Моя единственная религия: Грех для Верховного

Глава 1

Аматариэль Джулианна Кортес

Моя единственная религия: Грех для Верховного

Пронизывающий холод, въедающийся прямо в кости, от которого не спасала ни плотная ткань одежд, ни адреналин, бешено стучащий в висках.

Я бежала сквозь густой бамбуковый лес, не разбирая дороги. Влажные стебли хлестали по лицу, оставляя саднящие царапины, ноги вязли в раскисшей от ливня земле. Дыхание с хрипом вырывалось из горящих легких, отдавая медью на языке.

«Нельзя останавливаться. Если остановлюсь — мне конец».

Мой разум все еще отказывался принимать реальность происходящего. Еще утром я была обычной девушкой, заснувшей с популярной новеллой в руках, а теперь… теперь я задыхалась от боли в чужом теле, спасаясь от толпы разъяренных заклинателей.

Чжэн Хуаньси, самая ненавистная демоница Поднебесной. Именно в ее теле я очнулась полчаса назад, обнаружив себя посреди разгромленного постоялого двора с мечом, приставленным к горлу. Мне едва удалось вырваться, использовав какой-то защитный артефакт, который я нащупала в рукаве этих роскошных, но теперь изодранных в клочья одежд.

Память прошлой владелицы тела пульсировала в голове обрывочными, болезненными вспышками. Я знала, что мои преследователи — праведные адепты клана Цинъюнь. И я знала, что они не возьмут меня в плен. Демонов не судят. Их уничтожают на месте, развеивая душу, чтобы не допустить перерождения.

Над головой, разрывая пелену дождя, вспыхнули росчерки голубого света. Это были духовные мечи. Они прочесывали лес с воздуха.

— Оцепить восточный склон! — раздался сверху многократно усиленный духовной энергией ци голос, от которого завибрировали листья бамбука. — Она ранена, ее даньтянь поврежден! Эта тварь не могла уйти далеко!

Я прикусила губу до крови, подавляя стон, и рухнула на колени под раскидистые корни старого дерева. Мой даньтянь, средоточие энергии, действительно горел адским пламенем. Каждое движение отзывалось спазмом в меридианах. Демоническая ци внутри меня бунтовала, хаотично выплескиваясь наружу черными искрами, которые выдавали меня, как зажженный фонарь в безлунную ночь.

Нужно было спрятаться. Но где демону укрыться в горах, кишащих праведными заклинателями?

Я подняла глаза, смахивая с ресниц тяжелые капли дождя, смешанные с грязью. Сквозь прорехи в бамбуковой роще, на самой вершине скалы, возвышался монументальный храмовый комплекс. Его многоярусные крыши с загнутыми карнизами, украшенными фигурами мифических зверей, слабо мерцали защитным барьером. Даже отсюда, за несколько ли, я чувствовала подавляющую, кристально чистую ауру этого места.

Храм Белого Лотоса, обитель аскетов. Место, где молятся богам и где земля пропитана священной энергией до такой степени, что любой нечисти там становилось дурно.

«Самое опасное место — всегда самое безопасное»,— пронеслась в голове лихорадочная мысль. Ни один праведный заклинатель в здравом уме не станет искать предводительницу демонов в личной обители Верховного Жреца. Они даже не посмеют потревожить покой этого места обыском без веских причин.

Выбора не было, если останусь в лесу — меня найдут через четверть стражи.

Я закрыла глаза и, вспоминая обрывки знаний Чжэн Хуаньси, начала жестокий процесс запечатывания собственных меридианов. Это было похоже на то, как если бы я голыми руками пыталась загнать бушующее пламя в крошечный стеклянный сосуд. Я вонзила пальцы в акупунктурные точки на груди и животе, блокируя поток демонической ци. Боль была настолько ослепительной, что в глазах потемнело. Я едва не потеряла сознание, когда последняя печать встала на место.

Теперь я не демоница. Теперь я просто изломанная, смертельно раненая девушка без капли духовной энергии. Обычная смертная.

Я стянула с себя приметные верхние одежды карминового шелка, оставив лишь простые нижние штаны и рубаху, которые уже успели пропитаться грязью до неузнаваемости. Зачерпнув горсть сырой земли, я безжалостно растерла ее по лицу, шее и волосам, скрывая бледность кожи и красоту прежней владелицы тела. Никто не должен узнать в этой перемазанной нищенке грозу заклинательского мира.

Подъем по тысяче каменных ступеней, ведущих к Храму, превратился в пытку. Дождь усилился, превращаясь в сплошную стену воды. Я цеплялась за скользкие камни сбитыми в кровь пальцами, подтягивая свое непослушное тело все выше и выше. Каждый шаг давался с таким трудом, словно к ногам привязали по тяжелому валуну.

Когда я, наконец, достигла массивных деревянных ворот, украшенных медными заклепками, мои силы иссякли. Защитный барьер Храма слегка мерцал в пелене дождя. Запечатав свою ци, я смогла пройти сквозь него, хотя кожу обожгло, словно крапивой — остатки святости этого места все еще сопротивлялись моей истинной сути.

Ворота были приоткрыты — должно быть, монахи не ждали угрозы в такую ночь или барьер считался достаточной защитой. Я скользнула в щель, оказавшись на просторном внутреннем дворе, вымощенном белым нефритом. По краям двора стояли бронзовые курильницы высотой в человеческий рост. Дождь смывал пепел, но густой, тяжелый аромат сандала и сосновой смолы все равно висел в воздухе, проникая в легкие и заставляя мою подавленную демоническую сущность болезненно сжиматься.

Я поползла в сторону ближайших строений, стараясь держаться в густой тени колонн. Мне нужно было найти одежду служанки или послушницы, спрятаться в сарае или в кладовой — где угодно.

Но судьба, забросившая меня в этот мир, явно имела на мой счет другие, куда более жестокие планы.

Очередной приступ боли скрутил тело так внезапно, что я споткнулась о высокий порог и с приглушенным вскриком ввалилась в ярко освещенное помещение.

Двери за моей спиной мягко, но непреклонно захлопнулись под порывом сквозняка.

Я замерла, вжимаясь грязным телом в идеально чистый деревянный пол. Сердце застучало быстрее. Это была не кладовая. И не комнаты слуг.

Просторный зал утопал в мягком, приглушенном свете магических жемчужин, вправленных в резные деревянные панели под потолком. Воздух здесь был не просто чистым — он казался густым от сконцентрированной духовной энергии, светлой и пронзительно холодной. В центре зала, на небольшом возвышении, курились благовония в изящной нефритовой чаше.

А за завесой из полупрозрачного белого шелка, спадающего с потолка, кто-то был.

Тень человека, сидящего в позе лотоса. Идеально ровная спина, широкие плечи. Вокруг него не было ни единого звука, даже его дыхание казалось несуществующим.

Мои инстинкты взвыли дурным голосом. Аура, исходящая от этого человека, была настолько подавляющей, могущественной и бесстрастной, что мне захотелось немедленно вжаться в пол и перестать существовать.

Верховный Жрец Цзян Хаоян, живое божество этого мира.

«О боги, только не он. Кто угодно, но только не он»,— в панике подумала я, медленно, по миллиметру пытаясь отползти назад к дверям.

Я замерла, не смея даже дышать.

Порыв ветра колыхнул шелковые занавеси, и ткань скользнула в сторону. Я наконец смогла рассмотреть его.

Он был пугающе, невыносимо идеален. Многослойные одежды цвета первого снега лежали вокруг него безупречными складками, не испорченные ни единой пылинкой. Длинные черные волосы, перехваченные простой, но явно бесценной нефритовой заколкой, струились по спине. Тонкие, аристократичные черты лица казались высеченными из мрамора величайшим мастером: высокие скулы, прямой нос, четко очерченные губы, плотно сжатые в линию.

В его длинных, изящных пальцах мерно перекатывались четки из темного сандалового дерева.

Щелк. Щелк. Звук сталкивающихся бусин отдавался в моей голове.

Мужчина медленно открыл глаза. Светлые, почти прозрачные радужки смотрели прямо на меня. В них не было ничего человеческого — ни капли сострадания к израненной, грязной оборванке, ввалившейся в его святилище. Взгляд божества на жалкое насекомое.

— Как ты прошла сквозь барьер? — его тонкие губы едва дрогнули, но голос заполнил все пространство комнаты, давя на плечи невидимой тяжестью.

Я судорожно сглотнула. Если я заговорю, если начну оправдываться — он раскусит меня в два счета. Демоническая гордость, остатки которой еще жили в этом теле, или малейшая фальшь в тоне выдадут меня.

Действовать нужно было быстро. Я вспомнила свой план. Раненая, немая служанка. Жертва обстоятельств.

Вместо ответа я издала сдавленный, жалкий всхлип, сотрясаясь всем телом, и изо всех сил ударилась лбом о гладкие доски пола. Раз, другой. Я вложила в этот жест весь свой неподдельный страх перед смертью, всю ту боль, что разрывала мои запечатанные меридианы. Я поползла к нему, оставляя на идеальном полу влажный след из грязи, дождевой воды и собственной крови, сочащейся из ссадин.

Щелк. Щелк. Четки в его руках замерли.

Я остановилась в нескольких чи от края его возвышения. Ближе подползать было нельзя — его духовная аура просто раздавила бы меня. Я сжалась в комок, обхватив плечи дрожащими руками, и подняла на него взгляд полных слез глаз. Я беззвучно открывала и закрывала рот, словно пыталась что-то сказать, но из горла вырывалось лишь мычание и хрип, указывая свободной дрожащей рукой в сторону дверей, откуда пришла.

«Помоги. Спаси. Умоляю».

Я транслировала это всем своим существом. Моя грязная, перепачканная рука застыла в воздухе, словно моля о милосердии.

Цзян Хаоян смотрел на меня сверху вниз. Его лицо оставалось маской холодного нефрита. Я чувствовала, как его духовное чутье скользнуло по мне — прохладное, невесомое касание, изучающее мою суть. Сердце пропустило удар. Увидит ли он печати? Почувствует ли демоническую скверну под слоем грязи?

Мгновение тянулось вечность. Дождь барабанил по крыше храма, словно отсчитывая последние удары моего сердца.

— Смертная, — наконец произнес он. Слово прозвучало как констатация факта. Ни презрения, ни жалости. — Твои меридианы закрыты, а тело полно скверны мирских недугов.

Я мысленно выдохнула, едва не потеряв сознание от облегчения. Мои печати выдержали. Грязь и кровь замаскировали остатки чужеродной ауры. Для него я была просто искалеченной девушкой, спасающейся от бандитов или диких зверей.

Он медленно поднялся. Его белые одежды шелестели, словно крылья журавля. Он возвышался надо мной, непреодолимый и чистый, как горная вершина.

— Храм Белого Лотоса — не место для мирской суеты. Уходи.

Слова упали тяжелыми камнями. Он даже не смотрел на грязь, которую я принесла в его святилище. Ему было просто все равно.

Отчаяние придало мне сил. Если он выгонит меня сейчас — я труп. Я бросилась вперед, игнорируя обжигающую боль в животе, и, прежде чем он успел отстраниться, мои перепачканные в крови и земле пальцы вцепились в край его белоснежного одеяния.

Воздух в комнате мгновенно потяжелел.

Цзян Хаоян замер. Я почувствовала, как едва заметно дрогнула ткань в моих руках. Он не ударил меня, не отбросил потоком ци, но температура в зале резко упала, а его ледяной взгляд опустился на мои грязные пальцы, оскверняющие святость его одежд.

Я не отпускала, смотрела на него снизу вверх, роняя слезы, и мотала головой, мыча от ужаса, отказываясь уходить. Мои пальцы сжались на белом шелке только крепче, оставляя на нем уродливые, темные пятна.

Это было святотатство, непростительная дерзость.

— Отпусти, — его голос стал на полтона ниже, вибрируя скрытой, дремлющей угрозой.

Я зажмурилась, готовясь к удару, который прервет мою едва начавшуюся вторую жизнь, и в отчаянии прижалась лбом к его сапогам.

Тишина, лишь звук бешено стучащего сердца в моих ушах.

Спустя несколько мучительно долгих мгновений я услышала тихий вздох. Ткань мягко, но непреклонно выскользнула из моих ослабевших пальцев.

— Останься во внешнем дворе, — слова прозвучали глухо. — Утром послушники решат твою судьбу. А до тех пор... не смей попадаться мне на глаза.

Когда я осмелилась поднять голову, его уже не было в зале. Лишь запах холодного сандала и темные пятна моей крови на идеальном белом полу напоминали о том, что Верховный Жрец только что совершил ошибку, которая будет стоить ему всего.

Глава 2

Утро в горах Цинлун наступило не с первыми лучами солнца, а с протяжным, глубоким гулом бронзового колокола. Этот звук, казалось, исходил из самых недр земли, вибрируя в костях и заставляя остатки запечатанной демонической ци внутри меня болезненно сжиматься.

Я с трудом открыла отяжелевшие веки. Все тело затекло и ломило так, словно по мне проехалась повозка, запряженная быками. Ночь, проведенная на голых плитах внешнего двора, под ледяным горным ветром, дала о себе знать: горло саднило, а каждый вдох отдавался тупой болью в ребрах.

Но я была жива.

Повернув голову, осмотрелась. Дождь прекратился, оставив после себя густой, молочно-белый туман, который сейчас медленно сползал по черепичным крышам павильонов. Храм Белого Лотоса просыпался.

Я лежала на том же месте, где меня оставил Верховный Жрец — в тени массивной колонны у бокового входа во внешний двор. Всю ночь я вслушивалась в каждый шорох, боясь, что адепты клана Цинъюнь все же решатся нарушить границы храма. Но защитный барьер оставался безмятежным, мерцая в предрассветных сумерках легким перламутровым светом.

«Он позволил мне остаться»,— эта мысль пульсировала в голове, принося одновременно облегчение и первобытный ужас.

Цзян Хаоян… Одно лишь воспоминание о его ледяных глазах, лишенных малейшего намека на человечность, заставляло меня дрожать сильнее, чем утренний холод. В новелле, которую я читала в прошлой жизни, он описывался

Послышались легкие, ритмичные шаги. Я поспешно опустила голову на сложенные руки, принимая позу забитого, напуганного зверька.

Из тумана вынырнули две фигуры в скромных серых одеждах послушников. Их волосы были гладко зачесаны и скреплены простыми деревянными шпильками. Один из них нес деревянное ведро с водой, другой — метлу из прутьев.

— Говорю тебе, старший брат Лю, на южном склоне ночью видели вспышки духовных мечей, — вполголоса произнес тот, что был помладше. — Праведные кланы кого-то загоняли.

— Не нашего ума дело, — строго оборвал его старший. — Пока барьер Храма Белого Лотоса цел, мирские распри нас не касаются. Наша забота — чистота двора перед утренней медитацией Верховного...

Он осекся, остановившись как вкопанный. Вода в его ведре плеснула через край, упав на белый нефрит темными каплями.

Я замерла, сжавшись в комок. Послушники смотрели на меня во все глаза. Еще бы: на священных плитах, которые они выскребали до блеска, лежало нечто, состоящее из засохшей грязи, изодранных лоскутов ткани и запекшейся крови.

— Во имя милосердного Будды, — выдохнул младший, роняя метлу. — Что это? Человек?

Старший послушник нахмурился, его рука инстинктивно легла на деревянный амулет, висевший на поясе. Осторожно, словно боясь, что я брошусь на него, он сделал шаг вперед.

— Эй! — окликнул он меня. — Кто ты такая? Как ты миновала защитный барьер?

Я медленно, с показным трудом приподнялась. Мои волосы, спутавшиеся в грязный колтун, скрывали половину лица. Я широко раскрыла глаза, наполняя их слезами и неподдельным страхом, и затрясла головой.

— Ты ранена? — голос послушника смягчился, когда он заметил темные пятна на моей изодранной рубахе. — Ты умеешь говорить?

Я снова замотала головой, издав жалкий, гортанный звук, и попятилась назад, вжимаясь спиной в холодное дерево колонны. Мои руки дрожали, когда я скрестила их на груди в защитном жесте.

— Она немая, старший брат, — прошептал младший, подходя ближе. — Посмотри на ее одежды. Должно быть, она из той деревни у подножия горы, которую на прошлой неделе разорили горные разбойники. Бедняжка. Должно быть, духи предков привели ее к нашему барьеру, и он пропустил ее из-за отсутствия в ней злого умысла.

«Если бы ты знал, сколько злого умысла покоится в моем запечатанном даньтяне, ты бы уже поседел»,— мрачно подумала я, но внешне лишь заскулила и спрятала лицо в ладонях.

— Не трогай ее, — велел старший. — Я доложу Настоятелю Внешнего Двора. Пусть он решает.

Ожидание длилось недолго, но для меня оно растянулось на целую вечность. Когда к нам приблизился тучный монах в более темных, добротных одеждах, солнце уже начало пробиваться сквозь туман, окрашивая двор в золотистые тона. Настоятель Внешнего Двора окинул меня цепким, недовольным взглядом. В отличие от наивных юнцов, в его глазах читался прагматизм и подозрительность.

— Немая, говорите? Без духовных корней? — он сложил руки на внушительном животе. — Барьер не пропускает тех, чье сердце полно тьмы. Но это не значит, что Храм — приют для каждой бродяжки. У нас здесь святое место, а не богадельня.

Я поняла, что сейчас меня выставят за ворота. Паника ледяными когтями впилась в сердце. Я бросилась в ноги Настоятелю, хватаясь за подол его рясы. Я плакала, беззвучно разевая рот, и указывала скрюченными пальцами на восток, туда, где находилась сожженная деревня, а затем прижимала ладони к груди, моля о спасении.

— Убери руки, нечистая! — Настоятель брезгливо отдернул ткань. — Выставите ее за ворота и дайте пару лепешек, чтобы не умерла с голоду на спуске!

Послушники с виноватыми лицами шагнули ко мне. Мой разум лихорадочно искал выход. Снять печати и перебить их? Нет, Цзян Хаоян почувствует всплеск демонической ци в то же мгновение. Бежать? Куда?

И в этот миг мир вокруг замер.

Воздух внезапно стал тяжелым и морозным, словно в разгар лета наступила глубокая зима. Гул голосов стих, пение птиц в ветвях сосен оборвалось. Туман, стелившийся по земле, закрутился крошечными вихрями и припал к плитам двора.

Настоятель и оба послушника мгновенно побледнели. Они развернулись в сторону главных внутренних ворот, упали на колени и низко поклонились, касаясь лбами холодного нефрита.

— Приветствуем Верховного Жреца! — их голоса слились в благоговейный шепот.

Я не смела поднять головы, оставаясь распластанной на земле, но краем глаза увидела Его.

Цзян Хаоян спускался по мраморным ступеням внутреннего двора. В свете утреннего солнца он казался существом из другой реальности. Его многослойные белые одежды, вышитые серебряными нитями, складывающимися в узоры плывущих облаков, не касались земли — он ступал так легко, словно парил в цуне над поверхностью. Ни единой складки на ткани, ни одного выбившегося волоска из идеальной прически, скрепленной нефритовой заколкой.

От него исходила аура такой первозданной, невыносимой чистоты, что мне, запертой в теле демоницы, захотелось содрать с себя кожу. Это было не физическое давление, а духовное превосходство, заставляющее все живое вокруг склоняться в трепете.

Он остановился в нескольких шагах от нас. Знакомый звук перекатывающихся сандаловых бусин разрезал звенящую тишину. Щелк. Щелк.

— В чем причина суеты перед утренней медитацией? — его голос был спокойным и тихим.

Настоятель Внешнего Двора, не поднимая головы, торопливо забормотал:

— Прошу простить недостойных, Ваше Святейшество! Эта нищенка... она как-то проникла сквозь барьер ночью. Она немая и грязная, вероятно, из разоренной деревни. Мы собирались выпроводить ее за ворота, чтобы ее вид не оскорблял ваш взор.

Тишина, последовавшая за его словами, длилась так долго, что я успела попрощаться с жизнью трижды.

Я чувствовала на себе взгляд Цзян Хаояна. Прохладный, проницательный, он скользнул по моей сгорбленной фигуре, задержался на сбитых в кровь руках и грязных волосах. Мои запечатанные меридианы ныли под этим взглядом, умоляя выпустить тьму наружу, но я держала их мертвой хваткой.

«Только бы не узнал. Только бы не почувствовал».

Цзян Хаоян медленно перевел взгляд на Настоятеля.

— Ты намеревался выставить калеку за ворота храма, зная, что в лесах бесчинствуют дикие звери и разбойники? — в его бесстрастном голосе не было осуждения, но Настоятель вздрогнул так, словно его ударили плетью.

— Ваше Святейшество... Храм Белого Лотоса —

— Милосердие Будды не выбирает, на кого пролиться светом, — произнес Цзян Хаоян. Его слова звучали как непреложная истина, высеченная на камне. — Храм не закрывает двери перед теми, кто слаб и ищет убежища. Если барьер не отверг ее, значит, в ней нет демонической скверны.

Я мысленно поблагодарила древнего демона-прародителя за то, что техника сокрытия ци, которой владела Чжэн Хуаньси, оказалась настолько совершенной. Даже Верховный Жрец, чье духовное чутье превосходило человеческие пределы, был обманут.

Или... нет?

Внезапно я почувствовала странное покалывание на кончиках пальцев. Аура Цзян Хаояна на мгновение изменилась. В идеальной глади его энергии промелькнула крошечная, едва заметная рябь сомнения. Он сделал полшага ко мне.

Я перестала дышать.

Его взгляд на секунду задержался на моем затылке. Я нутром чуяла, что он что-то подозревает. Что-то в моем запахе? В том, как я дышу? Он был слишком проницателен. В новелле говорилось, что Цзян Хаоян не терпит лжи, он видит кармические нити людей.

Но он остановился. В конце концов, Верховный был пленником собственных обетов. Обет сострадания не позволял ему убить или изгнать смертную калеку только из-за смутного, ничем не подкрепленного подозрения.

— Отмойте ее, — приказал Верховный Жрец, отворачиваясь. Его белые одежды взметнулись, подняв легкий ветерок, который пах снегом и сандалом. — Дайте ей одежды послушницы и работу во внешнем дворе. Пусть метет дальние лестницы. И проследите, чтобы она не приближалась к внутренним павильонам.

— Слушаюсь, Ваше Святейшество! — хором выдохнули монахи.

Когда белая тень Цзян Хаояна растворилась в утреннем тумане, напряжение, сковывавшее двор, наконец спало. Настоятель шумно выдохнул, утирая пот со лба широким рукавом, и сердито зыркнул на меня.

— Слышала приказ Верховного? Боги смилостивились над тобой, ничтожная. Вставай! Ли, отведи ее к старой госпоже Ван на купальни для слуг. И чтобы я не видел ни пятнышка грязи на ее лице, когда она возьмет в руки метлу!

Младший послушник потянул меня за рукав. Я послушно встала, изображая хромоту, и поплелась за ним, низко опустив голову.

Внутри меня бушевал ураган эмоций. Я сделала это. Проникла в святая святых и получила официальное право находиться здесь.

Но радости не было. Оказавшись в купальне, представлявшей собой небольшую пристройку с деревянными бадьями и горячей водой из горных источников, я осталась одна. Старая госпожа Ван, сварливая женщина, выдала мне стопку серой ткани и велела поторопиться.

Скинув изодранные лохмотья, я подошла к мутному медному зеркалу, висевшему на стене.

Из отражения на меня смотрела незнакомка. Грязь и кровь скрывали истинные черты, но стоило мне начать смывать их горячей водой, как правда обнажилась.

Чжэн Хуаньси была пугающе, дьявольски красива. Это была не та нежная, светлая красота, которую воспевали поэты праведных кланов. Это была манящая, губительная эстетика ночного цветка. Кожа бледная, почти светящаяся в полумраке. Губы от природы яркие, словно лепестки красного лотоса. А глаза... глубокие, темные, миндалевидные, с уголками, чуть приподнятыми вверх. Даже сейчас, полные усталости и страха, они излучали скрытый магнетизм.

«Если кто-нибудь из старших монахов хорошо рассмотрит это лицо — меня могут узнать. Описание внешности предводительницы демонов наверняка гуляет по всем постоялым дворам»,— с тревогой подумала я.

Я приняла решение, отмыла тело от грязи, чтобы не вызвать подозрений в неповиновении приказу Жреца, но когда дело дошло до лица, я действовала иначе. Я собрала со дна бадьи немного серой золы и тщательно, но незаметно втерла ее в щеки и под глаза, создавая иллюзию болезненной тени и изможденности. Волосы, длинные и густые, как черный шелк, я безжалостно скрутила в тугой, некрасивый узел на затылке, спрятав их блеск. Губы я нарочно искусала, пока они не покрылись ранками, скрывая их естественный яркий цвет.

Облачившись в грубую, колючую серую рубаху и широкие штаны, которые были мне велики на два размера, я снова взглянула в зеркало. Теперь оттуда смотрела забитая, изможденная служанка без возраста и племени. Идеальная маскировка.

Выйдя во двор с бамбуковой метлой в руках, я получила свое первое задание. Мне поручили мести тысячу ступеней, ведущих от внешнего двора к горному перевалу. Это была тяжелая, изнурительная работа, особенно для тела с заблокированными меридианами, но я была рада. Это отдаляло меня от внутренних павильонов и от проницательного взгляда Цзян Хаояна.

Весь день я монотонно водила метлой по камням, погружаясь в собственные мысли. Моя ситуация была крайне нестабильной. Я не могла использовать магию даже для лечения собственных внутренних ран, иначе меня обнаружат. Я должна была играть роль немой дурочки 24 часа в сутки.

И самое главное — я должна была держаться как можно дальше от Верховного Жреца.

В новелле говорилось, что он не просто монах. Он — орудие небес. Человек, чье предназначение — искоренить тьму. Его обет безбрачия и отказа от эмоций давал ему неимоверную духовную силу. Если Жрец узнает, кто я такая, он убьет меня, не моргнув глазом, просто потому, что таков порядок вещей.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая вершины гор в кроваво-красный цвет. Я вытирала пот со лба, опираясь на древко метлы, когда легкое дуновение ветра принесло знакомый, леденящий душу запах сосновой смолы и сандала.

Я замерла, не смея поднять голову.

Цзян Хаоян стоял на верхней площадке лестницы, примерно в сотне шагов от меня. Он не смотрел в мою сторону, его лицо было обращено к заходящему солнцу, глаза закрыты, а пальцы привычно перебирали темные бусины четок. Он совершал вечернюю медитацию стоя, впитывая чистую энергию небес.

На фоне алеющего неба его белая фигура казалась нереальной и чужой для этого мира.

Я смотрела на него из-под полуопущенных ресниц, и странное, непрошеное чувство шевельнулось в моей груди. Это был не страх, а болезненное осознание контраста. Он — абсолютный свет, стоящий на вершине мира. Я — абсолютная тьма, прячущаяся в его тени, сжимая в руках грязную метлу.

В этот момент, словно почувствовав мой взгляд, Цзян Хаоян открыл глаза. И, несмотря на расстояние, его светлый, пронзительный взор точно вонзился в меня.

Я поспешно опустила голову, уткнувшись взглядом в серые камни, и начала яростно мести и без того чистую ступеньку, чувствуя, как по спине стекает холодный пот.

«Он ничего не знает. Он ничего не видит»,— повторяла я про себя как мантру.

Глава 3

POV Цзян Хаоян

Путь к Великому Дао подобен восхождению на ледяную гору босиком.

Я знал это с тех самых пор, как сделал свой первый вдох в стенах Храма Белого Лотоса. Меня не воспитывали как человека. Меня растили как сосуд для божественной воли. Верховный Жрец не имеет права на страх, гнев, радость или скорбь. Мои эмоции — это рябь на поверхности воды, а вода должна оставаться недвижимой, чтобы в ней могло отразиться само Небо.

Павильон Одинокой Луны, моя личная обитель на самой вершине пика Цинлун, всегда был местом абсолютной тишины. Здесь, на высоте, куда не долетали птицы и где воздух был настолько разряженным и пропитанным духовной силой, что обычный смертный задохнулся бы, я проводил свои дни и ночи.

Утро началось привычно. За два шичэня до рассвета я покинул ложе из ледяного нефрита тысячелетней выдержки. Этот камень вытягивал из тела малейшие искры тепла, замораживая саму суть человеческого естества. Боль от холода, пронзающая меридианы каждую ночь, давно стала моим верным спутником, напоминанием о том, что плоть — лишь временная оболочка, требующая сурового контроля.

Я облачился в чистые нижние одежды, затем накинул верхний халат из лунного шелка. Ткань, сотканная из нитей духовных шелкопрядов, скользнула по плечам, не издав ни звука. Заколов волосы гладкой нефритовой шпилькой, я опустился на колени перед бронзовой курильницей в центре зала.

Щелчок огнива, тонкая струйка дыма потянулась к потолку. Сандал, смешанный с толченой корой духовной сосны. Этот запах очищал разум, выгоняя из головы любые образы, оставляя лишь пустоту.

Я закрыл глаза, складывая руки в мудре созерцания, и начал медленно опускать свое сознание в духовное море.

Дыхание замедлилось. Один вдох на сотню ударов сердца. Моя внутренняя ци, чистая и холодная, как горный ручей, плавно потекла по меридианам, совершая большой небесный круг. Я расширил свое восприятие, сливаясь с барьером Храма, чувствуя каждую каплю росы на листьях бамбука в нижнем лесу, каждое биение сердец послушников в их кельях. Все было упорядочено. Все было правильно.

Мир звучал как идеально настроенный цинь.

Пока в эту мелодию не вплелась фальшивая нота.

Мои брови, вопреки моей воле, едва заметно дрогнули. Я усилил концентрацию, пытаясь отсечь помеху, но она была слишком... навязчивой.

Это был запах.

Сквозь густой, священный аромат сандала в Павильон Одинокой Луны просочилась тончайшая, почти неразличимая нить чужеродного аромата. Ветер принес его с нижних ярусов горы.

Я не должен был обращать на него внимания. Мирская суета полна запахов: пот, земля, дым очагов. Но этот запах цеплялся за мое восприятие, словно репейник за шелк. В нем была сырая земля, щелок, которым стирают одежду слуг во внешнем дворе, и... что-то еще. Что-то теплое, сладковатое, вибрирующее отчаянной, животной жаждой жизни. Словно под слоем грязи и пепла скрывался раздавленный плод дикого персика, истекающий соком.

Этот запах пульсировал пульсом смертного существа, напоминая о грязи, болезнях, крови и тех низменных инстинктах, от которых я очищал себя десятилетиями аскезы.

«Смертная девка, пришедшая вчера ночью»,— мысль всплыла в сознании, четкая и холодная.

Вчера, когда она ввалилась в мой зал для медитаций, оставляя на идеальном белом полу следы нечистот и крови, я должен был испепелить ее на месте. Одно движение пальца — и ее никчемная жизнь оборвалась бы, а храм сохранил бы свою чистоту.

Но я этого не сделал.

Защитный барьер Храма Белого Лотоса — творение первых патриархов. Он не пропускает тех, в чьем сердце таится злой умысел, и сжигает дотла носителей демонической ци. Раз эта искалеченная, жалкая тварь смогла проползти сквозь завесу, значит, небеса сочли ее безвредной.

А еще... ее прикосновение.

Пальцы непроизвольно сжали сандаловые четки, когда память услужливо подкинула образ. Она смотрела на меня снизу вверх, измазанная в собственной крови, и ее грязные руки вцепились в край моих одежд. В тот миг я почувствовал не просто отвращение. Я почувствовал странный, обжигающий импульс, прошедший сквозь ткань прямо в мои меридианы. Словно капля кипятка упала на ледяную гладь озера.

Это было непозволительно.

Щелк. Большая сандаловая бусина перекатилась под большим пальцем. Я открыл глаза. Медитация была безнадежно испорчена. Зеркало моего разума, которое должно было оставаться безупречно гладким, покрылось рябью из-за одной единственной пылинки.

Я плавно поднялся на ноги. Одежды опали идеальными складками, скрывая под собой тело, на котором не было ни грамма лишней плоти — лишь тугие мышцы и застарелые, бледные шрамы от небесных молний, которые я принимал во время прорывов на новые стадии духовного развития.

Подойдя к резному окну, выходящему на южную сторону, я окинул взглядом свои владения. Туман уже рассеялся под лучами утреннего солнца. Сотни павильонов, соединенных парящими мостами, утопали в зелени.

Мой взгляд, усиленный духовной энергией, без труда преодолел расстояние в несколько ли и опустился на Лестницу Тысячи Ступеней.

Там была она.

Маленькое, серое пятно на фоне белого камня. Она медленно, методично водила бамбуковой метлой по ступеням. Ее движения были неуклюжими и тяжелыми. Девчонка прихрамывала на правую ногу — видимо, сказались ночные травмы. Серые одежды послушницы висели на ней, как на огородном пугале, а волосы были стянуты в уродливый, растрепанный узел.

Она была воплощением мирского уродства и слабости. Ни духовных корней, ни внутренней силы. Просто еще одно насекомое, копошащееся в пыли у подножия божественной горы.

Так почему я продолжаю смотреть на нее?

Я наблюдал, как она остановилась, опираясь на метлу, и тыльной стороной грязной ладони вытерла лоб. В этом жесте было столько тяжелой, земной усталости, что мне на секунду показалось, будто я сам ощутил соленый вкус пота на губах.

Мое дыхание сбилось, всего на долю мгновения, но сбилось.

Гнев. Крошечная, едва зарождающаяся искра гнева вспыхнула в моем даньтяне. Я гневался не на нее. Я гневался на себя. Как мог я, Верховный Жрец, достигший стадии Зарождения Божества, позволить жалкой калеке нарушить мой покой? Как смел ее запах проникать в мои покои? Как смел ее образ отвлекать меня от созерцания вечности?

— Нелепость, — произнес я вслух. Мой голос в пустом павильоне прозвучал резко.

Я закрыл окно, закрывая от себя вид на внешние лестницы, и развернулся спиной к свету.

Мне нужно было наказать себя. Очистить разум от скверны, которую я по небрежности впустил внутрь.

Подошел к стене, где на подставке из черного дерева покоился Цзяньсюэ — мой духовный меч. Меч, не знавший поражений, клинок, карающий тьму. Одно его присутствие излучало морозную ауру, способную заморозить кровь в жилах обычного человека.

Я

— Обет Безмятежности, — прошептал я, и мои пальцы начали быстро складывать печати.

Я направил поток собственной ледяной ци внутрь себя, заставляя ее двигаться в обратном направлении. Это была техника наказания, используемая старейшинами для усмирения бунтующего духа. Энергия, подобная тысяче невидимых игл, впилась в мои меридианы. Боль была ослепительной, пронзающей от макушки до кончиков пальцев. Тело инстинктивно напряглось, на лбу выступила холодная испарина, но я не позволил себе издать ни звука. Лишь крепче сжал челюсти, пока во рту не появился металлический привкус.

«Плоть — это иллюзия. Чувства — это яд. Дао — это все».

Я повторял мантру очищения сердца, пока боль не выжгла из разума все посторонние мысли, все запахи и образы. Пока не осталась только пустота.

Когда я закончил, солнце уже стояло в зените. Я медленно поднялся, чувствуя приятную слабость в очищенном теле. Рябь на поверхности воды исчезла. Озеро моего разума снова стало гладким и неподвижным зеркалом.

Девушка, метущая ступени — лишь иллюзия, испытание, посланное небесами для проверки моей твердости. Я не обращу на нее внимания. Она останется внизу, в грязи, где ей и место, а я продолжу свой путь к вершине.

Я поправил сбившуюся складку на рукаве и покинул павильон. Сегодня мне предстояло читать лекцию старшим адептам о природе кармических связей. Я расскажу им о том, как важно не привязываться к мирскому, как важно отсекать любые нити, связывающие с суетой.

Я был уверен в своих словах. Абсолютно уверен.

Но я еще не знал, что кармический узел, завязанный прошлой ночью, когда грязные пальцы вцепились в мой белый шелк, уже начал стягиваться на моей шее. И никакая ледяная ци не сможет разрубить эту нить.

Глава 4

Жизнь во Внешнем Дворе Храма Белого Лотоса подчинялась безжалостному ритму, похожему на мерные удары деревянной рыбы-муюй в руках старого монаха.

Прошло пять дней с тех пор, как я стала безымянной немой уборщицей. Пять дней, слившихся в одну бесконечную череду боли, усталости и унижений. Мои руки покрылись жесткими мозолями и кровоточащими трещинами.

Пробуждение за стражу до рассвета. Ледяная вода из горного ручья, от которой сводило пальцы. Две пресные паровые булочки и плошка жидкой рисовой каши на весь день. А затем — работа. До тех пор, пока солнце не скроется за пиком Цинлун, и тени не поглотят ступени, которые я должна была выскребать до идеальной чистоты.

Иногда, стирая кровь со сбитых коленей после мытья плит, я истерично смеялась про себя. О, если бы старейшины праведных кланов, рыщущие сейчас по всей Поднебесной в поисках предводительницы демонов, увидели это зрелище! Великая и ужасающая Чжэн Хуаньси, чье имя пугало детей от северных пустошей до южных морей, ползает на коленях, оттирая птичий помет с белого мрамора, и кланяется каждому встречному юнцу в серых одеждах.

Это было жалко и невыносимо, но это была цена моей жизни.

Мой запечатанный даньтянь стал моим главным врагом и единственным спасением. Каждый раз, когда послушники нарочно толкали меня в плечо, проходя мимо, или когда сварливая госпожа Ван окатывала мои ноги грязной водой из лохани за недостаточно усердную стирку, моя демоническая гордость взвивалась на дыбы. Внутри меня рычал дикий зверь, требуя выпустить ци, разорвать их хрупкие смертные шеи, утопить этот праведный двор в крови.

Но я лишь опускала голову ниже, пряча пылающий ненавистью взгляд под сальными, спутанными прядями, и покорно сжималась в комок. Я падала в грязь, пачкала лицо, лишь бы не выдать ни единого движения, свойственного воину. Я стала тенью, ничтожеством. Идеальная маскировка.

Впрочем, главная угроза исходила не от послушников.

Каждый вечер, когда над горами разливался закат, я чувствовала Его. Цзян Хаоян будто становился частью самого воздуха. Даже не видя Верховного Жреца, я ощущала это пугающее, давящее присутствие чистой духовной силы. От одного этого ощущения мои печати начинали болезненно пульсировать, словно тьма внутри меня билась в агонии от близости абсолютного света. Я старалась держаться как можно дальше от Внутреннего Двора, мела самые отдаленные тропы, пряталась в густых зарослях бамбука, когда слышала звон колокольчиков на одеждах старших адептов.

Но у судьбы, как известно, жестокое чувство юмора.

На шестой день моего пребывания в храме, во Внешнем Дворе стало шумно. Готовилось большое подношение духам-покровителям гор. Послушники носились с корзинами духовных фруктов, рулонами драгоценного шелка и чашами с рисом. Меня, как самую бесправную служанку, гоняли с поручениями с удвоенной силой.

— Эй, немая! — резкий окрик Настоятеля Внешнего Двора заставил меня вздрогнуть и выронить тряпку, которой я полировала медную курильницу.

Он стоял на ступенях, вытирая пот с красного лица. У его ног покоился массивный ларец из темного, тяжелого дерева, украшенный защитными рунами.

— Живо иди сюда! — приказал он, нетерпеливо махнув рукой. — Госпожа Ван слегла с ломотой в костях, а остальные послушники заняты в Зале Предков. Понесешь это к Лунным Вратам. И только посмей уронить! Это благовония из корня Тысячелетнего Духовного Лотоса. Одна щепка стоит больше, чем вся твоя никчемная жизнь.

Я послушно засеменила к нему, низко кланяясь. Лунные Врата были границей. Чертой, отделявшей Внешний Двор от Внутреннего — личной обители Цзян Хаояна и высших старейшин. Слугам запрещалось переступать этот порог под страхом сурового наказания плетьми.

Стоило мне приблизиться к ларцу, как мне стало дурно. Защитные руны на дереве излучали такую концентрированную светлую ци, что она обжигала меня даже сквозь печати. Для праведного заклинателя этот аромат был бы слаще небесного нектара, но для моего демонического нутра он был ядом.

Я ухватилась за кованые ручки. Ларец оказался невероятно тяжелым, словно внутри лежали свинцовые слитки. Мои ослабевшие, лишенные духовной поддержки мышцы жалобно скрипнули. Сцепив зубы, чтобы не издать стон, я подняла ношу. Колени дрожали, спина мгновенно покрылась липким потом.

— Неси аккуратно! Оставишь у Лунных Врат на каменной подставке, старший брат Лю заберет, — бросил Настоятель и поспешил прочь.

Путь к границе дворов превратился в пытку. Каждый шаг отдавался болью в спине. Древесина ларца, пропитанная светлой энергией, казалось, нагревалась в моих руках, обжигая ладони даже сквозь грубую ткань рукавов. Дыхание со свистом вырывалось из легких, а перед глазами плясали темные пятна.

«Соберись, Хуаньси. Настоящая хозяйка тела выжила в Яме Десяти Тысяч Змей, ты не умрешь от ящика с благовониями»,— подбадривала себя мысленно, стирая пот со лба плечом.

Наконец,

Осталось всего десять шагов, восемь, пять.

Я сосредоточилась исключительно на подставке, мечтая лишь о том, как сброшу эту адскую тяжесть.

И потому я не заметила, как изменился воздух.

Внезапно температура резко упала. Щебетание птиц оборвалось, знакомый, пронзительно чистый запах сосновой смолы и сандала накрыл меня ледяной волной.

Из-за арки Лунных Врат, в сопровождении двух склонившихся старейшин, вышел Цзян Хаоян.

Он был в парадных одеждах, предназначенных для церемоний. Белоснежный шелк струился вокруг его высокой фигуры, расшитый серебряными журавлями, которые казались живыми. На его голове покоилась сложная серебряная корона, скреплявшая длинные темные волосы. Его лицо было маской из безупречного, бесстрастного нефрита. Глаза, светлые и пугающе спокойные, смотрели сквозь этот мир, не задерживаясь на мирской суете.

Паника накрыла меня с головой. Я не должна была быть здесь в этот момент. Мой вид, мой запах пота и отчаяния — это осквернение его пути.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее разума. Я попыталась резко уйти с дороги, отступить в сторону, упасть на колени, как и полагалось ничтожной служанке.

Но я не рассчитала вес ларца и слабость собственного истощенного тела.

Моя правая нога, все еще ноющая после ночного забега по горам, подвернулась на гладком камне. Тяжелый деревянный ящик с благовониями с силой дернул меня вперед. Пальцы, сведенные судорогой, разжались.

Время замедлилось.

Я видела, как драгоценный ларец, содержащий тысячелетние духовные корни, медленно заваливается набок, готовый рухнуть на белоснежные плиты и разлететься в щепки у самых ног Верховного Жреца. Ужас парализовал меня. За уничтожение такого подношения Настоятель забьет меня палками насмерть.

