанку и поспешила разогреть суп и достать немного пеммикана и ягоды, чтобы она могла перекусить.

Мой отец достал трубку и покурил, сделав приношение богам, а мы с Белым Колчаном вместе спели песню благодарности за благополучное возвращение Бегущего Орла. Вскоре она выпила суп, поела, и к ней вернулись силы. Она села и начала рассказывать, а мы с каким интересом её слушали.

– Там, где я побывала, магическое место, – сказала она. – Когда я вошла в темноту пещеры, то увидела, что она поворачивает направо. Рядом с ней тянется узкая, безопасная каменная полка

Когда я проснулась, тусклый свет исчез; я была в темноте, более чёрной, чем чёрная краска. Потом, кроме шипения воздуха и грохота воды, я время от времени слышала другие звуки; звуки, которые, как мне казалось, издавались живыми существами: непонятное бормотание, пронзительный смех, странное пение, которое вселило страх в моё сердце. «Подводные Люди!» – сказала я себе и снова взмолилась, чтобы они не причинили мне вреда, а помогли, подсказали, что мне делать.

– Ну так что, они ответили – сказали, что ты свободна и можешь пойти ко мне? – воскликнул Белый Колчан.

– Подожди! Я должна рассказать об этом сама, – ответила она, и по печали в ее глазах, когда она посмотрела на него, я понял, что у неё плохие новости.

– Я то засыпала, то лежала без сна. Тусклый свет появлялся и исчезал, и так я вела счёт дням. Я молилась и просила о видении, но до прошлой ночи его не было. Затем, когда тусклый свет погас и в долину и пещеру спустилась ночь, я увидела напротив себя на узкой каменной полке три пары зеленых огненных глаз и была уверена, что это глаза трёх Подводных Людей. Почему-то я их не испугалась. Если бы они собирались причинить мне вред, то сделали бы это раньше. Я думала и молилась, молилась о том, чтобы получить наставление.

Зеленые огненные глаза двигались туда-сюда по полке. Они исчезли, когда я услышала плеск воды. Спустя долгое время я погрузилась в сон; моя тень отделилась от моего тела. Каким-то образом я прошла вглубь пещеры и попала в большую боковую пещеру, где оказались старый Подводный Человек и его женщина. С виду они, казалось, не отличались от нас. Они были одеты в красивые одежды и сидели на накидках из выделанных шкур бобра и выдры. Старик велел мне сесть рядом с его женщиной, и когда я сделала это, он сказал мне:

– Мы услышали твои молитвы и получили то, что ты пожертвовала нам. Желая помочь тебе, мы, в свою очередь, принесли жертву Солнцу и помолились ему, прося его подсказать нам, какой ответ дать тебе. У нас он есть. Слушай! Вот его послание: Ты была рождена, чтобы приносить великую пользу своему племени. Дети этому помешают. Ты никогда не должна выходить замуж!

Она говорила так тихо, что мы едва могли её расслышать. По её щекам текли слезы.

– Белый Колчан, – продолжала она, – прости меня! Мы никогда не сможем пожениться! Иди, найди хорошую женщину и женись на ней!

– Я не могу получить тебя, поэтому у меня не будет другой, – сказал ей Белый Колчан. – Я все же могу быть тебе братом. Когда ты пойдёшь воевать, я пойду с тобой. Если ты погибнешь, я погибну вместе с тобой.

Его голос дрожал так, что он не мог больше ничего сказать. Он вышел из вигвама, оседлал коня и поскакал по тропе к лагерю. С глубоким вздохом Бегущий Орёл прилегла на мамину лежанку и почти сразу же погрузилась в глубокий сон, от которого очнулась только на следующее утро. Затем, наскоро перекусив жареным мясом, мы собрали вещи и вернулись в большой лагерь у подножия нижнего озера. Там в течение трех дней Бегущий Орёл оставалась в своем вигваме, отдыхая, спя, питаясь, восстанавливая силы после долгого поста. Мы с отцом и матерью снова и снова рассказывали историю о том, что она пережила в ужасной пещере, об ужасном риске, которому она подвергалась, входя в неё и покидая её. Больше, чем когда-либо, люди почитали её; её имя было таким же великим, как имена наших великих вождей, возможно, более великим, чем имя нашего главного вождя, Одинокого Ходока. Он сам навестил её и подарил ей своего самого быстрого коня для охоты на бизонов, которого привязал рядом с входом в её вигвам.

– Ты храбрая молодая женщина, хорошая молодая женщина, знахарка. Будет правильно, что у тебя будет лучшая лошадь во всех наших табунах, – сказал он ей.

В начале следующей луны, луны опадающих листьев, мы покинули страну Двух Талисманов и двинулись вниз по Медвежьей реке к устью её Сухой Вилки, где оказались среди бесчисленных стад бизонов. Бегущий Орёл за одну погоню за ними на своей новой лошади пользуясь луком и стрелами, убила тринадцать жирных коров. Её братья и сестры целыми днями усердно трудились, готовя шкуры для выделки, нарезая мясо тонкими ломтиками и суша его на зиму.

На четвертую ночь после этой большой охоты вражеский военный отряд прокрался прямо в наш лагерь и забрал много наших лучших лошадей, которые были привязаны среди вигвамов. Я потерял трёх бизоньих скакунов – то есть мы с отцом, а Бегущий Орёл потеряла быструю лошадь, которую подарил ей вождь. На следующее утро, когда обнаружилась наша пропажа, мы стали поспешно готовиться пойти по следу похитителей. Бегущий Орёл попросила лагерного глашатая объявить, что она возглавит отряд, и на этот зов откликнулись пятьдесят четыре человека. Мы с Белым Колчаном были в их числе.

Глава XII

Неприятности на тропе

Как только стало известно, что враг совершил набег на наш лагерь, несколько сотен наших людей сели на коней и двинулись по их следу. Бегущий Орёл всегда была против этого, потому что преследователи, у каждого из которых была только одна лошадь, редко могли обогнать всадников, которые гнали отборные табуны и могли часто пересаживаться на свежих животных и продолжать двигаться намного быстрее. Её метод состоял в том, чтобы пройти

Весь тот день мы были заняты, готовясь к тому, что нас, возможно, долго не будет дома. Ближе к вечеру шаманы и их женщины приготовили для нас хижины для потения, и мы вошли в них и вознесли магические молитвы о нашей безопасности и успехе, причем шаманы обязались ежедневно молиться за нас во время нашего отсутствия. Бегущий Орёл, Белый Колчан и я были тремя из пятнадцати членов нашего отряда, которые отправились в потельную хижину Двух Воронов. Он был шаманом удивительной силы, и мы чувствовали, что его молитвы и жертвоприношения помогут нам пережить все опасности, с которыми мы обязательно встретимся. Каждый день, пока нас не было, он с наступлением вечера одевал свой военный наряд, садился на лошадь и с погремушкой в руке объезжал лагерь, снова и снова выкрикивая наши имена и напоминая людям, чтобы они молились вместе с ним о нашей безопасности.

После долгой церемонии в хижине для потения мы побежали к реке и, сбросив одежды, окунули свои распаренные и потные тела в холодную воду. Затем мы оделись и отправились домой, поужинали на прощание со своими семьями, собрали свои вещи и собрались перед вигвамом Бегущего Орла. Вскоре она вышла, одетая в мужской наряд, с луком и колчаном стрел за спиной, щитом, свисающим с левой руки, и ружьём в руке. За ней шёл её слуга, юноша по имени Кроншнеп, который нес цилиндры и сумки с её военным нарядом и различными припасами.

– Вы все здесь? – спросила она.

– Все до одного, – сказал я ей.

Она уже собиралась пойти впереди, когда в дальнем конце лагеря поднялась суматоха, и вскоре к нам подъехал всадник, один из тех, кто ранним утром пустился по следу врага.

– Моя лошадь устала, и мне пришлось повернуть обратно. Я рад, что пришел вовремя, чтобы сообщить вам эту новость. Враги – ассинибойны; мы нашли на тропе пару их мокасин, – сказал он нам.

Мы расспросили его и узнали, что, пока он следовал за врагами, они двигались вниз по реке, направляясь, очевидно, к устью ручья, откуда они, вероятно, срежут путь через равнины к Медвежьим Лапам, а затем через Волчьи горы направятся в свою страну, которая находится на востоке от устья реки Вапити.

Тогда Бегущий Орёл сказала:

– Мы рады это знать, потому что теперь нам не придется идти по следу врага; мы можем сами выбрать лёгкий путь в их страну и их лагерь.

И с этими словами она направилась по широкой, ровной тропе вниз по течению реки.

Двигаясь ночью, прячась и оставаясь днём в густых зарослях, оставляя нескольких человек на страже, мы за три ночи добрались от лагеря до устья реки. Оттуда мы пошли по тропе, идущей вдоль северного берега Большой реки. Этот путь был не таким прямым, как через горы Медвежьей Лапы и Волчьи, но для нас он был самым лучшим, потому что большую часть времени мы находились в прохладном лесу долины, где нас не могли заметить, и рядом с водой. Другой маршрут вёл бы нас по длинным участкам открытой сухой равнины, где многочисленные враги могли бы доставить нам неприятности.

