Мастер Соли и Костей

ПРОЛОГ

МАСТЕРСОЛИИКОСТЕЙ

Перевод является любительским и не претендует на оригинальность. Мы не ставим перед собой коммерческих задач и просим воздержаться от распространения этого файла, a также удалить его с ваших устройств после ознакомления. Обращаем ваше внимание, что целенаправленное использование данного материала любых целях категорически запрещено.

Little Book Whores

Sin & Loyalty

Media vita in morte sumus

(In the midst of life, we are in death)

Для Дианы

Потому что даже тем, кто пишет сказки со счастливыми концами, нужна своя крестная фея.

ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ

В попытке сохранить обстановку и персонажей в своей голове, эта история разворачивается в вымышленном городе, на вымышленном острове у побережья Массачусетса.

Она сильно основана на Мартас-Винъярд, а Скала Костяной Соли вдохновлена скалами Аквинна. Уютное маленькое рыбацкое сообщество с современным замком. Спасибо за то, что читаете, и я надеюсь, вам понравится история Люциана и Исы ♡

ОГЛАВЛЕНИЕ

ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ

ОГЛАВЛЕНИЕ

ЭПИЛОГ

П

РОЛОГ

Люциан

Пятнадцать лет назад…

— Мама, я хочу домой.

Ремни, стянутые вокруг моего лица, ограничивают движение моей челюсти, пока я лежу привязанный к жёсткой кровати посреди почти пустой, тёмной камеры. Неослабевающий холод пробирается глубоко в мои кости, перекрывая гул тревоги, который лишь слегка приглушён препаратами, которые они силой заставили меня проглотить. Фиксаторы на запястьях и лодыжках гарантируют, что я не сорвусь с этой кровати и не последую за ней, когда она уйдёт.

— Это место — ад.

Судя по виду, это больница, но она далека от любого места, предназначенного для исцеления. Их метод — мучение. Аверсивная терапия. Экспериментальная медицина, не одобренная ни одним регулирующим органом. Я сомневаюсь, что хоть один практикующий врач когда-либо переступал её порог. Учитывая, где она укрыта — глубоко в северных лесах Вермонта, удивительно, что мои родители вообще сумели на неё наткнуться.

— Ты болен, Люциан. Врачи здесь… они помогут тебе, — в глазах матери собираются слёзы: красных и опухших от, без сомнения, нескольких дней плача. — Они сделают тебя лучше.

— Со мной… всё в порядке…— мне удаётся выдавить эти слова сквозь плотно стиснутые зубы, усиленно сжатые жёсткой кожей, натянутой поперёк моего подбородка. Давление на челюсть отдаётся пульсирующей болью в черепе, стучащей за глазными яблоками, и её фигура расплывается за водяной пеленой, пока обрывки воспоминаний — того, что они делали со мной здесь, — вспыхивают в моей голове.

Инъекции.Наркотики.Зажимы.Наручники.Электрошок.Шипение.Крики.

— Забери меня домой!

— Ей повезло, что она уже мертва, иначе я бы настояла, чтобы она получила самое худшее.

Сжимая пальцами ремешок своей дизайнерской сумки, она смотрит в сторону, губы плотно сжаты от отвращения, но затем её глаз дёргается, и выражение лица меняется на то, что я воспринимаю как удовлетворение.

— Боже мой, ты вообще представляешь, что здесь делают с женщинами-педофилами?

ГЛАВА 1

Исадора

Настоящее

— Ты выглядишь нервной.

Дым сигареты смешивается с тёплым, солёным морским воздухом, врывающимся через приоткрытое окно, пока моя тётя отбивает большим пальцем ритм, словно метроном, по рулю.

— Да, ты бы тоже была, если бы обращала внимание на слухи, как ты их называешь. — затягиваясь дымом, она втягивает щёки и не утруждает себя тем, чтобы отвести взгляд от дороги и посмотреть на меня.

Ветер треплет мои слишком длинные волосы, которые я не утруждаюсь убирать, пока старая развалюха, которую она с любовью назвала Хэл в честь своего бывшего, гремит по прибрежной дороге. Раннее утреннее небо с тяжёлыми серыми тучами — зловещее предвестие грядущей бури, а барометрическое давление, кажется, добавляет приятную дозу тревоги к её и без того ворчливому настроению.

— Какое, должно быть, блаженство — игнорировать всё вокруг, будто это одна большая ложь.

Я слышала некоторые слухи о поместье Блэкторн. Современный замок, расположенный на краю прибрежного утёса, который местные иначе называют скалой Костяной Соли — из-за белой глины и песка, покрывающих его крутые стены. Сейчас место принадлежит единственному наследнику, Люциану Блэкторну, ласково прозванному Дьяволом Костяной Соли. А мне предстоит в ближайшие месяцы служить компаньонкой его больной матери.

— А, точно. Как там было? Он бегает голым по лесу и ест животных заживо? Или это та история, где он купается в человеческой крови? — в насмешке я качаю головой и тыкаю пальцем в пустоту. — Нет, погоди, ты про ту, где он по ночам пробирается в город и утаскивает детей из их кроватей.

— Давай. Издевайся. Недолго тебе осталось, чтобы узнать всё на собственном опыте.

— Что у людей в этом городе слишком много свободного времени? Я это и так знала.

— Что этот человек безумен, как шляпник. Иначе с чего бы его называли Безумным Сыном.

Говорят также, что Люциан Блэкторн какое-то время провёл в психиатрическом отделении, чем и заработал себе второе прозвище, но, как и в случае со всеми остальными нелепыми слухами, окружающими этого парня, я не уверена, что верю и в этот.

— Ты просто злишься, потому что на самом деле ничего о нём не знаешь. По крайней мере, фактов.

— Неприятно, когда мужчина так замыкается в себе. Это неправильно.

Язык упирается ей в губу, пока она качает головой.

— Те, кто держатся подальше от людей — единственные, кому есть

— Может, ему просто нравится одиночество.

— Большинству убийц нравится.

Фыркнув, я качаю головой и отворачиваюсь, зная, что это её взбесит.

Насколько я читала, его жена покончила с собой, а сын пропал без вести. Каким-то образом местные приравняли это к двойному убийству.

— Если бы ты серьезно считала, что он её убил, ты бы не везла меня к нему домой. — я смотрю на неё. — Так почему ты везёшь меня к нему домой?

— Потому что я знаю тебя достаточно хорошо, чтобы понимать: ты всё равно нашла бы способ, со мной или без меня. И ещё я подумала, что дорога даст мне достаточно времени, чтобы переубедить тебя. — окинув меня быстрым взглядом, она фыркает. — Следовало знать, что ты будешь упрямиться. Ты не обязана это делать, знаешь ли. Есть полно других работ…

— Барменом? — это укол в адрес тёти, но я готова взяться за целый список неприятных работ, прежде чем рассматривать то, чем она занималась день за днём последние двадцать лет. Я отказываюсь быть ещё одной Куинн,

подбирающей объедки в этом городе.

— Эй, “Шоул” был ко мне добр. Хорошие люди. Хорошая работа.

Дерьмоваязарплата.

— Послушай, я делаю это не для того, чтобы тебя задеть. Нам нужны деньги. Тебе нужны.

— Мне не настолько нужны, Иса.

Настолько.

Темпест-Коув — город, управляемый суевериями. Высеченный в северных скалах на маленьком острове у побережья Массачусетса. Это место, где большинство рыжих одиноки, и никто, каким бы амбициозным ни был, не выходит в море в четверг или пятницу, потому что воскресное плавание никогда не подводит. Считается, что женщины приносят несчастье на борту, и нельзя свистеть, опасаясь шторма. А ещё парни с лохматыми волосами и не ухоженными ногтями — не бездельники, а заядлые рыбаки, которые верят, что хорошая гигиена портит улов. Чёрт возьми, половина завсегдатаев, которые каждый вечер закрывают “Шоул”, выглядят так, будто забрели с улицы, из-за своих безумных суеверий.

Здесь? Это просто образ жизни.

Они также верят, что если ты пересёкся с Блэкторном, ты обречён на несчастную и неопределённую судьбу. Что, вероятно, и объясняет, почему я получила работу по уходу за миссис Блэкторн, основываясь лишь на телефонном собеседовании. Никто другой в Темпест-Коуве не настолько сумасшедший, чтобы испытывать удачу, работая на них. А я, по счастливой случайности, достаточно отчаянная.

Насколько я понимаю, семья владеет самой успешной судоходной компанией во всех Соединённых Штатах, так что я не единственный безумец, которому нужна зарплата. Хотя, справедливости ради, говорят, что бизнес ведётся из Глостера, где их сотрудники вряд ли знают много о семейной истории — в отличие от местных.

Или о том, что местные думают, будто знают о них.

Единственное, что я действительно знаю о Блэкторнах, — это то, что они самая богатая семья в Темпест-Коуве, настоящая знать, и владеют единственным замком, о котором мне известно, который виден из любой точки центра города.

А ещё они прокляты. Якобы сиреной, хотя некоторые версии упоминают морскую ведьму. Зависит от того, кто рассказывает историю.

Спроси любого в Темпест-Коуве — и он даже бровью не поведёт при упоминании морской ведьмы или сирены. Они верят в такие вещи почти так же сильно, как в Бога, который, по их убеждению, избавит их от зла этого мира.

Включая Блэкторнов.

— А как же образование? — не отрывая глаз от дороги, она снова затягивается сигаретой и не смотрит на меня. И слава богу, потому что мы уже это обсуждали, и мне бы не хотелось, чтобы она увидела раздражение на моём лице. — У тебя есть дар. Такой, который нельзя растрачивать впустую.

С детства у меня есть странная способность подбирать музыку на слух. Нота в ноту, хотя я и не умею читать ноты вовсе. Мой школьный учитель музыки называл меня утраченной возможностью перед самым выпуском шесть месяцев назад. «Потрясающей тратой таланта» — кажется, именно так он и сказал. Не то чтобы он когда-либо верил, что из меня что-нибудь выйдет, даже если я займусь музыкой. В конце концов, дети в этом городе обречены идти по стопам родителей.

Сыновья становятся рыбаками. Дочери — их одинокими жёнами. Так было поколениями.

Но моя мать была и остаётся главной шлюхой этого острова, которая не даёт их мужьям скучать. Довольно красочное отклонение от городской нормы, полагаю. Мой настоящий отец умер при моём рождении, а мать настаивает, что это мог быть любой из мужчин, которые её оплодотворили. Она всегда подчёркивала, как мне повезло иметь целый чёртов город в качестве отца. Моё собственное королевство, как она однажды сказала.

Будто это облегчает жизнь здесь.

Чего бы я не отдала, чтобы быть невеждой по отношению к неодобрительным взглядам и шёпоту этого города. К тому, как женщины прикрывают своих мужей и сыновей, словно я хожу со змеями, извивающимися у меня на голове, готовыми обратить их в камень. К сожалению, я выросла дочерью грешницы, и, с их точки зрения, ею я и останусь навсегда.

— На образование нужны деньги, — отвечаю я, выводя знак доллара на никотиновой плёнке на стекле рядом со мной. — Вот в чём проблема. Я проклята непрактичным потенциалом. Так же как и твое проклятье — лезть не в своё дело.

— А если бы я не лезла, ты бы сейчас жила под мостом.

Она не врёт, хотя я не навещала мать уже несколько недель и не знаю, разбила ли та лагерь у шоссе до сих пор. В последний раз, когда я проверяла, она ушла в очередной запой с одним из своих многочисленных наркоманов-бойфрендов.

— Для справки: твоя мать не всегда была плохой.

Иногда я забываю, что если кто-то и способен понять, каково быть дочерью городского изгоя, так это сестра этого самого изгоя. Возможно, поэтому тётя Мидж так ожесточилась и стала циничной. Может, это моя мать сделала её такой. А может, дело в том, что ей пришлось растить меня все эти годы.

Как бы то ни было, мы обе прокляты, как и Блэкторны, так что не имеет смысла, что она встаёт на сторону слухов.

Густой туман стелется над дорогой там, где океан уступает место лесу. Какой-то объект впереди, справа, привлекает моё внимание, и я щурюсь, пытаясь разглядеть его сквозь белёсую дымку, замечая форму креста лишь тогда, когда мы проезжаем мимо. В нескольких футах впереди стоит ещё один.

Я оборачиваюсь на сиденье и ловлю

— Что за кресты?

— Иногда сюда наведываются церковники и напоминают нам всем, какие они бесполезные.

Несмотря на распятие на шее, моя тётя всегда испытывала некоторое презрение к религии. Все эти годы катехизиса, похоже, её выжгли. То ли это, то ли люди, которые пытались вбить это ей в глотку после того, как узнали, что мой дядя изменил ей.

— Блэкторнов всегда так ненавидели? — спрашиваю я.

Выбросив сигарету в окно, она выпускает остатки дыма.

— Думала, тебе не нравятся слухи?

Мне не нравятся. Я ненавижу этот город и его сплетни, но что-то в этой конкретной семье меня интригует.

— Мне просто любопытно, это дело поколений или Люциан — единственный обвиняемый убийца. — закатив глаза, я успеваю заметить ещё один крест у дороги.

— Закатывай глаза, но ты не знала Амелию. Она была принцессой Темпест-Коува. Все её любили. И когда она начала водиться с этим человеком… ну, мы просто знали, что будут неприятности. С Блэкторнами они всегда бывают.

— Амелия... Это его жена?

— Была. Её больше нет, помнишь? — уставившись сквозь лобовое стекло, она вздыхает и качает головой. — Такая жалость. Но, отвечая на твой вопрос, полагаю, с этой семьёй всегда было что-то не так. Убивали ли старшие своих жён — неизвестно. По крайней мере, мне. Но кто знает, учитывая, как сильно закрыты в себе.

То, что они почти никогда не появляются в городе, породило мифологические слухи о том, что Люциан — некое голодное существо, охотящееся в окружающих лесах.

— Ну, есть разница между самоубийством и убийством, и, насколько я помню, его никогда не обвиняли в убийстве.

Резкий смешок откидывает её голову назад, прежде чем она бросает на меня сомнительный взгляд.

— Ты правда думаешь, что человек с такими деньгами, с такой властью, когда-нибудь был бы осуждён?

Я думаю, этому городу нравится выдумывать истории, когда факты не складываются так, как им хотелось бы. Взять, к примеру, мою мать. Они прозвали её Сиреной Темпест-Коува лишь потому, что женщины не могли смириться с тем, что их мужья были столь же виновны в измене, как и она.

— Я думаю, что, как ни крути, наука есть наука. А доказательства не на стороне богатых.

С лицом, омрачённым безрадостным весельем, она качает головой.

— Красивая. Умная. Но такая же наивная, как тюлёнок в бассейне с акулами. — когда она смотрит на меня, клянусь, круги под её глазами стали темнее, чем раньше. — Доказательства не всегда рассказывают всю историю. Иногда нам приходится полагаться на инстинкт, Иса. Помнишь это?

В словах тёти есть тонкость. Там, где она может быть откровенно грубой и резкой, выкладывая свою личность на стол, словно потускневшее серебро, которое не полировали десятилетиями, бывают моменты, когда она кажется мне проницательнее, чем я. Её замечание должно заставить меня задуматься, напомнить, что всего несколько месяцев назад я совершила трагическую ошибку, проигнорировав свои инстинкты.

Я отбрасываю эту мысль. Мне не нужны эти воспоминания, утягивающие меня вниз и омрачающие новое начало.

— Тебе тоже любопытно. Поэтому ты меня и везёшь, — говорю я, ища отвлечения в тёмных силуэтах пролетающих мимо деревьев. Даже когда солнце поднимается над горизонтом, кроны леса всё ещё создают здесь ощущение ночи.

— Мне любопытно узнать, что могло бы изменить твоё мнение, да.

Внутренне простонав, я качаю головой.

— Понадобится божье вмешательство, чтобы я отказалась от этих денег.

Чёрный объект мелькает на периферии зрения, и тётя Мидж резко бьёт по тормозам. Меня швыряет вперёд, в приборную панель. Твёрдый винил глухо ударяет по ладоням, и иглы электричества пронзают мои не выпрямленные руки, когда машина визгом останавливается.

— Сукин сын! — тётя Мидж сидит, вытянув руки, сжимая руль побелевшими пальцами.

Я поднимаю голову и вижу жуткий вихрь тумана, пляшущий в свете фар, прежде чем он расступается вокруг чёрной птицы посреди дороги, которая прыгает рядом с окровавленными останками мёртвого животного.

— Господи. Что это, чёрт возьми?

Отстегнув ремень безопасности, я подаюсь вперёд, чтобы лучше рассмотреть.

— Ворона? Без понятия.

— Не птица.

Животное рядом с ней едва узнаваемо, распластавшееся в луже внутренностей, которые отвратительное создание клюёт, словно фары его совсем не беспокоят.

— Кого это волнует? Эта тварь чуть не столкнула нас с дороги! — она непрерывно жмёт на клаксон, но птица не двигается.

Более того, она даже не удостаивает нас взглядом, продолжая пировать падалью, разбросанной на нашем пути. В её клюве зажат вздутый предмет — глазное яблоко, которое она заглатывает, и я морщусь, представляя себя, лежащую здесь на дороге, пока она пожирает меня.

— Что за чертовщина? — пока тётя Мидж медленно проезжает мимо птицы, я смотрю на неё из окна пассажирского сиденья, и когда она вытягивает шею в мою сторону, я хмурюсь, замечая, что один из её собственных глаз отсутствует.

— Никогда в жизни такого не видела, — говорит тётя рядом со мной. — Мы даже ей не помешали.

Повернувшись на сиденье, я глубоко дышу, чтобы успокоить нервы, и смотрю через заднее окно, где птица так и не сдвинулась.

— Наверное, голодала или что-то вроде того.

Сухо усмехнувшись, она качает головой.

— Божье вмешательство, говоришь. А как насчёт самого дьявола? Этот утёс проклят, говорю тебе. Проклят. Каждое существо здесь несёт его бремя. Надеюсь, в конце концов это будешь не ты. Тебе девятнадцать, так что я уже не могу говорить тебе, что можно и чего нельзя. Но я настоятельно прошу тебя подумать о другой работе.

Другого ничего нет, если только я не захочу работать бок о бок со своей лучшей подругой Келси в «Безделушках Барнаби» на променаде, продавая завышенные по цене побрякушки тем немногим туристам, которые сюда забредают. Или, что ещё лучше, разливать похлёбку и пиво в “Шоуле” вместе с тётей Мидж.

— Я беру эту работу. — денег хватит, чтобы погасить часть её долгов, нагнать ипотеку и отложить на машину, чтобы в итоге убраться отсюда к чёрту. — Со мной всё будет в порядке. Слушай, я понимаю, ладно? Ты просто переживаешь за меня. — как она делала с той ночи, когда мама оставила меня на её пороге и сбежала от ответственности. — Но это мой шанс. Все те разговоры о том, как я выберусь отсюда? С музыкой этого не будет. И не с работой в какой-нибудь туристической

— Могло бы быть, если бы ты дала этому шанс….

— Не будет. Чтобы делать деньги, нужны деньги, помнишь? Ты сама мне это говорила.

— Тебе не обязательно слушать всё, что я говорю, детка. Ты же знаешь, да? — взгляд, который она бросает на меня, сопровождается улыбкой, которая на этот раз действительно достигает её глаз. — Иногда я несу полную чушь.

— Чаще, чем иногда, я бы сказала.

Она фыркает и хлопает меня по плечу.

— Умница.

Через несколько миль туман рассеивается, и лес открывается к поляне. Чёрные кованые ворота с выгравированной надписью «Поместье Блэкторнов. По обе стороны от неприветливого черепа с белыми камнями вместо глазниц встречают нас у въезда. Сбоку от подъездной дорожки стоит серебристый ящик с чёрной кнопкой, и тётя Мидж тянется в окно, чтобы нажать её. Через несколько секунд ворота открываются, выводя на длинную узкую аллею, обсаженную деревьями, которая впереди расширяется в обширный запущенный газон.

Редкие кусты и заросли, разбросанные по неухоженному ландшафту, должно быть, когда-то были подстрижены в формы, о чём говорят их странные очертания, которые теперь лишь делают их старыми и уставшими. В центре кругового проезда стоит высохший цементный фонтан и фигура женщины. Её единственная рука тянется к небу, а другая сломана в локте.

— Место выглядит совершенно заброшенным, — говорит тётя Мидж, останавливая машину.

Переводя взгляд к главному входу, я смотрю вверх по каменной лестнице, охраняемой угрожающими горгульями по обе стороны. К огромной башне, расположенной рядом с самыми изысканными деревянными дверями, которые я когда-либо видела в жизни. Вырезанные из толстой вишнёвой древесины, они сочетаются с топиарными ящиками, в которых стоят маленькие, увядающие кустарники.

Я никогда в жизни не видела замок своими глазами. Только в книгах и в интернете. Блэкторн кажется слишком вычурным для этого города, словно я провалилась в какой-то средневековый временной пузырь.

Двери распахиваются, и проём заполняет мужчина в безупречном костюме, с седыми волосами и в очках. Учитывая истории, которые я слышала, вряд ли он хозяин дома, тем более что на его лице нет шрамов, которые, как говорят, уродуют лицо Люциана Блэкторна. Тех самых шрамов, которые принесли ему прозвище дьявола.

Дьявол Костяной Соли. Мой новый начальник. Вот уж пища для разговоров, когда тётя Мидж сегодня вечером заступит на смену в “Шоуле”.

Мы выходим из машины, и я следую за тётей Мидж по лестнице, впитывая глазами печальную красоту этого места. Я не знаю, почему оно отзывается в какой-то части меня, но если тётя Мидж выглядит как кошка, которую только что смертельно напугали, с сгорбленными плечами и сжатой челюстью, то мне это место кажется странно притягательным. Мирным, даже. Почти как кладбище.

Движение привлекает мой взгляд к окну на третьем этаже башни, где я едва различаю тёмную фигуру кого-то, стоящего там. Окружающая темнота скрывает большую часть лица, но различимые черты крупные и внушительные. Определённо мужские. Если бы мне пришлось гадать, я бы сказала, что смотрю на Люциана Блэкторна.

Или на одного из его предполагаемых телохранителей. Удивительно, сколько историй окружает одного-единственного человека.

— Исадора Куинн? — пожилой джентльмен, стоящий в дверях, приподнимает подбородок с царственным видом, от которого половина мужчин в городе расхохоталась бы, окажись они здесь.

— Это она. — тётя Мидж указывает на меня большим пальцем. — Я её тётя. Просто хочу убедиться, что всё в порядке, прежде чем я её оставлю.

Его лицо морщится в хмуром выражении, пока взгляд оценивает меня, и я невольно опускаю глаза на выбранный мной наряд для первого дня. Рваные джинсы, заправленные в резиновые рыбацкие сапоги, и единственная футболка, на которой нет пятен от кофе или кетчупа. Представляя, как я выгляжу его глазами — с моими длинными чернильно-чёрными волосами, татуировкой на правом предплечье с надписью «Неуязвимая» жирным курсивом и тёмной подводкой для глаз, которую тётя Мидж, поддразнивая, сравнивает с макияжем Элиса Купера, — я понимаю, что понятие повседневной одежды здесь имеет совсем другое значение. Этот тип, вероятно, считает меня очередной местной панк-девчонкой. Как ни странно, такой стиль одежды держит меня подальше от неприятностей. И от людей. В старших классах меня называли девочкой-готом и прочили наибольшие шансы устроить теракт.

Ничто не может быть дальше от истины. Пока мои одноклассники гуляли по выходным и сеяли хаос, я сидела дома, читая книги и слушая Шопена. Я вежлива ровно настолько, насколько вежливы со мной, и дерзка, когда приходится.

— Вы же сказали, что дресс-код свободный, верно?

— Полагаю, у каждого из нас субъективное понимание этого слова. Хорошо. Проходи, Исадора.

— Можно Иса или Иззи.

Он отступает в сторону, пропуская нас через двери, которые по меньшей мере вдвое выше меня. Большой латунный молоток в форме льва заставляет меня задуматься, пользовались ли им когда-нибудь вообще, и я разглядываю замысловатую резьбу, украшающую в остальном ничем не примечательную дверную раму, пока мы переступаем порог.

— Я мистер Рэнд, ассистент мастера Блэкторна, — говорит мужчина у нас за спиной. — Мы говорили по телефону.

Мы останавливаемся в элегантном вестибюле с прекрасным тёмно-серым мраморным полом, в центре которого расположен герб, который, как я полагаю, принадлежит Блэкторнам. Неприлично огромная и вычурная хрустальная люстра свисает над винтовой лестницей, сходящейся на верхнем уровне; тёмные деревянные перила и такие же тёмные стены выглядят как нечто из готического фильма ужасов. Богатые гобелены свисают с позолоченных карнизов, рядом с картинами, которые, готова поспорить, стоят больше, чем тётя зарабатывает за год. Может, даже за два. Роскошь этого места подавляет, и всё же тёмные и запущенные оттенки под всем этим тянут за какую-то невидимую струну в моей груди. Словно в воздухе висит подводное течение печали.

— Вы сказали, что играете на пианино, верно? — спрашивает Рэнд, пока я продолжаю осматривать помещение.

— Да. Я умею играть. Я не как Моцарт или что-то в этом роде, но могу сыграть несколько произведений.

— Миссис Блэкторн любит классику. Вы знакомы с ней?

— Шопен, Лист, Бах… да.

— Превосходно. Кабинет слева. Пожалуйста, следуйте за мной.

Рэнд ведёт нас к арочной двери, которая, как я полагаю, была изготовлена на заказ, и проходит в открытое пространство, заполненное изящной мебелью из вишнёвого дерева и кожи. Насыщенный запах дорогих сигар и богатства ударяет мне в нос, когда я переступаю порог. Книги выстроены на полках рядом с сервантом, и я замечаю несколько, которые выглядят как деловые справочники. На блестящей поверхности почти чистого стола

— Пожалуйста, присаживайтесь — пожилой мужчина указывает на два небольших кожаных кресла перед столом, прежде чем обойти его и сесть в гораздо большее кресло.

Жёсткая поверхность ловит моё падение, когда я плюхаюсь в сиденье. В качестве подработки я убирала достаточно домов за пределами Темпест-Коува, чтобы знать: дорогая мебель не бывает ни удобной, ни практичной, и это кресло — не исключение. Хотя, учитывая, сколько деловых сделок, как я предполагаю, проходит в этой комнате, возможно, в этом и есть смысл.

— Я подготовил контракт, о котором мы говорили по телефону. — Рэнд подвигает ко мне половину стопки бумаг. Я подтягиваю документы к себе. Они написаны тяжёлым языком серьёзного бизнесмена, каким я представляю себе Блэкторна, хотя я хмурюсь, глядя на соглашение о конфиденциальности на первой странице.

— Что это?

— Последняя компаньонка, которую мы наняли, позволила себе делать селфи, которые затем выкладывала в социальные сети. Мастер Блэкторн очень трепетно относится к своей частной жизни. В течение вашего пребывания здесь вам будет позволено свободно перемещаться по замку, что неизбежно ставит мастера в уязвимое положение.

— Если вы думаете, что она будет фотографировать его нижнее бельё, могу вас заверить, что этого не случится. — тётя Мидж издаёт непривлекательный фырк и усмехается. — Его белые трусики в безопасности с Исой. — едва слова срываются с её губ, как ухмылка на лице тёти Мидж сменяется хмурым выражением. — В профессиональном смысле, конечно.

Скорчив лицо в гримасе, предназначенной, должно быть, для самых невоспитанных местных, Рэнд пожимает плечами.

— Да, ну, в любом случае мы хотели бы предусмотреть всё. — его тёмные глаза падают на меня, как грозовая туча, и я предполагаю, что он считает меня такой же, как большинство подростков моего поколения, у которых есть социальные сети. На самом деле, я, вероятно, вообще не существую в современном мире, учитывая, что у меня даже нет телефона с интернетом. Мой простейшей модели, предназначенный лишь для того, чтобы принимать редкие панические звонки или сообщения от тёти Мидж, когда я задерживаюсь в библиотеке слишком долго.

Не колеблясь, я подписываю документ.

— Надеюсь, в контракте не прописано, что она должна называть его Мастером, потому что мы, Куинны, никому так не подчиняемся. — если бы я не знала, что работа уже у меня в кармане, тётя Мидж наверняка заставила бы этого человека передумать. — Мы всегда были капитанами собственных кораблей.

— Мистер Блэкторн вполне подойдёт. Хотя я не думаю, что у вас будет много контактов с ним во время вашего пребывания здесь. Как я уже говорил, он человек, который ценит свою частную жизнь превыше всего. И он весьма занят.

С учётом городских легенд, окружающих это место, мне интересно, что заставляет такого человека, как Рэнд, оставаться преданным своему крайне ненавистному хозяину.Деньги?

На заполнение всех бумаг и подписание документов уходит несколько минут, и когда я заканчиваю, я с облегчением выдыхаю.

— Надеюсь, я только что не продала свою душу.

— Разумеется, продала. — в голосе Рэнда нет ни тени юмора.

Застыв в кресле, я осмеливаюсь бросить взгляд на тётю Мидж. Звук, наполняющий комнату, можно было бы принять за смешок, но за такой, который давно не использовался — по крайней мере, последние пару лет. Рэнд сидит, прикрыв рот рукой, его глаза сужены от веселья.

На мгновение мне кажется, что я попала в эпизод «Сумеречной зоны», где комната выцветает до чёрно-белой версии какой-то альтернативной реальности. К счастью, смех длится недолго и затихает, переходя во вздох. Убрав платок, которым он промакивает глаза, Рэнд прочищает горло.

— Ну что ж. Позвольте мне показать вам Блэкторн.

— Разве я не должна сначала познакомиться с миссис Блэкторн?

Убедиться,чтояейвообщенравлюсь?

— Мы сделаем это в конце. Миссис Блэкторн, как правило, бывает очень…неприятной по утрам.

ГЛАВА 2

Люциан

Шестнадцатьлетназад…

Вытащив камень, который я спрятал в мешочке, я нацеливаю рогатку на жёлудь, свисающий с вялой ветки, почти полностью скрытый ранним утренним мраком и густой листвой. Щёлкнув резинкой, я пускаю снаряд в воздух — и он попадает точно в цель, после чего на землю с глухим стуком падает нечто чёрное, куда большее, чем жёлудь.

— О, чёрт, ты попал в птицу! — мой лучший друг Джуд вскакивает на ноги, продираясь сквозь потрескивающий подлесок, и я следую за ним, когда он скользит вниз к тому, что выглядит как крупный ворон. — Глаз ему выбил! Смотри! — добавляет он со своим родным британским акцентом.

Там, где должен быть глаз, в кровавой глазнице видны мясистые остатки. Изуродованный орган лежит в паре футов от птицы.

— Это была случайность.

— Чёрт возьми, это отвратительно! Почти уверен, ты его убил. — губы Джуда растягиваются в улыбке, когда он смотрит на меня. Восторг в его глазах напоминает ребёнка, а не шестнадцатилетнего парня, с которым я вырос большую часть своей жизни. — Ты бы так снова не смог, даже если бы попытался. Прибил ублюдка.

Я опускаюсь на колени рядом с упавшим существом, изучая отсутствие движения в его груди. Некоторые считают, что убить птицу — плохая примета. Говорят, чайки носят души рыбаков. Убить альбатроса — значит заблудиться в море. Я понятия не имею, что означает убить ворона.

— Это к несчастью.

— Да ну. Это про ворон. Вороны просто злые говноеды. — схватив рядом с собой палку, Джуд поддевает крошечный тёмный глаз птицы и швыряет его в меня.

Я отпрыгиваю, но не раньше, чем он попадает прямо в пах моих штанов.

— Придурок! — глазное яблоко падает на землю, и я хватаю ближайший камень, чтобы запустить в него.

Он хихикает.

— Твоё лицо бесценно!

Чёрная вспышка бьёт его по голове, и Джуд издаёт визг. Над ним хлопают чёрные крылья, птица клюёт и царапает, истошно каркая.

— Убери её от меня! Убери её, мать твою, от меня! — он машет руками, и когда я хватаю палку, чтобы отбиваться, птица бросает Джуда и кидается на меня.

Резкая боль от клюва вспыхивает на коже, когда я поднимаю руки, закрывая лицо. Она каркает, её когти впиваются в плоть, пока она протискивается мимо моих рук к волосам, вырывая пряди с головы.

— Хватай, блядь, палку! — удаётся выкрикнуть мне, и когда первый удар приходится по моему локтю, я вскрикиваю,

Вот только птицы нет.

— Не видел, как она улетела. Ты видел? — леденящий тон голоса Джуда пускает мурашку по позвоночнику.

— Нет. Наверное… просто исчезла. — я поднимаю взгляд к кронам деревьев над нами, к небольшим кусочкам неба, проглядывающим сквозь листья, но не нахожу никаких следов птицы.

— Исчезла. Ага, конечно.

Когда я опускаю взгляд на друга, замечаю, как длинный разрез кожи у линии его волос держится на ниточке разорванной плоти.

Словно только сейчас он осознаёт боль, он тянется, чтобы коснуться раны.

— Этот ублюдок разодрал мне кожу!

Я чувствую тянущее жжение на руках и поднимаю обе, находя точечные ранки и глубокие борозды, наполненные тёмно-красной кровью, там, где птица клевала мою плоть. Я выгляжу так, будто пережил войну — столько отметин уродуют кожу.

— Мама мне за это зад надерёт. Семейный портрет завтра днём.

Фыркнув, он подбирает мою рогатку с земли.

— В самый раз для вашей макабрической семьи.

Я знал, что мать расстроится, но не могу не усмехнуться при виде себя, стоящего рядом с ней, в крови, пока отец смотрит из-за моей спины, злой и суровый, как всегда.

— Местные уж точно устроили бы представление.

— Кстати о них. Я-то думал, ты окажешься более гостеприимным хозяином и подаришь старому другу немного киски, пока я тут застрял.

Мы с Джудом познакомились в интернате, куда отец меня сплавил, пока мне не удалось вылететь оттуда за то, что я поджёг диван директора. Теперь я вынужден ежедневно тащиться через скучные уроки с репетитором, и лишь изредка вижусь с другом, когда школа на каникулах.

— С одной из местных? — говорю я. — Подхватишь лобковые вши.

Рёв смеха Джуда разносится по лесу, пока мы возвращаемся к территории замка.

— Всё равно, немного сисек и задницы было бы приятным дополнением.

— Дополнением к чему?

Засунув руки в карман рубашки, он достаёт два идеально скрученных косяка.

— Как тебе удалось достать это здесь, в Шато де Тюрьма.

— Тебе бы стоило внимательнее присматриваться к прислуге. Садовник меня выручил за умеренную плату.

Схватив один из них с его ладони, я провожу им по носу, вдыхая запах свежей травы и древесины.

— Встретимся сегодня ночью в пещере, после того как мама примет свой валиум.

— А девчонки? — спрашивает он, убирая оба косяка обратно в карман.

— Забудь о девчонках, чувак. В этом городке нет ничего, что тебя заинтересует.

В Темпест-Коув они странной породы. Те, кто улыбается и флиртует, распуская сплетни за твоей спиной. Однажды я целовался с местной девушкой — ничего больше, чем поцелуи и неловкие касания, — и к концу недели полгорода обсуждало мой член.

Я даже не удосужился его достать. Но здесь так и работает. Ради любой грязи, которую можно вытащить, они будут копать так глубоко, как потребуется.

Лес расступается, открывая лужайку Блэкторна, и мы проходим мимо Истона, садовника, который одаривает нас ухмылкой, куда более понятной, чем она была бы десять минут назад.

— Думаю, ты ошибаешься, мой друг. — замедлив шаг, Джуд кладёт руку мне на плечо. — Думаю, тут есть кое-что определённо интересное.

Я следую за направлением его взгляда — к женщине, собирающей свой чемодан на круговой подъездной дорожке перед особняком. Джуд идёт вперёд меня.

— Пожалуйста, позвольте мне помочь.