Я в отчаянии бросилась вперед, вытягивая руки в безнадежной попытке поймать ларец.

И тут белая тень скользнула навстречу.

Цзян Хаоян двигался так быстро, что человеческий глаз не мог зафиксировать это движение. Никакой магии, никакого всплеска ци — лишь абсолютное, сверхчеловеческое совершенство физического тела.

Он не стал использовать телекинез. Возможно, из-за святости благовоний, требующих бережного обращения, или просто действуя на рефлексах воина. Его рука в широком белом рукаве метнулась вперед. Длинные, изящные пальцы перехватили тяжелый ларец в воздухе, всего в цуне от земли, легко, словно пушинку.

Но в этот же самый миг я, падая вперед по инерции, выставила руки.

Моя грязная, покрытая мозолями и ссадинами кисть с силой врезалась в его ладонь.

Кожа к коже.

Вспышка.

В момент соприкосновения наших рук меня пронзило разрядом такой чистой, обжигающей энергии, что я едва не задохнулась. Мои запечатанные демонические меридианы взвыли от боли, столкнувшись с его божественной аурой. Я отдернула руку с таким воплем, словно сунула ее в котел с кипящим маслом, и тяжело рухнула на колени, содрав кожу об камни.

Но то, что произошло с Цзян Хаояном, было куда страшнее.

Идеальный, бесстрастный Верховный Жрец вздрогнул. Это было мимолетное, но абсолютно явное движение — судорога, прошедшая по его безупречному телу. Ларец в его руке опасно накренился, он едва удержал его.

Его светлые глаза, всегда смотревшие в пустоту Дао, резко распахнулись и впились в меня. В них не было равнодушия. В его взгляде пылало потрясение, смешанное с чем-то темным и нечитаемым.

Я, сжавшись на земле и прижимая к телу пульсирующую болью руку, подняла на него полный ужаса взгляд. Воздух вокруг нас сгустился до такой степени, что стало тяжело дышать. Я чувствовала, как от него исходит волна ледяного, подавляющего холода — не духовной защиты, а чего-то дикого, инстинктивного.

Он смотрел на свою руку. На то место, где моя кожа коснулась его пальцев. На белой, безупречной коже медленно проступало покраснение, будто от настоящего физического ожога.

Старейшины, застывшие позади него, побледнели.

— Ваше Святейшество! — пискнул один из них, бросаясь вперед и падая на колени. — Эта презренная осквернила вас! Позвольте мне...

— Назад.

Одно слово. Тихое, но прозвучавшее как раскат грома. Старейшина замер, подавившись воздухом.

Цзян Хаоян медленно опустил ларец на каменную подставку. Его движения были плавными, но в них сквозило неестественное напряжение. Он спрятал обожженную руку в складках широкого рукава, стиснув ткань так крепко, что побелели костяшки пальцев.

Его взгляд снова опустился на меня. Я перестала дышать. Если он сейчас решит проверить мою ци, если его духовное чутье пробьет мои ослабленные печати...

Но он не стал этого делать. Его грудная клетка тяжело поднялась, словно ему не хватало воздуха.

— Никто не должен переступать порог Павильона Одинокой Луны, — произнес он, не оборачиваясь к старейшинам. Его голос звучал хрипло, утратив свою привычную чистоту.

— Но, Ваше Святейшество, церемония подношения... — робко начал второй старейшина.

— Проведите ее без меня, — отрезал Цзян Хаоян. — Мой дух осквернен мирской суетой. Я ухожу в закрытую медитацию. До тех пор, пока не очищусь.

Верховный резко развернулся. Его белые одежды взметнулись, едва не задев мое лицо. Я видела, как он уходил по парящему мосту обратно к своему павильону. Его шаг был все таким же ровным, но в его прямой спине читалось нечто похожее на... бегство.

Верховный Жрец сбежал от одного прикосновения служанки.

Когда его белая фигура скрылась в тумане, я наконец смогла сделать судорожный вдох. Мое сердце бешено колотилось в груди. Я сидела на холодных плитах, прижимая к груди саднящую руку, и не могла отвести взгляд от того места, где он только что стоял.

Старейшины суетились вокруг ларца, бросая на меня взгляды, полные презрения и гнева, но никто не посмел тронуть меня после слов Жреца.

Я опустила глаза на свою ладонь. Кожа в том месте, где мы соприкоснулись, горела. Это был не просто физический жар. Казалось, крошечная искра его божественной ци проникла под мою кожу и теперь медленно, неотвратимо жгла меня изнутри, угрожая расплавить мои печати.

Я прикусила искусанную губу до крови.

«Что это было?»

Я знала, что он соблюдает обеты чистоты, знала, что избегает прикосновений. Но эта реакция... Это был не просто гнев на нарушение правил. Это был испуг. Испуг человека, который всю жизнь строил вокруг себя ледяную стену, и вдруг обнаружил в ней брешь.

Тогда я еще не понимала, что эта случайная искра стала началом пожара, который сожжет дотла не только Храм Белого Лотоса, но и весь этот праведный мир.

Но в тот момент я знала лишь

Я медленно поднялась, подобрала выпавшую из-за пояса тряпку и, хромая сильнее обычного, побрела обратно во Внешний Двор, чувствуя на спине тяжелые взгляды послушников.

Дни шли за днями. Павильон Одинокой Луны оставался безмолвным. Верховный Жрец заперся, наказывая себя строгим постом. Ни еды, ни воды, ни звука. Говорили, что он читает сутры очищения сутками напролет, истязая свое тело ледяной ци, чтобы смыть с себя скверну одного единственного мгновения.

И с каждым днем этого пугающего безмолвия страх внутри меня рос, сворачиваясь в ледяной ком. Потому что хищник, запертый в клетке собственных запретов, становится лишь опаснее, когда чувствует запах крови.

Глава 5

С того дня, как моя ладонь коснулась руки Цзян Хаояна, прошло семь дней.

Семь долгих, мучительных дней и ночей, в течение которых Павильон Одинокой Луны оставался запечатанным барьером тишины. Никто не смел нарушить покой Верховного Жреца, добровольно ушедшего в суровую аскезу.

А я сгорала заживо.

След от его прикосновения на моей правой руке не исчез. Напротив, он превратился в бледное, едва заметное глазу, но невыносимо болезненное пятно. Это был не ожог от огня. Это была частица его божественной, пронзительно чистой ци, которая вошла под мою кожу и теперь медленно, пульсирующими толчками билась о барьеры моих запечатанных демонических меридианов. Каждую ночь, прячась в тесной каморке для слуг, я до крови кусала губы, концентрируя остатки воли на том, чтобы удержать печати. Если эта светлая искра прорвется внутрь — моя демоническая суть вспыхнет, как сухой тростник, и я сгорю изнутри дотла.

«Какая ирония,— думала я, оттирая очередную каменную ступень влажной тряпкой. —Меня не убили праведные мечи клана Цинъюнь, но я могу умереть от случайного касания святого, потому что его чистота для меня ядовитее мышьяка».

Храм Белого Лотоса жил своей размеренной жизнью. Слухи о служанке, посмевшей уронить ларец с подношениями и разгневавшей Верховного, ходили среди послушников, но Настоятель Внешнего Двора, к моему величайшему облегчению, не стал меня наказывать. Видимо, гнев Цзян Хаояна напугал его настолько, что он предпочел вообще не вспоминать о том инциденте, сделав вид, будто меня не существует. И меня это полностью устраивало.

Но спокойствие в этом мире всегда было лишь иллюзией перед бурей.

Это случилось на исходе часа Обезьяны. Солнце начало клониться к западным вершинам, окрашивая небосклон в тревожные багровые тона. Я как раз закончила мести двор у северных ворот, когда воздух вдруг тяжело завибрировал.

Защитный барьер Храма, обычно невидимый глазу, вспыхнул ослепительным серебристым светом по всему периметру горного пика.

Я замерла, выронив метлу. Сердце пропустило удар, а затем забилось как сумасшедшее.

В небе над Храмом Белого Лотоса, разрезая облака, появились вспышки. Десятки заклинателей на парящих духовных мечах кружили над священной территорией, словно стая хищных стервятников. Их одежды цвета лазурного неба, расшитые серебряными облаками, не оставляли сомнений.

Клан Цинъюнь, мои преследователи. Те самые, от которых я сбежала в первую ночь.

По двору прокатился гул встревоженных голосов. Послушники бросали работу, сбегаясь к главным воротам. Настоятель Внешнего Двора, тяжело дыша, вышел на площадь, на ходу поправляя сползающую набок шапочку.

— Что происходит? Как они смеют тревожить покой священной горы?! — возмущенно кричал он, хотя в его голосе явственно слышался страх.

Я попятилась назад, в спасительную тень густой глицинии, обвивающей колонны. Мой инстинкт самосохранения вопил: беги, прячься, заройся в землю. Но бежать было некуда. Барьер не выпустит меня незаметно, а любое движение привлечет внимание. Мне оставалось лишь сжаться в комок, натянуть на лицо грязные пряди волос и молиться всем демоническим праотцам, чтобы моя маскировка выдержала.

С пронзительным свистом несколько старших заклинателей клана Цинъюнь пробили облака и плавно опустились прямо перед мерцающим куполом барьера, у главных ворот. Впереди стоял высокий мужчина с надменным лицом, испещренным тонкими шрамами — верный признак того, что он прошел через множество битв. В его руках покоился массивный меч в ножнах, украшенных лазуритом.

Старейшина Линь. Я помнила его из воспоминаний прошлой владелицы тела. Жестокий, фанатичный охотник на нечисть, чьи руки были по локоть в крови демонов.

— Откройте врата! — его голос, усиленный ци, раскатился над двором, заставив младших послушников заткнуть уши. — Клан Цинъюнь преследует великое зло. Предводительница демонов скрывается на этих землях!

Настоятель Внешнего Двора побледнел, но сделал шаг вперед, сложив руки в защитном жесте.

— Старейшина Линь, вы забываетесь! — крикнул монах, стараясь звучать твердо. — Это Храм Белого Лотоса, обитель Верховного Жреца. Ни одно зло не может пересечь наш защитный барьер. Ваша дерзость оскорбляет священную землю!

Лицо заклинателя исказила презрительная усмешка. Он поднял вверх левую руку, в которой сжимал сложный артефакт — диск из черного металла, испещренный рунами, стрелка которого бешено вращалась, указывая прямо на гору.

— Компас Ищущего Духа не лжет! — отрезал старейшина. — Ауру этой твари не спутать ни с чем. Она была смертельно ранена у подножия горы. Ее следы ведут прямо к вашим ступеням. Если барьер Храма не пропустил ее, значит, она прячется в расщелинах у самых ворот. Мы требуем права обыскать Внешний Двор и прилегающие территории!

Моя кровь заледенела. Компас. Как я могла забыть? В новелле упоминалось, что клан Цинъюнь владеет древним артефактом, способным отследить остаточную энергию даже спустя месяц. Если они войдут во двор, если проверят каждого послушника своим духовным чутьем... мои запечатанные меридианы не выдержат целенаправленного сканирования. Меня раскроют.

— Никто не ступит на территорию Храма с оружием в руках! — Настоятель упрямо стоял на своем. — Без дозволения Верховного Жреца я не сниму защитный барьер. А Его Святейшество пребывает в закрытой медитации!

— Тогда мы снимем его сами! — взревел Линь, выхватывая меч, лезвие вспыхнуло ослепительным лазурным светом. — Это вопрос выживания всей Поднебесной! Если предводительница демонов восстановит силы, прольются реки крови. Адепты, строить формацию пробивания!

Десятки заклинателей в небе одновременно обнажили мечи. Воздух затрещал от переизбытка агрессивной, боевой энергии. Они собирались силой взломать врата священной обители. Это было немыслимое кощунство, но страх перед Чжэн Хуаньси сводил их с ума.

Я зажмурилась, вжимаясь ногтями в ладони, если барьер рухнет, начнется резня.

«Думай. Думай!»— приказывала я себе, но в голове была лишь пустота.

Заклинатели клана Цинъюнь начали сливать свои

— Во имя Праведного Дао, разрубить! — скомандовал он.

Гигантский фантомный клинок с оглушительным ревом обрушился на серебристый купол.

Но удара не последовало.

Вместо грохота разбивающегося барьера раздался звук, похожий на тихий, жалобный стон ломающегося льда. Лазурный клинок заклинателей замер в волоске от барьера, а затем... начал покрываться тонкой коркой белого инея.

Воздух во Внешнем Дворе мгновенно остыл. Багровое закатное небо заволокло тяжелыми, свинцовыми тучами. Температура упала настолько резко, что у меня изо рта вырвалось облачко пара, а лужи, оставшиеся после утреннего мытья плит, схватились льдом.

В следующую секунду пошел снег.

Крупные, неестественно белые хлопья медленно падали с небес в разгар теплого лета. Каждая снежинка, касаясь земли, излучала подавляющую, древнюю мощь.

Адепты клана Цинъюнь, висящие в воздухе на своих мечах, вдруг начали терять контроль. Их духовная энергия гасла, как свечи на сильном ветру. Один за другим они с криками падали на землю за пределами барьера, не в силах удержать полет.

Фантомный клинок над Храмом со звоном разлетелся на тысячи ледяных осколков, не причинив барьеру ни малейшего вреда.

Тишина, рухнувшая на площадь, была тяжелее гранитной плиты. Старейшина Линь, чье лицо из искаженного гневом превратилось в маску животного ужаса, отступил на шаг, едва не выронив свой меч.

Из глубины двора, со стороны парящих мостов, раздался негромкий, ритмичный звук.

Щелк. Щелк. Звук перекатывающихся сандаловых бусин.

Я рискнула приоткрыть один глаз, глядя сквозь завесу листьев глицинии.

Цзян Хаоян спускался во Внешний Двор.

Казалось, что мужчина не шел, а плыл над замороженными ступенями. Его белые одежды сливались с падающим снегом. Длинные волосы, сегодня распущенные и ничем не скрепленные, струились по плечам, как поток темной воды на фоне льда. В нем не было ни капли той слабости, которую я видела неделю назад. Сейчас он был воплощением первозданной, не знающей пощады стихии.

Его светлые глаза были подобны двум ледяным озерам, в которых застыла вечность.

Никто не произнес ни слова. Монахи и послушники Храма рухнули на колени, касаясь лбами земли. Заклинатели за барьером застыли, словно парализованные.

Верховный Жрец остановился в центре площади. Снег вокруг него не таял, а кружился в медленном, почтительном танце, подчиняясь невидимому ритму его дыхания.

— Вы обнажили клинки у врат моей обители, — голос Цзян Хаояна не был громким. Он не повышал тона, не использовал усиливающих техник. Но его слова прозвучали в разуме каждого присутствующего, заставляя внутренности скручиваться от почтительного ужаса. — Вы посмели ударить в колокол тишины.

Старейшина Линь сглотнул, его высокомерие испарилось без следа. Он опустил меч острием в землю и неуклюже склонился в поклоне.

— Ваше... Ваше Святейшество, — выдавил он непослушными губами. — Прошу простить недостойных. Наш разум был затмен страхом перед великим злом. Компас Ищущего Духа указал...

— Мне нет дела до того, что указал ваш кусок железа, — холодно перебил его Цзян Хаоян. — Барьер Храма Белого Лотоса отражает тьму. Если здесь нет демонов, значит, их здесь нет. А если бы они здесь были... — он сделал едва заметную паузу, от которой у меня по спине пробежал ледяной холодок, — ...вам бы не пришлось их искать. От них не осталось бы даже пепла.

Каждое его слово было наполнено такой абсолютной, непоколебимой уверенностью в собственной силе, что никто не посмел бы усомниться в сказанном. Он был божеством, устанавливающим правила, а не смертным, ведущим диалог.

Линь покрылся испариной. Он понимал, что еще одно неверное слово — и клан Цинъюнь лишится половины своих элитных бойцов прямо здесь, у подножия горы, даже не вступив в бой.

— Мы поняли свою ошибку, Верховный, — хрипло произнес старейшина, опускаясь на одно колено прямо в грязь и подтаявший снег за пределами барьера. — Мы немедленно покинем эти земли и продолжим поиски на северных перевалах. Умоляем о прощении за нарушение вашего покоя.

Цзян Хаоян не ответил, он даже не смотрел на них. Его взгляд скользил по вымощенному нефритом двору.

«Уходите. Умоляю, просто уйдите»,— кричала я про себя, чувствуя, как от напряжения начинают дрожать мышцы.

Заклинатели, пятясь, словно побитые псы, начали медленно отступать, не смея повернуться к Верховному Жрецу спиной. Только когда они скрылись за изгибом горной тропы, давление, сковывавшее воздух, начало спадать. Снег прекратился так же внезапно, как и начался.

Настоятель Внешнего Двора, все еще стоя на коленях, осмелился поднять голову.

— Ваше Святейшество... благодарим за защиту, — его голос дрожал от благоговения и страха. — Ваша закрытая медитация... мы не хотели ее прерывать.

Цзян Хаоян медленно перевел взгляд на тучного монаха.

— Моя медитация завершена, — спокойно произнес он.

Но его глаза...

Внезапно его взгляд переместился. Он безошибочно скользнул поверх склоненных голов послушников, миновал бронзовые курильницы и вонзился прямо в густую тень глицинии, где пряталась я.

Время остановилось.

Он смотрел на меня. Расстояние между нами было велико, но я физически ощутила тяжесть этого взгляда. В нем не было ничего от того равнодушного божества, которое только что унизило целый клан заклинателей. В его светлых радужках клубилось нечто темное, холодное и пугающе осмысленное.

Моя правая рука, там, где под кожей все еще тлела его искра, отозвалась резкой, обжигающей вспышкой боли.

Я подавила судорожный вдох и вжалась в камни, опустив лицо так низко, что оно коснулось земли. Я чувствовала себя мышью, которую накрыла тень гигантского сокола. Он знал, что я здесь, знал, что я видела его триумф.

Щелк. Щелк. Сандаловые четки в его руках снова пришли в движение. Этот звук в наступившей тишине казался громче, чем лязг духовных мечей.

Цзян Хаоян не сказал ни слова. Он отвернулся, и его белые одежды, полыхающие холодом, скрылись за Лунными Вратами, оставив за собой лишь запах сосновой смолы и медленно тающий на белом мраморе летний снег.

Я лежала на земле, дрожа всем телом. Клан Цинъюнь ушел, решив, что компас ошибся. Моя тайна все еще была в безопасности. Я выжила.

Но почему у меня такое чувство, что настоящая опасность только что сняла печати с Павильона Одинокой Луны и теперь медленно, неотвратимо сжимает кольцо вокруг моей шеи?

Глава 6

Воздух над пиком Цинлун сгустился, летний снег, вызванный духовной мощью Верховного Жреца, растаял так же быстро, как и появился, уступив место удушающему, тяжелому зною. Природа замерла в

Небо, еще утром пронзительно-синее, к середине дня налилось свинцом. Темно-лиловые, почти черные тучи скручивались над горами в гигантские воронки, скрывая солнце. Даже птицы в бамбуковых рощах умолкли, предчувствуя гнев небес.

Гроза в горах заклинателей — это не просто природное явление. Это скопление стихийной энергии, способной как очистить разум, так и разрушить слабые меридианы. Для меня же, запертой в теле демоницы, чья природа противилась светлой силе небес, эта буря грозила стать настоящей пыткой. Небесный гром слишком сильно напоминал раскаты Небесной Кары — молний скорби, которыми боги карали тех, кто шел по пути тьмы.

Мой запечатанный даньтянь уже начал нервно пульсировать в такт отдаленным глухим ударам грома, доносящимся из-за хребта.

— Эй, немая! Хватит глазеть на тучи! — хриплый голос госпожи Ван вырвал меня из тревожных мыслей.

Старая служанка, тяжело опираясь на клюку, подошла ко мне и сунула в руки стопку чистой ветоши из мягкого хлопка.

— Настоятель приказал закрыть все ставни в Павильоне Священных Свитков на нижнем ярусе и протереть полки от пыли. Если хоть капля дождя попадет на древние бамбуковые таблички, с нас живьем снимут кожу! Живо ступай туда! И помни: ни звука, ни единого лишнего движения. Это место скопления мудрости, а не скотный двор.

Я покорно кивнула, низко опуская голову, и поспешила к тропе, ведущей к библиотеке.

Павильон Священных Свитков располагался на стыке Внешнего и Внутреннего Дворов. Это была монументальная восьмиярусная пагода, вырезанная из темного железного дерева, способного противостоять огню и влаге. Обычно туда допускались лишь старшие адепты, но перед лицом надвигающейся стихии рабочих рук не хватало, и для черновой работы на самом нижнем, наименее ценном этаже сочли возможным использовать даже такую пыль под ногами, как я.

Стоило мне переступить высокий деревянный порог пагоды, как запахи надвигающейся грозы отрезало невидимым барьером. Внутри царил полумрак, разгоняемый лишь мягким свечением жемчужин ночного неба, вставленным в стены. Воздух здесь был сухим, пропитанным ароматами старой бумаги, высохшего бамбука, чернил и едва уловимого ладана, который использовали для отпугивания книжных червей.

Пространство нижнего яруса казалось бесконечным лабиринтом из высоких, уходящих под потолок стеллажей. Я принялась за работу, торопливо закрывая тяжелые резные ставни на окнах. В библиотеке стало еще темнее.

И тут первая молния разорвала небеса прямо над пиком. Вспышка была такой яркой, что пробилась сквозь щели в ставнях, окрасив помещение в мертвенно-белый цвет. За ней последовал оглушительный, сотрясающий саму землю раскат грома.

Звук ударил по моим ушам с такой силой, что я выронила ветошь и схватилась за голову.

Это была не просто гроза. Это была буря, пропитанная духовной энергией небес. Мои печати, сдерживающие демоническую ци, затрещали. Внутри даньтяня вспыхнула обжигающая боль, словно кто-то провернул в животе раскаленный клинок. Мое дыхание сорвалось на хрип.

«Только не сейчас. Держись, Хуаньси. Держись»,— мысленно взмолилась я, оседая на пол и прижимаясь спиной к массивному стеллажу.

Я зажмурилась, концентрируя все свои скудные силы на том, чтобы удержать барьер внутри себя. С улицы донесся шум хлещущего ливня — вода обрушилась на крышу пагоды сплошной стеной. Гром гремел не переставая, сливаясь в один непрерывный, вибрирующий рев. Каждая вспышка молнии отдавалась спазмом в моих заблокированных меридианах. Демоническая суть внутри меня, испуганная небесным гневом, металась, требуя выхода, требуя защиты.

Я в панике забилась в самый темный угол между двумя рядами стеллажей, подальше от окон, подтянув колени к груди и зажав уши грязными ладонями. Меня колотила крупная дрожь. Волосы выбились из уродливого узла, прилипнув к вспотевшему лбу. Сейчас я меньше всего походила на смиренную послушницу — скорее на загнанного зверька на краю гибели.

Очередной раскат грома заставил пол под моими ногами содрогнуться. Магические жемчужины на стенах тревожно замигали и на мгновение погасли, погрузив библиотеку в абсолютную, непроглядную тьму.

И в этой тьме я вдруг почувствовала холод. Пронзительный, кристально чистый холод, от которого заломило зубы. Запах сосновой смолы и сандала, прорезавший сухой воздух пагоды.

Я замерла, перестав дышать.

Шаги. Тихие, мягкие шаги, почти неразличимые за шумом дождя, но я чувствовала их вибрацию кожей. Кто-то шел по центральному проходу.

Свет жемчужин тускло замерцал вновь, отбрасывая длинные, искаженные тени на стеллажи.

Сквозь щель между свитками я увидела фигуру в белых одеждах.

Цзян Хаоян.

Что он здесь делает?! Верховный Жрец никогда не спускался на нижние ярусы пагоды, где хранились лишь записи о травах да хроники малых кланов. Вся истинная мудрость и секретные техники находились на самом верху.

Он шел медленно, остановившись у полки с древними медицинскими трактатами. В тусклом свете его лицо казалось еще более бледным и неземным. В его движениях не было привычной расслабленной плавности — они были резкими, напряженными. Он достал один из бамбуковых свитков, развернул его, пробежал взглядом и с едва заметным раздражением вернул на место.

Его правая рука...

Даже отсюда я увидела, что рукав на его правом запястье слегка приподнят, а на идеальной белой коже багровеет след от моего прикосновения. Он так и не смог его исцелить. Мужчина спустился в библиотеку, в раздел медицины, чтобы найти способ очиститься от этой странной, не поддающейся его святой ци скверны.

Ужас ледяными когтями сдавил мое горло. Если он найдет меня здесь, сейчас, в таком состоянии, когда моя аура дрожит на грани срыва из-за грозы...

Я попыталась вжаться в стену еще сильнее, слиться с тенью.

Но в этот момент небеса разверзлись с новой силой. Удар грома был такой чудовищной мощи, что деревянные перекрытия пагоды жалобно заскрипели. Вспышка молнии пробилась даже сквозь щели, ослепив меня.

Демоническая ци внутри, больше не в силах выносить давление небесной энергии, дернулась с такой первобытной яростью, что одна из моих печатей треснула. Крошечная, толщиной с волос, струйка темной энергии вырвалась наружу.

Этого было достаточно.

Цзян Хаоян мгновенно замер. Свиток, который он только что взял в руки, со стуком упал на деревянный пол. Его голова резко повернулась в сторону моего укрытия. Взгляд, подобный острию ледяного меча, безошибочно пронзил полумрак и нашел меня.

— Кто там?

Бежать было бессмысленно, прятаться — тем более.

Я на трясущихся ногах попыталась подняться, изображая смертельный испуг немой служанки. Я вывалилась из прохода между стеллажами, цепляясь за полки, и неуклюже рухнула на колени, низко склоняя голову. Мои плечи сотрясались от неподдельной дрожи.

Он шагнул ко мне, расстояние сократилось до нескольких чи. Запах сандала стал удушающим, смешиваясь с запахом озона от грозы.

— Снова ты, — произнес он.

В этих

Его взгляд скользнул по моей сгорбленной фигуре. По грязным, мокрым от пота волосам, по дрожащим рукам, сжимающим грубую ткань юбки. И тут его глаза сузились, его духовное чутье, обостренное до предела поисками скверны в библиотеке, уловило ту самую каплю демонической ци, что успела просочиться сквозь трещину в печати.

Я почувствовала, как воздух вокруг него начал сгущаться, превращаясь в невидимые тиски. Температура в павильоне стремительно падала.

Он не стал использовать магию или оружие, ему это было не нужно. Он сделал еще один шаг и навис надо мной.

— Подними голову, — приказал Цзян Хаоян. Голос был обманчиво тихим, но от него по полу пополз настоящий иней.

Я замотала головой, сжимаясь в комок и беззвучно всхлипывая.

"Немая, напуганная грозой. Просто напуганная грозой", — твердила я себе, хотя понимала, что эта игра уже не сработает.

— Я сказал, подними голову.

Невидимая сила, жесткая и непреклонная, подхватила меня за подбородок и заставила выпрямиться. Я зажмурилась, отказываясь смотреть в его глаза, боясь, что он прочтет в них мою тайну.

Очередной раскат грома разорвал тишину, павильон содрогнулся.

От неожиданности и пронзившей тело боли я дернулась вперед, теряя равновесие на гладком полу. Мое тело, истощенное удержанием печатей, предательски ослабло. Я падала прямо на него.

Инстинкты опередили разум. Пытаясь найти опору, чтобы не врезаться в Верховного Жреца, я вслепую выставила руки вперед. Мои пальцы, сведенные судорогой, судорожно сомкнулись на чем-то мягком и прохладном.

На его белоснежных одеяниях, на уровне груди.

В ту же секунду я попыталась оттолкнуться назад, но вес моего падающего тела сделал свое дело.

ТРРР-Р-Р-Р-Р.

Звук рвущегося драгоценного лунного шелка в полумраке библиотеки прозвучал громче грома.

Моя рука сжимала в кулаке длинный лоскут белой ткани, расшитой серебром. На груди Цзян Хаояна, поверх идеально ровных слоев нижних одежд, зияла уродливая, рваная дыра.

Святотатство. Непростительное, немыслимое святотатство. Порвать одежды Верховного Жреца — это преступление, за которое во многих кланах отрубали руки.

Я не успела даже издать сдавленный писк, как мои запястья оказались зажаты в тиски. Хватка была такой сильной и безжалостной, что хрустнули кости. Это был не телекинез, а его собственные руки.

Цзян Хаоян грубо, с нечеловеческой силой потянул меня на себя, вздергивая на ноги, и с размаху впечатал спиной в жесткий край деревянного стеллажа. С полки посыпались древние свитки, ударяясь о пол.

Боль прошила позвоночник, выбив из легких остатки воздуха. Я резко распахнула глаза, задыхаясь.

Его лицо было в цуне от моего.

И это было не лицо ледяного божества.

Маска идеального, бесстрастного нефрита треснула пополам. Светлые, прозрачные глаза Цзян Хаояна потемнели, в них бушевал настоящий шторм, страшнее того, что разрывал небеса снаружи.

Его грудная клетка, видимая сквозь прореху в разорванном шелке, тяжело, прерывисто вздымалась. Я чувствовала исходящий от него жар — не холодный мороз ци, а настоящий, живой, пугающий жар человеческого тела, потерявшего контроль.

Наши лица были так близко, что я чувствовала его сбивчивое дыхание на своей коже. Оно пахло озоном, сандалом и… гневом. Диким, подавленным гневом, который десятилетиями копился за стеной праведности.

— Кто. Ты. Такая. — каждое слово он чеканил, обжигая меня этим странным, темным взглядом. Его пальцы на моих запястьях сжались еще сильнее, словно он хотел раздробить их в пыль.

Я смотрела в эти потемневшие глаза и понимала: он не видит во мне демоницу. Если бы он точно знал, кто я, он бы уже испепелил меня. То, что сейчас происходило, было намного страшнее.

Верховный реагировал на меня не как священник на осквернителя. Он реагировал на меня как мужчина, чья воля ломается о необъяснимую, сводящую с ума тягу. Та крошечная искра, что я оставила на его руке, проросла в его идеальном мире сорняком сомнения и хаоса.

Его взгляд скользнул по моему лицу — по измазанным золой щекам, по растрепанным волосам, по искусанным губам, на которых запеклась кровь. И на мгновение, на одну крошечную, немыслимую долю секунды, в этой чернильной тьме его глаз промелькнуло нечто, похожее на... голод.

Меня пробила дрожь, не имеющая ничего общего со страхом перед грозой. Воздух между нами искрил густого напряжения. Запах моей скрытой тьмы и его сломленного света смешались воедино, отравляя нас обоих.

Мои губы задрожали. Я издала жалкий, прерывистый всхлип, пытаясь вырвать руки из его стального захвата, играя роль обезумевшей от ужаса немой служанки до самого конца. Слезы, на этот раз абсолютно настоящие, брызнули из глаз.

Этот звук словно отрезвил его.

Цзян Хаоян резко, будто обжегшись, разжал пальцы.

Он отшатнулся назад так быстро, словно я ударила его клинком. Его лицо исказила гримаса невыносимого отвращения, но отвращения не ко мне, а к самому себе.

Мужчина смотрел на свои руки, которые только что с такой грубостью вжимали меня в стеллаж, затем на разорванный край своего одеяния, где все еще виднелась часть его обнаженной груди. Груди, которая только что тяжело вздымалась от совсем не праведных эмоций.

В библиотеке воцарилась тишина, прерываемая лишь шумом дождя за закрытыми ставнями.

Верховный Жрец судорожно сомкнул края разорванной ткани, пряча плоть. Его спина снова стала идеально прямой, но плечи были неестественно напряжены. Глаза стремительно светлели, возвращая свой ледяной, пустой блеск, но на дне радужки все еще тлел пепел того безумия, что прорвалось наружу мгновение назад.

Он не произнес ни слова обвинения, не стал проверять мою ци, просто отвернулся от меня, словно от прокаженной.

— Убирайся, — его голос был хриплым, надломленным. — Чтобы я больше никогда не видел тебя в своем присутствии. Убирайся отсюда.

Он не стал дожидаться, пока я подчинюсь. Цзян Хаоян стремительным шагом покинул нижний ярус библиотеки, растворившись в полумраке лестницы, ведущей наверх.

Я медленно сползла по деревянному стеллажу на пол, заваленный свитками. Мои руки дрожали так сильно, что я не могла их сжать. Запястья покрылись багровыми синяками в форме его идеальных длинных пальцев. В правой руке я все еще сжимала оторванный кусок лунного шелка, пропитанный запахом сандала.

Снаружи бушевала гроза, но настоящий шторм только что начался внутри Храма Белого Лотоса.

Глава 7

POV Цзян Хаоян

Дождь смывал следы на белых ступенях, но он не мог смыть то, что осталось на моей коже.

Я шел к Павильону Одинокой Луны, не раскрывая духовного зонта. Ледяные струи хлестали по лицу, пропитывали насквозь многослойные одежды, но этот холод казался ничтожным по

Грязных, дрожащих, отчаянных.

Я сжал челюсти так крепко, что во рту появился солоноватый привкус. Мой шаг, обычно размеренный и легкий, как скольжение облака, сейчас был тяжелым. Я почти бежал. Бежал от жалкой, искалеченной девки, не имеющей даже крупицы духовной силы. Бежал от самого себя.

Переступив порог своих покоев, я небрежным жестом руки захлопнул тяжелые створки дверей и активировал все защитные барьеры Павильона. Дюжина золотых рун вспыхнула на стенах, отрезая меня от внешнего мира, от звуков грозы, от чужого присутствия. Но это не принесло облегчения. Тишина, которая десятилетиями была моим верным союзником, теперь казалась враждебной. Она давила на уши, заставляя вслушиваться в бешено стучащее сердце.

Я сорвал с себя разорванный лунный шелк. Ткань, стоившая целое состояние, с тихим шелестом упала к моим ногам, подобно сброшенной змеиной коже. За ней последовали нижние одежды. Оставшись обнаженным, я опустил взгляд на свою грудь.

На безупречно белой коже, не знавшей ни единого изъяна, кроме шрамов от небесных молний, расцветали бледно-лиловые отметины. Следы ее судорожной хватки. В том месте, где ее ладонь коснулась меня, энергия ци вела себя непредсказуемо, закручиваясь в болезненные узлы.

— Нелепость, — хрипло выдохнул я в пустоту зала. — Грязная иллюзия. Наваждение.

Мне нужно было очиститься, выжечь эту скверну дотла.

Под Павильоном Одинокой Луны скрывался Ледяной Источник Девяти Пучин. Вода в нем питалась от подземных жил, проходящих сквозь залежи духовного льда, и была настолько холодной, что обычного человека она убила бы за три удара сердца, превратив кровь в стеклянное крошево. Для меня же этот источник всегда был местом усмирения духовного пламени после тяжелых прорывов.

Я спустился по каменным ступеням в подземелье. Мрак рассеивался лишь тусклым голубоватым свечением самой воды. От поверхности поднимался густой, обжигающий морозный пар.

Не раздумывая ни секунды, я шагнул в ледяную бездну.

Вода сомкнулась над моей грудью, впиваясь в тело тысячами невидимых игл. Боль была ослепительной, первобытной. Мои меридианы мгновенно сжались, ци замедлила свой бег, грозя остановиться навсегда. Я сел на дно неглубокого бассейна в позу лотоса, позволив воде дойти мне до подбородка, и закрыл глаза.

— Дао пустотно, но в применении неисчерпаемо... — одними губами начал я читать Сутру Очищения Разума. — Форма есть пустота, пустота есть форма. Нет ни глаз, ни ушей, ни носа, ни языка, ни тела, ни разума...

Я гнал ци по большому небесному кругу, заставляя ледяную энергию источника проникать в даньтянь, вымораживая любые мирские эмоции. Я возводил внутри себя стены из вечного льда, слой за слоем, отсекая воспоминания о сегодняшнем дне.

В какой-то момент мне показалось, что я достиг успеха. Боль ушла. Тело онемело, потеряв границы. Я стал частью ледяной воды, частью камня, частью пустоты. Зеркало разума вновь стало гладким и безмятежным.

Но стоило мне лишь на мгновение ослабить концентрацию, как из самых глубин моего подсознания, из той темной бездны, которую я подавлял всю свою жизнь, поднялась она.

Это не было воспоминанием. Это было нечто куда более страшное. Демоны сердца.

Смертные боятся призраков и гулей, бродящих во тьме ночи. Заклинатели боятся лишь самих себя. Демоны сердца — это искаженные отражения наших собственных подавленных желаний, питающиеся нашей духовной силой. И чем чище сосуд, тем чернее демон, зародившийся на его дне.

Иллюзия выткалась прямо из морозного пара надо мной.

Она не была грязной оборванкой в серых одеждах. Мой обезумевший разум очистил ее от пепла и грязи, обнажив истинные черты, которые я подсознательно успел разглядеть в полумраке библиотеки. Бледная, светящаяся кожа. Губы, красные, как сок граната на снегу. Темные, бездонные глаза, в которых не было ни капли того животного ужаса, что она разыгрывала предо мной. В этих глазах был вызов. И порочная, манящая насмешка.

Призрак опустился на край бассейна. Я не мог пошевелиться. Ледяная вода сковала мои мышцы, но внутри меня, в самом ядре даньтяня, начал разгораться пожар.

— Верховный Жрец,— ее голос зазвучал в моей голове, сладкий и тягучий, как отравленный мед. Он не имел ничего общего с ее реальным мычанием или жалкими всхлипами. Это был голос моего греха.— Ты молишься о пустоте, но твой разум полон мной.

Она протянула руку, чистую, идеальную, с тонкими длинными пальцами, и провела ими по поверхности воды. От ее прикосновения ледяной источник вдруг начал нагреваться. Пар, поднимающийся от воды, приобрел густой, удушающий запах дикого персика и сандала.

— Исчезни. Это иллюзия. Тебя нет, — произнес я вслух, чувствуя, как дрожит мой голос.

Я попытался направить поток ци, чтобы развеять фантом, но моя энергия не слушалась меня. Она тянулась к ней, как мотылек к открытому пламени.

— Меня нет?— иллюзия склонилась ниже. Ее длинные темные волосы скользнули по моему плечу. Я физически ощутил их шелк.— Тогда почему твое сердце бьется так, словно готово проломить ребра? Почему ты сбежал, Цзян Хаоян? Ты испугался не того, что я осквернила твои одежды. Ты испугался того, что хотел, чтобы я разорвала их.

— Замолчи! — я попытался закрыть глаза, но видение оставалось выжженным на внутренней стороне век.

Фантом скользнул в воду. Ее призрачное тело прижалось к моему. Она провела ладонями по моей груди, повторяя тот самый жест из библиотеки, но теперь ее движения были медленными, ласкающими, сводящими с ума. Каждый дюйм кожи, которого касалась иллюзия, вспыхивал невыносимым жаром. Мой обет безбрачия, моя святость, выкованная десятилетиями лишений — все это трещало по швам, рассыпаясь под тяжестью одного лишь подавленного желания.

— Ты не божество, Хаоян,— прошептала она мне прямо в ухо, касаясь мочки горячими, призрачными губами.— Ты мужчина. Мужчина, закованный в цепи из белого шелка. Сбрось их. Каково это — позволить себе чувствовать? Каково это — взять то, что ты хочешь, а не то, что требует Дао?

Ее руки скользнули ниже. Мое тело, предав меня, откликнулось на иллюзию с такой первобытной яростью, что я задохнулся. Волны животного, низменного вожделения, незнакомого мне прежде, накрыли меня с головой.

Я хотел схватить ее. Хотел прижать к краю ледяного бассейна, впиться в эти красные губы, сломать ее притворство, стереть эту насмешку, подчинить. Я хотел запятнать свой белый нефрит ее грязью, лишь бы утолить этот внезапный, всепожирающий голод.

Осознание того, чего

Это был край. Пропасть, на дне которой меня ждало искажение ци и превращение в безумца.

С нечеловеческим рыком, больше похожим на звериный вой, я сконцентрировал всю оставшуюся духовную волю в одной точке и нанес удар по собственному даньтяню.

Всплеск разрушительной энергии разорвал воду. Иллюзия рассыпалась тысячами серебристых искр. Ледяной бассейн с оглушительным треском покрылся глубокими трещинами, вода мгновенно кристаллизовалась, замерзая на камне.

Меня отбросило к стене подземелья. Я рухнул на колени, содрогаясь от дикого кашля, и выплюнул на идеально белый лед сгусток почерневшей от скверны крови.

Демон сердца, временно, был разрушен.

Но урон, который он нанес, был катастрофическим. Я сидел на холодном полу, тяжело дыша, опираясь дрожащими руками на лед, испачканный моей же кровью. Внутри меня была выжженная пустыня.

Как это могло произойти? Как ничтожная, немая пылинка смогла стать моим демоном сердца?

Я — Цзян Хаоян. Человек, которому прочили вознесение. Я стоял под ударами Небесной Кары и не склонил головы. Но стоило какой-то калеке порвать мой халат, как мой разум породил самую грязную, самую похотливую иллюзию, на которую только способно смертное естество.

Я медленно поднялся. Каждое движение отдавалось тупой болью в поврежденных меридианах. Накинув простой халат из плотного льна, я покинул подземелье и поднялся на верхний ярус павильона.

Ночь уже вступила в свои права. Гроза стихла, оставив после себя лишь монотонный, мелкий дождь и тяжелый туман.

Я подошел к окну. Мой долг требовал немедленно уйти в закрытую медитацию на годы, чтобы залечить трещину в даньтяне и навсегда изгнать образ этой женщины из сознания. Мой разум кричал о необходимости послать Настоятелю Внешнего Двора приказ изгнать немую служанку с горы, навсегда стереть ее следы с территории храма.

Но вместо этого...

Вместо этого я закрыл глаза и, вопреки всем законам логики и самосохранения, выпустил нить своего божественного восприятия.

Она скользнула сквозь стены павильона, пересекла Лунные Врата, миновала спящие покои старейшин и устремилась во Внешний Двор. Я не мог остановиться. Это было похоже на жажду умирающего от обезвоживания, который тянется к отравленной воде, зная, что умрет, но не в силах противиться инстинкту.

Мое восприятие безошибочно нашло ее.

Крошечная каморка на заднем дворе купален. Сырая и холодная. Она лежала на жесткой лежанке, свернувшись клубком, укрывшись старым, дырявым одеялом. Во сне она дрожала. Ее дыхание было неровным, прерывистым — вероятно, она простыла под дождем или ее раны, о которых я лишь догадывался, снова дали о себе знать.

Я стоял в своем роскошном павильоне, в безопасности, окруженный барьерами, но мой дух находился там, в этой жалкой каморке. Я "смотрел" на то, как вздымается и опускается ее грудь. Я улавливал запах влажной соломы и щелока, и под ним — тот самый, сводящий с ума сладковатый аромат ее сути.