Один из нас, Рог Вапити, был знахарем, и у него был слуга, который носил его священную трубку, различные талисманы и другие мешки и цилиндры. Каждый раз, когда мы останавливались на днёвку, этот слуга устраивал ему место для отдыха в стороне от нас, и он доставал свою трубку, курил и молился богам о ниспослании путеводного видения, когда уснёт. Затем, когда солнце склонялось, и мы собирались вокруг наших маленьких костров из сухих дров, почти не дающих дыма, чтобы приготовить ужин и поесть, он присоединялся к нам и рассказывал о своих видениях и о том, что, по его мнению, они предвещали. День за днём это были хорошие сны; по крайней мере, ни один из них не предвещал нам ничего плохого, пока однажды утром мы не добрались до устья Среднего, или, как вы, белые, называете его, Коровьего ручья. Там мы остановились в лесу чуть ниже впадения ручья в Большую реку и наутро поужинали мясом бизона, жирной коровы, которую мы убили накануне вечером. Затем Бегущий Орёл выделила людей на первую вахту, а остальные улеглись тут и там и заснули. Рог Вапити, как обычно, ушёл один в кусты вверх по реке, подальше от нас, и скрылся из виду. Бегущий Орёл лежала в маленьком шалаше, которое её слуга соорудил для неё недалеко от нас, ниже по реке.

Было немногим позже полудня – я помню, что часовые как раз сменились. Рог Вапити прибежал туда, где мы лежали, и разбудил нас. Он был взволнован; его глаза были большими и вытаращенными; он встряхнул слугу Бегущего Орла, велел ему разбудить нашу предводительницу и сказать ей, чтобы она подошла к нам. Она подошла, и он воскликнул:

– Женщина-предводитель, и все вы, мужчины, услышьте меня! Мне приснился сон, предупреждающий сон; впереди нас подстерегает опасность, которая, возможно, приближается прямо к нам. Вот что мне приснилось; это было моё видение: я был в лесу; ночь была облачная и темная, такая тёмная, что мне приходилось наощупь пробираться среди деревьев. Я проделал долгий путь, мне очень хотелось пить, и я пытался добраться до ручья, который, как я знал, должен был граничить с лесом. Я остановился, прислушался и услышал тихое журчание ручья, бегущего по каменистому ложу. Он был недалеко. Я двинулся дальше, но сделал всего два или три осторожных шага, когда прямо передо мной кто-то закричал, словно от сильной боли и страха:

– Помогите! О, помогите мне! Помогите мне!

И каким-то образом я узнал этот голос.

– Смелее! Я иду! – ответил я и бросился вперед на несколько шагов, натыкаясь на деревья, туда, откуда, как мне показалось, донесся крик. Я остановился и прислушался, но не слышал больше никаких звуков, кроме журчания воды.

– Где ты? Как я могу помочь тебе? – крикнул я и не получил ответа. Снова и снова я кричал, что я здесь, что я помогу, но ответа так и не получил. Затем внезапно я вернулся в свое спящее тело. Я проснулся и обнаружил, что весь мокрый от пота. Я вскочил и сразу же пришёл к вам, чтобы рассказать свой сон. Ты должна согласиться с тем, что это плохой сон, что он предупреждает

Он замолчал, и мы обдумали его слова; мы попытались понять, что предвещал его сон.

Наконец Бегущий Орел сказала:

– Я думаю, что твой сон – это предупреждение о том, что мы приближаемся к какой-то опасности. Отныне мы должны быть очень бдительны; теперь, когда мы пойдём дальше, мы должны выслать вперед двух или трех разведчиков, а поскольку луны нет, она ненадолго появляется лишь конце ночи, лучше всего идти днём, внимательно глядя вперед и по сторонам. Мы немного отдохнули и выспались. Я предлагаю позвать часовых и отправиться в путь до захода солнца, а затем хорошенько выспаться ночью. Что вы на это скажете?

Мы согласились, что так будет лучше. Позвали часовых, и мы двинулись дальше; Бегущий Орёл, Белый Колчан и я шли впереди отряда и высматривали любые признаки присутствия врага. Ниже устья Среднего ручья – он был назван так потому, что берет начало между горами Медвежьих Лап и Волчьими – долина Большой реки покрыта густым лесом. Мы держались в лесу, насколько это было возможно, но, конечно, пересекая мысы, разрезающие долину, мы были на виду у любого врага, который мог оказаться на краях или склонах долины; поэтому мы останавливались у границы каждой рощи и внимательно осматривали местность во все стороны, прежде чем пересечь открытые места.

Долина была полна всевозможной дичью, стада бизонов и антилоп паслись на открытых местах, на заросших травой полянах и склонах, а олени и вапити – в рощах. Лесная дичь то и дело разбегалась при нашем приближении, но поскольку из леса она не выходила, мы не обращали на это внимания и, время от времени по дуге обходили стада бизонов на открытых местах, не тревожа их. Это было важно; если бы стадо обратилось в паническое бегство, это привлекло бы внимание любого случайного врага к нашему присутствию в долине и дало бы ему хорошую возможность устроить нам засаду.

Ближе к вечеру мы вошли в большую рощу, где среди больших тополей были густые заросли ивы и кустов шиповника. Белый Колчан предложил нам выкурить по трубке, и я остановился рядом с ним, пока он набивал и раскуривал её, а Бегущий Орёл пошла дальше и велела нам догонять её, как только мы закончим с трубкой. Некоторое время мы занимались этим с помощью кремня, стали и плохого трута, и только начали курить, как услышали где-то впереди сердитый рев, а затем Бегущий Орёл крикнула нам:

– Братья! Помогите!

– Настоящий медведь[14]! – крикнул я Белому Колчану, который шёл впереди и курил. Он сунул трубку в кисет, и мы побежали по пыльной звериной тропе, на которой отчетливо виднелись отпечатки маленьких ножек моей почти сестры, обутых в мокасины. О, как мы бежали! Впереди нас всё было тихо – ни криков, ни рычания, и мы испугались, предположив самое худшее. Вскоре мы вышли на край открытой, поросшей травой лесной поляны, и там, недалеко от густого кустарника, растущего на берегу реки, увидели Бегущего Орла, неподвижно лежащую лицом вниз на земле, а рядом с ней сидел настоящий медведь, огромный, размером почти с бизона, и обнюхивал воздух своим черным, мокрым, шевелящимся носом!

– Она мертва! – сказал Белый Колчан, а затем взревел: – Настоящий медведь, ты умрешь!

В этот момент медведь обнаружил нас и с новым ужасным рёвом бросился на нас, разинув пасть. Мы были всего в нескольких шагах от него, когда он сделал первый прыжок. Он приближался большими прыжками, шерсть у него на спине была взъерошена, маленькие злобные глазки горели зеленым огнем. Белый Колчан выстрелил, и его пуля попала ему прямо в грудь. Он остановился, снова взревел и схватился за рану, затем двинулся дальше, в два прыжка оказался прямо перед моим другом и ударил его правой лапой. Он увернулся, но получил удар сбоку по голове и упал, как будто сражённый молнией. Медведь уже собирался вцепиться ему в шею, когда увидел меня, отпрянул и приготовился повернуться в мою сторону. Я подождал, пока он не застынет. Я тщательно прицелился в его открытую пасть и выстрелил. Он подпрыгнул и упал поперек ног Белого Колчана, его мышцы несколько раз сократились. Он сделал глубокий вдох и скончался.

Я бросил ружьё и бросился к Бегущему Орлу, опустился на колени, перевернул её на спину и положил руку ей на грудь. Её сердце сильно билось, и я издал радостный крик, поняв, что она будет жить. Из правой части её головы, как раз за ухом, текла кровь. Я осмотрел рану и обнаружил, что скальп был прорезан до кости от макушки до шеи одним из длинных и острых когтей медведя. Я ощупал череп по всей длине пореза и не нашёл признаков перелома, и сказал себе:

– Сейчас, пока она лежит без чувств, самое время зашить эту рану. Я достал из сумки шило и моток ниток из сухожилий и вскоре соединил два края длинной раны.

Когда я убирал шило обратно в сумку, она открыла глаза, увидела меня и начала садиться.

– О, как у меня болит голова! – пробормотала она.

– Лежи спокойно, тебе скоро станет лучше, – сказал я ей и начал прикидывать, что я могу сделать для Белого Колчана. Она повернулась на бок и посмотрела на меня.

Я положил руку на грудь моего друга и почувствовал, что его сердце бьётся. Медведь лежал поперек его бедер, и, как ни старался, я не мог его спихнуть; он был тяжёлым, как взрослый бизон. Тогда я осмотрел своего друга. Я видел, как медведь ударил его по голове сбоку, точно так же, как он ударил мою почти сестру, но его скальп не был разорван, и, ощупав его череп, я не мог обнаружить никаких повреждений. Потом я ощупал его плечо и обнаружил, что оно сломано; я почувствовал, как раздробленные кости скрипят под моими пальцами. Я поклялся Солнцу, что за то, что этот медведь сделал с моей почти сестрой и другом, я воспользуюсь любой возможностью, чтобы убивать каждого представителя его рода.