Когда женщина оборачивается, моё сердце визжит и замирает в груди. Её глаза — глубокого серого цвета под длинными чёрными ресницами — в узком лице, обрамлённом длинными, ленивыми локонами, спадающими на стройные плечи, которые расширяются из-за очертаний большой груди, натягивающей тесный свитер. Когда она улыбается Джуду, один из её передних зубов слегка перекручен, поднимая пухлую губу в кривоватую улыбку. Болезненно красивая женщина, которой, судя по зрелости черт, должно быть как минимум на десять лет больше, чем мне.

— Merci, — говорит она, поджимая губы, когда переводит взгляд на меня. — Меня зовут Соланж. Я здесь, чтобы убирать. — густой французский акцент лишь усиливает её знойную природу.

— Джуд. — мой напористый друг протягивает руку, но её взгляд остаётся прикованным ко мне, пока она кладёт ладонь в его. Джуд наклоняется, чтобы поцеловать тыльную сторону её руки. — Очень приятно познакомиться, Соланж.

— Взаимно, — говорит она, улыбаясь, когда высвобождает руку. — Вы, должно быть, Люциан.

То, как моё имя сходит с её языка, пускает дрожь по спине.

— Вы знаете моё имя?

Её серые глаза скользят вниз и обратно.

— Вы ранены, — говорит она вместо ответа.

— Простите?

— Вы кровоточите.

Быстрый взгляд на руки напоминает мне о взбучке от клюва птицы.

— Я в порядке.

— Люциан! Я зову тебя уже целый час.

От нежелательного гама маминого голоса я морщусь, пытаясь игнорировать её там, где она стоит у входа в замок, скрестив руки на своём строгом бежевом костюме.

— И что с тобой случилось? — суетливая женщина спускается по каменной лестнице ко мне, и я стону, ожидая наплыва материнской заботы. — Ты весь в крови!

— А, вы перенимаете мой диалект, миссис Би, — говорит Джуд, его смешок затихает под прочистку горла.

С выражением ещё более строгим, чем прежде, мама хватает меня за руку, и мои щёки мгновенно вспыхивают, когда я ловлю насмешливый взгляд, который Соланж бросает Джуду.

— Мама, я в порядке.

— У тебя буквально вырваны куски кожи на руке, Люциан. Что это сделало?

— Он станцевал танго не с той птицей. — юмор в тоне Джуда раздражает меня, пока мою руку выкручивают и тянут, осматривая.

— Как я сказал, я в порядке.

— Они могут заразиться. Нужно их обработать. Пойдём, медсестра тебя осмотрит…

— Да отстань ты, чёрт возьми! Я сказал, что в порядке! — я вырываю руку из её хватки, и злость наконец вырывается наружу.

С приоткрытым ртом, шок отражается в её глазах.

— Люциан Дариус Блэкторн, ты не будешь так разговаривать со своей матерью. Насколько я вижу, ты и так по уши в дерьме перед отцом. — то, что начиналось как маленькая еда-перестрелка между мной и Джудом, превратилось в настоящую войну, когда мы вскрыли огнетушители и распылили сухой порошок по всей кухне и гостиной, причинив, по её оценке, ущерб

Несмотря на раздражающую ухмылку, которая, я знаю, расползлась по лицу Джуда, я скрежещу зубами и молчу.

— Иди приведи себя в порядок. Поговорим позже.

Соланж делает шаг к ней и протягивает руку.

— Рада познакомиться, миссис Блэкторн.

С плечами, застывшими в её обычной надменной осанке, мама не сводит с меня стального взгляда, даже не удосужившись признать присутствие женщины рядом.

Соланж опускает руку и прочищает горло. Господи Иисусе, она даже взглядом не может одарить девушку, которая будет отстирывать мочу с её простыней после очередного валиумного кошмара моей матери.

— Если вы могли бы… показать мне мою комнату, я устроюсь и начну работу. — Кроткий тон голоса Соланж не вяжется с женщиной, которая приветствовала меня до появления моей матери.

— И ещё одно, Люциан. Ты не пойдёшь сегодня ночью к той пещере. — всё ещё игнорируя новенькую, мама разворачивается и поднимается обратно по каменной лестнице, где останавливается и оглядывается. — Ты идёшь?

С виноватой улыбкой Соланж забирает свои чемоданы из рук Джуда и приподнимает бровь, которую мама не может увидеть.

— Она очаровательна, — шепчет она, прежде чем последовать за женщиной.

— Не буду врать. Твоя мама? — говорит Джуд. — Она хуже моей.

— Она доведёт меня до пьянства ещё до совершеннолетия. — несмотря на раздражающую встречу с матерью, я каким-то образом зациклен на женщине, которая следует за ней внутрь.

— Чёрт возьми, какая же у неё сочная задница.

Нахмурившись, я поворачиваюсь к другу, чьи глаза приклеены к ней, пока он облизывает губы.

— У Соланж, а не твоей мамы. Если ты в какой-то момент её не трахнешь, боюсь, мы не сможем оставаться друзьями. Предлагаю пригласить её сегодня ночью на нашу маленькую вечеринку.

— И какого чёрта ей водится с парой шестнадцатилетних подростков, а?

— Мы не как большинство шестнадцатилеток. — он обхватывает меня за шею, притягивая к себе. — Мы неприлично богаты и столь же хороши собой. Не говоря уже о том, что я отказываюсь трахать объедки твоего отца. Лучше застолбить место первыми.

— И что, чёрт возьми, это должно значить?

— Ты всерьёз думаешь, что твой отец, человек с большим количеством дурных привычек, чем монастырь грязных монахинь, в какой-то момент не будет шлёпать эту задницу?

Я врезаю ему кулаком в плечо.

— На случай, если ты забыл, он женат на моей матери, придурок.

— Как и мой старик женат на моей маме. Это не мешает ему трахать всё в обтягивающих юбках.

— У твоего отца нет понятия о семье. Если бы было, он не отправлял бы тебя в школу, а потом не присылал бы ко мне каждый раз, когда ты приезжаешь домой на каникулы.

— Верно. Но я восхищаюсь его страстью к внеклассным занятиям. — Джуд поворачивается ко мне лицом, его губа приподнимается в полуулыбке. — Я подарю тебе всё содержимое своего левого мешка, если ты пригласишь Соланж сегодня ночью в пещеру.

Скривив губы от отвращения, я качаю головой и иду вперёд.

— Я бы не прикоснулся к твоей свернувшейся сперме, даже если бы ты сверху подарил мне весь свой трастовый фонд. Отвали.

— Я имел в виду моего будущего первенца. — шагая следом, он вырывается вперёд и поворачивается ко мне, идя задом наперёд. — Я шучу. Но серьёзно, что угодно — твоё.

— Как, чёрт возьми, я должен это провернуть? Она новенькая. Первую неделю они целуют задницы моим родителям. Без сомнений, она сделает то же самое.

— Вот именно. Она новенькая. Она хочет угодить. — он тянется, чтобы схватить меня за плечи, останавливая. — Я сегодня спас тебя от грёбаной птицы. Самое меньшее, что ты можешь сделать — это отплатить тем же.

— Ты сравниваешь яблоки с апельсинами.

— Нет, я сравниваю одну опасную птицу с другой. Ты видел её сиськи? — его хватка сжимает мои руки, будто он воображает свои ладони на них. — Я бы и при желании не смог обхватить их ладонью. Мне нужно трахнуть эту женщину, прежде чем мои яйца взорвутся.

— Тогда ты её и спрашивай.

— Это не то же самое. — наконец отпустив меня, он скрещивает руки на груди. — Ты хозяин дома, когда твоего отца нет. Заставь её пойти.

— Как?

— Твое печально известное Блэкторнское обоняние. Как ещё?

ГЛАВА 3

Люциан

Настоящее

Я смотрю в окно старого кабинета моего отца. Даже спустя два года после его смерти в комнате всё ещё стоит вонь сигарного дыма и дешёвых духов его последней шлюхи.

После ухудшения психического состояния моей матери он позволил этому месту прийти в упадок. Начал пить джин в любое время суток и водиться с проститутками, которых заставлял Рэнда вербовать для него на материке. Тупая боль в черепе расползается по правой стороне головы, и я прижимаю ладонь к месту, где отсутствуют небольшие участки волос. Лёгкими круговыми движениями я пытаюсь унять покалывающее ощущение, осевшее глубоко в костях. Тихий звон в ушах усиливается ровно настолько, чтобы добавить резкий укол боли.

Сжав глаза, я дышу через нос, пока это не проходит, и ослабляю напряжённый скрежет зубов.

— Она прибыла, сэр, — говорит Макаио у меня за спиной.

Я выдыхаю дрожащим выдохом, не утруждая себя тем, чтобы обернуться к стоящему за мной гиганту-гавайцу. При росте шесть футов пять дюймов он всего примерно на дюйм выше меня, но массой компенсирует разницу. Это, и ещё то, что Макаио куда более смертоносен благодаря своему прошлому в ММА. Я ненавижу мысль о телохранителе, который будет ходить за мной повсюду, но на мою жизнь покушались достаточно раз, чтобы оправдать услуги этого человека. Я знаю его почти половину своей жизни — он и Рэнд были давними соратниками моего отца. Единственные два человека в мире, которым я доверяю.

— Хотите, чтобы Рэнд привёл её сюда, чтобы Вы с ней познакомились?

— Рэнд каждый день помогал моему отцу принимать многомиллионные решения. Уверен, он справится и с наймом компаньонки для моей матери.

— Эта выглядит молодой. Горячая, но одевается паршиво.

Мне нет дела до новой прислуги. Они редко здесь задерживаются, поэтому я считаю бессмысленным узнавать больше необходимого. Будь то необходимость терпеть мою мать или жизнь в этом гниющем трупе дома, у них есть склонность увольняться ещё до того, как они толком начнут.

—

— И завтрак тоже?

— Нет. Я не голоден.

— Как это вообще возможно? Я не понимаю.

Я ухмыляюсь, несмотря на своё состояние.

— Я вешу примерно на сто фунтов меньше тебя. У меня точно нет того романа с едой, который, похоже, есть у тебя.

— Она не изменяет. Не ноет каждый раз, когда я хочу кусочек. И мне не нужно беспокоиться, что какой-нибудь другой мудак придёт и уведёт её.

— Зависит от того, что ты ешь.

Фыркнув, Макаио качает головой.

— Я скажу Джулии принести кофе.

Кивнув, я снова перевожу внимание к окну. Отсюда я вижу лес, окружающий границы владений, и дальше — океан, танцующий вдалеке за краем крутого утёса.

Поместье Блэкторн — столп излишеств, крепость, созданная для разделения богатых и бедных. Мой прадед построил замок на самой высокой скале, откуда его было видно из любой точки Темпест-Коув. Мрачное напоминание следующим поколениям о том, почему никогда не стоит переходить дорогу Блэкторнам. Говорят, что фундамент, на котором стоит это место, — это раздробленные останки костей его врагов. Драматично, если честно. Даже моя собственная семья не застрахована от выдумывания баек.

Вид океана искажается и обостряется, превращаясь в моё отражение в стекле, где гроздь жутких шрамов тянется по нижней части щеки. Стоит слегка повернуть голову в сторону — и видна нетронутая половина, та часть, которую не разорвали в ту ночь. Прикосновение ладонью даёт осязаемое подтверждение визуальной картине — гротескному, неровному ландшафту моей кожи.

Порезы настолько глубокие, что даже коррекция шрамов не смогла бы их скрыть.

Когда привычное отвращение поднимается на поверхность, мои руки инстинктивно сжимаются в кулаки. Я разбил достаточно зеркал, чтобы знать: разрушение вещей не заставляет это исчезнуть. Не меняет того, что произошло. Но боль приятна.

— Мастер? — на звук голоса Джулии я подавляю раздражение и лишь слегка поворачиваюсь к ней. — Вам понадобятся мои услуги сегодня вечером? — спрашивает она, ставя чашку кофе на подставку на столе.

Иногда мы трахаемся. Это часть контракта между нами, который позволяет ей оставаться при работе, а её дочери — учиться в престижной школе-интернате, а не в государственных школах на материке, кишащих наркоторговцами.

— В этом не будет необходимости.

Как бы я ни наслаждался женскими удовольствиями, этого недостаточно. Никогда. Джулия уступчива, потакает любым моим просьбам, но то, что мне нужно, заставило бы её содрогнуться.

И у меня просто нет сил сегодня вечером продираться через обыденность.

Если бы я не знал её так хорошо, как знаю, я бы почти принял выражение погони на её лице за разочарование. Но я знаю лучше.

— Хорошо.

Не так давно она бы усмехнулась при одной мысли о том, чтобы склонить голову в знак покорности. Сейчас же она куда более сговорчива, почти без комментариев или возражений. Не то чтобы она возражала против моего отказа. Несмотря на стоны, поцелуи, кажущиеся ласковые прикосновения, я уверен, что вид меня достаточно её отталкивает, чтобы она изображала удовольствие во время секса. Даже оргазм она достигает с прикрытыми глазами, словно один взгляд мог бы всё испортить.

— Тебе это нравится? — спрашиваю я её.

— Ваше удовлетворение радует меня, сэр.

— Но тебе легче от того, что тебе не придётся трахать меня сегодня вечером. Отвратительного, уродливого Безумного Сына.

— Я не думаю о вас так.

— Все думают обо мне так. Включая тебя.

Если бы она опустила голову ещё ниже, то целовала бы пол.

— Вам ещё что-нибудь нужно от меня?

Отвернувшись от неё, я ловлю её суетливость в отражении окна. Кроме Макаио, все суетятся рядом со мной. Если моего лица недостаточно, чтобы напугать их, слухи обо мне уж точно держат их в напряжении.

— Нет. Ничего.

Я смотрю, как она уходит, свет из коридора добавляет мягкое сияние стеклу, когда она покидает мой кабинет.

Боль накатывает снова, сильнее прежнего; звон между ушами — словно швейная игла, пронзающая барабанную перепонку. Судороги боли простреливают челюсть, пока я скрежещу зубами, сжимая обе стороны головы. Чёрт. За последний год стало хуже. Почти невыносимо. Боль добирается до глазниц, и на мгновение вид за окном расплывается в импрессионистскую картину из зелёного и синего.

Через тяжёлые веки я пытаюсь сосредоточиться на воде — на чём-то, что могло бы увести мысли от агонии. Объект концентрации, как говорил доктор. Но есть лишь рваные вспышки света и головокружение, которое всегда следует за ними.

Голоса за дверью могут быть реальными или воображаемыми — трудно сказать, но по мере того как они становятся громче, я сосредотачиваюсь на звуке ради отвлечения. Женский голос, мягкий по интонации, но достаточно отчётливый, чтобы прорваться сквозь звон.

Я спотыкаюсь к двери и прижимаю ухо к дереву. Холодные панели и твёрдая поверхность, к которой я прислоняюсь, приносят некоторое облегчение, и я закрываю глаза, слушая, как она говорит. Затем следует голос Рэнда, тараторящего об истории поместья Блэкторн. Вмешивается другой женский голос — низкий и хриплый, как у курильщицы, — но затем снова звучит первый. Этот звук так успокаивает, что благодаря этому мелодичному вибрирующему смеху, я больше не слышу болезненного звона.

Я приоткрываю дверь, успевая увидеть лишь их спины, когда они продолжают идти по коридору.

Воронёно-чёрные волосы танцуют вокруг её стройных плеч, пока она осматривает стены моего дома. Рядом с ней движется женщина постарше — возможно, её мать, судя по застывшим линиям на лице. Черноволосая девушка поворачивается ровно настолько, чтобы открыть профиль, и, Господи, она красива — золотистая кожа, высокие скулы, идеальный изгиб носа. Лучезарная красота, которую вскоре задушит пустая мрачность этого места. Но молодая. Слишком молодая.

Моя мать сожрёт её заживо ещё до конца недели.

Какаяжалость.

ГЛАВА 4

Исадора

На то, чтобы провести для нас краткую экскурсию, уходит больше часа, и она охватывает лишь западное крыло замка. Единственной темой каждой комнаты, мимо которой мы проходили, была роскошь. Очевидно, у Блэкторнов больше денег, чем любой из местных вообще способен вообразить. Даже тётя Мидж, которая обычно считает элегантность пустой и бессмысленной тратой, несколько раз стояла с широко раскрытыми глазами.

Никогда не догадаешься, глядя на заброшенный вид за стенами, что такая роскошь и богатство всё ещё пульсируют в его жилах.

Несмотря на мой сдержанный протест, Рэнд настоял, чтобы она пошла с нами, потому что не нужно быть психоаналитиком, чтобы понять — трусики моей тёти так и не

— Если вы проголодаетесь, кухонный персонал полностью к вашим услугам, пока вы здесь. У нас есть штатный шеф-повар высокого класса, который с радостью приготовит всё, что вы пожелаете, — Рэнд прерывает мои мысли, перечисляя очередные удобства этого места.

Шеф-повар высокого класса? Да какого чёрта я вообще могу попросить у шеф-повара высокого класса? Я даже не знаю, что они готовят.

— Вычурно, — шепчет тётя Мидж, пока мы следуем за Рэндом по тёмному коридору. — Всё равно мне это место не нравится. У меня от него волосы на шее дыбом встают.

Я скольжу взглядом по высоким потолкам и тёмным стенам, по сложным портретам по обе стороны от нас. Родственники, готова поспорить. Богатство семейной истории, не похожее ни на что, что я когда-либо видела.

— Мне нравится. И по выходным я буду дома.

— А что тут происходит по выходным? В субботу они проводят свои сеансы? — тётя Мидж посмеивается над собственной шуткой, а я молча стону, оглядывая стены ещё раз.

— Это время, когда Мастер наслаждается некоторым уединением, — говорит Рэнд, останавливаясь наверху лестницы, выходящей в фойе, через которое мы вошли. — Он окружён людьми куда больше, чем ему хотелось бы, и выходные дают ему передышку от социальных взаимодействий. Однако вас могут попросить присутствовать на приёме или на периодическом ужине в качестве дополнительной помощи.

— Что? Типа обслуживать других богачей? — презрение в голосе тёти Мидж заставляет меня пожалеть, что я позволила ей пойти со мной. Как по-детски это, должно быть, выглядит — явиться на собеседование с тётей.

— Я с радостью помогу. Что бы ни понадобилось, — даже не глядя на неё, я чувствую, как глаза тёти Мидж прожигают меня, когда я окончательно принимаю решение взять эту работу.

— Очень хорошо. — продолжая спуск по лестнице, Рэнд снова идёт впереди, к парадному входу, где мы останавливаемся у герба Блэкторнов. — Полагаю, вы удовлетворены условиями?

Вопрос адресован тёте Мидж, и вспышка раздражения вспыхивает под моей кожей, когда она приподнимает подбородок, словно у неё есть хоть какое-то право быть надменной и требовательной. Словно этот человек обязан ей объяснениями за все назойливые сплетни, в распространении которых она сыграла немалую роль в отношении этой семьи.

В то же время этот жест заставляет меня нервничать. Я знаю тётю достаточно хорошо, чтобы понимать: именно сейчас она способна задать дерзкий и совершенно неуместный вопрос вроде «Это правда, что Люциан Блэкторн убил свою жену и сына?»

Скажи что-нибудь, — подначивает меня разум, но слова так и не прорываются через застывшие губы.

— Думаю, да. Ей нужно будет раздавать какие-нибудь лекарства или что-то в этом роде? — её ответ на мгновение ошеломляет меня. Настолько, что я почти не сразу осознаю важность её вопроса — того, который сама даже не удосужилась задать. Господи.

— У миссис Блэкторн есть медсестра, которая следит за её медицинскими потребностями, а также иногда приезжающий врач. Роль компаньона заключается исключительно в том, чтобы проводить с ней время в любой форме, которую миссис Блэкторн сочтёт комфортной — будь то прогулки в саду или чтение книги. Она заядлый библиофил.

— Звучит так, будто вы двое прекрасно поладите, — закатывая глаза, она скрещивает руки в своей обычной защитной позе. — Так, значит, я…забираю её по выходным? Как это вообще работает?

— У Мастера Блэкторна есть личный водитель, который будет в распоряжении мисс Куинн, если ей понадобится съездить в город по каким-либо делам.

— Его личный водитель? А он сам ему не нужен? — я совершенно не разбираюсь в делах богатых людей и в том, ездят ли они на работу, как все остальные.

— Большая часть его дел ведётся удалённо, за компьютером. Те встречи, что проходят лично, проходят здесь, в его личном кабинете. Хозяин редко покидает дом без необходимости. У него бывают деловые поездки на материк или в другие штаты, но они довольно редки.

Образ белок, карабкающихся по клетке, снова всплывает в голове, и я ловлю себя на том, что хмурюсь.

— Тогда я тоже вряд ли буду часто выбираться в город.

— Кроме визитов к тёте, — добавляет тётя Мидж.

— Разумеется.

— Если вы удовлетворены условиями для вашей племянницы, я хотел бы познакомить мисс Куинн с её распорядком, чтобы она могла начать день с миссис Блэкторн.

— Да. Конечно. — закинув большой палец за плечо, тётя Мидж кивает. — Я тогда просто заберу её сумки и занесу внутрь.

— Макаио ждёт у вашей машины, чтобы собрать личные вещи мисс Куинн. Нет необходимости возвращаться внутрь. С этого момента вы свободны.

— О. Эм. Полагаю, это… прощание тогда? — неуверенность всё ещё читается в глазах тёти, когда она подходит ко мне и обнимает. — У тебя есть телефон. Звони, если что-то понадобится. Или если что-нибудь покажется подозрительным, — шепчет она.

Кивнув, я беру её за локти, размыкая объятия, и улыбаюсь так, будто я вовсе не нервничаю до чёртиков перед встречей с хозяйкой дома.

— Всё будет хорошо. Позвоню тебе сегодня вечером, ладно?

— Смотри мне. — она переводит внимание на Рэнда и протягивает ему руку, что превращается в неловкий обмен, когда Рэнд лишь на мгновение кладёт ладонь в её руку, а затем выхватывает платок, чтобы вытереть то, что, как я предполагаю, он считает микробами на своей коже.

— Ладно, ну… я пойду тогда. — Она засовывает руки в карманы, словно не знает, куда их деть. — Увидимся…увидимся в выходные.

— Осторожно за рулём.

Я не иду за ней к двери, опасаясь, что она предпримет последнюю попытку меня

Здесь царит гнетущая атмосфера, но это не та пустота и запустение, которых я ожидала. Вероятно, и не совсем то, чего ожидала тётя Мидж, иначе вряд ли она так быстро сдалась бы. В этом месте есть сердцебиение, каким бы слабым оно ни было, скрытое под его костями.

Рэнд открывает для неё дверь, и я наблюдаю из фойе, как она стоит в проёме, выглядя маленькой и почти мультяшной на фоне огромного входа, сжимая край своей рубашки. Бросив ещё один взгляд назад, она спускается по каменной лестнице, где её ждёт крупный мужчина — возможно, ростом около шести футов пяти дюймов, с более тёмной кожей и чёрными волосами, собранными в пучок. По внешности я бы сказала, что он полинезиец.

В тот момент, когда Рэнд закрывает за ней дверь, я впервые по-настоящему осознаю: я совершенно одна.

— Вы любите чай?

Вопрос прерывает мои мысли, и я прочищаю горло.

— Нет, не особо. Я больше по кофе.

— Жаль. Миссис Блэкторн обожает чай. Пожалуй, именно тогда она бывает наиболее любезной.

Женщина звучит так, будто её терпение к людям меньше моего банковского счёта. Хотя вряд ли это может быть хуже, чем тётя Мидж, когда она пыталась бросить курить год назад. Угрюмая, как летучая мышь, загорающая на пляже.

— Пойдёмте, познакомимся с ней, хорошо?

— Конечно. — неуверенность снова скользит по позвоночнику.

Когда мне было пятнадцать, меня попросили переночевать у двоюродных тёти и дяди — единственного брата моего деда, у которого была поздняя стадия мышечного склероза. Двоюродная тётя Софи хотела провести вечер с друзьями и нуждалась в передышке от ежедневного ухода за мужем. Моя задача? Следить, чтобы он не захлебнулся собственной слюной.

Так что время от времени, когда я слышала, как дядя Конлан давится, мне приходилось засовывать трубку ему в горло и откачивать жидкости. Одна лишь мысль об этом вызывала у меня мурашки, но по-настоящему меня добило то, что я должна была сделать это на самом деле — паниковать, не в силах правильно вставить трубку, и дрожать, когда он смотрел на меня так, будто я полная идиотка. Тогда я поклялась больше никогда не ставить себя в подобное положение.

И всё же вот я — с радостью хватаюсь за возможность развлекать пожилую затворницу.

На собеседовании Рэнд, однако, заверил меня, что миссис Блэкторн в основном подвижна и дееспособна и нуждается лишь в минимальной помощи при передвижении.

Вместо лестницы мы, как прежде, сворачиваем в коридор на первом уровне, проходя мимо комнаты справа, из-за которой я замедляю шаг. Каждый дюйм стен покрыт зеркалами. Большие, вычурные зеркала. Маленькие зеркала. Зеркала странной формы. Целая комната, посвящённая отражению. Так странно. Я не могу представить, чтобы иметь столько пространства для чего-то настолько бесполезного. Мы с тётей Мидж дома постоянно сталкиваемся друг с другом — места и так не хватает.

Звонок прерывает мой взгляд, и Рэнд останавливается посреди коридора.

— Прошу прощения, я на минуту. — поднеся телефон к уху, он проходит на несколько шагов вперёд. — Да? — по его профилю я вижу, как хмурятся брови. — Вы не можете быть серьёзны. Девушка ушла внезапно, без какого-либо уведомления, ни разу не поговорив с нашим штатным врачом или медсестрой. Она оставила дверь на балкон незапертой, подвергнув миссис Блэкторн серьёзной опасности. — его голос теряет напряжение, когда он продолжает идти по коридору. — Какие бы галлюцинации она ни утверждала, что испытывала после ухода, скорее всего, это её собственная совесть кусает её за задницу.

Галлюцинации? Делая вид, что не слушаю разговор, я снова смотрю на комнату с зеркалами, но чувствую лёгкое прикосновение к плечу. По инстинкту я вздрагиваю и оборачиваюсь — Рэнд поднимает палец, телефон всё ещё прижат к уху, а затем уходит дальше.

— Ей повезло, что Мастер не в курсе всего этого, иначе день в суде был бы куда менее благоприятным. — его голос эхом разносится по коридору, а я продолжаю идти в противоположном направлении, мимо лифта к другим комнатам.

Мои блуждания приводят меня к дверному проёму на середине коридора, и я замираю на полушаге — сердце подпрыгивает к горлу, когда я заглядываю сквозь французские двери.

Полностью окружённое окнами и железными конструкциями, сходящимися в арочный прозрачный потолок, это место напоминает нечто среднее между оранжереей и птичьей клеткой. Атриум с деревянным полом и достаточным количеством утреннего света, чтобы осветить паутинку, цепляющуюся за пространство. Умирающие растения разбросаны повсюду — должно быть, когда-то эта комната кипела жизнью, судя по количеству горшков. В центре стоит самый красивый чёрный рояль, который я когда-либо видела. Как тот, что мне снится, где я сижу и играю собственные композиции для зала людей, которые слушают.

Я и не успеваю осознать этого, как ноги сами несут меня через комнату, пока я не оказываюсь перед этим чудовищно прекрасным инструментом. Бросив украдкой взгляд в сторону дверного проёма, я провожу кончиками пальцев по клавишам из слоновой кости и чёрного дерева. В стороне, на столике-пьедестале, стоит снифтер с янтарной жидкостью и почти растаявшими кубиками льда.

Резко обернувшись, я ищу чьё-то присутствие, но нахожу лишь разбросанную мебель, стопки книг и что-то похожее на уличные фонари — декор викторианской эпохи, совершенно нехарактерный для такого города, как Темпест-Коув. Лианы, ползущие по окнам снаружи, напоминают мне старый лондонский переулок.

Завораживает.

Я могу лишь представить, как эта комната выглядит зимой.

Я снова сосредотачиваюсь на клавишах и нажимаю ноту — ту, которую не узнала бы, даже если бы мне за это заплатили, но звук привычный, встречающийся во многих произведениях, которые я играла. В отличие от старого пианино в школе, развалившегося от возраста и износа, эти клавиши ровные и гладкие, но чуть более жёсткие, чем те, к которым я привыкла. Тяжёлые и чёткие, когда я играю простую гамму. Иногда мой учитель музыки просил меня играть на концертах, когда его обычный пианист был недоступен. Мне достаточно услышать произведение один раз, чтобы знать его целиком, нота в ноту. Я всегда ценила устойчивые ритмы и тик-тик-тик метронома.

Странное ощущение спускается по позвоночнику, и я прекращаю играть, обращая внимание к двери как раз вовремя, чтобы заметить мелькающую тень движения за пределами комнаты.

— Рэнд?

Холодное ощущение прокатывается по коже, вызывая мурашки. Я обхожу рояль, чтобы получше рассмотреть то, в чьём присутствии я уверена.

— Рэнд, это вы?

Тонкие

Сейчас день, Иса. Расслабься.

Ощущение, что за мной наблюдают, заставляет меня осматривать комнату.

— Алло?

— Мисс Куинн!

Крик вырывается у меня из горла, и я отшатываюсь, прижимая руку к груди. Рэнд заглядывает в дверной проём.

— Я не хотел вас напугать. И прошу прощения за задержку. Пойдём?

Закрыв глаза, я выдыхаю и, кивнув, следую за ним из комнаты по коридору к серебристым дверям, которые, похоже, являются лифтом. Разумеется, здесь есть лифт. А почему бы и нет?

— Из этого лифта можно попасть лишь в две комнаты. В покои миссис Блэкторн и в личный кабинет Хозяина. Я бы предостерёг вас от любопытства на третьем уровне — Мастер Блэкторн очень щепетилен…

— Насчёт своей приватности, — заканчиваю я за него. — Понимаю.

— Хорошо. — он нажимает кнопку на стене, и панель над головой показывает, как загорается третий этаж, затем второй. — Вам разрешено свободно перемещаться по всем остальным помещениям, за исключением спальни Мастера и, разумеется, катакомб. — с звонком серебряные двери раздвигаются, и Рэнд жестом приглашает меня внутрь.

— Катакомбы? — спрашиваю я.

— Самый нижний уровень замка. Там находится мавзолей Блэкторнов, точнее, оссуарий.

Холод снова прокатывается по мне.

— Мавзолей? В смысле… человеческие останки? В этом доме?

— Да. Блэкторны получили специальное разрешение, позволяющее им хоронить своих предков прямо здесь, на территории. Однако катакомбы для вас закрыты.

— Разумеется. — с какой стати мне вообще понадобилось бы шнырять среди мёртвых тел?

— Вы удивитесь, на что идут некоторые, чтобы увидеть то, что под запретом. Я бы не советовал. И ещё один небольшой момент. Если вам вдруг доведётся столкнуться с Хозяином Блэкторном, я бы посоветовал не задерживать на нём взгляд. Это делает его немного… нервным.

Должно быть, он чувствителен к своим шрамам. Я понимаю.

— Конечно. Он, полагаю, не слишком часто бродит по дому.

— За пределами своего кабинета и спортзала — не особо.

— Здесь есть спортзал?

— И бассейн, а также крытая беговая дорожка. В молодости Хозяин был весьма спортивен. Вы можете ими пользоваться, если пожелаете.

Господи, чтобы поддерживать здесь ежедневную уборку, наверняка требуется целая команда. Я бы возненавидела это место, если бы мне поручили его, когда я работала в клининговой компании.

Лифт останавливается на втором этаже и открывается прямо в то, что выглядит как гостиная, с антикварным диванчиком, обитым чёрной атласной тканью, от одного вида которой у меня чешутся ладони — так хочется прикоснуться. Вся стена слева — один огромный стеклянный шкаф-витрина, заполненный, как я предполагаю, фарфоровыми куклами. Сотни их. В свете из окна впереди я вижу, как их бусинчатые глаза смотрят вперёд сквозь стекло, каждая из них, кажется, установлена на подставке.

Жутко.

Когда я вхожу в комнату, очередной холодный поток воздуха скользит по коже, и заброшенность этого места становится почти осязаемой.

— У миссис Блэкторн одна из самых дорогих и желанных коллекций фарфоровых и бисквитных кукол в мире.

— Значит, она давно их собирает?

— С самого детства. Пожалуйста, присядьте на диван. Я приведу её. — с этими словами он уходит через дверной проём, а я пока не сажусь. Я буду лишь ёрзать, а это только привлечёт внимание к моим расшатавшимся нервам.

Окидывая взглядом безжизненные лица, я отмечаю разнообразие кукол в её коллекции — некоторые, готова поспорить, из разных стран. У одних потрескавшиеся лица, у других — гладкие и безупречные. Я никогда не росла с куклами, чтобы по-настоящему их ценить. Моя мать всегда называла их бесполезными, а к тому времени, как я переехала к тёте, я была для них слишком взрослой.

— Она выйдет через минуту. — Рэнд направляется к дверям лифта, и я резко оборачиваюсь.

— Подождите. Вы уходите?

Остановившись, он поворачивается ко мне, и улыбка расползается по его губам.

— Чем меньше триггеров, тем лучше. К тому же она обычно чувствует себя гораздо лучше в формате один на один. Её медсестра где-то поблизости, так что вы не совсем одни. Если что-то понадобится, на стене есть интерком. Кто-нибудь из персонала приведёт меня.

После всего, что он мне рассказал об этой женщине, мне кажется, что он оставляет меня с матерью Нормана Бейтса.

— Хорошо.

— Всё будет в порядке. Сегодня у неё необычно хорошее настроение.

Это радует.

— Спасибо, Рэнд.

Резко кивнув, он продолжает уходить и снова улыбается, когда двери лифта закрываются, но за мгновение до того, как они смыкаются, я замечаю резкую перемену в его выражении — оно меняется с приятного на встревоженное.

Может, из-за того телефонного звонка?

Отмахнувшись от этой мысли, я прислоняюсь к шкафу, глядя на одну конкретную куклу, которая выглядит поразительно живой благодаря деталям тёмно-зелёных радужек и волнам рыжих волос, ниспадающих на плечо. Удивительно, насколько она похожа на мою мать. Настолько, что я усмехаюсь этому сходству, находя забавным видеть её в таком роскошном платье среди всех остальных дорогих кукол. Словно смотришь на альтернативную версию женщины.

— Шона. Принцесса замка Бларни.

Голос за спиной привлекает моё внимание к женщине постарше, но не менее элегантной, чем кукла в витрине. Седина выдаёт шёлковистость её кожи, и хотя ей, должно быть, около шестидесяти, её стройная фигура и царственная осанка не создают впечатления, что ей так уж нужна помощь. Лишь трость, на которую она слегка опирается, указывает на физические ограничения.

— Конечно, не самая дорогая из тех, что я покупала, но я ценю огонь в её глазах.

Огонь — именно так я бы описала свою мать, хотя за последнее десятилетие её пламя поблёкло до тусклого состояния, почти мёртвого.

— Она прекрасна.

— Да. — взгляд женщины скользит по моей одежде и возвращается ко мне, неодобрение скрыто за лёгкой улыбкой. — Вы, должно быть, моя новая нянька.

— Просто… компаньон.

— Компаньон — это просто взрослое слово для няньки. — Снова оценивающий взгляд. — Ты местная девчонка.

— Наверное, это очевидно.

— Ни одна приличная девочка-подросток не стала бы носить рыбацкие сапоги.

Щёки пылают от смущения, и я проглатываю язвительный ответ, который всегда приберегала для напыщенных стерв, с которыми выросла и которым не нравилась моя одежда. Дело в том, что это старые ботинки тёти Мидж. Единственная пара, которая у меня есть, без такого же количества дыр, как у моих джинсов.

— Я обязательно обзаведусь парой

— Я попрошу Рэнда связаться с Эми, чтобы вас одели для работы.

Я понятия не имею, кто такая Эми и сколько из этого вычтут из моей зарплаты, но звучит это явно дороже, чем я могу себе позволить.

— Я… эм. Я не знала, что есть какие-то особые требования к гардеробу. — мой комментарий не задумывался как язвительный, но почему-то именно так и звучит. По крайней мере, для меня.