Я мог бы убить ее прямо сейчас. Одно усилие воли, крошечный импульс ци — и ее слабое сердце остановится навсегда. Причина моей надвигающейся катастрофы исчезнет. Дао вновь станет чистым. Никто не задаст вопросов. Смерть служанки от лихорадки — обычное дело.

Я поднял руку, концентрируя энергию на кончиках пальцев. Смертоносная ледяная искра заплясала в воздухе.

«Убей ее,— шепнул голос разума, холодный и безжалостный.— Вырви этот сорняк, пока он не пустил корни в твоей душе».

Моя рука дрогнула.

В своем духовном видении я заметил, как она во сне инстинктивно подтянула к груди правую руку, прижимая ее к себе. На ее запястьях, даже сквозь полумрак каморки, явственно проступали темные синяки. Мои синяки, следы моей потери контроля.

Ледяная искра на кончиках моих пальцев задрожала и... погасла.

Я с силой ударил кулаком по резной оконной раме. Дерево железного дуба, способное выдержать удар меча, жалобно хрустнуло и треснуло пополам.

Я не смог.

Великий, праведный Верховный Жрец, рука которого не дрогнула, когда он отправлял в небытие сотни демонов, не смог убить смертную девку. Не из-за милосердия, а потому, что какая-то извращенная, больная часть моей души отныне желала, чтобы она дышала.

Я оборвал духовную нить, резко возвращая восприятие в собственное тело. Дышать стало тяжело, казалось, что воздух в комнате превратился в пепел.

Я медленно опустился на колени перед алтарем пустоты, не зажигая благовоний. Взгляд устремился на Цзяньсюэ — мой божественный меч, висящий на стене. Клинок, чувствуя смятение хозяина, слабо, тревожно гудел в ножнах.

— Я прошел через сотни испытаний, — прошептал я в темноту. — Я отказался от мира, отказался от себя. Почему Небеса посылают мне кармический узел, который невозможно разрубить?

Ответа не было.

Этой ночью я принял решение. Если она — мое испытание, посланное свыше, я выдержу его. Я возведу стены еще выше, удвою аскезы и не выйду из Павильона Одинокой Луны. Ни одна живая душа, и тем более она, не увидит моего лица, пока я не уничтожу этого демона внутри себя.

Я запру себя в клетке из собственной праведности.

Но, глядя на свои руки, на которых все еще мерещилась тяжесть ее тела, я с пугающей ясностью осознал одну истину, от которой холодела кровь…

Моя клетка строилась не для того, чтобы защитить меня от нее. Она строилась для того, чтобы защитить ее от того монстра, в которого я медленно, но неотвратимо превращался.

Глава 8

Синяки на моих запястьях отцветали медленно, меняя цвет с пугающе-багрового на болезненно-желтый. Каждое утро, умываясь ледяной водой у колодца, я терла их жестким щелоком, пытаясь вместе с грязью стереть память о том, как стальные пальцы Цзян Хаояна вжимали меня в деревянный стеллаж библиотеки.

Но память стереть было невозможно. Как невозможно было избавиться от ощущения тяжелого, невидимого взгляда, который преследовал меня с той самой ночи грозы.

Прошло уже полмесяца. Павильон Одинокой Луны был запечатан так плотно, что даже птицы избегали пролетать над его многоярусной крышей. Старшие старейшины ходили мрачные, перешептываясь о том, что Верховный Жрец достиг критической стадии постижения Дао и ушел в глубочайший транс, отрезав себя от мирской суеты.

Но я-то знала правду.

Жрец не искал просветления, он прятался. Прятался от того безумия, которое вырвалось наружу в тусклом свете магических жемчужин. И самое страшное заключалось в том, что, заперев свое тело в четырех стенах, он выпустил на волю свой дух.

Для любого смертного, не обладающего духовным зрением, Внешний Двор Храма Белого Лотоса оставался прежним. Но для меня изменения были очевидны.

Воздух стал другим. Густым и вязким.

Куда

Это не было грубым сканированием, когда заклинатель прочесывает местность в поисках врага. Это было нечто иное. Тончайшая, едва уловимая нить божественного восприятия, холодная, с ароматом сандала, скользила по моей коже. Она не пыталась пробить мои запечатанные меридианы. Она просто... наблюдала. Ощупывала контуры моего тела. Замирала на моем сбивчивом дыхании.

Сначала это вызывало первобытный ужас. Я ждала, что в любой момент небесная кара обрушится на мою голову, что он найдет повод уничтожить меня на расстоянии, не марая рук. Я стала еще тише, еще незаметнее. Я вздрагивала от каждого шороха, от каждого падающего листа гинкго.

Но дни шли, ничего не происходило.

Его внимание было постоянным, удушающим, но... пассивным.

«Чего ты ждешь?— думала я, яростно скребя метлой стыки между мраморными плитами двора. —Ты знаешь, что я не просто немая дурочка. Ты видел, как я отреагировала в библиотеке. Почему ты не пришлешь за мной палачей? Почему не вышвырнешь за Лунные Врата?»

Отсутствие ответов сводило с ума сильнее, чем открытая угроза. Неопределенность — самый страшный яд для того, кто привык контролировать свою судьбу. И однажды утром, когда невидимое давление его взгляда стало особенно тяжелым, заставляя волоски на затылке вставать дыбом, моя демоническая гордость, наконец, подала голос.

Я устала быть мышью под взглядом ястреба. Если мне суждено умереть — пусть это случится. Но я должна знать правила игры, в которую он меня втянул. Я должна прощупать границы своей клетки.

Случай представился ближе к полудню.

Госпожа Ван, чья спина снова разнылась от сырости, отправила меня к Озеру Спящего Дракона — небольшому водоему у самой границы Внутреннего Двора. Там росли особые лунные лилии, чьи широкие листья послушники использовали для заворачивания жертвенного риса. Это была территория, куда слугам разрешалось заходить лишь в случае крайней необходимости и с позволения старших.

Озеро было невероятно красивым. Вода в нем казалась не синей, а глубокого, насыщенного изумрудного цвета из-за высокой концентрации духовной ци. Поверхность была усыпана раскрывшимися бутонами белых лотосов, источающих сладковатый аромат. За озером, на возвышении, виднелись резные стены Павильона Одинокой Луны, скрытые за полупрозрачной дымкой защитных формаций.

Я опустилась на колени у самого края воды, положив рядом плетеную корзину. Мой план был прост до безумия. Я собиралась нарушить правило, чтобы посмотреть, последует ли реакция невидимого наблюдателя.

Закатав рукава грубой серой рубахи выше локтей, я потянулась за ближайшим листом лилии.

И тут за моей спиной раздались тяжелые, сердитые шаги.

— Что ты здесь забыла, нечистая? — голос принадлежал Чжао, одному из старших адептов Внешнего Двора. Он славился своим скверным характером и презрением к тем, кто не обладал духовным корнем.

Я медленно обернулась, изображая испуг, и поклонилась, указывая на корзину и листья лилий.

— Госпожа Ван послала? — Чжао презрительно скривился, глядя на меня сверху вниз. В его руках была бамбуковая трость, которую старшие использовали для наказания нерадивых учеников. — Эта старая карга совсем выжила из ума, раз отправляет такую грязь к священному озеру. Твоя аура оскверняет воду, предназначенную для подношений!

Он шагнул ближе. Я опустила глаза, продолжая кланяться, но все мое внимание было устремлено к Павильону Одинокой Луны.

«Смотри на меня,— мысленно позвала я Верховного Жреца. —Я знаю, что ты смотришь. Что ты сделаешь?»

— Убирайся отсюда, пока я не переломал тебе ноги! — рявкнул Чжао.

Я не двинулась с места. Сложив руки в умоляющем жесте, я отрицательно замотала головой, показывая, что не могу уйти без листьев, иначе меня накажет госпожа Ван.

Мое неповиновение взбесило адепта и его лицо пошло красными пятнами. В обычных обстоятельствах я бы уже давно ретировалась, но сейчас мне нужен был этот конфликт.

— Ах ты, немая тварь! Ты смеешь перечить старшему?! — взревел он, поднимая бамбуковую трость. На ее конце блеснула слабая, но болезненная вспышка желтой ци. Для смертного удар такой палкой обернулся бы сломанными костями и месяцем кровавой рвоты.

Трость со свистом рассекла воздух, опускаясь на мои плечи.

Я не стала уворачиваться, лишь зажмурилась, готовясь принять боль и заодно проверяя прочность своих печатей.

Но удара не последовало.

Раздался резкий треск, похожий на звук ломающегося льда под тяжестью сапога.

Я открыла глаза.

Бамбуковая трость, не долетев до моего плеча и ширины ладони, разлетелась в щепки. Но это было не самое странное. Щепки не упали на землю, они повисли в воздухе, покрытые мгновенно образовавшейся толстой коркой сверкающего, белоснежного инея.

Воздух вокруг нас стремительно заледенел. Температура упала так резко, что дыхание Чжао превратилось в густой белый пар, а вода у края изумрудного озера затрещала, покрываясь тонкой ледяной пленкой.

Чжао застыл, с ужасом глядя на свою пустую руку. Вся его агрессия испарилась, сменившись первобытным, животным страхом.

Запах. Этот запах сосновой смолы и сандала накрыл берег озера тяжелым, непроницаемым куполом. Это не было божественное милосердие. Это была подавляющая, собственническая ярость. Ярость хищника, посмевшего заметить, как шакал тянется к его добыче.

— Верховный... — одними губами прошептал Чжао. Его колени подогнулись, и он с глухим стуком рухнул на каменные плиты, касаясь лбом земли. Его колотила такая дрожь, что я слышала стук его зубов. — Пощадите... Недостойный не знал...

Я медленно перевела взгляд на Павильон Одинокой Луны.

Там никого не было. Ни одна фигура не стояла у окна. Двери были плотно закрыты.

Но мне не нужны были глаза, чтобы видеть. Давление в воздухе было настолько осязаемым, что казалось, чья-то ледяная, невидимая рука легла мне на затылок. Не чтобы ударить, а чтобы заявить свои права.

Верховный не позволил Чжао коснуться меня. Он сидел в своей запертой келье за несколько ли отсюда, боролся со своими демонами, но его восприятие ни на секунду не отпускало меня. И стоило кому-то попытаться причинить мне вред — его ци ударила без предупреждения, нарушая все правила невмешательства в дела низших учеников.

«Так вот оно что»,— холодок, не имеющий ничего общего с морозом вокруг, пробежал по моей спине.

Он не избегает меня, чтобы защитить храм. Он избегает меня, потому что боится того, что сделает, если окажется рядом. Его контроль висит на волоске. И этот волосок — дистанция между нами.

Чжао продолжал пресмыкаться на земле, не смея поднять головы. Ледяные щепки, висевшие в воздухе, со звоном осыпались на

Я молча собрала в корзину листья лилий, стараясь, чтобы мои руки не дрожали, и пошла прочь, оставив перепуганного адепта лежать у кромки воды.

Этот эксперимент дал мне ответ, но он же открыл бездну, заглядывать в которую было страшно.

До этого дня я считала, что играю в кошки-мышки со строгим, но праведным божеством. Теперь я поняла: я играю с одержимым. Идеальный нефрит Цзян Хаояна не просто треснул. В эту трещину просочилась тьма, которая была сродни моей собственной демонической сути.

Вечером того же дня, когда солнце скрылось за горами, а Внешний Двор погрузился в сонную тишину, я решилась на второй шаг. Более дерзкий и более опасный.

Если он следит за мной, если он реагирует на угрозу извне... как он отреагирует на мою собственную дерзость?

Дождавшись, пока госпожа Ван уснет, оглашая каморку храпом, я бесшумно выскользнула во двор. Ночь была безлунной, теплой и влажной. Я миновала спящие павильоны послушников и направилась к Лунным Вратам — границе, которую мне было строго-настрого запрещено пересекать.

Врата светились мягким, жемчужным светом защитного барьера. За ними начиналась территория высших старейшин и дорога к Павильону Одинокой Луны.

Я остановилась в пяти шагах от арки, сердце бешено колотилось в груди. Я знала, что он видит меня. Я чувствовала этот сандаловый аромат, сгущающийся в воздухе, словно предупреждение.

«Не делай этого»,— казалось, шептал ветер в ветвях сосен.

Но я сделала шаг, затем второй.

Я подошла вплотную к мерцающей пелене барьера. Одно прикосновение человека без духовного пропуска — и барьер ударит молнией, отшвырнув нарушителя. Для меня, с моей запечатанной тьмой, этот удар мог стать фатальным.

Я подняла руку. Мои тонкие пальцы, все еще хранящие бледные тени синяков, зависли в цуне от жемчужного света.

Воздух вокруг меня мгновенно стал плотным, как вода на глубине. Дышать стало тяжело. В голове зазвенело от напряжения чужой, могущественной ци, пытающейся остановить меня, придавить к земле.

Но я не отступила. Медленно, глядя прямо в пустоту перед собой, туда, где за туманом скрывался его павильон, я опустила кончики пальцев на барьер.

Я зажмурилась, ожидая обжигающего удара.

Его не последовало.

Вместо того чтобы отразить меня, защитная формация, созданная первыми патриархами Храма для уничтожения зла, дрогнула. Жемчужный свет померк, сменившись бледно-голубым, ледяным сиянием. Барьер подался под моими пальцами, мягко и неохотно.

Он пропустил мою руку.

Я в шоке распахнула глаза. Моя кисть находилась по ту сторону Лунных Врат. Меня не ударило током, не сожгло очищающим огнем.

Цзян Хаоян вмешался в работу древнего барьера. Он лично, своей собственной силой, перестроил защитные руны в тот самый момент, когда мои пальцы коснулись преграды, чтобы барьер не причинил мне вреда.

Он позволил мне нарушить запрет. Ради того, чтобы я не пострадала, он нарушил законы собственного Храма.

Моя рука дрогнула. Ледяной холод, исходящий от измененного барьера, ласкал мою кожу, струился между пальцами, словно... словно пытаясь удержать мою ладонь в своей. В этом прикосновении энергии было столько отчаянной, скрытой жажды, что у меня перехватило дыхание.

Это было признание. Безмолвное, пугающее признание его поражения.

Он мог прятаться за стенами Павильона Одинокой Луны хоть сто лет, мог истязать себя ледяными источниками и сутрами. Но его дух, его сила больше не принадлежали Дао. Они принадлежали мне. Грязной, немой служанке. Демонице, о чьем истинном происхождении он даже не догадывался.

Я резко отдернула руку, словно обожглась, и отступила на шаг. Барьер мгновенно сомкнулся, вернув свой жемчужный цвет и непроницаемость.

Связь оборвалась. Давление в воздухе исчезло так быстро, что я едва устояла на ногах, ловя ртом воздух.

Я обернулась и почти бегом бросилась обратно, во Внешний Двор, в свою жалкую каморку, спасаясь от этого пугающего осознания.

Я прощупала границы и узнала, насколько я в безопасности от других. Никто в этом Храме больше не посмеет тронуть меня и пальцем.

Но кто защитит меня от него, когда его контроль окончательно рухнет? Когда он поймет, что невидимых прикосновений ци больше недостаточно?

Той ночью мне снился запах дикого персика, раздавленного на белом льду, и глаза, черные, как безлунное небо, смотрящие на меня из темноты с жаждой, которую не могла утолить ни одна религия мира.

Глава 9

После той ночи у Лунных Врат моя жизнь превратилась в хождение по тончайшему весеннему льду. Я знала, что он следит за мной. Я чувствовала его внимание кожей, затылком, каждым нервным окончанием. Но внешне Храм Белого Лотоса продолжал жить своей безмятежной жизнью, не подозревая, что в его святая святых зреет катастрофа.

Приближался Праздник Омовения Духа — время, когда старейшины и высшие адепты очищали свои меридианы перед осенними медитациями. В связи с этим работы у слуг Внешнего Двора прибавилось втрое.

Утром пятого дня после моего ночного эксперимента госпожа Ван, недовольно кряхтя, всучила мне корзину со свежими благовониями из горного сандала, пучок жестких травяных щеток и связку полотенец.

— Пойдешь к Источнику Драконьей Слезы, — хрипло скомандовала она, ткнув пальцем в сторону тропы, уходящей вглубь Внутреннего Двора. — Его Святейшество все еще в закрытой медитации, Павильон Одинокой Луны запечатан. Источник сейчас пустует. Вычистишь камни от налета, поменяешь благовония в курильницах и чтобы духу твоего там не было до полудня! Поняла, немая? И только попробуй коснуться священной воды своими грязными руками — велю высечь так, что неделю не встанешь!

Я торопливо закивала, прижимая корзину к груди, и, низко кланяясь, попятилась назад.

Источник Драконьей Слезы. Я помнила о нем из новеллы. Это было легендарное место, питаемое геомантической жилой самого пика Цинлун. Вода там была настолько насыщена духовной ци, что светилась в темноте, а ее жар мог исцелить любые раны меридианов. Естественно, доступ туда имели лишь единицы.

Тропа петляла среди густых зарослей черного бамбука, уводя все выше и выше. Чем дальше я шла, тем гуще становился туман, клубящийся под ногами. Воздух заметно потеплел, наполнившись запахом серы, влажного мха и сладковатого аромата цветущих орхидей, которые росли прямо на горячих камнях.

Наконец, деревья расступились, открывая вид на естественный грот.

Источник представлял собой каскад из трех террас, выбитых в белоснежном камне. Горячая вода с тихим журчанием перетекала из верхней чаши в нижние. Над поверхностью висел густой, почти непроницаемый молочный пар. Тишина здесь была абсолютной, нарушаемой лишь мерным плеском воды и редкими каплями конденсата, падающими со сводов пещеры.

Я опустила корзину на

Я принялась за работу. Натирая камни нижней террасы травяной щеткой, я то и дело бросала тоскливые взгляды на прозрачную, мерцающую воду. Мое тело изнывало от боли. Запечатанные меридианы ныли, мышцы были сведены судорогой от постоянного напряжения и тяжелой работы. Горячий пар приятно согревал лицо, но этого было мало.

«Госпожа Ван сказала не касаться воды, но если я просто опущу в нее израненные ступни на несколько минут... Кто узнает?»— предательская мысль закралась в голову. Верховный Жрец заперт в своем павильоне, старейшины на утренних занятиях. Я здесь совершенно одна.

Убедившись, что нижняя чаша блестит чистотой, я отложила щетку. Оглядевшись по сторонам и прислушавшись к тишине, я торопливо скинула грубые туфли, размотала грязные онучи и закатала штанины до колен.

Мои ноги представляли собой жалкое зрелище: покрытые мозолями, с запекшейся кровью от недавних ссадин, они казались чужими для той, кто когда-то носила шелковые туфельки, расшитые жемчугом.

С замиранием сердца я опустила ступни в горячую воду.

Блаженство было настолько всепоглощающим, что из моего горла вырвался невольный, сдавленный стон. Целебная ци источника мгновенно проникла под кожу, мягким теплом обволакивая уставшие мышцы, притупляя боль. Я закрыла глаза, откинув голову на прохладный камень позади себя, и на несколько мгновений позволила себе забыть о том, кто я и где нахожусь. Я просто наслаждалась теплом.

Но моя безмятежность длилась недолго.

Туман вокруг внезапно дрогнул. Температура воздуха, и без того высокая, начала стремительно ползти вверх, словно кто-то бросил в источник раскаленный уголь. Вода, омывающая мои ноги, потеплела, а затем стала обжигающе горячей.

Я резко распахнула глаза, выдергивая ноги из источника. Сердце заколотилось в груди.

Сквозь густую пелену пара, со стороны самой верхней, скрытой за скальным выступом чаши источника, донесся звук.

Всплеск воды, глухой, тяжелый выдох, и снова всплеск.

Я была здесь не одна.

Ужас парализовал меня. Кто-то был в верхнем бассейне все это время. Кто-то обладающий такой колоссальной духовной силой, что мог скрывать свое присутствие даже от моего, пусть и ослабленного, демонического чутья.

«Беги. Беги немедленно»,— кричал инстинкт самосохранения.

Я потянулась за обувью, стараясь не издать ни звука. Мои руки дрожали так сильно, что я едва могла ухватить ткань. Если это кто-то из старейшин, и он увидит меня здесь, полураздетую, оскверняющую священные воды... смерть будет легким избавлением.

Но любопытство — порок, который погубил не одного демона.

Вместо того чтобы бесшумно скользнуть к выходу, я сделала то, о чем пожалела в ту же секунду. Ведомая странным, иррациональным предчувствием, я бесшумно ступила босыми ногами на влажный камень и, прижимаясь к скале, заглянула за выступ, отделяющий нижнюю террасу от верхней.

Молочный пар здесь был еще гуще, клубясь над изумрудной водой.

А в центре верхнего бассейна, спиной ко мне, стоял человек.

Его верхние одежды покоились на берегу. Длинные, обычно безупречно уложенные серебристо-черные волосы сейчас намокли и тяжелыми прядями липли к его спине и плечам. Вода доходила ему до пояса, скрывая нижнюю часть тела, но то, что было над водой...

Я зажала рот обеими руками, чтобы не закричать. Глаза расширились от шока, отказываясь верить в реальность происходящего.

Это был Цзян Хаоян.

Но это не было божество, сошедшее с небес. Это было истерзанное, искалеченное тело мужчины, ведущего бесконечную, безжалостную войну с самим собой.

В новеллах и легендах говорилось, что кожа Верховного Жреца подобна идеальному, нетронутому нефриту. Что ж, легенды лгали.

Вся его широкая, мускулистая спина была исполосована шрамами. Старыми, побелевшими от времени рубцами — следами от ударов Небесных Молний, которые он принимал, защищая секту во время прорывов. Звездчатыми ожогами от демонического огня.

Но не они заставили мою кровь заледенеть.

Поверх старых шрамов, на его плечах и лопатках, алели свежие, еще не затянувшиеся раны. Длинные, ровные порезы, явно нанесенные не в бою. Они были сделаны духовным клинком, тонким и безжалостным. Кровь из них тонкими струйками стекала по влажной коже, смешиваясь с целебной водой источника, окрашивая ее в бледно-розовый цвет.

Это были следы самоистязания.

Наказание плоти за грехи духа. Он резал себя, чтобы болью заглушить то безумие, того порочного демона сердца, который проснулся в нем после нашей встречи в библиотеке.

Мой идеальный кукловод, холодный святой, оказался израненным мучеником, который уничтожал собственное тело, лишь бы не нарушить обет. И я была причиной этой крови.

Глава 10

Я не могла отвести взгляд. Это зрелище было чудовищным в своей жестокости и одновременно завораживающим. В каждом этом шраме кричала его подавленная человечность.

Внезапно Цзян Хаоян замер.

Его спина напряглась так, что обозначился каждый мускул. Вода вокруг него перестала журчать, застыв неестественной, пугающей гладью.

Он почувствовал меня. Не через свое невидимое восприятие, а физически. Он уловил мой запах, мой сбившийся пульс.

— Кто здесь.

Его голос не был громким. Он прозвучал на грани слышимости, но от этого низкого, вибрирующего рыка содрогнулись своды грота. В нем не было ни капли равнодушия. В нем клокотала темная, неконтролируемая ярость хищника, застигнутого в момент уязвимости.

Я попятилась назад, споткнувшись о край камня. Моя босая нога скользнула по влажному мху, и я с глухим стуком упала на колени, едва не рухнув в нижний бассейн.

Прятаться было поздно.

Вода в верхнем бассейне вскипела. Белая фигура метнулась сквозь туман с такой сверхчеловеческой скоростью, что я не успела даже моргнуть.

В следующее мгновение на меня обрушилась лавина из воды и ледяного, обжигающего гнева.

Цзян Хаоян оказался прямо передо мной, возвышаясь над моим сжавшимся телом. С его мокрых волос ручьями стекала вода, смешанная с кровью из открывшихся ран. Он был обнажен по пояс, нижние штаны из тонкого хлопка прилипли к ногам. Грудь тяжело, судорожно вздымалась.

Его светлые глаза были черными. Зрачки расширились так, что радужки почти не было видно. Это был взгляд безумца.

Я в панике попыталась отползти назад, нащупывая руками спасительные камни, беззвучно открывая рот в имитации немого крика. Но бежать было некуда — за спиной высилась сплошная стена грота.

Его мокрая и горячая рука, метнулась вперед. Он не стал бить меня ци, его пальцы стальной хваткой сомкнулись на моем горле.

Он не душил меня, нет, но хватка была такой жесткой, что я не могла даже сглотнуть. Цзян Хаоян одним рывком поднял

Мои босые ноги едва касались земли. Я вцепилась обеими руками в его запястье, пытаясь ослабить давление, но он был непоколебим, как скала.

— Ты... — его голос сорвался, превратившись в хриплый, болезненный шепот. — Снова ты.

Он смотрел на мое перепачканное золой лицо, на расширенные от неподдельного ужаса глаза. Его грудь, покрытая каплями воды, находилась в жалком цуне от моей. Жар, исходящий от его тела, сводил с ума. Запах сандала, горячего источника и свежей крови ударил мне в голову, заставляя мысли путаться.

Я видела пульсирующую жилку на его шее. Видела, как напряжены его челюсти.

Он понял, что я видела его шрамы, что увидела его разрушенную святость, его слабость. Для Верховного Жреца это было страшнее, чем если бы я увидела его смерть.

— Не смей, — прорычал он, и его лицо исказилось от невыносимой муки. Его пальцы на моем горле дрогнули, он приблизился так близко, что наши дыхания смешались. — Не смей смотреть на меня. Закрой глаза.

Я замотала головой, не в силах оторвать взгляд от этой затягивающей бездны в его глазах. Страх парализовал меня, но сквозь него пробивалось нечто иное. Темное, демоническое восхищение его сломленной красотой.

— Закрой свои грязные глаза! — его голос сорвался на рык.

Воздух вокруг нас сгустился до состояния камня. Давление его духовной ауры обрушилось на меня, заставляя зажмуриться до цветных кругов перед глазами.

Темнота не принесла облегчения. Лишенная зрения, я начала чувствовать все во сто крат острее.

Я чувствовала жесткость камня за своей спиной. Чувствовала стальные пальцы на своей шее. Чувствовала жар его обнаженного тела, которое было так близко, что тепло от него обжигало мою кожу сквозь тонкую ткань серой рубахи. Я слышала его прерывистое дыхание, похожее на дыхание загнанного зверя.

Горячая капля воды сорвалась с его мокрых волос и упала мне на щеку. Я осознала, что это не просто вода из источника. Это была его кровь.

Меня пробила крупная, неконтролируемая дрожь.

Он почувствовал, его большой палец на моей шее медленно, почти бессознательно, сдвинулся, скользнув по пульсирующей вене. Этот жест не имел ничего общего с попыткой задушить. Это была жуткая, искаженная, полная отчаяния ласка.

Он ненавидел меня, ненавидел то, что я видела его позор. Он ненавидел то, что его тело предавало его, реагируя на мою близость с такой животной силой.

Но он не мог меня отпустить.

— Ты проклятие, — прошептал Цзян Хаоян в мою губу. Его голос дрожал от напряжения, готового разорвать его изнутри. — Ты демон, пришедший за моей душой, не так ли? Какое божество послало тебя, чтобы разрушить мой путь?

Я не могла ответить, лишь всхлипнула, вжимаясь в камень, чувствуя, как по моим щекам текут слезы страха и... чего-то еще. Чего-то темного и горячего, что откликалось на его сумасшествие. Мои демонические печати внутри даньтяня стонали, готовые сломаться от одного этого гипнотического, болезненного запаха его крови.

— Я должен убить тебя прямо сейчас. Я должен стереть тебя в пыль, чтобы очистить свой разум, — его шепот стал тише, почти гипнотическим. Его свободная рука медленно поднялась и легла на мою талию, обжигая сквозь одежду. Пальцы впились в ткань с такой силой, что я тихо застонала от боли.

Этот звук стал для него спусковым крючком.

Он резко дернулся, словно его ударило молнией. Его хватка на моем горле и талии разжалась так внезапно, что я едва не упала, успев в последний момент опереться о скалу.

Я распахнула глаза, судорожно хватая ртом горячий, влажный воздух.

Цзян Хаоян отшатнулся от меня на несколько шагов. Он стоял у края бассейна, тяжело дыша. Его руки дрожали, лицо исказилось в гримасе непередаваемого отвращения к самому себе. Он смотрел на свои ладони, словно они были измазаны ядом.

Мужчина осознал, как близко подошел к краю. Осознал, что еще секунда — и он бы прижал меня к этим камням не для того, чтобы убить.

— Если ты еще раз попадешься мне на глаза... — его голос снова стал ледяным, но этот лед был хрупким, готовым треснуть от малейшего прикосновения. Он не договорил угрозу. Он не мог ее выполнить, и мы оба это знали. — Убирайся. И забудь все, что видела. Иначе я вырву твой язык... хотя тебе это уже не поможет.

Он развернулся ко мне спиной, обнажая окровавленные шрамы, и, не оглядываясь, шагнул обратно в обжигающий пар верхнего бассейна.

Я не стала ждать, пока он передумает. Схватив свои туфли и даже не заботясь о том, чтобы намотать онучи, бросилась прочь из грота, спотыкаясь о камни и глотая слезы.

Я бежала по бамбуковой роще так быстро, как только могла, пока не достигла безопасной территории Внешнего Двора.

Забившись в свою каморку, я рухнула на жесткую лежанку, свернувшись в клубок и обхватив себя руками.

Меня колотило. На моей шее горели следы его пальцев. На щеке засыхала капля его крови.

Сегодня я увидела Истину. Верховный Жрец Цзян Хаоян больше не был святым. Он был мужчиной, чье тело и разум разрывались на части от чудовищного контраста между тем, кем он должен быть, и тем, чего он жаждет.

И самое страшное заключалось в том, что, когда его губы были так близко к моим, а его пальцы обжигали мою кожу, я поняла одну пугающую вещь.

Я была готова ответить ему взаимностью.

Глава 11

Три дня прошло с момента инцидента у Источника Драконьей Слезы. Я вздрагивала от каждого дуновения ветра, ожидая, что за мной придут старейшины, чтобы предать суду за осквернение святыни и дерзость. Моя шея все еще хранила фантомное ощущение сильных, дрожащих пальцев Цзян Хаояна.

Но Павильон Одинокой Луны хранил гробовое молчание. Верховный Жрец не выдал меня, он предпочел проглотить свой позор, заперев его вместе со своими кровоточащими шрамами за барьером высшего порядка. Давление его невидимого взгляда, которое преследовало меня до этого, исчезло. Он отрезал свое восприятие от Внешнего Двора, словно отсекая зараженную конечность.

Это должно было принести облегчение, но вместо него в груди поселилась холодная тревога. Я знала, что затишье перед бурей всегда обманчиво. Чем дольше хищник сидит в засаде, зализывая раны, тем смертоноснее будет его бросок.

На четвертую ночь после моего бегства из грота луна скрылась за плотной пеленой грязно-желтых облаков. Воздух стал невыносимо душным, он пах гнилой листвой и застоявшейся водой. Это

Я лежала на своей жесткой циновке, глядя в дощатый потолок каморки. Мой запечатанный даньтянь беспокойно пульсировал. Животное чутье, обостренное этим телом годами выживания в демонических пустошах, вопило об опасности.

Где-то вдалеке, за пределами Лунных Врат, мерно ударил ночной колокол. И в этот же миг звук оборвался.

А затем раздался крик.

Это был не просто испуганный возглас. Это был пронзительный, булькающий вопль человека, чье горло только что разорвали пополам.

Я мгновенно подскочила на ноги, скидывая тонкое одеяло. Сон как рукой сняло. В следующее мгновение по Внешнему Двору прокатилась волна звонкого треска — так ломается сухой бамбук под тяжестью медведя. Защитный барьер внешнего периметра, годами отражавший любые напасти, жалобно застонал и поддался.

Как такое возможно? Барьер Храма Белого Лотоса питался духовной силой Верховного Жреца. Если барьер рухнул, значит, Цзян Хаоян настолько ослаб от своих внутренних демонов и самоистязаний, что его контроль над формацией дал брешь.

Дверь каморки с треском распахнулась. На пороге стояла госпожа Ван, сжимая в трясущихся руках масляный фонарь. Ее лицо было белее мела.

— Немая! Поднимайся, живо! — прохрипела она, забыв о своей вечной сварливости. — Там... во дворе... нечисть!

Я выскользнула следом за ней в узкий коридор, ведущий к купальням. В нос ударил густой, тошнотворный запах серы и свежей крови. Двор был затянут странным, стелющимся по земле багровым туманом. В этом тумане метались тени.

Это были низшие демоны — гули-падальщики и теневые псы. Твари, рожденные из сгустков темной ци в местах массовых захоронений. Сами по себе они были слабы, но их были десятки. Они просочились сквозь ослабленный барьер, привлеченные огромным скоплением светлой энергии, которую они жаждали поглотить.

На площади царил хаос. Младшие послушники, вооруженные лишь деревянными тренировочными мечами, в панике отступали к Залу Предков. Несколько старших адептов пытались выстроить защитную формацию, их клинки вспыхивали желтым и синим светом, рассекая багровый туман, но тварей было слишком много.

Один из теневых псов — уродливое создание с непропорционально длинными передними лапами и пастью, полной игловидных клыков — спрыгнул с крыши прямо на молодого монаха, подминая его под себя. Раздался хруст костей.

— Будда милосердный, — заскулила госпожа Ван, пятясь назад в купальни. — Запри дверь! Запри!

Я подчинилась, наваливаясь всем телом на тяжелую дубовую створку и задвигая железный засов. Но я понимала, что это не спасет. Обычное дерево не выдержит удара демонических когтей.

Нам нужно было бежать к внутренним воротам. Там, за Лунными Вратами, находилась элита клана, там были старейшины, но путь туда лежал через площадь, кишащую монстрами.

«Стой и жди,— приказала я себе. —Старейшины скоро прибудут. Хаоян должен почувствовать прорыв. Он придет».

Но секунды складывались в мучительные четверти стражи, а помощь не приходила. Снаружи доносились лишь крики боли, звон ломающихся клинков и влажное чавканье. Внутренний Двор, защищенный своим собственным, нетронутым барьером, словно не слышал того, что происходит снаружи.

Внезапно дверь купальни содрогнулась от чудовищного удара, железный засов жалобно скрипнул.

Госпожа Ван закричала, роняя фонарь. Масло разлилось по доскам, вспыхнув желтым пламенем, отбрасывая на стены безумные тени.

Второй удар, дерево треснуло пополам. В пролом просунулась когтистая лапа, покрытая жесткой черной шерстью. Гуль-падальщик, тварь ростом с человека, с гниющей плотью и глазами, горящими голодным зеленым огнем.

Он потянул носом воздух и уставился прямо на нас.

В обычных обстоятельствах, если бы не печати, мне бы хватило одного щелчка пальцев, чтобы развеять эту мерзость в пепел. Для предводительницы демонов такой гуль — даже не пыль под ногами. Но сейчас я была заперта в теле без ци. Если я сниму печати — моя демоническая аура вспыхнет так ярко, что ее почувствуют даже на соседних пиках. Это будет равносильно самоубийству, меня убьют заклинатели.

— Назад! — завизжала старуха, размахивая деревянной бадьей.

Гуль проломил остатки двери и одним прыжком оказался внутри. Он ударил наотмашь. Когтистая лапа распорола плечо госпожи Ван, отбрасывая ее к дальней стене. Она рухнула на пол, истекая кровью, и потеряла сознание.

Тварь медленно повернула голову ко мне. С ее клыков капала густая, зловонная слюна. Зеленые глаза сузились. Демон почуял, что перед ним не просто смертная плоть. Мои печати скрывали силу, но они не могли полностью скрыть саму суть. Для падальщика я пахла как изысканный, закрытый сундук с невероятным сокровищем.

Он глухо зарычал и бросился на меня.

Время замедлилось. Я видела каждую каплю слюны, летящую из его пасти. Видела заостренные когти, целящиеся мне в горло.

Выбор сузился до двух вариантов. Умереть здесь и сейчас, разорванной на куски низшим мусором, сохранив свою тайну. Или выжить, открыв себя небу и мечам праведников.

Выбор предводительницы демонов, в чьем теле я сейчас была, всегда был один.

Жить.

Я не стала уклоняться. Когда когти твари были в цуне от моей шеи, я сложила пальцы правой руки в скрытую мудру и ударила себя прямо в центр груди, по главной сдерживающей печати.

«Сломать!»

Печать треснула с беззвучным, но разрушительным резонансом.

В тот же миг из моего даньтяня вырвался поток чистой, концентрированной тьмы. Это не была жалкая, смрадная энергия гуля. Это была первородная демоническая ци — густая, как ночное небо, багровая по краям, обжигающе-горячая и властная.

Тьма выплеснулась из моего тела невидимой ударной волной.

Гуль, уже предвкушавший вкус моей крови, врезался в этот барьер. Его глаза расширились от абсолютного, непередаваемого ужаса существа, внезапно осознавшего, что оно прыгнуло не на овцу, а в пасть древнего дракона.

Я не стала использовать заклинания — это привлекло бы еще больше внимания. Я использовала только чистую физическую силу, многократно усиленную демонической ци. Моя рука метнулась вперед, тонкие пальцы, секунду назад дрожавшие от слабости, с хрустом пробили жесткую шкуру на груди твари и вонзились прямо в ее темное ядро.

Одним безжалостным движением я вырвала гнилое сердце гуля и раздавила его в кулаке.

Тварь даже не успела издать звука, ее тело рассыпалось в черный пепел, осевший на залитом маслом полу.

Глава 12

Я стояла посреди купальни, тяжело дыша. Мои глаза, если бы я могла видеть себя в зеркало, сейчас светились кроваво-красным. Волосы растрепались, по руке стекала черная кровь демона. Печать была сломана лишь на крошечную долю, я выпустила едва ли каплю своей истинной силы, но для этого мира, пропитанного святостью, эта капля была подобна капле чернил в стакане кристально

Я торопливо попыталась закрыть меридианы обратно, накинуть печать, загнать тьму внутрь.

Но было поздно.

Небо над Храмом Белого Лотоса разорвалось пополам.

Багровый туман, напущенный мелкими бесами, был сметен в одно мгновение. Воздух в купальне стал настолько ледяным, что горящее на полу масло с шипением погасло, покрывшись коркой инея.

Давление, обрушившееся на Внешний Двор, было чудовищным. Оно не просто давило на плечи — оно вжимало в землю, ломая волю. Выжившие гули и теневые псы на площади одновременно заскулили и попадали на животы, не в силах пошевелить ни одной конечностью. Их тела начали покрываться толстым слоем льда прямо на глазах, превращаясь в статуи.

Он пришел.

Свист рассекаемого воздуха оглушил. В центре двора, прямо на пропитанные кровью белые плиты, опустилась фигура.

Цзян Хаоян.

В руках он сжимал Цзяньсюэ — свой легендарный духовный меч. Клинок испускал ослепительное, невыносимо холодное голубое сияние, от которого слезились глаза. Сам Жрец был облачен в строгие боевые одежды белого цвета. Его волосы бились на ветру, словно живые змеи.

Лицо божества было ужасающим в своем абсолютном, ледяном гневе.

Мужчина не стал махать мечом, ему даже не нужно было касаться этих тварей. Он лишь слегка приподнял клинок и с силой опустил его, вонзив острие в каменную плиту.

Волна кристально чистой, уничтожающей ци разошлась от меча концентрическим кругом. За долю секунды она накрыла весь Внешний Двор. Каждая демоническая тварь, попавшая под этот удар, разлетелась на мириады ледяных осколков, после этого наступила тишина.

Адепты и послушники, спасенные от неминуемой смерти, лежали на земле, не смея поднять головы.

Но Цзян Хаоян не смотрел на них. Его не интересовали спасенные жизни, как и пробитый барьер.

Мужчина медленно вытащил меч из камня, а затем безошибочно повернул голову, прямо в сторону пролома в дверях купальни, туда, где стояла я.

Я замерла, как кролик перед коброй. Моя рука все еще была перепачкана пеплом убитого гуля, а внутри меридианов, несмотря на мои отчаянные попытки, все еще бурлила непокорная демоническая ци.

Он почувствовал ее, и теперь шел на источник этой тьмы.

Каждый его шаг по вымороженным ступеням отдавался в моем сердце погребальным набатом. Белые одежды струились за ним, меч оставлял в воздухе светящийся морозный след.

Мужчина вошел в полумрак купальни, переступив через разбитые доски. Его светлые глаза, холодные, как зимние звезды, мгновенно нашли меня.

Я инстинктивно попятилась назад, пряча грязную правую руку за спину, и рухнула на колени, пытаясь снова нацепить маску немой, испуганной служанки. Я задрожала, опустив голову, делая вид, что в ужасе от трупа гуля, от крови старухи, от его гнева.

Цзян Хаоян остановился в двух шагах от меня. Запах сандала, смешанный с запахом озона и мороза, заполнил крошечное помещение.

Он молчал. Тишина тянулась так долго, что у меня начали неметь ноги. Я чувствовала, как его духовное зрение, не сдерживаемое более никакими барьерами вежливости или самоконтроля, грубо, безжалостно вторглось в мое тело.

Жрец сканировал меня. Не поверхностно, как тогда на площади, когда грязь и печати обманули его. Сейчас он пробил мою защиту насквозь, вонзаясь своим вниманием прямо в мой даньтянь, туда, где зияла крошечная трещина, сочащаяся первородной тьмой.

Его дыхание сбилось, острие меча Цзяньсюэ, опущенное к полу, дрогнуло.

— Демон, — произнес он.

Это было всего одно слово, но в нем смешалось столько эмоций, что их хватило бы, чтобы разрушить мир. В нем было неверие и потрясение. И в нем была черная, бездонная горечь осознания.

Я зажмурилась, продолжая стоять на коленях, не смея поднять взгляд.

— Встань.

Голос прозвучал как удар хлыста. В нем больше не было той болезненной, скрытой одержимости, которая пугала меня в гроте. Сейчас это был голос судьи, выносящего смертный приговор.

Я не пошевелилась, мои мышцы отказывались подчиняться.

— Встань! — рык сотряс стены купальни.

Невидимая сила подхватила меня за плечи и грубо вздернула на ноги, швырнув к стене. Я ударилась затылком о деревянную обшивку, тихо охнув, и распахнула глаза.

Цзян Хаоян стоял вплотную, его лицо было бледнее снега. Ледяной клинок меча упирался прямо в мою грудь, в то место, где билось сердце, прорезав тонкую ткань рубахи и слегка оцарапав кожу. Капля моей крови медленно стекала по сияющей стали.

Он смотрел на меня так, словно видел впервые и, по сути, так оно и было.

— Демоническая ци, — хрипло, почти безумно прошептал он, глядя прямо в мои глаза. — Не просто скверна. Чистая, древняя тьма искусственно запечатанная. Ты обманула барьер, обманула старейшин. Обманула... меня.