Как раз в этот момент наш отряд подошёл к краю поляны, все увидели, что произошло, и побежали – кто-то к Бегущему Орлу, а кто-то ко мне. Мы оттащили большого медведя от Белого Колчана, а затем отнесли его и мою почти сестру на берег реки и там промыли им раны. Вскоре оба смогли сесть. Мы перевязали плечо Белого Колчана и крепко привязали руку к груди. Несколько человек пошли и убили бизониху, принесли мясо и бедренную кость, и

К тому времени, как мы устроили раненых настолько удобно, насколько это было возможно, день уже подходил к концу, а с востока надвигались чёрные грозовые и дождевые тучи. Мы поспешили соорудить маленькую хижину для наших раненых и несколько больших для нашего отряда, используя сухие стволы, ивовые прутья, кору хлопкового дерева и всё остальное, что смогли для этого найти. Едва они были закончены и собраны кучи хвороста для костров, как разразилась буря, ужасная буря. Рог Вапити, знахарь, и я устроились в маленькой хижине, чтобы заботиться о моей почти сестре и Белом Колчане. Она сказала, что у нее так разболелась голова, что казалось, она вот-вот расколется, а Белый Колчан испытывал сильную боль в плече. Я поджарил немного бизоньего мяса для всех нас и накормил Белого Колчана – он ел небольшими кусками, пока не закричал:

– Прекрати! Я полон.

– Что ж, ты видишь, что моё видение сбылось, – сказал Рог Вапити, когда мы откинулись на постели из травы и накидок и закурили трубку. – Я думал, что оно означает, что мы встретим военный отряд, но вместо этого это было предупреждение о медведе.

– Настоящего медведя я боюсь больше, чем врагов-людей, – сказала Бегущий Орёл. – Убивать врагов-людей нетрудно; стрелы пронзают их нежные тела насквозь, и с ними покончено. Я выпустила стрелу прямо в грудь этому медведю, когда он без предупреждения бросился на меня, но стрела вошла не больше, чем на ширину моей ладони, и он отломил её и продолжал идти на меня.

Тогда мы немного поговорили о медведях и о том, что невозможно понять, что они думают и что станут делать – иногда убегают, едва завидев или почуяв человека, а потом нападают без всякой на то причины. Позже Рог Вапити достал свою магическую трубку, мы курили и молились богам. Дождь продолжал лить. Наконец, когда трое моих спутников улеглись и, по-видимому, заснули, я развел костер из полусухих дров и тоже лёг и заснул.

Через некоторое время я проснулся. Костер всё ещё горел, поэтому я не двигался.

Вскоре я услышал, как моя почти сестра сказала:

– Белый Колчан, ты спишь?

– Нет. Боль такая сильная, что я не могу уснуть, – ответил он.

– Со мной то же самое, – сказала она и продолжила: – Белый Колчан, друг, если бы ты не появился вовремя и не отвлёк медведя на себя, он бы убил меня. Я обязана тебе своей жизнью, да, я обязана тебе и моему почти брату, который спит здесь.

– Тогда подари мне свою жизнь. Отдайся мне. Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, и я думаю, что ты любишь меня. Ведь это так, не правда ли? – спросил он.

– Да, это так. Но то, о чем ты просишь, никогда не сбудется. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Мы должны делать то, что велят боги, или будем уничтожены, – сказала она ему.

– Я думал об этом, – сказал он. – Ведь может быть так, что боги просто испытывают нас, проверяют нашу силу повиноваться их воле. Возможно, со временем, увидев, что мы действительно повинуемся, они подадут нам знак, что наше испытание окончено – знак, что мы можем пожениться и поставить свой вигвам.

– Белый Колчан, друг, я никогда не упоминала об этом, но у меня тоже была такая мысль, – сказала ему Бегущий Орёл. И теперь я вот что скажу: пока этот знак не придет, если он когда-нибудь придет, мы не должны говорить о любви и даже думать о ней, насколько сможем, потому что это причиняет боль. Обещай, обещай мне сейчас, что ты сделаешь так и тем самым облегчишь мне жизнь, которую, по словам богов, я должна вести.

– Бегущий Орёл, я сделаю то, что ты говоришь, – ответил он ей, и больше они не разговаривали.

Мне стало их очень жаль. Через некоторое время я подбросил свежих дров в огонь. Я увидел, что они спят, и был рад, что на это время они могут не испытывать боли в теле и сердце.

Мы оставались в том лагере девятнадцать дней, ожидая, пока Белый Колчан оправится от своей раны. На двадцатое утро мы снова двинулись в путь и шли день за днём без каких-либо происшествий, и вечером седьмого дня подошли к устью Маленькой реки. Впереди нас были три разведчика; они прибежали назад, когда мы были уже совсем близко от устья реки, и сказали нам, что обнаружили вражеский лагерь из сорока одного вигвама; что он был разбит на открытой равнине недалеко от берега Большой реки и чуть ниже устья Маленькой реки. Возможно, вы можете понять, как нас разозлила эта новость – часть вражеского племени разбила лагерь и охотится в нашей стране.

Бегущий Орёл сказала:

– Это новости, хорошие новости. Нам не следует действовать поспешно. Мы вернёмся в густые заросли в долине выше этого места, поедим и отдохнём, а через некоторое время после захода солнца подойдём к этому лагерю и посмотрим, что сможем сделать.

Мы повернули назад и нашли укрытие недалеко от берега Большой реки в широкой, длинной и густой ивовой роще. У каждого из нас в сумках был запас пеммикана, спинного сала, вяленого мяса – как раз для такого случая, как этот. Мы вдоволь поели, напились речной воды, а затем собрались вокруг Рога Вапити и вместе с ним выкурили его священную трубку, молясь богам об успехе в борьбе с врагом, стоявшего лагерем так близко от нас. Когда церемония закончилась, солнце уже село, а вскоре после этого взошла луна – большая круглая луна, которая будет светить всю ночь. Как только она поднялась высоко в небо, мы взяли наше оружие, сумки и верёвки и отправились в лагерь врага.

На некотором расстоянии от слияния с Большой рекой Малая река очень глубокая и с медленным течением, а её дно и берега покрыты мягкой грязью – это длинные смертельные ловушки для всех, кто пытается их пересечь. Так что мы отправились вверх по реке к первому неглубокому броду с твёрдыми берегами, там перешли её и повернули вниз, к лагерю врага. Неподалеку от него мы остановились, чтобы раскраситься, надеть боевые головные уборы и рубахи и снять со щитов чехлы из оленьей кожи. Это были священные вещи; надев их, мы почувствовали прилив сил и были готовы дать врагу решительный бой.

Мы снова двинулись в путь

Бегущий Орёл жестом велела нам отступить и следовать за ней, и мы отошли достаточно далеко, чтобы быть уверенными, что наши голоса не будут слышны во вражеском лагере. Тогда Бегущий Орёл сказала:

– Может быть, вокруг этого загона тут и там лежат сторожа. Мы не должны рисковать, поэтому скажем, что они там есть. Десять из вас отойдут к нижней стороне загона и будут стоять там, пока мы, остальные, не займем своё место на опушке леса между загоном и лагерем. Затем вы, десять человек, разрежете изгородь из сыромятной кожи, войдете внутрь, отведёте лошадей к нижней части леса и подержите их там для нас. Если случится так, что в загоне не будет сторожей, вы будете вести лошадей как можно медленнее и тише. Если сторожа будут там и обнаружат вас, вы погоните табун быстро, как только сможете, а мы вас прикроем. Когда лошади будут у нас, и все мы будем верхом, то подумаем, что делать дальше.

Затем Бегущий Орёл велела десятерым отправиться в загон, выбрав тех, кто был наименее опытен в военном деле, в том числе двух слуг. Затем мы повернули и подошли к лагерю и загону. Эти десятеро как раз отделялись от нас, чтобы направиться к загону, когда с обеих сторон раздались выстрелы и крики, а из лагеря донеслись вопли испуганных женщин и детей, вой собак, и мы поняли, что за лошадьми, которые, как мы думали, были уже нашими, охотился военный отряд! Были ли это наши соплеменники или из какого-то другого, вражеского племени, и если это враги, то что нам оставалось делать?

Глава XIII

Поединок

– Рассредоточьтесь! Если это враги, мы сразимся и с ними! – крикнула Бегущий Орёл, и как раз в этот момент лошади с грохотом выскочили к нам из загона, подгоняемые несколькими всадниками и довольные тем, что бегут от шума и вспышек выстрелов позади них. Один из всадников кричал на незнакомом нам языке, так что, конечно, это были враги. Их было не более двенадцати-пятнадцати человек.

– Вы, из общества Храбрецов, за оружие! Остальные ловите лошадей! -приказала Бегущий Орёл.

Мы все расположились на пути у приближающегося табуна. Двадцать два человека из нас были Храбрецами, включая мою почти сестру. Увидев, что мы все стоим на их пути, лошади остановились, а затем начали кружится, не зная, куда идти. Всадники подъехали ближе, подгоняя их, и в ярком лунном свете мы увидели, что это были Вороны – высокие, стройные мужчины, все в красивых военных нарядах. Сзади быстро приближались люди из лагеря и стреляли в них. Я видел, как один из них упал с лошади. Затем мы открыли по ним огонь, и трое упали. Для них это стало большой неожиданностью; они не могли понять, эти Вороны, как это некоторым мужчинам из лагеря удалось так быстро обойти их; они, конечно, решили, что принадлежим к их числу. Они сразу поняли, что им не уйти с табуном; выстрел сзади сбил наземь ещё одного из них; остальные, следуя за своим кричащим предводителем, повернулись и поскакали, спасая свои жизни, прочь из леса, по широкой равнине к далёким холмам.

К этому времени восемь или десять человек из нашего отряда поймали лошадей и сели на них, и Бегущий Орёл крикнула:

– Вы, всадники, гоните табун дальше до самого края леса. Все остальные отступайте медленно; не волнуйтесь; когда будете стрелять по врагу, убедитесь, что хорошо прицелились!