— Вы будете сопровождать меня на некоторых важных мероприятиях. Я не потерплю, чтобы вы выглядели так, будто вылезли в порт.

Эта женщина, похоже, не нуждается ни в медицинской помощи, ни в компаньоне, хотя манеры ей бы не помешали. Мне плевать на этикет, но за довольно короткое время она уже заставила меня почувствовать себя ниже её, и я уверена, что это её стандартный приём. Моя цель здесь официально ускользает от меня. Я почему-то представляла её менее сообразительной и осведомлённой. Может, не совсем овощ, но и не настолько способной раздавать оскорбления с такой лёгкостью.

— Вы собираетесь сидеть там и весь день любоваться куклами или всё-таки станете полезной?

Вынырнув из мыслей, я смотрю на неё.

— Простите, кажется, я неправильно поняла своё предназначение здесь.

— Ну, значит, нас уже двое.

— Я лишь имею в виду, что думала, вам требуется больше… помощи. Вы кажетесь мне вполне способной.

Её глаза сужаются, затем смягчаются до насмешки, когда она ковыляет через комнату к столику, где стоят чайник и чашки.

— Чай?

Вспоминаются слова Рэнда, и хотя я ненавижу чай так же сильно, как и пережаренные крабовые ноги, я киваю. Я чёрт возьми намерена найти с этой женщиной хоть какую-то точку соприкосновения, даже если на языке останется горечь.

Налив чай в фарфоровую чашку, похожую на взрослую версию сервиза, который тётя Мидж подарила мне на десятый день рождения, миссис Блэкторн протягивает её мне. Чай янтарного цвета с лёгким сладким ароматом, и я позволяю теплу чашки впитаться в мои ледяные руки.

— Как мне тебя называть?

Отлично, я забыла назвать своё имя.

— Простите, мне стоило сказать раньше. Я Иса. Иззи, если хотите.

— Я и не утруждала себя вопросом. Иса. Как Изабель? — Она опускается в кресло напротив меня, отставляя трость в сторону, и подносит чашку к губам.

— Исадора.

В её руке лишь лёгкая дрожь, когда она делает глоток и ставит чашку, звякая ею о блюдце на столе перед собой.

— Жаль. Мне нравится имя Изабель.

Жаль. Единственное доброе, что когда-либо сделала для меня мать, — назвала меня в честь бабушки.

— Ты уже познакомилась с Люцианом? — её вопрос прерывает мои мысли.

— Нет. Рэнд сказал, что у меня, скорее всего, будет мало контакта с ним.

— Пожалуй, так даже лучше. В последнее время он не слишком общителен.

— Он ценит уединение. Я это уважаю.

— Правда? — в третий раз её взгляд скользит к моей одежде, которая, полагаю, в этой альтернативной реальности выглядела бы так же уместно, как рыбак, приплывший в порт в трёхчастном костюме у меня на родине.

— У меня нет намерений навязываться. Я здесь лишь для того, чтобы помогать вам в любой мере, которая вам потребуется.

— В этом тебе не откажешь — ты не говоришь, как типичный подросток. Последняя, что у нас была, едва могла связать предложение. Мне казалось, что я переписываюсь с ней сообщениями вслух.

Я не могу сдержать смешок и прочищаю горло, выпрямляясь ровно настолько, чтобы не пролить чашку чая, к которому ещё не притронулась.

— У меня мало общего с большинством девушек моего возраста, — говорю я, поднося чашку к губам. Господи, только бы меня не стошнило. Я делаю крошечные глотки сладкого напитка, который согревает язык.

— Со сколькими парнями ты трахалась, Иса?

Жидкость вырывается из моих губ с судорожным вдохом, и добрую часть чая заливает блюдце под чашкой, расплёскиваясь, когда я ставлю её на стол перед собой.

— Да Хун Пао — самый дорогой чай в мире. Более чем в тридцать раз дороже своего веса в золоте. В Китае его подают только почётным гостям.

— Простите. Я просто растерялась.

— Мой вопрос тебя оскорбил? Видишь ли, мне важно оценить твои интересы. Ряд женщин, которых мы нанимали, впоследствии вели себя крайне неподобающе по отношению к моему сыну. Слухи о его члене, похоже, стали легендарными. Источником развлечения среди вас, местных девчонок.

— Как я уже сказала, у меня нет ничего общего с моими сверстницами. И могу вас заверить, я здесь не ради члена вашего сына. Легендарного или нет.

— Хорошо. Значит, тебя можно спокойно представить Рорку.

— Рорку?

— Моему внуку.

— О… я была… под впечатлением, что у вас только один внук.

— У меня и есть только один внук. Это всё, что подарили мне Люциан и Амелия, и я благодарю судьбу за него каждый день.

Холод пробегает по позвоночнику, когда я смотрю на неё, и я заставляю лицо сохранить спокойствие. Если слухи не врут, она говорит о пропавшем внуке. Его нашли? Я даже не знаю, как задать ей этот вопрос.

— Рорк! Рорк! Иди сюда, пожалуйста, я хочу тебя кое-с кем познакомить! — она не отводит от меня взгляда, когда зовёт его, улыбаясь так, что я невольно расправляю плечи, пытаясь отогнать внезапный дискомфорт. — Рорк! Бабуля зовёт тебя!

— Может быть, он спит?

— Это всё куклы. Они всегда его пугали, ещё с младенчества. — она резко вскакивает со стула, опрокидывая чайник и проливая дорогущий чай на ковёр. — Рорк Люциан Блэкторн, немедленно иди сюда, или я попрошу Анну отшлёпать тебя!

Я опускаюсь на колени, хватаю салфетки с подноса и начинаю промакивать чай, одновременно обдумывая возможность того, что она психически нездорова.

— Всё в порядке, если он не хочет со мной знакомиться. Я не хочу его смущать.

— Он ребёнок. Он не знает, что такое дискомфорт. Ни один ребёнок не понимает бремени, которое несём мы, взрослые. — она резко разворачивается к стене с дверью позади себя. — Готова поспорить, он снова играет на балконе. Амелия, должно быть, спит.

Амелия. Насколько я знаю, Амелия мертва. Возможно ли, что и этот слух был неверен?

Когда она тяжело направляется к двери, я вспоминаю, как Рэнд говорил по телефону ранее — о том, что кто-то оставил дверь незапертой и подверг миссис

— Подождите, я поищу его. Я люблю сюрпризы.

Бросив на меня сомнительный взгляд искоса, она расправляет плечи.

— Рорку они тоже нравятся. Хорошо, я позволю тебе его удивить.

Кивнув, я поворачиваюсь к двери, и в тот момент, когда выхожу на балкон, выдыхаю и закрываю дверь за собой. Психическая нестабильность — не новость для меня. Чёрт, моя мать была метамфетаминовой наркоманкой, ради всего святого. Безумие было образом жизни в моём детстве, и я рано научилась не верить всему, что вылетает изо рта взрослого. Однажды я нашла её сидящей на улице полностью с голой грудью, рассказывающей прохожим, что небо засасывает в солнце.

Я знаю безумие, когда вижу его.

Но должна признать, услышать, как миссис Блэкторн зовёт свою мёртвую невестку и пропавшего внука, было примерно так же сбивающе с толку, как получить желудем по голове посреди пустыни.

Прислонившись лбом к стене, я мысленно говорю себе, что это не ошибка. Несмотря на то что я не знала о психических проблемах этой женщины, это не ошибка.

— Эй.

Вздох срывается с моих губ, и я резко отпрыгиваю в сторону, подальше от источника голоса.

Женщина, лишь немного старше меня, как мне кажется, сидит, наклонившись вперёд, и курит сигарету, зажатую между её длинными тонкими пальцами. Одетая в тёмно-синие медицинские скраб-костюмы, она, должно быть, медсестра.

— Извини. Я не хотела тебя напугать. Когда ты на меня не посмотрела, я решила, что так или иначе ты всё равно вздрогнешь.

— Всё нормально. Я просто немного на взводе. Первый день.

— Ага. Мой первый день был отстойным. Слышала, как она кричала, но она всегда кричит, так что… — её щёки впадают, когда она делает затяжку.

— Она звала своего внука. Рорка?

Фыркнув, женщина качает головой.

— Рорка нет уже пять лет. Амелии тоже, на случай если она попробует заставить тебя привести и её. — отведя сигарету, она протягивает мне руку. — Я Нелл. Анелла, но зови просто Нелл.

— Исадора, но зови просто Иса. Слушай, а она всегда…

— Не в себе? Да. Если точнее, деменция с тельцами Леви. Похоже на то, чем страдают люди с болезнью Паркинсона. Доктор пытается подобрать ей лекарства.

— Она казалась вполне нормальной, пока не начала говорить о Рорке.

— Жутко, да? В одну минуту она тараторит о текущих мировых событиях, в следующую — играет в прятки со своим мёртвым внуком.

— Он… мёртв? Точно?

— Зависит от того, кого спросить. После пяти лет? Да, можно с уверенностью сказать, что он мёртв. — сделав ещё одну затяжку, она откидывается на стул и выпускает дым в сторону от меня. — Кошмары тоже всегда «весёлые». Иногда её приходится даже привязывать. — вздохнув, она тушит сигарету в пепельнице, полной окурков. — Мне, наверное, стоит уложить её обратно в постель. Она уже пила чай?

— Да. Не так много — после того как разлила его на пол. Я разбила чайник.

Девушка вздрагивает, поднимаясь на ноги.

— Этот чайник вместе с чаем стоит больше, чем я зарабатываю за месяц.

— Не сомневаюсь. Мне тут устроили чайный ликбез.

Её взгляд скользит по моей одежде и возвращается ко мне.

— Ты молодая.

— Девятнадцать. В прошлом году закончила школу.

— Две недели. Это если будешь держаться особняком.

Нахмурившись, я мысленно пытаюсь разобрать смысл её слов.

— Что две недели?

— Сколько ты продержишься. И это я ещё даю тебе кредит доверия. Девушка до тебя продержалась неделю. Та, что была перед ней? Целых три дня. Ты уже встречала Люциана?

Почему все спрашивают меня об этом, после того как осмотрят мою одежду?

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Думаешь, его мама чокнутая? Подожди, пока познакомишься с самим Дьяволом Костяной Соли. — она проходит мимо меня, толкая плечом по дороге к двери. — Всё это чёртово место один большой сумасшедший дом.

— Я не говорила, что его мама сумасшедшая… — дверь захлопывается прежде, чем я успеваю закончить. — …работа.

Глядя на двор, я различаю край обрыва и бесконечное море за ним. Мили изоляции.

С одной стороны, я ценю тишину и покой.

С другой — надеюсь, что не ошиблась, согласившись на эту работу.

ГЛАВА 5

Люциан

Шестнадцать лет назад.

Тонкой веточкой я вывожу свои инициалы на песчаном дне пещеры, пока жду, когда придёт Джуд. Жар от небольшого костра, который я разжёг, отгоняет вечернюю прохладу, но мысли закручиваются вокруг того, что случится, когда отец вернётся из командировки. Огнетушители были не самой умной идеей, но, чёрт возьми, сидеть взаперти в этой дыре месяцами — это тюрьма. Я схожу с ума в этом месте, изо дня в день. Единственные передышки — редкие моменты вроде этого, когда мне удаётся улизнуть, не поставив никого в известность.

Шум воды у входа в пещеру — первое издевательство поднимающегося прилива. Всего через несколько часов это место будет наполовину заполнено морской водой, и течение утянет всё, что здесь есть, под поверхность и вынесет в море. По этой причине местные называют её Пиратской бухтой.

Несколько лет назад сюда забрёл один пацан, четырнадцати лет, и считалось, что он утонул и его утащило в море. Согласно отчётам, он мог удариться головой и потерять сознание достаточно надолго, чтобы прилив унёс его. С тех пор сюда запрещено заходить отдыхающим на пляже, а особенно детям. Пещера находится на границе нашей территории и прилегающей государственной земли, так что семья попыталась засудить моего отца, но никто не подаёт иск против Блэкторнов и не выигрывает. Мы с Джудом обычно тусуемся здесь, пока вода не доходит нам до икр,

а потом уходим, прежде чем становится невозможно пробираться дальше. Однажды мы сыграли в «кто струсит первым» — вода поднялась нам до груди, прежде чем пришлось выбираться. С её грубыми, рваными волнами, которые с грохотом бьются о скалы, если море не заберёт тебя живьём, оно точно заберёт всё, что от тебя останется после того, как тело хорошенько покидает.

Плеск привлекает моё внимание к входу, где стоят две фигуры, и я роняю палку, увидев, что Джуд каким-то образом уговорил новую

— Привёл подругу, надеюсь, ты не против. — он ведёт её к одному из валунов, единственным постоянным объектам в пещере и плюхается на сухой песок с другой стороны костра. — Соланж захотела увидеть печально известную Пиратскую бухту.

Я не могу оторвать глаз от женщины — от того, как её тёмно-карие глаза и длинные вьющиеся волосы придают ей экзотическую притягательность. Длинная тонкая шея и такие же тонкие плечи опускаются к полной груди, которая, будучи слишком тяжёлой для такого хрупкого тела, натягивает тонкую ткань её рубашки. Отсюда я вижу, как проступают её соски, и при виде этого мой член дёргается.

— Как думаешь, сколько у нас есть? Часа два? — запустив руку в карман пальто, Джуд достаёт один из косяков, которые он выклянчил у Истона, и, не теряя времени, поджигает его. Кончик вспыхивает оранжевым, он дважды затягивается, переворачивает его, чтобы втянуть дым, затем снова тянет и передаёт Соланж.

Он проводит пальцем вверх и вниз по её руке, бросая на меня ухмылку сквозь пламя. Она делает длинную затяжку и наклоняется в сторону, протягивая руку через маленький костёр, чтобы передать его мне.

— Я бы сказал, у нас два часа, максимум. — как и Джуд, я делаю пару затяжек, позволяя дыму потрескивать в лёгких, закрываю глаза и откидываю голову на выдохе. Пока мы учились в школе, мы с Джудом тайком спускались в подвал и накуривались или напивались до утра. Иногда это была трава, иногда алкоголь.

— Итак, чем вы занимаетесь до того, как приходит прилив? — её густой французский акцент звучит с придыханием, словно стон в середине толчка. Совсем не то, что девчонки, с которыми я возился, ускользая, чтобы полапать или быстро перепихнуться. Местные девчонки иногда бывают забавными, если у меня есть время их очаровать. Единственная проблема — они ищут выход. Способ не стать своими матерями, и я скорее вгоню гвоздь в головку своего члена, чем возьму на себя такие обязательства.

— Как насчёт того, чтобы ты сняла этот свитер и мы тебе покажем. — Джуд всегда был дерзким, когда дело касается женщин.

Честно говоря, тот ещё мудак, но будь то потому, что он богаче, чем проститутка в подводном флоте, или обаятельнее самого дьявола, их это, кажется, никогда не смущает.

Соланж улыбается, и почему-то её взгляд падает на меня.

— Юный Мастер желает увидеть мою грудь?

Юный Хозяин. Чёрт возьми.

Сдув дым в сторону, я слегка киваю, снова замечая её соски — ещё более отчётливые, чем минуту назад. Не колеблясь, она скрещивает руки и стягивает свитер через голову, обнажая грудь без лифчика, слишком большую для моих ладоней.

Облизнув губы рядом с ней, Джуд накрывает одну из её грудей и проводит большим пальцем по соску. При этом её глаза всё ещё на мне.

— Скорми меня ими, — говорит он, прежде чем сделать ещё одну затяжку.

Не раздумывая, она наклоняется, приподнимая грудь ровно настолько, чтобы засунуть сосок ему в рот. Дым вьётся из его носа, когда он выдыхает, одновременно облизывая её грудь.

Дальше между ними всё будто ускоряется. Или, может, я просто в хлам накурен — сложно сказать. Не проходит и много времени, как я уже смотрю, как её грудь подпрыгивает, пока она скачет на нём напротив меня.

Глухой шлепок разносится по пещере, когда Джуд бьёт её по заднице.

— Я знал, что ты шлюха. Членоглотающая потаскуха.

Похоже, ей это нравится — её губы растягиваются в улыбке.

— Иди сюда, Юный Мастер. Трахни меня.

Мысль о том, что мой член окажется в опасной близости от члена Джуда, заставляет меня покачать головой, но вскоре они заканчивают, и рёв удовольствия Джуда эхом разносится

по пещере. Его сперма, вероятно, стекает по её бёдрам, когда она ползёт вокруг кострища ко мне, будто теперь моя очередь. Уткнувшись лицом мне в шею, она смешивает аромат своих духов с запахом секса, и я кладу руку ей на плечо, слегка подталкивая, чтобы оттолкнуть её. Её брови опускаются с говорящим разочарованием, и она трогает меня во второй раз.

Я снова отталкиваю её от себя.

— Я не трахаю объедки.

Джуд фыркает, а Соланж опускается на пятки, её обнажённое тело идеальное, сияющее в затухающем свете костра.

— Тогда мне следовало позволить тебе первым, — говорит она, засовывая два пальца внутрь себя. — Придётся просто притвориться. — прикусив губу, она откидывает голову назад, пальцы ныряют внутрь и наружу, и я наблюдаю, как они блестят при каждом извлечении. Опираясь на вытянутую руку, она подаётся вперёд, тыкая своей киской мне в лицо, пока ласкает себя.

Я бы солгал, если бы сказал, что не хочу взять её прямо сейчас, но я имел в виду то, что сказал. Я не трахаю объедки — неважно, насколько она горячая и насколько сильно я накурен.

Через несколько минут она стонет, двигаясь быстрее. Позади неё Джуд поджигает второй косяк и улыбается, передавая его мне. Мой член твёрже, чем камень, к которому я прислонился, лишь бы удержаться на ногах, пока я смотрю, как эта девка отрывается на своей пизде, влажные звуки слышны даже сквозь шум далёких волн.

Когда я затягиваюсь, всё кажется приятным, и когда она вскрикивает, я почти не узнаю своё имя, отскакивающее от стен пещеры.

— Люциан!

Её пальцы насквозь мокрые, когда она снова вынимает их, и она наклоняется вперёд, засовывая их мне в рот.

— Это было для тебя. В следующий раз я позволю тебе первым.

ГЛАВА 6

Исадора

Настоящее

Я постукиваю вилкой по тарелке, уставившись на вычурный ужин, название которого попросила повара повторить дважды, когда он подавал блюдо. Запечённая курица с фенхелем панца-чем-то там. Длинный обеденный стол, вероятно, способен усадить около двух десятков гостей. Он будто тянется бесконечно, но сейчас я сижу за ним одна. Очевидно, все, кроме Рэнда, Нелл и Макаио, уже разошлись отсюда на ночь. Даже повар, любезно подавший мне ужин, стоял одной ногой за дверью.

Похоже, Блэкторны тоже любят вечернее уединение, но по какой-то причине они настаивают, чтобы я оставалась на территории замка все пять дней в неделю. Не то чтобы я возражала. Не каждый день девушке из Темпест-Коув выпадает возможность ночевать в замке. Я просто думала, что здесь будет чуть более оживлённо. Вот что бывает, когда слишком много раз смотришь «Энни».

После того как Нелл ранее уложила миссис

Я отправляю в рот ещё один кусок, сосредотачиваясь на вкусе луковато-зелёной штуки, смешанном с сочным вкусом курицы. Для девчонки, выросшей в основном на морепродуктах и консервированном спаме, у меня вообще-то довольно привередливый вкус. Изысканная еда — это для меня нечто новое. То, к чему мне придётся привыкнуть, живя здесь.

Движение на периферии зрения привлекает моё внимание, и я медленно поворачиваю голову туда, где в стороне сидит огромная фигура и наблюдает за мной. Чёрное, звероподобное животное, словно у собаки и лошади появился ребёнок, сидит на задних лапах и смотрит на меня. Его голова на одном уровне с моей. То есть, если бы ему захотелось, он мог бы наклониться и сжевать мне лицо.

Чудовище.

Мышцы каменеют. Челюсть напрягается. Медленно, чтобы не спровоцировать атаку, я оглядываюсь в поисках хозяина, кого-нибудь, кто мог бы заявить права на это существо, но здесь только я и зверь.

Мы смотрим друг на друга.

— Эм. Привет.

Его ухо дёргается, и он переводит взгляд на мою тарелку. Длинная струйка слюны падает с его пасти, и лишь когда я поднимаю вилку, животное отрывается от созерцания еды, чтобы посмотреть на меня, но всего на секунду-другую, прежде чем снова уставиться на мою тарелку.

По крайней мере, на тарелке достаточно курицы, чтобы, возможно, у меня было несколько минут добраться до двери, прежде чем он рванёт за мной и

сделает меня своим следующим блюдом.

— Ты… эм. Любишь курицу? — чтобы не привлекать лишнего внимания, я скольжу рукой на колени, чтобы взять салфетку, и из пасти пса вытекает ещё больше слюны. Опустив взгляд, я вижу маленькую лужицу прямо перед его

огромной лапой. Господи. Как у льва.

С максимальной осторожностью, на какую я только способна, учитывая

дрожь, пробегающую по мне, я кладу салфетку на стол, даже не глядя куда, и нащупываю на тарелке влажное мясо.

— Давай просто… посмотрим, купит ли это мне немного времени. Ладно?

Мышцы срабатывают на инстинкте, и я бросаю курицу псу, который фыркающим звуком ловит её в воздухе. Не проходит и секунды, как он снова выпрямляется, язык скользит по челюстям, а взгляд снова прикован к моей тарелке.

— Ты вообще это попробовал? — я могу поставить тарелку на пол и бежать или оставить её на столе и надеяться, что суматоха с попыткой добраться до неё даст мне дополнительное время. Вряд ли это многое мне даст, учитывая, что это чудище только что заглотило кусок, будто это был воздух.

Вилка звякает о фарфор, когда я опускаю тарелку на пол, отмечая непоколебимое внимание пса, уставившегося на еду, как только она оказывается перед ним. Однако он не делает ни одного движения. Лишь быстрый взгляд вверх на меня на мгновение прерывает его сосредоточенность, прежде чем он снова уставится на еду. Будто чего-то ждёт.

Я пользуюсь моментом, чтобы выскользнуть из-под стула и подняться на ноги. Пёс по-прежнему не бросается к тарелке с изысканной курицей, которую я ему только что предложила. Надеясь, что это купит мне ещё пару секунд, я медленно и осторожно отступаю к другому концу обеденного стола.

Бесконечная нить слюны висит, как мерцающий кабель, из пасти пса, но по какой-то причине он не трогает еду.

— Чего ты, чёрт возьми, ждёшь? Ешь!

Как только слова слетают с моих губ, пёс бросается к тарелке, словно спешит, его тело готово рвануть, как только каждый кусок курицы будет съеден. Поняв намёк, я разворачиваюсь на пятке и мчусь из комнаты в коридор.

Окружающая темнота скрывает путь впереди, и на мгновение я теряю ориентацию в этом доме. Краткая пустота в голове на фоне страха, пульсирующего в венах, — плохое сочетание.

В любую секунду это чудище ворвётся из столовой в поисках меня. С какого чёрта они позволяют ему разгуливать без присмотра?

Я шарю взглядом по смутным стенам в поисках чего-нибудь знакомого, что помогло бы мне вернуться в комнату, и, осмелившись оглянуться, вижу, как пёс несётся прямо на меня.

— О боже! — воздух сжимается в груди, когда я выжимаю из ног скорость, и, оглянувшись снова, вижу, что проклятое чудище уже нагоняет меня, мчась на четырёх лапах. Он разорвёт меня прямо здесь, в этом коридоре.

Персонал вернётся завтра утром и найдёт моё тело, наполовину съеденное монстром. Тётя Мидж была права. Это было глупо. Настолько чертовски глупо, что аж больно. Непреклонная сила ударяет меня сбоку, и что-то сжимает мои плечи. Крик вырывается из груди, когда боль от удара оседает в костях, и я поднимаю взгляд, видя массивную грудь с лёгким покровом тёмных волос за несколькими расстёгнутыми застёжками чёрной рубашки. Широкие плечи натягивают ткань, облепляющую массивные бицепсы, собранные по обе стороны от меня, а пальцы впиваются мне в руки. Резко очерченная линия челюсти, покрытая пятичасовой щетиной, изрезана жуткими шрамами и рассечениями; тонкие линии стянутой кожи расходятся от каждой раны.

Он отпускает меня, и я делаю шаг назад, всё тело дрожит, пока я смотрю в жидко-янтарные глаза, прищуренные в выражении королевской ярости, искажающей изуродованную половину его лица. Смотреть жутко, но это далеко не то чудовищное зрелище, о котором я слышала от других. Лично мне кажется, что он довольно красив — в грубой, резкой манере, — но я оставлю это при себе. За считанные секунды мои глаза впитывают столько деталей, сколько могут ухватить.

Безупречная половина его лица даёт представление о том, каким он был когда-то: оливковая кожа, тёмно-каштановые волосы с лёгкой растрёпанной привлекательностью, идеальная симметрия, словно просящаяся быть запечатлённой острым угольным карандашом, тогда как другая половина испорчена шрамами, благодаря которым он и известен.

Тени скрывают многое из того, что, как я представляю, тяжело видеть при ярком свете, но эти глаза практически светятся злобой, пока он смотрит на меня.

Не пялься.Чёрт!

— Я… мне жаль. Я не хотела… Я просто… — Пёс. Господи, пёс! Я отворачиваюсь от мужчины и вижу, как пёс сидит по стойке «смирно» за моей спиной, язык высунут набок, хвост виляет.

Как будто ублюдок играл со мной?

Снова обращая внимание

— Он гнался за мной.

— Ты бежишь. Он гонится. Так делают собаки. — его голос глубокий, насыщенный звук, который буквально вибрирует в воздухе. Гладкий и безупречный, он не соответствует его шрамам. Это звук, отдающийся в груди, гипнотический тембр, который задерживается в ухе после того, как он замолкает.

— Я не знала, что это игра.

— Ты новенькая. — это не вопрос, потому что это, по-видимому, очевидно, и он произносит это так, будто только что попробовал что-то кислое и горькое и хочет это выплюнуть. Несмотря на то, что я на него работаю и зарабатываю здесь больше, чем на любой случайной работе в центре, он даже не знает моего имени. Вот уж действительно. Место в этом городе, где мной брезгуют как личностью, а не просто потому, что я дочь Дженни Куинн.

— Да. Я Иса. Или Иззи. Как вам удобнее.

— Мне бы удобнее, чтобы ты смотрела, куда идёшь.

— Для столкновения нужны двое. — это говорит моя дурная привычка огрызаться. Та, что доставляла мне неприятности больше раз, чем я готова признать, но она абсолютно рефлекторная. Иногда я просто не могу удержать слова, которые вылетают изо рта, и это отстой, потому что он явно через многое прошёл. Я по собственному опыту знаю, как такие вещи, как отвержение и насмешки, могут превратить человека в каменную стену с надписью «Отвали».

— Я лишь хотела сказать, что вы легко могли отойти в сторону, когда увидели, что я бегу.

— Умничаешь? — Он наклоняется ровно настолько, что я чувствую, как от его кожи исходит жар раздражения, почти ощущаю вкус восхитительного одеколона, которым он пользуется, и впивается в меня этими пылающими глазами, будто из глазниц вылетают лазерные лучи. — Ты быстро поймёшь, что лучший способ сохранить работу в этом доме — оставаться на моей хорошей стороне.

Мне буквально приходится прикусить губу, чтобы не спросить, какую из половин он считает своей хорошей стороной. Опять же, рефлекс, выработанный годами издевательств со стороны одноклассников-ублюдков, когда мне приходилось либо стоять на своём, либо глотать их дерьмо.

Эта работа слишком много для меня значит. Моя свобода. Моя независимость. И я в одиночку проваливаю эту первую встречу, так что ответить «Прошу прощения» требует такого самоконтроля, стиснутых зубов и языка, которым я пока не владею.

— Твои ботинки громкие и неуклюжие. Я слышу их даже в восточном крыле. Найди другую пару, если уж настаиваешь на том, чтобы бегать по коридорам.

— Это единственная обувь, которую я с собой привезла. — не отрывая глаз от его взгляда, я поднимаю ногу, сгибая колено и балансируя на одной, подпрыгиваю, пока стаскиваю ботинок и ставлю его на пол рядом со мной. Затем то же самое со вторым. — Есть ещё что-нибудь в моём наряде, что вам не нравится?

Подбородок задран в снисходительном угле, он опускает взгляд, и усмешка дёргает его изуродованные губы.

— Возможно, брюки, которые не создают впечатление, будто ты подралась с росомахой.

Этот парень — нечто.

— Мне их тоже снять? — снова прикусив язык, я демонстративно кладу пальцы на пуговицы джинсов, словно собираясь их расстегнуть, и ловлю вспышку чего-то в его глазах. Развлечение? Вызов?

Игнорируя мой вопрос, он проходит мимо меня, словно уже заскучал от нашего разговора, и щёлкает пальцами.

— Сампсон.

Пёс следует за ним по коридору. В его походке есть царственная надменность — лёгкая поступь сильного мужчины, которому плевать на какого-то местного городского клоуна, носящего рыбацкие калоши вместо обуви.

Я снова поворачиваюсь к своему пути и выдыхаю дрожащий вздох. Я никогда в жизни не встречала человека настолько напряжённого. Словно сам воздух вокруг него трещал, грозясь ударить по мне. Что, вероятно, было бы лучше, чем отношение «муха в супе», которое я получила вместо этого. Будто я ничто в его дне, кроме досадной помехи, не смотревшей, куда идёт. Всё это время я давала ему определённый кредит доверия, сомнение в его пользу и всё такое.

Оказалось, Дьявол Костяной Соли действительно мудак.

***

Лёгкая физическая, в основном эмоциональная поддержка,— пишу я тёте Мидж в ответ на её сообщение, когда она спросила, что не так с леди Блэкторн, раз ей нужен компаньон. Она, вероятно, чувствует себя одиноко после смерти мужа.

Если я скажу ей правду, что вся семья либо чокнутая на всю голову, либо чертовски мрачная, — она не только заявит, что была права, но и разнесёт это по всему Шоулу на ближайшую неделю, как корзину для пожертвований в церкви, где каждый добавит свою версию истории. Я отказываюсь давать этому городку ещё один повод для сплетен.

Ну, уверена, она найдёт тебе хорошее развлечение. Как твоя комната? Тебя заперли в башне?

Я поднимаю взгляд на комнату, которую мне выделили, и, как и в первый раз, мои глаза едва могут вобрать в себя всю её магию. Высокие окна, задрапированные плотными чёрными шторами, впускают мерцание лунного света. Кровать и туалетный столик сделаны из тяжёлого, но изысканного тёмного дерева, которое, как я предполагаю, потребовало бы не меньше полудюжины мужчин, чтобы сдвинуть. Постельное бельё — бархатных серых и чёрных оттенков, с единственным вкраплением белого в простынях. Чёрная хрустальная люстра свисает из центра комнаты, придавая ей готическое викторианское очарование. Несмотря на непрекращающийся холод в воздухе, спальня уютная, и камин напротив меня потрескивает, горя.

Пожалуй, единственное, что я бы изменила — это убрала бы жуткую куклу, прислонённую к тумбочке рядом с кроватью. Одна из кукол Лауры, готова поспорить. Длинные светлые волосы и голубые глаза почти не смягчают строгий излом её бровей и коварную улыбку, растянувшую губы, словно она может ожить, пока я сплю. В остальном же комната каким-то образом мне подходит.

Как в сказке, — отвечаю я.

Да уж. Сказки — они и есть сказки. Не увлекайся слишком сильно. Как будто ты бы. Постарайся не слишком веселиться, пока меня нет.

За то время, что тётя Мидж отвечает, а это в три раза дольше, чем у меня, — в дверь раздаётся стук, и я едва не роняю

Соскальзывая с кровати, я допечатываю:

Поговорим позже. Люблю тебя.

Полы скрипят, пока я пересекаю комнату, и я распахиваю дверь, обнаруживая женщину с тёмной бронзовой кожей, примерно того же возраста, что и Нелл, хотя чуть менее мрачную и довольно привлекательную. Шёлковистые чёрные волосы собраны в тугой пучок на затылке, а ярко-красная помада добавляет всплеск цвета.

— Привет, я Джулия. Ты, должно быть, Иса. — первый человек, кроме Рэнда, который действительно знает моё имя. — Я живу через пару комнат. Просто решила заглянуть и поздороваться. — серое двубортное платье с белым воротником и манжетами и белый фартук, завязанный спереди, однозначно выдают в ней работницу по хозяйству.

— Я думала, все сотрудники в этом месте уходят на ночь.

— Блэкторны оставляют меня на ночь. На всякий случай. Но я здесь одна, кроме медсестры. И тебя, как я понимаю. — она заглядывает мне за плечо, будто пытаясь рассмотреть комнату. — Можно войти?

— Конечно. — она всё равно наверняка уже бывала здесь, когда убирала. Кто я такая, чтобы говорить ей, что нельзя?

Остановившись посреди комнаты, она запрокидывает голову, словно впитывая что-то в воздухе, и, повернувшись ко мне, слегка улыбается.

— Красиво, правда? Никогда бы в жизни не подумала, что человек с таким прошлым, как у меня, окажется жить в замке у океана.

— С таким прошлым?

— Бедным. Я жила на улице. Мы с дочерью.

— Она живёт здесь с вами?

— Нет. Я решила, что это не место для детей. Сейчас она учится в пансионе. — Кивнув в сторону камина и обратно, она спрашивает: — Тебе здесь удобно?

— Да. Немного сквозит, но в остальном всё нормально.

— Это была старая комната Амелии.

Моё воодушевление сдувается, как воздушный шар. С протяжным, визгливым писком шарика.

Из всех комнат в этом замке — почему, чёрт возьми, они поселили меня в комнате мёртвой жены?

— Я не знала.

Она бросает взгляд через плечо на ту жуткую фарфоровую куклу.

— Я уберу её для тебя в шкаф.

— Спасибо. Она меня, признаюсь, пугала.

— Она и Рорка пугала. Он отказывался сюда заходить.

— Вы знали их обоих? Лично?

— О да, но недолго. Амелия умерла всего через несколько недель после того, как я начала здесь работать. Так, так печально, что с ними случилось.

— Подождите… так они знают, что случилось с Рорком? Я имею в виду, я думала, он исчез? Если вы не против, что я спрашиваю?

Улыбка на её лице пустая, словно она держит её просто из вежливости, в то время как её глаза изучают меня. Возможно, она прикидывает, стоит ли что-то говорить. Гадает, не разнесу ли я эту информацию по Темпест-Коув, как это сделала бы тётя Мидж.

— Вам не обязательно говорить. Всё в порядке.

— Это не совсем моё дело. Но ты ведь ухаживаешь за миссис Блэкторн, верно? Может, она тебе расскажет.

Женщина, которая считает, что её, возможно, мёртвый внук жив? Конечно.

— Для меня это не важно.

— Ты уже встретилась с Люцианом?

Мне начинает казаться, что все спрашивают меня о нём, чтобы понять, что я о нём думаю, словно он для меня какой-то решающий фактор. Дьявол он или нет, он меня с этой работы не выгонит.

— Да. Он… довольно напряжённый.

— Да. Очень. Но не такой уж плохой, когда узнаешь его получше.

— Мне кажется, я ему не очень нравлюсь.

— Он не любитель людей. Если ты останешься, он со временем потеплеет.

Потеплеет? Я не могу себе этого представить. Его характер показался мне достаточно ледяным, чтобы восполнить полярные ледники.

— Похоже, от меня не ждут, что я задержусь надолго.

Со вздохом она снова оглядывает мою комнату.

— Это место не для всех. Некоторые находят его гнетущим. Мрачным. Иногда даже немного пугающим. Думаю, всё дело в восприятии. Для кого-то это может быть спокойное место. А других оно может свести с ума.

— А вы находите его спокойным?

— Да. Это вроде как… сидеть на кладбище. Окружённость смертью может либо заставить тебя чувствовать себя невероятно уязвимой и одинокой, либо сделать благодарной за то, что ты жива.