Его рука, сжимающая рукоять меча, дрожала, он с силой стискивал пальцы.

— Кто ты такая? Какая тварь осмелилась надеть на себя человеческую кожу и проникнуть в Храм Белого Лотоса?! Отвечай!

Я сглотнула. Меч упирался мне в грудь, одно движение — и он пронзит сердце. Притворяться немой больше не имело смысла. Мой голос, не звучавший с момента попадания в это тело, оказался хриплым.

— Чжэн Хуаньси, — произнесла я.

Глаза Верховного Жреца расширились. В них отразился весь тот ужас, который праведный мир испытывал перед предводительницей демонов. Та самая тварь, которую клан Цинъюнь искал в этих горах. Тварь, которая должна была быть уничтожена.

И эта тьма спала во Внешнем Дворе его храма.

Эта самая тьма мыла ступени его святилища.

И эта самая тьма... свела его с ума.

Осознание того, кого именно он вожделел все эти дни, кого он хотел прижать к камням у горячего источника, ради кого он резал свою плоть, обрушилось на него с сокрушительной силой. Его идеальный, праведный мир, выстроенный на законах Дао, не просто дал трещину, он рухнул, разлетевшись в пыль.

Лицо Цзян Хаояна исказилось. Это была гримаса физической, невыносимой боли. Отвращение к самому себе захлестнуло его с такой силой, что аура вокруг него почернела на мгновение.

— Ты... — его губы дрогнули. Меч, упирающийся мне в грудь, нажал сильнее. Я почувствовала, как сталь погружается в плоть на миллиметр. — Ты — скверна. Ты — худшее, что есть в этом мире.

Я смотрела прямо в его потемневшие глаза. Страх исчез, на его место пришло ледяное спокойствие обреченного.

— Да, — прошептала я, не отводя взгляда. — Я — демоница. И что ты теперь сделаешь, Верховный Жрец? Убьешь меня?

Я ждала удара. Ждала, что сияющий клинок пронзит мое тело, оборвав эту чужую, неправильную жизнь. Таков был его долг, таков был закон.

Цзян Хаоян занес меч. В его глазах вспыхнуло

Но в тот самый миг, когда его рука дернулась для смертельного выпада, его взгляд скользнул по моему лицу, по тонкой шее, где все еще виднелись бледные синяки от его собственных пальцев, по капле крови на бледной коже.

Меч остановился в волоске от моего сердца.

Грудь Жреца тяжело вздымалась, он задыхался. Небесная кара, которую он так жаждал обрушить на меня, захлебнулась в той самой тьме, которую он сам впустил в свое сердце.

Он не мог. Боги свидетели, он хотел убить меня больше всего на свете, он ненавидел меня каждой клеткой своего праведного тела, но он не мог меня убить.

С жутким, отчаянным рыком Цзян Хаоян отшвырнул меч в сторону. Цзяньсюэ со звоном ударился о каменную стену и погас.

Прежде чем я успела сделать вдох, его руки вцепились в мои плечи. Невидимые путы его духовной ци мгновенно обвили мое тело, намертво блокируя любые движения и накидывая железные цепи поверх моих сорванных печатей. Тьма внутри меня жалобно взвыла и оказалась подавлена многократно превосходящей силой.

— Ты не умрешь так легко, Чжэн Хуаньси, — прошипел он мне в лицо. Его голос вибрировал от сдерживаемого безумия. В его глазах больше не было святости, в них был только лед и собственническая, больная одержимость. — Ты будешь гнить в темнице, пока я лично не выжгу каждую каплю твоей скверны.

Мужчина грубо взвалил меня на плечо, словно я была вещью, и, не обращая внимания на мои слабые попытки вырваться, шагнул во двор. Никто из послушников, застывших в благоговейном ужасе, не посмел поднять глаз. Никто не видел, кого именно уносит Верховный Жрец.

Он нес меня к Лунным Вратам. В святая святых, в свою личную, запечатанную от всего мира обитель.

Первый обет был сломан. Он солгал своему храму, пощадив демона. И я понимала с леденящим душу ужасом, что это падение только начинается.

Глава 13

Мир перевернулся, превратившись в смазанную череду теней, тумана и бледного лунного света.

Я висела на плече Цзян Хаояна, не в силах пошевелить ни единым мускулом. Духовные путы, которыми он сковал меня во Внешнем Дворе, были сотканы из его ледяной ци. Они не просто связывали руки и ноги, путы впивались в сами меридианы, парализуя ток крови и подавляя мою бунтующую демоническую энергию с такой безжалостной силой, что мне было трудно даже дышать.

Каждый его шаг отдавался глухим стуком в моих висках. Он шел неимоверно быстро, почти летел над каменными плитами Внутреннего Двора.

Запах крови, гари и страха остался позади, за Лунными Вратами. Здесь, на территории высших старейшин, царила тишина. Никто не преградил нам путь. Ни один дежурный адепт не осмелился выйти из своего павильона, чтобы спросить, кого именно Верховный Жрец несет на своем плече. Его подавляющая аура, разошедшаяся на несколько ли вокруг, служила идеальным щитом, вжимая всё живое в землю.

Я смотрела на безупречно белую ткань его одежд, покрывающую широкую спину, и чувствовала, как под ней перекатываются литые мышцы. В памяти свежо и пугающе вспыхнуло недавнее воспоминание: эти же плечи, исполосованные кровоточащими шрамами от самоистязаний.

«Он обезумел,— билась в голове паническая мысль. —Праведник, чьи убеждения разрушены, страшнее любого демона. Он убьет меня медленно. Выпотрошит мою душу, чтобы доказать самому себе свою чистоту».

Мы миновали подвесные мосты и начали подъем по винтовой лестнице, вырубленной в самой скале. Воздух становился всё более разреженным и обжигающе холодным. Мы приближались к вершине пика Цинлун, к Павильону Одинокой Луны.

Резные двери из железного дерева распахнулись перед ним без единого касания, подчиняясь лишь мысленному приказу, и с глухим стуком захлопнулись за нашей спиной, отсекая нас от остального мира. Щелкнули невидимые замки защитных формаций.

Внутри царил полумрак, разгоняемый лишь тусклым светом единственной жемчужины ночного неба. Пахло густым, тяжелым сандалом и... застарелой кровью. Тем самым запахом, который я уловила в гроте.

Цзян Хаоян не стал церемониться. Он сбросил меня со своего плеча с такой резкостью, словно я была раскаленным углем, прожигающим его плоть.

Я рухнула на пол. Безупречно гладкие плиты из белого нефрита ударили по ребрам, выбив из легких остатки воздуха. Я тихо застонала, свернувшись клубком, не в силах развязать невидимые ледяные путы.

Верховный Жрец стоял надо мной, его грудь тяжело вздымалась. В тусклом свете его лицо казалось высеченным из камня, но в глазах... в этих обычно спокойных, светлых глазах сейчас бушевал первобытный хаос.

— Чжэн Хуаньси, — его голос был тихим, но он вибрировал от такой сдерживаемой ярости, что пол под моими щеками мелко задрожал.

Услышать настоящее имя этого тела, в этих священных стенах было сюрреалистично. Предводительница демонов, чье имя пугало империи, валялась на полу в одежде грязной служанки у ног главного праведника Поднебесной.

— Как долго ты упивалась своим обманом? — он сделал шаг ко мне, кончик его белоснежного сапога остановился в цуне от моего лица. — Как долго ты смеялась надо мной, наблюдая, как я...

Он осекся, не в силах продолжить. Он не мог произнести вслух то, что происходило с ним все эти дни. Не мог признать, что сходил с ума от вожделения к той, кого поклялся уничтожить.

Я с трудом приподняла голову, мои волосы, растрепанные и слипшиеся от пота, упали на лицо.

— Я не смеялась, Цзян Хаоян, — прохрипела я, чувствуя вкус собственной крови на искусанных губах, мой голос звучал чуждо. — Мне было не до смеха, когда твои цепные псы из клана Цинъюнь гнали меня по лесам, как зверя. Я искала место, где смогу выжить. Только и всего.

— Выжить? — его губы искривились в жуткой усмешке. — Демон приходит в обитель Верховного Жреца, чтобы выжить? Это звучит как самая нелепая ложь из всех, что рождала бездна. Ты пришла осквернить мой источник! Ты пришла разрушить мой Храм изнутри! Ты...

— Если бы я хотела разрушить твой храм, я бы не драила в нем полы, стирая колени в кровь! — крикнула я, и моя демоническая гордость, наконец, прорвала плотину страха. Мои глаза вспыхнули алым светом сквозь пряди волос. — Я запечатала свою ци! Я позволила твоим жалким послушникам вытирать об меня ноги! Я ела помои! Думаешь, предводительница демонов сделала бы это ради забавы?!

Моя вспышка гнева заставила его замереть. Он смотрел на меня, и в его глазах боролись две сущности: неумолимый судья и мужчина, который

Он резко опустился на одно колено, хватая меня за подбородок. Его пальцы, холодные как лед, впились в мою челюсть с безжалостной силой, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

— Ты играла мной, — прошептал он, и в его голосе прозвучала такая глубокая горечь, что у меня перехватило дыхание. — Ты видела, как трещит мой разум. Ты позволила мне коснуться тебя... там, в гроте. Ты знала, кто ты, и позволила мне пасть.

— Ты пал сам, Верховный, — выплюнула я слова ему в лицо, игнорируя боль в челюсти. Страх смерти отступил, уступив место отчаянной дерзости. Если мне суждено умереть, я не умру скулящей собакой. — Твои демоны сердца — это твоя вина. Твои подавленные желания. Я ничего не делала, просто дышала рядом с тобой. Если твоя святость настолько хрупка, что ее может разбить одна грязная служанка... грош цена такой святости.

Его зрачки сузились, воздух в павильоне раскалился от его ярости. Я ударила в самую болезненную точку, прямо по его кровоточащему эго.

Он занес руку. Я ожидала пощечины, или удара ци, и закрыла глаза.

Но удара не последовало.

Вместо этого я почувствовала, как его пальцы, сжимавшие мой подбородок, дрогнули. Хватка ослабла, а затем его большой палец медленно, почти судорожно скользнул по моей нижней губе, стирая каплю крови. Это прикосновение обожгло меня сильнее любого огня. В нем было столько извращенной, пугающей нежности, граничащей с безумием, что я вздрогнула и распахнула глаза.

Он смотрел на мои губы, его дыхание стало тяжелым и рваным.

— Ты права, — прошептал он. — Моя святость разбита. И разбила ее ты.

Звон.

Громкий, протяжный звон ритуального колокольчика у ворот Павильона Одинокой Луны разорвал сгустившееся напряжение. За ним последовал второй, третий.

Кто-то из старейшин осмелился подойти к личной обители Жреца.

Цзян Хаоян отдернул руку, словно очнувшись от тяжелого дурмана. Он резко поднялся на ноги, отворачиваясь от меня. Его спина снова стала идеально прямой, но я видела, как напряжены его плечи.

— Ваше Святейшество! — донесся снаружи приглушенный барьером, взволнованный голос Настоятеля Внутреннего Двора. — Простите, что тревожим ваш покой! Но Внешний Двор подвергся нападению! Гули прорвали защиту!

Цзян Хаоян не шевелился, он стоял посреди комнаты, глядя в пустоту.

— Ваше Святейшество! Мы видели, как вы спустились и уничтожили тварей своим божественным мечом! Слава вашему милосердию! Но... старейшины ощутили всплеск чудовищной демонической ци перед вашим появлением. Первородная тьма! Молим вас, скажите... вы нашли источник этой скверны? Вы уничтожили его?

Сердце в моей груди на мгновение остановилось.

Вот он, момент истины.

Всего одно слово Цзян Хаояна. Одно движение руки, снимающее барьер, и сюда ворвутся старейшины с обнаженными мечами. Меня разорвут на части во имя светлого Дао. И он, Верховный Жрец, восстановит свою репутацию, доказав, что его гнев обрушился на предводительницу демонов. Это был его единственный шанс спасти свою душу и очистить карму.

Он медленно повернул голову и посмотрел на меня.

В тусклом свете жемчужины я видела его лицо совершенно четко. В нем больше не было ярости, теперь нем было смирение висельника, который сам надевает петлю себе на шею.

Он знал свой долг, знал законы небес.

Но он смотрел на меня, лежащую на полу в его покоях, связанную его собственной силой, и в его потемневших глазах читалась мысль, от которой моя кровь обратилась в лед:

«Если я отдам ее им, они ее убьют. И я больше никогда ее не увижу».

Цзян Хаоян поднял правую руку и сложил пальцы в мудру передачи голоса. Тонкая нить его ци устремилась сквозь толстые стены павильона наружу.

— Опасности больше нет, — его голос прозвучал над горой холодно и абсолютно бесстрастно. Голос идеального божества, не знающего сомнений. — Всплеск демонической ци был иллюзией. Предсмертным проклятием низших гулей, попытавшихся сымитировать ауру высшего демона, чтобы запугать послушников.

Я перестала дышать.

Он лгал.

Верховный Жрец, чья душа была выкована из хрустальной правды, чье слово было законом для тысяч заклинателей, лгал в лицо своим старейшинам, защищая самую разыскиваемую преступницу Поднебесной.

— Иллюзия? — в голосе Настоятеля послышалось сомнение, но благоговение быстро взяло верх. — Воистину, эти твари коварны! Но ваше божественное зрение не обмануть. А что насчет... служанки из купален? Адепты говорят, вы вынесли чье-то тело...

Цзян Хаоян даже не моргнул.

— Девчонка была мертва. Ее тело было поражено трупным ядом гулей. Я унес ее, чтобы предать очищающему пламени за пределами барьера и не допустить распространения скверны.

Ложь за ложью. Они срывались с его губ легко, словно он готовился к этому всю жизнь. Каждое слово было гвоздем, который он вбивал в крышку гроба своей собственной святости.

— Понял, Ваше Святейшество! Мы немедленно приступим к восстановлению внешнего барьера и очищению площади. Простите за беспокойство!

Шаги за дверью начали удаляться.

Связь оборвалась.

В Павильоне Одинокой Луны повисла тишина, настолько тяжелая, что казалось, ею можно задохнуться.

Цзян Хаоян медленно опустил руку, его пальцы слегка подрагивали. Он смотрел на свои ладони, словно видел на них невидимую кровь — кровь своей убитой совести.

Первый обет. Обет Истины, расколот вдребезги.

Я лежала на полу, не в силах оторвать взгляд от его широкой спины. Ужас, который я испытывала перед смертью, теперь сменился чем-то другим. Непостижимым, пугающим до дрожи.

Он только что уничтожил свою жизнь ради меня.

Но он сделал это не из милосердия и не из светлой любви.

Мужчина медленно повернулся ко мне. Его белые одежды казались саваном, глаза были абсолютно черными, поглотившими весь свет в комнате.

Он подошел и опустился на колени рядом со мной, мое дыхание участилось. Я инстинктивно попыталась отстраниться, но ледяные путы держали слишком крепко.

Цзян Хаоян протянул руку и его пальцы зарылись в мои спутанные, грязные волосы, заставляя запрокинуть голову. Это не было грубо, но в этом жесте сквозило абсолютное, безраздельное право собственности.

— Ты слышала, Чжэн Хуаньси? — прошептал он, склоняясь так низко, что его губы почти касались моего уха, его горячее дыхание обжигало кожу. — Служанка мертва. Предводительница демонов — далеко за северными перевалами. Тебя больше не существует для этого мира. Никто не придет за тобой, никто не спасет тебя и не убьет.

Его вторая рука скользнула по моей шее, ложась на ключицы, прямо над тем местом, где билось мое сердце.

— Отныне ты — мой грех. Мой демон сердца, воплощенный во плоти,

Мужчина не стал меня целовать, не стал бить.

Он просто впился взглядом в мои глаза, и в этой чернильной тьме я увидела свою судьбу. Он запер меня в самой надежной клетке Поднебесной — в покоях святого, ставшего чудовищем.

Глава 14

POV Цзян Хаоян

Ложь.

Она не имела ни вкуса, ни запаха, но я чувствовал, как она разъедает мое горло, словно проглоченный кусок тлеющего угля.

Я стоял посреди Павильона Одинокой Луны, вслушиваясь в затихающие шаги старейшин за пределами моего барьера. Они ушли. Старейшины поверили мне. Для них слово Верховного Жреца было непреложной истиной, свитком, ниспосланным самими Небесами. И они не знали, что Небеса только что отвернулись от этой горы.

Я посмотрел на женщину, лежащую у моих ног.

Чжэн Хуаньси.

Имя, при звуке которого праведные кланы хватались за мечи. Та, чьи руки были по локоть в крови светлых заклинателей, воплощение хаоса и разрушения.

Она лежала на холодном нефритовом полу, скованная моими ледяными путами, и тяжело дышала. Ее глаза были закрыты, длинные ресницы мелко подрагивали, отбрасывая тени на измазанные сажей щеки. Она казалась такой хрупкой. Смертной.

Но я знал правду. Мое духовное зрение уже коснулось ее сути, увидев ту первородную, багровую тьму, что билась в ее даньтяне, запертая сложнейшими печатями. Я должен был выхватить Цзяньсюэ. Должен был одним точным ударом пронзить ее ядро, развеять ее душу, чтобы она никогда больше не смогла переродиться. Таков был мой долг. Ради этого меня растили, ради этого я выжигал в себе любые привязанности.

Вместо этого я солгал.

Я опустился на колени и протянул руки. Мои пальцы, привыкшие лишь к складыванию священных мудр да рукояти меча, коснулись ее плеч. Стоило мне поднять ее невесомое тело на руки, как по моим меридианам вновь ударил тот самый обжигающий, сводящий с ума ток. Ее демоническая аура, даже подавленная моими цепями, сопротивлялась моей светлой ци, вызывая трение, от которого кровь закипала в жилах.

Но я не разжал рук. Наоборот, я прижал ее ближе к своей груди, туда, где под разорванным белым шелком все еще саднили раны от моего собственного клинка. Боль физическая смешалась с болью духовной, рождая извращенное, пугающее чувство эйфории.

Я понес ее во внутренние покои, туда, куда не ступала нога ни одного живого существа, кроме меня самого.

Моя спальня была пуста и аскетична. В центре возвышалось ложе из Тысячелетнего Морозного Нефрита — камня, способного заморозить любые страсти и усмирить бунтующий дух. Я опустил ее на эту гладкую, ледяную поверхность.

Ее серые, грязные одежды послушницы казались кощунственным пятном на безупречной белизне нефрита. Она тихо застонала сквозь стиснутые зубы, когда холод камня проник сквозь тонкую ткань. Мои путы из ци не давали ей даже свернуться клубком, чтобы сохранить тепло.

Я стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел.

Мой разум кричал, извиваясь в агонии разрушенных догматов.

«Что ты делаешь? Зачем ты принес скверну в свое святилище? Убей ее! Убей, пока тьма не поглотила тебя целиком!»

Но другая часть меня... та темная, первобытная тень, которую я кормил своим отречением все эти годы, теперь расправила крылья. Она шептала чудовищные вещи. Она ликовала.

«Она твоя. Ты спас ее. Теперь ее жизнь, ее смерть, ее душа — все принадлежит тебе».

Я подошел к бронзовому тазу с кристально чистой водой, настоянной на лепестках духовного лотоса. Я взял лоскут мягчайшего белого шелка, смочил его и вернулся к нефритовому ложу.

Я хотел видеть ее, настоящую. Без этого слоя золы и грязи, за которым она пряталась во Внешнем Дворе.

Опустившись на край ложа, я коснулся влажным шелком ее лица. Мои движения были медленными. Я стирал грязь с ее лба, с высоких, аристократичных скул. Она попыталась отстраниться, издав глухой, протестующий звук, но я лишь жестче перехватил ее подбородок.

— Не двигайся, — мой голос прозвучал тихо и безжизненно.

С каждым движением шелка иллюзия немой, забитой служанки таяла, открывая истинный лик предводительницы демонов.

Я затаил дыхание.

Она была... губительна. Кожа, лишенная сажи, оказалась болезненно бледной, почти светящейся в полумраке комнаты, словно лунный свет, запертый в фарфоре. Тонкие, изящные брови вразлет. И губы... яркие, манящие, цвета свежей крови на снегу. Даже сейчас, искусанные и воспаленные, они приковывали взгляд так, что я не мог заставить себя отвернуться.

Это было лицо, созданное для того, чтобы рушить империи и сводить с ума праведников. Лицо моего демона сердца, воплощенное в реальности.

Я бросил испачканный шелк на пол. Моя рука, повинуясь собственной, неподконтрольной разуму воле, скользнула по ее щеке. Кожа была ледяной из-за морозного нефрита и моих духовных пут.

Девушка распахнула глаза.

В них больше не было ни капли притворного страха или покорности. Красные искры демонической ци слабо мерцали на дне ее темных зрачков. Она смотрела на меня с вызовом, с ненавистью и... с пониманием. Она видела мою тьму так же ясно, как я видел ее.

— Ты ненавидишь меня, — прошептала она, ее голос был слаб, но каждое слово вонзалось в меня отравленной иглой.

— Я ненавижу то, во что превращаюсь рядом с тобой, — ответил, не отрывая взгляда от ее губ. — Ты — яд, проникающий в мои меридианы. Ты — ошибка мироздания.

— Тогда почему я еще жива? — ее губы изогнулись в слабой, насмешливой полуулыбке. — Почему великий Цзян Хаоян прячет демона в своей постели, вместо того чтобы предать ее огню?

Мои пальцы, ласкающие ее щеку, мгновенно напряглись, превращаясь в стальные тиски. Я сжал ее горло, не перекрывая дыхание, но давая почувствовать свою абсолютную власть.

— Потому что я слаб, — выплюнул я это признание, и оно обожгло мне язык. — Потому что мысль о том, что другие коснутся тебя своими мечами, вызывает во мне желание вырезать весь этот праведный мир. Потому что я хочу самолично выпить твою тьму до дна, Чжэн Хуаньси.

Ее дыхание сбилось. Вызов в ее глазах на мгновение уступил место искреннему, глубинному потрясению. Она поняла, что имеет дело не с борющимся за свою душу монахом, а с фанатиком, чья вера просто сменила объект поклонения.

Я резко поднялся с ложа, словно оборвав невидимую нить, связывающую нас. Мне нужно было действовать, нужно было

Я не доверял барьерам патриархов. Они были созданы, чтобы не впускать демонов снаружи. Мне же нужен был барьер, который не выпустит демона изнутри. И который не впустит ни одного праведника.

Я выхватил из пространственного кольца короткий ритуальный кинжал. Лезвие из черного метеоритного железа не предназначалось для боя, лишь для подношений.

Не раздумывая ни секунды, я полоснул лезвием по своей левой ладони.

Глубокий порез мгновенно наполнился золотисто-красной духовной кровью. Кровью Верховного Жреца, чья концентрация чистой ци была способна исцелять смертельные раны и отгонять духов одним своим запахом.

Я подошел к массивным деревянным дверям спальни и прижал к ним окровавленную ладонь.

— Кровь как печать. Душа как замок, — начал я читать древнее, запретное заклинание из хроник, которые хранились в самом закрытом секторе библиотеки. Это были техники изоляции, граничащие с темными искусствами.

Я вел окровавленными пальцами по дереву, вычерчивая сложную вязь символов Абсолютного Удержания. Моя кровь впитывалась в материал, вспыхивая тусклым золотым светом, а затем темнея, превращаясь в подобие запекшейся ржавчины.

Закончив с дверями, я перешел к окнам. Символ за символом. Моя ци утекала вместе с кровью, голова начинала кружиться от потери энергии, но я не останавливался. Я должен был изолировать этот зал от остального Павильона Одинокой Луны.

Последний рунический круг я начертил прямо на нефритовом полу, замыкая его вокруг ложа, на котором лежала она.

Когда последняя капля крови упала на нефрит, формация вспыхнула. Воздух в комнате стал невыносимо тяжелым, отсекая нас от звуков ветра, от течения времени, от самого потока Дао.

Я связал свою жизненную силу с этой комнатой. Если она попытается прорвать барьер изнутри своей тьмой — я почувствую это каждым нервом. Если старейшины попытаются вломиться снаружи — они столкнутся с моей собственной душой, выкованной в барьер. Чтобы пройти сюда, им придется убить меня.

И я убью их первыми.

Я опустил окровавленную руку, тяжело дыша, ритуальный кинжал со звоном выпал из ослабевших пальцев.

Чжэн Хуаньси наблюдала за мной с ложа, в ее глазах больше не было насмешки. Там был ужас существа, осознавшего, что оно заперто в одной клетке с безумцем.

— Кровные печати... — прошептала она. — Техники, запрещенные Светлыми Кланами триста лет назад. Ты используешь их, чтобы запереть меня?

— Я использую их, чтобы никто не смел отнять тебя у меня, — спокойно ответил я, подходя ближе.

Я чувствовал слабость, но мое сознание было кристально ясным. Как ни странно, совершив этот немыслимый грех, перечеркнув всю свою жизнь, я вдруг ощутил извращенное, пугающее умиротворение. Борьба закончилась. Больше не нужно было притворяться. Больше не нужно было медитировать до кровавого кашля, пытаясь изгнать ее образ.

Ее образ был здесь, в моей спальне, принадлежащий мне.

Я подошел к ложу. Холод от Тысячелетнего Морозного Нефрита пробирал до костей. Я видел, как ее губы посинели, а тело бьет крупная дрожь. Мои духовные путы, сплетенные из ледяной ци, лишь усугубляли ее мучения. Она была демоном огня и тени, холод причинял ей невыносимую боль.

Я мог бы ослабить путы, но не сделал этого.

Если я ослаблю их, она может попытаться сломать свои внутренние печати до конца, и попытаться убить меня.

«Пусть страдает,— прошептал темный голос в моем разуме. —Пусть понимает свою беспомощность. Пусть знает, что ее комфорт, ее жизнь зависят только от твоего милосердия».

Я медленно развязал пояс своего разорванного белого халата и стянул его с плеч, оставшись лишь в тонких нижних одеждах. Ткань, пропитанная запахом сандала, моей духовной силой и легким металлическим запахом крови, упала в мои руки.

Я наклонился и накрыл ее своим халатом.

Это был жест, полный противоречий. Я укутывал ее в свою святость, в свои парадные одежды Верховного Жреца, пряча под ними демоническую суть. Ткань сохранила тепло моего тела, и я увидел, как она инстинктивно, против своей воли, вжалась в этот шелк, пытаясь согреться.

Запах моего сандала окутал ее, смешиваясь со сладковатым ароматом ее кожи.

— Ты не выйдешь из этой комнаты, Чжэн Хуаньси, — произнес, оседая на пол рядом с нефритовым ложем. Я прислонился спиной к холодному камню, прямо у ее изголовья. — Твоя жизнь во Внешнем Дворе окончена. Твоя империя демонов мертва. Отныне твой мир ограничен этими четырьмя стенами.

Она промолчала, лишь судорожный выдох вырвался из ее груди.

Я закрыл глаза, откинув голову на нефрит. Раны на моей спине ныли, левая ладонь, изодранная ритуальным ножом, горела огнем, но я не обращал на это внимания.

Я слушал ее дыхание, такое близкое, такое реальное.

Я больше не был Верховным Жрецом Цзян Хаояном. Тот человек умер несколько страж назад, когда его меч остановился в волоске от груди демоницы.

Я стал тюремщиком.

И, вслушиваясь в стук ее сердца, я понимал, что сам добровольно выбросил ключи в бездну. Я запер ее в своей спальне, но на самом деле, это она заперла меня в своем плену. И я ненавидел себя за то, что был этому бесконечно рад.

Глава 15

Холод был первым, что я осознала, вынырнув из тяжелого, липкого беспамятства.

Он проникал глубоко в плоть, сковывая кровь в жилах, пробираясь к самым костям. Это был не обычный зимний мороз, от которого можно спастись у очага. Это была древняя, сконцентрированная стихия Тысячелетнего Морозного Нефрита, камня, на котором тысячелетиями медитировали великие аскеты, усмиряя пламя своих страстей.

Для них он был инструментом просветления. Для меня, чья истинная суть была соткана из демонического огня и тьмы, этот камень был орудием пытки.

Я попыталась пошевелиться, но тело отозвалось лишь глухой, пульсирующей болью. Духовные путы Цзян Хаояна, сплетенные из его ледяной ци, все еще сковывали мои запястья и лодыжки, намертво пригвождая к безупречно гладкой поверхности ложа. Мой запечатанный даньтянь сжался в крошечный комок, пытаясь защитить остатки жизненной энергии от этого всепоглощающего холода.

Единственным источником тепла была тяжелая ткань, укрывавшая меня почти с головой.

Я с трудом повернула шею, вдыхая запах. Сандал, морозная свежесть и едва уловимая, солоноватая нотка крови.

Верхний халат Верховного Жреца, белоснежный лунный шелк, расшитый серебряными облаками, который он снял с собственных плеч, чтобы укрыть демоницу. Эта мысль была настолько дикой, настолько несовместимой с законами мироздания, что на мгновение мне показалось, будто я все еще сплю.

Я приоткрыла глаза.

Свет в Павильоне Одинокой Луны был приглушенным, исходящим от единственной жемчужины, вправленной

Но пустота стен была обманчивой.

Мое зрение, привыкнув к полумраку, уловило слабое, пульсирующее свечение. Взгляд скользнул по массивным створкам дверей, затем по закрытым ставням окон.

Повсюду, переплетаясь в сложнейшую, неразрывную сеть, тянулись багрово-золотые письмена. Руны Абсолютного Удержания. Они были свежими, темно-коричневые по краям, руны все еще хранили в себе отпечаток колоссальной жизненной силы того, кто их начертал.

Кровавая печать. Запретная техника, вытягивающая ци самого создателя, чтобы создать барьер, который невозможно разрушить извне, не убив хозяина.

«Он запер меня,— осознание ударило под дых сильнее физической боли. —Он отрезал эту комнату от всего мира. Использовал темное искусство, отдав свою кровь, чтобы ни один старейшина не смог войти сюда».

Мое дыхание участилось, вырываясь изо рта облачками белого пара. Страх, который я испытывала перед клинком клана Цинъюнь, померк по сравнению с тем первобытным ужасом, что накатил на меня сейчас.

Клан Цинъюнь хотел меня просто уничтожить. Цзян Хаоян хотел нечто куда более страшное, он хотел владеть мной.

В дальнем углу комнаты послышался шорох.

Я замерла, вжимаясь в ледяной камень и судорожно натягивая зубами край белого халата на плечо.

Мужчина сидел на полу, прислонившись спиной к алтарю пустоты. Без верхних одежд, лишь в тонкой нижней рубахе и штанах, которые не скрывали широкого разворота плеч. Его длинные волосы, обычно безукоризненно гладкие, сейчас рассыпались по спине тяжелыми, спутанными прядями.

Он не медитировал, а смотрел на меня.

Сколько он так сидел? Час? Всю ночь? Его светлые глаза в этом полумраке казались двумя провалами в бездну. В них не было привычного бесстрастия. В них тлело тяжелое, темное пламя хищника, стерегущего свою добычу.

Увидев, что я пришла в себя, Цзян Хаоян медленно поднялся. Каждое его движение было наполнено пугающей, звериной грацией, лишенной той божественной плавности, к которой привыкли обитатели Внешнего Двора.

Он подошел к небольшому столику из черного дерева, взял с него нефритовую пиалу и направился к моему ложу.

Я напряглась, инстинктивно пытаясь отодвинуться, но невидимые цепи на запястьях натянулись, причиняя острую боль.

— Не дергайся, — его голос прозвучал хрипло, словно он не говорил целую вечность. Мужчина остановился у края Морозного Нефрита, возвышаясь надо мной, как скала. — Путы реагируют на твое сопротивление. Чем сильнее ты рвешься, тем глубже они впиваются в меридианы.

— Сними их, — прошептала я. Мои губы посинели от холода, и слова давались с трудом. — Я не могу пошевелиться. Я замерзаю.

— Так и должно быть, — его лицо оставалось непроницаемой маской, но я видела, как дрогнул мускул на его скуле. — Твоя тьма питается теплом и кровью. Морозный Нефрит будет держать твою демоническую ци в спячке. Ты должна привыкнуть к этому холоду, Чжэн Хуаньси.

Он произнес мое имя так, словно оно было запретным плодом, который он наконец-то позволил себе надкусить.

Я с ненавистью посмотрела в его глаза.

— Привыкнуть? Ты собираешься держать меня привязанной к этому камню до конца моих дней? Ожидаешь, что я буду с благодарностью лизать твои сапоги за то, что ты не отдал меня старейшинам?

Его взгляд потемнел. Он плавно опустился на край ложа, так близко, что я почувствовала жар, исходящий от его тела. Контраст между ледяным камнем подо мной и этим живым, пульсирующим теплом рядом был ошеломляющим.

— Я ожидаю, что ты не умрешь от истощения в первый же день своего пребывания здесь, — произнес он, игнорируя мой выпад.

Верховный поднял нефритовую пиалу. От нее исходил легкий, приятный аромат. Это был духовный отвар из зерен лотоса и корня женьшеня — пища, способная поддерживать жизнь смертного неделями, не отягощая тело скверной обычной еды.

— Ешь.

Я отвернула голову в сторону, упрямо сжав губы.

— Я не стану есть с твоих рук, Цзян Хаоян, уж лучше умереть от голода.

Воздух в комнате мгновенно потяжелел, сандаловый аромат стал удушающим.

— Твоя жизнь больше не принадлежит тебе, демоница, — его голос понизился до опасного, вибрирующего шепота. — Ты умерла во Внешнем Дворе. Ты — иллюзия, запертая в этих стенах. И ты будешь делать то, что я скажу.

Он не стал прибегать к насилию или пытаться влить отвар мне в горло силой, вместо этого Жрец поднял свободную руку.

Его пальцы сложились в короткую, жесткую мудру.

Я тихо вскрикнула. Невидимые ледяные цепи, стягивавшие мое правое запястье, внезапно ослабли, а затем полностью растворились. Рука, онемевшая от долгой неподвижности, безвольно упала на белый шелк халата.

Я непонимающе уставилась на него.

— Я снял путы с одной руки, — сухо пояснил он. — Достаточно, чтобы ты могла держать пиалу. Пей сама, если гордость предводительницы демонов не позволяет принять помощь от монаха.

Он протянул мне нефритовую чашу.

Я медлила, моя правая рука дрожала от слабости и холода. Кожа на запястье была истерта до крови невидимыми оковами. Я понимала, что это игра власти. Он давал мне иллюзию контроля, крошечную подачку, чтобы сломить мое упрямство.

Но тело, в котором я оказалась заперта, отчаянно нуждалось в энергии. Живот скрутило голодным спазмом. Если я хочу найти способ сбежать, мне нужны силы.

Я медленно, преодолевая дрожь в пальцах, потянулась к пиале.

Его рука, держащая чашу, была абсолютно неподвижна. Длинные, идеальные пальцы заклинателя, не знающие мозолей, лишь бледные шрамы на костяшках от тренировок с мечом.

Мои израненные, грязные пальцы легли на гладкий нефрит пиалы.

Но чтобы забрать ее, мне пришлось коснуться его руки.

Это было мимолетное, почти случайное соприкосновение. Моя ледяная кожа скользнула по его обжигающе горячим пальцам.

Вспышка.

Мир вокруг словно перестал существовать.

Это прикосновение не принесло боли, как в тот раз на площади. Оно принесло разряд такой чистой, первобытной энергии, что у меня перехватило дыхание. Искры невидимого пламени пробежали по моей коже, заставляя замерзшую кровь вскипеть. Моя запечатанная демоническая суть рванулась навстречу его искаженной, потемневшей светлой ци, словно два магнита, притянутые непреодолимой силой вселенной.

Я судорожно вдохнула, забыв о пиале.

Цзян Хаоян не отдернул руку. Наоборот, его пальцы, держащие чашу, дрогнули, и его большой палец медленно, словно в трансе, скользнул по моей ладони.

Гладкий нефрит пиалы оказался между нашими руками.

Я подняла взгляд и утонула в его глазах. Маска бесстрастного Верховного Жреца треснула, осыпалась пеплом прямо на моих

Он смотрел на мои губы. Его грудь, обтянутая тонкой тканью рубахи, тяжело и прерывисто вздымалась. Жар, исходящий от него, плавил Морозный Нефрит подо мной, превращая его из орудия пытки в ложе для грехопадения.

— Ты чувствуешь это? — его голос был глухим, бархатным, от него по моей спине побежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом. Он не спрашивал, а утверждал.

Мужчина подался вперед. Расстояние между нашими лицами сократилось до ничтожного цуня. Я чувствовала его дыхание на своей щеке.

Моя рука, все еще соприкасающаяся с его рукой на пиале, задрожала. Я должна была оттолкнуть его. Должна была плюнуть ему в лицо, ударить, проклясть. Но демоническая природа внутри меня пела, упиваясь его падением. Видеть, как самый чистый мужчина этого мира ломается ради меня, сгорает в огне собственного вожделения — это был наркотик, от которого невозможно отказаться.

— Я чувствую лишь то, что ты жалок, Жрец, — прошептала я, но мой голос предательски дрогнул, выдавая то, как сильно колотится мое сердце.

— Возможно, — он не стал отрицать. Его свободная рука, до этого опиравшаяся на ложе, поднялась. Горячие пальцы зарылись в мои спутанные волосы у самого затылка. Хватка была жесткой, властной, не терпящей возражений.

Он слегка потянул, заставляя меня запрокинуть голову, обнажая беззащитную линию шеи.

— Но если я жалок, то кто тогда ты, Чжэн Хуаньси? — его губы оказались в миллиметре от моей кожи, прямо над бьющейся жилкой. — Демон, который дрожит от прикосновения монаха.

— От холода... — попыталась солгать я, закрывая глаза.

— Лжешь, — выдохнул он прямо мне в шею.

Пиала выскользнула из наших рук. Она не разбилась, упав на край ложа, но духовный отвар пролился на нефрит, моментально превратившись в ледяную корку.

Освободившейся рукой Цзян Хаоян перехватил мое запястье, прижимая его к камню рядом с моей головой. Он навис надо мной целиком. Его тело не касалось моего, разделенное слоями одежды и моим белым халатом, но я чувствовала каждую линию его напряженных мышц.

Это была не просто физическая близость. Это было противостояние двух аур, которые ненавидели друг друга, но не могли разорвать связь.

Он медленно, мучительно медленно провел носом по линии моей челюсти, вдыхая мой запах так, словно это был кислород, а он умирал от удушья. Его губы едва ощутимо касались моей кожи — не поцелуй, а обещание, от которого внутренности скручивались в тугой узел.

Я задыхалась. Моя левая рука и обе ноги все еще были скованы льдом, но даже если бы я была свободна, я вряд ли смогла бы сейчас ударить его. Оцепенение, вызванное этой первобытной, животной магнетикой, было сильнее любых заклинаний.

— Что ты собираешься со мной делать? — выдавила я, когда его губы остановились у уголка моего рта.

Цзян Хаоян замер. Его глаза, темные и пугающие, встретились с моими.

В них не было пощады.

— Я собираюсь очистить тебя, — прошептал он, и в его словах прозвучала такая фанатичная, пугающая вера в собственное безумие, что мне стало по-настоящему страшно. — Я выжгу твою тьму. Сантиметр за сантиметром. Я заставлю тебя забыть, кем ты была. Забудешь империю демонов. Забудешь кровь. Забудешь всё.

Он сжал мое запястье сильнее.

— В этом мире для тебя останутся только эти стены. И я.

Мужчина резко отстранился, словно его ударило током. Воздух между нами с шипением заполнил образовавшуюся пустоту.

Цзян Хаоян поднялся на ноги. Его грудь ходила ходуном. Он посмотрел на пролитый отвар, затем на меня. Ледяная маска вновь начала сковывать его лицо, но теперь она была покрыта трещинами, сквозь которые сочился яд одержимости.

— Завтра я принесу новую порцию, — бросил он, отворачиваясь.

Мое правое запястье вновь обдало холодом — невидимые ледяные путы вернулись на место, намертво приковывая меня к ложу.

Он подошел к дальней стене, опустился на колени перед алтарем и закрыл глаза, складывая руки в мудру созерцания. Верховный собирался медитировать в этой же комнате, запертый вместе со мной за кровавыми печатями, вдыхая один и тот же воздух, пропитанный нашим общим безумием.

Я осталась лежать на Морозном Нефрите. Холод снова начал впиваться в кости, но там, где его пальцы касались моей кожи, всё еще горел обжигающий, невыносимый огонь.

Золотая клетка захлопнулась. И я с пугающей ясностью поняла, что Верховный Жрец не просто удерживает меня здесь силой. Он начал плести паутину, в которой мы оба будем барахтаться, пока один из нас не сожрет другого без остатка.

Глава 16

Время в Павильоне Одинокой Луны утратило свой смысл. Лишенные солнечного света, спрятанные за наглухо закрытыми резными ставнями и багровой вязью кровавых печатей, мы оказались выброшены за пределы течения Дао.

Я не знала, сколько дней прошло с тех пор, как Цзян Хаоян запер меня здесь. Два? Пять? Неделя?

Моим единственным мерилом времени стало биение его сердца и монотонный звон сандаловых четок, которые он перебирал, сидя в позе лотоса у алтаря. Щелк. Щелк. Этот звук, прежде символизировавший его отрешенность от мира, теперь превратился в отсчет ударов моего собственного страха.

Морозный Нефрит вытягивал из меня крохи тепла. Духовные путы из ледяной ци на моих запястьях и лодыжках стали казаться частью моего собственного тела — тяжелой, обжигающе-холодной второй кожей. Цзян Хаоян снимал их лишь на время, чтобы напоить меня духовным отваром из зерен лотоса.

Но эти моменты "свободы" были страшнее любых оков.

Каждый раз, когда он подходил к ложу, воздух сгущался. Он не произносил ни слова, но его взгляд, темный, лихорадочный и поглощающий, ощупывал мое лицо, шею и ключицы, выглядывающие из-под белого шелка его же халата. В эти мгновения я понимала, что стоит мне сделать одно неверное движение, выказать каплю слабости или, наоборот, чрезмерной дерзости — и его хрупкий самоконтроль рухнет окончательно.

Он кормил меня с рук, и каждый раз, когда наши пальцы соприкасались, между нами вспыхивало то самое болезненное, отравленное электричество. Моя запечатанная тьма откликалась на его изломанный свет, и от этого осознания меня тошнило. Я ненавидела его за то, что он пленил меня, но еще больше я ненавидела свое собственное демоническое естество, которое упивалось его одержимостью.

«Если я останусь здесь, я сойду с ума вместе с ним,— эта мысль пульсировала в висках непрерывно. —Он не отдаст

Но как бежать от человека, чье духовное чутье охватывает всю гору? От того, кто связал свою жизненную силу с дверями этой комнаты?

Ответ пришел ко мне на исходе очередной бесконечной ночи.