Мы отошли вправо и влево от табуна, и лошади были рады, что путь свободен; они бросились бежать через лес, преследуемые нашими всадниками. Едва они прошли, мы увидели людей из лагеря, большую толпу, которая бежала к нам через лес. Мы начали стрелять в них из-за стволов деревьев. Многие из них упали, некоторые кричали от боли. Остальные открыли по нам беспорядочный огонь, но не причинили никакого вреда. Мы медленно отходили от дерева к дереву, перезаряжая ружья и стреляя всякий раз, когда могли разглядеть врага, и один за другим пали ещё не менее пяти человек.

Бегущий Орёл крикнула:

– Встаньте здесь, а вы, – она назвала имена трёх молодых людей, – соберите наши верёвки, идите и поймайте лошадей для нас.

Укрывшись за деревьями, мы наблюдали за узкой полоской леса, не более пятидесяти шагов в поперечнике и лишённой подлеска. Враги пробирались туда по двое, по трое, а то и в большем количестве, и мы ждали, пока они не преодолеют половину пути, а потом открыли по ним огонь, уложив четверых или пятерых и ранив нескольких, которые побежали назад и быстро скрылись из виду. И тут внезапно остальные, хотя их было намного больше, чем нас, сорвались с места и побежали к своему лагерю. При этом мы запели победную песню черноногих, а затем некоторое время стояли на месте, наблюдая, прислушиваясь и, больше не видя врага, спустились в дальний конец леса. Но прежде чем пойти туда, некоторые из нас зашли в узкую полосу леса и сняли скальпы с тех, кто там упал, и забрали их оружие. Убитыми были ассинибойнами.

Когда мы добрались до нижней части леса, то обнаружили, что для каждого из нас было поймано и привязано по лошади. Сразу за лесом наши люди охраняли большой животных, взрослых и жеребят, более четырёхсот голов. Когда мы появились в поле зрения, один из сторожей выехал нам навстречу.

– Бегущий Орёл, – крикнул он, – некоторые из этих лошадей в табуне – наши лошади. Одна из них – та самая быстроногая, которую подарил тебе Одинокий Ходок. Мы привязали её к дереву внизу, думая, что ты

– Это хорошая новость, – сказала моя почти сестра. – Я действительно хочу поехать на ней. Но сначала давайте сходим к реке и напьёмся – я, например, ужасно хочу пить.

Когда мы все сходили к реке и снова собрались на опушке леса, Бегущий Орёл сказала нам:

– Мы убили много врагов – тех самых, что напали на нас, и мы обратили их всех в бегство. Но они здесь, на нашей земле, и без лошадей они не могут покинуть её. Я предлагаю вернуть им всех кобыл с жеребятами, а также всех старых вьючных и тягловых лошадей из табуна, при условии, что они пообещают идти на восток от устья Лосиной реки и раз и навсегда держаться подальше от нашей страны.

– Нет! нет! – закричал старый воин с горячим сердцем, по имени Хромой Бизон. -Пусть они пешком идут в свою страну; пусть спотыкаются, падают и умирают под тяжестью своей ноши!

– Да! Пусть они умрут! – закричали ещё несколько.

– Пострадают только женщины и их малыши, – сказала Бегущий Орёл. – Хотя они и враги, мне жаль этих женщин, потому что я женщина и могу их понять. Они не хотят войны, они хотят мира…

– Ты готова отпустить их, чтобы они вырастили еще сыновей, которые будут сражаться нашими сыновьями! – прорычал старый Хромой Бизон.

– Мне жаль этих женщин; да, я бы хотела, чтобы они спокойно ушли, – сказала она ему.

Рог Вапити, знахарь, сказал:

– Зачем спорить об этом? Бегущий Орёл – наш вождь, и эта ночь привела нас к великой победе. Она должна поступить, как считает нужным. Если она хочет вернуть врагу этих старых кобыл и вьючных лошадей, я, например, возражать не буду!

– И я тоже! И я тоже! – закричала толпа, и немногочисленные возражающие замолчали.

– Но сначала я поговорю с вождём этого лагеря; у меня есть для него несколько резких слов! Давайте теперь отведём стадо на хорошую траву на открытом месте и отдохнем там до рассвета.

Мы прошли полпути между лесом и склоном долины, отослали конную охрану и отдохнули. Из лагеря на верхнем конце леса до нас донеслись печальные стенания женщин по своим умершим. Многие из их людей пали, но ни один из нас не был сражён пулей или стрелой. Более чем когда-либо мы осознавали, что Бегущий Орёл была великим военачальником-знахарем, и мы воздали хвалу Рогу Вапити, ибо боги, несомненно, принимали его молитвы и подношения, давая нам безопасность и успех. |

Наступило утро, и я сказал Бегущему Орлу, что должен подъехать к лагерю и попытаться договориться для встречи с ней вражеского вождя. Я шёл пешком и без всякого оружия. Когда я приблизился к лагерю, все люди собрались на его краю и уставились на меня, на наш отряд и на большой табун лошадей, пасшийся внизу.

Приблизившись к врагам настолько, что они могли меня ясно видеть, я остановился, сбросил одеяло и поднял обе руки вверх, в знак перемирия, а затем знаками сказал:

– У меня нет ни ружья, ни лука, ни ножа. Я хотел бы поговорить с одним человеком. Он должен прийти ко мне без накидки и оружия. |

Некоторое время я не получал ответа; мои знаки вызвали большое волнение; хотя я был далеко, я слышал шум громких разговоров и видел беспокойное движение в толпе. Я снова сказал знаками:

– Если кто-то хочет поговорить со мной, он должен поторопиться!

При этом из толпы вышел мужчина, сбросил с себя накидку, положил на неё ружьё, а затем направился ко мне, и вскоре мы оказались лицом к лицу. Он был старше меня, выше и более плотного телосложения, и я знал, что, если бы он захотел, то смог бы схватить меня и убить прежде, чем кто-нибудь из моего отряда успел бы прийти мне на помощь. Мне не понравилась его внешность; у него было неприятное, жёсткое лицо и глубоко посаженные маленькие медвежьи глазки.

– Я здесь! – жестами сказал он. – Зачем ты меня позвал?

– Мой вождь хочет поговорить с вашим вождём, хочет встретиться с ним где-нибудь здесь, и ни у кого из них не должно быть оружия, – знаками ответил я.

Он некоторое время обдумывал это, а затем знаками ответил:

– У нас трое вождей: один главный и двое за ним. Пусть ваш вождь и двое других встретятся с нами троими, без оружия там, где мы стоим.

– Да, – ответил я.

После этого мы отошли друг от друга шагов на тридцать-сорок, а затем повернулись и разошлись в разные стороны. Вскоре я вернулся и рассказал Бегущему Орлу, о чём договорился с ассинибойном.

– Интересно, почему он настаивает на том, чтобы нас было трое и трое из его лагеря? – спросила она. – Но это не имеет значения, мы пойдем втроем; ты, Рог Вапити, и ты, почти брат, будете меня сопровождать.

– Бегущий Орёл, почему я не могу быть одним из троих? О, позволь мне пойти с тобой! – взмолился Белый Колчан.

Моя почти сестра посмотрела на него, поколебалась и сказала:

– Друг, я не могу взять свои слова обратно, потому что это принесло бы несчастье. Я передаю твою просьбу Рогу Вапити; если он захочет, чтобы ты пошёл вместо него, ты пойдёшь.

– Нет! Никто не займёт моё место, – сказал Рог Вапити. – Это правильно, что один из нас троих должен быть старым и опытным, а я такой и есть. Я иду с тобой!

Белый Колчан больше не произнес ни слова, но выражение его лица было очень печальным.

– Не обращай внимания! Не унывай! – сказала ему Бегущий Орёл, и он слегка улыбнулся, когда мы сняли свои накидки и оружие и приготовились уходить. Было решено, что весь наш отряд должен быть готов броситься нам на выручку при первых признаках каких-либо неприятностей.

– Ну а теперь мы уходим! – сказала наша предводительница.

Когда мы покинули наш отряд, трое ассинибойнов покинули свой лагерь. Мы шли быстро, а они очень медленно, словно рассчитывая на то, что встреча должна состояться на расстоянии ружейного выстрела от их вигвамов. Мы не собирались попадать в эту ловушку, поэтому шли так же медленно, как и они, а они не осмеливались остановиться, так что мы встретили их примерно на середине долины.

Я был удивлён, увидев, что враг, которого я встретил там, был одним из трёх вождей. Мы остановились, и они остановились; между нами было расстояние примерно в пятнадцать шагов. Мы уставились на них, а они смотрели на нас, как мне показалось, очень долго. Мужчина, которого я встретил, стал проявлять нетерпение; он

Наконец он знаками сказал:

– Я – главный вождь этого лагеря. Кто из вас вождь?

– Я – вождь своего отряда, – ответила Бегущий Орёл, разумеется, знаками. Весь наш разговор происходил на языке жестов.

– Зачем ты врёшь мне? Ты молодая женщина, и я пришел сюда не для того, чтобы разговаривать с женщиной. А теперь скажите мне, кто из вас вождь?

– Это я, – повторила Бегущий Орёл, и мы с Рогом Вапити знаками сказали:

– Она говорит правду; она наш вождь!

Мужчина со злыми глазами рассмеялся, и его смех был таким же злым, как и его глаза:

– Это похоже на черноногих, – сказал он. – Их мужчины похожи на женщин, и у них должна быть женщина, которая руководила бы ими.