Личность Джулии — такая, которую я не могу до конца понять при первой встрече. Какая-то часть меня ценит её взгляд, поскольку у меня всегда была определённая симпатия к мрачному. Треснувшая мёртвая роза. Паучья сеть в утреннем свете. Даже кладбище. И всё же её манера держаться кажется мне странно неискренней, в отличие от Нелл. Будто она что-то скрывает.

— Я познакомилась и с Сампсоном, — говорю я ей.

— О, он большой милашка. Страшный на вид, но милашка.

— Страшный — точно. Он выглядит так, будто способен сожрать человека меньше чем за минуту.

— За минуту тридцать, вообще-то.

— Простите?

Она запрокидывает голову, тихо усмехаясь, и даже это кажется мне слегка фальшивым.

— Я шучу. Я видела, как он бросался только на редких нарушителей. Они у нас появляются чаще, чем хотелось бы. Люди, которые любят рыться в грязи вокруг Блэкторнов. Иногда поведение людей бывает… проблемным.

— Согласна. Мой вопрос о Рорке был чистым любопытством. Ничего больше.

Мой взгляд падает на блестящий крест, зажатый у неё на шее.

— Я не подумала о вас ничего плохого. Просто я привыкла ни с кем об этом не говорить.

— Уверена, вам пришлось вынести немало любопытствующих. Обещаю, я не из их числа.

— Хорошо. И ещё, мне стоит предупредить тебя, что по ночам здесь иногда бывает довольно тревожно. — она тянется к своему кресту, возможно, машинальным жестом, проводя им взад-вперёд по тонкой цепочке. — Думаю, это ветер с утёса, но он может звучать так, будто кто-то плачет. Первые несколько ночей меня это здорово напугало.

— Полезно знать.

— Ну что ж, не буду тебе мешать обустраиваться. Если что-то понадобится, то просто крикни.

— Или я могу просто постучать в дверь.

— Я не отвечу, если ты постучишь. Просто крикни. Я услышу тебя через вентиляцию.

— О…кей. Так и сделаю.

— И ещё — тебе, возможно, стоит запирать дверь на ночь.

ГЛАВА 7

Люциан

Шестнадцать лет назад

Мой отец возвращается домой сегодня. Учитывая, что Джуд уехал, возвращаясь в школу, мне нечем отвлечься от этой мысли. Выдыхая с раздражением, я устремляю взгляд на высокий

Не считая инцидента с огнетушителем, возвращения отца домой никогда не были тем, чего я жду с нетерпением, но этот раз обещает быть особенно плохим, потому что, насколько я понимаю, переговоры прошли не так, как он надеялся. А это значит, что его отвратительное настроение проникнет в каждый уголок этого замка ещё до конца вечера. Мне, как обычно, достанется больше всех, но и остальным тоже.

Возможно, даже Соланж.

При вспышке её сисек я зажмуриваюсь и провожу рукой по лицу. После того как я провёл всю ночь, борясь с самым ужасным ощущением «синих яиц», который я когда-либо испытывал, мне теперь придётся снова сдерживать бушующую эрекцию, которую она опять вызвала.

Стук в дверь заставляет мои мышцы напрячься. Неужели отец уже вернулся домой? Я поднимаю голову, ожидая, что он ворвётся в дверь с ругательствами в мой адрес, как в последний раз, когда я попал в неприятности. Вместо этого раздаётся ещё один стук. Вряд ли это кто-то из родителей: мама уже давно бы ворвалась сюда.

— Да?

Вместо ответа — ещё один стук в дверь.

Стону от раздражения, я выбираюсь из постели и быстрыми шагами пересекаю комнату, распахиваю дверь.

Перед моей комнатой стоит Соланж.

— Простите за вторжение, — её голос как опьяняющий яд, предназначенный для медленной смерти. — Можно войти?

Быстро оглядевшись, я отступаю в сторону, позволяя ей войти.

— Должна признаться, из всех комнат, что я видела, эта моя любимая. — она указывает на потолок и улыбается. — Нет ничего сексуальнее, чем Боги в битве.

— Чего ты хочешь?

— Ты разочаровал меня в тот вечер. Я была немного… как это сказать…унижена.

— А чего ты ожидала, после того как трахнула моего друга при мне?

— Тебе понравился вкус моей киски?

Прижав одну руку к бедру, другой я тру лицо, чтобы не схватиться за напряжённый член при ней.

— Ничего такого, чего я раньше не пробовал.

В её глазах мелькает забава, она облизывает губы, и её взгляд падает туда, где мой пах, наверное, выглядит так, будто я прячу теннисные мячи.

— У меня есть секрет, Юный Мастер. — Как-то умудряясь медленно и неторопливо пройтись обратно к моей кровати, она проводит кончиками пальцев по одеялу, останавливаясь рядом с ним. Глядя мне в глаза, она опускается на колени и тянется под кровать, улыбка приподнимает уголок её губ, когда она достаёт что-то и встаёт. — Что бы подумала твоя мама об этом?

Хмурясь, я сосредотачиваюсь на том, что она держит передо мной. Порно, судя по обложке журнала, на которой пара занимается сексом, но не просто порно. Эти двое одеты в кожу, а женщина связана. Выражение её лица, искажённое страхом, делает это похожим на изнасилование.

— Это не моё.

— Конечно, конечно.

— Серьёзно. Я никогда этого раньше не видел. — Боже мой, если это шутка Джуда, он труп в следующий раз, как я его увижу. Мама получила бы сердечный приступ, если бы это попало к ней в руки.

Медленно возвращаясь ко мне, Соланж не опускает журнал из моего поля зрения. — Вопрос в том, нравится ли тебе то, что ты видишь?

Я не отвечаю. Конечно, мне нравится. Любой парень, который скажет, что никогда не фантазировал о насильственном сексе — чёртов лжец.

Но стал бы я это делать? Нет, я не насильник.

— Хотел бы ты сделать это, скажем… со мной?

— Я уже говорил тебе. Я не занимаюсь грязными…

Она прижимает руку к моему рту, и ей повезло, что я уже по уши в дерьме у моего отца, иначе она пожалела бы, что коснулась меня. Никто не трогает без разрешения.

Я отдираю её пальцы от губ и отбрасываю её руку, чтобы доказать эту точку зрения.

— Я хочу, чтобы ты встретился со мной сегодня вечером в пещере. Хочу показать тебе кое-что.

Эта девка такая навязчивая. Она, наверное, лет на десять старше меня, если не больше. Что, чёрт возьми, она от меня хочет?

— Уверен, меня поставят под домашний арест.

— Ой, бедняжка. — снова испытывая моё терпение, она кладёт ладонь мне на грудь. — Тебя что, запирают в кроватке на ночь, чтобы ты не сбежал? — даже не давая мне шанса съязвить, она прижимается ко мне. — Я хотела показать тебе один трюк.

— Какой трюк?

Что-то касается моего члена через брюки, и живот сводит судорогой. Мама может войти в любую секунду, а этой женщине, похоже, всё равно.

— Тебе придётся прийти, если хочешь узнать.

Прижимая журнал к моей груди, она направляет мою руку, чтобы я взял его.

— Подарок от меня, — шепчет она и проходит мимо. — Наслаждайся.

* * *

Пульсирующая боль набухает за глазницей, и я прикладываю лёд к этому месту, чтобы притупить боль, сидя на валуне внутри пещеры. Удар кулаком в глаз — для меня не новинка. Помимо того, что я вырос с жестоким ублюдком-отцом, в школе я дрался больше, чем могу сосчитать. Это просто ещё одна трещина в моём и так крошащемся самоконтроле. Если честно, даже если бы Соланж не пригласила меня сюда, я всё равно рано или поздно оказался бы здесь. Это место, куда я прихожу, когда нужно сбежать от этого кретина. Моя мать удобно проглотила свой валокордин ещё до того, как он вернулся домой. Не то чтобы она могла его остановить. Конечно, она бы запротестовала, как любая мать, но она не глупая. Гриффин Блэкторн с радостью устроил бы ей такое же наказание, так что лучше ей не вмешиваться. Ублюдок даже не выглядел особенно злым из-за огнетушителя, так что я предполагаю, что просто послужил боксёрской грушей для его раздражения из-за провалившейся сделки. Вторая за последние пару месяцев, а это значит, старик теряет хватку.

Тени у входа в пещеру привлекают моё внимание к стройной фигуре, стоящей у входа. Смею сказать, она сейчас как нельзя кстати, пока я мрачно разминаю раны, которые в итоге оставят мне фингал. Я опускаю лёд, подтверждая, что левым глазом я по-прежнему ничего не вижу, и она бросается ко мне, падая на колени перед валуном.

— Mon bébé!

Её пальцы скользят по синяку, и даже лёгкое прикосновение усиливает боль.

Сладкий мальчик? Она едва меня знает.

— Я в порядке. — отодвигая её руку, я ловлю надутые губы, выдающие её разочарование.

— Я не думала, что ты придёшь.

— Я пришёл не из-за тебя.

— Разве я тебе не нравлюсь?

— Какая разница? Ты слишком стара для меня.

Её глаза дергаются, будто я её ударил.

— Стара, — повторяет она и встаёт на ноги. — Можно теперь показать тебе трюк, Юный Мастер?

— Как хочешь. — в моём тоне звучит отстранённость, результат всё усиливающейся пульсирующей боли за глазом. Чего бы я не отдал сейчас за травку,, чтобы притупить это мучение.

Будто чувствуя это, она поддевает пальцем мой подбородок, запрокидывая голову.

— Тебе больно?

— Я сказал, я в порядке.

Засунув руку за блузку, она достаёт серебряную фляжку из-под груди.

— Я принесла тебе кое-что, что может помочь.

Принимая предложенный напиток, я открываю крышку и нюхаю содержимое. Несомненно, алкоголь, но сладкий, как сахар.

— Что это?

— Ром. Выпей. Он поможет унять боль.

Сделав глоток, я откидываю фляжку и делаю долгий глоток. Жжение скользит по горлу, согревая грудь, пока не достигает желудка. Я откидываю ещё раз. Соланж хихикает и опускается на колени передо мной, устраиваясь между моих бёдер. Проводя руками вверх-вниз по моим ногам, она улыбается и облизывает губы.

— Такие сильные ноги. Ты занимаешься спортом?

На секунду её лицо расплывается, и я моргаю, чтобы снова сфокусироваться.

— Лакроссом и плаванием. — в моих словах неожиданный шепелявый оттенок, и, нахмурившись, я снова подношу фляжку. — Ты что, это чем-то разбавила?

Два глотка алкоголя вряд ли так быстро сделали бы меня таким ватным. В школе мы с Джудом делали шоты текилы, когда играли в карты, и я всё равно выигрывал восемьдесят процентов партий.

С хитрой улыбкой она наклоняется и облизывает мочку моего уха.

— Да, — шепчет она.

Мои мышцы слабеют, расслабляются, как будто я у камина, и мне хочется где-нибудь лечь. Я даже не замечаю, как сползаю с камня на песок, пока Соланж не садится мне на бёдра, поднимая мои руки над головой, пока снимает с меня рубашку.

Стоит ли мне это делать? Что происходит? Без протеста я позволяю ей раздеть меня, глядя на потолок пещеры. Бывают моменты чёрноты, как долгий морг. Холодное ощущение. Потом тепло. Я подношу руку, чтобы потереть глаза, и удивляюсь, обнаружив, что она уже поднята, и следую за движением моей руки к наручникам, сковавшим мои запястья, и верёвке, привязанной к старому, ржавому столбу, на котором когда-то висел знак «Опасно! Не входить!». Он как-то пережил годы приливов, хотя сам знак отвалился давно.

Я медленно моргнул.

Мои мышцы дёргаются, и я смотрю на верёвку, привязанную к столбу. Я дёргаю, но она не поддаётся.

Ещё раз медленно моргнул.

Спазм вырывает меня из оцепенения. Что-то холодное щекочет мои ноги. Я поднимаю голову и вижу, как вода плещется вокруг моих ног. Поднимаясь с приливом. Паника сковывает мои вены. Я снова дёргаю верёвку, но безрезультатно.

Снова медленно моргаю.

Ледяная жидкость обрушивается на моё лицо, и я захлёбываюсь, откидываясь назад. Вода поднялась до груди, ноги полностью в воде. На валуне сбоку сидит чёрный предмет, который не сразу входит в фокус, пока я не щурюсь. Это птица. Чёрная птица. Я сосредотачиваюсь на отсутствующем глазе. Птица, в которую я стрелял с Джудом. Её карканье эхом разносится по пещере, и кулак солёной ярости бьёт мне в лицо с новой волной, сбивая голову набок. Море сегодня бурное.

— Помогите! — мне удаётся крикнуть, звук моего голоса отражается в пустой пещере. — Кто-нибудь, помогите!

Птица улетает. Медленно моргаю.

— Расскажи мне больше о плавании. — Соланж опускается на колени рядом со мной, смотрит на меня сверху, и тепло охватывает мой обнажённый член, когда она обхватывает его рукой. К моему удивлению, это приятно. Так чёртовски приятно. Когда она стянула мои штаны? Я дёргаю верёвку, но только для опоры, выгибаясь под её движениями.

— Вода… она становится глубже. — Прежде чем я успеваю закончить мысль, новая волна обрушивается на моё лицо, и я трясу головой, фыркая от соли, бьющей в носовые пазухи.

— Твоя мать рассказывала, что в детстве с тобой произошёл несчастный случай. Ты чуть не утонул.

Это правда. Когда мне было три года, я упал в бассейн. К счастью, у нас было много персонала, и кто-то успел вытащить меня, прежде чем я официально откинул копыта. Это было достаточно травматично, чтобы держать меня подальше от воды несколько лет, пока мой отец не потребовал, чтобы я вступил в плавательную команду. Терапия, называл он это. Может, это и помогло моему страху перед водой, но не помогло страху утонуть.

— Прилив сильный. Нам нужно выбраться отсюда. — мой голос слаб, и я чувствую, как моё сознание снова угасает, темнота по краям сжимается.

— Выберемся. — Она водит рукой вверх-вниз по моей упрямой эрекции. — После того, как кончишь.

— Не могу. Тем более когда мы вот-вот утонем.

— Ты уже на полпути, судя по ощущениям.

Вода накрывает меня с головой, и у меня едва хватает времени, чтобы вдохнуть, прежде чем она накрывает меня, увлекая за собой при отступлении.

Она двигает рукой быстрее.

— Кончай для меня, Люциан.

Я хочу сказать ей, чтобы она отвалила, оттолкнуть её, но не могу. Я слишком увлечён ощущением её ладони, точным давлением, с которым она двигает кулаком.

— Если откажешься, утонешь. Здесь, в этой пещере.

— И ты тоже. — я стону, звук вибрирует в груди, прерываемый чистым блаженством, когда вода обеспечивает мокрое скольжение. Холодная, но не ледяная.

— Я уйду, прежде чем станет слишком глубоко. Оставлю тебя здесь умирать.

Она чёртова психопатка! Новая волна накрывает меня, поднимая тело с песка и дёргая путы при отступлении. Откашливая воду из легких, я готовлюсь к следующей волне. Её движения ускоряются. Моё тело напрягается. Соль жжёт, заливая ноздри, волны приходят быстрее, чем раньше. Выше, чем предыдущие.

Новая волна.

Мои приглушённые крики под водой грохочут в ушах, поверх приглушённого удара о скалы. Пузыри вырываются с последним вздохом, но ощущение между бёдрами отвлекает от всего остального.

Снова вода отступает, и я вдыхаю столько воздуха, сколько могу.

На этот раз следующая волна не отступает. Я бью

Но мне как-то всё равно, потому что даже когда океан потирает ладони в ожидании новой жертвы, я всё ещё настраиваюсь на каждое невероятное прикосновение к моему члену. Головокружение охватывает меня, пока она играет с моими яйцами, и ощущения сталкиваются: страх, паника, возбуждение, напрягая мои мышцы, пока у меня не остаётся выбора, кроме как отпустить.

Ещё пузыри вырываются изо рта, свет вспыхивает за глазами, и на секунду я задаюсь вопросом, не умер ли я. Следующее, что я знаю, — я сижу, вода доходит до шеи, моё тело холодное и дрожащее, как перед обмороком. Кашляя и хватая ртом воздух, я поворачиваюсь набок, пока новая волна бьёт мне в лицо. Просунув руки под мои, Соланж спотыкается вперёд, натыкаясь на меня, но я отталкиваюсь и встаю на ноги. Всё ещё кашляя, с ослабшими мышцами, я ковыляю к выходу, вода доходит до бёдер, пока мы не обходим вход в пещеру и не поднимаемся по склону. Добравшись до достаточной высоты, я падаю спиной на скалистую поверхность и тяжело дышу, пытаясь отдышаться. Тогда я понимаю, что всё ещё полностью голый. Соланж стоит, согнувшись, руки на коленях, и хихикает, поднимая на меня взгляд. Мне хочется её придушить, но что бы она ни дала мне раньше, плюс тот факт, что я чуть не умер секунду назад, сделали меня слабым. Настолько слабым, что я даже не могу сопротивляться, когда она подходит ко мне, прижимая к скале.

— Скажи, что это не был лучший оргазм в твоей жизни.

Я хотел бы сказать, что это не так. Я хотел бы сказать, что был больше поглощён паникой от смерти, чем возможностью кончить. Я хотел бы сказать ей, какая она сумасшедшая сука, и что когда мои родители узнают, что только что произошло, она больше никогда не будет работать на этом острове.

Я хотел бы сказать, что это был, безусловно, худший опыт в моей жизни. Я хотел бы сказать ей всё это, но не могу. Потому что я бы соврал. Что-то пробудилось во мне. На стыке страха и экстаза я нашёл что-то опасное. Волнующее. Необъяснимое.

Облизывая губы, она задирает юбку и стягивает трусики. Обхватив мой полувялый член, она проводит моим кончиком по своей щели. В следующий миг я твёрдый и внутри неё, и я разворачиваю нас, так что она у скалы, а я трахаю её.

Жёстко.

Её крики и стоны эхом разносятся вокруг меня, спускаясь по позвоночнику, и оргазм снова пульсирует по моему телу.

Я замедляю движения, сдерживая дрожь вдоха, и упираюсь лбом в изгиб её шеи.

— Что со мной случилось? Почему?

— На французском слово для оргазма — la petite mort. Маленькая смерть. Не как настоящая смерть, из которой не возвращаешься. Это даёт новую жизнь. Снова. И снова. И снова. — она гладит мои волосы и проводит ногтями по моей спине, усиливая дрожь, пробегающую по мне.

— С этого момента ничто не сравнится с этим. Никто другой.

ГЛАВА 8

Исадора

Настоящее

Звуки крика прорываются сквозь пустоту, и, судорожно вдохнув, я резко сажусь. Тьма поглощает меня, замешательство затуманивает голову, пока я ищу взглядом незнакомую обстановку. На долю секунды я забываю, где нахожусь, но с медленным приливом воспоминаний опускаюсь обратно на мягкие подушки и выдыхаю дрожащий вдох.

Проводя дрожащей рукой по лбу, я пытаюсь вспомнить последние несколько минут своего сна. Тёмная тень мужчины с пронзительными золотыми глазами, стоящего надо мной и смотрящего сверху вниз.

Люциан?

Я приподнимаю голову и замечаю, что дверь моей спальни приоткрыта, тусклый свет из коридора рассекает пол. Накануне вечером я её закрыла, но не заперла, как советовала Джулия.

Холодная волна паники снова пробегает по коже, и я тянусь под подушку, нащупывая кончиками пальцев холодный металл перочинного ножа, который сунула туда перед сном. Какое-то время хранить его под подушкой было попыткой скрыть порезы от тёти Мидж. В последнее время это в основном ради моего собственного спокойствия.

Не отрывая взгляда от приоткрытой двери, я мысленно возвращаюсь к какому-то моменту ночи, когда во сне почувствовала, как что-то пощекотало мне руку. Воспоминание вызывает фантомное ощущение, и я чешу это место, пока по позвоночнику пробегает дрожь.

Кто-то был в моей комнате?

Перекинув ноги через край кровати, я сажусь. Тихими шагами пересекаю комнату и закрываю дверь. Поворот замка — щелчок, и на краткий миг я задумываюсь, не заперла ли я себя внутри с кем-то. Эта мысль задерживается в голове, пока я мчусь по деревянному полу обратно к кровати.

Когда что-то упирается мне в палец ноги, я останавливаюсь, спотыкаясь вперёд.

— Ай! Чёрт!

В кромешной тьме я поднимаю ногу, прижимая руку к пульсирующему месту, и нащупываю прикроватную лампу.

Найдя цепочку, я щёлкаю её, отмечая лишь небольшое покраснение на кончике пальца. Я шевелю им, убеждаясь, что он не сломан, и вздыхаю, когда пульсирующая боль начинает утихать.

Предмет под тумбочкой привлекает моё внимание — желанное отвлечение от ноющего пальца.

Я наклоняюсь и просовываю пальцы под резное дерево, вытаскивая фотографию. Повернув её, я изучаю семью, стоящую в ярком саду с каменным фонтаном на заднем плане. Женщина с короткими светлыми волосами. Маленький мальчик с песочно-светлыми вихрами, стоящий рядом с Сампсоном, тем зверем, с которым я познакомилась раньше. Но взгляд задерживается на мужчине. Он поразительно красив. Золотые глаза и тёмно-каштановые волосы. Широкие плечи, натягивающие повседневную рубашку-поло, подчёркивающую подтянутые бицепсы. Губы сжаты в жёсткую линию.

Люциан.

Без шрамов.

Странно видеть его таким, словно я смотрю на запретное воспоминание. Забытый момент времени.

Несмотря на лёгкую улыбку женщины, сияющую улыбку мальчика, готового рассмеяться, серьёзные глаза Люциана не совпадают с солнечным настроением остальных. В том, как он смотрит на меня с изображения, есть ощущение, будто он пытается что-то сказать. Умоляет своего ничего не подозревающего наблюдателя.

Следующие пару минут я изучаю фотографию чуть внимательнее, проводя пальцем по его безупречному лицу, по его идеальной симметрии, и сосредотачиваясь на тьме за этими яркими глазами. Они могли бы быть любого цвета и такими же интенсивными, но золото ему подходит. Экзотично, почти. Да, именно так.

Я открываю ящик тумбочки и кладу фотографию в пустое место, где обычно лежит Библия.

Выключив лампу, я укрываюсь и поворачиваюсь лицом к высоким окнам, за которыми высоко стоит луна. Ветер воет, как и предупреждала Джулия ранее, словно сердитые ночные шёпоты бьются о стекло. Фантомное щекочущее ощущение в руке возвращается, и я снова чешу её. Но образ застревает в голове, отвлекая меня от жуткого подспудного чувства в этой комнате, в этом призрачном месте, где когда-то спала Амелия. Вид мучительно красивого лица Люциана, теперь испорченного тем, что с ним произошло, заставляет меня задуматься:что именно с ним случилось?

ГЛАВА 9

Люциан

Шестнадцать лет назад

Волны догоняют мою руку, когда я размешиваю воду в ванне и проверяю её температуру. Всего пару лет назад я не мог даже смотреть на воду такой глубины, чтобы моя грудь не леденела, а ладони не покрывались потом. Это было до того, как мой отец потребовал, чтобы я вступил в плавательную команду, и как-то мой соревновательный дух пересилил мои страхи настолько, что я выиграл соревнования и заработал медали.

Но, в конце концов, главная цель Гриффина Блэкторна никогда не заключалась в том, чтобы действительно помочь мне преодолеть мои страхи, как бы мне ни хотелось в это верить. Отец моего товарища по команде владел одной из крупнейших сетей продуктовых магазинов в стране, с которыми мой отец в итоге заключил партнёрство, и он использовал случайные соревнования как способ поговорить о бизнесе, притворяясь, что наблюдает, как я плаваю.

Я закрываю глаза, вспоминая моменты в пещере с Соланж, когда моя грудь горела от нехватки воздуха, а мышцы были напряжены от страха и возбуждения. Я сосредотачиваюсь на воспоминании о том, как её рука скользила вверх и вниз по моему члену, и как моё тело покалывало от прилива того, что, должно быть, было адреналином. Я много раз думал об этих моментах с тех пор.

Совсем раздетый, я ступаю в ванну, вода в которой намного теплее, чем холодная и солёная океанская, и моё тело напрягается от предвкушения того, что должно произойти. Дрочить в воде для меня не новость. Я делал это много раз в душе, но никогда не так. Как будто я говорю своему страху «пошёл нахуй» и кончаю, пока делаю это. Я задергиваю занавески, окружающие огромную круглую утопленную ванну, оставляя лишь щель света.

Тепло обволакивает меня, когда я погружаюсь в воду до плеч, и я выполняю несколько диафрагмальных вдохов, как мы делали перед тренировкой. Я привык задерживать дыхание на долгие периоды времени, и на этот раз я намерен использовать этот навык с пользой.

Я скольжу под поверхность воды, где мир приглушён и я один, и смотрю вверх на искажённые созвездия, нарисованные на круглом потолке, который повторяет диаметр ванны. Мой собственный тёмный мир.

Движения начинаются лёгкими и дразнящими. На этот раз я намерен растянуть удовольствие. Максимизировать кульминацию. Однако не проходит много времени, прежде чем мои яйца сжимаются, а первая волна адреналина пронзает меня.

Блядь, да.

Я представляю, как Соланж садится на меня верхом, держит меня под водой, пока ездит на моём члене. Каждая мышца становится твёрдой, жжение в груди усиливается. Я практически чувствую крошечные электрические разряды в мозгу, сигналы тревоги, требующие, чтобы я глотнул воздуха.

Я не делаю этого.

Кровь приливает к моему члену, когда я быстро дрочу, вода бурлит и волнуется, отражая хаос, который сейчас внутри меня. Наступает туннельное зрение. Я готов потерять сознание. Мне нужен воздух. Каждая клетка моего тела отчаянно нуждается в кислороде, который я намеренно удерживаю.

Мышцы напрягаются сильнее. Сильнее. Так, блядь, сильно. Я выгибаюсь от надвигающегося оргазма. Прохладный воздух там, где мой пах выступает из воды, пока я продолжаю поглаживать свою скользкую эрекцию.

Вспышка света за моими глазами совпадает с волной жара, проносящейся по моему телу, и струи горячей спермы бьют из головки моего члена. Я резко выпрямляюсь с хриплым вдохом. Мне не хватает воздуха, и я наклоняюсь над краем ванны, впиваясь ногтями в холодную плитку. Через частые поверхностные вдохи моё тело изо всех сил старается наполнить лёгкие, пока каждый вдох перестаёт быть тяжёлым и становится долгим и лёгким.

Ни капли сил не осталось во мне. Я так, блядь, расслаблен сейчас, что даже не могу представить, как сдвинусь с этого места. Смешок вырывается, пока я лежу, прижав голову к плитке.

Соланж была права. Ничто теперь не сравнится.

ГЛАВА 10

Исадора

Настоящее

Жар падает мне на лицо, яркий свет пронзает пустоту. Я хмурюсь и прикрываю глаза, отворачиваясь от открытого окна, через которое льётся солнечный свет. Часы рядом показывают без десяти семь, и я стону из-за небольшой недосыпанной минуты, однако не чувствую себя измотанной так, как обычно, когда просыпаюсь дома. Шея не затекла, как и спина — так, как это иногда бывает после сна на матрасе, похожем на картон, у тёти Мидж.

Такое ощущение, будто всю ночь я спала на облаках.

Зевая и потягиваясь, я переворачиваюсь в постели и выключаю будильник, который ещё даже не успел сработать. Я не помню, когда в последний раз просыпалась настолько расслабленной. Наверное, тогда, когда я поскользнулась на пирсе и упала на плечо. Врач дал тёте Мидж какие-то сильные тайленолы, которые вырубили меня на несколько часов, и, когда я проснулась, было ощущение, будто я спала несколько дней.

Я встаю с кровати, беру чистую одежду и иду в ванную. Запершись внутри, включаю воду для душа, давая ей нагреться, пока чищу зубы и пользуюсь нитью. Стоя перед зеркалом, я скрещиваю руки, чтобы снять футболку через голову, и бросаю её на пол рядом с собой. Возможно, дело в свете ванной, но шрамы на моих предплечьях кажутся ещё заметнее, чем раньше. Тонкие, крошечные линии, неровно расположенные — там, где я месяцами резала себя. Конечно, это было после того, что случилось. До этого я бы не дошла до такого уровня само-повреждений. Может, изредка один порез, просто чтобы сбросить напряжение, когда в школе становилось тяжело, но не так.

Мы просто немного развлекаемся.

Ты такая красивая.

Я закрываю глаза на непрошеную ложь, отдающуюся эхом в голове.

Нет, нет, нет. Не сейчас.

Никто не узнает.

Образы вспыхивают в мозгу, пока разум лихорадочно ищет какое-нибудь отвлечение.

Стиснув зубы, я качаю головой, и голос воспоминаний растворяется в

Люциан.

Я не могла перестать думать об этом. О нём. О том, каким я его тогда представляла, а не о том придурке, которого встретила в коридоре. Хотя, возможно, он всегда был таким. На фотографии он определённо не выглядел счастливым. На самом деле он выглядел очень несчастным.

Почти призрачным. Словно он умолял, чтобы его освободили.

Я быстро моюсь и вытираюсь, не утруждая себя укладкой или прихорашиванием волос. Кроме подводки для глаз время от времени, я почти не пользуюсь косметикой. Моя бронзовая кожа, как говорят, от отца, хотя я и понятия не имею, как он выглядел. У мамы никогда не было его фотографий, она никогда о нём не говорила — вообще, и тётя Мидж тоже. Каждый раз, когда я спрашивала о нём, получала короткий и сжатый ответ и ещё более быстрый перевод темы.

Мне никогда не было понятно, как мама могла так сильно его ненавидеть, что даже после его смерти, после того как его больше не было рядом, чтобы вызывать у неё отвращение, она всё равно не могла сказать о нём ни одного хорошего слова, но такова Дженни Куинн. Самая злобная, поверхностная и эгоистичная женщина, какую я когда-либо встречала.

Я быстро одеваюсь, затем иду вниз за чашкой кофе и чем-нибудь лёгким. Завтрак никогда не был моей сильной стороной, так что обжорский набор еды, ожидающий меня, когда я прихожу в столовую, оказывается неожиданностью.

Хосе, другой повар по сравнению с прошлым вечером, отодвигает мой стул, на губах у него растягивается лисья улыбка. Он так и не назвал мне своё имя — это просто то, что вышито на его форме, и когда я сажусь, он подмигивает, прежде чем провести пальцем по моей щеке.

О нет.

Я делаю всё возможное, чтобы придать лицу нейтральное выражение и не выглядеть полностью выбитой из колеи этим жестом, но этот парень напоминает мне главаря картеля — с его зачёсанными назад волосами и шевронными усами.

— Спасибо, — говорю я почти шёпотом, когда он уходит, всё это время не сводя с меня взгляда. Тётя Мидж всегда говорила, что моё лицо — магнит для неприятностей, притягивающий плохих парней, чьё воображение ограничено мозгом между их бёдрами.

Её слова, не мои.

Парни всегда вели себя со мной так — как волки, чьи намерения всегда кажутся прозрачными за широкими улыбками. Или, может быть, я просто в последнее время стала лучше это распознавать. К несчастью для Хосе, или как там его, я не так наивна, как Красная Шапочка, так что даже идеально заваренный кофе из френч-пресса, поставленный передо мной, не заслужит того внимания, которого он, по-видимому, ищет.

Дождавшись, пока он исчезнет из виду, я беру датскую булочку с изобилия еды и отодвигаю в сторону большую тарелку с яйцами, беконом и тостами, с горкой панкейков.

Кто, чёрт возьми, способен съесть столько за один присест? Будь я тётей Мидж, я бы запихнула всё это в один из многочисленных пластиковых пакетов Ziploc, которые она часто носит в сумке, на те редкие случаи, когда мы ходим в ресторан. Привычка, которой она известна в Темпест-Коув. Настолько, что официантки в одном ресторане часто оставляют для неё пакет прямо на столе.

Когда я допиваю последний глоток кофе, в столовую входит Джулия, закатывая глаза, пока подходит.

— Похоже, Хосе нашёл новый объект любви. Ты закончила есть?

— Да. Думаю, я не съедаю столько даже за неделю.

Покачав головой, она хватает кусок бекона и жуёт его, собирая многочисленные тарелки.

— Его мама, по-видимости, сказала ему, что самый быстрый путь к сердцу женщины — это чрезмерный завтрак, который один человек просто не в состоянии осилить.

С усмешкой я помогаю ей собрать

тарелки, наблюдая, как она соскребает фрукты и йогурт на ту же тарелку, что и яйца с панкейками.

— Жаль выбрасывать столько еды.

— Званые ужины — это худшее. Этим остатком можно было бы накормить целую деревню. Там, откуда я родом? Дрались бы за право доесть.

— Должно быть, тяжело было жить на улице.

— Зимы были самыми тяжёлыми. Приходилось почти всё время оставаться в приютах, просто чтобы согреться. Но Джеки с этим справлялась, — лёгкая улыбка озаряет её лицо, и я догадываюсь, что она говорит о своей дочери. — Она всегда просыпалась по утрам и спрашивала: «Мамочка, в какие приключения мы сегодня отправимся?»

— Ты, должно быть, скучаешь по ней, пока она в школе.

— Да. Но… у неё будет жизнь, которой у меня никогда не было. Она станет важной. Уважаемой. Блэкторн — уважаемое имя в такого рода местах.

Под «такого рода местами» она имеет в виду где угодно, только не Темпест-Коув. По сути, везде, где у людей столько же денег, сколько у Блэкторнов, и где их не ослепляют сплетни.

— Слушай, я проснулась ночью, и дверь была приоткрыта. Я забыла её запереть.

— Я не хотела тебя напугать. Просто иногда Люциан ходит во сне. В этом месте бывает не по себе, когда видишь, как он проходит мимо твоей спальни. Он выглядит как зомби или что-то в этом роде. Совсем не в себе.

— Значит, он полностью отключается?

— Однажды я окликнула его, не понимая, что он спит, — она ставит посуду на поднос, которым Хосе, должно быть, пользовался, подавая завтрак. — Он очень медленно повернулся и посмотрел на меня, словно решал, что делать, а потом пошёл дальше по коридору. Но от того, как он на меня посмотрел, у меня волосы на затылке встали дыбом.

— Звучит как что-то из «Экзорциста».

— Макаио думает, что ему снятся кошмары, из-за того времени, которое он провёл в психиатрической клинике, — она качает головой, отмахиваясь. — Не то чтобы я хотела сплетничать об этом. Забудь, что я сказала. Прости.

— Макаио, тот здоровяк?

— Телохранитель Люциана. — ямочки на её щеке, когда она пытается скрыть улыбку, подсказывают мне, что для неё он не просто телохранитель, но я не лезу с расспросами.

— В любом случае, лучше просто не открывать дверь.

— И запирать её, — я киваю в сторону тарелок, которые она сложила на поднос, еда перемешана в одну большую кучу. — Тебе нужна помощь с этим?

— Нет. Наверное, тебе

— А. Да, пожалуй, воздержусь.

— Тогда увидимся позже.

К тому моменту, как я добираюсь до лифта, уже почти половина девятого, и я надеюсь, что миссис Блэкторн выспалась достаточно и ей не понадобится ещё один дневной сон, потому что мысль о том, чтобы сидеть в комнате с куклами и пялиться в стены, настолько тягостна, что хочется выцарапать себе глаза.

Двери лифта открываются, и передо мной оказывается Рэнд, который, выходя из кабины, одаривает меня лишь половинной улыбкой.

— Надеюсь, вы хорошо спали?

— Да, спасибо. Лучший сон за долгое время.

— Очень хорошо. А ваш первый день с миссис Блэкторн?

— Без происшествий.

Какое преуменьшение.

— Я подумал, возможно, сегодня вы могли бы сводить её в музыкальную комнату. Ей бы очень понравилось послушать, как вы играете.

— Конечно, могу.

— Прекрасно. — Сложив руки за спиной, он поворачивается ко мне, когда я вхожу в лифт. — У Мастера сегодня важные встречи, так что лучше, чтобы Лаура не была в пределах слышимости. Она никогда не любила деловые разговоры.