Законы мироздания неумолимы: ничто не дается даром. Кровавая печать Абсолютного Удержания, которую Цзян Хаоян наложил на покои, требовала постоянной подпитки. Его собственная ци, истерзанная демонами сердца и недавними самоистязаниями в гроте, истощалась. Я видела это по тому, как побледнела его и без того белоснежная кожа. По тому, как испарина выступала на его высоком лбу во время долгих часов медитации.

Ему нужно было восполнять силы. И для этого Верховный Жрец должен был входить в состояние глубокого созерцания, отсекая внешние чувства, чтобы впитать энергию окружающего пространства.

Я ждала этого момента, затаив дыхание, притворяясь спящей.

Свет одинокой магической жемчужины над головой казался мутным. Цзян Хаоян сидел у алтаря. Его дыхание, обычно неслышное, стало глубоким и мерным. Один вдох на тысячу ударов сердца. Аура вокруг него уплотнилась, превратившись в мерцающий серебристый кокон.

Он погрузился в истинный транс.

В ту же секунду ледяные путы на моих запястьях едва заметно дрогнули. Их хватка не исчезла, но стала... хрупкой. Словно лед по весне, готовый треснуть под тяжестью шага.

Это был мой единственный шанс. Возможно, последний.

Я зажмурилась, концентрируя все свое внимание на запечатанном даньтяне. Мои меридианы были истощены холодом Морозного Нефрита, но я была в теле Чжэн Хуаньси. Хозяйка тела выживала там, где праведники молили о быстрой смерти.

«Капля. Мне нужна всего одна капля тьмы»,— взмолилась я про себя.

Игнорируя обжигающую боль в груди, я мысленно надавила на трещину в печати, образовавшуюся в ночь грозы. Крошечная, толщиной с паутинку, струйка багровой демонической ци просочилась в мои меридианы. Я направила ее не в тело, а прямо к запястьям.

Тьма столкнулась со льдом его божественной силы.

Раздался тихий, почти неразличимый для человеческого уха треск. Ледяные кольца, сковывавшие мою правую руку, покрылись паутиной микроскопических трещин. Я стиснула зубы, чтобы не издать ни звука, и с силой, до крови сдирая кожу, выдернула кисть из ослабевшего захвата.

Острая боль пронзила сустав, горячая кровь потекла по пальцам, капая на белый нефрит, но рука была свободна.

Задыхаясь от боли и напряжения, я проделала то же самое с левой рукой, а затем и с лодыжками. Каждое движение казалось подвигом. Демоническая ци, выполнив свою задачу, иссякла, оставив меня абсолютно опустошенной.

Я лежала на ложе, ничем не скованная, наконец-то долгожданная свобода.

Цзян Хаоян не пошевелился. Его серебристый кокон продолжал мерно пульсировать в такт глубокому дыханию.

Я осторожно скинула с себя его белый халат. Ткань, пропитанная его запахом, с шелестом опустилась на камень. Оставшись в своих измятых, тонких серых одеждах послушницы, я спустила босые ноги с высокого ложа.

Когда мои ступни коснулись пола из черного дерева, колени предательски подогнулись. Месяц без духовной поддержки и дни на Морозном Нефрите превратили мое тело в жалкую тень. Я рухнула на пол, едва успев подставить изодранные в кровь руки, чтобы не удариться лицом.

Сердце колотилось в ушах так громко, что я была уверена — он услышит.

Но Жрец молчал.

Опираясь на дрожащие руки, я поползла. Не к массивным створкам дверей — это было бессмысленно. Кровавая вязь Абсолютного Удержания мерцала на них пугающим багровым светом. Одно прикосновение к дверям без его позволения сожжет меня дотла. Окна тоже были наглухо закрыты рунами.

Выход был не снаружи, он был в самом источнике его силы.

Алтарь предков.

В каждой обители заклинателей алтарь — это не просто место для воскурения благовоний. Это узловая точка, связывающая павильон с геомантическими жилами горы. Если я смогу нарушить течение ци в алтаре, если смогу сдвинуть бронзовую курильницу или разбить скрижали — произойдет обратный выброс энергии. Защитная формация комнаты, лишившись подпитки от горы, неизбежно даст сбой, пусть даже на мгновение, а мне большего и не нужно.

Но алтарь находился в дальнем углу комнаты и прямо перед ним, спиной ко мне, в состоянии транса сидел Цзян Хаоян.

Мне предстояло проползти мимо него, на расстоянии вытянутой руки.

Я стиснула зубы, подавляя стон, и двинулась вперед. Мои босые ступни и стертые колени бесшумно скользили по гладкому дереву пола. Каждый чи давался с неимоверным трудом. Я не сводила глаз с его широкой спины, обтянутой тонким белым льном.

Вот я поравнялась с ним.

Жар, исходящий от его тела, казался физически осязаемым даже сквозь серебристый кокон его ауры. Запах сандала щекотал ноздри. Я замерла, не смея сделать вдох. Если он сейчас откроет глаза... если он выйдет из транса и увидит меня свободную, крадущуюся у него за спиной... моя участь будет страшнее смерти.

Но его дыхание оставалось ровным.

Я миновала его, до алтаря оставалось всего несколько шагов.

Приподнялась на дрожащих ногах, цепляясь за край тяжелого стола из железного дерева, на котором стояла массивная бронзовая курильница в форме трехлапой жабы. Внутри тлели драгоценные благовония, источая тонкий, сизый дым. За курильницей возвышались деревянные таблички с именами прошлых Верховных Жрецов.

Я чувствовала плотный поток духовной энергии, струящийся из-под пола прямо в этот стол. Это и был тот самый узел формации.

Мои окровавленные пальцы легли на холодную бронзу курильницы, она была неимоверно тяжелой. Мне нужно было просто столкнуть ее на пол, сдвинуть с точки пересечения жил и тогда руны на дверях дрогнут.

Я сделала глубокий вдох, собирая жалкие остатки физических сил.

«Просто толкни. Один рывок, ради своей свободы».

Я напрягла руки, упираясь ступнями в пол, и начала давить на холодную бронзу. Курильница со скрежетом сдвинулась на волосок. Еще немного.

И тут я услышала шелест ткани.

Серебристый кокон духовной ауры за моей спиной исчез с тихим хлопком.

Температура в комнате упала до абсолютного ноля за долю секунды. Дым благовоний застыл в воздухе неестественными, неподвижными спиралями.

Я не успела обернуться, не успела даже отдернуть руки от алтаря.

Что-то непреодолимое, обладающее скоростью молнии и тяжестью рухнувшей скалы, врезалось в меня сзади.

Длинные, стальные пальцы обхватили мою талию, грубо отрывая от стола алтаря. Меня развернуло в воздухе с такой силой, что перед глазами потемнело.

В следующее мгновение моя спина с размаху ударилась о край того самого алтарного стола, с которого посыпались священные таблички предков. Я судорожно глотнула воздух, но легкие отказались работать.

Его руки впечатались в дерево алтаря по обе стороны от моего лица, запирая меня в ловушку из собственного тела. Он был так близко, что его грудь касалась моей.

Никакого транса, никакого глубокого созерцания.

Его глаза... О, боги, его глаза были чернее безлунной ночи. В них бушевало такое первобытное, неконтролируемое безумие, что мой внутренний демон съежился от ужаса. Это был не взгляд человека, а взгляд хищника, чей инстинкт собственника был задет до самых глубин.

Мужчина не спал, все это время он не спал. Верховный позволил мне освободиться и наблюдал за тем, как я ползу по холодному полу, стирая колени в кровь. Он ждал.

— Куда ты собралась, Чжэн Хуаньси?

Его шепот был тише шелеста падающего листа, но для меня он прозвучал оглушительным раскатом грома. Голос вибрировал от мрачного ликования и смертельной угрозы.

Я задыхалась, вдавленная в жесткое дерево алтаря. Мои руки инстинктивно уперлись в его грудь, пытаясь отодвинуть, но это было все равно что пытаться сдвинуть гору. Его мышцы под тонкой тканью рубахи были твердыми как камень. Сердце колотилось под моими ладонями, как боевой барабан.

— Отпусти... — прохрипела я, чувствуя, как паника липкими щупальцами сдавливает горло.

— Отпустить? — он наклонился еще ближе. Его нос почти касался моего, жар его дыхания обжигал мои губы. — Ты разорвала мои духовные путы. Ты изрезала свои запястья в кровь, — его взгляд скользнул по моим рукам, перепачканным багровым, и в его черных глазах вспыхнуло нечто больное, пугающе-нежное. — И ради чего? Ради того, чтобы осквернить алтарь моих предков? Ради того, чтобы сбежать к тем, кто жаждет снять с тебя кожу?

— Я скорее позволю клану Цинъюнь развеять мою душу по ветру, чем останусь в этой клетке с тобой! — выкрикнула я прямо ему в лицо. Страх сменился отчаянием, мне нечего было терять. — Ты безумец, Хаоян! Ты спрятался за кровавыми печатями, потому что боишься не меня! Ты боишься самого себя!

Его челюсти сжались так сильно, что я услышала скрежет зубов.

Мои слова ударили точно в цель и это стало моей ошибкой.

Вместо того чтобы отшатнуться, Цзян Хаоян подался вперед. Его тело вжало меня в край стола так сильно, что я задохнулась. Мои ноги оторвались от пола. Вся тяжесть его крупного, сильного тела навалилась на меня, парализуя любые попытки сопротивления.

Его левая рука взметнулась вверх, перехватывая мои запястья, все еще скользкие от крови, и одним мощным движением прижала их к дереву алтаря над моей головой. Его хватка была безжалостной. Боль прошила руки, но я не издала ни звука, лишь до крови закусила губу.

Свободной правой рукой он обхватил мою челюсть. Пальцы, жесткие и непреклонные, заставили меня смотреть прямо в его обезумевшие глаза.

— Ты боишься меня, Хуаньси? — прошептал он. Его губы скользнули по моей щеке, по линии челюсти, обжигая холодом и жаром одновременно. Запах сандала сводил с ума, дурманил разум, смешиваясь с запахом моей пролитой крови.

— Да, — выдохнула я, и это была чистая, незамутненная правда. — То, что в твоих глазах... это страшнее любых пыток праведников.

— Хорошо, — его шепот стал рваным, он прижался лбом к моему лбу. — Пусть лучше ты будешь дрожать от страха в моих объятиях, чем улыбаться кому-то другому в свободе.

Это было признание монстра. Признание человека, чья любовь и одержимость мутировали в уродливую, разрушительную силу, готовую сожрать объект своего вожделения.

— Ты нарушил все свои обеты, Жрец, — прошептала я, чувствуя, как по щеке катится непрошеная слеза. — Ты пал. И ради чего? Ради жалкой демоницы, которая даже не может использовать ци?

— Я пал ради того, чтобы иметь право сделать это.

Его пальцы на моей челюсти сжались чуть сильнее.

Он не стал больше говорить, вся его подавленная ярость, всё его извращенное, больное вожделение, которое он копил в себе с того самого дня, как я ввалилась в его храм в грязных одеждах, выплеснулось наружу.

Цзян Хаоян склонился и накрыл мои губы своими.

Это не был поцелуй любви, не было нежного прикосновения.

Это было столкновение двух стихий. Абсолютное, разрушительное вторжение. Его губы были обжигающе горячими, жесткими, требовательными. Он сминал мои губы с такой свирепой жадностью, словно умирал от жажды, а я была единственным источником воды в выжженной пустыне.

Я замычала, отчаянно дергаясь в его хватке. Мои прижатые к алтарю окровавленные руки безуспешно пытались вырваться. Тело выгибалось, пытаясь сбросить его тяжесть, но он лишь сильнее вжимал меня в дерево, не оставляя ни единого шанса на спасение.

Его поцелуй был вкуса сандала, отчаяния и крови — моей собственной крови, которую он стирал с моих искусанных губ. Он брал свое силой, заявляя права на каждую мою мысль, на каждый мой вдох.

И самое ужасное, самое отвратительное заключалось не в его грубости.

А в том, что моя запечатанная демоническая тьма... ответила.

Глубоко внутри, под слоями страха и ненависти, мой внутренний демон задрожал от темного, порочного восторга. Энергия, которую он вливал в меня через этот поцелуй — искаженная, темная светлая ци падшего божества — была слаще любого нектара. Она обжигала меридианы, заставляя кровь закипать, а мысли путаться.

Я перестала сопротивляться, мое тело обмякло, подаваясь его напору.

Почувствовав мою капитуляцию, Цзян Хаоян зарычал прямо мне в губы — низкий, грудной звук, полный хтонического торжества. Его рука, державшая мою челюсть, скользнула на затылок, зарываясь пальцами в спутанные волосы, фиксируя мою голову так, чтобы я не могла отстраниться ни на миллиметр.

Он углубил поцелуй, превращая его в абсолютное подчинение. Я чувствовала жесткость его языка, его дыхание, ставшее моим. Мир вокруг перестал существовать — исчезла золотая клетка, исчезли кровавые печати на дверях, исчезла боль в израненных запястьях.

Остался только он. Верховный Жрец, ставший моим личным дьяволом.

Когда он наконец оторвался от моих губ, мы оба тяжело дышали. Воздух в комнате искрил от напряжения, способного воспламенить железное дерево.

Цзян Хаоян смотрел на мое лицо — покрасневшее, с припухшими, влажными губами, с глазами, в которых плескался коктейль из ненависти, страха и разбуженного демонического голода.

Его грудь судорожно вздымалась. Светлые, некогда бесстрастные глаза теперь были глазами безумца, вкусившего запретный плод и осознавшего, что он больше никогда не сможет утолить этот голод.

— Больше никаких побегов, Хуаньси, — хрипло произнес он, и его голос сорвался. — Потому что за каждую твою попытку покинуть меня...

Он медленно, неохотно отпустил мои прижатые к алтарю руки.

Я рухнула на колени, сползая по резному дереву стола, судорожно хватая ртом воздух, и обхватила плечи дрожащими руками.

Идеальный мужчина сорвался в безумие. Нефрит раскололся, обнажив под собой тьму, которая была гораздо страшнее моей собственной.

И я поняла, что мой настоящий ад только начинается.

Глава 17

Воздух в Павильоне Одинокой Луны был густым от пролитой крови, сожженного сандала и того невыносимого, животного напряжения, что искрило между нами.

Я сидела на полу, прижимаясь спиной к резному дереву алтаря предков, и тяжело дышала. Мои губы горели от его безжалостного поцелуя, а сердце билось так, словно хотело проломить ребра.

Цзян Хаоян стоял надо мной. Его светлые глаза, теперь затопленные тьмой, блуждали по моему лицу, считывая каждый оттенок моего страха и проснувшегося демонического голода. Он был подобен натянутой тетиве лука, готовой вот-вот лопнуть.

Внезапно его взгляд переместился. Он посмотрел поверх моей головы, туда, где на столе высились деревянные таблички с именами прошлых Верховных Жрецов, основателей Храма Белого Лотоса. Тех, кто всю жизнь проповедовал чистоту Дао и отказ от мирских страстей.

Его челюсти сжались так сильно, что под кожей перекатились желваки.

Осквернять их память своей похотью прямо у их подножия было немыслимо даже для него — человека, который только что добровольно рухнул в бездну.

Мужчина резко наклонился и прежде чем я успела издать хотя бы звук протеста, его сильные руки подхватили меня, отрывая от пола. Я оказалась прижатой к его груди, чувствуя сквозь тонкий лен его рубахи бешеный стук его сердца.

— Что ты... пусти! — я попыталась вырваться, слабо ударив кулаками по его плечам, но он даже не пошатнулся.

Он не ответил. Развернувшись, Цзян Хаоян понес меня прочь от алтаря, в самую глубину Павильона Одинокой Луны, туда, где за тяжелыми бархатными портьерами скрывался главный зал для созерцания.

Портьеры разлетелись в стороны от одного порыва его взбесившейся ци.

В центре утопающего в полумраке зала, освещенного лишь мерцанием магических светлячков, возвышалась исполинская статуя Будды. Вылитое из чистого золота божество сидело в позе лотоса, опустив полуприкрытые глаза в вечном, бесстрастном созерцании суетного мира. Его лик источал абсолютный покой, который сейчас казался жестокой, злой насмешкой над тем чудовищным штормом, что бушевал в душе Верховного Жреца.

Хаоян подошел к подножию статуи. Постамент был вырезан в форме гигантского распустившегося лотоса из белого мрамора.

Мужчина не стал бережно опускать меня, вместо этого он бросил меня на холодный камень постамента.

Я болезненно охнула, когда моя спина ударилась о мрамор, и инстинктивно попыталась отползти назад, упираясь лопатками в прохладные золотые пальцы ног гигантского Будды. Бежать было некуда, кровавые печати Абсолютного Удержания на дверях отрезали этот зал от всей Поднебесной.

— Хаоян, остановись, — мой голос предательски дрожал. Я видела, как он медленно, не сводя с меня потемневшего взгляда, приближается. — Ты Верховный Жрец. Ты стоишь перед лицом своего божества. Если ты сделаешь это... пути назад не будет. Небесная Кара сожжет твои меридианы!

— Небеса покинули этот павильон в тот миг, когда я впустил в него тебя, — его голос был пугающе тихим, вибрирующим от сдерживаемого рыка.

Мужчина опустился на колени прямо передо мной, на белый мраморный лепесток, запирая меня в ловушку между своим напряженным телом и холодным золотом статуи.

Его рука потянулась к моей шее. Я вжалась в божество, в панике зажмурившись, ожидая удара или удушья, но его длинные пальцы не причинили боли. Они лишь грубо и властно вцепились в ворот моей грубой серой рубахи.

Резкий рывок.

Дешевая ткань разорвалась с жалобным треском, обнажая мои ключицы, плечи и бледную кожу груди, мгновенно покрывшуюся мурашками от холода зала и первобытного ужаса.

Я ахнула, судорожно скрещивая израненные руки на груди, чтобы хоть как-то прикрыться. Мои запястья все еще кровоточили после того, как я пыталась вырваться из его ледяных пут.

— Не смей прятаться от меня, — прошептал он, и его руки жестко перехватили мои запястья, без усилий разводя их в стороны.

Его взгляд обжег мою обнаженную кожу. В этом взгляде было столько голода, столько изломанного, больного обожания, что мой внутренний демон, спавший под печатями, встрепенулся, отвечая на эту темную энергию.

Я дернулась, пытаясь высвободить руки, но его хватка была железной.

— Пусти! Ты не в себе!

И тогда Цзян Хаоян сделал то, от чего кровь застыла в моих жилах.

Одной рукой он намертво вжал оба моих запястья в мрамор над моей головой. А свободной — медленно потянулся к своей собственной шее. Там, на широкой груди, поверх безупречно белой ткани одеяний, покоились его священные четки из тысячелетнего горного сандала. Великий артефакт, который он не снимал ни днем, ни ночью. Символ его веры, его абсолютной чистоты, его статуса. Каждая деревянная бусина была напитана десятилетиями его светлых молитв.

Его пальцы сжались на прочной шелковой нити четок.

Он дернул.

Нить с глухим треском разорвалась. Несколько сандаловых бусин со звоном покатились по мраморному постаменту теряясь во тьме зала.

Это было святотатство, за которое в праведном мире карали отсечением головы. Он сам, своими руками, уничтожил символ своей веры.

Не дав мне опомниться, мужчина грубо свел оба моих израненных запястья вместе над моей головой, прижимая их к золотому основанию статуи, и в несколько стремительных, жестких движений обмотал их остатками священных четок, стягивая узлом.

Святая аура исходящая от сандалового дерева, обожгла мою демоническую кожу. Я зашипела сквозь стиснутые зубы от острой боли, выгибаясь на мраморе.

Но Цзян Хаоян мгновенно накрыл связанный узел своей горячей ладонью. Его искаженная, потемневшая ци хлынула в четки, подавляя их святость, превращая орудие праведности в цепи моего пленения, которые больше не обжигали, а лишь надежно фиксировали меня.

Он навис надо мной, его лицо было в цуне от моего. Дыхание, обжигающее и прерывистое, смешивалось с моим. Огромный золотой Будда безмолвно смотрел на нас сверху вниз, безразличный к падению своего лучшего слуги.

— Я молился десять лет, чтобы избавиться от желаний, — прохрипел Цзян Хаоян. Его голос дрожал от напряжения, готового разорвать его плоть. Пальцы свободной руки глубоко зарылись в мои спутанные волосы, оттягивая голову назад, заставляя смотреть ему в глаза.

В этих черных омутах бушевал настоящий ад.

— Но ты за один день стала моей единственной

И он рухнул в это пламя.

Его губы обрушились на мои с такой яростной, свирепой жадностью, что я застонала прямо ему в рот. Это не было похоже на тот холодный поцелуй у алтаря. Там была попытка подчинить, а здесь было отчаяние умирающего от жажды, который наконец-то дорвался до источника.

Он целовал меня глубоко, властно, сминая мои губы, сплетая наши языки в безумном, порочном танце. Его рука, державшая мои волосы, скользнула ниже, вдоль обнаженной шеи, оглаживая изгиб хрупкого плеча, и тяжело легла на мою талию, обжигая сквозь тонкие остатки серой ткани.

Мое тело выгнулось навстречу его руке, предательски игнорируя доводы разума. Демоническая ци внутри меня, почуяв его сорванную с цепей, могущественную энергию, взвыла от чистого, незамутненного восторга.

Мужчина разорвал поцелуй лишь для того, чтобы спуститься ниже. Его горячие губы и зубы прошлись по моей шее, оставляя багровые следы на бледной коже — метки его безумия. Я задыхалась, тихо, беспомощно всхлипывая, запрокинув голову. Связанные четками руки бессильно скользили по холодному золоту статуи.

— Хаоян... — его имя сорвалось с моих губ, прозвучало как проклятие и молитва одновременно.

Он резко отстранился, его грудь тяжело вздымалась. Одним движением он скинул с себя нижнюю рубаху.

В тусклом свете зала передо мной предстало его тело. Идеальные пропорции божества были безжалостно испорчены багровыми, еще не затянувшимися шрамами на плечах и спине — следами его собственных попыток вырезать меня из своей памяти. И теперь эти раны снова начали кровоточить от напряжения.

Контраст между его безупречной, ледяной красотой и этим кровавым, животным вожделением был настолько гипнотическим, что я не могла отвести взгляд.

Он схватил остатки моей одежды и безжалостно разорвал их до конца, отбрасывая в сторону.

Я осталась абсолютно обнаженной на белом мраморе, прикованная к ногам Будды. Ощущение собственной уязвимости перед этим обезумевшим мужчиной ударило мне в голову сильнее хмельного вина.

Его тяжелый, темный взгляд медленно скользил по моему телу. От этого взгляда кожа покрылась мурашками, а внизу живота завязался тугой, пульсирующий узел. Он смотрел на меня не как на скверну, а как на единственное сокровище в трех мирах, ради которого стоило уничтожить вселенную.

Цзян Хаоян накрыл меня своим телом.

Его горячая, жесткая кожа соприкоснулась с моей. Раны на его плечах окрасили мою грудь каплями его крови. Это было немыслимое, богохульное единение.

Его сильные руки заскользили по моим бедрам, властно разводя их в стороны. Прикосновения были лихорадочными, отчаянными, напрочь лишенными былой монашеской сдержанности. Он исследовал меня жадно, словно хотел выучить каждую линию, каждую впадинку моего тела наизусть, впечатать в свое сознание.

— Ты моя, — рычал он, целуя мою ключицу, спускаясь к груди. Его горячий язык обвел отвердевший пик соска, заставив меня вскрикнуть и дугой выгнуться ему навстречу. — Мой демон. Моя смерть.

Мои связанные над головой руки до боли сжались в кулаки. Внутри меня разгорался пожар, который невозможно было потушить. Мое дыхание стало таким же рваным и хриплым, как его. Я ненавидела свое бессилие, но еще больше я ненавидела то, что отчаянно хотела, чтобы он продолжил.

Он почувствовал мою готовность. Почувствовал влагу и дрожь, сотрясающую мое тело.

Его рука уверенно легла на мое бедро, прижимая меня к мрамору. Он навис сверху, глядя в мои глаза своим поглощающим, черным взором. В этот момент в нем не осталось ни капли милосердия, только абсолютная, разрушительная жажда обладания.

Он вошел в меня.

Резко, безжалостно, до самого конца.

Острая, пронзительная боль разорвала меня изнутри. Мой крик захлебнулся на выдохе — он мгновенно накрыл мои губы своими, полностью поглощая мой стон боли.

Я вонзила ногти связанных рук в собственные ладони. Тело девушки, в котором я находилась, не знало мужчин. Оно было слишком узким, слишком нежным для его колоссальных размеров и первобытного напора. Горячие слезы брызнули из моих глаз, смешиваясь с испариной на висках.

Цзин Хаоян замер, его тело натянулось как струна. Он почувствовал преграду, которую только что сломал, почувствовал горячую кровь девственницы на своем естестве.

Его дыхание сбилось. Он оторвался от моих губ и посмотрел на мое лицо, искаженное болью. На долю секунды сквозь непроницаемую пелену безумия в его глазах промелькнул шок, а затем... его взгляд затопила непередаваемая, жгучая нежность, смешанная с еще большей, собственнической яростью.

Демоница, которую проклинал весь мир, оказалась нетронутой. И он стал первым, и единственным.

— Хуаньси... — выдохнул он, и в этом звуке было столько сводящей с ума боли и глубокого наслаждения, что у меня перехватило дух.

Он не стал выходить. Вместо этого он начал двигаться.

Сначала медленно, стиснув челюсти, давая моему телу привыкнуть к его невыносимым, обжигающим размерам. Каждое его движение отдавалось тупой болью, которая постепенно, толчок за толчком, начала растворяться в совершенно ином, незнакомом мне чувстве.

Его искаженная, темная ци хлынула в меня вместе с его движениями. Она проникла в мои меридианы, обвиваясь вокруг моей запечатанной демонической тьмы, словно змея. Наши энергии сплелись воедино в безумном, кощунственном союзе. Свет и тьма, святость и порок сошлись в одной точке, рождая внутри меня бурю невиданной мощи.

Боль уступила место обжигающему, первобытному удовольствию.

Я начала двигаться ему навстречу. Мои связанные руки бессильно дернулись, сандаловые бусины четок больно впились в нежную кожу, но я больше не обращала на это внимания.

Почувствовав мой отклик, Цзян Хаоян потерял последние остатки контроля. Его движения стали жесткими, животными, глубокими. Мраморный постамент Будды сотрясался от силы его толчков. Он вбивался в меня с такой отчаянной яростью, словно пытался пробить себе путь к моей душе и спрятаться там от гнева небес.

Шлепки тел эхом разносились по пустому залу. Его пот смешивался с моим, кровь из его открывшихся ран пачкала мою светлую кожу. Он целовал меня везде, куда только мог дотянуться, оставляя багровые синяки и укусы на моей груди, шее, плечах.

— Моя... только моя... — хрипел он, теряя связь с реальностью.

Волна невыносимого, искрящегося наслаждения начала туго скручиваться внизу моего живота. Я задыхалась, запрокидывая голову, царапая ногтями холодное золото статуи.

Духовная энергия в комнате взбесилась. Магические светлячки с треском лопались один за другим, не выдерживая давления наших сплетенных аур. Вокруг нас закружился плотный вихрь из серебряных искр

Его толчки стали еще быстрее, ритмичнее, глубже. Я чувствовала, как он весь напрягся, от литых мышц на спине до кончиков пальцев, впившихся в мои бедра.

С протяжным криком, полным животного экстаза, я сорвалась в бездну. Вспышка слепящего белого света взорвалась за закрытыми веками. Мое тело выгнулось, содрогаясь в долгих, мощных спазмах оргазма, судорожно сжимая его плоть внутри себя.

Цзян Хаоян издал глухой, звериный рык. Он вбился в меня в последний, самый глубокий раз, замерев на долю секунды, и его горячее семя обжигающим, пульсирующим потоком излилось глубоко в мое лоно, смешиваясь с моей кровью.

Мужчина навалился на меня всей тяжестью своего крупного, покрытого испариной тела, пряча лицо в изгибе моей шеи. Его сердце колотилось о мою обнаженную грудь так сильно, словно хотело пробить ребра. Он прерывисто, тяжело дышал, опаляя мою кожу.

В зале воцарилась оглушительная тишина.

Золотой Будда смотрел на нас, покрытых потом, кровью и грехом, распластанных на его священном мраморе.

Но мне было все равно на богов.

Цзян Хаоян медленно приподнялся на локтях. Его глаза, все еще подернутые дымкой безумного наслаждения, встретились с моими. В них больше не было борьбы. Верховный Жрец умер на этом алтаре, принеся в жертву свою святость ради демоницы.

Его пальцы нежно коснулись моей щеки, убирая прилипшую влажную прядь.

И глядя в его потемневший, одержимый взгляд, я с пугающей ясностью поняла, что эта золотая комната только что стала нашей общей клеткой. И этот павший святой никогда, ни при каких обстоятельствах не выпустит меня из нее живой.

Глава 18

Пробуждение не принесло облегчения. Оно накатило медленно, словно тяжелая, темная волна, выносящая на берег обломки кораблекрушения.

Первым, что я ощутила, был запах. Густой, одурманивающий аромат горного сандала больше не казался чистым и возвышенным. Теперь к нему примешивался тяжелый мускус мужского тела, сладковатый запах моей собственной крови и нечто неуловимо темное — запах искаженной духовной ци.

Я попыталась открыть глаза, но веки казались слишком тяжелыми. Тело, лишенное демонической поддержки и вынужденное принять всю сокрушительную мощь Верховного Жреца, представляло собой один сплошной сгусток тупой, ноющей боли. Низ живота тянуло, на бедрах горели следы его жестких пальцев, а шея саднила от исступленных укусов.

Я лежала не на холодном мраморе у ног золотого Будды. Моя спина утопала в невероятно мягком, прохладном шелке. Под ним угадывалась твердая, вечная поверхность ложа из Тысячелетнего Морозного Нефрита. Хаоян перенес меня в спальню, пока я находилась в беспамятстве после того, как мой разум не выдержал напряжения и провалился в темноту.

Мои запястья...

Воспоминание о разорванных священных четках, врезающихся в плоть, заставило меня резко дернуться, с губ сорвался тихий стон.

— Тише, — произнес голос, от которого вибрация прошла по самым моим костям.

Он прозвучал совсем рядом. Не сверху и не от алтаря. Он был здесь, на ложе.

Я с трудом разлепила ресницы. Полумрак спальни, освещенный лишь мягким мерцанием багровых рун Абсолютного Удержания на дверях, казался густым, как чернила.

Цзян Хаоян лежал рядом со мной.

Он опирался на локоть, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Расстояние между нами было ничтожным — я чувствовала жар, исходящий от его обнаженной груди.

Но потрясло меня не его присутствие, а то, как он смотрел.

Я ожидала увидеть раскаяние, готовилась к тому, что Верховный Жрец, осознав глубину своего падения и нарушение обета целомудрия, будет рвать на себе волосы, читать сутры очищения до кровавой пены на губах или попытается убить меня, чтобы стереть свой грех. Я помнила его окровавленную спину, когда он наказывал себя лишь за мысль обо мне.

Но в глазах мужчины не было ни капли сожаления.

Тот внутренний конфликт, который разрывал его на части все эти недели, исчез без следа. Его взгляд был пугающе спокойным, кристально ясным, но это была ясность глубоководной впадины, куда никогда не проникает солнечный свет. Черные омуты его зрачков поглотили светлую радужку. В них застыла абсолютная, монументальная уверенность безумца, нашедшего свою истину.

— Твои меридианы истощены, — его голос был нежным, почти бархатным, лишенным той звенящей, ледяной стали, к которой привык праведный мир. Он говорил со мной так, словно мы были любовниками тысячу лет. — Я влил в тебя немного своей ци, чтобы остановить кровотечение. Боль скоро утихнет.

Его свободная рука медленно поднялась и коснулась моего лица. Длинные пальцы нежно убрали сбившуюся прядь волос с моего лба, заправляя ее за ухо. От этого простого жеста меня пробила крупная дрожь.

Я попыталась отодвинуться, но обнаружила, что ледяных пут больше нет. Мои руки были свободны. Я скосила взгляд на свои запястья. Глубокие порезы от сандаловой нити были покрыты мерцающей, полупрозрачной мазью из духовных трав, которая приятно холодила кожу, затягивая раны прямо на глазах.

Верховный Жрец исцелил меня. Своей собственной, драгоценной энергией, которую должен был беречь для поддержания барьеров горы Цинлун.

— Ты... — мой голос сорвался на хрип, во рту пересохло. — Ты понимаешь, что ты наделал?

Я ждала, что он отведет взгляд, что в нем проснется хотя бы тень монаха, который еще вчера проповедовал чистоту Дао.

Но уголок его губ лишь едва заметно дрогнул, складываясь в подобие улыбки. Это была страшная улыбка — безмятежная улыбка падшего божества, любующегося руинами своего храма.

— Я принял свою судьбу, Чжэн Хуаньси, — произнес он, и его пальцы скользнули по моей щеке вниз, к изгибу шеи, задерживаясь на багровом синяке — следе его собственных губ. Он провел по нему большим пальцем с нескрываемым, собственническим удовольствием. — Я перестал сопротивляться. Это отнимало слишком много сил, которые я теперь могу потратить на тебя.

Я замерла, почти перестав дышать.

— Твое Дао... — начала я, пытаясь нащупать остатки его рассудка.

— Мое Дао было иллюзией, — перебил он ровным, непререкаемым тоном. Он чуть подался вперед, нависая надо мной. Его волосы, больше не стянутые нефритовой заколкой, рассыпались по его плечам и коснулись моего лица шелковым водопадом. — Тысячи лет патриархи твердили, что путь к бессмертию лежит через отказ от земного. Они лгали. Истинное бессмертие... оно здесь. В этой комнате, в твоей крови на моих руках.

Он поднял свою левую ладонь. Порез от ритуального ножа, которым он начертал кровавые печати на дверях, затянулся, оставив лишь тонкий, бледный шрам.

— Я искал пустоту, но Небеса оказались милосерднее, чем я думал. Они послали мне тебя,

От его слов веяло таким фанатизмом, что мне стало холодно до самых костей. Демоны одержимы жаждой крови, власти или мести. Их мотивы понятны. Но праведник, чья вера мутировала и сфокусировалась на одном единственном существе... это было непредсказуемо и страшно.

Я попыталась сесть, натягивая на себя одеяло из лунного шелка. Тело отозвалось болью, но я подавила стон. Оставаться в горизонтальном положении перед этим новым, пугающим Хаояном было равносильно признанию полного поражения.

Мужчина не стал меня удерживать, он плавно поднялся с ложа, демонстрируя свое совершенное, покрытое шрамами тело.

В тусклом свете я заметила, что комната изменилась.

Это больше не была келья аскета.

Алтарь пустоты в углу... его больше не было. Деревянный стол из железного дерева был расколот надвое, словно по нему ударили тяжелым кузнечным молотом. Драгоценная бронзовая курильница валялась на полу вмятой, покрытой копотью, а деревянные таблички с именами прошлых Верховных Жрецов...

Они были сожжены. В углу сиротливо чернела кучка пепла, от которой все еще исходил слабый запах горелого лака и старого дерева.

Цзян Хаоян уничтожил алтарь своих предков. Мужчина не просто нарушил обет целомудрия — он самолично стер историю своего духовного рода, обрывая все кармические нити, связывающие его с Храмом Белого Лотоса.

Мой взгляд метнулся к его лицу.

Он заметил мой шок и проследил за моим взглядом, в его глазах не мелькнуло ни капли раскаяния.

— Им здесь больше не место, — просто сказал он, подходя к небольшому столику у стены. — Их взгляды... они были бы лишними. Эта комната — больше не святилище Дао. Это наш мир, и в нем нет других богов.

Глава 19

Цзян Хаоян налил воду из нефритового кувшина в пиалу. Его движения были плавными, почти гипнотическими. Хаоян взял небольшую фарфоровую коробочку, открыл ее и извлек оттуда пилюлю, мерцающую слабым золотистым светом. Пилюля Восстановления Духа — бесценное сокровище, которое старейшины принимали лишь раз в десятилетие после тяжелейших битв.

Мужчина растворил ее в воде и направился ко мне.

— Выпей, — он протянул мне пиалу.

Я сжалась, глядя на мерцающую жидкость. Вчера он пытался накормить меня, и это закончилось катастрофой.

— В ней нет яда, Хуаньси, — он сел на край ложа, и его темный взгляд пригвоздил меня к месту. — Я не для того пошел против всего мира, чтобы отравить тебя.

— Зачем ты это делаешь? — мой голос сорвался. Вся моя демоническая гордость спасовала перед этой непробиваемой, жуткой заботой. — Я демоница. Я та, кто убивала твоих братьев по оружию. Моя ци — это тьма. Если старейшины узнают...

— Они не узнают, — он поднес пиалу к моим губам, его тон не допускал возражений. — Пей.

Я сделала судорожный глоток. Сладковатая, обжигающая жидкость потекла по горлу. Энергия пилюли мгновенно начала впитываться в кровь, разливаясь по истощенным меридианам приятным, живительным теплом. Боль в теле начала притупляться.

Цзян Хаоян смотрел, как я пью, и в его глазах читалось глубокое, почти физическое удовлетворение. Ему нравилось кормить меня, нравилось видеть, как моя жизнь зависит от того, что он дает.

Когда пиала опустела, мужчина забрал ее и поставил на пол. Затем он вновь повернулся ко мне.

Я попыталась отодвинуться к изголовью ложа, но его рука молниеносно метнулась вперед, обхватив мою лодыжку под шелковым одеялом. Хватка была сильной, не позволяющей сдвинуться ни на цунь.

— Я сказал, что они не узнают, — продолжил он свой ответ, словно паузы не было. Цзян Хаоян медленно провел рукой вверх по моей икре, поглаживая кожу сквозь тонкий шелк. Каждое его прикосновение было пропитано такой густой, собственнической ци, что я чувствовала себя мухой, увязшей в янтаре. — Внешний барьер восстановлен. Гули уничтожены. Настоятели уверены, что Верховный Жрец ушел в глубокую закрытую медитацию для постижения высших ступеней Дао. Павильон Одинокой Луны запечатан. Никто не посмеет побеспокоить меня... нас. Годами, а возможно и десятилетиями.

— Ты не сможешь вечно скрывать меня здесь! — в отчаянии выкрикнула я. Страх, липкий и холодный, сдавил горло. Он планировал буквально похоронить нас двоих заживо в этой комнате. — Твои старейшины начнут задавать вопросы! Тебе придется выйти, чтобы руководить кланом!

— Клан справится сам, — равнодушно отозвался он. Его рука скользнула выше, ложась на мое бедро. Он наклонился ко мне, и его длинные волосы упали, создавая вокруг нас иллюзию интимного, отрезанного от всего мира шатра. — Мое присутствие больше не требуется, а если они осмелятся подойти к дверям... Кровавая печать убьет любого, кто коснется створки.

— А если придут другие кланы? Клан Цинъюнь? Они знают, что мой след оборвался у твоих ворот! Если они принесут артефакты...

— Пусть приходят, — Цзян Хаоян улыбнулся, и от этой улыбки у меня перехватило дыхание. Это был оскал хищника, уверенного в своей абсолютной неуязвимости. — Если они осмелятся ступить на мою гору с оружием, я спущусь и вырежу их всех, до единого человека. Я утоплю ступени Храма Белого Лотоса в крови праведников, но никто из них не сделает и шага в твою сторону.

Он говорил о массовом убийстве своих соратников так же буднично, как о погоде. Тот самый человек, который не мог терпеть присутствие грязи на своих белых одеждах.

Я поняла, что план, который я вынашивала ночью — сломать его изнутри, довести до безумия, чтобы найти лазейку, сработал слишком хорошо. Я переоценила прочность его святости и недооценила глубину той тьмы, что скрывалась под его нефритом.

Разбив кувшин с его праведностью, я выпустила джинна, который не собирался исполнять мои желания. Он собирался поглотить меня.

— Ты сумасшедший, — выдохнула я, глядя в его черные глаза.

— Я прозревший, — поправил он.

Его рука на моем бедре сжалась сильнее. Он плавно подался вперед, наваливаясь на меня, вынуждая снова откинуться на подушки из холодного нефрита. Шелковое одеяло соскользнуло, обнажая мои плечи и грудь, усыпанную багровыми метками его страсти.

Его взгляд мгновенно потемнел еще больше, зрачки расширились, поглотив радужку.

Он не спрашивал разрешения, ему больше не нужно было бороться с собой, придумывая оправдания.

Цзян Хаоян опустил голову, прижимаясь губами к пульсирующей жилке на моей шее. Его поцелуй был влажным, горячим и невыносимо тяжелым. Он вдыхал мой запах, словно зависимый, получивший новую дозу.

— Твоя демоническая ци, — пробормотал он в мою кожу, обводя языком ключицу. — Она дрожит и откликается на меня.

И

— Нет... — я попыталась упереться руками в его грудь, но мои ладони скользнули по гладкой, горячей коже, покрытой шрамами.

— Да, — прошептал он, перехватывая мои запястья одной рукой и фиксируя их над моей головой. Вторая рука уверенно раздвинула мои бедра.

В его движениях больше не было той отчаянной, рваной спешки, что владела им в главном зале. Сейчас это была неторопливая, осознанная власть. Он наслаждался каждым моментом своего падения. Наслаждался моим бессилием и моей невольной реакцией.

Когда он вошел в меня, медленно, заполняя до краев, я не смогла сдержать протяжного, рваного стона. Боль смешалась с таким пронзительным, плавящим кости наслаждением, что перед глазами поплыли цветные пятна.

Его искаженная светлая ци вновь хлынула в мои меридианы, сплетаясь с моей тьмой. Это было похоже на алхимический процесс — слияние двух противоположных стихий, порождающее нечто новое, чудовищное по своей силе.

Он двигался размеренно, глубоко, с пугающей, выверенной точностью извлекая из моего тела звуки, которых я сама от себя не ожидала. Я выгибалась на Морозном Нефрите, мои ногти впивались в его плечи, царапая кожу. Я забыла о страхе, забыла о клане Цинъюнь, забыла о том, что я нахожусь в теле предводительницы демонов.

В этой комнате, запечатанной кровавыми рунами, не было ни демонов, ни богов. Был только он — мой пленитель, мой палач и мое единственное проклятие.

Он не отрывал от меня взгляда. Даже в моменты самого сильного наслаждения, когда его челюсти сжимались, а на висках выступали вены, его черные глаза смотрели прямо в мои, связывая нас невидимой, неразрывной цепью.

Он хотел, чтобы я знала, что каждый мой вздох, каждая капля моего удовольствия принадлежат ему.

Когда волна оргазма накрыла меня, выбивая воздух из легких, я закричала его имя, впиваясь зубами в его плечо. Цзян Хаоян с глухим рыком достиг пика вместе со мной, его тело содрогнулось, плотно прижимаясь к моему, вдавливая меня в ледяной камень ложа.