– Если мои люди такие, то тем более стыда для вас. Вон там, в лесу, лежат несколько ваших людей и Ворон, убитых моими мужчинами-женщинами. Никто из нас даже не был ранен, – насмешливо сказала Бегущий Орёл, и тому нечего было ответить; он просто стоял и смотрел на неё.

Мужчина справа от него заговорил с ним, и он выпрямился и жестами спросил:

– Вы просили нас встретиться здесь. Мы здесь. Что вы хотите нам сказать?

– Вот что, – ответила Бегущий Орёл, – нам жаль ваших женщин и детей. Вы совершили набег на наш лагерь и забрали наших лошадей, и вы здесь, на нашей земле, убиваете нашу дичь. Но мы вернули наших лошадей, забрали всех ваших лошадей и разбили вас в бою. Теперь мы предлагаем вернуть вам ваших вьючных и тягловых лошадей, чтобы ваши женщины и дети не погибли по дороге обратно на вашу землю.

И вот, когда моя почти сестра сказала это, вождь со злыми глазами раздулся от гнева; он так разозлился, что у него дрожали руки, когда он знаками отвечал:

– Я не приму подарков от черноногих собак. Если среди вас есть тот, кого вы называете вождем, я буду сражаться с ним. Если он падёт, вы вернете нам всех наших лошадей. Если я паду, то мои люди уйдут отсюда пешком; они не примут от вас подарков; о женщинах и детях позаботятся!

– Я принимаю это предложение! Я вождь! Ты будешь сражаться со мной! Я дам тебе коня, и мы будем сражаться верхом, используя вместо оружия только боевые дубинки! – ответила Бегущий Орёл.

– Нет! Нет! Ты не должна этого делать, – сказал я ей; – позволь мне сразиться с ним.

– Или мне! – сказал Рог Вапити.

Вождь с хитрыми глазами снова рассмеялся своим мерзким смехом.

– Я не сражаюсь с женщинами, – жестами сказал он.

– Нет, потому что ты такой большой трус, что даже не осмеливаешься сразиться с ними! Без сомнения, ты прошлой ночью прятался в своем вигваме, пока мы стреляли в твоих людей, – сказала она ему.

Это так разозлило мужчину, что он с громким рёвом подпрыгнул, а когда вернулся на землю, то крикнул на своем языке Бегущему Орлу и знаками повторил:

– Ты заплатишь за это! Женщина-собака, бери свою лошадь и свою боевую дубинку и выйди ко мне, прямо сюда, и я отдам твое тело волкам!

Бегущий Орёл рассмеялась:

– Ты делаешь меня счастливой! Я пришлю тебе лошадь! – ответила она.

– Нет! У нас в лагере есть одна лошадь. Я буду на ней, – сказал он ей. А потом мы расстались с ними.

Возможно, вы можете себе представить, какой переполох поднялся в нашем отряде, когда все узнали, что собирается сделать Бегущий Орёл. Они сказали, что она не должна сражаться с ассинибойнами, и Белый Колчан крикнул:

– Вперёд! Давайте сядем на лошадей, нападём на этот лагерь и уничтожим его прямо сейчас!

– Да! Да! Давайте так и сделаем, и спасём нашего вождя, – кричали они, а потом вдруг замолчали.

Моя почти сестра смотрела на них, и, о, каким серьезным было её лицо, каким укоризненным был её взгляд.

– Я думала, что я глава этого отряда. Я поняла, что это не так, и поэтому я покидаю вас и нарушаю свое слово, данное вражескому вождю. Никогда больше я не поведу свой народ на войну, – сказала она им, взяла свою одежду и оружие и начала садиться на своего скакуна.

В своем возбуждении они забыли, что она согласилась сразиться с вражеским вождем, и что если такое соглашение будет нарушено, то это навлечёт на неё неизгладимый позор. Но теперь, когда она решила уйти от них, они поняли, что она должна сдержать свое слово; они сдались.

– Мы были неправы! – кричали они. – Вернись! Ты сделаешь, как считаешь нужным!

– Да! И если она падёт, я ворвусь прямо в этот лагерь и буду убивать, пока не погибну сам, и моя тень не сможет последовать за её тенью в Песчаные Холмы, – сказал мне Белый Колчан. Он был ужасно взволнован, он говорил очень громко.

Она услышала и повернулась к нему.

– Ты что, безумен? – спросила она. – Разве ты не знаешь, что, если я паду, враг заберёт всех своих лошадей и уйдёт с миром?

Он отвернулся, ничего не ответив, опустив голову и уставившись в землю. Она пристыдила его. И она пожалела об этом; она шагнула к нему, раскинув руки, затем отступила и сказала мне:

– Почти брат, не беспокойся обо мне. У меня есть план; просто смотри и увидишь, что я сделаю с этим вождем ассинибойнов!

– Ну, и что ты с ним сделаешь? – спросил я, но она мне не ответила.

Она взяла свою боевую дубинку и щит, села на своего быстрого скакуна и отправилась навстречу вождю, который уже выезжал из своего лагеря.

Когда они оказались недалеко друг от друга, примерно в сотне шагов или больше, ассинибойн хлестнул своего коня и бросился на мою почти сестру, а она направила на него своего сильного и быстрого коня, намереваясь проскакать слева от него. Вождь поднял свою боевую дубинку и отвел ее далеко назад, готовый ударить её по голове, и она тоже отвела свою дубинку далеко назад, но низко, как раз над бедром своей лошади. Это была дубинка с очень длинной ручкой и очень тяжёлым каменным набалдашником в форме яйца. Они были все ближе и ближе друг к другу, и мы затаили дыхание. И вот они уже рядом. Они встретились, и Бегущий Орёл подняла щит левой рукой, чтобы защитить голову, а правой нанесла внезапный, быстрый удар не по голове вождя, а по макушке головы его коня, и тот упал, словно пораженный ослепительным огнем

Что ж, Бегущий Орёл вскоре перестала преследовать его, развернулась, подняла свою боевую дубинку и медленно поскакала к нам, а мы кричали ей похвалы, пока не охрипли. Она остановила свою лошадь перед нами, подняла руку, призывая к тишине, и сказала:

– Нам пора возвращаться домой. Отделите старых вьючных животных, кобыл и жеребят, которые есть в этом табуне, а остальных мы возьмём.

Это было все, что она сказала. Мы знали, что она не любит, когда её хвалят, потому что она всегда была скромна в своих храбрых поступках. Мы молча сделали, как она нам велела, и ускакали прочь с нашими возвращёнными лошадьми и быстрыми объезженными и необъезженными вражескими лошадьми, более сотни голов. Когда мы приблизились к броду через Маленькую реку, то оглянулись и увидели, что люди в лагере ловят своих кобыл и старых коней и готовятся уходить. Мы думали, что пройдет много времени, прежде чем они или другие представители их племени отважатся прийти в наши охотничьи угодья и красть нашу дичь.

Мы проделали долгий путь до нашего лагеря без дальнейших приключений, и все сердечно приветствовали нас и хвалили за наш успех. Как только ей удалось пробраться сквозь огромную толпу ликующих людей, Бегущий Орёл проскользнула в свой вигвам, приказала своим братьям постоять снаружи на страже, и вскоре на ней было опрятное, чистое женское платье вместо мужского военного наряда. А потом, свежевымытая, с гладко заплетенными длинными волосами, она вошла в наш вигвам и обняла мою мать, а отца поцеловала. Глядя на неё, тихо сидящую рядом с моей матерью, скромную во всех своих поступках и с тихим голосом, вряд ли можно было бы подумать, что это предводительница воинов, мудрая в ведении войны и бесстрашная в бою. Она была настолько скромна, что не захотела рассказывать моим отцу и матери о своей великой победе над вождем ассинибойнов, и мне пришлось рассказать им всю историю об этом и о нашей битве с ассинибойнами и Воронами.

Не успел я закончить рассказ, как нас позвали на пир в вигвам Одинокого Ходока вместе с Белым Колчаном, Рогом Вапити и другими участниками нашего похода, и там мне пришлось снова рассказать обо всем, что произошло на нашем долгом пути к устью Маленькой реки, и снова нас очень хвалили, особенно Бегущего Орла; Одинокий Ходок и один за другим вожди кланов, каждый из которых произносил короткую речь о её храбрости, умении перехитрить врага, а в конце молил богов даровать ей долгую жизнь, крепкого здоровья и счастья. Их молитвы были очень искренними; я видел, как по щекам моей почти сестры катились слёзы, да и мои собственные глаза были далеко не сухими.

Праздник и речи закончились, нас всех позвали наружу, и весь наш отряд покинул свои вигвамы, чтобы вместе с нами участвовать в танце скальпа, вместе с мужчинами, женщинами и детьми, потерявшими родных от рук ассинибойнов. Все танцоры раскрасили свои лица, руки и мокасины в угольно-чёрный цвет, а некоторые из них несли на длинных ивовых палочках, выкрашенных в чёрный цвет, скальпы, которые мы привезли. Они выстроились перед нами в ряд и танцевали медленно, грациозно, в такт песне скальпа, сначала негромкой и печальной, но завершившейся резкими, громкими торжествующими возгласами. И так их мёртвые были отомщены.