— Я её развлеку.

Коротко кивнув, он уходит, а я нажимаю кнопку второго этажа. Двери открываются в знакомую комнату с куклами — ту самую, которую я после вчерашнего начала опасаться, — но глубокий, насыщенный смех, который я слышу, — хороший знак.

Я иду на звук и оказываюсь в самой роскошной спальне, которую когда-либо видела. Тёмная, богатая деревянная мебель с золотой отделкой, картины херувимов и богинь на стенах и потолках, пышная зелень, расставленная по всему просторному помещению. Пожалуй, единственная комната в этом месте, наполненная жизнью.

Рядом с Лаурой, сидящей в инвалидном кресле, стоит мужчина и даёт ей послушать сердце через стетоскоп.

— Ровное, как метроном, — он вынимает ушные наконечники и вешает прибор себе на шею. — За исключением лёгкого трепета, когда я коснулся вашей руки.

С кроткой улыбкой она делает вид, что отталкивает его.

— Ох, перестаньте, вы старый сердцеед, — её взгляд останавливается на мне в дверях, и она машет мне рукой. — Майкл, это моя нянька, Изабелла.

— Вообще-то Исадора, — я протягиваю ему руку, и, когда он наклоняется, чтобы поцеловать её, я прочищаю горло. Желание отдёрнуть руку дёргает мышцы. — Я её компаньон.

— Счастливая девушка. Я много лет хотел быть её компаньоном. Упрямая женщина до сих пор мне отказывает.

Порыв смеха вырывается у Лауры, и она прижимает руку к груди.

— Вы бесстыдник, Майкл.

— Вы, должно быть, врач?

Нахмурившись, он наклоняет голову.

— И с чего вы это взяли?

Очередной взрыв смеха — на этот раз от них обоих одновременно, заставляет меня чувствовать себя маленькой и глупой.

— Я просто подшучиваю над вами, дорогая, да. Я её давний врач и друг семьи. Доктор Пауэлл, — он бросает взгляд на часы и фыркает. — И боюсь, если я не прерву это прямо сейчас, опоздаю на следующий приём.

— Вы мне изменяете? — кокетливая трель в голосе Лауры болезненна для слуха, или, возможно, я просто не привыкла к таким играм. С тётей Мидж никто не флиртовал, даже рыбаки, которые месяцами в море. Не то чтобы она была непривлекательной женщиной. Думаю, в лучшие годы она была бы настоящей находкой, но она никогда не терпела такого поведения от мужчин.

— Вы же знаете, я предан только вам, леди Блэкторн, — как и со мной, он наклоняется и целует тыльную сторону её руки. — До следующей встречи.

— Я обязательно надену что-нибудь… приличное в следующий раз, — малиновый оттенок помады размазан в уголке её губ, а розовый румянец нанесён слишком низко на бледные щёки, словно она торопилась. — Больше никаких неожиданных визитов.

— Обещаю. И я передал Нелл новую формулу. Я отправил её сегодня утром забрать рецепт для вас.

— Превосходно.

Я натягиваю сдержанную улыбку, когда он проходит мимо, и, как только он выходит из комнаты, замечаю, что блеск в её глазах тут же тускнеет.

— Я хотела бы сводить вас в музыкальную комнату. Немного поиграть. Вам бы это понравилось?

— Не знаю, — она складывает руки на коленях и отводит от меня взгляд. — Пожалуй, мне лучше снова лечь в постель.

— Тогда без Шопена?

— Ты знаешь Шопена? — краем глаза она оценивающе смотрит на меня. — Мне в это трудно поверить.

— Что ж, думаю, вам придётся пойти со мной, чтобы убедиться, не так ли?

Резкий выдох вырывается у неё через нос, и она закатывает глаза.

— Если ты настаиваешь. А потом я хочу, чтобы ты уложила меня в постель.

Взявшись за ручки её инвалидного кресла, я внутренне стону при мысли об ещё одном длинном и скучном дне, проведённом за подсчётом её кукол.

ГЛАВА 11

Люциан

Настоящее

В отражении зеркала я поправляю галстук, пока Рэнд проводит деревянной щёткой для костюма по моим плечам и вниз по спине.

— Они отказываются переносить это? — спрашиваю я, дёргая манжеты рукавов.

— Боюсь, мы откладывали это слишком долго, Мастер. Они стали нетерпеливыми.

В лотке с украшениями, стоящем на столе рядом с зеркалом в полный рост, я перебираю немногочисленные кольца, включая отброшенное обручальное, и выбираю серебряный окисленный перстень-печатку с молью. Череп на её груди обозначает вид «Мёртвая голова».

Я надеваю его на мизинец и сжимаю руку в кулак.

— Похоже, когда речь идёт о деньгах, они всегда становятся нетерпеливыми.

— Вы знаете не хуже меня, дело не в деньгах. Им нужно подтверждение, что вы готовы занять место своего отца в этой организации.

— И что мне нужно сделать, чтобы это доказать? Чего я ещё не сделал, чтобы доказывать это им снова и снова?

— Ваше отсутствие их нервирует.

— Горевание сейчас уже ничего не значит?

— После двух лет? — он опускает взгляд на этот вопрос. — Простите меня, Мастер.

Ни для кого не секрет, что я питал мало любви к своему отцу, пока он был жив, и что я изо всех сил старался избегать как можно большего числа его деловых дел. Рэнд также прекрасно знает, что мне не по душе, когда кто-то оспаривает мой авторитет в этом вопросе.

— Я предоставил финансирование. Связи. — все обещания, которые мой отец настаивал, чтобы я выполнил, вплоть до того момента, как этот

— Им нужно ваше присутствие. Или, и я не хочу проявить неуважение, его отсутствие.

Простонав, я отхожу от зеркала и застёгиваю запонки.

— Им нужно на моё лицо смотреть? Тогда, возможно, стоит отказаться от масок. Это будет моим первым распоряжением.

— Люциан… — в голосе Рэнда звучит усталая изнурённость человека, которому пришлось усмирять два поколения Блэкторнов. — Они собираются раз в квартал. Речь всегда шла об укреплении союзов.

— Вот как? Значит, мы отошли от карнавального ебучего шоу к чему-то более респектабельному, так?

С шумным выдохом Рэнд отводит взгляд.

— Хотя я не согласен с решением вашего отца приглашать женских субъектов для общения на этих встречах, я всё же считаю, что в этом есть определённая обоснованность.

— Ты говоришь, что поддерживаешь цель, стоящую за этой группой?

Одна из черт Рэнда — он никогда не отвечает импульсивно, поэтому, когда он на мгновение смотрит в сторону, я знаю, что он обдумывает вопрос.

— Если это взаимовыгодно для обеих сторон, я не вижу в этом вреда. Это ничем не отличается от этих БДСМ-секс-клубов, и имей в виду, эти субъекты сами ищут группу, а не наоборот.

— Ты думаешь, я сам искал эту группу, когда меня на недели швырнули в тот адский институт?

— Конечно, нет. Но, с должным уважением, сэр, вы были несколько безрассудны в своих… стремлениях. Ваш отец счёл необходимым вмешательство.

— Вмешательство? Так он это называл? — спорить с Рэндом о том, что со мной произошло, бессмысленно. Он не знает подробностей моего пребывания там, наказаний, которые я лично пережил от их рук, и никогда не узнает. — Я видел, как человека избили почти до смерти, потому что сумма денег, которую он запросил, по мнению группы, этого заслуживала. Разница между БДСМ-секс-клубами и Schadenfreude сводится к желанию. Если бы им дали деньги без наказания, никто из них не выбрал бы пытки.

— Скорее всего, нет. Но, боюсь, в этом мире ничто не даётся бесплатно. Если хотите, мы можем устроить званый ужин вместо «карнавального ебучего шоу», как вы это красноречиво назвали.

Мысль о званом ужине была бы для меня формой пытки.

— Ты знаешь, как сильно я люблю светские мероприятия.

— Тогда маскарад. Мы наймём команду, чтобы немного оживить атриум.

— Если они отстанут от меня…

— Могу я говорить откровенно? — Рэнд никогда не имел в виду неуважение, даже в те моменты, когда бросал вызов моему авторитету.

— Говори.

— Они боятся, что ваша приверженность никогда не была такой же твёрдой, как у вашего отца и деда.

— Ну, они не ошибаются. Но в чём беспокойство? У меня не было выбора, когда я рос, с чего бы ему вдруг появиться сейчас? Потому что диктатура закончилась? Всё, что дала мне смерть моего отца — это те же чёртовы кандалы, которые он и каждое поколение с моего прадеда носили без исключения.

— Вы знаете, я понимаю, возможно, лучше, чем кто бы то ни был. Но это ваше наследие, Люциан. Если вы не хотите сохранять приверженность ради отца, сделайте это ради сына, которого вам так и не дали возможности вырастить.

— Я бы не подверг его моему проклятию. Я бы освободил его, дал бы ему выбор.

— И простите мою прямоту, но вы знаете не хуже меня, что организация никогда бы не позволила подобного.

Они хотят меня, потому что я знаю вещи. Тайны, ради сохранения которых они готовы убивать. Я знаю их лишь потому, что мой собственный отец посвятил меня в них. День, когда он представил меня их маленькому обществу, стал днём, когда он повесил мне на шею альбатроса.

— Вы, несомненно, были бы лучше отцом, чем ваш собственный. Но это больше не ваш выбор. Точно так же, как это больше не выбор вашего отца.

Странно слышать, как он уподобляет мою ситуацию смерти. Рэнд всегда, казалось, ставил организацию превыше всего остального. Я до сих пор не решил, было ли это его собственной волей или тем, что мой отец вбивал ему в голову все эти годы.

— Какая трагедия.

* * *

По пути в мой кабинет безошибочно узнаваемые звуки Шопена наполняют тёмный и унылый коридор, притягивая меня к атриуму. Заглянув из-за дверного проёма, я вижу свою мать в инвалидном кресле рядом с роялем, на котором новая девушка играет с утончённостью опытной пианистки. Подбородок приподнят, она, кажется, вовсе не следит за нотами, и, наблюдая за ней, я хмурюсь. Ни разу она не опустила взгляд на страницу и не потрудилась перевернуть следующую. Словно она заучила всё произведение наизусть, нота в ноту.

— Мне сказали, что она не умеет читать ноты, — голос Рэнда за моей спиной прерывает мой взгляд, и я оглядываюсь, замечая, как он вытягивает шею, чтобы подсмотреть. — Поразительная способность, не так ли?

Снова обращая внимание на неё, я не утруждаю себя ответом, слишком сосредоточенный на влажности её волос, будто она не стала сушить их после душа. На том, как эти длинные чёрные пряди ниспадают на её стройные плечи и обрамляют тёплое сияние её лица, явно тронутого солнцем. Наполненная юностью, она прекрасна, даже не стараясь. Завораживающе.

Рядом с ней моя мать сидит, склонив голову, с закрытыми глазами, впитывая каждую ноту — так, как она часто делала, когда я играл для неё. В отличие от моего отца, который высмеивал мою любовь к фортепиано, она поощряла её, часто просила меня играть, пока подрезала свои цветы или сидела, попивая чай. Единственная по-настоящему близкая связь, которая у меня когда-либо была с матерью.

— Нам не следует заставлять их ждать, Мастер.

— Нет. Не следует. Давай покончим с этим ебаным шоу.

Я краду ещё один взгляд на девушку — на то, как она покачивается, когда играет, словно ноты проходят через неё к клавишам, как по проводнику. Она открывает глаза и направляет взгляд на меня. На одно краткое мгновение вспышка смущения разогревает моё лицо, и я отворачиваюсь, как школьник, пойманный за подглядыванием в окна.

* * *

Встреча с теми, кого я называю Чёрными костюмами, или председателями Коллектива Schadenfreude — это всегда представление для публики. Основанная много поколений назад, цель организации по сути сводится к извлечению власти, денег, развлечений и статуса из чужого несчастья, хотя они, без сомнения, нашли бы куда более красноречивый и

— Господа. — я направляюсь к двум пожилым мужчинам, ожидающим меня на стульях перед моим столом. Оба в чёрных костюмах, они напоминают мне старых итальянских мафиозных донов, хотя их роль в общей схеме вещей куда менее значительна. Это всего лишь посланники.

— Люциан, рад тебя видеть. — Доминику, должно быть, уже за семьдесят, и он практически вырос вместе с моим отцом. Я всегда его любил, но никогда не доверял. — Спасибо, что нашёл время встретиться с нами. Как поживает твоя мать?

— Прекрасно.

Он слегка переводит внимание влево, туда, где за моей спиной стоит Рэнд.

— А ты, Рэнд? Как ты?

— У меня всё хорошо, Доминик, спасибо.

Другой парень, Луис, в основном здесь для моральной поддержки, потому что на этих встречах он редко говорит хоть что-нибудь. Вместе они — безвредное раздражение, но такое, которое представляет одних из самых влиятельных людей в стране, так что, хотя сама идея встречи с ними примерно так же увлекательна, как пересчитывать волосы на моих яйцах, усилие быть вежливым того стоит.

Я пожимаю им обоим руки — на каждой тот же перстень-печатка, что и у меня — и обхожу стол к своему креслу. Рэнд, как обычно, стоит в стороне. Сколько бы раз я ни предлагал ему сесть на этих встречах, он всегда вежливо отказывается. Так что я перестал спрашивать.

— Чем могу быть полезен? — холодная кожа упирается мне в спину, когда я откидываюсь в кресле.

— У нас был запрос в отношении группы. Кто-то выразил интерес к вступлению.

Schadenfreude — не та группа, на которую натыкаются в Facebook или вроде того. Поколениями она оставалась в тени, ниже радара, тайным обществом, чьи члены — одни из самых состоятельных людей в мире. Запрос — это серьёзно.

— О? И в чём характер его интереса?

— Собственно, поэтому мы здесь. Это, к слову, ваш бывший тесть.

— Патрик Бойд? — из всех возможных грёбаных вариантов.

— Он самый. Он расспрашивает. И, откровенно говоря, делает это слишком шумно.

— Как он узнал?

— Очевидно, он узнал о нас от твоего отца, который познакомил его с Томасом, и теперь он появляется на его рабочем месте с расспросами о Schadenfreude.

Господи Иисусе. Томас — высоко уважаемый хирург, активный член группы с одними из самых впечатляющих связей, включая ближневосточного короля, который однажды нанёс особый визит в больницу, где тот работает.

— Мы считаем, что его мотивы могут быть исключительно политическими. — в неодобрительном тоне Доминика звучит именно то, чего я ожидал. Группа, как правило, косо смотрит на запросы от тех, чьи намерения не совпадают с их философией.

— Так и есть. Ему нечего делать, ища членства. — я быстро бросаю взгляд на Рэнда, чьё лицо остаётся невозмутимым, словно он и не слушает.

— Возможно. Но, как ты знаешь, мы любим сохранять открытость к тем, у кого сильные союзы.

Сильные союзы. Мужчина утратил благосклонность публики после скандала с участием юной подростка, которой он, по всей видимости, заплатил за секс. Он утверждал, что впал в тяжёлую депрессию после смерти Амелии, что и подтолкнуло его немного сойти с ума. Впоследствии его жена ушла от него. Полагаю, он пытается восстановить свои союзы.

— Поверь мне, его союзы нам не нужны.

— Ну, откровенно говоря, Люциан, нас немного беспокоит направление, в котором всё движется с тех пор, как не стало твоего отца. Упокой Господь его душу.

К сожалению, я сомневаюсь, что душа моего отца с Богом.

— Вам не о чем беспокоиться, Домин…

— У тебя просто нет того же присутствия, что было у твоего отца, а это плохо для раппорта. — он вскидывает руки, перебив меня. Парень носит слуховой аппарат размером с Калифорнию, так что я не могу слишком злиться. — Люди начинают забывать, кто здесь главный. Начинают делать всё по-своему. Я понимаю, что в наше время всё иначе, но в моём поколении бизнес делался лицом к лицу. Рукопожатия скрепляли сделку. Зрительный контакт означал уверенность. Самоуверенность.

Или сильное желание кого-нибудь убить.

— Я понимаю. Мы с Рэндом как раз обсуждали званый ужин…

— Мы подумали, может, тебе стоит устроить вечеринку или что-то в этом роде. Сборище. Пригласить крупных игроков. Пусть пообщаются. У нас давно такого не было… ну, если быть откровенным, очень давно.

Это его любимое выражение. Если быть откровенным. К концу этой встречи я буду готов убить откровенность.

— Маскарад? Как вам?

— Точно. Что-нибудь изысканное. Может, пригласить женщин. — иными словами, проституток, чтобы развлекать женатых мужчин, пока их жёны остаются дома, потому что даже они не знают о существовании этой группы. — Я хочу, чтобы ты пригласил Бойда. Посмотрим, как он себя поведёт. Сделаем собственные выводы на основе наблюдений. Как мы всегда и делали.

— Разумеется. — я не могу выдавить из себя больше, чем кривую улыбку, но это не имеет значения. Шрамы на моём лице делают меня хмурым даже тогда, когда я не хмурюсь.

— Впредь я бы попросил, чтобы ты встречался с нами на более регулярной основе. Держал нас в курсе, как идут дела. Кстати, как бизнес?

На данный момент я лишь выполняю роль председателя семейной судоходной компании, и мои встречи там редки. Основную часть дня занимают другие обязательства — такие, как эти. Мелочи, которые мой отец свалил на меня, когда сыграл в ящик.

— Хорошо. Выше, чем в прошлом квартале. — та же фраза, что я использую на каждой встрече, чтобы избежать часового разбора финансов Blackthorne Enterprises. Коротко и ясно.

— Великолепно. Именно это мы и любим слышать.

— Что ж, господа, не хочу торопить события, но у меня есть другие встречи…

— Мы уверены, что у тебя сегодня есть другие встречи, так что не будем больше отнимать твоё время.

Натянутая улыбка приводит в движение мышцы моего лица, пока я киваю.

— Спасибо.

Оба мужчины поднимаются на ноги и снова протягивают руки.

— Пусть Рэнд сообщит нам детали званого ужина.

— Так и сделаю. Спасибо, что нашли время встретиться со мной.

Он резко кивает, и оба выходят из моего кабинета. В тот момент, когда двери лифта закрываются, я откидываюсь в кресле и закидываю ноги на стол.

— Я хочу встречу с Бойдом. Как можно скорее. — странно, что он не пришёл ко мне с этим сразу,

— Я немедленно всё устрою. — Рэнд поправляет стулья, оставленные перед моим столом.

— Что касается этого маскарадного ужина… — Я провожу рукой по лицу, задерживаясь на глазах, чтобы потереть их. — Ну и представление это будет.

— Я займусь деталями и привлеку команду для работы над атриумом. А пока подберём вам смокинг и маску. — Он прочищает горло, сцепив руки за спиной. — Мне подобрать вам спутницу на вечер?

— Нет. — Я сжимаю переносицу. — Абсолютно нет.

— Прошу прощения за вмешательство, Мастер, но, возможно, их успокоит, если они увидят вас с… дамой. Вдова Ланкастер интересовалась вами.

— Ланкастер? — я опускаю руку с лица, хмурясь. — И в чём их беспокойство? В том, чтобы я был женат? Возможный наследник трона дерьма Блэкторнов, за которым они смогут наблюдать всю его жизнь? Пусть думают что хотят. Я не собираюсь жениться на какой-нибудь отчаявшейся женщине, которая на десять лет старше меня и стремится обеспечить себе будущее членство в загородном клубе. Я уже был в одном браке по расчёту.

— Понимаю. Всего лишь предложение. Я приступлю к этим планам.

— Рэнд? Сколько лет, ты говорил, компаньонке моей матери?

Он поднимает брови, словно вопрос застал его врасплох.

— Исадора? Ей девятнадцать, согласно досье.

Молода.

— Почему ты выбрал именно её?

— Во время телефонного интервью она показалась мне приятной, общительной и, ну… прошу прощения за прямоту, почти полной противоположностью вашей матери.

Я с неуклюжим фырканьем киваю.

— Истинная правда.

— Несмотря на внешность, она на самом деле весьма умна и хорошо разбирается в музыке и литературе, которые, похоже, нравятся вашей матери.

Закатив глаза, я качаю головой.

— Репертуар бесполезных любовных романов и устаревших композиторов.

— Именно. У вас уже была возможность с ней познакомиться?

— Мельком. Мы столкнулись прошлой ночью. Похоже, дерзкая. — я не утруждаю себя тем, чтобы добавить, что её смелое поведение показалось мне в некотором роде забавным, как если бы поддразнивать кошку, чтобы она выпустила когти. И экзотически привлекательной тоже — это я оставляю при себе.

— Странно. У меня такого впечатления не сложилось вовсе.

— Ну, не в первый раз я вытаскиваю из людей лучшее.

— И я уверен, её дерзость была встречена вашим неизменным обаянием. — в его честь, он опускает взгляд и улыбается.

Я усмехаюсь на это замечание, вытаскивая из внутреннего кармана пиджака портсигар с самокрутками.

— Боюсь, нет.

Прежде чем я успеваю схватить Zippo со стола, Рэнд уже рядом со мной, пламя готово.

— Я бы хотел дать ей шанс. Бог свидетель, ваша мать не была восприимчива, ну… ни к одной из компаньонок, которых мы приводили. Воспитанным и образованным. Исадора молода, но она другая. И пока что ей удаётся удерживать вашу мать вне постели дольше, чем кому-либо из остальных.

Прошло несколько недель с тех пор, как я в последний раз видел мать вне её комнаты. Хотя это и облегчило избегание её, мысль о том, что она чахнет там, гложет мою совесть.

Прощение никогда не было моей сильной стороной, но она всё же моя мать, независимо от нашей истории.

— Что ж, будем надеяться, что новая девушка приживётся. А пока, полагаю, у нас есть вечеринка, которую нужно спланировать.

— Я знаю, что званые ужины всегда вызывали у вас тревогу, но думаю, это правильный шаг.

— Без сомнений. Я повышу тебе жалованье, если ты найдёшь мне костюм, который сделает меня невидимым.

— Кажется, это называется «обыденность», сэр, и, к сожалению, вам она не к лицу.

С лёгким смешком я наклоняюсь вперёд и стряхиваю пепел с сигареты.

— Вижу, ты всё равно пытаешься заработать прибавку.

— Всегда нужно стремиться.

ГЛАВА 12

Люциан

Шестнадцать лет назад

Я ненавижу званые ужины.

Зажатый между моей матерью и недавно вышедшей замуж Дарлой Ланкастер, я бы лучше предпочёл сидеть между двумя стоматологами, делающими мне лечение корневых каналов по обе стороны лица без новокаина. Дарла наклоняется, показывая моей матери бриллиант в пять карат, оттягивающий её безымянный палец, и моя мать ведёт себя так, будто это самое впечатляющее, что она когда-либо видела.

Надо отдать моей матери должное — она умеет играть в эту игру лучше любой женщины в этой комнате. Если бы не это, я уверен, мой отец не стал бы с ней возиться.

Не то чтобы новый супруг Дарлы был чем-то примечателен. Парень вдвое старше её и, несмотря на деньги, которыми он любит хвастаться, он так и не удосужился удалить огромную бородавку с носа, из-за которой получил прозвище Тролль Ланкастеров.

Когда что-то обхватывает моё бедро, я напрягаюсь и ловлю лукавую ухмылку на лице Дарлы, пока она продолжает беседовать с моей матерью. Пока она тараторит о своей свадьбе, ведя рукой всё выше по моему бедру, моя мать сидит с другой стороны от меня, ничего не замечая.

— Я не могу дождаться дня, когда Люциан заинтересуется девушками.

— О… — рука Дарлы скользит обратно вниз. — Он… гей?

Я открываю рот, чтобы ответить, но мать отвечает за меня.

— О боже, нет. Он просто ещё не нашёл подходящую девушку.

Чёрт побери, я ненавижу, когда они говорят обо мне так, будто я не сижу между ними, пока одна из них меня лапает.

Я поворачиваюсь в кресле и замечаю Соланж, стоящую в стороне, готовую убрать тарелки, наполнить бокалы — всё, что от неё потребуется. Она скользит взглядом ко мне, лишь на мгновение, и внезапное сжатие в животе застает меня врасплох.

Мне не следует так к ней относиться. К прислуге, как называет их моя мать. Мы договорились встретиться позже вечером в пещере, и чем скорее закончится этот приём, тем быстрее мы сможем улизнуть вместе.

Рука Дарлы снова скользит по моему бедру, сжимая слишком близко к растущей эрекции, за которую, я уверен, она с радостью присвоит себе заслугу. Прочистив горло, я выпрямляюсь в кресле, спуская её руку к своему колену.

— Мэр Бойд! Так рада вас видеть! — поднимаясь со своего места, моя мать встаёт, чтобы поприветствовать ещё одного гостя ужина, и, когда она толкает меня локтем, мои плечи опускаются, и я следую её примеру. Впервые я не против сыграть вежливость, если это уберёт руки этой женщины с меня.

Рядом с мэром Бойдом,

Без сомнения, моя мать думает о том же самом, когда берёт девушку за руки, вытягивая их, чтобы получше рассмотреть её платье.

— Боже, какая прелесть! Посмотри на это платье, Люциан, разве оно не великолепно?

Оленьи глаза девушки останавливаются на мне, её улыбка становится скромной, а щёки заливает румянец.

— Это моя дочь, Амелия. — Мэр Бойд кладёт руку девушке на плечо, и я замечаю лёгкое дёрганье её руки. — Её мать сегодня вечером почувствовала себя плохо, так что она любезно решила быть моей спутницей на этот вечер.

— Амелия, это мой сын. Люциан. — ещё один толчок — знак от моей матери сыграть роль, к которой меня приучали с тех пор, как я стал достаточно взрослым, чтобы пожимать руки и целовать костяшки.

— Приятно познакомиться, Амелия.

— Не так много энтузиазма, Люциан. — моя мать посмеивается, но я знаю лучше. Это предупреждение, что я недостаточно стараюсь. — После ужина, возможно, ты покажешь Амелии владения. Прогуляешься с ней по саду.

— Мне бы это понравилось. — в очередной раз глаза девушки сверкают, как у хорошо воспитанной дочери политика.

— Конечно. — я не могу заставить себя изобразить энтузиазм, которого от меня ожидает мать, но в то же время всего две недели назад я лечил синяк под глазом за свою дерзость.

— Отлично. А теперь, в какой школе ты учишься, Амелия? — это приём, который моя мать выработала за годы. По школе, в которой учится чей-то сын или дочь, она может оценить, сколько у человека денег и влияния, и, без сомнения, сейчас она читает мэра Бойда, как один из многочисленных любовных романов в мягкой обложке, которые она проглатывает за неделю в своей гостиной.

— Мы, эм… выбрали государственные школы. Я подумал, что это поможет наладить контакт с местными, если дочь их мэра учится в тех же школах, что и их дети.

— Разумеется. — даже её самая лучшая улыбка не может скрыть отвращение, звучащее в её голосе.

Мне приходится сдерживать фырканье, застрявшее в горле. Внезапно Амелия Бойд становится моей матери не так уж интересна, а это значит, что в моих глазах она поднялась на ступеньку выше.

— Я найду тебя после ужина.

Улыбка на её лице открывает идеальные зубы, которые, без сомнения, прошли немало ортодонтической работы. Мы снова усаживаемся есть, и между рукой Дарлы на моём бедре, застенчивыми взглядами Амелии и чувственными, ревнивыми взглядами Соланж я готов, к чёртовой матери, разнести это заведение к тому моменту, как подают десерт.

— Люциан настоящий спортсмен! — с воодушевлением говорит Дарла рядом со мной, пробравшись рукой вверх по моей ноге так, что костяшки её пальцев дважды задели мои яйца. — Он унаследовал это от тебя или от отца?

— О боже, Гриффин никогда не занимался спортом в школе. А вот я, напротив, крутила булаву в гимнастике до выпускного года.

— Вы были гимнасткой? — говорит мэр Бойд с противоположной стороны стола, поднося бокал вина к губам. — Поразительно.

— Да, я несколько лет занималась спортивной гимнастикой.

Рядом с моей матерью мой отец стискивает челюсть, глядя на мэра Бойда, но, похоже, заглушает все мысли, кружащиеся у него в голове, долгим глотком напитка. Он поднимает пустой бокал, и Соланж бросается вперёд, наполняя его вином.

— Моя булава до сих пор висит в гостиной. Иногда я снимаю её, чтобы проверить, не разучилась ли я, — с усмешкой моя мать делает глоток вина, глядя поверх бокала тем самым кокетливым взглядом, который, я знаю, гложет самолюбие моего отца. — Мне, может, и сорок два, но я могу сделать мостик, как будто это пустяк.

— Серьёзно? — Бойд прочищает горло. — Вы полны сюрпризов, леди Блэкторн.

— Прошу. Зовите меня Лаура.

— Талант в вашей семье… невероятный. — Дарла обхватывает меня, и я резко выпрямляюсь, накрывая её руку своей и с трудом сглатывая, когда эрекция, предназначенная для Соланж, даёт о себе знать.

Моя мать не могла бы быть более слепой, даже если бы была глухой и с завязанными глазами.

— Вы слышали, как Люциан играет на пианино?

Боже. Нет. В тот момент, когда я встану из-за этого стола, лучшая половина Новой Англии будет знать, что я стою с эрекцией. Явно навеселе, моя мать продевает руку под мою и тянет.

— Пойдём, пойдём в атриум послушать, как он играет.

— Мы не пойдём в атриум. — голос моего отца несёт в себе всё раздражение этого вечера, и, впервые, я рад, что он подал голос. — Мой сын балуется пианино, но он не Моцарт. Определённо не стоит ради этого поднимать с места целый званый ужин.

— Он очень хорошо играет, Гриффин, ты просто никогда не находил времени это заметить.

— Я замечаю больше, чем ты думаешь, Лаура. — он, без сомнения, весь вечер замечал интерес мэра Бойда. Трудно не заметить его щенячье восхищение моей матерью.

— Полагаю, да. Тебе ведь не потребовалось много времени, чтобы узнать имя прислуги.

Мой взгляд перескакивает на Соланж, челюсть которой напряжена, выдавая фальшивую улыбку, приклеенную к её лицу.

— Кто-то должен относиться к ним так, будто они больше, чем домашние питомцы.

Моя мать отпускает меня и тянется к своему бокалу, покачивая головой с безрадостным смешком.

— Уверена, что так.

— Что ты играешь? — спрашивает Амелия с противоположной стороны стола.

Все взгляды снова устремляются на меня, и на долю секунды я ненавижу Амелию Бойд за то, что она поставила меня в такое положение.

— Многое.

— Многое, — насмешливо повторяет мой отец. — Видите? Никакой не Моцарт.

— Ты прав. Я предпочитаю Бетховена, отец. В нём есть структурное совершенство Моцарта, но больше эмоций.

Я замечаю дёрганье в глазу моего отца и уверен: если бы мы не сидели в комнате, полной представителей высшего общества, он бы уже отвесил мне пощёчину.

— Я бы с удовольствием послушала, как ты играешь. — Амелия опускает голову, но поднимает глаза на меня. — Ты проводишь меня в атриум.

Бросив быстрый взгляд на мать, которая, без сомнения, впитывает оскорбления отца, собирая материал для завтрашней

* * *

Я иду впереди по коридору к атриуму, не утруждая себя тем, чтобы оглянуться на Амелию. Я согласился на это не ради неё, а чтобы, чёрт возьми, выбраться из той удушающей комнаты.

— Тебе так повезло жить в замке. Как принц.

Отвечать ей нет никакого смысла. Что бы это ни было, это всего лишь показуха — с её стороны, как и с моей. Я уверен, отец натаскивал её перед приездом, так же как моя мать продолжает инструктировать меня перед каждым светским мероприятием.

— Ты, эм… ты учишься в частной школе?

С фырканьем я бросаю на неё быстрый взгляд. Господи, я думал, она поймёт намёк, что, оказавшись вдали от родителей, ей не обязательно продолжать этот цирк.

— Частный репетитор. Меня выгнали из школы.

— Правда? За что?

— За то, что я сжёг диван директора.

Услышав её смешок за спиной, я изо всех сил стараюсь скрыть улыбку, вспоминая, как мы с Джудом сидели в его кабинете на следующий день. Вину, разумеется, взял на себя я. Мой отец может быть ублюдком, но отец Джуда — ублюдок с вишенкой, чёрт возьми, на торте.

— Это круто.

— Круто? Меня отчислили. Теперь я застрял здесь, пока не закончу обучение.

— Ну… это того стоило?

Пытаться скрыть улыбку бессмысленно, когда я вспоминаю взбешённое выражение лица директора. Ублюдка, который в начале года предупредил меня, что то, что я Блэкторн, не делает меня невосприимчивым к адскому пламени, которое он поднимет, если я буду ему пакостить. Позже я узнал, что диван в его кабинете был своего рода сувениром из его студенческих лет, подарком от братьев по братству. Так что я напихал собачьего дерьма в бумажный пакет, поджёг его и бросил на диван.

Да. Это того стоило.

— Наверное, да. — я останавливаюсь перед атриумом и прислоняюсь к дверному косяку. — Ты ведь знаешь, что тебе не обязательно это делать? Нам не обязательно это делать. Мы можем просто посидеть здесь, пока вечеринка не закончится.

— Я хочу услышать, как ты играешь. Если только ты не врал.

— Ладно. — признаю, эта девушка немного интереснее, чем я о ней думал.

Я сажусь за пианино, а она устраивается напротив меня на одном из немногих стульев в комнате. В тот момент, когда мои пальцы касаются клавиш, всё вокруг исчезает. Мой отец. Моя мать. Этот тупой чёртов званый ужин. Я будто плыву под водой, ноты вокруг меня, пульсируют во мне, пока я выколачиваю Les Adieux на клавишах, выплёскивая в музыку всё раздражение этого вечера. Я так поглощён произведением, что не сразу замечаю, что Амелия сидит рядом со мной, пока её рука не ложится мне на колено.

Я прекращаю играть, и именно тогда понимаю: для неё это не было политической игрой. Она здесь ради чего-то другого.

— Твоя мать была права. Ты действительно очень хорош. — прежде чем я успеваю её остановить, она наклоняется и прижимает свои губы к моим.

Это поцелуй, которого я не хотел и о котором не просил, и всё же я не могу удержаться и целую её в ответ. Я списываю это на злость, бурлящую во мне. На всплеск адреналина, вызванный моими родителями и тревогой этого вечера. Я прерываю поцелуй, отворачивая лицо от неё.

— Прости, мне не следовало этого делать.

— Я не жалею, Люциан Блэкторн. Более того, я намерена поцеловать тебя когда-нибудь снова.

* * *

В доме тихо, последний гость ушёл примерно полчаса назад. Как обычно, мой отец будет в библиотеке, потягивая свой шотландский виски, пока наконец не отключится и не заснёт на диване. После сегодняшних событий я подозреваю, что он уже без сознания, но чтобы убедиться, что он не застанет меня крадущейся по дому и не решит выместить на мне свою злость, я направляюсь к библиотеке. Звуки эхом разносятся по коридору. Мой отец что-то бормочет тихо, перекрываемый отчётливо женским голосом. Когда я подхожу, женский голос переходит в мягкие стоны. На мгновение я замираю, думая, что это моя мать, но потом слышу, как она говорит, — акцент густой. Она вскрикивает, и я выглядываю в щель двери, чтобы увидеть Соланж голой, согнутой над подлокотником дивана. Её запястья связаны верёвкой, которая натянута через мебель и уходит из моего поля зрения. Мой отец стоит позади неё, держа в одной руке мамин жезл, в другой — свой напиток.

— Мне сорок два, и я могу делать мост, как никто другой, — издевается он, прежде чем сделать глоток. Соланж хихикает, выгибая шею, чтобы посмотреть на него.

— Она гибче меня?

— Давай проверим.

Он толкает жезл в неё, и при её первом стоне похоти волна отвращения переворачивает мой желудок. Сжав кулаки, я заставляю себя уйти, пока отец продолжает трахать Соланж маминым старым жезлом.