Тишина, последовавшая за этим, была нарушаема лишь нашим хриплым, прерывистым дыханием.

Мужчина уткнулся лицом в мои растрепанные волосы, тяжело дыша. Его крупное тело накрывало меня целиком, как щит и как надгробная плита одновременно.

Спустя несколько долгих минут он медленно приподнялся. Его взгляд был сытым и умиротворенным — взгляд льва, сожравшего свою добычу и теперь лениво отдыхающего в тени.

Он провел ладонью по моей влажной от пота щеке, обрисовывая контур губ.

— Твое тело и твоя ци приняли меня, Хуаньси, — произнес он с тихим, пугающим триумфом. — Мы связаны. И чем чаще это будет происходить, тем глубже моя энергия проникнет в твои меридианы.

Мое сердце пропустило удар. Я поняла, о чем он говорит. Это была древняя практика двойного самосовершенствования, но он использовал ее извращенную версию. Он не обменивался со мной ци, а заменял мою энергию своей.

Он собирался вытеснить мою тьму, переписать мою демоническую суть, напитав меня своей искаженной силой до такой степени, что я физически не смогу существовать без него. Я стану продолжением его воли.

— Ты превратишь меня в свою марионетку, — прошептала я, и по щеке скатилась холодная слеза бессилия.

Цзян Хаоян нежно поцеловал эту слезу, слизывая ее с моей кожи.

— Я превращу тебя в свою богиню, — мягко возразил он. — Единственную, кому я буду служить. И единственную, кто никогда меня не покинет.

Он поднялся с ложа, подобрав с пола свой белый халат и набросил его на плечи.

Утро за кровавыми печатями продолжалось. Пепел старых богов в углу комнаты давно остыл, а новая религия Цзян Хаояна только начинала собирать свою страшную жатву.

Глава 20

Время за кровавыми печатями Павильона Одинокой Луны текло медленно. Я потеряла счет шичэням, дням и ночам. Единственным светилом в этом замкнутом мире была тусклая магическая жемчужина под потолком, а единственным календарем — пульсирующий ритм багровых рун Абсолютного Удержания на массивных дверях.

Мой мир сузился до размеров спальни, выстланной черным деревом, и ложа из Тысячелетнего Морозного Нефрита.

И, конечно же, до него.

Цзян Хаоян больше не надевал парадных одежд Верховного Жреца. Белоснежный шелк с серебряными журавлями, символ его недосягаемой чистоты, валялся смятым в углу, забытый и ненужный. Теперь он носил лишь простые нижние одежды из тонкого хлопка, которые не скрывали ни широты его плеч, ни следов недавних ранений.

Я лежала на боку, укутанная в теплое одеяло, и наблюдала за ним.

Он стоял у небольшого резного столика, спиной ко мне, и переливал горячую воду из медного чайника в неглубокий нефритовый таз. От воды поднимался легкий пар, от которого исходил аромат целебных трав — духовной мяты и корня белого лотоса. Его движения были текучими, выверенными, полными той самой божественной грации, которая когда-то заставляла тысячи адептов падать перед ним ниц.

Но теперь он использовал эту грацию не для проведения великих ритуалов. Верховный использовал ее для меня.

Страх, который сковывал мои внутренности в первые дни пленения, начал странным образом мутировать. Я по-прежнему понимала, что нахожусь во власти безумца, чья одержимость может сжечь нас обоих. Я понимала, что за этими дверями меня ждет верная смерть от мечей праведников, а здесь — медленное растворение в его искаженной ци.

Но моя демоническая суть, та самая темная половина души, которую я так отчаянно пыталась скрыть, предательски ликовала.

Каждый раз, когда он смотрел на меня своим потемневшим, собственническим взглядом, мой внутренний зверь довольно сворачивался в клубок. Видеть, как самый совершенный мужчина Поднебесной отбросил весь мир ради того, чтобы приносить мне воду и целовать следы от собственных пальцев на моих запястьях — это было опьяняюще. Я ненавидела себя за эту слабость, но тянулась к нему, как замерзший путник тянется к лесному пожару, не думая о том, что огонь сожрет его дотла.

Цзян Хаоян взял мягкий обрез ткани, смочил его в горячей воде и направился к ложу.

Я инстинктивно напряглась. Мое тело все еще помнило ту безжалостную, сокрушительную ярость, с которой он брал меня у ног золотого Будды. Мышцы заныли фантомной болью.

Заметив мою реакцию, он остановился в шаге от Морозного Нефрита. Его черные, бездонные глаза скользнули по моему бледному лицу.

— Не бойся, — его голос

Он сел на край ложа, матрас слегка прогнулся под его весом.

Я не стала отодвигаться. Куда бежать на этом каменном острове? Я позволила ему откинуть край шелкового одеяла, обнажая мои плечи и ключицы. На светлой коже яркими пятнами цвели синяки и багровые засосы — жестокие метки его недавнего безумия.

Его взгляд потемнел еще сильнее, когда он увидел эти следы. Но в этом потемнении не было ярости, было лишь странное, болезненное сожаление, смешанное с фанатичным обожанием.

Теплая, влажная ткань коснулась моей шеи.

Я невольно выдохнула, прикрыв глаза. Контраст между холодом нефрита подо мной и этим нежным, обжигающим теплом был невероятным.

Цзян Хаоян омывал мое тело так, словно я была не грязной предводительницей демонов, а величайшей святыней, чудом уцелевшей в огне эпох. Он протирал каждый дюйм моей кожи с такой бережностью, будто боялся, что я сломаюсь от грубого движения.

Его длинные пальцы, скрытые под влажной тканью, скользили по моим рукам, стирая остатки запекшейся крови с запястий, где когда-то впивались сандаловые четки. Затем он перешел к груди, осторожно обводя контуры багровых пятен.

— Ты дрожишь, — тихо произнес он, не прерывая своего занятия. Ткань скользнула по животу, заставив мои мышцы рефлекторно сжаться.

— Мне холодно, — солгала я, не открывая глаз.

На самом деле я дрожала не от холода. От его прикосновений по моим истощенным меридианам растекался тяжелый, сладкий яд. Моя ци, смешанная с его энергией после нашего первого соития, откликалась на его близость, требуя продолжения.

— Это не холод, Хуаньси, — он легко раскусил мою ложь. Ткань была отброшена на край ложа.

Его горячая ладонь легла прямо на мою обнаженную талию. Жар его кожи мгновенно проник вглубь тела.

Я распахнула глаза. Он нависал надо мной, опершись свободной рукой о нефрит у моего изголовья. Его лицо было расслабленным, лишенным той напряженной маски, которую он носил годами. Только глаза выдавали ту хтоническую бурю, что бушевала внутри.

— Посмотри на меня, — попросил он шепотом.

Я смотрела и видела каждую черточку его идеального лица, каждую тень от длинных ресниц.

Моя рука, повинуясь какому-то древнему, неконтролируемому инстинкту, медленно поднялась. Я не хотела этого делать, но пальцы сами потянулись к его груди. Они скользнули по тонкому хлопку его распахнутой рубахи и легли на обнаженную кожу у самого плеча.

Там, где багровели свежие, стянутые лечебной мазью шрамы, следы его духовного клинка.

Под моими пальцами Цзян Хаоян замер, перестав дышать, его мышцы напряглись до предела.

— Зачем ты сделал это с собой? — мой голос был тихим, почти надломленным. Я провела подушечками пальцев по самому длинному рубцу, пересекающему ключицу.

Он закрыл глаза, словно мое прикосновение к его ранам приносило ему невыносимое, плавящее наслаждение.

— Потому что моя плоть предала мой дух, — выдохнул он хрипло, не открывая глаз. — Потому что каждый раз, закрывая глаза в медитации, я видел не сияние Дао. Я видел твои искусанные губы. Я чувствовал запах твоей крови и грязи, и он казался мне слаще небесной амброзии. Я наказывал себя за то, что хотел осквернить тебя.

Он открыл глаза и перехватил мою руку, прижимая мою ладонь к своей груди, туда, где гулко и тяжело билось его сердце.

— А теперь... теперь я понимаю, что это было не осквернение. Это было прозрение. Эти шрамы — цена моего перехода к истинной вере, к тебе.

Слушать подобные речи от человека, который еще месяц назад был живым божеством, было страшно. Но этот страх был одурманивающим.

Мужчина медленно, словно спрашивая немого позволения, опустился ниже. Его губы коснулись моих.

На этот раз не было ни грубости, ни попытки подчинить, ни отчаяния. Это было глубокое, тягучее, гипнотическое исследование. Он целовал меня так бережно, словно пробовал губами лепестки редкого цветка. Его язык скользнул по моим губам, пробуя на вкус, сплетаясь с моим языком в ленивом, дурманящем ритме.

Я застонала, отвечая на поцелуй. Моя вторая рука обняла его за шею, зарываясь пальцами в густые, шелковистые волосы.

Почувствовав мою покорность, Цзян Хаоян издал низкий, утробный звук, похожий на мурлыканье крупного хищника. Он навалился на меня всем своим тяжелым, горячим телом, вдавливая в прохладный нефрит.

Его губы покинули мои, переместившись на линию подбородка, затем ниже, на шею. Он целовал синяки, которые сам же оставил на моем теле, словно извиняясь за свою грубость и одновременно закрепляя свои права.

Каждый его поцелуй сопровождался выбросом тончайших нитей его искаженной ци. Они проникали под мою кожу, сплетались с моей собственной тьмой, успокаивая ее и одновременно разжигая новый пожар.

Его руки заскользили по моему телу. Он изучал меня, не торопясь.

Широкая, мозолистая от рукояти меча ладонь спустилась по моему животу, заставив меня выгнуться навстречу этому прикосновению. Его пальцы скользнули ниже, находя самую чувствительную точку.

Я резко вдохнула, вцепившись ногтями в его плечи.

— Хаоян... — сорвалось с моих губ.

Он поднял голову, в его черных глазах стояла такая нежность, что она пугала больше любого гнева.

— Я здесь, и никуда не уйду, — прошептал он, начиная медленно, ритмично ласкать меня.

Его прикосновения были невероятно чуткими. Тот, кто всю жизнь отрицал физиологию, теперь читал мое тело, как священный свиток, мгновенно улавливая малейшие изменения моего дыхания, каждый вздох, каждую дрожь. Он доводил меня до грани безумия, останавливался, позволяя перевести дух, и начинал снова.

Я металась на нефритовом ложе, сгорая заживо в этом огне. Моя демоническая гордость была растоптана в пыль. Я была предводительницей демонов, перед которой дрожали армии, но сейчас я была лишь податливым воском в руках этого падшего божества.

— Пожалуйста... — взмолилась я, не в силах больше выносить эту сладкую пытку. Влага на моих бедрах смешалась с остатками целебной мази.

Он усмехнулся — темно, порочно, триумфально.

Одним плавным движением он избавился от своих нижних одежд. Его обнаженное тело, совершенное и израненное, нависло надо мной.

Цзян Хаоян развел мои колени, устраиваясь между ними. Он не стал врываться в меня, а вошел медленно, миллиметр за миллиметром, давая мне время привыкнуть к его невероятным размерам, заполняя меня до краев.

Я шумно выдохнула, обхватив его бедра ногами, притягивая еще ближе.

Он замер внутри меня, упершись лбом в мой лоб. Наши дыхания слились воедино.

— Моя, — прошептал он, глядя прямо мне в глаза. — Отныне и до скончания времен. Даже если

И он начал двигаться.

Его светлая, но искаженная безумием ци мощными толчками вливалась в мой даньтянь с каждым его движением. Она не уничтожала мою тьму, а обволакивала ее, сливалась с ней, создавая внутри меня новый, нерушимый узел энергии.

Он двигался глубоко, тягуче, сводя с ума не скоростью, а подавляющей, заполняющей властью.

Я забыла, как дышать. Мои руки блуждали по его спине, изучая рубцы и шрамы. В какой-то момент моя ладонь наткнулась на гладкую кожу лопаток, и я провела ногтями по его спине, оставляя неглубокие, красные царапины — мои собственные метки на его белом нефрите.

Цзян Хаоян хрипло зарычал, почувствовав боль, которая стала для него высшим наслаждением. Темп его движений ускорился.

Слова исчезли, остался только звон крови в ушах, влажный звук соприкасающихся тел и обжигающий жар его кожи.

Мужчина целовал меня исступленно, словно пытался выпить мою душу через губы. Я отвечала ему с не меньшей жадностью. Мой внутренний демон окончательно признал своего нового хозяина — монстра, который оказался сильнее и темнее меня самой.

Наслаждение накатывало волнами, каждая из которых была выше предыдущей. Когда напряжение достигло своего абсолютного пика, я закричала, выгибаясь дугой. Ослепительная вспышка света разорвала тьму под закрытыми веками. Мое тело содрогнулось в серии мощных, плавящих разум спазмов, сжимая его внутри себя.

Цзян Хаоян издал глухой, звериный стон, вбиваясь в меня в последний раз так глубоко, словно пытался пробить саму ткань мироздания. Его горячее семя наполнило меня, закрепляя нашу чудовищную, неразрывную связь.

Он рухнул на меня, придавив своей тяжестью. Его дыхание обжигало мою шею, грудь тяжело вздымалась.

Мы лежали в абсолютной тишине, нарушаемой лишь мерцанием кровавых рун на дверях спальни. Морозный Нефрит под моей спиной больше не казался холодным. Он впитал наш жар, нашу извращенную энергию, став немым свидетелем рождения новой реальности.

Цзян Хаоян медленно перекатился на спину, увлекая меня за собой. Я оказалась лежащей на его груди, вслушиваясь в успокаивающийся стук его сердца.

Его рука нежно поглаживала мои растрепанные волосы.

— Теперь ты чувствуешь это? — тихо спросил он в полумраке.

Я прикрыла глаза. Внутри моего даньтяня, там, где раньше билась только первородная багровая тьма, теперь пульсировал странный, серебристо-черный клубок энергии. Его ци сплелась с моей намертво.

Я больше не была просто предводительницей демонов Чжэн Хуаньси. Я стала частью Верховного Жреца, а он стал частью меня.

— Да, — прошептала я, и по моей щеке скатилась слеза. Не от боли, а от осознания того, что пути назад действительно больше нет.

— Никто не сможет разорвать эту связь, — он прижался губами к моей макушке. В его голосе звучала абсолютная, железобетонная уверенность. — Мы — одно целое. И эта комната — наш рай.

Я не ответила. Я лежала на груди человека, который уничтожил свою жизнь ради меня, и понимала, что эта золотая клетка постепенно перестает быть тюрьмой.

Она становится моим единственным домом.

И эта мысль пугала меня больше, чем все мечи праведного мира.

Глава 21

POV Цзян Хаоян

В священных свитках, которые я заучивал наизусть с тех пор, как научился произносить слова, говорилось: «Когда сердце чисто, мир вокруг сияет. Когда сердце запятнано, небеса источают пепел».

Я смотрел на спящую Чжэн Хуаньси. Ее дыхание было спокойным и глубоким. Разметанные по Тысячелетнему Морозному Нефриту черные волосы казались тушью, пролитой на девственно-белую бумагу. На ее обнаженном плече, там, где шелковое одеяло чуть сползло, багровел след от моих губ. Моя метка, мое клеймо на теле предводительницы демонов.

Я медленно поднял руку и посмотрел на свои ладони.

Внешне они не изменились. Те же длинные пальцы, та же бледная кожа без единого изъяна. Но духовным зрением я видел то, что привело бы в ужас любого праведного заклинателя Поднебесной.

Мои меридианы, некогда сияющие ослепительным, золотистым светом чистого Дао, переродились. После нашего слияния, после того, как я добровольно смешал свою ци с ее первородной тьмой, во мне зародился новый источник. Серебристо-черный, тяжелый и густой. Эта искаженная энергия больше не струилась легко, как горный ручей. Она текла медленно, подобно расплавленному свинцу, обжигая внутренности пугающим, первобытным могуществом.

Я не чувствовал слабости. Напротив, я чувствовал себя всесильным. Но это была сила разрушителя, а не созидателя.

Я закрыл глаза, прислушиваясь к биению геомантических жил горы Цинлун.

Храм Белого Лотоса был живым организмом, а я — его сердцем. Долгие годы моя чистота питала эту землю, заставляя духовные источники бить ключом, а редкие травы — цвести круглый год. Но теперь... теперь гора задыхалась.

Я чувствовал, как моя новая, темная аура, не способная полностью удержаться за кровавыми печатями спальни, просачивается в землю. Она отравляла корни тысячелетних сосен, мутила кристальные воды озер, заставляла птиц покидать свои гнезда на нижних ярусах. Храм медленно погружался во мрак моего собственного грехопадения.

И они начали это замечать.

Резкий, тревожный звон колокола у Лунных Врат разорвал тишину моего уединения. Это был не обычный призыв к медитации. Это был набат Внутреннего Двора, используемый лишь в случаях крайней, неминуемой угрозы.

Я открыл глаза. Мой взгляд скользнул по Хуаньси. Она недовольно поморщилась во сне от громкого звука и инстинктивно потянулась к тому месту, где я лежал секунду назад, ища тепло.

В груди сладко и болезненно кольнуло. Моя.

Я осторожно накрыл ее плечо шелком, укутывая плотнее.

— Спи, моя погибель, — едва слышно прошептал я. — Никто не потревожит твой сон.

Я поднялся с ложа и небрежным жестом накинул на плечи нижний халат из темного шелка. Белые, парадные одежды Верховного Жреца так и остались лежать в углу. Я больше не имел права их носить, да и не желал этого. Белый цвет слепил меня, напоминая о той пустой лжи, которой я жил до ее появления.

Подойдя к дверям спальни, я приложил ладонь к багровым рунам Абсолютного Удержания. Печать откликнулась, вспыхнув жаром, признавая своего создателя. Створки бесшумно разошлись, выпуская меня в пустой зал для медитаций, и тут же намертво захлопнулись за спиной.

Я пересек Павильон Одинокой Луны. Воздух здесь был спертым и тяжелым от моей подавленной ярости.

Когда я толкнул внешние двери Павильона и вышел на террасу, выходящую к Лунным Вратам, мне в лицо ударил холодный, пронизывающий ветер.

Небо над горой Цинлун, обычно ясное даже в сезон дождей, сейчас напоминало гнойную рану. Свинцовые, брюхатые тучи клубились прямо над пиком, закручиваясь в гигантскую воронку. Солнца не было

У подножия лестницы, ведущей к моему павильону, за Лунными Вратами стояли старейшины, все пятеро Хранителей Внутреннего Двора. Они не смели пересечь барьер, но их лица, обращенные ко мне, были искажены неподдельным, животным ужасом.

Когда они увидели меня, выходящего на террасу не в парадных одеждах, с распущенными волосами, их ужас лишь усилился.

Они рухнули на колени, низко склоняя головы к холодным камням.

— Ваше Святейшество! — голос старшего Хранителя, мудреца Фэна, чья борода была белее снега, дрожал так сильно, что слова сливались воедино. — Простите нас за дерзость! Простите, что нарушили вашу закрытую медитацию! Но гора... гора стонет!

Я стоял на краю террасы, глядя на них сверху вниз. Расстояние между нами было всего несколько десятков шагов, но ментально нас разделяла пропасть, шириной в целую бездну.

— Говори, — произнес я одно единственное слово.

Я не стал скрывать свой голос и позволил своей новой, искаженной ци резонировать в каждом звуке.

Старейшины вздрогнули, словно от удара плетью. Мудрец Фэн с трудом поднял голову. Его глаза расширились, когда он попытался прочесть мою ауру. Я знал, что он видит. Старейшина больше не видел теплого, милосердного света Будды. Он видел черную дыру, поглощающую всё живое вокруг.

— Источник Драконьей Слезы... он почернел, Ваше Святейшество, — сглотнув, произнес старейшина. — Вода в нем стала ледяной и ядовитой. Духовные лотосы на Озере Спящего Дракона сгнили за одну ночь. А сегодня утром... сегодня утром защитный барьер Храма начал истончаться, меняя цвет с серебряного на кроваво-красный!

— И каков ваш вывод? — холодно спросил я, перебирая в руке пустоту. Моих сандаловых четок больше небыло, ними я связывал запястья моей женщины. И эта мысль принесла мне извращенное, темное удовольствие прямо здесь, перед лицом обезумевших от страха праведников.

— Скверна! — воскликнул другой старейшина, ударив кулаком по камням. — Великая, немыслимая скверна проникла в самое сердце горы! Тот прорыв гулей на прошлой неделе... вы сказали, что уничтожили источник, но, возможно, древний демон успел отравить геомантическую жилу! Молим вас, Ваше Святейшество, спуститесь к нам! Возглавьте ритуал Великого Очищения, пока тьма не поглотила весь Храм Белого Лотоса!

Они были слепы. Старейшины искали врага в земле, в тенях, в пришлых демонах, отказываясь верить, что источник этой тьмы стоит прямо перед ними.

Гнев — темный, собственнический, густой — начал подниматься из глубины моего искаженного даньтяня. Как они смеют требовать моего внимания? Как смеют отвлекать меня от нее? Они хотят, чтобы я очистил гору? Для этого мне придется отказаться от Хуаньси. А скорее небеса упадут на землю, чем я позволю кому-либо забрать ее у меня.

— Ритуала не будет, — произнес я.

Слова прозвучали негромко, но ветер мгновенно стих, словно сама природа испугалась того тона, которым это было сказано.

Старейшины застыли, а Мудрец Фэн побледнел.

— Ваше... Святейшество? — переспросил он, не веря собственным ушам. — Но гора погибнет. Защитный барьер рухнет, и праведные кланы решат, что Храм пал! Мы должны...

— Вы ничего не должны, кроме как подчиняться моей воле! — мой голос сорвался на рык.

Я больше не сдерживался и выпустил свою ауру на волю.

Черно-серебристая ци, тяжелая, как океанская толща, обрушилась на Лунные Врата. Защитный барьер, отделяющий мою террасу от старейшин, затрещал, не выдерживая давления своего собственного создателя, и разлетелся сверкающими осколками.

Глава 22

POV Цзян Хаоян

Волна моей энергии ударила по старейшинам. Пятеро могущественных заклинателей, чья сила заставляла трепетать империи, были вдавлены в землю, словно ничтожные насекомые. Раздался хруст ломающихся плит. Двое из них изошлись кровавым кашлем, не в силах вынести чудовищного духовного давления.

Я медленно начал спускаться по лестнице. Мои босые ноги ступали по холодному мрамору, не чувствуя холода.

— Вы смеете указывать мне, как управлять моей горой? — я остановился в пяти шагах от распластанного мудреца Фэна. — Вы смеете тревожить мой покой из-за увядших цветов и грязной воды?

Мудрец Фэн с трудом повернул голову, из уголков его губ текла кровь. Его глаза смотрели на меня с абсолютным, кристально ясным пониманием. Иллюзии рухнули, он наконец-то увидел Истину.

— Тьма... — прохрипел старейшина, и по его морщинистой щеке скатилась слеза отчаяния. — Она не в земле, тьма в вас. Ваше Святейшество... ваш дух... он осквернен.

Один из младших старейшин, не выдержав этого богохульного откровения и с криком вскинул руку. В его пальцах вспыхнул сигнальный талисман. Он собирался подать знак кланам Поднебесной. Сигнал о том, что Верховный Жрец пал и стал демоном.

Мой взгляд метнулся к нему.

Я даже не стал обнажать Цзяньсюэ, просто поднял руку и сжал пальцы в кулак.

Младший старейшина захрипел. Его тело выгнулось неестественной дугой, сигнальный талисман выпал из ослабевших пальцев, не успев зажечься. Невидимые тиски моей ци сомкнулись на его горле и меридианах, сминая их, как сухую рисовую бумагу.

— Нет! — закричал Фэн, протягивая руку к товарищу. — Хаоян, остановись! Вспомни Дао! Вспомни клятвы!

— Мое Дао мертво, — равнодушно ответил я, глядя, как глаза младшего старейшины закатываются. Я не убил его, но раздробил его даньтянь, превратив в калеку, не способного больше управлять энергией. Его тело рухнуло на камни.

Остальные трое замерли в парализующем ужасе. Они смотрели на меня не как на своего лидера, а как на худший ночной кошмар, воплотившийся в реальность.

И они были правы.

Я был кошмаром, стал монстром, который готов сжечь этот мир дотла, лишь бы согреть руки той, что спала в моей постели.

— Слушайте меня внимательно, — я опустился на корточки перед мудрецом Фэном, глядя в его полные слез глаза. — Гора Цинлун меняется, потому что меняюсь я. Если праведные кланы спросят — вы ответите, что Верховный Жрец постигает новую, недоступную им ступень просветления. Если они попытаются сунуться сюда со своими компасами и мечами — вы прогоните их.

— А если... если они не послушают? — прохрипел старейшина, кашляя кровью. — Клан Цинъюнь уже подозревает неладное. Старейшина Линь шлет вестников... Они чувствуют аномалию и придут с армией, Хаоян. Они придут убить скверну.

Мои губы изогнулись в холодной, безжалостной усмешке.

— Пусть приходят.

Я выпрямился, окидывая взглядом жалкие фигуры Хранителей.

— Пусть собирают знамена и точат мечи. Когда они пересекут границу Внешнего Двора, я покажу им, что такое настоящая Небесная Кара. Но до тех

— Да, Владыка, — прошептал Фэн, окончательно ломаясь. Он назвал меня не Святейшеством. Старейшина назвал меня Владыкой. Титулом, которым в древности называли демонических императоров.

И этот титул пришелся мне по вкусу.

Я отвернулся от них, не испытывая ни малейшего угрызения совести. Моя жестокость не пугала меня, она была лишь инструментом. Инструментом для защиты моей единственной святыни.

Поднимаясь по ступеням обратно к своему павильону, я чувствовал, как меняется мое восприятие.

Мудрец Фэн был прав в одном: этот мир не оставит нас в покое. Моя изоляция в Храме Белого Лотоса — это лишь временная отсрочка. Как только праведные кланы поймут, что Верховный Жрец превратился в темного культиватора, они объявят Священную Войну. И рано или поздно они пробьются через внешние барьеры.

Я не мог рисковать ей. Не мог допустить, чтобы хотя бы пылинка с сапог старейшины Линя коснулась ее волос.

Если этот мир не готов принять мою религию, значит, я создам для нас новый мир.

«Ад, где я стану королем»,— эти слова, брошенные мной в порыве безумной страсти, теперь обретали четкие, леденящие кровь очертания плана.

Мне нужна была армия. Мне нужно было место, сокрытое от глаз праведников, пропитанное той же первородной тьмой, что текла в ее венах. Я должен был стать не просто отступником, а тем, кого они боялись всю свою жизнь — Истинным Императором Тьмы. Только абсолютная, непреодолимая сила могла гарантировать ее безопасность.

Я вернулся в спальню, миновав кровавые печати.

Здесь, в полумраке, ничего не изменилось. Запах моего гнева и крови, принесенный с улицы, растворился в тепле и аромате ее кожи.

Хуаньси не спала.

Она сидела на краю Морозного Нефрита, завернувшись в мой шелковый халат. Услышав шаги, она подняла на меня глаза. В них все еще плескался страх, смешанный с той темной, гипнотической привязанностью, которую мы испытывали друг к другу.

Хуаньси чувствовала всплеск моей ярости на улице. Ее демоническая ци вибрировала в такт моим меридианам.

Я подошел к ней. Вся моя жестокость, вся ледяная ненависть к внешнему миру испарилась, стоило мне лишь увидеть ее лицо. Мой внутренний монстр, только что искалечивший старейшину, покорно склонил голову у ее коленей.

Я опустился перед ней на пол, обхватив руками ее босые ступни, кожа была холодной от нефрита. Я прижался к ним губами, согревая своим дыханием.

— Они приходили, — тихо сказала она. Это был не вопрос. — Твои старейшины. Они поняли.

— Они поняли ровно столько, сколько я им позволил, — ответил я, поднимая взгляд. — Это больше не имеет значения.

Я провел ладонями вверх по ее ногам, скользнув под шелк халата, и положил голову ей на колени. Ее руки, после недолгого колебания, неуверенно опустились на мои волосы. Ее тонкие пальцы зарылись в темные пряди. От этого простого жеста по моему телу прошла судорога невыносимого, абсолютного покоя.

— Хаоян, — прошептала она, и в ее голосе звучала обреченность. — Они начнут войну. Вся Поднебесная поднимется против тебя, из-за меня. Ты не сможешь убить их всех.

Я медленно поднял голову, мой взгляд встретился с ее глазами.

— Смогу, — произнес я с пугающей искренностью. — Если это потребуется, я залью этот мир кровью так глубоко, что в ней утонут горы. Но я не стану ждать, пока они придут сюда.

Она замерла, ее пальцы напряглись в моих волосах.

— Что ты задумал?

— Храм Белого Лотоса — это могила для старых богов, Хуаньси. И нам здесь больше не место. Мы уходим.

Ее глаза расширились.

— Куда? Праведные кланы контролируют все территории...

— Не все, — я нежно, но властно перехватил ее ладонь и поднес к своим губам, целуя каждый шрам на ее запястье. — Есть земли, куда не осмелится ступить ни один светлый заклинатель. Пустоши Забвения, там, где когда-то пала империя демонов.

Она вздрогнула всем телом, услышав упоминание своей уничтоженной родины.

— Ты... ты хочешь отвести меня туда? В мертвые земли?

— Я хочу возродить их для тебя, — мой голос обрел силу и фанатичную, темную торжественность. — Ты была предводительницей демонов, но у тебя отняли трон. Светлые кланы разрушили твой дом, заставили тебя прятаться в грязи и страхе. Я клянусь своей собственной душой, Чжэн Хуаньси: я верну тебе всё.

Я поднялся с колен, нависая над ней, и мои глаза горели черным пламенем нового предназначения.

— Я соберу для тебя новую армию из теней и пепла. Я выстрою для тебя дворец из костей тех, кто посмел поднять на тебя меч. Я стану твоим мечом, твоим щитом и твоим карающим пламенем. Ад, о котором я говорил... он станет нашим королевством.

Она смотрела на меня, затаив дыхание. В ее глазах отражалось мое безумие, и, к моему восторгу, я видел, как ее демоническая суть откликается на эту клятву. Тьма внутри нее поднимала голову, признавая во мне не просто любовника или тюремщика, а своего истинного Темного Императора.

— Когда мы уходим? — прошептала она, и ее голос больше не дрожал. В нем зазвенела сталь бывшей правительницы.

Мои губы изогнулись в хищной улыбке.

— Завтра на закате. Как только тени станут достаточно длинными, чтобы скрыть наш путь. А до тех пор...

Я плавно опустился на ложе рядом с ней, одним движением сбрасывая с нее шелковый халат. Мои руки властно прижали ее к Морозному Нефриту.

— ...до тех пор мы будем прощаться с моей святостью.

Глава 23

Последние часы в нашей запечатанной кровавыми рунами клетке текли с обманчивой, гипнотической неспешностью.

Солнце клонилось к закату, хотя за наглухо закрытыми ставнями Павильона Одинокой Луны этого не было видно. Я чувствовала приближение сумерек кожей, по тому, как менялась плотность духовной энергии вокруг. И по тому, как менялся Цзян Хаоян.

Он стоял у изножья ложа из Тысячелетнего Морозного Нефрита, полностью облаченный. Но это были не те сияющие белые одежды, в которых его привыкла видеть Поднебесная. На нем был плотный, боевой халат из темного, как вороново крыло, шелка, расшитый серебряными нитями, складывающимися в узоры не облаков, а грозовых разрядов. Его длинные волосы были туго перехвачены простой

Он выглядел пугающе чужим, и пугающе прекрасным. Истинный владыка тьмы, готовящийся вступить на тропу войны.

В его руках был еще один сверток ткани. Темно-бордовый, цвета запекшейся крови, шелк.

— Подними руки, Хуаньси, — произнес мужчина.

Я послушно приподнялась с ледяного камня, позволяя ему снять с моих плеч его белый утренний халат. Мое тело, все еще ноющее после часов исступленной, плавящей разум близости, покрылось мурашками. На бледной коже яркими, неопровержимыми доказательствами его падения цвели багровые засосы и синяки. Моя демоническая ци внутри даньтяня, теперь навсегда сплетенная с его искаженной энергией, сыто ворочалась, откликаясь на его близость.

Цзян Хаоян развернул ткань. Это было женское платье, сотканное из духовных нитей высшего порядка. Оно не просто согревало, а скрывало ауру. Он бережно одел меня, завязывая шелковые ленты на талии. Мои грязные, серые лохмотья послушницы давно превратились в пепел. Теперь я была облачена в цвета, достойные той, кем я являлась по праву рождения.

Его пальцы скользнули по моей шее, задерживаясь на пульсирующей жилке.

— Скоро тени накроют гору Цинлун, — произнес он, глядя прямо мне в глаза. — Как только последний луч солнца скроется за хребтом, я сниму печати с дверей и мы уйдем через северный склон. Там барьеры слабее всего.

— А если они ждут нас? — прошептала я. Мое тело колотилось в груди. — Вчера ты покалечил старейшину. Они не могли просто смириться с этим. Клан Цинъюнь...

— Если они ждут, значит, северный склон станет их могилой, — равнодушно перебил мужчина, и его большой палец погладил мою щеку. — Не бойся. Ни один клинок не коснется тебя, пока я дышу.

Я хотела ответить, но слова застряли в горле.

Воздух в спальне внезапно содрогнулся. Это был чудовищный перепад давления, от которого заложило уши. Магическая жемчужина под потолком тревожно замигала и погасла, погрузив нас в полумрак, освещаемый лишь багровым мерцанием рун на дверях.

И эти руны... начали "кровоточить".

Символы Абсолютного Удержания, начертанные кровью Цзян Хаояна, вспыхнули ослепительным светом, а затем по дереву потекли горячие, красные капли, будто невидимый клинок полоснул по самой ткани заклинания.

Снаружи, за толстыми стенами железного дерева, раздался низкий, вибрирующий гул. Это пели сотни обнаженных духовных мечей.

Они не стали ждать заката.

— Формация Пробивания Небес, — процедил Цзян Хаоян, его глаза сузились. — Праведные кланы объединили свои силы. Они используют энергию всей горы, чтобы сломать мой барьер.

Он не выглядел испуганным. Лишь раздраженным тем, что суетливые насекомые посмели нарушить его расписание. Но я видела, как он инстинктивно сделал полшага назад, закрывая меня собой.

Очередной удар духовной энергии обрушился на Павильон Одинокой Луны. Пол под ногами заходил ходуном, руны на дверях зашипели, испаряясь. Цзян Хаоян поморщился, и я поняла, что уничтожение кровной печати отзывается болью в его собственных меридианах.

— Они принесли артефакты, — быстро проговорила я, хватая его за рукав. — Разрушители барьеров. Хаоян, их там целая армия!

— Я знаю.

Мужчина медленно повернул голову ко мне, в полутьме его лицо казалось вырезанным из темного льда.

— Моя кровь не должна проливаться попусту, защищая кусок дерева, — произнес он с пугающим спокойствием. — Если они так хотят войти в мой ад... я открою им двери сам.

Он убрал мою руку и шагнул в центр комнаты.

— Оставайся на ложе и не смей вставать, что бы ни случилось.

Хаоян поднял правую руку, складывая пальцы в мудру Разрушения.

Я сжалась на Морозном Нефрите, подтягивая колени к груди. Моя демоническая суть взвыла, предчувствуя скорое столкновение с колоссальным объемом светлой, праведной энергии, скопившейся за стенами.

Цзян Хаоян резко опустил руку и раздался оглушительный взрыв.

Массивные створки дверей, вырезанные из железного дуба, способного выдержать удар дракона, разлетелись в щепки, выбитые изнутри его собственной, сокрушительной ци. Ударная волна вырвалась из спальни наружу, сметая все на своем пути.

В образовавшийся пролом хлынул ослепительный, режущий глаза свет. Это был свет сотен магических факелов и сияющих клинков.

Вместе со светом в спальню ворвался запах озона, пота и концентрированной агрессии, а затем наступила тишина.

Те, кто стоял снаружи, были готовы к битве с обезумевшим демоном. Но то, что предстало их глазам, парализовало их надежнее любых заклинаний.

На пороге разрушенной спальни, преграждая путь армии заклинателей, стоял Цзян Хаоян. В темных одеждах, с распущенными волосами, с аурой, от которой веяло тысячелетней стужей и первородным мраком.

А за его спиной, на ложе из Морозного Нефрита, сидела я.

Я видела их лица. Зал для созерцания был заполнен людьми. Впереди стояли пятеро Хранителей горы Цинлун, их лица были серыми от горя и ужаса. Рядом с ними, с обнаженным мечом в руках, стоял старейшина Линь из клана Цинъюнь, который искал меня с компасом во Внешнем Дворе. За ними плотными рядами стояли сотни элитных адептов в лазурных и белых одеждах.

Их взгляды миновали Хаояна и вонзились в меня.

Они видели расколотый алтарь предков. Видели сожженные таблички… И меня, облаченную в драгоценный шелк, сидящую на священном камне, предназначенном для очищения духа. Они видели разбросанные по полу остатки моей серой униформы служанки и разорванный пополам белый халат Верховного Жреца.

И самое главное — они чувствовали. Их духовное зрение не могло не заметить, как моя демоническая тьма сплелась с его искаженной светлой ци.

Глава 24

Я видела, как расширяются глаза старейшины Линя. Как он узнает в изнеженной, покрытой следами порочной страсти женщине ту самую тварь, за которой он охотился.

— Боги милосердные... — прошептал мудрец Фэн, выронив свой посох. Старик упал на колени, закрывая лицо руками, и из его груди вырвался звук, похожий на рыдание. — Храм пал. Нефрит расколот. Вы... Ваше Святейшество... вы возлегли со скверной!

Слово "скверна" пронеслось по рядам заклинателей, как искра по сухой траве. Шок сменился осознанием, а осознание — первобытной, обжигающей яростью.

Их живое божество не просто укрывало демона. Он делил с ней ложе, отдал ей свою чистоту, свою силу, свою душу. Ради этой твари он покалечил своего брата по оружию и отравил священную гору.

— Это Чжэн Хуаньси! — взревел старейшина Линь, и его голос сорвался на визг, усиленный ци. Он указал на меня трясущимся от гнева мечом. — Предводительница демонов! Она околдовала

Десятки заклинателей клана Цинъюнь сделали шаг вперед, вскидывая мечи. Воздух затрещал от переизбытка боевой энергии.

Цзян Хаоян не шелохнулся, он даже не положил руку на рукоять Цзяньсюэ.

Мужчина просто приподнял подбородок.

— Сделайте еще один шаг в мою спальню, Линь, — его голос был тихим, но он прокатился над толпой, ввинчиваясь в уши каждого присутствующего ледяными иглами, — и я заставлю вас сожрать ваш собственный клинок.

Адепты замерли, парализованные этой чудовищной, темной аурой, которая теперь не скрывалась за барьерами.

— Вы больше не Верховный Жрец! — с отчаянием крикнул один из старейшин Храма, выступая вперед, его глаза блестели от слез предательства. — Вы пали! Вы нарушили все клятвы, данные перед лицом Дао! Вы — отступник! Как вы смеете угрожать нам, защищая эту тварь?!

Цзян Хаоян медленно повернул голову к говорившему. В его черных глазах не было ни капли раскаяния, только холодное, надменное безразличие существа высшего порядка к копошащимся у его ног червям.

Он поднял руку.

Все инстинктивно вздрогнули, ожидая удара смертоносной ци, но он не стал атаковать.

Его пальцы коснулись собственных волос. Мужчина медленно стянул кожаную ленту. Затем его рука опустилась к вороту темного халата. Там, на скрытой цепочке, висел символ его абсолютной власти над духовным миром Поднебесной — Нефритовая Печать Лотоса, артефакт, передающийся от патриарха к патриарху на протяжении тысячелетий.

Он сорвал печать с шеи, цепочка жалобно звякнула.

На глазах у сотен парализованных ужасом заклинателей Цзян Хаоян небрежно разжал пальцы.

Бесценный артефакт упал на каменный пол. Раздался сухой, резкий треск. Нефритовая Печать Лотоса, символ чистоты и веры, раскололась на две неровные половины у его сапог.

Толпа ахнула в едином порыве. Мудрец Фэн завыл, ударяясь лбом о камни. Уничтожение печати было окончательным, необратимым разрывом.

— Вы правы, — произнес Хаоян. — Я больше не Верховный Жрец. Я отрекаюсь от Храма Белого Лотоса. Я отрекаюсь от вашего праведного пути. Ваше Дао — это лицемерие слабых, боящихся собственных теней.

Он слегка повернул голову, глядя на меня краем глаза. И в этом мимолетном взгляде было столько изломанной, фанатичной нежности, что у меня перехватило дыхание.

— Мой путь теперь — это она, — его голос наполнился мрачной, торжественной силой. — Она — моя единственная религия. И я — ее щит. Тот, кто посмеет направить на нее клинок, станет моим кровным врагом до скончания времен.

— Безумец! — взревел старейшина Линь, его лицо исказилось от фанатичной ненависти. — Демон пожрал твой разум! Если ты выбрал тьму, то умрешь вместе с ней! Во имя Света, очистить гору от скверны! Атакуйте! Формация Тысячи Карающих Мечей!

Сотни заклинателей, преодолев первобытный страх перед своим бывшим лидером, пришли в движение. Их мечи взмыли в воздух, сливаясь в единый, колоссальный поток слепящей, разрушительной энергии. Весь зал для созерцания наполнился гулом, от которого заложило уши. Сияющие фантомные клинки начали формироваться над их головами, готовые обрушиться на дверной проем и стереть нас в порошок.

Я вцепилась побелевшими пальцами в шелковое одеяло. Мой даньтянь запульсировал, требуя выпустить тьму для защиты, но Цзян Хаоян строго запретил мне вмешиваться.

Мужчина не сдвинулся с места. Его спина оставалась прямой, как скала, о которую разбиваются океанские волны.

Когда тысяча фантомных мечей с оглушительным свистом обрушилась на нас, Цзян Хаоян наконец-то обнажил Цзяньсюэ.

Звук выходящего из ножен божественного клинка перекрыл рев заклинательской формации.

Это больше не был меч праведника. Лезвие Цзяньсюэ, впитавшее искаженную ци своего хозяина, вспыхнуло не голубым, а густым, пульсирующим черно-багровым светом.

Хаоян сделал неуловимо быстрое движение рукой. Он не пытался блокировать тысячу мечей, а ударил наотмашь, прямо в центр толпы.

Волна абсолютного, ледяного мрака сорвалась с клинка Цзяньсюэ. Она столкнулась с формацией праведников в воздухе.

Пространство перед спальней взорвалось.