После наших долгих пеших и верховых путешествий по тропе войны было очень приятно лежать на мягких лежанках в наших уютных вигвамах, отдыхать, вкусно есть и крепко спать всю ночь напролет. В ту первую ночь после нашего возвращения я приготовился ко сну вскоре после того, как зашло солнце, и его последние красные лучи погасли в небе над вершинами гор. Мои отец и мать отправились в гости, и маленький костёр в вигваме скоро погас. Я уже почти заснул, когда услышал, что на полпути между вигвамами Бегущего Орла и нашим идёт тихий и серьёзный разговор, и я узнал голоса. Белый Колчан снова умолял мою почти сестру стать его женщиной.

– Твои слова ранят, – сказала она ему.

– Ты не любишь меня, – сказал он.

– Именно потому, что я люблю тебя, они и причиняют мне боль; ведь я не могу стать твоей женщиной. Мысль о том, что у нас, возможно, не будет своего вигвама, уже сама по себе плоха; говоря же об этом, ты делаешь это её ещё более невыносимой. А теперь иди и ложись спать, – сказала она ему.

– Я ухожу! Я ухожу! – сказал он и развернулся.

Я услышал, как моя почти сестра тихо плачет, когда она входила в свой вигвам, и, о, как мне было её жаль. Я сказал себе:

– Возможно, со временем боги позволят ей обрести счастье.

Я помолился о том, чтобы увидеть вещий сон, и уснул.

У меня не было никакого сна.

Ранним утром следующего дня одна из сестёр Бегущего Орла пришла в наш вигвам и спросила, не видели ли мы её? Мы не видели.

Девочка заплакала:

– Она ушла! Она переоделась в

Мы отправились осмотреть табун моей почти сестры; ни одна из лошадей не пропала; она ушла пешком. Мы очень беспокоились за неё.

Глава XIV

В Песчаные Холмы

В одном можно было быть уверенным: Бегущий Орёл не ушла воевать, иначе она попросила бы шамана помолиться за неё во время её отсутствия. Я полагал, что она отправилась к пещерам в скалах на реке Двух Талисманов, чтобы там поститься, приносить жертвы богам и молиться о том, чтобы они позволили ей стать женой Белого Колчана. Но я никому об этом не сказал, даже своим матери и отцу. Если она пошла туда, я не хотел бы, чтобы кто-то пошёл за ней, особенно Белый Колчан, потому что боялся, что его печальное лицо и его мольбы могут победить её, и прекрасно понимал, что неподчинение воле богов означало бы для неё конец.

Шли дни. Прошла почти целая луна, и первый зимний снег выбелил землю. Всё больше и больше сёстры и братья Бегущего Орла, а также мои отец и мать беспокоились о её долгом отсутствии, а Белый Колчан, постоянно думавший о ней и молившийся о том, чтобы увидеть ее снова, почти не мог есть и спать и потерял большую часть своей плоти. Я один сохранил мужество, свою веру в то, что она в безопасности и со временем вернётся к нам.

И я был прав. Однажды вечером, после того как теплый чёрный ветер растопил снег на земле, и воздух был почти таким же, как ушедшим летом, входной полог нашего вигвама откинулся, и вошла Бегущий Орёл, опустилась на колени рядом с моей матерью и обняла её.

– А теперь, боги, спасибо, спасибо, что моя почти дочь благополучно вернулась! – воскликнула моя мать.

– То, что я снова вижу тебя здесь, с нами, делает этот вечер одним из самых счастливых в моей жизни! – сказал ей мой отец.

– Почти сестра, – сказал я, – я никогда не сомневался, что ты в безопасности и вернёшься к нам. Я никогда никому об этом не говорил, но я думал, что ты вернулась в ту речную пещеру в скалах, чтобы поститься и молиться.

– Туда я и отправилась, – сказала она нам. – Семь ночей и дней я лежала на накидке, которое оставила там, и клала голову рядом с человеческим черепом, и на седьмую ночь я – моя тень – вышла из моего тела и снова встретилась с Подводными Людьми. И, как и прежде, их старый вождь сказал мне:

– Мы снова приняли твои жертвы и услышали твои молитвы, и снова мы спросили Солнце о тебе; да, мы попросили его позволить тебе сделать то, чего ты так сильно хочешь. Дочь, дитя Людей Земли, вот ответ, который мы получили: «Скажи ей, – сказало оно, – что она должна продолжать жить ради своего народа, а не ради какого-то мужчины; что она должна оставаться девственницей, священной для меня!»

– Ха! – воскликнул мой отец.

–Кай-ю! Почти дочь, как мне жаль тебя, – причитала моя мать.

– Вот что странно: мне почему-то не нужна жалость. Когда я проснулась ближе к утру той седьмой ночью в пещере, я ощутила великий покой; радость от того, что я подчинилась велению Солнца, и силу продолжать повиноваться ему.

Возможно, она сказала бы больше, но как раз в этот момент одна из её сестер подошла к входу в наш вигвам и, увидев ее, прокричала радостную весть о возвращении Бегущего Орла, и слух об этом разнёсся по всему лагерю.

Первым, кто пришел поприветствовать ее, был Белый Колчан. Он вошел и сел рядом со мной, сказав ей:

– Как я рад видеть тебя этим вечером! Думая, что ты умерла, я горевал и оплакивал тебя! Где ты была?

– В речной пещере, – ответила она.

– И у тебя было видение – ты свободна сделать то, что мы хотим? – спросил он, и его глаза засияли надеждой и любовью.

Я заметил, как страдание затуманило ее взгляд, а губы задрожали, когда она ответила:

– Солнце всё ещё требует, чтобы я служила моему народу и ему самому.

И я сказал себе:

– Бедная почти сестра! Один его вид вернул ей всю её любовь. Чем это закончится?

А Белый Колчан! Свет погас в его глазах; казалось, он съёжился и внезапно постарел. Не сказав больше ни слова, он встал и вышел, и никогда еще я не видела такого печального выражения лица, какое было у моей почти сестры, когда она смотрела, как он покидает вигвам.

Я хочу сказать всего несколько слов о той зиме. Гро-вантры остались с нами, и от луны к луне мы продвигались на восток, к новым землям, двигаясь всегда по долине Большой реки, в первую луну лета, и первая луна лета, луна Новой Травы, застала нас в устье Маленькой реки, как раз там, где прошлой осенью мы совершили набег на ассинибойнов.

В то время у Длинных Ножей был торговый пост недалеко от устья реки Вапити, и они хотели торговать с нами[15]. Мы готовились отправиться на север торговать с Красными Куртками, когда в наш лагерь пришли двое белых мужчин и женщина, черноногая-полукровка, жена одного из них. Их послали найти нас и предложить торговать с Длинными Ножами, и они удивились тому, что так быстро нас нашли. Они думали, что мы разбили лагерь где-то в верховьях Большой реки.

Узнав от женщины, что ассинибойны, Вороны и кри прибудут на этот пост торговать – а все они были нашими врагами – некоторые из наших людей стали возражать против того, чтобы отправиться туда, поэтому мы собрали совет, чтобы решить, что следует предпринять. Те, кто этого боялись, ссылались на то, что у нас было очень мало пороха и пуль, у некоторых охотников и воинов не осталось ни одного заряда. Посыльные с поста предложили быстро вернуться и прислать нам несколько тюков того и другого, по цене десять зарядов за бобровую шкурку, и, пересилив нерешительность, мы согласились на это и приготовились снимать лагерь, а посыльные сразу же поспешили домой, чтобы вовремя доставить нам груз.

Вот так и получилось, что, может быть, дней через десять, получив боеприпасы, два наших племени – гро-вантры все ещё были с нами, как вы помните – спустились с равнины в большую долину чуть выше устья реки Вапити. Недалеко от нижнего её конца, и недалеко от берега Большой реки, стоял

Мы спустились вниз и разбили лагерь прямо над постом, недалеко от реки. Не успели мы поставить свои вигвамы, как вождь торговцев послал сказать нашим вождям, главным воинам и знахарям, чтобы они пришли пировать и курить с ним, и мы надели наши военные наряды, накрасились, взяли оружие и отправились на пост. Перед ним стояло множество наших врагов, которые пристально смотрели на нас, и мы так же пристально смотрели на них. Бегущий Орёл и я шли рядом в хвосте нашей колонны. Я заметил, что, когда мы оказались на глазах наших врагов, стоявших сразу за большими воротами поста, ассинибойны указали на неё и зашептались; те, кто знал, вероятно, говорили другим:

– Вот она, женщина-воин, которая посчитала ку на нашем вожде!

Что бы они ни говорили, слова передавались из уст в уста и знаками, и Вороны, кри и ассинибойны не смотрели ни на кого, кроме неё. У них были жадные, жаждущие глаза. Никогда, никогда они не видели женщину такую красивую, такую грациозную, какой она была в своем великолепном мужском военном наряде. Она ответила на их пристальные взгляды холодным и суровым взглядом, с легкой презрительной улыбкой на губах, и заставила их одного за другим опустить глаза, но только до тех пор, пока она не прошла мимо; затем они повернулись и уставились ей вслед еще пристальнее, чем прежде.

Мы вошли в ворота поста, где нас встретили вождь торговцев и его люди, провели в большой зал и усадили на стулья. Он передал нам большую трубку из красного камня, уже набитую, и наши знахари раскурили её и после коротких молитв передали по кругу, чтобы каждый по очереди смог затянуться.

Затем поднялся вождь торговцев и произнес небольшую речь.