— В следующий раз, когда она захочет проверить, осталась ли у неё гибкость, от него будет пахнуть твоей пиздой.

Соланж снова стонет и кусает губу.

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Трахни меня так, как никогда не трахал её.

С яростью, бьющей в жилах, я ухожу.

ГЛАВА 13

Исадора

Настоящее

— Что мне сыграть дальше? — сложив руки на коленях, я сижу за пианино, ожидая, когда миссис Блэкторн перечислит следующее произведение.

— Как ты запомнила музыку? — будь то по натуре или намеренно, в её тоне всегда присутствует подозрительная нотка.

— Тётя сыграла её для меня один раз, а я слушала.

— Твоя тётя играет на пианино?

— Нет. Она включила её фоном, пока я делала домашнее задание. Она где-то прочитала, что классическая музыка делает умнее, или что-то в этом роде.

Её глаза сужаются, когда она постукивает пальцем по книге, лежащей у неё на коленях.

— Ты услышала её один раз. И запомнила.

— Да. Я, эм… — я жестом указываю на голову, пытаясь вспомнить слово, которым мой консультант это называл. — У меня есть своего рода дар. Скорее проклятие. Я не могу слушать песню, чтобы у меня не двигались пальцы.

Мысль о том, как это должно выглядеть со стороны, заставляет меня усмехнуться, но, судя по суровому выражению, по-прежнему

Эту женщину будет невозможно расколоть.

— Так почему ты работаешь здесь, если у тебя такой поразительный дар? — говорит она так, будто это вовсе не дар.

— Вы мне не верите, даже после того, как я только что сыграла это для вас?

— На разучивание этого произведения у тебя могли уйти месяцы, годы. Ты утверждаешь, что услышала его один раз. Я много лет преподавала игру на пианино. Я знаю, что возможно, а что — нет.

— Хотите, я сыграю что-нибудь ещё?

— Я настаиваю.

— Хорошо, тогда… — развернувшись обратно к пианино, я ставлю пальцы на первую ноту «Лета» Вивальди. Хотелось бы мне знать разницу между лёгкими и сложными произведениями, но для меня они все одинаковы. Их отличает друг от друга лишь та музыка, на которой мои пальцы спотыкаются. В первый раз, когда я услышала это, я закрыла глаза, представляя каждый свой удар в спазматической скорости, и могла представить каждый звук от каждой клавиши, к которой прикасалась. Я не имею ни малейшего понятия, какую стандартную ноту я играла, диез это был или бемоль. Я знала только звук, и когда мои уши слышали его, мои пальцы жаждали найти его.

Мой учитель музыки иногда играл со мной, ускоряя мелодию, чтобы посмотреть, повлияет ли это на мою способность копировать. Не из зависти или злости к моему таланту, а чтобы проверить мои возможности. Независимо от скорости или темпа, я каждый раз улавливала последовательность клавиш.

На последней ноте я оставляю пальцы на клавишах и улыбаюсь. Не для миссис Блэкторн, а из-за того, как быстро я вспомнила произведение, которого не слышала много лет. То самое, которое мой учитель музыки играл фрагментами, чтобы посмотреть, смогу ли я собрать его в голове в одну цельную мелодию.

— Вивальди. Одно из более сложных произведений.

Для женщины, чей разум не всегда надёжен, у неё, безусловно, бывают поразительные интуитивные моменты, когда дело касается музыки и кукол.

— Моему Люциану нравилось играть для меня. Он был очень хорош, — глядя куда-то вдаль, она приподнимает уголки губ в улыбке. — Он, разумеется, знал ноты.

Остановившись, она склоняет голову, и её выражение лица твердеет в хмуром взгляде.

— Его отец ненавидел это. Считал это слабостью нашего сына. — с фырканьем она качает головой. — Ты только представь. Такой уровень концентрации и сосредоточенности ума требуется, чтобы играть эти сложные произведения, а он считал это слабостью.

— Жаль. Я всегда хотела научиться нотам.

— Разве в школе не было кого-нибудь, кто мог бы тебе их показать?

— Мой учитель музыки, но сама мысль о том, чтобы оставаться с ним наедине после школы, вызывала у меня мурашки.

Лёгкая улыбка изгибает её губы.

— Забавно, как мы лишаем себя чего-то из-за собственных страхов, не так ли?

Впитывая её слова, я некоторое время сижу молча.

— Вы преподавали игру на пианино. Не могли бы вы научить меня?

— Боже, нет. Мои дни преподавания пианино давно прошли. У меня больше нет к этому интереса. — её хрупкие пальцы поднимаются, и она чешет подбородок. — Люциан наверняка всё ещё помнит. Он мог бы научить тебя.

Похоже, она снова потеряла рассудок, если думает, что я попрошу её сына давать мне уроки игры на пианино.

— Неважно. Это не обязательно.

— Ты тоже боишься Люциана?

— Нет, я просто… я знаю, что он занятой человек. Я уверена, у него нет времени на уроки пианино.

— У него есть время трахать прислугу. Уверена, он сможет выкроить час-другой, чтобы показать тебе несколько нот на пианино.

От её комментария под моей кожей змеёй проползает вспышка дискомфорта, и я ловлю себя на том, что задаюсь вопросом, кого именно из прислуги он трахает. Джулию? Или одну из других служанок, которых я видела снующими тут последние два дня?

— Даже с половиной изуродованного лица он всё равно умудряется очаровывать дам.

Возможно, тех, кого он привлекает. В голову приходит образ, который я нашла прошлой ночью, и как бы мне ни хотелось спросить её, что с ним случилось, я понимаю, что с Лаурой нужно быть осторожной и воспринимать каждый вопрос как возможный триггер.

— Значит, он всегда умел обращаться с женщинами?

— Боже мой, — закатив глаза, она ёрзает в кресле. — В школе они буквально не давали ему прохода. Он учился в школе для мальчиков, но рядом был и сестринский кампус, и те девочки… — она качает головой. — Никакого стыда. Присылали ему записки с описанием того, что они фантазируют делать с ним. Я нашла одну в его школьной сумке в начале второго года обучения. Девушка, утверждавшая, что обожала его с начальной школы. Респектабельная дочь генерального директора банка. И всё же она описывала зависимость, которую у неё развилась к… занятиям определёнными вещами, думая о нём. Отвратительно.

Часть меня хочет усмехнуться, в то время как другая часть чувствует, будто её слова каким-то образом адресованы мне, хотя я не имею никакого отношения к её сыну.

— Иногда… человеку просто хочется, чтобы его заметили.

— По неправильным причинам.

— Конечно.

— Некоторых он игнорировал. Другим, я уверена, потакал. Мальчики есть мальчики и всё такое. Он был красив, спортивен, и не имело значения, какого они были возраста — женщины просто тянулись к нему.

— Он когда-нибудь любил? — я не знаю, почему задаю эти вопросы. Мне не следовало их задавать, но я заснула с образом его лица, его печального, мрачного лица, и не могу перестать думать об этом.

— Люциан любит настолько, насколько он способен. Будь то час, день или неделя. Но я не думаю, что какая-нибудь женщина когда-нибудь будет владеть его сердцем полностью. Ближе всего к этому был его единственный сын.

Некоторое время я изучаю её, чтобы убедиться, что при упоминании Рорка она не соскользнёт в очередную галлюцинацию, затем киваю и встаю с пианинной скамьи.

— Не хотите пойти прогуляться или что нибудь в этом роде?

После лёгкого стука Джулия появляется в дверном проёме, выпрямляя осанку, когда Лаура поворачивается к ней лицом.

— Прошу прощения за вторжение, дамы. Мисс Эми здесь по поводу гардероба.

— Ах, замечательно! — Лаура оборачивается, её глаза сияют так же, как и раньше, когда рядом с ней флиртовал доктор. — Пора подобрать тебе подходящую одежду.

О, Боже.

***

— Я не знаю… — прижав палец к щеке, Лаура склоняет голову, отражаясь сразу в трёх зеркалах, установленных перед платформой для примерки, где я стою напоказ в её спальне. — Слишком безвкусно, если хочешь знать моё мнение.

Я предполагаю, что Эми где-то за тридцать, учитывая юный, лишённый морщин блеск её лица. Её стиль напоминает что-то более богемное: узорчатые брюки и лёгкий топ с открытыми плечами. С её шеи свисают нити ожерелий — бусины разного размера, перекликающиеся по цвету с её брюками.

Я смотрю вниз на наряд, который она для меня выбрала: белую, свободную крестьянскую блузу и джинсы, с тонким плетёным кожаным ожерельем. Немного в стиле «хиппи», на мой вкус, но лучше, чем твидовые костюмы, с которыми, как я думала, она появится.

— Ты просила меня подобрать гардероб, подходящий для девятнадцатилетней. Не для тебя, Лаура.

Полагаю, эта девица — одна из немногих, кому сходит с рук так с ней разговаривать. В каком-то смысле я ей завидую. Её волосы закинуты набок, мелированные пряди тёмных и светлых оттенков переплетены между собой, а когда она улыбается, у неё самые ровные и белые зубы, какие я когда-либо видела.

— Не переживай, я не собью тебя с толку, — шепчет она, наклоняясь ближе, заправляя в джинсы только переднюю часть моей блузы.

— Что ещё у тебя есть? Платья есть?

— О, я… я не ношу платья. На самом деле я перестала носить платья лет в двенадцать, когда Эбигейл Уотсон рассказала всему классу, что у меня слишком много волос на ногах. Вскоре я, конечно, начала бриться, но с платьями, как и с шортами, если уж на то пошло, больше не связывалась. Даже когда одно лето работала в марине.

— Я всё-таки принесла одно. Но, полагаю, ты сочтёшь его слишком безвкусным.

Эми закатывает глаза, явно задетая предыдущим комментарием Лауры.

— Я хочу увидеть его на ней, — настаивает Лаура, и сейчас я отдала бы что угодно, лишь бы платформа подо мной раскрылась и поглотила меня целиком.

Когда Эми оборачивается, её брови приподнимаются в немом извинении. С фырканьем я спускаюсь с платформы и направляюсь в ванную за платьем, которое нахожу висящим на вешалке рядом с гардеробом одежды, привезённой Эми.

Белое, льняное, на тонких бретелях, с лифом на крючках — это воплощение всего, что я ненавижу. Напоминает то, что богатые туристки носят на пляже, когда пытаются обновить свои соцсети. Я неохотно переодеваюсь и с ужасом обнаруживаю, что оно сидит на мне идеально. Единственная моя надежда теперь — что Лаура возненавидит его так же сильно, как и я. Линии на моих предплечьях буквально кричат, привлекая внимание, и их невозможно скрыть, как и мою татуировку. Скрестив руки на груди, я хотя бы прикрываю худшее. Те немногие, что на внешней стороне предплечья, можно принять за травму.

В тот момент, когда я переступаю порог ванной, первый же вздох говорит мне, что я обречена.

— О боже, Эми. Это… совершенство. Абсолютное совершенство!

Качая головой, я даже не пытаюсь взобраться на подиум позора, чтобы они могли разглядывать меня со всех сторон.

— Правда, я не могу носить платья.

— У тебя нет выбора, дорогая. Ты представляешь меня. Думаешь, Джулии нравится форма, в которой она убирает?

— Нет.

— По выходным и в нерабочее время ты можешь носить всё, что хочешь. Но пока ты служишь моей компаньонкой, ты будешь носить то, что нравится мне. Ясно?

Фу. Я даже не могу посмотреть в зеркало. Я чувствую себя самозванкой. Как ребёнок, впервые примеряющий туфли на каблуках и спотыкающийся в них. Это неестественно женственно.

— Да, конечно.

— А что это у тебя там на руке? Татуировка? — неодобрение в голосе Лауры звучит так, будто она произносит это с полным ртом червей.

— Да.

Как ни странно, она не первая. Трудно поверить, что кто-то до сих пор фыркает при виде татуировок — таких обычных в наше время, но это Темпест-Коув.

— И что вообще значит “Неуязвимая”?

Я бросаю взгляд на Эми, чьё любопытное выражение говорит о том, что ей не меньше, чем Лаура, интересно моё объяснение.

— Ничего, на самом деле, — лгу я.

— В мои времена это называли “татуировками шлюх”, — Лаура хихикает, проводя пальцем по верхней губе. — Хотя я всегда хотела такую.

Её неожиданное замечание в конце обрывает язвительный ответ, уже готовый сорваться у меня с языка.

Не утруждая себя объяснениями, она машет рукой.

— Какие туфли у тебя есть к этому платью, Эми?

Следующий час я стою перед зеркалом, как одна из многочисленных кукол, запертых в соседней комнате, пока у меня не набирается целый гардероб одежды, которую я бы никогда не выбрала сама. Не то чтобы я жаловалась — ведь всё это было оплачено Блэкторнами.

К тому времени, как Эми уходит, я снова оказываюсь в белом платье — по просьбе Лауры.

— Оно действительно тебе идёт. Я не из тех, кто так свободно признаётся в подобном, как ты знаешь.

— Спасибо.

— Сделай мне одолжение, хорошо?

— Конечно.

Что угодно, лишь бы убраться к чёрту из этой комнаты.

— Сходи в библиотеку и принеси мне книги. Хороший подбор. Эти я уже прочитала как минимум дважды за последние два месяца. Она указывает на стопку книг возле кровати. От триллеров до любовных романов. — Отнеси их обратно.

— Вы любите исторические романы и триллеры?

Я собираю с десяток книг в охапку, мышцы дёргаются, чтобы не уронить их.

— Гриффин называл мои любовные романы нелепыми. Забавно, именно того, чего не хватало в нашем браке, он и считал нелепым.

Её комментарий вызывает у меня улыбку.

— Если вам станет легче, моя тётя тоже считала их нелепыми. Называла пустяковым чтением.

— Твоя тётя когда-нибудь была замужем?

— Один раз. Он ей изменял.

Фыркнув, она поворачивает голову к окну.

— Мужчинам свойственно изменять. За что бы мы их ещё ненавидели, если бы не за это?

— Я принесу книги.

Поднявшись на лифте на первый этаж, я спешу в библиотеку, которую запомнила по экскурсии с Рэндом. Я надеюсь, что никто не увидит меня в этом нелепом платье и босоножках с ремешками, которые она настояла надеть. По крайней мере, у них нет каблука и они прикрывают мои неокрашенные пальцы ног.

Оказавшись в библиотеке, я чувствую знакомую завесу облегчения, словно попала в другой

Я смотрю вверх на ярусы книг, тянущиеся до самого потолка, и улыбаюсь возможностям. Бесконечный выбор историй, выстроившихся на полках за полками. Горя желанием начать, я резко разворачиваюсь — и врезаюсь в стену; горсть книг из моих рук падает на пол.

— О, чёрт!

Оказывается, стена — это тело. То самое тело, в которое я врезалась прошлой ночью, с крепкими руками и россыпью волос на груди, выглядывающих из-под расстёгнутой рубашки.

Не утруждая себя тем, чтобы взглянуть на его, без сомнения, раздражённое лицо, я опускаюсь на колени и собираю упавшие книги.

— Мне очень жаль.

— Похоже, я не могу избежать тебя, — говорит он с ноткой раздражения.

Я хмурюсь, слегка оскорбившись.

Лакированные туфли превращаются в колени, когда он опускается рядом со мной и поднимает несколько романов, упавших раскрытыми так, что мне становится неловко.

— Вижу, литературные вкусы моей матери не изменились. Если только это не твоё.

Мои щёки заливает жар смущения, когда он протягивает мне книгу — на обложке полуголый мужчина лапает обнажённое бедро женщины, чьё платье задрано, а его лицо зарыто в груди, выпирающие из корсета с полукапами. Вспоминая слова Лауры о неодобрении её мужа по поводу чтения, я хмурюсь ещё сильнее, лоб почти сводит от усилия. Я выхватываю книгу у него из рук.

— Ничего плохого в этом нет, даже если бы было.

— Я и не говорил этого.

Я наконец поднимаю на него взгляд, успев заметить, как его глаза скользят в сторону. Опустив взгляд, я вижу собственное декольте, выглядывающее из этого дурацкого платья, и быстро выпрямляюсь, отводя плечи назад.

Лёгкий захват моей руки заставляет мышцы напрячься, и когда он переворачивает моё предплечье, разглядывая шрамы, а его брови опускаются с тем, что я бы истолковала как отвращение, внутри груди распускается паника. Я хочу отдёрнуть руку, но моё тело застывает в шоке, пока я жду, что он спросит, зачем я сделала это с собой. Как я могла изуродовать собственную кожу — и, что хуже, ради чего?

На этот вопрос я и сама не могу ответить, кроме того, что тогда это казалось правильным. Было хорошо выпустить эту боль и ярость, от которых казалось, что я вот-вот взорвусь. Словно я выпускала все токсины из своей жизни и очищала кровь от демонов, как при экзорцизме.

Его большой палец проходит по скоплению тонких шрамов — худшее из моей боли навсегда вписано в кожу, — и моё лицо кажется запечатанным вулканом, со всем давлением и стыдом, закупоренными в голове.

Не задав ни единого вопроса, он отпускает меня и протягивает последнюю книгу. Прижимая стопку к груди, я изо всех сил стараюсь скрыть румянец на коже — доказательство моего унижения.

Пальцы сжимают мой локоть; мягкие прикосновения пускают холодок по коже, пока он помогает мне подняться. Когда я встаю, он отпускает меня, засовывая руки в карманы.

— Сомневаюсь, что боковые зеркала тебе сильно помогут.

Напряжение последних секунд сменяется обидой.

— Ровно так же бесполезно, как тебе клаксон.

Его челюсть дёргается, будто это его забавляет. Жест, который меня не забавляет.

— И всё же именно ты постоянно врезаешься во всё подряд.

— Может, если бы это “всё” не сливалось со стеной, я бы его замечала.

О боже. Я даже не хотела это ляпнуть. Правда в том, что этот мужчина совершенно несливаем, если такое слово вообще существует. Он — таинственное, внушительное присутствие, способное сжать любое помещение, в которое он входит. Интригующее и величественное — несмотря на шрамы.

Юмор в его глазах твердеет, превращаясь в злобу.

— Красивое платье. Уверен, моей матери было очень весело выбирать его для тебя. Не сомневаюсь, ей надоедает целыми днями наряжать кукол.

— Я не её… игрушка для переодевания.

Что?

Снова его губы дёргаются, словно он сдерживает смех, что лишь подогревает моё раздражение.

— Подозреваю, к тому моменту, как она наиграется с тобой, у тебя будет полный шкаф платьев.

Моя челюсть отвисает, пока разум лихорадочно ищет достойное оскорбление в ответ. Мой взгляд скользит по его одежде, которая, если быть честной, действительно ему идёт — факт, злящий меня ещё сильнее. Я склоняю голову с усмешкой.

— Вижу, она и тебе подбирает гардероб.

Что с этим мужчиной не так? Уже второй раз он вытаскивает наружу эту мою мерзкую сторону, словно хочет уволить меня за дерзость.

Он делает шаг ко мне — я отступаю назад, пока стена не упирается мне в позвоночник. Упираясь ладонью в стену, он наклоняется вперёд. Сейчас меня до чёртиков пугает не его лицо, а близость его тела, и я внезапно остро осознаю его размер по сравнению с моим. Какой маленькой и хрупкой я, должно быть, выгляжу рядом с ним. Низкой. Тонкой. Совершенно ломкой.

— Осторожнее, девочка, — шепчет он мне на ухо, и от тёмного обещания в его тоне по коже бегут мурашки. Аура власти, исходящая от каждой клетки его тела, словно щелчок кнута. Он отталкивается от меня и собирает книги со стола позади себя, замечаю, что это справочники по музыкальной композиции, и постукивает костяшками по дереву. — По крайней мере, мне разрешено носить брюки.

Когда он проходит мимо, оставляя за собой вкусный шлейф своего одеколона, я выдыхаю и качаю головой.

Тупое платье.

* * *

С охапкой книг в руках я выхожу из лифта и, услышав крики, бросаюсь к спальне Лауры, плечом распахивая дверь.

— Лаура?

У кровати Нелл прижимает её руки, пока Лаура извивается, пытаясь вырваться.

— Амелия! Почему ты мне не отвечаешь? Ответь мне!

Я бросаю книги на стоящий рядом стул и стремительно пересекаю комнату к другой стороне кровати.

— Что случилось?

— Ты не можешь уходить, не сказав мне. — злость в голосе Нелл ударяет, как пощёчина по лицу.

— Она отправила меня вниз за книгами. Я всего лишь… я всего лишь ушла на несколько минут.

—

О боже. Психическое состояние этой женщины столь же предсказуемо, как ураган пятой категории.

— Мне жаль. Это больше не повторится. Я буду предупреждать тебя каждый раз, когда ухожу. Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет. Я дала ей кое-что, чтобы она уснула. Просто жду, пока она успокоится. Ты можешь идти. Она будет без сознания до конца дня.

Плечи опускаются, и я не могу избавиться от ощущения, что снова её подвела. Выходя из комнаты, я оглядываюсь туда, где Лаура наконец успокоилась. Лишь её голова перекатывается из стороны в сторону, пока она смотрит в потолок.

ГЛАВА 14

Люциан.

Шестнадцать лет назад.

Поджав одну руку под голову, я лежу, растянувшись на кровати, подбрасываю теннисный мяч в воздух и ловлю его одной рукой. На стук в дверь моей спальни я не отвечаю и продолжаю свою одиночную игру. Ещё один стук. Скрежеща зубами, я бросаю мяч сильнее, чем в прошлый раз, и снова ловлю его. Дверь щёлкает, открываясь, и Соланж входит, закрывая её за собой. Я не могу отрицать, что вид её напрягает мои мышцы, но при вспышке картины, как мой отец трахает её маминым жезлом, я кривлю губы и отворачиваюсь. Скрестив руки за спиной, она прислоняется к двери.

— Я ждала тебя. В пещере.

— Уверен, ты ждала.

— Ты так и не пришёл. Почему?

Я пожимаю плечами с безразличием.

— Мне не было интересно трахать тебя после того, как в тебе был член моего отца.

Опустив взгляд, она сжимает губы, будто пытаясь сдержать смех, что только злит меня ещё больше.

— Уходи.

— Я видела, как ты её целовал. У пианино. — её разочарованный вздох эхом разносится по комнате. — Я была… вне себя. Ревновала. Злилась. Мне было больно.

Поймав мяч ещё раз, я сбрасываю ноги с кровати и сажусь.

— Она поцеловала меня. Я тут ни при чём.

— Но ты не оттолкнул её.

— Нет. Наверное, не оттолкнул. Так же, как ты не оттолкнула моего отца.

— Я не выношу твою мать… она постоянно заставляет меня чувствовать себя дерьмом под её дизайнерскими туфлями. Жезл? Да. Это было плохо. Но я устала чувствовать себя отбросом. — она наклоняет голову, без сомнения, пытаясь привлечь моё внимание, пока я изо всех сил стараюсь не смотреть на неё. — Что касается твоего отца… у меня нет выбора. Он пригрозил избавиться от меня, если я не буду трахаться с ним, когда он попросит.

Хмурясь, я наконец встречаюсь с ней взглядом.

— Уволить?

— Ты единственный, Люциан. — подол её платья привлекает моё внимание к её голым ногам, когда она делает шаг глубже в комнату. — Единственный, кто заставляет меня чувствовать себя хорошо. Кто заставляет чувствовать… что я чего-то стою.

— И ты всё испортила. Так что, как я сказал, уходи.

Я снова подбрасываю мяч, но на этот раз она его ловит.

— Ты злишься на меня.

— Это так очевидно?

Роняя мяч на пол, она забирается ко мне на колени, прежде чем я успеваю её остановить, и отталкивает меня обратно на кровать. Осев верхом на мне, она тянется за спину.

— Хочу показать тебе ещё один фокус.

Руки на её бёдрах, я пытаюсь сдвинуть её, но её мышцы сжимаются вокруг меня, удерживая в плену.

— Мне надоели твои фокусы.

— Этот тебе пригодится. — лезвие блестит в уголке моего глаза, когда она крутит его, улыбаясь. — Когда ты злишься. Достаточно одного длинного разреза, чтобы выпустить всё это напряжение внутри тебя.

Холодный металл просачивается сквозь рубашку, когда она прижимает стальной кончик к моей груди и срывает одну из пуговиц. Я даже не пытаюсь посмотреть, куда она падает. Мои глаза прикованы к её глазам, выискивая любой намёк, что она может вонзить это лезвие мне в рёбра. Ещё одна пуговица. Затем ещё одна, пока широкий разрез не обнажает мою голую грудь.

— Так же, как страх может быть афродизиаком, боль тоже может им быть. Если научишься любить и принимать её, станешь непобедимым.

Безжалостный стук моего сердца — это не страх, а возбуждение, подтверждённое напряжением моего тела. Холодное жжение пронзает мою грудь там, где она ведёт лезвием, царапая мою плоть, и я стискиваю зубы от боли.

— Блядь, — скриплю я, мышцы дёргаются от преследующего жжения. Не сводя с меня глаз, она поднимает лезвие, показывая кровь, стекающую по стали, которую она слизывает.

— Ты на вкус как ярость и похоть. Всё внутри меня кричит, чтобы я сбросил её и велел убраться из моей комнаты. Вместо этого я хватаю её за шею, ярость прорывается на поверхность, когда я прижимаю её к кровати рядом со мной. Я вырываю лезвие из её руки и кручу его так же дразняще, как она это делала раньше. Её губы раздвигаются в улыбке, которую я мог бы срезать с её лица.

— Что ты хочешь сделать с этим ножом?

Лезвие — быстрая отвлекающая манёвра, и я смотрю на своё искажённое отражение в металле. Без особого подсказа моей головы холодная сталь упирается ей в горло, мои глаза прикованы к её глазам, пока я тянусь вниз и рву её трусики под платьем. В ярости из-за неё. Одной рукой я высвобождаю член из штанов. Она извивается под мной, будто пытаясь сопротивляться, но я сильнее. Я вклиниваю ноги между её бёдрами, и холодное жжение обжигает мою щёку там, где она бьёт меня по лицу. Следующий хихикающий смех только подзадоривает мою ярость, и я прижимаю лезвие достаточно сильно, чтобы приподнять её подбородок.

— Если я ещё раз застукаю его, как он тебя трахает, я возьму этот нож и перережу им твоё горло.

Она издаёт стон. Блядский стон. Всаживая член в неё, я наблюдаю, как её глаза закатываются, язык скользит по губам. Несвязные французские слова кружатся у меня в голове, пока я двигаюсь в ней.

— Скажи, что ты говоришь, — требую я.

Глаза, отяжелевшие от желания, она тяжело моргает и снова стонет.

— Я сказала: трахай меня сильнее, Юный Мастер.

Так я и делаю.

ГЛАВА 15

Исадора

Когда мне было пятнадцать, тётя Мидж решила, что будет весело, если я подработаю няней у одного из соседских детей, чтобы заработать немного денег. Маленькая пятилетняя девочка, чья мама работала допоздна,

За восемь долларов в день я встречала ребёнка на остановке, провожала её домой и торчала с ней, смотря тупейшие серии Larva, пока не приходила её мама. Работа казалась не такой уж плохой, пока однажды девочка не решила разнообразить всё, попросив поиграть на заднем дворе. Двор был огорожен, так что я не придала этому значения. Примерно за десять минут до того, как должна была прийти её мама, я вышла позвать её домой.

Она не ответила. Я обыскала каждый угол двора. Не нашла её.

Сказать, что я запаниковала — ничего не сказать. У меня буквально случилась паническая атака, пока я металась по дому в поисках её. Я задыхалась, чувствовала головокружение и желание потерять сознание. Полноценная паника.

Оставалось всего пару минут до прихода её мамы, когда я по чистой случайности вышла проверить перед домом и обнаружила девочку, устроившуюся посреди дороги и рисующую мелками.

Посреди чёртовой дороги.

Не в себе, я подхватила её и понесла, пока она пиналась и кричала, к тротуару, где уже могла нормально спросить, какого чёрта она себе думала.

— Мама разрешает мне играть на улице.

Она, конечно, врала, и уже через минуту подъехала её мама, совершенно не обратив внимания на нарисованные сердечки и радуги, по которым она проехалась.

Я не сказала ни слова, но позже той ночью меня загрызло чувство вины. Настолько, что на следующий день я прогуляла школу, чтобы признаться в случившемся и уволиться, чувствуя себя полным провалом. А через год я узнала, что ту маленькую девочку убили. Её сбила машина прямо перед домом, пока она играла. Согласно статье, её оставили дома одну после школы.

Поджав колени к груди, я сижу на кровати, уставившись в стену напротив. Я даже не знаю, что значит то, что Лаура сегодня была на балконе. Настолько ли она психически нестабильна, чтобы попытаться прыгнуть или погнаться за своим мёртвым внуком через перила. Я знаю лишь одно: я не могу выбросить из головы картинку, где она лежит на асфальте с расколотым черепом. Я должна сейчас спать, но этот сценарий крутится по кругу, и опыт подсказывает мне, что он не прекратится, пока я не проверю, что с ней всё в порядке.

Холодный паркет бьёт по босым ступням, и я тихо иду к запертой двери. Приоткрыв её, я выглядываю и вижу пустой, тихий коридор, затем спускаюсь на один пролёт лестницы и прохожу мимо вестибюля, где резко останавливаюсь.

— Чёрт.

Сампсон поднимает голову, когда я подхожу, но не утруждает себя тем, чтобы сдвинуться с места, где он устроил герб Блэкторнов своей постелью на ночь. Вместо этого его большая квадратная голова медленно поворачивается вслед за мной, пока я крадусь мимо.

Его вид ещё больше треплет мне нервы, и я готова поклясться, что пёс это чувствует — по тому, как он настороженно следит за мной, пока я крадусь к лифту. Быстрая проверка, надеюсь, позволит мне закрыть глаза и хоть немного поспать. Заново начать завтрашний день.

Двери лифта открываются, и во второй раз за день меня накрывает звук криков. Я бросаюсь к спальне Лауры, но снова резко торможу, увидев Люциана, устроившегося на полу у её двери.

Одна нога согнута, локоть лежит на колене, из руки свисает стакан. Он удостаивает меня лишь мимолётным взглядом — глаза полны усталости и апатии.

— Я… прости. Я оставлю тебя одного.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти, но останавливаюсь и поворачиваюсь обратно.

— С ней всё в порядке?

Не глядя на меня, он слегка кивает и опрокидывает стакан.

— Тебе что-нибудь нужно?

Сжав губы в жёсткую линию, он качает головой.

Сердце колотится в груди — в основном из-за неожиданной встречи, но и потому, что этот мужчина нервирует меня до чёртиков. Я снова отворачиваюсь, но замираю на полпути.

— Мне… жаль за мой комментарий днём. Про твою одежду? У меня иногда понос изо рта.

Я ловлю вспышку неприязни на его лице, прежде чем он снова поднимает стакан. Звяканье льда возвещает о последнем глотке.

— Если ты не против… я просто хочу подождать, пока она успокоится. Просто чтобы убедиться, что с ней всё хорошо.

Он не отвечает. Даже не смотрит на меня, и у меня возникает ощущение, что моё присутствие его раздражает. На самом деле, кажется, что его раздражает почти всё — кроме этого стакана алкоголя.

К несчастью для него, я знаю, что не усну, если звуки её криков будут эхом звучать в моей голове всю ночь. Так что мне, по большому счёту, плевать, раздражён он или нет. Я сажусь на пол по другую сторону двери, подтягиваю ноги и обнимаю их руками. С этой стороны я не вижу его шрамов — только чёткий профиль привлекательного, но пугающего мужчины. Который даже не утруждает себя тем, чтобы признать моё существование.

То, как мы сидим молча, пока через дверь просачиваются стоны и рыдания — кажется вечностью. Голос Нелл ровный и командный, почти лишённый сострадания к женщине, будто она слишком устала, чтобы с ней возиться.

Люциан вздыхает и отводит плечи назад, и я задаюсь вопросом, как долго он здесь сидит. Что с ней происходит? Его рубашка расстёгнута, галстук ослаблен, словно ему пришлось устроиться поудобнее. Неловкая тишина всё ещё висит между нами.

— Твоя мама сказала, что ты играешь на пианино. Или играл. Она не уточнила, играешь ли ты до сих пор.

Я не самый разговорчивый человек. Господи, если бы сейчас у меня в руках была книга, его дыхание начало бы меня раздражать, но этот односторонний разговор с ним — просто нелепость. Наверное, было бы легче, если бы я смотрела на его изуродованную сторону. По крайней мере, я почувствовала бы к нему хоть каплю жалости, но с этого ракурса он выглядит просто как высокомерный, мрачный ублюдок с идеальной линией челюсти.

При таком раскладе я бы предпочла всю ночь считать трещины на потолке. Когда я поднимаюсь на ноги, он прочищает горло.

— Что ты на самом деле здесь делаешь?

Знакомые уколы вины оседают во мне, и на мгновение я снова чувствую себя пятнадцатилетней, готовящейся признаться

— Пока я была… в библиотеке, она, видимо, вышла на балкон. Я понятия не имела, что она… или что она может попытаться…

— Я не это имел в виду. Почему ты здесь? В поместье?

— Ты. То есть, Рэнд нанял меня.

— Да ну.

— Я здесь, чтобы работать.

Он дёргает лицом в сторону, брови хмурятся.

— Да? Уверена, что ты здесь не для того, чтобы собрать грязь про грёбаных Блэкторнов и отнести её своим дружкам в город? Думаю, крестов вдоль дороги всё ещё недостаточно. Может, уговоришь их поставить ещё пару.

Моё лицо снова заливает краской.

— Я не здесь, чтобы распускать сплетни. Я здесь, чтобы делать свою работу.

— Похоже, ты уже неплохо с этим справилась.

Из соседней комнаты снова раздаётся пронзительный крик, и я опускаю взгляд, когда его слова оседают под кожей. Вспышка злости поднимается изнутри.

— Ты знаешь это только потому, что я сама сказала, что облажалась. Не потому, что тебе действительно не всё равно.

Прикрывать рот рукой бесполезно после того, что уже сказано, что уже существует во вселенной. Я даже не знаю, какие у него отношения с матерью. Я лишь знаю, что за два дня, что я здесь, он не проявил к ней особого интереса.

Взгляд, который он бросает на меня, проходит треском по костям, и я закрываю лицо руками, чтобы не смотреть на него, когда он уволит меня прямо здесь. Мышцы дрожат, я готовлюсь к шквалу оскорблений и злости, которую вижу в его глазах.

Секунды тянутся в мучительном обратном отсчёте до моего позорного ухода, когда мне придётся вернуться в комнату и написать тёте Мидж, чтобы она приехала за мной, потому что мой чёртов язык снова сорвался.

— Прости.

Это всё, что я могу сказать — столь же бесполезное, как и всё остальное.

— Ты не такая, как последняя девушка.

Осмелившись выглянуть сквозь пальцы, я вижу, как он смотрит вперёд, на стену с куклами напротив нас, покручивая лёд в стакане.

— Они все съёживаются. А ты… ты просто не знаешь, когда держать рот закрытым.

— Это почти болезнь. Я правда иногда не могу себя остановить.

— Честность — ключевое слово. — он всё ещё крутит кубики и вздыхает. — Всю жизнь меня окружали лжецы. Странно слышать честность. Какой бы жестокой она ни была.

Крики постепенно сходят на всхлипы и тихие рыдания.

— Я не имела в виду то, что сказала. Я даже не знаю, какие у тебя отношения с матерью.

Он проводит большим пальцем по носу и втягивает воздух.

— Когда я был младше, у неё были ужасные кошмары. Крики, удары, и просто… жутко было за этим наблюдать. Я, конечно, не мог к ней подойти, потому что персонал боялся, что она может пнуть меня в лицо или что-то в этом роде. Так что я смотрел из дверей, пока она не успокаивалась. Часами, иногда. Слушая, как она плачет. Это было самое честное, что я когда-либо от неё слышал.

Его слова тяжело ложатся мне на грудь, и я вспоминаю ночи, когда моя собственная мать сходила с очередного подъёма, ложилась на пол и рыдала, извиняясь передо мной за то, как сильно она всё для нас испортила. Я ненавидела её каждую вторую минуту дня — кроме тех редких мгновений, когда мне казалось, что я увидела её настоящую, голую и уязвимую.