Светлая энергия клана Цинъюнь и старейшин Храма зашипела, испаряясь при контакте с его искаженной ци, словно капли воды на раскаленной жаровне. Ударная волна была настолько чудовищной, что первые ряды атакующих заклинателей просто смело, как сухие листья ураганом. Они отлетели к противоположным стенам зала, с хрустом ломая кости и выплевывая кровь.

Старейшина Линь едва устоял на ногах, воткнув свой меч в пол, его лицо было побелевшим от шока.

Фантомные мечи были уничтожены одним единственным взмахом Цзяньсюэ.

Тишина, наступившая после взрыва, была наполнена стонами раненых.

Цзян Хаоян медленно опустил меч, с острия клинка капала густая, черная энергия, прожигая каменные плиты пола.

— Я предупреждал вас, Линь, — его голос звучал как приговор, лишенный любых эмоций. — Вы пришли в мой дом с оружием и напугали мою женщину. Теперь вы не покинете эту гору.

Он сделал шаг через порог разрушенной спальни.

Ад для двоих, который он обещал мне, только что распахнул свои врата для всего остального мира. И Истинный Император Тьмы сделал свой первый шаг по залитым кровью ступеням своего бывшего святилища.

Глава 25

Воздух в зале для созерцания пах железом, паленым шелком и пролитой духовной силой. Золотой Будда, возвышающийся над нами, безмолвно взирал на то, как Храм Белого Лотоса превращается в бойню.

Первый удар Цзяньсюэ смел авангард клана Цинъюнь, но фанатизм праведников был страшнее любого инстинкта самосохранения. Стоило осесть пыли от расколотых каменных плит, как из глоток выживших заклинателей вырвался единый, яростный рев.

Они не отступили. Увидев расколотую Нефритовую Печать Лотоса и черную ци, струящуюся с клинка их бывшего божества, они поняли, что перед ними больше не человек. Перед ними величайшая угроза, которую когда-либо знал этот мир.

— Защищайте старейшин! Сформировать Сеть Небесного Улавливания! — выплевывая сгустки крови, прохрипел старейшина Линь. Его левая рука висела плетью после первой ударной волны, но в правой он намертво сжимал свой лазурный меч.

Десятки адептов взмыли в воздух, отталкиваясь от уцелевших колонн. Их клинки переплелись, создавая гигантскую, сияющую золотом сеть из концентрированной светлой энергии, призванную сковать движения Цзян Хаояна. Одновременно с этим оставшиеся на полу старейшины Храма, утирая слезы, начали читать мантры подавления, бросая в воздух защитные талисманы.

Я сидела на Морозном Нефрите в разрушенной спальне, вцепившись пальцами в край одеяла. Мой даньтянь пылал, откликаясь на жажду крови. Инстинкты предводительницы демонов вопили, требуя броситься в бой, встать с ним спина к спине, разорвать эти жалкие светлые сети голыми руками.

Но я была слишком слаба, а Цзян Хаояну

Он стоял на пороге спальни, словно непреодолимая черная скала. Его глаза, окончательно поглощенные бездной, следили за разворачивающейся формацией праведников с пугающим, почти скучающим равнодушием.

Когда золотая Сеть Небесного Улавливания с гулом обрушилась на него сверху, грозя раздавить и испепелить его искаженную ауру, он даже не поднял меча.

Цзян Хаоян просто сделал глубокий вдох и резко высвободил свою ци.

Серебристо-черный купол взорвался вокруг него, расширяясь с чудовищной скоростью. Золотая сеть, столкнувшись с этим куполом, не просто остановилась — она начала гнить. Светлые нити чернели, рассыпаясь пеплом, словно сухая лоза в лесном пожаре. Адепты, поддерживающие формацию в воздухе, закричали, когда темная энергия ударила по их духовным каналам через связь с оружием.

Десятки тел в лазурных одеждах замертво попадали на мраморный пол, их золотые ядра были разорваны в клочья одним лишь давлением его ауры.

— Вы пришли в мой дом, чтобы судить меня? — голос Цзян Хаояна, усиленный мощью его нового, темного Дао, заполнил каждый цунь пространства, проникая под кожу. — Вы, чья праведность не стоит и капли ее крови?

Он шагнул вперед, покидая порог спальни, вступая в самую гущу врагов.

Старейшина Линь, издав безумный боевой клич, бросился на него, активируя технику Тысячи Лазурных Игл. Воздух прорезали сотни смертоносных энергетических копий, летящих прямо в грудь падшему Жрецу.

Хаоян не стал уклоняться. Он позволил нескольким иглам вонзиться в свое плечо и бедро, не издав ни звука. Его лицо не дрогнуло. Боль больше не имела над ним власти — она лишь подпитывала его ярость.

Он взмахнул Цзяньсюэ.

Черный полумесяц сорвался с лезвия, разрезая пространство. Техника старейшины Линя рассыпалась пылью, а сам старейшина не успел даже моргнуть, как Цзян Хаоян оказался прямо перед ним.

Я затаила дыхание. Скорость Верховного Жреца всегда была легендарной, но сейчас, не сдерживаемый моральными оковами и запретами на убийство, он двигался быстрее самой мысли.

Длинные, изящные пальцы Хаояна, которые еще час назад с такой трепетной нежностью ласкали мою кожу, стальной хваткой сомкнулись на лице старейшины Линя, поднимая его в воздух.

— Ты смел охотиться за ней, — прошипел Хаоян прямо в искаженное ужасом лицо заклинателя. — Ты посмел назвать ее скверной.

Морозная, черная ци хлынула из ладони Хаояна прямо в череп старейшины. Линь захрипел, его глаза закатились, а кожа мгновенно покрылась коркой черного льда. Хаоян с презрением отшвырнул замороженное тело в сторону. Оно ударилось о колонну и разлетелось на куски, не пролив ни капли крови — все внутри было заморожено до состояния камня.

Один из предводителей праведного мира погиб за секунду, как безродная собака.

Ужас, сковавший остальных, был осязаем. Они начали пятиться, даже самые фанатичные поняли, что перед ними не отступник, которого можно вразумить или победить числом. Перед ними воплощение истинного, абсолютного конца.

Но среди них были и те, кто в своем страхе решил ударить в самое слабое место.

Двое старших адептов Храма, заметив, что Хаоян отдалился от дверей спальни, активировали талисманы Невидимого Шага. Они скользнули сквозь тени, огибая эпицентр битвы, и бросились прямо ко мне. Их мечи вспыхнули желтым очищающим светом. Они хотели убить демоницу, пока ее защитник отвлечен.

Я видела, как они приближаются. Мои мышцы напряглись, я приготовилась принять удар голыми руками, вливая крохи восстановившейся энергии в блок.

Но мне не пришлось этого делать.

Цзян Хаоян даже не обернулся, его духовное чутье, привязанное ко мне, сработало мгновенно.

Мужчина не стал использовать меч, он вонзил свободную левую руку прямо в пространство перед собой, пальцы сложились в подобие когтя.

Пространство перед ложем Морозного Нефрита исказилось. Двое адептов, занесшие мечи для удара, внезапно застыли в воздухе, невидимая сила сдавила их с такой чудовищной мощью, что их духовные барьеры раскололись.

Хаоян, все еще стоя спиной к спальне, медленно сжал свой кулак.

Раздался влажный, тошнотворный хруст ломающихся костей. Тела обоих адептов смяло в воздухе в кровавое месиво. Кровь брызнула на белые стены Павильона, не долетев до меня всего несколько шагов.

Мужчина безжалостно разжал кулак, и бесформенные останки рухнули на пол.

— Я сказал, — голос Хаояна, низкий и вибрирующий от демонического рыка, заставил содрогнуться стены, — никто не смотрит в ее сторону.

Он развернулся к оставшимся в живых. Их было еще около сотни, но их дух был сломлен. Мудрец Фэн, опираясь на обломок своего посоха, стоял на коленях среди трупов своих учеников и беззвучно плакал.

— Владыка... — прошептал старик, глядя на Хаояна. — За что? За что вы уничтожаете свой собственный дом?

Цзян Хаоян медленно пошел к нему, ступая по лужам крови. Его темные одежды были забрызганы чужой кровью, меч источал холодный пар. Он остановился перед бывшим наставником.

— Этот дом уничтожили вы, когда решили, что можете диктовать Небесам, кого любить, а кого ненавидеть, — равнодушно ответил Хаоян и поднял Цзяньсюэ. — Передай патриархам в мире мертвых, что их Верховный Жрец нашел свое истинное Дао. И оно цвета крови.

Меч опустился, милосердно и быстро, голова мудреца Фэна скатилась на мрамор.

Это стало последней каплей. Остатки армии праведников дрогнули и бросились бежать. Они бросали оружие, талисманы, раненых товарищей, пытаясь прорваться к выходу из Павильона Одинокой Луны. Они карабкались по стенам, спасаясь от этого неумолимого, шагающего сквозь толпу демона в человеческом обличье.

Глава 26

Хаоян не стал их преследовать. Ему не нужно было убивать всех до единого. Ему нужно было, чтобы выжившие разнесли эту весть по всей Поднебесной. Чтобы каждый клан, каждый заклинатель знал: тот, кто придет за Чжэн Хуаньси, встретит смерть.

Крики стихли вдали. В зале для созерцания остался лишь густой запах бойни и звук капающей с потолка крови. Золотой Будда был иссечен глубокими шрамами от духовных клинков, его безмятежное лицо покрывали красные брызги.

Битва, или, точнее сказать, резня, закончилась.

Цзян Хаоян стоял посреди этого хаоса. Он медленно поднял руку и стер рукавом кровь, брызнувшую ему на скулу. Затем он одним резким движением стряхнул скверну с Цзяньсюэ и убрал меч в ножны.

Он повернулся и пошел обратно ко мне.

С каждым его шагом по направлению к спальне ледяная, разрушительная аура вокруг него начала спадать, втягиваясь обратно в тело. Хищник, только что растерзавший стаю, возвращался в свое логово.

Мужчина переступил через останки адептов, которых смял своей ци, и вошел в полумрак комнаты.

Я сидела на Морозном Нефрите, не в силах пошевелиться. Мои глаза были широко

Хаоян остановился у края ложа. Его грудь тяжело вздымалась, темные волосы прилипли к лицу. Он был покрыт чужой кровью от сапог до подбородка.

Цзян Хаоян не стал прикасаться ко мне. Он знал, как он сейчас выглядит. Мужчина опустился на колени перед Морозным Нефритом, тяжело опираясь руками о его край, и опустил голову, тяжело дыша.

Я смотрела на него. На монстра, которого я породила.

Моя рука медленно поднялась. Дрожащими пальцами я потянулась к нему и коснулась его растрепанных волос, зарываясь в них пальцами.

Он судорожно выдохнул, почувствовав мое прикосновение. Его голова прижалась к моему колену сквозь шелковое платье.

— Я не дал им подойти, — его голос был глухим, сорванным. В нем звучала не гордость победителя, а отчаянная потребность доказать свою преданность. — Никто не тронет тебя.

— Я знаю, — прошептала, гладя его по голове. Мои пальцы испачкались в крови, которая запеклась на его виске. — Я знаю, Хаоян.

Он медленно поднял лицо. В его черных глазах, еще секунду назад метавших ледяные молнии, сейчас стояла такая уязвимая, фанатичная жажда моего одобрения, что мое сердце болезненно сжалось.

— Я убил их всех, — сказал он, словно исповедуясь своему новому божеству.

— Они сами пришли за смертью, — ответила я, и в этот момент я окончательно приняла свою новую роль. Если он стал демоном ради меня, я стану его императрицей, и больше не буду прятаться.

Я склонилась к нему, не обращая внимания на кровь и грязь на его лице, и прижалась своими губами к его губам.

Он ответил на поцелуй мгновенно, яростно, обхватывая меня за талию грязными руками, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что я исчезну. Этот поцелуй был вкуса железа и пепла. Он был закреплением нашего чудовищного пакта.

Когда мы отстранились, он тяжело сглотнул, не отрывая взгляда от моего лица.

— Гора скоро рухнет, — произнес он, поднимаясь на ноги. — Формация Внутреннего Двора разрушена, подземные источники отравлены моей ци. Храм Белого Лотоса превратится в руины до рассвета, нам нужно уходить.

Мужчина подошел к сундуку у стены и одним ударом разбил замок. Оттуда он извлек длинный, тяжелый плащ из черного меха духовной куницы, предназначенный для путешествий в самые суровые метели.

Хаоян вернулся ко мне и бережно, стараясь не запачкать кровью со своих рук, укутал меня в этот мех. Плащ был огромным, он скрыл меня с головой, оставляя лишь лицо.

— Ты не сможешь лететь сама, — сказал он, подхватывая меня на руки. — Я понесу тебя.

Я прижалась лицом к его груди. Под пропитанным кровью шелком ровно и мощно билось его сердце.

Мы покинули спальню, перешагнули через порог Павильона Одинокой Луны и вышли на террасу.

Ночь уже вступила в свои права, но небо было озарено багровым заревом. Нижние ярусы Храма пылали. Огонь, порожденный столкновением светлой и темной ци, пожирал тысячелетние постройки, библиотеки и залы медитаций. Крики выживших эхом разносились по ущельям.

Величайшая святыня праведного мира догорала на наших глазах.

Цзян Хаоян даже не посмотрел вниз. Он не испытывал ни ностальгии, ни сожаления.

Свободной рукой мужчина сделал жест, и Цзяньсюэ вырвался из ножен. Клинок завис в воздухе у края террасы, стремительно расширяясь, превращаясь в сияющую черно-голубым светом платформу, способную выдержать двоих.

Хаоян шагнул на меч, крепко прижимая меня к себе.

— Держись, — прошептал он мне в волосы.

Его ци вспыхнула, и Цзяньсюэ с оглушительным свистом взмыл в ночное небо, пробивая тяжелые грозовые тучи.

Холодный ветер ударил в лицо, но в его объятиях, укутанная в мех и его искаженную ауру, я не чувствовала холода.

Я посмотрела вниз, сквозь разрывы в облаках. Храм Белого Лотоса превращался в крошечную, пылающую точку на карте огромного мира. Мира, который теперь объявит нам Священную Войну. Мира, против которого мы будем стоять вдвоем.

Мы летели на север, к Пустошам Забвения. Туда, где среди мертвых скал и ядовитых туманов мы построим наш собственный ад. И глядя на профиль мужчины, который только что уничтожил свою вселенную ради меня, я знала, что в этом аду мы действительно станем королями.

Глава 27

Полет на Цзяньсюэ казался бесконечным погружением в бездну.

Ветер выл в ушах, словно тысячи голодных духов, но в кольце рук Цзян Хаояна, укрытая тяжелым мехом духовной куницы, я не чувствовала холода. Я прижималась щекой к его груди, вслушиваясь в тяжелый, неровный стук его сердца. С каждым ли, отдалявшим нас от пылающей горы Цинлун, этот стук становился все более прерывистым.

Он держался на одной лишь нечеловеческой воле. Уничтожение собственных старейшин, раскол Нефритовой Печати и добровольное искажение ци — всё это не могло пройти бесследно даже для существа, равного богам.

Небо над нами из свинцового стало пепельно-серым, а затем и вовсе почернело, лишенное звезд. Воздух изменился. Исчезли запахи хвои, в нос ударил горьковатый аромат древней пыли, серы и раскаленного камня.

Мы пересекли невидимую границу Пустоши Забвения.

Мертвые земли, где сотни лет назад Светлые Кланы сокрушили последнюю империю демонов, выжгли землю духовным огнем и прокляли ее так, что ни один праведник больше не смел сюда ступить. Для них это было место нечистот. Для нас — единственное укрытие в трех мирах.

Цзяньсюэ начал резко терять высоту. Его черно-голубое сияние, еще недавно ослепительное, теперь едва мерцало, готовое погаснуть.

Внизу, сквозь клочья ядовитого тумана, проступили очертания исполинских скал, похожих на клыки мертвого дракона. У подножия самой высокой из них чернел провал — то ли естественная пещера, то ли вход в разрушенный подземный дворец прежних владык этих земель.

Меч с глухим скрежетом коснулся плато перед входом.

Как только наши ноги коснулись твердой земли, Цзян Хаоян пошатнулся. Его руки, до этого державшие меня стальной хваткой, бессильно разжались. Цзяньсюэ со звоном выпал из его пальцев, ударившись о камни, и мгновенно потух, превратившись в кусок обычного, почерневшего металла.

— Хаоян!

Я едва успела выпутаться из тяжелого плаща, чтобы подхватить его. Мое тело, всё еще слабое, заболело от тяжести его крупного, мускулистого тела, но я устояла, вцепившись пальцами в его темный халат.

Мужчина рухнул на

Духовный откат. Плата за то, что он пропустил сквозь свои светлые меридианы океан первородной тьмы, убивая своих братьев.

— Я в порядке, — прохрипел он, пытаясь отстраниться, его пальцы судорожно скребли по базальту. Даже сейчас, ломаясь изнутри, он пытался казаться несокрушимой скалой.

— Замолчи, — мой голос дрогнул от подступивших слез. Я обхватила его за плечи, закидывая его тяжелую руку себе на шею. — Обопрись на меня. Мы должны войти внутрь.

Он повиновался с пугающей покорностью. Мы медленно, шаг за шагом, вползли под высокие, обрушенные своды древнего дворца. Здесь царил абсолютный мрак, но демоническое чутье, спавшее во мне, начало оживать в этой мертвой среде, позволяя различать контуры.

Мы миновали обломки гигантских статуй с отколотыми лицами и оказались в небольшом, относительно целом зале. В центре возвышался каменный алтарь или ложе, покрытое вековым слоем пыли.

Я довела его до этого камня и осторожно опустила. Хаоян со стоном откинулся на спину, закрыв глаза. Его грудь судорожно вздымалась. Бледность его лица в полумраке казалась мертвенной, а губы были испачканы кровью.

Мне нужен был свет, нужно было тепло.

Я опустилась на колени рядом с ним, лихорадочно соображая. Мои демонические печати были сорваны лишь частично, но здесь, в Пустошах Забвения, сама земля источала темную ци, питая мой даньтянь. Я сложила пальцы в дрожащую мудру, концентрируясь.

На моей ладони вспыхнул крошечный, размером с жемчужину, огонек багрового демонического пламени. Я перенесла его на кучку сухой, почерневшей лозы, скопившейся в углу у камня. Лоза вспыхнула бездымным, теплым огнем, отбрасывая на стены зала танцующие тени.

Свет выхватил из темноты его лицо.

Я ахнула, прикрыв рот рукой.

Темный шелк его боевого халата был пропитан кровью насквозь. Не только чужой. Его старые раны на плечах, которые я видела в гроте, разошлись от чудовищного напряжения. Сквозь прорехи в ткани виднелись и новые, глубокие порезы от мечей клана Цинъюнь, которые он игнорировал в пылу битвы.

— Тебе нужно снять это, — прошептала я, садясь рядом с ним на холодный камень. Мои руки дрожали, когда я потянулась к узлам на его поясе.

Мужчина приоткрыл глаза. В их черной глубине плескалась туманная дымка боли, но, когда он посмотрел на меня, она отступила, сменившись удушающей, болезненной нежностью.

— Ты испачкаешься, — едва слышно произнес он, пытаясь перехватить мои руки своими, окровавленными.

— Я уже испачкана, Хаоян. Мы оба испачканы так, что ни один источник в мире нас не отмоет, — я мягко, но настойчиво отвела его ладони. — Позволь мне помочь.

Он сдался, со свистом выдохнув воздух сквозь зубы.

Я бережно развязала пояс и стянула с его плеч тяжелый, пропитанный железом и потом шелк. Его обнаженный торс в багровых отсветах демонического огня выглядел как истерзанный шедевр древнего скульптора. На светлой коже живого божества не осталось живого места. Кровь продолжала медленно сочиться из ран, потому что его искаженная ци бунтовала, отказываясь запускать процесс естественной регенерации заклинателя.

Я оторвала длинный лоскут чистого шелка от подола своего платья, в которое он меня облачил перед побегом. Смочив ткань своей собственной слюной, единственной влагой, что у нас была, я принялась осторожно промокать раны на его груди и плечах.

Он вздрагивал от каждого прикосновения, но не издавал ни звука. Его глаза, не отрываясь, следили за моим лицом.

— Зачем ты смотрел, как они пытались убить тебя? — мой голос сорвался, слезы предательски защипали глаза. Я стирала кровь с того самого места на его ключице, которое целовала еще утром. — Почему ты не уклонялся? Ты хотел умереть?

— Я хотел, чтобы они поняли, — хрипло ответил мужчина. Его здоровая рука поднялась и коснулась моей щеки, собирая большим пальцем сорвавшуюся слезу. — Боль от их мечей — ничто по сравнению с мыслью о том, что они могли коснуться тебя. Мое тело... оно ничего не значит, Хуаньси. Значение имеет только то, что ты дышишь.

Мои руки замерли. Ткань, пропитанная его кровью, выпала из ослабевших пальцев.

Я смотрела в эти глаза, ради которых пал целый мир, и понимала, что больше не могу прятаться за иллюзиями. Этот мужчина сжег свою святость, отдал свою душу бездне, разорвал кармические связи со своими предками и убил тех, кого называл братьями. И он сделал это ради предводительницы демонов Чжэн Хуаньси.

Ради женщины, которой я не была.

Тяжесть чужой вины обрушилась на меня бетонной плитой. Да, мое тело принадлежало демонице. Но моя душа, мои воспоминания, мой страх и моя слабость — все это было из другого мира, где не было магии, мечей и Небесной Кары. Я была обычной девушкой, случайно оказавшейся в эпицентре чужого кровавого романа.

Он поклонялся монстру, которого во мне не существовало.

— Ты дрожишь, — его голос стал обеспокоенным, он попытался приподняться. — Тебе холодно? Иди ко мне...

— Нет, — я нежно уперлась ладонями в его неповрежденные участки груди, останавливая его. — Лежи. Пожалуйста, просто выслушай меня.

Цзян Хаоян замер. Он слишком хорошо знал меня, чтобы не почувствовать ту звенящую, отчаянную решимость, что сковала мои плечи.

Я отстранилась, скрестив руки на коленях, и опустила взгляд на танцующее багровое пламя. Тишина разрушенного дворца давила на уши.

— Ты отдал всё, Хаоян, — начала я, и каждое слово давалось с трудом. — Ты разрушил свое Дао ради демоницы, чье имя проклинают поколениями. Ты думаешь, что спас монстра, который однажды возродится и станет твоей королевой в этом аду. Но ты отдал всё за иллюзию.

Его брови сошлись на переносице.

— О чем ты говоришь? Ты здесь, со мной. Это не иллюзия.

— Я не она! — слова вырвались из меня вместе со сдавленным рыданием. Я подняла на него полные слез глаза. — Я не Чжэн Хуаньси! То есть... это тело принадлежит ей. Эти меридианы, эта запечатанная тьма — ее. Но душа, которая смотрит на тебя сейчас через эти глаза... она не отсюда.

Глава 28

Хаоян не пошевелился, его лицо превратилось в непроницаемую маску.

— В ту ночь, когда я ввалилась в твой храм в грязных одеждах, спасаясь от клана Цинъюнь... это был мой первый день в этом мире, — слова полились из меня бурным, отчаянным потоком, смывая последние преграды лжи. — Мой

Я замолчала, судорожно вдыхая пыльный воздух.

Я ждала, что он рассмеется или решит, что я сошла с ума. Или, что еще страшнее, поймет, что принес величайшую жертву ради пустышки, жалкого самозванца, занявшего тело могущественного врага.

Цзян Хаоян смотрел на меня. В его глазах не было ни удивления, ни гнева.

Мужчина медленно приподнялся на локтях, игнорируя кровоточащие раны.

— Иди ко мне, — просто сказал он.

Я замотала головой, отступая на край каменного ложа.

— Ты не понимаешь! Я не та, кого ты вожделел! Та жестокая, властная демоница мертва! Я не смогу построить для тебя империю теней! Я не...

— Я сказал, иди ко мне, Кира, — его голос, тихий и непререкаемый, разрезал пространство.

Я застыла. Мое настоящее имя. Имя, которое я никогда не произносила вслух в этом мире. Он не мог его знать.

Он увидел шок в моих глазах и печально, нежно усмехнулся.

— Ты думаешь, Верховный Жрец, достигший стадии Зарождения Божества, не способен отличить ауру изначальной души от оболочки плоти? — он протянул ко мне окровавленную руку. — Я сканировал твой даньтянь еще в ту ночь в гроте у Источника Драконьей Слезы. Я видел багровую тьму Чжэн Хуаньси. Но я видел и то, что скрывалось за ней. Крошечную, испуганную искру чужого, незнакомого мне света. Душу, которая не знала, как управлять этой тьмой.

Мои губы задрожали.

— Ты знал? Все это время... ты знал?

— Я не знал твоего имени, пока не прочел его в отголосках твоего разума, когда мы слились воедино, — признался он. Его пальцы коснулись моего колена. — Но я знал, что ты — это не она. И это стало моим спасением.

Он привлек меня к себе. У меня больше не было сил сопротивляться. Я рухнула на его израненную грудь, зарывшись лицом в изгиб его шеи, и расплакалась. Горько, отчаянно, смывая слезами остатки страха и лжи.

— Демоница Чжэн Хуаньси вызывала во мне лишь отвращение, — его руки обвили меня, прижимая к себе, словно величайшую драгоценность. Его губы целовали мою макушку. — Но та девушка, что дрожала под моими руками в библиотеке... та, что осмелилась коснуться Лунных Врат ради любопытства... та, что смотрела на мои шрамы не с презрением, а с болью... Я полюбил не оболочку демона. Я полюбил душу, которая в ней пряталась.

Его признание, очищенное от фанатичного безумия, прозвучало так просто и так глубоко, что мое сердце разорвалось на тысячу счастливых осколков. Он не был слепцом. Он пожертвовал всем не ради монстра из легенд, а ради меня. Обычной, испуганной меня.

— Для меня не имеет значения, откуда ты пришла, — прошептал Хаоян, приподнимая мое лицо за подбородок. Его черные глаза светились не яростью, а той самой бездонной, всепоглощающей преданностью. — Важно лишь то, что в этом мире ты — моя. И если ты слаба, я стану твоей силой. Если ты боишься, я стану твоим щитом. Мы построим империю не для Чжэн Хуаньси. Мы построим ее для тебя.

Он прижался губами к моим губам.

Этот поцелуй не имел ничего общего с той отчаянной, разрушительной страстью, что сжигала нас в Павильоне Одинокой Луны. Там мы сражались друг с другом, доказывая власть. Здесь, в холодных руинах мертвого дворца, освещаемых крошечным духовным огнем, мы исцеляли друг друга.

Это была капитуляция. Полная, безоговорочная сдача двух душ, которым больше не от кого было прятаться.

Его язык мягко скользнул в мой рот, сплетаясь с моим в медленном, тягучем танце. Я застонала, обхватив руками его шею, стараясь не задевать кровоточащие раны на плечах.

Его пальцы, осторожные, полные трепета, скользнули по шелку моего платья, развязывая ленты на талии. Ткань с тихим шорохом спала на каменное ложе.

Воздух Пустошей Забвения был ледяным, но рядом с ним, в кольце его рук, мне было жарко.

— Хаоян, твои раны... — прошептала, когда он повалил меня на шелковое одеяние, нависая сверху.

— Ты — мое единственное лекарство, — хрипло ответил мужчина, покрывая поцелуями мою шею, спускаясь к ключицам.

Его прикосновения были молитвой. Он ласкал мое тело так, словно благодарил неизвестных богов за то, что они позволили этой чужой душе пересечь грани миров и оказаться в его руках.

Моя демоническая ци, больше не сдерживаемая страхом разоблачения, свободно хлынула по меридианам навстречу его искаженной, серебристо-черной энергии. Но в этот раз это не было столкновением. Это было сплетение двух изувеченных потоков, которые, объединившись, создавали идеальную гармонию.

Он вошел в меня медленно, глядя прямо в мои глаза.

С моих губ сорвался протяжный стон, полный сладостного, плавящего кости облегчения.

Мы двигались в унисон. Медленно, глубоко, до дна выпивая друг друга. Каждый его толчок вливал в меня его силу, а моя тьма, обволакивая его, забирала боль его разорванных меридианов, залечивая духовные травмы, нанесенные предательством собственного Дао.

Слезы непрерывно текли по моим щекам, но это были слезы абсолютного счастья. Я больше не была чужачкой в этом мире. Я была второй половинкой этого падшего святого.

— Кира... — выдохнул он мое имя, как высшую святыню, когда наслаждение стало невыносимым, скручивая наши тела в тугой узел экстаза.

Вспышка энергии, порожденная нашим слиянием, на мгновение осветила весь полуразрушенный зал дворца. Духовный огонь в углу вспыхнул до самого потолка и погас, оставив нас в спасительной полутьме, согреваемых лишь жаром собственных тел.

Мы лежали на холодном камне, сплетенные в единое целое. Его голова покоилась на моей груди. Я перебирала пальцами его длинные, влажные от пота волосы.

Моя демоническая ци, циркулирующая в нас обоих, творила чудеса. Я чувствовала, как раны на его спине и плечах медленно затягиваются, переставая кровоточить. Его дыхание стало ровным и спокойным.

Мы были одни в самых опасных землях Поднебесной. Завтра весь праведный мир начнет охоту за нашими головами. Но, прижимаясь губами к его макушке, я понимала, что никогда в жизни не чувствовала себя в такой абсолютной, непоколебимой безопасности.

Святой пал, но из пепла его святости возродилось нечто гораздо более могущественное. И это могущество теперь принадлежало только мне.

Глава 29

Утро в Пустошах Забвения не приносило света. Здесь, за границей досягаемости праведных кланов и законов смертного мира, рассвет лишь менял цвет ядовитого тумана с непроглядно-черного на мутно-багровый, словно небеса над мертвыми землями вечно кровоточили, оплакивая павших. Воздух был густым, пропитанным древней пылью и слабым запахом серы, но здесь царила удивительная тишина, отрезающая нас от враждебного мира снаружи.

Я проснулась от ощущения абсолютного, нерушимого покоя — чувства, которого не знала с тех самых пор, как оказалась в этом теле.

Каменное ложе некогда величественного, а ныне разрушенного дворца было жестким и невероятно холодным, но я этого не чувствовала. Я лежала, уютно укутанная в густой, мягкий мех куницы и надежное кольцо сильных рук. Жар тела Цзян Хаояна согревал меня лучше любого пылающего очага. Его ровное, глубокое дыхание ритмично щекотало макушку, отзываясь спокойствием в каждой клеточке моего существа.

Я осторожно приоткрыла глаза, затаив дыхание и стараясь не пошевелиться, чтобы не разбудить его.

В тусклом, мерцающем свете угасающего демонического пламени, которое я упрямо поддерживала всю ночь крохами своей ци, его лицо казалось высеченным из идеального бледного мрамора. Тревожные, глубокие морщины, которые в последние недели пролегли между его тонких бровей, наконец-то разгладились. Ушла та безумная, болезненная напряженность, искажавшая его черты. Теперь это было лицо человека, который сбросил с плеч неподъемный груз ожиданий всего праведного мира и в этой пугающей тьме обрел свою Истину.

Мой взгляд завороженно скользнул ниже, на его обнаженные плечи и грудь.

Слияние наших энергий сотворило чудо, неподвластное даже лучшим лекарям и алхимикам светлых орденов. Чудовищные, кровоточащие раны от духовных мечей бывших соратников и страшные шрамы от его собственных, фанатичных самоистязаний затянулись без следа. На их месте осталась лишь бледно-розовая, обновленная кожа, не тронутая болью. Искаженная серебристо-черная ци, что теперь текла в его широких меридианах, напиталась моей изначальной тьмой, успокоилась и исцелила своего носителя, перековав его тело заново.

Я невольно потянулась вперед и осторожно провела кончиками пальцев по его гладкой груди, все еще не веря собственным глазам и боясь, что это лишь наваждение.

Его большая ладонь, мирно покоившаяся на моей талии, мгновенно сжалась, мягко, но непреклонно перехватывая мою руку. Он не спал. Скорее всего, Верховный Жрец, пусть даже и павший, давно отучил свое тело от человеческой потребности в долгом сне, заменяя его короткой, поверхностной медитацией.

— Доброе утро, — его голос, хриплый ото сна, был наполнен такой густой, обволакивающей нежностью, что у меня сладко заныло внизу живота, а по спине пробежала дрожь.

Он притянул меня выше, заставляя уткнуться носом в теплую впадинку на изгибе его шеи, и крепко поцеловал меня в лоб. Запах терпкого сандала, некогда символизировавшего его святость, теперь смешался с горьковатой пылью мертвых земель и сладким ароматом нашей близости. Этот сложный, противоречивый запах казался мне теперь самым родным в трех мирах.

— Твои раны... — прошептала я, слегка приподнимаясь и касаясь губами того места, где еще вчера зияла глубокая рана от карающего клинка старейшины Линя. — Они исчезли.

— Я говорил тебе, что ты — мое единственное лекарство, — Хаоян плавно перевернулся на бок, нависая надо мной. Его тяжелые, шелковистые волосы темным шатром скользнули вниз, укрывая нас от полумрака руин и создавая иллюзию абсолютного уединения. Его черные глаза, в которых раньше плескалась ледяная праведность, теперь светились спокойным, глубоким внутренним пламенем. — Моя ци исказилась, когда я предал Дао ради тебя. Она безжалостно разрушала мое тело изнутри, потому что свет и тьма не могут существовать в одном сосуде без идеальной гармонии. Они рвали мои меридианы в клочья. Но прошлой ночью ты стала моей гармонией. Твоя суть уравновесила мою, подарив мне новую жизнь.

Он говорил о сложнейших, смертельно опасных алхимических процессах души так просто и буднично, словно речь шла о глотке родниковой воды. Но я понимала пугающий масштаб того, что произошло. Впервые в истории Поднебесной заклинатель высшего порядка добровольно слился с демонической энергией — и не сошел с ума, не взорвался от искажения ци, не превратился в безмозглого, кровожадного гуля. Он обрел новое, пугающее совершенство.

— Хаоян, — я невольно сжала пальцами его предплечья, чувствуя под кожей сильные мышцы. Реальность, милосердно отступившая на время нашей ночи, снова начала напоминать о себе. — Что мы будем делать дальше? Старейшины клана Цинъюнь... они не оставят это просто так. Уничтожение Храма Белого Лотоса — это звонкая пощечина всему праведному миру. Они захотят нашей крови.

Он медленно и нежно провел большим пальцем по моей скуле, успокаивая колотящееся сердце.

— Пусть попробуют ее смыть, — равнодушно, с легкой долей презрения отозвался он. — Я чувствую их, они стягивают силы. Сотни летучих кораблей и тысячи заклинателей сейчас стоят лагерем на самой границе Пустошей Забвения.

У меня перехватило дыхание, а пальцы предательски похолодели.

— Они здесь?! Так быстро?

— Здесь. Но они не сделают ни шага за границу мертвых земель, — на красивых губах Хаояна заиграла холодная, хищная усмешка, от которой веяло смертельной угрозой. — Они слишком трусливы и слишком дорожат своими бессмертными жизнями. Пустоши пропитаны древними миазмами, которые разъедают светлую ци. Чтобы выжить здесь, им нужно непрерывно использовать защитные формации колоссальной мощности. А их драгоценные компасы слепы в этом тумане. Они лишь оцепили пустоши кольцом осады, наивно надеясь, что тьма убьет нас сама, или что мы умрем от голода, будучи запертыми в ловушке.

Мужчина одним плавным, сильным движением сел на каменном ложе, увлекая меня за собой. Тяжелый меховой плащ соскользнул вниз, открывая утреннему промозглому холоду мои плечи, но Хаоян тут же бережно, почти трепетно укутал меня обратно, заботясь о моем тепле больше, чем о надвигающейся армии.

— Но они ошибаются, — его острый взгляд скользнул по разрушенным, величественным сводам древнего зала, словно он уже видел здесь не руины, а неприступную крепость. — Эта тьма нас не убьет. Она признала меня и станет надежным фундаментом нашего нового дома.

Он грациозно поднялся на ноги. Одним неуловимым движением Хаоян облачился в свой темный боевой халат, который я аккуратно свернула ночью. Завязав широкий шелковый пояс, он взял в руки Цзяньсюэ. Легендарный меч, спокойно отдыхавший в ножнах, вдруг глухо, угрожающе загудел, радостно резонируя с новой, темной аурой своего хозяина.

— Оденься и подожди меня здесь, — мягко, но тоном, не терпящим возражений, приказал он, наклоняясь и целуя меня в макушку. — Я должен осмотреть границы наших новых владений

Я молча кивнула, плотнее запахивая меховой плащ поверх своего темно-бордового платья.

Когда высокая фигура Хаояна скрылась за обрушенными колоннами у входа в пещеру, я осталась одна в звенящей тишине. Обычная девушка, по воле злого рока запертая в теле древней демоницы, сидящая в самом сердце мертвых земель и до беспамятства влюбленная в падшего святого. Со стороны это звучало как бред сумасшедшего.

Но, прислушиваясь к ровному, сильному биению своего сердца, я понимала одну непреложную истину: впервые с момента попадания в этот жестокий, чужой мир, я больше не хочу просыпаться.

Я — Кира. И он принял меня именно такой. Он полюбил не могущественную демоницу Чжэн Хуаньси, не ее славу и страх, который она внушала, а ту испуганную, потерянную душу, что отчаянно пряталась за ее прекрасным лицом. И эта осознанная, глубокая мысль давала мне силы, которых я никогда прежде в себе не чувствовала. Силы, чтобы стоять рядом с ним против всего мира.

Глава 30

Спустя четверть стражи я осторожно подошла к выходу из зала, прячась за массивом расколотой нефритовой статуи безымянного демонического божества.

Хаоян стоял на широком базальтовом плато перед дворцом.

Ветер трепал его длинные темные волосы и полы халата. Вокруг клубился ядовитый багровый туман, но стоило ему приблизиться к Хаояну, как он рассеивался, не в силах преодолеть невидимый барьер его ци.

Верховный Жрец, ставший Истинным Владыкой, поднял Цзяньсюэ. Он не стал вынимать меч из ножен. Он лишь вонзил ножны прямо в мертвую, черную землю плато.

— Откройся, — произнес он одно единственное слово. Звук его голоса, усиленный духовной энергией, заставил содрогнуться сами горы.

То, что произошло дальше, было подобно сотворению мира наизнанку.

Из точки, куда был вонзен меч, по базальтовому плато во все стороны побежали трещины, светящиеся ослепительным серебристо-черным светом. Хаоян вливал в землю Пустошей Забвения свою колоссальную, неисчерпаемую ци. Он пробивал мертвый камень, чтобы добраться до высохших, уснувших духовных артерий этой земли.

Земля задрожала так сильно, что мне пришлось схватиться за обломок колонны, чтобы не упасть.

Мертвая пыль, покрывавшая плато столетиями, взмыла в воздух гигантским смерчем. Хаоян стоял в эпицентре этой бури, непоколебимый и величественный. Его руки плавно описывали в воздухе сложные древние мудры, которые он перенял из запретных свитков библиотеки Белого Лотоса — техники терраформирования и возрождения.

С оглушительным скрежетом из земли начали подниматься целые пласты черного камня. Я не могла поверить своим глазам. Хаоян не просто устанавливал защитный барьер.

Он восстанавливал дворец.

Искаженная, тяжелая энергия текла из его ладоней, как вода в русло высохшей реки, заставляя обломки древних построек левитировать, срастаться и принимать свою первоначальную форму. Обрушенные своды подземного зала за моей спиной со стоном выпрямились, сомкнувшись над головой идеальным куполом. Расколотые колонны соединились, их швы засветились багровым золотом, превращаясь в причудливый узор из молний и лотосов.

Ядовитый туман отступал всё дальше и дальше, вытесняемый чистой, хотя и темной, аурой Хаояна.

Вскоре перед моим взором предстал не жалкий подземный грот, а монументальный, вырезанный в самом сердце горы тронный зал. Пол был устлан полированными плитами из черного обсидиана, в которых я видела свое отражение. Вдоль стен выстроились изваяния мифических зверей-хранителей, чьи глаза теперь горели серебряным светом.

А в самом центре зала, на небольшом возвышении, из земли вырос исполинский трон, высеченный из цельного куска черного нефрита. Он походил на полураспустившийся цветок ночного лотоса.

Создание такого масштабного архитектурного чуда одной лишь духовной силой за столь короткое время... На это не был способен ни один ныне живущий заклинатель. Это была демонстрация божественного всемогущества.

Буря стихла. Пыль осела.

Хаоян вытащил Цзяньсюэ из земли и повернулся ко мне. Он тяжело дышал, на его висках выступили капли пота, но в глазах горел торжествующий огонь.

— Защитный барьер установлен, — его голос прокатился по сводам нового тронного зала, отражаясь эхом. — Я связал свою кровь с подземными источниками Пустошей. Ни один луч света, ни один клинок клана Цинъюнь не пробьется сквозь купол. Мы в абсолютной безопасности.

Он медленно подошел ко мне. Мое сердце колотилось от благоговения и трепета. Этот мужчина только что сдвинул горы и вылепил для меня замок из пепла и камня.

— Ты... ты восстановил Дворец Десяти Тысяч Демонов, — прошептала я, оглядываясь по сторонам. — Хаоян, это невероятно.

— Нет, — он покачал головой, и его губы тронула легкая, теплая улыбка. Он взял мою руку, поднося ее к своим губам и целуя костяшки. — Дворец демонов остался в прошлом. То было место крови и жестокости. А это... это Дворец Темного Лотоса. Твой дом. Наше укрытие.

Он повел меня за руку к центру зала. Звук наших шагов гулко разносился по черному обсидиану.

Поднявшись по невысоким ступеням, мы оказались перед троном из черного нефрита. Камень был отполирован до зеркального блеска, и от него исходила мягкая, пульсирующая энергия, созвучная моей собственной ци.

Хаоян остановился. Он не стал садиться на трон. Вместо этого он повернулся ко мне, положил руки мне на плечи и бережно, но властно усадил меня на холодный, гладкий камень.

Я вздрогнула от неожиданности. Широкие подлокотники трона, вырезанные в форме лепестков, идеально приняли мое тело. Я сидела, укутанная в меха духовной куницы и темный шелк, а передо мной возвышался мужчина, чья сила превосходила саму смерть.

Цзян Хаоян сделал шаг назад.

Тот, перед кем веками склоняли головы императоры и главы величайших орденов, медленно, с достоинством, опустился передо мной на одно колено.

Он склонил голову, и его длинные темные волосы скользнули по плечам. Он положил правую руку, все еще сжимающую Цзяньсюэ в ножнах, на пол, а левую прижал к своей груди, туда, где билось его сердце.

— Я обещал тебе ад, в котором стану королем, — его голос звучал низко, глубоко и торжественно, словно он приносил величайшую в мире клятву перед алтарем самой вселенной. — Но я ошибся. Король не должен править там, где живет его божество.