– Я рад, – сказал он, – что вы сегодня со мной. Я хочу всегда оставаться другом с вами, племенами черноногих, и с вами, гро-вантрами, и хочу, чтобы вы все были моими друзьями. Я прошу вас торговать со мной, а не с Красными Куртками с севера, потому что я дам вам гораздо больше за ваши меха и шкуры, чем они. Кроме того, я хочу сказать вам вот что: не бойтесь своих врагов, пока стоите здесь. Я предупредил их, что направлю свои четыре пушки на их лагеря и уничтожу их, если они попытаются напасть на вас или каким-либо образом вам досаждать. Я надеюсь, что вы сделаете так: все ваши пять племён соберутся и заключат прочный мир друг с другом.

Женщина-полукровка перевела нам его слова. Когда он закончил говорить, Одинокий Ходок встал, и она перевела его речь белым. Он сказал:

– Мы рады быть с вами в этот день и надеемся стать вашими друзьями и торговать с вами с этого времени и все лета, которые настанут. Вы просите нас заключить мир с нашими врагами, которые здесь стоят. Такого мы не можем даже представить: в них нет правды. Вам не нужно было угрожать им своей пушкой: у нас достаточно пороха и пуль, хороших луков и стрел, и наши сердца сильны. Мы готовы сражаться со всеми тремя племенами одновременно, если они на нас нападут.

Ну, дальше были еще речи. Для нас был устроен великолепный пир, и, наконец, несколько людей вождя торговцев пришли, пошатываясь под грузом подарков для нас; каждый из нас получил по дорогому одеялу, немного табака, красной краски и нож, а каждый из главных вождей получил ружьё. А потом мы отправились домой, договорившись, что начнем торговать нашими мехами на следующее утро.

На протяжении всего нашего визита к главному торговцу я заметил, что он не может отвести глаз от моей почти сестры, но я ничего не сказал об этом ни ей, ни кому-то другому. В тот вечер женщина-полукровка пришла к нам вместе со своим мужчиной и до поздней ночи не говорила ни о чем и ни о ком, кроме вождя торговцев. По ее словам, он был богат. Кроткий, но очень храбрый. Совсем недавно, охотясь на бизонов, он и его люди подверглись нападению военного отряда Разделённых Волос, и он собственноручно убил пятерых из них, а остальных прогнал прочь. Любая женщина, которая вышла бы за него замуж, несомненно, была бы счастлива. У нее всегда было бы всё, что она хотела бы носить и есть, и ей никогда не пришлось бы работать: его мужчина готовил и убирал в комнатах.

Моя почти сестра слышала её, но не обращала особого внимания на эти разговоры. По выражению её глаз я понял, что мысли её были заняты другим. Из всех присутствующих я один видел, к чему клонит эта женщина. День за днём торговля продолжалась, и вечер за вечером женщина приходила к нам и говорила только о вожде торговцев, его добром сердце и храбрости. А потом, вечером последнего дня нашей торговли, пришла женщина, нагруженная одеялами, синей и красной материей, бусами, браслетами и серьгами, разложила их перед моей почти сестрой и сказала:

– Бегущий Орёл, вот что сказал мой вождь, храбрый и добрый торговец: «Это мои скромные подарки тебе, прекраснейшая из всех женщин. Стань моей женщиной, и всё, что есть у меня, будет твоим. Я люблю тебя».

– Женщина-полукровка, передай это своему белому вождю, – ответила моя почти сестра. – Я дала обет Солнцу. Я никогда не стану его женщиной. Я возвращаю ему подарки.

И, сказав это, она покинула нас и отправилась в свой вигвам.

Женщина-полукровка, снова укладывая подарки и закидывая их за спину, сказала:

– Она, должно быть, сумасшедшая, если отказывает великому белому вождю, величайшему из всех вождей, белых или краснокожих, на этих равнинах. Дала клятву Солнцу! Ха! Что такое Солнце? Это всего лишь огненный шар, а вовсе не бог! Я знаю это, потому что так сказал мне великий белый вождь.

– Женщина, немедленно покинь мой вигвам! Ты не должна говорить здесь плохое о Солнце. Стыдись! Ты отреклась от учения своей матери и веришь тому, что говорят тебе белые. Уходи! Быстро исчезни с моих глаз, – крикнула моя мать, и та ушла, не сказав больше ни слова.

На следующий день мы свернули лагерь и отправились к подножию наших великих гор, к Хребту Мира. Путь туда был долгим, и мы двигались медленно, останавливаясь то тут, то там на несколько дней, и так добрались к реке Двух Талисманов к луне Спелых Ягод. Всю дорогу мы собирали и

Нам всем было так интересно смотреть, как она с помощью нескольких мужчин из нашего общества Храбрецов представляет, как она преследовала и била вождя, что мы не заметили появления незнакомцев, пока одна пожилая женщина не крикнула:

– О, смотрите! Тут какие-то чужие люди!

Я обернулся и увидел прямо за собой вождя торговцев Длинных Ножей, женщину-полукровку, её мужчину и других людей с поста в устье реки Вапити! Старый Одинокий Ходок поспешил поприветствовать их, как и младшие вожди, и их проводили в вигвам Одинокого Ходока, устроили пир и сказали, что это их дом, пока они будут оставаться с нами. Они оставили своих оседланных и тяжело нагруженных вьючных лошадей в дальнем конце лагеря, и их привели к входу в большой вигвам, освободили от ноши и позаботились о них.

Вечером того же дня, с заходом солнца, в лагере закончились четырехдневные церемонии большой хижины Солнца. Немного позже мы собрались в нашем вигваме – мои отец и мать, Бегущий Орёл, Белый Колчан и я. Мы только что закончили ужинать, когда входной полог откинулся, и вошли вождь торговцев, женщина-полукровка и четверо его людей, все с тяжелыми тюками в руках. Мой отец оказал им радушный приём и усадил на почётные места, набил трубку, раскурил её, передал другим, и мы пустили её по кругу. Затем – женщина-полукровка переводила – мой отец и вождь белых вождь поговорили о всяких незначительных вещах – дичи, погоде, и где какое племя находится. Затем, после того как была выкурена вторая трубка, белый вождь сказал что-то женщине-полукровке, и она один за другим открыла тюки и разложила рядом с собой красивые одеяла, бусы, красную и синюю ткань, браслеты, серьги, краски и большую связку белых шкурок ласки.

Когда она покончила с этим – а было там всего столько, что стоило сотни лошадей – то вождь белых посмотрел на Бегущего Орла и через переводчика сказал ей:

– Подумай, как сильно я тебя люблю! Когда вы покинули пост в устье реки Вапити, ты оставила позади моё печальное сердце. Постоянно думая о тебе, любя тебя, желая тебя, я не мог ни спать, ни есть, ни делать то, что должен был делать каждый день. Поэтому я проделал весь этот долгий путь, чтобы попросить тебя пожалеть меня. Я прошу тебя быть моей женщиной и таким образом помочь мне обрести покой. Сделай меня счастливым, и я сделаю счастливой тебя. Эта куча вещей – твоя; это ничто по сравнению с тем, что я дам тебе, если ты станешь моей женщиной.

По мере того, как полукровка переводила его слова, я видел, что Белый Колчан злился все больше и больше, и, наконец, он не выдержал и перебил его:

– Белый человек, ты не имеешь права…

Но укоризненным взглядом и движением руки Бегущий Орёл заставила его замолчать и сказала вождю торговцев:

– Белый человек, вождь, я верю, что ты испытываешь ко мне те чувства, о которых говоришь, и мне жаль тебя, потому что ты испытываешь ко мне, то и я испытываю к другому, и из-за того, что мы можем быть не более чем братом и сестрой, наши сердца переполнены горечью. Вождь, боги запрещают мне выходить замуж. Я уходила далеко, в какие ужасные места, о которых не могу тебе сказать, постилась, приносила жертвы, молилась о том, чего так хочу: о моём мужчине, о своём вигваме, о детях; и боги всегда отвечали: «Нет! Ты не должна выходить замуж!» Вождь белых людей, мне жаль, что ты напрасно проделал весь этот долгий путь!

– Когда есть надежда, путь не кажется долгим. Но теперь он окажется очень долгим, – ответил он. – Но я рад, что пришел. Я должен был увидеть тебя и сам просить о том, о чем просил. Я ухожу. На сердце у меня очень грустно. Но я хочу, чтобы ты познала счастье. Я надеюсь, что однажды боги даруют тебе то, о чем ты их просишь.

С этими словами он встал и вышел, а женщина-полукровка и его люди последовали за ним.

– Подожди! Ты забыл! Вернись и возьми эти одеяла и остальное! – крикнула им вслед моя почти сестра.

Мы слышали, как женщина-полукровка переводила, вождь что-то сказал, а затем она ответила:

– Бегущий Орёл, белый вождь говорит, что все эти вещи принадлежат тебе. Делай с ними, что хочешь, потому что он не сможет забрать их обратно.

Моя почти сестра посмотрела на огромную гору подарков, и на её глаза навернулись слезы.

– Я не могу оставить себе ни одного из них, – сказала она моей матери, – потому что это всегда будет напоминать мне о несчастье этого мужчины и о моем собственном!

А потом, через некоторое время, обращаясь скорее к себе, чем к нам, она сказала:

– Но я не буду несчастна! Я буду счастлива, если сделаю так, как велят мне боги!