— Я думала, может, завтра сводить её на прогулку. Подышать свежим воздухом.

Дверь щёлкает, и выходит Нелл, потирая лоб, пока не замечает меня и не замирает с вздохом.

С широко раскрытыми глазами она поворачивается к Люциану и опускает взгляд.

— Я… не знала… что вы снаружи комнаты.

Поднимаясь на ноги, Люциан выпрямляется, возвышаясь над нами, даже после того как я тоже наконец поднимаюсь.

— Значит, она успокоилась.

— Да. Я дала ей что-то, чтобы она уснула. С ней всё в порядке. Я бы сообщила вам раньше… если бы знала.

Странно видеть Нелл такой нервной рядом с ним — она ёрзает и избегает его взгляда, тогда как с остальными держится отстранённо.

— Мне не нужен был ранний отчёт. Её крики были довольно красноречивы.

— Разумеется.

Чтобы понять, что Лаура зависима от того, что ей дают для сна, не нужно быть ни гением, ни наркоманом. Я достаточно вращалась среди зависимых, чтобы знать: они готовы на что угодно ради дозы. Эти её приступы вполне могут быть настоящими, но с тем, как Нелл раздаёт снотворное, словно конфеты, я начинаю сомневаться.

Он смотрит на меня, проходит мимо нас обеих, не сказав ни слова, и направляется к лифту. Мне хочется пойти следом, но я жду. Когда двери лифта закрываются, Нелл кладёт руку на грудь и с шумом выдыхает.

— Он, должно быть, работал у себя в кабинете. Услышал, как она кричит. Боже, он меня нервирует.

Она здесь гораздо дольше меня, а значит, моё чувство дискомфорта рядом с этим мужчиной вряд ли скоро исчезнет.

— Из-за шрамов?

— Нет. Потому что он просто… — она бросает на меня быстрый взгляд и хмурится. — Неважно. Я устала. Мне нужно поспать.

— Да, конечно. Я просто хотела проверить, как она. То, что произошло раньше, всё ещё меня тревожит.

— Не переживай. Мы все через это проходили.

— Правда? Не могу представить, чтобы ты сделала что-то глупое.

Кроме раздачи таблеток, как человеческий автомат с жвачкой.

— Поверь, каждый в этом доме в какой-то момент делает что-то глупое. — она кивает мне. — Иди спать. Завтра ещё один весёлый день в доме развлечений.

Фыркнув, я направляюсь обратно к лифту.

— Эй, — окликает она меня и, бросив взгляд на комнату Лоры, подходит ближе. — Будь осторожна с ним. С Люцианом. Я бы не стала слишком сближаться.

— Я не сближалась. Мы просто вскользь говорили о его маме.

— С ними никогда не бывает “вскользь”. Все в этом месте мастера прятать то, кто они есть на самом деле.

— Что он прячет?

Она снова смотрит на комнату Лауры.

— Просто будь осторожна. Я иду спать.

ГЛАВА 16

Люциан

Шестнадцать лет назад

Шесть часов с репетитором примерно так же увлекательно, как смотреть, как

Сегодня я не видел Соланж, и мне не терпится встретиться с ней, чтобы выплеснуть часть этого накопившегося напряжения, из-за которого у меня мышцы сводит узлами.

Закинув на плечо портфель, я захожу в свою спальню, но замираю на месте, обнаружив отца у кровати. Я роняю сумку на пол, и он поворачивается на звук. Скопление ножей разного размера, которые я за последние пару недель собрал на кухне, лежит рядом с BDSM-журналом, который подарила мне Соланж. Как я уже говорил, я быстро учусь, а если мне что-то начинает нравиться, я бываю даже немного чрезмерно усерден. Я стал своего рода ценителем клинков. Тупых, острых, зазубренных, гладких. И мне удавалось скрывать всё это от матери, доставая их из-под кровати только тогда, когда я оставался один и был на взводе. Представление её лица, искажённого смесью разочарования и отвращения, достаточно, чтобы сделать меня параноиком и осторожным.

Но то, что первым их нашёл отец, почему-то ещё хуже.

Инстинктивно я дёргаю за манжеты рубашки, фантомное ощущение множества порезов, которые я сделал на коже, зудит от внезапного дискомфорта.

— Что это, Люциан?

Вместо ответа я опускаю взгляд и хмурюсь. Ответ мне не поможет. Очевидно, он ищет что-нибудь, что можно использовать как повод оставить на моём лице ещё один синяк. Унижать меня перед персоналом и матерью. Он никогда раньше не обыскивал мою комнату, так почему сейчас?

Он сворачивает журнал, и на мгновение я думаю, что именно им он собирается меня ударить на этот раз, пока не начинает собирать и ножи тоже. Он дёргает головой в сторону тех, что остались на кровати.

— Забирай их. И за мной.

Чёрт.

Ему нужна публика.

Я уже вижу это: все служанки, включая Соланж, дворецкий и кухонный персонал, собранные в его кабинете, мои ножи и журнал разложены на столе. Он спросит, кто не убирался под моей кроватью, кто не заметил, что ножи пропали, лишь бы был повод собрать их всех там.

Тянусь за рукоятями и беру зубчатый столовый нож и гораздо более гладкий овощной. Я выяснил, что столовый нож требует много тяги и протаскивания, больше повреждений, грязно и трудно контролировать. В основном я использую его для того, чтобы скоблить кожу, пока кончаю, но никогда не режу. Лучший нож, как я обнаружил — это вообще кинжал в руках моего отца. Особенно по бедру. Но сейчас это уже не имеет значения, раз он их нашёл.

Я следую за отцом из спальни, держу голову опущенной, чтобы не встречаться взглядом ни с кем, мимо кого мы можем пройти. Мы доходим до лифта, и если раньше я умолял бы о прощении, чтобы пощадить меня от того гнева, что зреет в нём, сейчас я этого не делаю. Я понял, что с ним это бесполезно.

Серебристые двери открываются, и отец заходит первым. Я следую за ним, двери закрываются. Но вместо того чтобы нажать кнопку третьего этажа, его кабинета, он поднимает руку и прижимает перстень-печать к кнопке, которую я всегда считал сломанной.

Я с любопытством смотрю, как загорается кнопка с буквой «S». Самое странное, что я когда-либо видел.

Сколько раз я играл с этой кнопкой, решив во что бы то ни стало узнать, почему она никогда не загорается, как остальные. Куда она ведёт. Почему я никогда не видел, чтобы кто-то ещё пытался ей воспользоваться.

Мысли встают на свои места, когда я вспоминаю тот единственный раз, когда видел группу мужчин в чёрных костюмах, деловых партнёров моего отца, входящих в лифт. Мать позвала меня в свою гостиную, и я подождал, пока мужчины выйдут из лифта первыми. Случайно я нажал кнопку кабинета отца, что привело меня в панику, но когда кабина приехала и двери открылись, его кабинет был пуст. Словно я вообразил всех этих мужчин в костюмах, как какой-то мутный сон.

Отец разворачивается, становясь лицом к задней стене. У меня на коже встают волосы, будто в любой момент он повернётся и воткнёт мне в спину один из этих ножей.

Лифт останавливается, и лёгкая дрожь змеится по моим костям, пока я жду, когда двери откроются. Скрежет металла позади будоражит моё любопытство, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть, как задняя стена открывается в огромное помещение, освещённое настенными светильниками. Катакомбы, держу пари, хотя я никогда здесь не был, чтобы знать наверняка.

Тонкая пелена холодного воздуха липнет к коже, когда он ведёт меня по коридорам, которые, кажется, выложены камнем. Лязг металлических ножей — единственный звук между нами, поверх ровного стука шагов и шума крови, пульсирующей в ушах.

Мы проходим мимо входов, которые, кажется, ведут в другие туннели, словно лабиринт, в котором легко заблудиться. Отец останавливается перед деревянной дверью с латунными накладками, как из средневековья, но недавно обновлённой. Он снова прижимает перстень к панели на двери и она открывается в маленькую тёмную комнату.

— Что это за место? — наконец спрашиваю я.

— Много поколений назад твой прапрадед построил этот замок на индейском захоронении, которое местные хотели сравнять с землёй. Ему разрешили сохранить его и хоронить здесь своих родственников. Здесь мы храним кости наших предков.

Загорается свет, освещая комнату, в которой на стенах висят различные инструменты. Ножи. Кнуты. Цепи. Некоторые я никогда в жизни не видел. Старое кресло, напоминающее что-то из кабинета стоматолога, стоит прямо посреди комнаты, только это оснащено ремнями и каким-то устройством у подголовника, похожим на стоматологические приспособления, которые я носил, когда мне было тринадцать.

Комнату снова наполняет лязг, когда он бросает ножи на стол напротив кресла.

— Говорят, всё начинается с животных, но это не всегда так. Моя одержимость началась с костей, — кусок чего-то, похожего на нижнюю челюсть, лежит на столе под шкафчиком с разными банками, некоторые из которых наполнены растворами и тем, что в них вымачивается. — Отец привёл меня сюда, и меня переполнило чувство комфорта, которое я испытал в этом месте.

— Что начинается с животных?

Положив кость обратно, он поворачивается ровно настолько, чтобы я увидел, как на его губах мелькает намёк на улыбку. Настолько странную и редкую, что я почти думаю, будто ошибаюсь.

— Садизм.

Садизм? Господи, он думает, что я бегаю и режу кроликов во дворе этими ножами?

— Это не то, как это выгля…

— Годами я думал, что

— Ген? Я думал, садизм - приобретённый.

Небрежно перейдя через комнату, он останавливается у стены с оружием и проводит пальцами по плетёным шнурам кнута.

— Полагаю, твоё модное образование не слишком много рассказывало тебе о поведенческой эпигенетике. Это увлекло меня в раннем возрасте. То, как травма, пережитая моим дедом, могла передаться через поколения, изменив гены его потомков. В этом и состоит цель нашей группы. Эволюционная биология.

— Я не понимаю.

— Я говорю о твоей предрасположенности причинять боль другим. Это стало частью твоего генетического кода.

Хмуря брови, я не утруждаю себя тем, чтобы вслух сказать, что всё ещё теряюсь в его объяснении, потому что знаю отца как человека с малым терпением. Того, кто унизил бы меня, назвав тупым и медлительным.

— Наша группа стремится объяснить…

— Группа? Какая группа?

— Мы называем себя Schadenfreude. Мы коллектив. Поколения тех, кто посвятил себя изучению эпигенетики садизма. Эволюции доминирования и выживания. — из кармана он достаёт сигару и поджигает её конец, пока мой разум вяло пытается угнаться за ним. — Всё началось с твоего прадеда Дэйна. Было время, до всего этого, — он жестом обводит пространство вокруг нас. — После Великой депрессии. Когда он был настолько беден, что не мог прокормить ни себя, ни семью. В то время он работал в New England Fishing Company в Глостере. Прибыль была низкой, а флот сокращали во время войны, используя суда как военно-морские траулеры для траления мин. Люди оставались без работы. — в последовавшей паузе он затягивается сигарой, глядя на меня. — Голод заставляет мужчину делать отчаянные вещи. Иррациональные вещи. По округе ходили слухи о двух немцах. В то время они утверждали, что во время войны работали на фабрике. Позже будет установлено, что на самом деле эти люди были нацистскими врачами, военными преступниками, бежавшими из Германии, чтобы избежать преследования. Но я отвлёкся. Их исследования касались влияния садизма на будущие поколения. Концепция ДНК была недавно открыта, и евгеника была на подъёме. Наследственность особенно интересовала нацистов.

Я перевожу взгляд на стоматологическое кресло, грудь холодеет от мыслей о том, что он намерен сделать. Если смысл этой истории — подготовить меня к пыткам, которые он собирается применить ко мне.

— Эти люди предложили крупную сумму денег за то, чтобы, по сути, пытать твоего прадеда в течение определённого времени. Их теория заключалась в том, что пережитая травма изменит его поведение и породит будущих потомков с садистскими наклонностями.

— Как? Если пытали именно его?

— В этом и суть Schadenfreude. Частью его пытки было наблюдение за пытками других. Со временем его эмпатия начала смещаться. Разумеется, немцы поощряли такое поведение. Это не значит, что их эксперименты не были основаны и на личных мотивах, понимаешь. И в итоге у него оказалось достаточно денег, чтобы купить собственное рыболовное судно, начать свою компанию. Заложить основы того, чем мы являемся сегодня. Но психологические последствия пережитого никогда его не покинули, и потому он поддерживал своего рода дружбу с немцами. И вскоре он сам начал участвовать в исследованиях.

— Он пытал невинных людей?

— Тех, кто был беден или нуждался в какой-то услуге, которую он мог оказать. Это было взаимовыгодно, поскольку многие впоследствии сами становились успешными. Такова природа этого исследования. Садизм — генетически превосходная черта. И идея нашего коллектива кормить то, что нас изнуряет. Мой дед со временем обнаружил, что голод разума куда сильнее голода желудка.

Опуская взгляд от его глаз, я всё равно не могу укрыться от прожигающего меня внимания. Я не сомневаюсь, что он ждёт моей реакции, ожидая, когда я скажу ему, что ножи были спрятаны под моей кроватью по той же причине. Что я какой-то извращённый результат моего прадеда.

— Почему ты рассказываешь мне это?

— Потому что эксперимент продолжается, Люциан.

— Я не такой. Я не… я не хочу причинять людям боль.

— Пока что. Как я сказал, для меня всё началось с простого. Костей. И вскоре я начал собирать свои собственные.

Я резко поднимаю взгляд на него, холодное покалывание в груди взрывается паникой.

— Ты убивал?

— Цель Schadenfreude не убивать, но человек не накапливает такую власть, не наживая врагов. Если бы ты знал, сколько раз кто-то замышлял убить меня, твою мать, тебя, подозреваю, ты бы никогда не покидал этот дом. К счастью для меня, я генетически приспособлен устранять то, что угрожает моему выживанию.

Его слова змеёй проникают под кожу, впитываясь глубоко в кости, а занавес моей жизни дёргается в сторону, обнажая ужасающую реальность, которую я не хотел видеть.

— Ты бы убил, если бы кто-то угрожал тому, что ты любишь, не так ли?

Я никогда об этом не думал. Любил ли я, или люблю ли, что-нибудь в своей жизни настолько сильно? Настолько, чтобы убить за это?

— Почему ты привёл меня сюда?

— Потому что пришло время тебе узнать своё место в этой семье. В Schadenfreude. В этой роли будут ожидания. Вещи, которые ты не сможешь выбрать игнорировать.

— Например? Пытать невинных людей?

— Эти люди сами придут к тебе однажды. Ты не будешь их искать. Они услышат шёпот о нас и придут в отчаянии. Они отдадут себя тебе ради шанса иметь ту жизнь, которой живёшь ты.

— А если я не захочу им помогать?

— Боюсь, у тебя нет выбора.

Я хмуро смотрю на него, изучая его глаза в поисках хоть какого-то признака насмешки или юмора, но встречаю лишь ту же суровость, которую давно в нём знаю.

— Люди, составляющие Schadenfreude, одни из самых могущественных в мире. Ты узнаешь секреты, которые уничтожили бы их. А значит, они уничтожили бы тебя. Ты сделаешь то же самое. Защитишь наш коллектив. Сохранишь поколения исследований. Чтобы наблюдать влияние среды на генетику. Твой генетический код изменён тем, что случилось с твоим прадедом. И будет интересно посмотреть, как это проявится в будущих поколениях.

— Ты сказал, что те люди были нацистами. Почему я должен защищать или сохранять что-то, связанное с ними? Почему ты?

— Дело не в них. Их в итоге разоблачили внутри группы, и скажем так — это было тихое дело двух людей, поглощённых собственной работой. Поэтическая справедливость, полагаю.

— Это всё равно не делает это правильным. Значит, ты… ты создаёшь поколения людей, которым нравится причинять боль другим? Как это делает мир лучше?

Усмешнувшись, он стряхивает пепел с сигары и снова затягивается.

— Мир полон садистов и мазохистов. Ты либо находишь удовольствие в том, чтобы причинять боль, либо в том, чтобы её получать.

— Я не психопат. Меня не заводит хладнокровное причинение боли другим.

Он поднимает журнал рядом с собой, обрывая мой спор.

— Твои книги говорят об обратном. И дело не в хладнокровии. Тебя заводит потому, что ты знаешь, каково это. Потому что ты чувствовал, как лезвие скользит по твоей собственной коже. Ты чувствовал удар под рёбрами, когда боролся за глоток воздуха.

Мои мышцы каменеют. Воздух в груди увядает.

Он знает о Соланж. Он видел нас вместе. Другого объяснения нет.

— Для меня всё началось так же. Эксперименты. Проверка пределов. И скоро, мой мальчик, ты найдёшь радость в том, чтобы наблюдать, как другие открывают для себя то, что ты теперь знаешь как истину. Что в боли есть удовольствие.

ГЛАВА 17

Люциан

Настоящее

— Люциан! Так рад тебя видеть! — Патрик Бойд напоминает мне нечто среднее между евангелистом и продавцом автомобилей. С сияющей, приторно-правильной улыбкой на лице, он носит зализанные назад волосы, как гангстер-недоучка, который может цитировать библейские стихи, одновременно выпрашивая твой голос на выборах. Тонкая оправа очков должна придавать ему образ образованного человека, но на деле он выглядит просто растерянным.

Тонкая, холодная кожа соприкасается с моей, когда я пожимаю ему руку.

— Давно не виделись, Патрик.

— Как твоя мать?

— Хорошо.

Я никогда особенно не жаловал своего тестя, который никогда не скрывал, что благоволит моей матери. Учитывая его склонность к молодым женщинам, странно, что он находил её настолько привлекательной, что наводит меня на мысль о политической подоплёке его чувств.

— Давай без лишних формальностей. Я понимаю, ты наводил справки о Schadenfreude.

Брови взлетают вверх от удивления, он ёрзает в кресле и улыбается.

— Слухи быстро распространяются.

— Когда шуму достаточно — да.

— На самом деле именно твой отец рассказал мне о секретной группе. Перед смертью. Просто так и не успел по-настоящему свести меня с ней.

Возможно, я переоценил проницательность своего отца. Впрочем, в этом и заключается суть моей встречи с Бойдом — понять, какого чёрта Гриффин Блэкторн делал, делая этого человека посвящённым в круг столь влиятельных фигур. Всё равно что дать ребёнку поиграть с пультом управления ракетой.

— И в чём твой интерес?

— Я хочу стать частью этого. Одним из элиты.

Не отрывая от него взгляда, я изучаю тонкие, едва заметные движения его тела, выдающие спокойствие, в котором он пытается меня убедить. Постоянный тик глаза. Дёргающееся горло. Случайное трепетание ресниц и наклон головы. Будто все нервные окончания срабатывают одновременно, и он не может взять себя под контроль. Политики странные люди: они умеют носить маску перед публикой. Но поставь их перед кем-то, кого они действительно немного боятсяи они становятся куда более прозрачными.

— Ты осознаёшь природу этой группы?

— Люди приходят к вам за услугами. В обмен на… определённое развлечение.

— Садизм. И почему человек твоего положения захотел бы иметь дело с чем-то подобным? Учитывая твои прошлые проступки?

Скажи это, Бойд. Это политика.

— Насколько я понимаю, эта группа существовала поколениями, без чьего-либо ведома или вмешательства.

— Ты не производишь впечатления человека, способного спокойно наблюдать страдания других.

Губы изгибаются в улыбке, он закидывает ногу на ногу и откидывается в кресле.

— Я политик, Люциан. Я делал это всю свою карьеру.

Поднимаясь со стула, я сдерживаю раздражение от этой встречи и подхожу к окну. Внизу Иса толкает мою мать в инвалидном кресле, останавливаясь, чтобы указать на что-то вне моего поля зрения. Оранжерея, если судить по направлению её пальца.

Отсюда бледно-розовый топ, который на ней надет, вырезан достаточно низко, чтобы я видел её декольте — так же, как заметил его в библиотеке, когда на ней было то проклятое белое платье. Вообще-то, виню я Бога за то, что он вообще подбросил эту странную девушку на мой путь.

Тёмные пряди падают ей на плечи, и мои руки сжимаются в кулаки от мыслей о том, сколько раз я мог бы обернуть её волосы вокруг них. Натянуть её шею, раскрытый рот, пока я держу лезвие…

— Люциан? — раздражающий тон голоса Бойда бьёт меня, как мокрое полотенце по лицу, и прежние мысли рассеиваются вместе с вернувшимся раздражением.

И слава богу. Мне не следует смотреть на неё так.

Слишком молода.

Эти похотливые мысли, которые она пробудила во мне, неправильны, и всё же искушение тянет каждый раз, когда я рядом с ней. Приторно-сладкий запах её кожи и сочащаяся чувственность в голосе, которая становится раздражающим отвлекающим фактором каждый раз, когда она говорит. То, как она бросает мне вызов, несмотря на искру страха в её глазах. Это сбивает меня с толку, а если есть что-то, что я ненавижу больше всего, так это когда всякая хрень лезет мне в голову.

Девятнадцать. Не такая уж большая разница, но достаточно, чтобы я чувствовал себя своим отцом, пожирающим взглядом прислугу, и от этой мысли у меня сводит губы.

— Ты не понимаешь, — продолжает тараторить Бойд за моей спиной, пока я всё ещё смотрю на мать и её обезоруживающую спутницу. — Я не хотел всё испортить с той девчонкой Кришнер. Просто… она была такой молодой и красивой. Такой… другой. Я ужасно скучал по своей Амелии. Я был раздавлен. Особенно когда Грета ушла от меня. Я был один.

От этих слов я хмурюсь и отворачиваюсь от окна, чтобы посмотреть на него.

— То есть ты трахнул подростка, чтобы залечить разбитое сердце? Это отвратительно, Патрик.

— Это было глупо. Безответственно. И, к слову, она была в возрасте согласия.

Ей едва исполнилось восемнадцать, ему пятьдесят шесть. С согласия или без — это, чёрт возьми, мерзко.

— Я заглаживаю вину. Восстанавливаю свой замок, так сказать.

— Ты ищешь связи. К чёрту обходные пути.

Этот парень профессионал в этой игре, и я никуда не сдвинусь, если не скажу прямо.

— Это лишь отчасти правда. Мне действительно любопытно само исследование.

— Нужно быть больным на голову, чтобы испытывать к нему хоть какой-то интерес.

Потому что я и есть исследование. Разумеется, я никогда ему этого не скажу.

— Почему ты не пришёл сначала ко мне?

— Я не думал, что ты захочешь иметь со мной дело после… всего.

— И откуда мне знать, что это не попытка шпионажа?

— Учитывая, кто состоит в группе, особенно ты, я бы назвал это весьма дорогим предприятием.

Он не шутит. Если бы кто-то из членов — бывшие военные и агенты ФБР, политики и даже королевские особы, заподозрили злой умысел с его стороны, он оказался бы повешенным, как и любой другой бедолага, пришедший просить подачку.

Разворачивая кресло, я плюхаюсь обратно и вытаскиваю из кармана портсигар.

— Это не мне решать, — говорю я, постукивая сигаретой о футляр. — Они попросили меня пригласить тебя на маскарад через две недели. Я прошу тебя отказаться.

Фыркнув, Бойд качает головой.

— Ты… ты мне это должен. Вся твоя семья мне должна.

— Считай это одолжением. Дружеским предупреждением.

— Я не откажусь, Люциан. Я хочу в Сенат, и это мой шанс. Если мне придётся притворяться, что мне нравится ломать колени и избивать пару несчастных, то так тому и быть.

Коллектив увидит его насквозь. Они уже увидели, а значит, мне больше нечего добавлять.

— Тогда нам больше нечего обсуждать. Рэнд тебя проводит.

Сжав губы, он поднимается с кресла.

— Я действительно надеялся на лучшие отношения с тобой. Ради Амелии и Рорка.

— Моя жена и сын мертвы. Я не вижу смысла.

Прочистив горло, он расправляет плечи, явно оскорблённый.

— Хорошего дня.

Не сказав больше ни слова, он выскальзывает к двери, как змея, и я с досадой выдыхаю.

Тесть…

ГЛАВА 18

Исадора

Меня осенило, что я давно не выбиралась на улицу ради удовольствия. Раньше я проводила долгие часы на пляже с тётей Мидж, читая книги и впитывая солнце в те дни, когда ей не нужно было быть в «Шоуле» до позднего времени. Работать над загаром — вот, пожалуй, всё, что я тогда делала. В те времена, когда всё было таким беззаботным.

До инцидента, во всяком случае.

После этого жизнь стала сложной. Темнее. Солнце будто бы уже не светило так ярко, и в моём мире больше не было ничего беззаботного.

— Чертовски жаль, во что превратилось это место. — сложив руки на коленях поверх пледа, который кажется слишком толстым для летнего солнца, сейчас палящего мне в шею, фыркает Лаура, звук её голоса прерывает мои мысли. — Я наняла лучших садовников в штате. Поместье Блэкторнов даже было в журнале. Ты знала об этом?

— Нет. — оглядываясь на высохшие оболочки того, что когда-то, должно быть, было яркими и красочными цветами, я даже представить себе этого не могу. — Наверное, когда-то здесь было красиво.

— О… Истон был художником. Абсолютно невероятным. Если бы только этот мужчина не был таким чертовски глупым и не вляпался бы в наркотики и махинации.

— Истон?

— Садовник. Мы выяснили, что он пихал свои наркотики Люциану, и сразу же это пресекли.

При упоминании его имени я поднимаю взгляд к окну кабинета и ловлю самого дьявола, смотрящего на меня сверху вниз. Мне трудно представить такого серьёзного мужчину под наркотиками. С лёгкой улыбкой я машу рукой.

Он лишь продолжает смотреть на меня, и единственное, что движется, это поднимающаяся струйка дыма от его сигареты.

— Козёл, — бормочу я себе под нос.

— О, Боже мой, посмотри-ка, кто решил осчастливить нас своим присутствием! Патрик Бойд. — голос Лауры вырывает меня из транса, и я поворачиваюсь, чтобы увидеть пожилого мужчину, возможно, лет шестидесяти, с седеющими волосами и в таком же сером костюме, идущего к нам. Для своего возраста он слегка красив, и я почти слышу, как тётя Мидж назвала бы его «серебряной лисой», как она иногда говорит. Он поправляет очки и протягивает руку женщине рядом со мной.

— Лаура Блэкторн, ты была и остаёшься отрадой для глаз. — взяв её руку, он наклоняется ровно настолько, чтобы поцеловать её костяшки. — Я ещё гадал, почему сегодня солнце светит так ярко.

— Ох, льстец. Хватит с этим.

Его взгляд падает на меня, и почему-то у меня скручивает желудок. Глубоко посаженные голубые глаза несут в себе тусклую усталость, а губы растягиваются в слишком яркой улыбке.

— А это кто?

— Моя компаньонка, Исадора. Это бывший мэр Бойд.

— Скоро у меня будет новый титул, куда более впечатляющий. — он протягивает руку, и я колеблюсь, прежде чем вложить в неё свою.

С неохотой я позволяю ему поцеловать мои костяшки, так же, как он сделал это с Лаурой мгновение назад.

— Приятно познакомиться.

— Ох, ох. Тебе, должно быть… восемнадцать?

— Девятнадцать.

— Ты так напоминаешь мне… — губы сжимаются, он качает головой, его хватка вокруг моих пальцев крепнет. — Мою Амелию.

Господи. И тут я вспоминаю, что он отец Амелии. Я была так сосредоточена на его внешности, что забыла, кто он вообще такой.

— Мне жаль…За вашу утрату. — я всегда была ужасна в таких вещах. Слова сочувствия и благодарности. Тогда как тётя Мидж всегда, кажется, знает, что сказать, вероятно, из-за многих лет работы барменом, я же всегда спотыкаюсь об неловкое молчание.

— Она была…

— Воплощением грации и красоты, — заканчивает Лаура. — Она сейчас отдыхает? Клянусь, этот ребёнок спит целыми днями.

Рука мэра Бойда выскальзывает из моей, его брови хмурятся.

— Это должно быть смешно?

— Она, эм… — быстрый взгляд в сторону показывает, что Лаура смотрит на меня снизу вверх, и я едва заметно качаю головой, надеясь умолять его глазами. — Возможно, пришло время для ещё одной… дозы.

Его взгляд перескакивает с моего на её, затем обратно на мой.

— Понимаю. Рад был снова тебя видеть, Лаура. — он берёт её руку, улыбка на его лице настолько фальшивая, что даже я это вижу. — У меня много работы.

— Ну, позволь мне привести Рорка, чтобы ты мог попрощаться. Рорк! Рорк!

Резко выдёргивая руку, он поправляет очки на носу и устремляется в другую сторону.

— Ну… как грубо. Ты вообще представляешь, как Рорк скучает по своему дедушке? Он едва видится с этим человеком, и вот как тот себя ведёт? Гриффин был бы в ярости. После всего, что

Был бы?

— Где сейчас Гриффин?

— Ты же не серьёзно. Он уже несколько лет как мёртв.

Интересно. Она осознаёт, что её муж мёртв, но не её невестка и внук.

— Признаться, я никогда не была любительницей детей. Да, Люциан был моим любимым мальчиком, но я не тянулась к детям так, как некоторые женщины. Они чаще всего доставляли мне дискомфорт. Я называла их ягнятами Сатаны. Но Рорк... Рорк — мой маленький ангел. Мой восхитительный маленький лучик солнечного света.

В её смешке звучит нежность, и глаза словно искрятся, когда она говорит о нём.

— Интересно, он уже проснулся после дневного сна.

Со вздохом я опускаю взгляд.

— Нет. Ещё нет. — я не знаю, разумно ли подыгрывать её спутанности или нет. Моё понимание психологии примерно столь же обширно, как и моё понимание микрохирургии. Лишь благодаря жизни с зависимым человеком я знаю, что нужно менять тему, когда у них всё начинает идти наперекосяк. — Эй, а что если я посажу какие-нибудь цветы. Приведу в порядок эти клумбы для вас.

— Какой в этом смысл? Они умрут. Здесь всё умирает.

— Тогда, может, хотя бы несколько горшков? Мы можем заняться этим вместе.

С наклоном головы она оглядывает меня с ног до головы.

— Что ты понимаешь в садоводстве?

— Я работала в ландшафтной компании около двух месяцев. Что тут сложного? Выкопать яму, закинуть семена и полить. Вуаля. Цветы.

— Ты безнадёжна, дитя. Но, если уж на то пошло, урок тебе, пожалуй, не помешает. Пусть кто-нибудь из слуг принесёт мои садовые принадлежности. А пока я хочу прилечь.

— Сейчас только полдень. Мы ещё столько всего можем сделать.

— Я устала. И мне холодно.

Господи, на улице сейчас, должно быть, градусов тридцать.

— Вы уверены? Я с радостью возьму на себя всю тяжёлую работу. Наполню горшки, выкопаю ямы.

— Завтра. Отвези меня в мою комнату.

ГЛАВА 19

Люциан

Шестнадцать лет назад

Тьма поглощает меня, пока я иду по тропе сквозь деревья к прогалине впереди. Луна всё ещё достаточно высоко, так что приливы ещё не накрыли пещеру, прямо под травянистым холмом, отмечающим её место. За краем море выглядит почти спокойным, там, где вдалеке стоят рыбацкие лодки.

Разговор с отцом давит, слово на моей шее якорь. Последние шестнадцать лет я пытался найти с ним хоть какое-то сходство. Настолько, что в конце концов почти полностью перестал пытаться. Мы разные. Мы всегда были разными.

И всё же часть меня жаждет понять эту возникшую во мне одержимость. Точку перелома между болью и удовольствием, жизнью и смертью. Что, если единственный человек, который это понимает — именно тот, с кем я не могу соотнестись ни на каком уровне. Тот, кого я не выношу в этом мире?

Концепция Schadenfreude выходит за пределы моего понимания. Как группа садистских детей, которые предпочли не эволюционировать ради своих развлечений. Я не нахожу удовольствия в страдании, лишь в его восприятии и фантазии о нём.

Но что, если он прав? Что, если это продолжит развиваться? Что, если мои будущие дети будут страдать от тех же неконтролируемых побуждений, которыми он наделил меня? Смог бы я искать поводы наказывать и издеваться над своим сыном так, как он делал со мной всю мою жизнь? Стану ли я однажды столь же жестоким?

Ответ — нет. Не потому, что я не верю его теориям, а потому, что у меня нет намерений приводить детей в этот мир. Что бы он ни думал, что открыл, это умрёт вместе со мной.

Тропа сужается вдоль края пещеры, и мои мысли приглушаются грохотом волн, когда я подхожу к пляжу. Трепет закручивается в моём желудке, напрягая мышцы при мысли о том, что впереди. Волнение от очередной проверки своих пределов и изысканная награда кульминации, которая всегда следует. Войдя в пещеру, я нахожу гибкую фигуру Соланж, её длинные тёмные локоны раскинуты по песку, руки уже стянуты над головой верёвкой, прикреплённой к указательному столбу, глубоко вбитому в песок, платье сбилось и обнажает бёдра.

— Ну что ж, ты не стала тянуть время, да?

Она не отвечает, и лишь когда я подхожу ближе, я замечаю неравномерную бледность её кожи.

Я замедляю шаги.

Фиолетовые цветы синяков усеяли её ноги и связанные руки. Ненормальный изгиб согнутого локтя, словно он вывернут не в ту сторону, поднимает тошноту в моём желудке, и я прижимаю ладонь ко рту.

Лишь когда я стою над ней, я наконец вижу пустоту в её взгляде, убеждающую, что в ней не осталось жизни, и ужас взрывается в моей груди, голова подталкивает мышцы двигаться и убираться отсюда к чёрту, но я не могу. Я не могу двигаться. Я не могу перестать смотреть на её безжизненное лицо. Этот образ теперь навсегда выжжен у меня в голове.

Горло судорожно сжимается от желания закричать, но тугой кулак сжимает мои лёгкие и не даёт этому вырваться.

Она мертва. Что ты сделал?

Чёрное насекомое выползает из уголка её распахнутого рта, и я морщу губу, когда оно перебегает по её лицу и зарывается в волосы, сбитые песком.

Нога дёргается, и я спотыкаюсь назад, падая на валун позади меня. Развернувшись на пятках, я мчусь из пещеры, вверх по тропе вдоль её края и через поле. Грудь горит, мышцы ног готовы рухнуть от усталости, но я не останавливаюсь. Я бегу, пока не достигаю каменной лестницы, где меня встречает Рэнд.

— Помогите! — мощный кашель разрезает хрип моего голоса. — Она… Помогите!

Колени наконец подгибаются, и гравий подъездной дороги вгрызается в мою кожу, когда я падаю на землю. Я выбрасываю ладони вперёд, чтобы не удариться зубами.

— Она… мертва. Я… Мертва!

— Успокойся, Люциан. — его руки ложатся мне на спину, и он тянет меня на ноги. — Что случилось? Что ты говоришь?

— Соланж! Она мертва! В пещере! Я видел её!

Сдвинув брови, он наклоняет голову и поднимает взгляд в сторону, откуда я прибежал.

— Ты уверен, что видел именно это?

— Да! — шок отпускает, и мои мышцы снова подводят меня. Я обрушиваюсь в его объятия, и из груди вырывается рыдание. — Она… мертва.

ГЛАВА 20

Исадора

Настоящее

Я везу кресло в кукольную комнату Лауры, где нас встречает Нелл.

— Короткая прогулка сегодня. — передавая трость Лауры,

— Минуточку. — Лаура, прихрамывая, направляется к стеклянному шкафу с куклами, и в отражении видно её довольную улыбку. — Посмотри, какие красивые. Мои прекрасные маленькие дети.

Я переглядываюсь с Нелл, которая закатывает глаза с нетерпением, и подхожу к Лауре сзади.

— Какая из них твоя любимая?

— У матери нет любимчиков.

— Справедливо. Тогда какая самая бесценная?