Он поднял на меня взгляд, в его черных глазах не было ни капли гордыни. Там плескалась лишь безграничная, фанатичная преданность и та самая, сжигающая все мосты любовь, ради которой он уничтожил свое прошлое.

— Я не король, Кира. Я — твой первый жрец. Твой меч и твой абсолютный раб. Этот дворец, эти мертвые земли и вся моя

Воздух в тронном зале, казалось, зазвенел от силы его слов. Каждое произнесенное им слово впечатывалось в ткань мироздания, сплетая новую судьбу для нас двоих.

У меня на глаза навернулись слезы. Я, простая девушка, чья душа застряла в чужом теле, сидела на троне из черного нефрита, а у моих ног преклонил колени самый прекрасный, самый страшный и самый преданный мужчина в трех мирах.

Я подалась вперед, скидывая меховой плащ с плеч, и спустилась с трона, падая на колени прямо перед ним на холодный обсидиан.

— Встань, — я обхватила его лицо дрожащими ладонями, заставляя смотреть на меня. Слезы катились по моим щекам, но я улыбалась. — Мне не нужен раб, Хаоян. Мне не нужен жрец. Мне нужен ты, равный мне.

Я прикоснулась своим лбом к его лбу, смешивая наше дыхание.

— Если это королевство — наше, мы будем править им вместе. Рука об руку. Как император и императрица теней. Ты слышишь меня?

Он судорожно выдохнул, закрывая глаза. Мои слова, отрицающие его покорность и возвышающие его до равного, стали тем бальзамом, в котором его истерзанная предательствами душа нуждалась больше всего на свете.

Его руки метнулись вперед, железной хваткой обнимая меня за талию, прижимая к своей груди с такой силой, словно я могла раствориться в воздухе. Он уткнулся лицом в мою шею, вдыхая мой запах.

— Вместе, — хрипло подтвердил он, и в этом звуке была заключена вся вечность. — До конца времен.

Мы остались сидеть на обсидиановом полу у подножия пустого трона, сплетенные в объятиях, не желая отпускать друг друга ни на мгновение. Защитный купол Дворца Темного Лотоса надежно укрывал нас от ядовитых туманов и гнева праведного мира.

* * *

POV Цзян Хаоян

Вечером того же дня я стоял на одном из восстановленных балконов дворца, вырезанном прямо в отвесной скале. Внизу, скрытые густым багровым туманом, простирались бескрайние Пустоши Забвения.

Я чувствовал их.

Там, далеко за границей моего купола, где мертвая земля переходила в зеленые леса праведников, пульсировала светлая энергия. Они стянули тысячи людей. Их духовные корабли висели в воздухе, словно рой назойливой мошкары, освещая границу своими формациями.

Старейшина Линь был мертв, но клан Цинъюнь возглавил кто-то другой, столь же слепой и глупый. Они боялись войти в туман, но и уйти не могли, скованные страхом перед тем, что может выползти из этих земель, если дать мне время.

Они надеялись взять нас измором. Они думали, что в мертвых землях нет пропитания, нет ресурсов для выживания.

Они не знали, что мне больше не нужна была еда смертных. Энергия, которую я черпал из жилы Пустошей и из связи с Кирой, была неисчерпаема. И я обеспечу ее всем необходимым, даже если для этого мне придется по капле выцеживать жизнь из окружающего мира.

Ветер принес едва уловимый звон колоколов из лагеря светлых кланов. Звук, который когда-то наполнял мое сердце покоем, теперь вызывал лишь холодное раздражение.

— Хаоян?

Я обернулся.

Она стояла в арке балкона. В своем темно-бордовом платье, босая, с распущенными волосами, она выглядела как воплощенное божество сумерек. Мое божество. Ее глаза, в которых больше не было страха, смотрели на меня с абсолютным доверием и любовью.

— Тебе не холодно? — я мгновенно оказался рядом, накидывая на ее хрупкие плечи меховой плащ, и притянул ее к себе, пряча от резкого горного ветра.

— С тобой — нет, — она прижалась ко мне, кладя голову на мое плечо, и проследила за моим взглядом, устремленным во тьму за барьером. — Они все еще там?

— Пусть сидят, — я поцеловал ее в висок, поглаживая рукой по спине. — Они не посмеют сунуться внутрь. Их жалкие артефакты рассыплются в прах от одного прикосновения к моему щиту.

— А если они приведут лучших мастеров формаций со всей Поднебесной? Если они начнут осаду, которая продлится годы? — в ее голосе не было паники, лишь прагматичный расчет. Она уже мыслила как хозяйка этих земель.

Моя усмешка в темноте была похожа на оскал.

— Значит, годы они будут сидеть в грязи и страхе, глядя на непроницаемую стену, — ответил я, крепче прижимая ее к себе. — Кира... они не понимают одного. Пока они строят планы и ищут способ пробить барьер, мы не будем сидеть сложа руки.

Я поднял взгляд на клубящиеся над нами багровые тучи.

— Эта земля мертва лишь потому, что так решили светлые кланы. Но моя ци, сплетенная с твоей демонической сутью, может создавать жизнь из пепла. Мы очистим внутренние ярусы дворца. Мы создадим сады духовных трав, питаемых темной энергией. Мы превратим это ущелье в крепость, которая будет не просто укрытием, а сердцем новой силы.

Я отстранился, чтобы заглянуть в ее глаза.

— А когда придет время... когда они ослабнут от собственного страха и междоусобиц, ожидая нашего удара... мы сами откроем врата.

Она затаила дыхание, понимая масштаб моих слов.

Нам не нужна была армия из послушников. Нам было достаточно нас двоих. Двух существ, разорвавших шаблоны мироздания. Верховный Жрец, познавший тьму, и девушка из другого мира, завладевшая телом демоницы. Наш союз был абсолютным оружием.

И пока светлый мир за границей Пустошей дрожал от ужаса перед неизвестностью, мы вернулись в тепло нашего нового Дворца. К нашему обсидиановому трону и ложу, где этой ночью мы снова будем доказывать друг другу, что наша любовь — это единственная религия, ради которой стоило сжечь небеса.

Глава 31

Время в Пустошах Забвения измерялось не восходами и закатами, а толщиной багрового тумана и биением геомантических жил под нашими ногами.

С того дня, как Цзян Хаоян воздвиг Дворец Темного Лотоса из пепла и обсидиана, прошел год. Год абсолютной изоляции, за время которой мертвые земли преобразились. Моя демоническая ци, переплетенная с его могущественной энергией, вдохнула жизнь в этот забытый богами край. Во внутренних дворах нашего замка расцвели кроваво-красные духовные лотосы, а ядовитый воздух очистился, наполнившись густым ароматом ночных орхидей и сандала.

Я больше не была слабой смертной девчонкой, запертой в чужом теле. Рядом с ним, через ежедневные ритуалы нашего искаженного, темного двойного самосовершенствования, мой даньтянь стабилизировался. Первородная тьма Чжэн Хуаньси подчинилась моей человеческой душе, перековавшись во что-то новое, гибкое и смертоносное.

Мы стали истинными владыками этого ада.

Но мы знали, что покой не может длиться

Я стояла на широком балконе тронного зала, опираясь ладонями на резные перила из черного нефрита. Ветер трепал полы моего тяжелого, расшитого серебряными нитями платья.

Далеко внизу, за невидимым куполом нашего защитного барьера, горизонт пылал.

Это был не закат, так светились десятки тысяч духовных мечей, парящих кораблей и осадных формаций. Объединенная армия всех светлых кланов Поднебесной, ведомая остатками клана Цинъюнь и новыми старейшинами Храма Белого Лотоса, пришла за нашими головами. Целый год они стягивали силы, и искали способ нейтрализовать древние миазмы Пустошей, и теперь они стояли у наших врат.

Непрерывный, монотонный гул боевых барабанов заставлял вибрировать сами скалы.

— Они начнут штурм на рассвете, — раздался за моей спиной глубокий, спокойный голос.

Я не обернулась, так как почувствовала его приближение еще до того, как он произнес первое слово. Знакомый, одурманивающий жар его ауры окутал меня со спины. Сильные руки Хаояна легли на мою талию, притягивая вплотную к его широкой груди. Он зарылся лицом в мои распущенные волосы, вдыхая их аромат с той же фанатичной жадностью, что и в первый день нашего падения.

— Их слишком много, Хаоян, — прошептала, накрывая его ладони своими. Мой голос не дрожал, но тяжесть предстоящей бойни давила на плечи. — Я чувствую ауры восьми мастеров стадии Зарождения Божества. Они привели с собой старейшин-отшельников, которые веками не покидали своих пещер.

— Пусть приводят хоть самих Небожителей, — его губы коснулись моей шеи, оставляя обжигающий след. В его тоне не было ни капли страха, лишь холодное, презрительное предвкушение хищника. — Этот барьер впитал мою кровь и твою тьму. Чтобы пробить его, им придется пожертвовать половиной своей армии. А ту половину, что осмелится переступить порог нашего дворца, мы уничтожим сами.

Мужчина развернул меня к себе.

Цзян Хаоян был облачен в легкие нижние одежды из черного шелка, но даже в них он выглядел опаснее любой армии в полных доспехах. Его прекрасные глаза, теперь навсегда затопленные чернильной бездной, смотрели на меня с такой невыносимой, всепоглощающей нежностью, которая предназначалась только мне одной. Для остального мира он был безжалостным демоном, но для меня — самым преданным мужчиной.

— Завтра кровь потечет рекой, Кира, — произнес он, беря мое лицо в ладони. Его большие пальцы нежно погладили мои скулы. — Я не хотел, чтобы твои руки испачкались. Хотел оградить тебя от всего этого, но я чувствую, как твоя ци рвется в бой.

— Я больше не буду прятаться за твоей спиной, пока ты проливаешь кровь ради меня, — твердо ответила, глядя прямо в его бездонные глаза. — Если они пришли уничтожить наше королевство, мы встретим их вместе. Как владыка и владычица теней.

Его грудь тяжело вздымалась. Услышав мою готовность разделить с ним не только ложе, но и поле боя, он издал тихий, гортанный звук, полный мрачного ликования.

— Сделаем это вместе, — произнес он, наклоняясь и скрепляя клятву коротким, но жестким поцелуем, отдающим привкусом железа и обещанием смерти нашим врагам.

Он отстранился и взял меня за руку.

— Рассвет наступит через два шичэня. Идем.

Мы покинули балкон, оставив позади гул вражеских барабанов, и спустились во внутренние покои Дворца Темного Лотоса.

Наша спальня была высечена в самом сердце обсидиановой скалы. Здесь царил полумрак, освещаемый лишь мягким свечением багровых жемчужин ночного неба и теплом массивных курильниц, в которых тлели духовные травы. Огромное ложе, застеленное мехами черного барса и драгоценным шелком, манило своим уютом, резко контрастирующим с надвигающейся бурей.

Атмосфера в комнате была густой, почти осязаемой. Мы оба понимали, что этот рассвет может стать для нас последним. Как бы Хаоян ни был уверен в нашей непобедимости, против нас стояла вся Поднебесная. И это осознание придавало каждому нашему движению, каждому взгляду особую, пронзительную остроту. Это было прощание с миром перед тем, как утопить его в крови.

Хаоян остановился посреди комнаты. Он отпустил мою руку и медленно, не сводя с меня горящего, темного взгляда, потянул за завязки своего черного халата.

Шелк с тихим шорохом соскользнул с его широких плеч, обнажая безупречный торс, покрытый старыми, давно побелевшими шрамами — единственным напоминанием о его праведном прошлом.

Мое дыхание участилось. Несмотря на то, что мы делили ложе бессчетное количество раз за этот год, каждый раз, когда он смотрел на меня так, мое сердце пропускало удар, а внизу живота стягивался тугой узел пульсирующего жара.

Я шагнула к нему, поднимая руки к вороту своего платья. Но его пальцы перехватили мои запястья, нежно, но властно останавливая меня.

— Позволь мне, — прошептал он.

Мужчина опустился передо мной на одно колено. Этот жест абсолютного поклонения со стороны самого гордого и опасного существа в мире до сих пор выбивал почву у меня из-под ног.

Его руки развязали шелковый пояс на моей талии. Ткань платья упала к моим ногам, оставляя меня лишь в тончайших нижних одеждах. Хаоян прижался лицом к моему животу, глубоко вдыхая мой запах, словно пытался впечатать его в свои легкие навечно.

Его горячее дыхание проникало сквозь тонкий шелк, заставляя меня дрожать. Я зарылась пальцами в его густые темные волосы, чуть оттягивая их назад.

Он поднял голову, и его губы скользнули вверх, по моей груди, шее, оставляя влажную, обжигающую дорожку поцелуев. Каждое прикосновение его губ отзывалось во мне вспышкой демонической ци, которая радостно сплеталась с его энергией, создавая вокруг нас мерцающий, серебристо-багровый кокон.

Хаоян поднялся на ноги, одним плавным движением избавляя меня от остатков одежды.

Мы стояли обнаженные друг перед другом в тишине наших покоев, пока за пределами купола готовилась бойня. В этот момент не существовало ни праведных кланов, ни проклятий, ни прошлого. Были только мы.

Он подхватил меня под бедра, отрывая от пола. Я инстинктивно обхватила его торс ногами, скрестив лодыжки у него за спиной, и обвила руками его шею. Мои губы сами нашли его губы.

Поцелуй был глубоким, отчаянным, полным звенящей, первобытной тоски и собственнической ярости. Мы целовались так, словно пытались выпить души друг друга, чтобы, если завтра смерть разлучит наши тела, мы остались единым целым за гранью небытия.

Хаоян не понес меня к ложу. Он вжал меня спиной в прохладную обсидиановую стену, не отрываясь от моих губ. Твердость камня контрастировала с обжигающим жаром его кожи.

— Хаоян... — застонала я ему в рот, когда его рука властно скользнула между нами, уверенно находя самую чувствительную точку.

Его

Мои ногти до крови впились в его плечи. Голова откинулась назад, ударившись о камень. Я задыхалась от наслаждения, которое граничило с пыткой.

Почувствовав, что я нахожусь на самом краю, Хаоян убрал руку. Его черные глаза, горящие фанатичным огнем, встретились с моими.

— Ты будешь жить, Кира, — хрипло прорычал он. — Я уничтожу саму судьбу, если она попытается забрать тебя у меня.

Он приподнял меня чуть выше, жестко зафиксировав мои бедра своими широкими ладонями, и одним мощным движением вошел в меня до самого основания.

Крик сорвался с моих губ. Ощущение его абсолютной заполненности, помноженное на выброс нашей смешанной ци, ударило в голову подобно крепчайшему духовному вину.

Он замер на мгновение, позволяя нам обоим привыкнуть к этой невыносимой, сладкой полноте. Его грудь тяжело вздымалась, прижимаясь к моей. Я чувствовала каждый удар его сердца, каждый напряженный мускул его спины.

А затем он начал двигаться.

Это не было медленным, ритуальным слиянием, к которому мы привыкли за этот год. Это была дикая, неистовая битва двух стихий, сливающихся воедино перед лицом Армагеддона. Он вбивался в меня с такой сокрушительной, первобытной силой, словно пытался спрятать меня внутри себя, укрыть в своем теле от всего внешнего мира.

Шлепки соприкасающихся тел гулким эхом разносились по покоям. Я отвечала на каждый его толчок, двигая бедрами навстречу, царапая его спину, кусая его плечи до крови. Наша ци сплелась в тугой, пульсирующий жгут, освещая комнату сполохами серебряных и красных молний. Энергия металась по комнате, заставляя трещать курильницы и плавиться воск на толстых свечах.

— Моя... — хрипел Хаоян, с каждым толчком вдавливая меня в обсидиан. — Только моя. Никто не посмеет... никто...

— Твоя, — выдыхала я сквозь слезы, которые сами собой катились по щекам от невыносимой остроты ощущений. — Всегда твоя.

Удовольствие скручивалось внизу живота тугой спиралью, становясь почти болезненным. Я не могла думать, не могла дышать. Весь мой мир сузился до ощущения его жесткой плоти внутри меня, до вкуса его пота на моих губах, до запаха сандала и крови, который сводил с ума.

С каждым его движением я чувствовала, как он передает мне часть своей сущности, выстраивая вокруг моего даньтяня несокрушимый щит своей любви и безумия. Он отдавал мне свою жизнь, чтобы я могла выжить.

Ритм ускорился, становясь рваным, неконтролируемым. Я закричала, запрокидывая голову, когда ослепительная вспышка наслаждения разорвала мое сознание в клочья. Мое тело выгнулось, судорожно сокращаясь вокруг него, вытягивая из него все до последней капли.

Цзян Хаоян издал низкий, утробный рык, он вбился в меня в последний раз, так глубоко, что мне показалось, он достал до самой моей души, и его горячее семя затопило меня изнутри.

Его тело содрогнулось в мощном спазме. Он навалился на меня, уткнувшись лицом в мою шею, тяжело, прерывисто дыша. Его руки, до этого сжимавшие мои бедра железной хваткой, ослабли, нежно поглаживая мою покрытую испариной кожу.

Мы медленно сползли по обсидиановой стене на пол, не размыкая объятий. Хаоян подхватил меня и перенес на ложе, укрывая нас тяжелыми мехами.

Мы лежали в тишине, прижимаясь друг к другу, восстанавливая сбившееся дыхание. Моя голова покоилась на его плече, а его пальцы лениво, с трепетной нежностью перебирали мои волосы.

За окнами-бойницами наших покоев туман начал светлеть. Наша последняя мирная ночь, подходила к концу.

Тишину разорвал оглушительный, чудовищный грохот, от которого содрогнулись сами стены Дворца Темного Лотоса. Защитный купол над Пустошами Забвения завибрировал, издавая звон.

Началось. Праведные кланы нанесли первый удар осадными формациями.

Цзян Хаоян медленно открыл глаза. Дымка наслаждения в них мгновенно рассеялась, уступив место абсолютному, смертоносному холоду.

Он поцеловал меня в лоб и поднялся с ложа.

Смерть больше не казалась абстрактной угрозой — она стояла у нашего порога и стучала в двери.

Мы одевались молча. В наших движениях не было суеты, лишь выверенная, смертоносная грация двух хищников, готовящихся защищать свое логово.

Хаоян облачился в боевой доспех из темного, матового металла, выкованный им самим из руды мертвых земель. Доспех плотно облегал его мощный торс, а длинный плащ цвета воронова крыла спускался до самых сапог. Волосы были туго стянуты на затылке. Когда он взял в руки Цзяньсюэ, меч радостно загудел, почуяв кровь.

Я надела свое платье из прочного духовного шелка, стянув талию широким поясом. Моя демоническая ци, напитанная нашей близостью, кипела в меридианах, готовая вырваться наружу разрушительным багровым пламенем.

Хаоян подошел ко мне и положил ладонь в боевой перчатке на мою щеку.

— Иди за мной шаг в шаг, — его голос был холодным, лишенным эмоций, но его глаза говорили о другом. — И помни: пощады не будет.

Я кивнула, вскидывая подбородок.

— Я не жду пощады, Хаоян, и не собираюсь ее давать.

Мы вышли из покоев и проследовали по широким коридорам дворца к главным вратам.

Земля продолжала содрогаться от ударов осадных орудий и тысяч духовных мечей, бьющих в одну точку нашего барьера. Гул голосов праведной армии, скандирующей сутры очищения, сливался в единый, оглушительный рев.

Врата из темного камня медленно, с тяжелым скрежетом распахнулись перед нами.

Мы вышли на широкое базальтовое плато. Ядовитый туман Пустошей поредел под воздействием тысяч светлых аур, скопившихся за невидимым щитом.

Перед нами, за мерцающей границей барьера, раскинулось море врагов. Небеса были закрыты сотнями парящих боевых кораблей, чьи пушки изрыгали потоки слепящего лазурного света. На земле плотным строем стояли тысячи заклинателей. Впереди, верхом на духовных зверях, восседали новые предводители кланов. Их лица были искажены смесью страха и праведного фанатизма.

Когда врата нашего дворца распахнулись и они увидели нас, армия на мгновение замерла.

Они смотрели на своего бывшего Верховного Жреца, который стоял перед ними в доспехах из черного металла, держа за руку предводительницу демонов, ради которой он предал весь мир.

Цзян Хаоян поднял Цзяньсюэ. Лезвие меча вспыхнуло ослепительным серебристо-черным светом, резонируя с защитным барьером Пустошей.

Он не стал кричать и угрожать.

Мужчина просто посмотрел на них взглядом существа, которое уже стерло их из книги живых.

А затем плавно опустил свободную руку.

Купол барьера, годами защищавший нас, с оглушительным звоном разлетелся на миллионы осколков, открывая путь.

— Добро пожаловать в мой ад, — произнес Цзян Хаоян, и его голос

Битва, которая навсегда изменит историю Поднебесной, началась. И мы шагнули в эту бурю вместе, держась за руки.

Глава 32

Когда купол, защищавший Пустоши Забвения, разлетелся мириадами сверкающих осколков, на нас обрушился оглушительный рев.

Это был звук надвигающейся лавины. Десятки тысяч праведных заклинателей, ослепленные страхом и фанатичной верой в свою правоту, ринулись вперед. Небеса потемнели от бесчисленных духовных мечей, сорвавшихся с ножен. Лазурный, золотой и белый свет ослеплял, превращая багровый туман мертвых земель в кипящее месиво энергии.

Они думали, что, разрушив барьер, они победили. Надеялись застать нас врасплох.

Они жестоко ошибались.

Я стояла плечом к плечу с Цзян Хаояном на гладком обсидиане перед вратами нашего дворца. Ветер трепал полы моего карминового платья и его черного боевого халата. Моя правая рука крепко сжимала рукоять хлыста, сотканного из чистейшей, концентрированной демонической ци — оружия, которое сформировалось из моей собственной крови и энергии.

Хаоян сделал шаг вперед. Цзяньсюэ в его руке не просто гудел — он пел песню смерти, источая морозный, черно-голубой пар, от которого камни под нашими ногами покрывались инеем.

— Не отходи от меня ни на шаг, — его голос, тихий и абсолютно спокойный, прозвучал прямо в моем сознании через духовную связь, в этом голосе не было и тени сомнения.

Авангард праведной армии, элитные бойцы клана Цинъюнь и боевые монахи разрушенного Храма Белого Лотоса, обрушился на плато.

Хаоян не стал ждать, пока они сформируют наступательные порядки, и ударил первым.

Взмах его меча был обманчиво медленным, но пространство перед нами исказилось с тошнотворным звуком рвущегося шелка. Гигантский полумесяц серебристо-черной энергии сорвался с лезвия и, расширяясь, пронесся сквозь первые ряды нападающих.

Тела в лазурных и белых одеждах разлетались в стороны, а духовные щиты, способные выдержать удар горного обвала, ломались с хрустом яичной скорлупы. Кровь брызнула на черный базальт, мгновенно испаряясь от жара нашей искаженной ауры.

Но их было слишком много, на место павших тут же вставали новые.

Трое старейшин стадии Формирования Души спикировали на нас с воздуха, их мечи были объединены в мощную формацию "Пронзающего Света". Три ослепительных луча ударили в ту точку, где стоял Хаоян.

Он даже не поднял головы, его левая рука взметнулась вверх, пальцы сжались в кулак.

Столб темной ци вырвался из-под земли, поглощая светлую атаку. Старейшины вскрикнули, когда их энергия была безжалостно смята и обращена против них самих. Хаоян сжал кулак сильнее, и небеса содрогнулись от глухого хлопка — трое могущественных заклинателей рухнули на плато, не в силах даже пошевелиться.

Но праведники не собирались сдаваться, они видели во мне главную цель.

— Убейте демоницу! Разорвите их связь! — раздался усиленный ци голос Главы Зала Правосудия, нового лидера объединенных сил. — Пока она жива, его безумие будет питать его!

Десяток мастеров-убийц, скрытых талисманами невидимости, проскользнули и бросились ко мне. Я почувствовала колебания воздуха справа от себя.

Мой внутренний демон, напитанный силой Хаояна, жаждал крови. Я больше не сдерживала свои печати, багровая тьма вырвалась из моего даньтяня ревущим пламенем.

Я резко развернулась, взмахнув кроваво-красным хлыстом ци, он со свистом рассек пустоту, безошибочно находя скрытых врагов. Раздались крики. Мой хлыст обвился вокруг горла ближайшего убийцы, и одним рывком я свернула ему шею. Свободной рукой я выбросила вперед печать "Разложения", темная волна ударила в оставшихся нападающих, заставляя их духовную броню ржаветь и осыпаться прахом прямо на их телах.

Я больше не была слабой смертной, я стала Истинной Владычицей этих мертвых земель.

Хаоян краем глаза уловил мое движение, и на его губах, перепачканных чужой кровью, мелькнула хищная, гордая усмешка. Мужчина видел, что я могу постоять за себя, и это окончательно развязало ему руки.

Битва превратилась в симфонию разрушения.

Мы двигались как единый организм, понимая друг друга на уровне инстинктов. Когда Хаоян принимал на свой меч основную тяжесть атак крупных формаций, я прикрывала его спину, обрушивая на врагов багровые огненные плети, не давая им взять нас в кольцо.

Земля Пустошей Забвения, веками спавшая мертвым сном, теперь жадно пила кровь праведников.

Но Главы кланов не собирались отступать, и вывели вперед свое главное оружие.

Небеса разверзлись, и из туч медленно опустился гигантский, сверкающий золотом артефакт — это был Колокол Императора Небес. Древнейшая реликвия, способная подавлять любую демоническую энергию и стирать в пыль целые армии. Восемь старейшин стадии Зарождения Божества сидели вокруг него в воздухе, вливая в колокол свою жизненную силу.

— Цзян Хаоян! — голос Главы Зала Правосудия прогремел над полем битвы. — Ты предал Дао! Ты осквернил свою плоть и душу! Сегодня Колокол Императора очистит этот мир от твоей скверны!

Колокол начал медленно вращаться, и с каждым его оборотом духовное давление возрастало. Воздух стал настолько тяжелым, что я едва могла дышать. Моя демоническая ци внутри начала болезненно сжиматься, словно ее давили невидимым прессом.

Я опустилась на одно колено, тяжело дыша, опираясь рукой о черный камень.

Хаоян мгновенно оказался рядом. Мужчина не смотрел на колокол, он смотрел только на меня.

— Тебе больно? — его голос прорезался сквозь грохот битвы, полный первобытной тревоги.

— Я справлюсь, — прохрипела, поднимая на него глаза. — Хаоян, это артефакт Небожителей, он подавляет саму суть тьмы.

Цзян Хаоян медленно выпрямился и перевел взгляд на сияющий в небесах колокол. В черных глазах мужчины не было ни страха, ни благоговения перед божественной реликвией. Там была лишь холодная, безжалостная ярость человека, чьему божеству посмели причинить боль.

Глава 33

POV Цзян Хаоян

Я смотрел на восемь старейшин, парящих в воздухе и самодовольно вливающих ци в свой жалкий кусок золота. Они называли это очищением, верили, что их догматы, их лишенная жизни праведность превосходят всё на свете.

Они ничего не знали об истинной силе.

Мое прежнее Дао было хрупким сосудом, выкованным из запретов и отрицания. Я черпал силу из пустоты, стараясь ни к чему не привязываться, но пустота — это не сила, а лишь отсутствие слабости.

А теперь... теперь во мне бушевал океан. Моя сила больше не зависела от абстрактных молитв. Она питалась моим дыханием, когда я смотрел на нее, питалась моим безумием, когда я чувствовал ее запах и моей абсолютной, нерушимой готовностью разорвать саму ткань мироздания, чтобы защитить ту, что стояла сейчас за моей спиной.

Колокол Императора Небес издал первый, оглушительный гул. Золотая волна концентрированного света

Я не стал выставлять щит и уклоняться, вместо этого вонзил Цзяньсюэ в обсидиановый пол и сделал шаг вперед, навстречу золотой волне.

Я раскинул руки, закрывая глаза.

— Вы думаете, что ваш свет может выжечь мою тьму? — мой голос, спокойный и глубокий, был слышен каждому из десятков тысяч заклинателей. — Вы не понимаете. Моя тьма — это не отсутствие света. Это свет, который поглотил всё остальное ради одной-единственной цели.

Я высвободил свою ауру полностью. Без остатка и страха перед искажением.

Серебристо-черная энергия не просто ударила навстречу колоколу. Она раскрылась, словно исполинский, бесконечный цветок лотоса. Мой Домен.

Золотая волна очищающего света врезалась в лепестки моего Домена и... начала поглощаться. Моя ци не отталкивала свет, она пожирала его, впитывала, перемалывая в ничто, как жернова перемалывают зерно.

Старейшины в небе закричали от ужаса, чувствуя, как их собственная жизненная сила вытягивается через артефакт в мою бездну.

Я медленно поднял глаза. Мой взгляд встретился с взглядом Главы Зала Правосудия.

— Ваша вера мертва, потому что в ней нет любви. В ней есть только правила, — произнес я. — А моя вера жива. Потому что она стоит у меня за спиной.

Я сжал правую руку в кулак.

Лепестки моего серебристо-черного Домена резко сомкнулись вокруг Колокола Императора Небес.

Величайшая реликвия праведного мира, созданная Небожителями, издала жалкий, надломленный стон, по золотому металлу побежали черные трещины.

А затем колокол взорвался.

Взрывная волна была такой мощи, что разорвала облака над Пустошами Забвения. Восемь старейшин стадии Зарождения Божества были стерты в кровавую пыль в ту же секунду. Осколки божественного металла дождем посыпались на ряды праведной армии, пробивая духовные щиты и разрывая плоть.

Я обернулся к Хуаньси. Она стояла, тяжело дыша, но ее глаза, в которых больше не было боли, смотрели на меня с непередаваемым восхищением и гордостью.

Я протянул ей руку.

Она без колебаний вложила свою окровавленную ладонь в мою, наши пальцы переплелись, и остатки моей ци плавно перетекли в ее меридианы, восстанавливая ее силы.

Мы повернулись к остаткам армии светлых кланов.

Их предводители были мертвы, а ультимативное оружие уничтожено. Десятки тысяч заклинателей стояли на пропитанной кровью земле, дрожа от первобытного ужаса. Они смотрели на нас не как на врагов, которых можно победить, а как на богов нового, пугающего пантеона, противостоять которым бессмысленно.

Оружие начало со звоном выпадать из ослабевших рук. Первые ряды упали на колени, не в силах вынести тяжести нашего объединенного духовного давления, а затем опустились следующие.

Я вытащил Цзяньсюэ из земли и направил острие в сторону коленопреклоненной армии.

— Это граница моего мира, — мой голос был холоден, как лед Тысячелетнего Нефрита. — Уходите. Забирайте своих раненых и мертвых. Возвращайтесь в свои храмы и молитесь своим пустым богам. Если хоть один из вас... хоть один меч... когда-либо снова пересечет границу Пустошей Забвения... я сотру ваши кланы из хроник истории. От вас не останется даже пепла.

Никто не посмел возразить и поднял голову.

Медленно, пятясь, спотыкаясь о трупы товарищей, великая армия Поднебесной начала отступать. Они бежали в панике, забираясь на уцелевшие летучие корабли, лишь бы оказаться как можно дальше от Истинного Императора Тьмы и его Императрицы.

* * *

POV Чжэн Хуаньси

Шум битвы стих. Крики и звон металла сменились тишиной Пустошей Забвения, нарушаемой лишь завыванием ветра.

Поле перед дворцом было усеяно обломками оружия и телами тех, кто осмелился бросить нам вызов. Но я не смотрела на них, мой взгляд был прикован к мужчине, который все еще крепко держал мою руку.

Цзян Хаоян стоял среди руин и крови, как несокрушимый монумент. Его темный доспех был иссечен, дыхание было тяжелым, но аура оставалась непреклонной. Он только что победил весь мир. Один, ради меня.

Мужчина медленно повернулся. Его глаза, в которых угасало пламя битвы, встретились с моими. В них не было безумия бойни, там была только бездонная, тихая усталость и та самая любовь, ради которой он расколол Небеса.

Я шагнула к нему и крепко обняла за талию, прижимаясь щекой к холодному металлу его доспеха.

Хаоян отбросил меч, Цзяньсюэ со звоном упал на базальт. Его руки мгновенно обвили мои плечи, прижимая меня к себе так сильно, словно он все еще боялся, что я исчезну. Он зарылся лицом в мои волосы, судорожно вдыхая мой запах.

— Все кончилось, — прошептала я, гладя его напряженную спину. — Мы победили.

— Они больше никогда не придут, — его голос был тихим и хриплым. — Никто больше не посмеет назвать тебя скверной. Твой мир в безопасности.

Я отстранилась и посмотрела в его лицо.

— Наш мир, Хаоян. Наш.

Он медленно кивнул, и на его измученном лице появилась легкая, искренняя улыбка. Улыбка человека, который наконец-то обрел дом.

Мы развернулись и пошли к распахнутым вратам Дворца Темного Лотоса. Земля за нами была пропитана кровью, но впереди, в полумраке обсидиановых залов, нас ждал наш собственный рай. Ад для остального мира, но Эдем для нас двоих.

Эпилог

Прошло десять лет

Для бессмертных заклинателей этот срок — лишь мимолетный вздох ветра в ветвях вековой сосны, для смертных — целая эпоха, а для нас с Цзян Хаояном эти десять лет стали временем сотворения собственной вечности.

Я стояла на широкой террасе Дворца Темного Лотоса, опираясь на перила из черного нефрита. Легкий, напоенный ароматами ночных цветов ветерок, играл подолом моего платья из тончайшего шелка.

Пустоши Забвения больше не оправдывали своего названия. Ядовитый багровый туман давно рассеялся, поглощенный и переработанный нашей искаженной ци. На месте мертвых базальтовых скал теперь шумели густые леса из черного бамбука и серебристых ив. В ущельях, где когда-то скрывались лишь гули, били кристально чистые, прохладные источники, чья вода светилась в темноте мягким сапфировым светом.

Мы не просто выжили в аду. Мы заставили его цвести.

Праведные кланы сдержали свое слово — вернее, они не посмели нарушить страх, вбитый в их души в день великой битвы. За десять лет ни один духовный корабль, ни один меч не пересек границу нашего купола. Гора Цинлун осталась в руинах, став памятником падению старых богов, а мир научился жить с мыслью, что на севере правит Истинный Император Тьмы и его Императрица.

Я закрыла глаза, вдыхая сладкий воздух. Мой даньтянь, в котором некогда бушевала нестабильная демоническая скверна, теперь пульсировал ровным, невероятно

Знакомое, обволакивающее тепло коснулось моей спины.

— Снова не спишь, моя луна? — низкий, бархатный голос с легкой хрипотцой прозвучал у самого уха.

Сильные руки по-хозяйски, уверенно обвили мою талию, притягивая к твердой груди. Я с улыбкой откинула голову назад, опираясь на его плечо, и открыла глаза.

Цзян Хаоян склонился надо мной.

Годы не оставили на его безупречном лице ни единого следа старения, лишь придали его чертам еще больше хищной, аристократичной резкости. Его темные глаза, навсегда утратившие светлый цвет праведности, смотрели на меня с тем же фанатичным, сжигающим обожанием, что и в день нашего падения.

На нем больше не было белых одежд. Верховный Жрец умер, уступив место Владыке. Хаоян был облачен в свободный халат из черного шелка, расшитый золотыми нитями, складывающимися в узоры распускающихся лотосов. Его длинные волосы были небрежно перехвачены алой лентой — цвета моего любимого платья.

— Я ждала тебя, — прошептала, поворачивая голову и касаясь губами его щеки. — Ты долго медитировал у геомантического источника.

— Я расширял границы купола, — он зарылся носом в мои волосы, судорожно вдыхая их аромат. Этот жест остался с ним навсегда — привычка убеждаться, что я реальна, что я здесь, в его руках. — Красные орхидеи, которые ты посадила на южном склоне, нуждаются в большем количестве темной ци для цветения. Я не мог позволить им завять.

Я тихо рассмеялась, разворачиваясь в его объятиях и обвивая руками его шею.

Самый опасный мужчина Поднебесной, чьего имени до сих пор боялись старейшины, тратил свою колоссальную божественную энергию на то, чтобы вырастить для меня цветы.

— Ты слишком балуешь меня, Владыка, — с притворной строгостью произнесла я, глядя в его глаза.

— Я недостаточно тебе поклоняюсь, моя Богиня, — совершенно серьезно, без тени иронии ответил он.

Его ладони скользнули по моей спине, опускаясь ниже, властно сминая шелк платья. В его прикосновениях не было той болезненной, надломленной отчаянности первых дней нашего плена на горе Цинлун. Теперь это была уверенная, непоколебимая власть мужчины, который точно знает, что принадлежит ему, и который не отдаст это никому во вселенной.

Он наклонился и накрыл мои губы своими.

Поцелуй был мягким, глубоким, полным неспешного, тягучего обещания. Его язык дразняще скользнул по моим губам, призывая ответить, и я с готовностью приоткрыла рот, позволяя ему углубить поцелуй. Вкус его дыхания — сандал, ночная прохлада и темная, пьянящая ци, мгновенно отозвался сладкой дрожью внизу моего живота.

Хаоян без усилий подхватил меня на руки. Я тихо ахнула, крепче цепляясь за его плечи, пока он нес меня с террасы во внутренние покои.

Наша спальня была залита теплым, золотистым светом магических свечей. Он бережно, словно величайшую драгоценность, опустил меня на ложе из теплого, гладкого красного дерева, застеленное мягчайшими шкурами духовных зверей и шелковыми простынями.

Его глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку. Хаоян медленно потянул за алый пояс моего платья. Шелковый узел поддался с тихим шорохом, и шелковая ткань скользнула с моих плеч, оставляя меня обнаженной перед его пылающим взглядом.

Каждый раз, когда он смотрел на меня так, я чувствовала себя божеством, которому приносят самую ценную жертву — душу и разум.

Мужчина скинул свой черный халат, отбрасывая его на пол. В золотистом свете свечей старые, побелевшие шрамы на его груди и спине, следы его отречения от старого Дао, казались летописью нашей любви, высеченной на безупречном камне.

Хаоян опустился на ложе, нависая надо мной, упираясь руками по обе стороны от моей головы.

— Десять лет, — его голос вибрировал низким, грудным рокотом, он медленно провел кончиком носа по моей шее, вдыхая запах моей кожи. — Десять лет, а мой голод становится только сильнее. Ты — бездна, Хуаньси. И я счастлив падать в нее каждый день.

— Тогда падай, — выдохнула я, запуская пальцы в его густые темные волосы, притягивая его лицо к себе.

Его губы обрушились на мои, жадно и горячо. Его поцелуи спустились ниже, обжигая ключицы, спускаясь к груди. Я выгнулась навстречу его ласкам, с губ сорвался тихий, прерывистый стон.

Его широкая, мозолистая от меча ладонь скользнула по моему животу, уверенно находя самую чувствительную точку. Пальцы Хаояна двигались с идеальной, выверенной нежностью, доводя меня до сладкого, плавящего разум исступления. Я металась на шелковых простынях, выкрикивая его имя, впиваясь ногтями в его мускулистые плечи.

Он знал каждое мое слабое место, каждый нерв, каждую струну моего тела, и играл на них с виртуозностью одержимого гения.

Когда мое дыхание стало сбивчивым, а по телу побежали горячие волны предвкушения, Хаоян раздвинул мои бедра. Его потемневшие глаза встретились с моими, полными абсолютного доверия и сжигающей страсти.

Он вошел в меня медленно, глубоко, до самого конца, заполняя меня целиком.

Острое, пронзительное наслаждение заставило меня запрокинуть голову. Наша ци — его темное серебро и мой багровый огонь, мгновенно сплелись воедино, окутывая нас мерцающим, пульсирующим коконом. Комната наполнилась густым ароматом сандала и ночных лотосов, энергия в воздухе затрещала, откликаясь на наше единение.

— Моя... — хрипло выдохнул Хаоян, начиная двигаться.

Его толчки были мощными, глубокими, но в них больше не было той первобытной, отчаянной жестокости, как в первые дни нашего плена. Сейчас это была чистая, концентрированная любовь, выраженная через язык тела и духовной энергии. Он отдавал мне всего себя, каплю за каплей, забирая взамен мою нежность.

Шлепки соприкасающихся тел гулким эхом разносились по покоям. Я обвила ногами его бедра, притягивая еще ближе, отвечая на каждое его движение. Мы двигались в идеальном, гипнотическом ритме, словно две половины одного древнего, могущественного существа.

— Кира, — прошептал он прямо мне в губы, называя тем именем, которое знал только он один. Именем моей истинной души.

— Я здесь, — отозвалась я, целуя его скулы, его глаза, его шрамы. — Я всегда буду здесь.

С каждым его толчком удовольствие скручивалось внизу живота всё туже, становясь почти невыносимым. Я задыхалась, царапая его спину, теряясь в этом океане жара, силы и абсолютного подчинения друг другу.

Темп его движений стал рваным, стремительным. Хаоян напрягся, его мышцы под моими руками стали твердыми как камень.

Я сорвалась первой. Ослепительная вспышка света разорвала тьму под закрытыми веками, мое тело содрогнулось в серии мощных, долгих спазмов, вытягивая из него всё до последней капли. Мой крик

С глухим, звериным рыком Хаоян достиг пика мгновением позже. Его тело мощно вздрогнуло, вбиваясь в меня в последний раз, и его горячее семя затопило меня изнутри, закрепляя нашу неразрывную связь.

Он тяжело рухнул на меня, пряча лицо в изгибе моей шеи. Его грудь судорожно вздымалась, сердце колотилось о мои ребра, словно пытаясь пробить грудную клетку и слиться с моим.

Я нежно обняла его, перебирая пальцами влажные от пота пряди волос. Мы лежали в тишине, окутанные угасающим сиянием нашей сплетенной ци.

Спустя долгое время Хаоян медленно приподнялся на локтях. В его глазах, всё еще затуманенных послевкусием страсти, светилось такое глубокое, абсолютное умиротворение, что у меня на глаза навернулись слезы счастья.

Он мягко коснулся моих губ своими, слизывая соленую каплю, скатившуюся по щеке.

— Десять лет назад я сказал, что если за любовь к тебе меня ждет ад, я стану там королем, — тихо произнес он, глядя в глубину моих глаз. Его пальцы бережно заправили выбившуюся прядь мне за ухо. — Я ошибся.

Я удивленно приоткрыла губы.

Его лицо озарила мягкая, искренняя улыбка, которую он дарил только мне.

— Это не ад, моя Кира. Рядом с тобой... даже Пустоши Забвения стали единственными Небесами, о которых я когда-либо мог молиться.

Он лег рядом, притягивая меня к своей груди, и я закрыла глаза, засыпая под ровный, сильный стук сердца Истинного Императора Тьмы. Мужчины, который разрушил мир, чтобы построить для меня новый.

И в этом новом мире мы действительно стали богами. Богами собственной, вечной и несокрушимой любви.

Конец