Пятнистая Накидка, младший брат, моя история о Бегущем Орле и тех давно минувших днях подходит к концу. Ты говоришь, что можешь изложить её на бумаге, чтобы её могли прочитать те, кто придёт после нас. Я надеюсь, что ты так и сделаешь. Не за горами то время, когда дети наших детей больше не будут говорить на нашем языке, а со смертью нашего языка исчезнут все наши рассказы о прежней жизни. Младший брат, ты прожил эту жизнь с нами, и я хочу, чтобы ты написал всё об этом. Напиши всё о том времени, когда нам принадлежала вся эта великая страна, покрытая бизонами. Напиши о счастливой жизни, которую мы вели. Пиши о храбрости наших мужчин, доброте наших женщин и, прежде всего, о наших богах, чтобы дети наших детей, читая это, могли вернуться к единственной истинной вере, вере своих отцов. Обещай, что сделаешь это!

– Старший брат, я обещаю, что сделаю это! – ответил я.

Старик удовлетворенно вздохнул и продолжил:

– Так вот, лето и зима сменяли друг друга, а мы всё бродили по нашей великой стране и хорошо жили, поскольку дичи было много. Иногда мы торговали с Красными Куртками, иногда

Лето за летом Бегущий Орёл водила большие отряды наших воинов против разных племён, которые причиняли нам зло, и они всегда возвращались, распевая победную песню, и приносили с собой скальпы, лошадей и имущество, захваченное у врага. Белый Колчан продолжал жить с нами, и он всегда, как обычно и я, присоединялся к отрядам, которые возглавляла моя почти сестра. Он больше не говорил с ней о том, что всегда было в его сердце, о своей великой любви к ней, потому что оставил всякую надежду на то, что боги когда-нибудь позволят им поставить свой вигвам. Всё, что он для неё делал, было поступками любящего, великодушного брата. Хотя она никогда не упоминала об этом, я уверен, что моя почти сестра никогда не теряла надежды на то, что боги когда-нибудь позволят ей сказать Белому Колчану: «Наконец-то я свободна! Возьми меня!» Как бы то ни было, всякий раз, когда мы разбивали лагерь где-нибудь в стране Двух Талисманов, она снова уходила в речную пещеру в скале, приносила богатые жертвы богам, постилась и молилась о том, чего хотела больше всего – о свободе жить с мужчиной, которого она любила и который любил её. И всегда она возвращалась к нам тихо, с легкой грустной улыбкой на губах, и ничего не говорила нам о своих снах, о своих видениях, и мы знали, что боги все еще говорят, что они им нужна.

Однажды летом, когда мы разбили лагерь на Двух Талисманах, у нижней части Нижнего озера, Плоскоголовые напали на отряд из десяти наших охотников, которые были в горах, убили их всех и увели четырёх женщин и трёх маленьких девочек, которые пошли с нами, чтобы помочь разделать мясо и принести его домой. Нападение произошло в сумерках, и другой наш охотник, возвращавшийся домой с дальнего холма, увидел вспышки и услышал звуки выстрелов, прибежал в лагерь и поднял тревогу. Мы бросились туда и нашли оскальпированных мертвецов и мёртвого воина Плоскоголовых, и похоронили наших погибших на ближайших деревьях, затем вернулись домой и собрали совет, на котором было решено преподать Плоскоголовым урок, который они никогда не забудут. Мы прождали около пятнадцати дней, а затем двинулись по тропе через горы; нас было четыреста пятьдесят человек, во главе с Бегущим Орлом.

Перевалив через вершину хребта, мы свернули с тропы и, сопровождаемые разведчиками, день за днём спускались по густо поросшим лесом склонам западной стороны великих гор. Во второй половине четвертого дня после начала спуска с вершины мы добрались до ровной, покрытой редким лесом местности, лежащей между крутыми предгорьями и озером Плоскоголовых, и незадолго до наступления темноты к нам пришли наши разведчики и сообщили хорошие новости: прямо перед нами был лагерь плоскоголовых, насчитывающий около сотни вигвамов! Мы остановились прямо там, поужинали сушёным мясом, а потом наши шаманы достали свои трубки, и мы все принесли жертвы богам и помолились об успехе в предстоящей битве. Когда с этим было покончено, мы все надели свои боевые наряды и головные уборы и собрались вокруг Бегущего Орла, ожидая её последних наставлений.

Она сказала:

– Старшие и младшие братья, это будет не просто ночной набег на табуны врага: это будет настоящая битва; мы здесь для того, чтобы наказать Плоскоголовых так, чтобы прошло много времени, прежде чем они снова отважатся выйти на наши равнины. Мы не хотим, чтобы погибли женщины или дети, и чтобы не допустить этого, мы подойдём поближе к лагерю, дождемся рассвета, а затем нападём на него. Что скажете – подходит ли вам этот план?

Так и было. При ярком лунном свете мы двинулись дальше и вскоре увидели лагерь; он был разбит у ручья, протекавшего через обширную прерию, и находился недалеко от окружавшего прерию густого соснового леса. Мы обошли по дуге и остановились на опушке леса, не более чем в сотне шагов от ближайших вигвамов. Сотни лошадей, прекрасных лошадей, были привязаны в лагере, лошадей, которые вскоре должны будут стать нашими лошадьми, говорили мы друг другу.

Для меня это была самая длинная ночь в моей жизни. Я не мог уснуть. На сердце было очень тяжело. В нём поселился страх, и я не мог этого понять. Мы были большим отрядом, сильным отрядом, и я не сомневался в том, что мы выиграем эту битву. И я не боялся умереть; если бы завтра пришло моё время уходить, что ж, значит, пришло моё время; ведь намного лучше умереть в бою, чем в постели после долгой и мучительной болезни. Почему же тогда мной овладело странное чувство страха – или предчувствия того, что произойдёт что-то ужасное? Я сказал Белому Колчану о том, что я чувствовал, и он ответил, что чувствует то же самое. Мы сидели рядом с моей почти сестрой, завернувшейся в накидку и спавшей беспокойным сном, часто вздрагивая и жалобно вскрикивая, что говорило о том. что она видит плохие сны. И это ещё больше угнетало меня.

Наконец-то рассвело, и когда небо на востоке окрасилось в красный цвет, из ближайшего к нам вигвама вышла пожилая женщина, огляделась по сторонам, взяла охапку дров, вошла в вигвам и развела огонь. Начали появляться другие женщины, которые собирали хворост и ходили за водой. Затем, когда костры в вигвамах хорошо разгорелись, начали выходить мужчины и отпускать своих лошадей пастись в прерию. Именно этого мы и ждали – чтобы в лагере не было лошадей; они помешали бы нам провести быструю атаку. Несколько самых молодых воинов из нашего отряда отправились собирать лошадей и охранять их для нас, пока не закончится битва.

Теперь мы стояли длинной шеренгой посреди леса, Бегущий Орёл примерно в центре. Внезапно она закричала:

– Сейчас!

И с нашим боевым кличем мы ворвались в лагерь.

Я и по сей день вижу, как женщины и дети в лагере, визжа и плача, бегут к ручью и лесу на противоположном берегу, а мужчины выбегают из вигвамов, чтобы защитить их. Мы все дальше и дальше врывались в лагерь, сначала стреляя во всех, кто оказывал нам сопротивление, а затем

Немного было тех, кто в конце концов оторвался от нас и бежал через ручей вслед за своими женщинами. Вокруг нас лежали груды мёртвых. Мы смотрели на них и друг на друга, и двадцать голосов закричали:

– Где Бегущий Орёл?

– Вон там, в той куче, – ответил нам молодой воин. – Она убила того высокого, крепкого мужчину, и когда она свалила его, другой враг напал на неё сзади, и она упала и умерла без борьбы. Я убил того, кто ударил её.

Мы бросились туда, куда он указал. Юноша был прав! Там лежала моя почти сестра, перед ней лежал мертвый враг, а позади неё – тот, кто отнял у неё жизнь! Я едва мог поверить своим глазам. Белый Колчан опустился рядом с ней на колени, повернул её голову, заглянул ей в глаза, а затем, выпрямившись, воскликнул:

– Бегущий Орёл, ты не пойдешь одна по тропе к унылым Песчаным Холмам!

И с этими словами он вонзил нож себе в сердце, упал рядом с ней и умер, не сказав больше ни слова, умер с прекрасной улыбкой на лице, крепко сжав её холодную руку.

Младший брат, о чем еще говорить? О том, как наша великая победа над врагом внезапно обернулась глубоким и долгим трауром! Здесь я должен закончить свой рассказ, ибо горе охватывает меня, когда я думаю о смерти моей почти сестры. Я больше не могу говорить.

КОНЕЦ

Примечания

1

Красные Куртки, или компания Гудзонова Залива – в Маунтин форте, на Саскачеване, а Американская Меховая компания – в форте Юнион, в устье Йеллоустоуна, или реки Вапити, как называют её черноногие.

2

Джеймс Доусон, агент Американской Меховой компании

3

Замечательный Вождь

4

Река Джудит, как назвали её Льюис и Кларк

5

Мальчик-девочка

6

Было две Медвежьих реки. Одна была та, которую Льюис и Кларк назвали рекой Мариас, а другую – рекой Устричных Раковин. Речь здесь идёт о последней.

7

Главный приток реки Устричных Раковин.

8

Мне всё равно! Мне всё равно! Мне всё равно!

9

Созвездие Большая Медведица

10

Калиспелсы

11

Сан-Ривер, Солнечная река

12

Черника или голубика

13

Авторская заметка. Рассказчик тут не ошибается. Распущенные и на солнце волосы черноногих и других северных племён тёмные, с медным отливом, но не чёрные. Заплетённые в косы они выглядят чёрными при любом освещении.

14

Гризли

15

Форт Юнион, пост Американской Пушной компании