— Как ни странно, та, за которую я заплатила больше всего. — она указывает на одну из меньших кукол: старомодную, в тряпичной одежде и чепце, с пухлыми щёчками и губами в форме сердечка. Совершенно неприметную среди моря кукол с куда большим количеством цвета и деталей. — Я почти о ней забыла. Я купила её у Theriault’s за триста тысяч долларов.

У меня сердце едва не выскакивает, и я кашляю от абсурдности такой суммы за куклу.

Лаура поднимает руку к браслету на запястье и к маленькому ключику, свисающему с цепочек. Она отпирает дверцу и тянется за куклой, большим пальцем нежно проводя по её щеке и восхищённо улыбаясь.

— Её создал французский скульптор Альбер Марк для парижского кутюрье Жанны Маргай-Лакруа ещё в начале девятнадцатого века.

— Должно быть, она для тебя очень особенная.

— Гриффин считал это самой нелепой покупкой из всех, что я когда-либо делала. — опираясь на трость, она ставит куклу обратно в шкаф и запирает стекло. — Человек, который не жалел средств на свои маленькие званые ужины. Ты знаешь, однажды он заплатил полдюжине женщин, чтобы они позировали обнажёнными в виде живых скульптур? — она фыркает, ковыляя обратно к своей спальне. — Сто тысяч долларов за несколько часов непристойного развлечения. И сколько мужчин стояло и лапало этих молодых девушек.

Чем больше времени я здесь провожу, тем яснее понимаю, насколько мало у Блэкторнов сдержанности, когда дело касается денег.

Мы с Нелл следуем за ней, и я придерживаю покрывала на её кровати, пока Нелл спешит вперёд Лауры, чтобы помочь уложить её.

— Мне нужно в дамскую комнату. Немного уединения, если позволите. — постукивая тростью по полу, Лаура без особых трудностей шаркает к ванной.

Нелл кивает мне головой.

— Я выйду на балкон. Хочешь со мной?

— Конечно.

Я фиксирую инвалидное кресло, бросаю взгляд назад, вижу, как Лаура закрывает за собой дверь, и следую за Нелл.

С фырканьем Нелл занимает самый дальний стул, по всей видимости, чтобы дым не тянуло ко мне, но лёгкий ветерок делает своё дело и всё равно несёт мне в лицо.

— Ты только представь. Триста тысяч за чёртову куклу, — говорит она, плюхаясь на сиденье. — Я даже приличную подержанную машину не могу себе позволить, а она швыряет деньги на грёбаную куклу, которую держит запертой в коробке с остальными игрушками.

— Это точно не то, к чему я привыкла. Я могу придумать кучу вещей, на которые потратила бы такие деньги.

— Мы с тобой обе. — поднося сигарету к губам, я замечаю, что её рукава закатаны до локтей, обнажая пару татуировок.

Я киваю на якорь, набитый на тыльной стороне её запястья.

— Красивая тату.

Сделав глубокую затяжку, она поворачивает руку, затем выпускает дым в сторону.

— Спасибо. Это моё маленькое напоминание.

— О чём?

— Держаться. Оставаться на земле. — она на мгновение замирает, прежде чем сделать ещё одну затяжку и уставиться вдаль.

— У меня есть сын. Живёт с моей сестрой. Я надрываюсь, чтобы вернуть его.

— Он далеко живет?

— В Калифорнии. Я оттуда. Почему я решила приехать на этот дерьмовый остров — никогда не узнаю, но вот я здесь.

— Это учёба заставила тебя уехать так далеко?

Она проводит языком по нижним зубам, словно погружённая в тихие раздумья.

— Я была зависимой пять лет. Алкоголь, таблетки, кокаин. Всё, до чего могла дотянуться, я употребляла.

Часть меня не удивлена. Назови это радаром, приобретённым из-за жизни с матерью-наркоманкой, но на этой женщине бывшая зависимость была написана крупными буквами. Странно лишь, что она выбрала профессию медсестры, раздающей лекарства.

Она чешет подбородок большим пальцем.

— Оставь это при себе. Я прошла все тесты на наркотики, у меня нет судимостей. Я пока просто младшая медсестра. Всё ещё учусь.

— Я считаю, это здорово. Нужно много сил, чтобы так развернуть свою жизнь.

— Да. Иногда было тяжело. — её взгляд падает на моё запястье, и она кивает на него подбородком. — А у тебя что?

Я провожу большим пальцем по слову, вытатуированному на руке. Тату, которое я сделала через несколько месяцев после того, как всё немного устаканилось и я наконец смогла встать с кровати.

— Я тоже через кое-что прошла. Не наркотики, но… личное.

— Я не рассказывала тебе своё дерьмо, чтобы ты лезла в личное. Ты спросила, а я ответила.

— Прости. Для меня это непростая тема.

— Ничего. Я понимаю. — запихнув окурок в стоящий рядом стакан, она выдыхает остатки дыма. — Слушай, я хотела тебя спросить. У меня сегодня вечером кое-что намечается. Я не хочу поднимать шум и вызывать ещё одну медсестру. Есть шанс, что ты присмотришь за ней сегодня? Просто до десяти, примерно.

— А если у неё будет кошмар? Я имею в виду, я даже не знаю, что давать из лекарств.

— Половина её лекарств — это сахарные таблетки.

— Серьёзно?

— У неё была сильная зависимость от валиума какое-то время. Иногда с ней просто не договориться. Когда у неё кошмары — это в основном я её успокаиваю. Мне уже месяцами не приходилось ей ничего давать.

— А я-то думала, вы её просто перекармливаете лекарствами или что-то вроде того.

— Если мы не даём ей ничего, она срывается к чёрту. Одна сахарная таблетка? — Она хлопает ладонями. — И она вырубается, как будто это настоящее лекарство.

— Безумие.

— Она такая и есть. В общем, нормально, если я смотаюсь на пару часов?

— Да, конечно.

— Если у неё будет кошмар, тебе в основном нужно просто удерживать её, чтобы она себе не навредила. Но и себя береги. — её губы изгибаются в улыбке. — У женщины зверский левый хук.

— Хорошо.

— Я пойду. — поднимаясь со стула, она хватает стакан с окурками с перил

— Без проблем.

Чёрт. Есть много вещей, в которых я плоха, но ложь определённо занимает первое место. Пока Нелл совершает свой великий побег, дверь того, что, как я предполагаю, является ванной Лауры, щёлкает, и я возвращаюсь внутрь.

— Нелл, пожалуйста, помоги мне лечь в постель!

С натянутой улыбкой я вхожу в комнату и иду к ней.

— Нелл пошла за рецептом. Она попросила меня помочь тебе.

— Она обязана говорить мне, когда уходит. А вдруг у меня прямо сейчас сердечный приступ. Или инсульт. Ты способна с этим справиться? Конечно же, нет.

Определённо нет, но я не считаю нужным говорить, что так было бы в любом случае — сообщила бы Нелл ей или нет. Вместо этого я откидываю покрывала и поддерживаю её руку, пока она устраивается на кровати.

— Ты почитаешь мне, Иса? — Лаура подтыкает одеяло и откидывается на груду мягких подушек за спиной.

— Конечно. Есть пожелания?

— Вон ту. — она указывает на детектив об убийстве в стопке рядом с ней.

Я открываю книгу, и из страниц что-то вылетает.

Наклоняясь, чтобы поднять то, что выглядит как фотография, я тянусь и переворачиваю её. С другой стороны изображены два мальчика, не старше десяти, как мне кажется, стоящих рядом. По цвету волос и глаз ясно, что тот, кто слева — Люциан. Обняв Люциана за шею, другой мальчик носит на лице лукавую ухмылку, которая заставляет меня улыбнуться. Мокрые волосы и песок, рассыпанные по их обнажённым грудям, говорят о том, что они на пляже.

— Что это у тебя там? — спрашивает Лаура.

Я передаю ей фотографию, и её глаза морщатся от улыбки.

— О, посмотри на это. Мой Люциан и его лучший друг, Джуд. Десять лет на этом снимке, если я правильно помню. — Улыбка на её лице увядает до хмурого вида. — Такая жалость, что случилось с тем мальчиком.

— Что случилось?

— Ах, об этом писали все новости, его отец был очень известен. Они двое играли внизу, в пещере. Должно быть, прошло около четырёх лет после того, как сделали это фото.

— Сколько сейчас Люциану?

— Так, давай посмотрим. — постукивая по щеке, она отводит взгляд, кажется, на мгновение задумывается, и я думаю, вспомнит ли она вообще. — Ему будет тридцать три в декабре.

Тридцать три. Странно думать, что меня ещё даже не было на свете, когда сделали тот снимок.

— Простите, продолжайте.

— Так вот, им нравилось исследовать. Мальчишки, знаешь. Одной из их любимых игр была «курица». Смотреть, как долго они смогут выждать прилив. Ну, прилив пришёл быстро, и они попытались выплыть. Считалось, что Джуд потерял опору на одном из камней. — борозда на её лбу углубляется, и она качает головой. — Только когда Люциан был в безопасности, он увидел, как его друга унесло в море. Потребовалось много лет, чтобы пережить смерть Джуда. Даже когда он стал старше, у него были яркие галлюцинации с ним. Рэнд иногда ловил его в пещере, разговаривающим с самим собой.

— У Люциана были сильные галлюцинации?

— Врачи называли это травмой. Но потом я добилась, чтобы его увезли, и они просто… прекратились. — она отводит взгляд в сторону, будто стараясь не смотреть на меня. — Я не знаю, что они сделали. Но это сработало. — чем больше она говорит, тем более тревожным становится её выражение лица. — Пока это не перестало работать.

Она ёрзает на кровати и подтягивает одеяла повыше.

— Если подумать, я бы предпочла, чтобы ты не читала. Я просто собираюсь спать.

ГЛАВА 21

Люциан

Пятнадцать лет назад

— Люциан. — при звуке голоса моей матери я поворачиваюсь и вижу, что она стоит рядом со мной. — Это доктор Фойгт. Он поможет тебе.

— Поможет? — то, что мне дали, сделало меня слабым и вялым; я лежу на спине, а яркий флуоресцентный свет ослепляет меня. — Ч… где я?

— Мы в больнице. — на этот раз отвечает незнакомый мужской голос. — Мы лечим юношей и девушек с такими, как у вас, недугами.

— Недугами?

— Сексуальными девиациями.

У кровати стоит высокий, худощавый мужчина с тёмными волосами и в очках, скрестив руки на планшете перед собой, и на его пальце я замечаю кольцо. То самое, которое носит мой отец. Холод змеёй пробегает по венам, и, широко раскрыв глаза, я качаю головой.

— Я… мне здесь не место.

Дёргать ремни на моих руках бесполезно — они не поддаются, кожа впивается в кожу.

— Ради Бога, Люциан, ты утонул. — моя мать открывает сумочку, роется в ней, пока не вытаскивает салфетку Kleenex и не подносит её к носу, и тогда я замечаю слёзы в её глазах. — Тебя пришлось реанимировать. Не притворяйся, будто этого не было. Ты вообще представляешь, через что мы прошли за последние пару недель? Как это выглядит?

— Я не пытался покончить с собой.

— Лучше бы пытался! Ты правда думаешь, что альтернатива звучит лучше?

Сквозь туман лекарств я смутно вспоминаю ванну. Как я задерживал дыхание. Как кончал. Поглощённый потерей Соланж.

— Мама, я просто дурачился. Мне не нужно из-за этого ложиться сюда.

— Твой отец настоял, чтобы тебя сюда поместили, и я молю Бога, чтобы они смогли тебе помочь. Я не позволю своему единственному сыну заниматься больными и отвратительными вещами. Ты болен, Люциан. Тебе нужна терапия.

— Я не болен! Тебе хоть раз приходило в голову, что меня могло немного сломать то, что я увидел мёртвую женщину?

— Это было много лет назад. Ты тогда был всего лишь маленьким мальчиком. Ты бы этого не запомнил.

— О чём ты говоришь? Это было неделю назад! Я видел её в той пещере!

— Люциан, в той пещере не было никакой женщины. Рэнд сам всё проверил. К столбу никто не был привязан.

— Она была! Это была Соланж! Я знаю, что я видел!

— Кто такая Соланж? — спрашивает доктор Фойгт, наклоняя голову с тем же любопытством, с каким, я полагаю, он смотрел бы

— Я, честно говоря, понятия не имею, о чём он говорит. — подняв подбородок, моя мать отводит взгляд, будто не может выносить смотреть на меня сквозь эту ложь.

— Нет. Нет, нет, нет. Ты знаешь, кто она. Ты знаешь, кто она!

— Скажи мне, Люциан. Кто она? — в тоне доктора Фойгта звучит снисходительность. Как будто он мне подыгрывает. Как будто он не верит мне ничуть не больше, чем я сейчас верю в чушь моей матери.

— Горничная! — приподняв голову с кровати, я смотрю на её профиль, заставляя её взглянуть на меня, уступить тому фасаду, который она выстраивает, пытаясь выставить меня сумасшедшим. — Ты её ненавидела. Ты не удостоила бы её ни каплей внимания.

— У нас никогда не было горничной по имени Соланж.

— Была. — ярость внутри меня гноится, несмотря на лекарства. Всё моё тело дрожит, голова вот-вот взорвётся от напряжения. — И ты её ненавидела. Настолько, что приказала её убить.

Когда она наконец смотрит мне в глаза, по её щеке скатывается слеза.

— Она была галлюцинацией, Люциан. Как и Джуд.

— Нет. Нет, нет, нет. Она лжёт. Её звали Соланж, и они её убили!

Опустив голову, моя мать вздрагивает от рыдания и промакивает лицо салфеткой, всё ещё зажатой в ладони.

— Тебе плохо, мой милый мальчик. Уже довольно давно.

Сквозь завесу слёз я смотрю на неё, понимая, что мне нечем её убедить. Нечего сказать, чтобы убедить доктора, который уже решил, что моё место здесь.

— Мама, пожалуйста.

— Не переживай, Люциан. — доктор Фойгт похлопывает меня по ноге и сжимает там, где моя лодыжка тоже стянута фиксаторами. — Для тебя ещё не всё потеряно. Твоя мать поступила правильно, поместив тебя сюда. У нас стопроцентный успех с нашей терапией отвращения.

Она так и не удосужилась взглянуть на меня, её глаза опущены в пол.

— Значит, с ним всё будет в порядке, доктор?

— Он в надёжных руках, Лаура. Не волнуйтесь.

— Его отец не хочет, чтобы кто-нибудь знал, что он здесь.

— Вы можете нам доверять. Мы будем держать все коммуникации строго через вас.

— Я ценю это, доктор. Спасибо.

— И, Люциан. — она смотрит на меня сверху вниз, и печаль в её глазах становится более решительной. — Не сопротивляйся им, дорогой. Это для твоего же блага.

***

Я открываю глаза и вижу над собой лица в масках. Слишком яркий свет нависает с потолка, словно насекомое, карабкающееся внутрь комнаты. Тошнота булькает в моём желудке. Пульсирующая боль в висках словно молотком вколачивается мне в череп.

Я пытаюсь поднять руку, чтобы прикрыться от пронзительной яркости, и она не двигается, всё ещё связанная кожаными ремнями кровати. Сердце бьётся в такт крови, шумящей в ушах.

— Что это?

Никто не отвечает.

На моё лицо кладут белое полотенце, и я дёргаю головой из стороны в сторону, пытаясь его сбросить, но что-то стянуто вокруг моей шеи, удерживая его на месте. Извиваться и брыкаться бесполезно против ремней, удерживающих меня.

Ледяная жидкость выливается на полотенце, и когда я задыхаюсь от шока, пропитанная ткань втягивается в мой распахнутый рот.

Воздуха становится меньше.

Резкая боль ударяет в пах, и я выгибаюсь на кровати, вскрикивая. Жгучий щелчок, как искра по самой чувствительной плоти.

Ещё больше жидкости стекает вокруг моего лица, и я снова мотаю головой на очередном судорожном вдохе. Второй разряд хлещет по моим яйцам, словно электрический ток проходит по мне.

— Блядь!

Стиснув зубы от боли, я выгибаюсь настолько, насколько позволяют путы.

Давление у горла ослабевает, и полотенце сдёргивают. Надо мной стоят размытые фигуры, пока я моргаю, смахивая воду с ресниц, и делаю долгие, мучительные вдохи, грудь колотится от жажды воздуха. Рядом стоит доктор Фойгт с женщиной, которую я никогда прежде не видел. Тёмные волосы и миндалевидные карие глаза. Возможно, азиатка.

— Я понимаю, у вас есть влечение к воде. Вы помните, как тонули, Люциан?

Пытаясь отдышаться, я не утруждаю себя ответом.

Ещё один удар электричества в пах, и мои глаза зажмуриваются, когда живот сводит судорогой боли.

— Нет. Я… я помню, как принимал ванну. И я заснул.

Ещё один щелчок, как удар хлыста по моим яйцам.

— Ай, блядь!

— Я не думаю, что вы заснули. Были доказательства того, что у вас была эякуляция. Семя обнаружили на плитке.

— С каких это пор… дрочить… считается, блядь, преступлением? — боль вибрирует в бёдрах и нижней части живота, поднимая холодную тошноту в груди.

— Меня беспокоит не мастурбация, Люциан. — он снимает перчатки, обнажая перстень-печатку. Моль, выгравированная на стали. — Меня интересует, насколько далеко вы готовы зайти.

— Нет.

Я качаю головой, но комната исчезает, размываясь в ослепительно белое за мокрым полотенцем, которое снова кладут мне на лицо.

— Нет!

ГЛАВА 22

Люциан

Настоящее

Я нечасто выбираюсь за пределы поместья, но одно я усвоил, имея дело с мошенниками: никогда не позволяй им увидеть, где ты живёшь.

Поездка на пароме плюс полутора часовая дорога до Бостона стоит того, чтобы такая мразь, как Франко Скарпинато, не ступала в место, где я сплю.

Я сижу на скамье в конце рыбацкого пирса Маккоркл, закинув локоть на спинку, и наблюдаю, как на меня пялится мальчишка. Рядом с ним мужчина постарше, предполагаю — его отец, насаживает червя на крючок, поднимая его словно для наглядного урока, но пацану, кажется, всё равно он слишком сосредоточен на мне.

Шрамы на моём лице обычно пугают младших, но неподвижный взгляд этого ребёнка заставляет меня задуматься, что же он видел — настолько худшее, что может смотреть монстру прямо в глаза, не моргнув.

Я вытаскиваю сигареты из кармана, и в этот момент его отец хватает мальчика за челюсть и резко дёргает в сторону крючка. Парень держит голову так, как поставил отец, лишь скользя глазами в мою сторону, когда мудак снова принимается наживлять леску.

Я прикуриваю, вспоминая единственный раз, когда отец взял меня на арендованную рыбалку, в милях от берега. Мысль о том, чтобы дрейфовать в открытом море с ним, уже была достаточно тревожной, но когда я увидел, сколько выпивки он прихватил для поездки, я задумался, стоит ли риск того, чтобы он назвал меня слабаком за отказ. Ни один момент этой поездки я бы не назвал

Час спустя та же рука, что покоилась у меня на плече, толкнула меня с такой силой, что я перелетел через борт, в воду. Он был вдребезги пьян и агрессивен, и понадобилось трое членов экипажа, чтобы вытащить меня на палубу, пока мой отец рыдал в камбузе.

Пока я болтался в ледяной воде, над тем, что, чёрт возьми, плавало под поверхностью, с спасжилетом, впившимся в горло, я думал только о том, как приятно было хоть раз напугать его до усрачки.

— Ты, конечно, выбрал последнюю, мать твою, скамейку на этом пирсе, да?

Голос Франко напоминает мне что-то из «Славных парней» — мафиози-недоучку, который так и не прошёл отбор. Наши семьи связаны ещё со времён, когда мой прадед гнал самогон для его прадеда. Не то чтобы мы росли вместе. Мой отец никогда не доверял Скарпинато настолько, чтобы устраивать семейные барбекю и прочие развлечения. Он держал всё на уровне бизнеса. Умно, учитывая их связь с бостонской фракцией мафии Новой Англии.

При росте метр шестьдесят пять Франко не выглядит большой угрозой, но с учётом его связей он всё же не тот, кого стоит злить.

К сожалению для него, у меня никогда не было того, что можно назвать здоровым уважением к грани между жизнью и смертью, так что я ожидаю, что эта встреча пройдёт примерно как порно-журнал в католической школе. Макаио ждёт в пределах досягаемости выстрела, а Рэнд сидит рядом с ним, вероятно, готовый вежливо отчитать меня, когда узнает, что на самом деле произошло. Я не настолько глуп, чтобы приходить один, несмотря на то, что сижу здесь в одиночестве.

— Думал, здесь будет тихо, — говорю я.

Франко плюхается на другой конец скамьи, прикуривает свою сигарету и оглядывает пирс, явно оценивая, на каком расстоянии находятся уши, которые могут подслушивать.

— Извини, что опоздал. Разбирался с одним из моих дистрибьюторов, он смылся из города с товаром примерно на пятьдесят штук.

— Звучит как управленческая проблема.

— У меня было плохое предчувствие насчёт этого пацана, но он корешился с моим лучшим парнем. Кто бы, блядь, мог подумать? Просто показывает, что сейчас ни за кого нельзя поручиться. — наклоняясь вперёд и упираясь локтями в колени, он стряхивает пепел на настил. — Так вот, у нас идёт поставка. Крупная. Больше ляма, напрямую из Колумбии. Твой человек сказал мне, что её загрузили в контейнер два дня назад.

Последние несколько лет его семья пользовалась судоходной компанией моего отца, чтобы завозить паллеты кокаина прямо из Южной Америки, выгружая их в нескольких милях от берега и привлекая местные рыбацкие флотилии для доставки и, в некоторых случаях, распространения наркотиков, предлагая за наши хлопоты скромную долю. Это система, которая, к счастью, существовала ниже радаров, но я считаю, что удача у человека не длится вечно.

Я снова обращаю внимание на мальчишку, который стоит у перил пирса, держа леску. Скрестив руки, его отец стоит рядом, качая головой, будто парень делает что-то не так.

— Это последняя работа, которую я делаю для тебя, Франко. Передай своему дяде.

— Что?

Со вздохом я поворачиваюсь к нему и делаю ещё одну затяжку.

— Тебе придётся найти другую компанию для своих поставок.

С привычной для Скарпинато театральностью он откидывается на спинку, затем снова наклоняется вперёд, швыряя сигарету на землю.

— Ты, блядь, издеваешься? Ты вообще понимаешь, что сейчас говоришь?

Подняв палец, он качает головой, когда я открываю рот, чтобы ответить.

— Я дам тебе минуту, потому что, думаю, этот чёртов свежий воздух ебет тебе мозги.

— Я точно знаю, что делаю. Ты найдёшь другую компанию.

— Так это не работает, Люциан. Мы давно партнёры. Ты не можешь просто так соскочить.

Я раскидываю руки по спинке скамьи и смотрю на воду.

— Океан большой, Франко. Было бы жаль, если бы миллион долларов кокаина где-нибудь потерялся на дне моря.

Он вскакивает со скамьи.

— Ты, блядь, псих?

Я поднимаю на него взгляд, и солнце бьёт мне в лицо, заставляя прищуриться.

— Зависит от того, кого спросить.

— Мой дядя не позволит тебе просто уйти. Как человек, который давно тебя знает, я настоятельно прошу тебя передумать.

— А я настоятельно прошу тебя понизить голос.

Он оглядывается, словно внезапно замечает мужчину и его сына неподалёку от нас.

— Это серьёзно, Люциан. Серьёзнее, чем ты думаешь. Если ты полезешь в средства к существованию моей семьи, для тебя это плохо кончится.

— Я не собираюсь лезть в средства к существованию твоей семьи. Это просто больше не стоит того для меня.

Он снова плюхается на скамью и подаётся ближе. Слишком близко. Этому мудаку всего один жёсткий толчок до нарушения моего личного пространства.

— Мы можем поговорить о большей доле. Этого ты хочешь? Больше денег?

— Нет. Я сказал тебе, чего хочу. Я доставлю эту поставку, как обещал. И мы разойдёмся. Мирно. Учитывая, что мы давно знаем друг друга, это не слишком много, правда?

Застонав, он проводит руками по голове, словно собирается стереть волосы с черепа.

— Слушай. Я не могу пойти к дяде с этим. Он сорвётся, и твоё лицо окажется в каждом списке киллеров в Бостоне.

— Это угроза?

— Это факт.

Я убираю руки со скамьи и кладу их на бёдра, наклоняясь ближе.

— Ну, раз уж мы обмениваемся фактами, позволь и мне поделиться одним. У меня больше денег, чем у всей мафии Новой Англии вместе взятой. Уж точно больше, чем у твоей жалкой задницы. Если ты хоть подумаешь о том, чтобы ответить мне, знай: я найду самых умелых киллеров в мире, чтобы выследить каждого члена твоей семьи и твоих приспешников, и насажу ваши головы на кол в назидание тому, почему никогда, блядь, нельзя переходить дорогу Блэкторну.

Качая головой, он отступает, глаза широко раскрыты от того, что я принимаю за неверие и, возможно, небольшую толику страха.

— Ты и правда Безумный Сын, знаешь? Ты, блядь, сумасшедший.

— Как я уже говорил, Франко. Зависит от того, у кого спросить.

***

Рэнд смотрит в окно, пока Макаио ведёт машину по I-93, направляясь обратно к поместью. С тех пор как

— Ты считаешь, что мне было глупо разрывать связи.

Прокашлявшись, он отрывает взгляд от окна, но не утруждает себя тем, чтобы посмотреть на меня.

— Скорее безрассудно, но не глупо.

— Если мне предстоит управлять этой компанией, этим бардаком, который оставил мне отец, дни финансирования преступников окончены.

— Я понимаю. Я просто хотел бы… чтобы ты посоветовался со мной. Я чувствую себя бесполезным в таких вопросах, Люциан. — судорожное движение его горла выдаёт его смелость.

Но я уважаю его честность.

— Ты бы сказал мне не делать этого. Так же, как советовал моему отцу все эти годы оставаться с ними связанным.

— Ради его собственной защиты. Не потому, что я соглашался с этим устройством.

— Посмотри на моё лицо. Посмотри на меня.

Он поднимает подбородок с тем же обиженным выражением, как у брошенного щенка.

— Я похож на человека, которому есть чего бояться? Я потерял жену и единственного сына. Нет мужчины, который смог бы посмотреть мне в глаза, не дрогнув. Если они решат ответить, мне нечего терять.

— При всём уважении, мастер, ваши решения затрагивают не только вас. Они затрагивают всех нас. У меня нет доступа к тем средствам, которые потребовались бы, чтобы защитить себя от семьи вроде Скарпинато.

Откинувшись на сиденье, я смотрю в окно на зелёное размытое пятно деревьев, проносящихся вдоль шоссе.

— Они не дураки. Я ожидаю, что они попытаются договориться.

— И я ожидаю, что вы откажетесь.

— Разумеется. Тем временем Франко ожидает поставку на этой неделе, стоимостью более миллиона. Я хочу, чтобы её сбросили в море, в герметичных контейнерах, достаточно далеко, чтобы их флотилии не смогли её прочесать. Мы подержим её некоторое время, и когда они поймут, насколько разрушительно будет потерять её окончательно, полагаю, они начнут вести себя хорошо.

— Я не знал об этой поставке.

— Я тоже. Твоя вторая задача на этой неделе — выяснить, кто проебался, и уволить его к чёртовой матери.

— Я разберусь с этим, мастер.

— Хорошо. А пока не беспокойся о Франко Скарпинато. Это моя проблема. А я не позволяю проблемам загнивать долго.

ГЛАВА 23

Исадора

Настоящее

Тонкий серп луны высоко в небе, и лёгкий холодок в воздухе колышет тонкую ткань моей рубашки, пока я сижу на балконе, высматривая Нелл. Она должна была вернуться ещё час назад, и мне кажется, что каждая секунда, что тикает между этим, — на одну секунду ближе к очередному кошмару Лауры. Последнее, что мне сейчас нужно, — это Люциан, врывающийся сюда в поисках медсестры, которая умчалась чёрт знает куда. Я не смогу солгать такому человеку. Человеку, который видел бы меня насквозь. Всю жизнь я выстраивала стены, чтобы защитить себя от мира, которому плевать на границы. Некоторые «продирались» сквозь мои барьеры без особых усилий. Но ни один мужчина ещё не видел их насквозь, будто они прозрачные.

Звук крика напрягает мои мышцы, и я замираю в кресле, пока не осознаю, что голос принадлежит мужчине, а не миссис Блэкторн. Он доносится откуда-то сверху. Я поднимаюсь со стула, наклоняюсь через перила балкона, вытягивая шею в сторону крыши башни и кабинета Люциана наверху.

Моё сердце словно останавливается, и из груди вырывается вздох. Дрожащими руками я пытаюсь потянуться вперёд, но в шоке прижимаю их к лицу. Балансируя на краю парапета, Люциан покачивается с напитком в руке, выкрикивая такие невнятные ругательства, что я даже не могу до конца разобрать, что, чёрт возьми, он говорит. Чтобы не напугать его, я не зову его, а вместо этого юркаю внутрь, напрямик к лифту.

— Блядь!

На полпути я резко останавливаюсь и разворачиваюсь, бросаясь обратно к балкону, чтобы закрыть и запереть дверь, чтобы Лаура не выбралась, а затем снова мчусь к лифту.

Боже, пожалуйста, только не прыгай.

Если я поднимусь на эту чёртову крышу и найду его лежащим в луже крови внизу, я, наверное, потом окажусь в психиатрическом отделении. Мой палец вдавливает кнопку «вверх», всё тело дрожит от адреналина, пока я жду, когда проклятая кабина остановится и откроет двери. Оказавшись внутри, я нажимаю третью кнопку, и когда двери наконец снова открываются, я оглядываю тёмный кабинет, почти не воспринимая обстановку, и нахожу дверь на противоположной стороне комнаты. Я даже не знаю, ведёт ли она на крышу, но всё равно направляюсь к ней. Ещё один быстрый рывок через дверь и по лестнице наверх — и я оказываюсь на плоской крыше башни. Передо мной Люциан стоит спиной ко мне, его чёрный костюм в беспорядке, пиджак сполз с одного плеча. Осторожно, чтобы не испугать его, я на цыпочках подхожу ближе.

— Никто, блядь, не угрожает Блэкторну. Разве не это ты мне сказал? Ебаный лживый ублюдок.

С бутылкой алкоголя в руке он пытается удержать равновесие, поднося горлышко бутылки к бокалу, словно пытается наполнить его. Немного жидкости переливается через край, и он швыряет бокал с крыши, вместо этого запрокидывая бутылку.

Моё сердце колотится так быстро, что мне едва хватает воздуха, пока я наблюдаю, как он балансирует на краю. Подойти к нему — значит рискнуть, что он оступится.

— Я хотел избавиться от всего этого дерьма. Но ты… у тебя было ещё одно наказание для меня, да? Ещё один грёбаный ад, через который мне придётся пройти.

Я тихо прочищаю горло и делаю шаг ближе.

— Мистер Блэкторн?

Он резко выбрасывает руку, разворачиваясь ко мне, и теряет равновесие ровно настолько, что я на выдохе тянусь нему, прежде чем он успевает удержаться. Чёрт возьми, это было близко!

Снова восстановив равновесие, он некоторое время смотрит на меня. Его тёмный взгляд оценивает меня и я даже не могу представить, какие мысли

проносятся у него в голове.

— Иса. Иса Белла.

Фыркнув смешком, он снова делает глоток.

— Какого хрена ты тут делаешь?

— Я услышала, как ты кричал. Послушай, что бы сейчас ни происходило, тебе не обязательно это делать.

Его брови сходятся в недоверчивой хмурости, он усмехается, и, несмотря на страх, гудящий в моих венах, этот низкий звук на мгновение отвлекает. Я ненавижу, что мне нравится звук его смеха, даже если он издевается надо мной.

— Я не трус. Я Люциан. Чёртов. Блэкторн. Я заставляю вещи происходить.

— Я знаю. Я знаю это.

— Ты знаешь это.

В его голосе слышится недоверие, он облизывает губы, окидывая меня презрительным взглядом.

— И что же ты знаешь, Иса Белла?

— Ну, во-первых… я знаю, что алкоголь и высота — плохая смесь.

Его губы растягиваются в поразительно обаятельной улыбке, несмотря на шрамы, и он тыльной стороной руки с бутылкой трёт глаз, неустойчиво покачиваясь. Из его губ вырывается долгий стон, похожий на конец смеха, прежде чем язык скользит по ним.

— Вот от чего я кайфую. От таких вот плохих решений.

— Ты хочешь сказать, что стоять на краю смерти возбуждает тебя?

— О да.

Он медленно моргает, и нижняя губа прячется между зубами.

— А ты-то что знаешь? Ты молодая. Чертовски красивая. Мужики, небось, платят тебе, чтобы трахнуть. А не наоборот.

Вспышка стыда обжигает мои щёки, разговор принимает неприятный оборот.

— Нет… это проституция… и я не считаю это хорошей причиной искушать

смерть.

— Трахаться?

— В жизни есть нечто большее.

— Ну…

Он поднимает бутылку, чтобы сделать ещё глоток, и замирает на полпути.

— Тогда тебя просто нормально не трахали.

Новая волна унижения жжёт кожу. Я пытаюсь игнорировать сжатие бёдер и правду в его словах, сказанных взрослым мужчиной, у которого, вероятно, гораздо больше опыта с бесчисленными женщинами. Меня в основном использовали. Не более.

— Можешь… можешь спуститься оттуда? Ты меня пугаешь.

— Чего ты боишься?

— О, не знаю… того, что ты можешь умереть у меня на глазах сегодня ночью?

Глядя на меня сверху вниз, он словно прикусывает внутреннюю сторону губы.

— Тебя бы это обеспокоило?

— Да. Очень.

Фыркнув, он снова покачивается и вытягивает шею, заглядывая за край, туда, где, я уверена, внизу его ждёт мгновенная смерть.

— Я знаю, зачем ты на самом деле здесь.

Ты пришла меня преследовать, да?

— Что ты имеешь в виду?

Он снова переводит на меня взгляд.

— Птица. Когда я был совсем ребёнком. Я причинил ей вред. А теперь ты здесь. Воронья красота. Чтобы отплатить мне за то, что я сделал. Моё проклятие.

Его слова не имеют смысла, это всего лишь пьяный бред, но его глаза умоляют меня.

— Я не знаю, что это значит, — шепчу я. — Пожалуйста. Просто спустись.

Он долго моргает, потом снова усмехается.

— Ладно. Ты выиграла.

В ту же секунду, как он делает шаг вперёд, он теряет опору. Его тело соскальзывает за парапет. Моё сердце сжимается в груди, но я бросаюсь вперёд.

За краем здания он висит, держась только руками за парапет. Его бутылка валяется внизу среди осколков стекла. Мышцы дрожат и напрягаются, пока он удерживается от падения.

— Мистер Блэкторн!

Я опускаюсь на колени, перенося большую часть веса на одну сторону, и упираюсь в стену, чтобы дотянуться через край.

— Возьми меня за руку.

Этот мужчина, вероятно, весит вдвое больше меня, но мне всё равно. Увидеть, как он падает на бетон внизу — это зрелище преследовало бы меня всю жизнь.

— Возьми меня за руку, Люциан.

Продолжая держаться одной рукой за край, он подтягивается достаточно, чтобы схватить меня за руку, и я хватаю его обеими руками, напрягаясь, чтобы не дать ему соскользнуть.

— Ну если это не чёртова карма.

Он снова усмехается, соскальзывая так, что дёргает меня вперёд, и моя грудь вжимается в каменную стену.

— Кто-нибудь, помогите! Помогите нам! Макаио!

— Макаио тебя не слышит. Он на другой стороне замка.

— Рэнд!

— Рэнд тоже.

— Боже мой, кто-нибудь, помогите!

— Хватит орать, девчонка. Блядь.

Стиснув челюсть от усилия, он подтягивается, вероятно, перенося большую часть веса на руку, вцепившуюся в парапет. Я же упираюсь в стену крыши и тяну его, пока мышцы не слабеют от напряжения. Запястья горят там, где он сжимает мою кожу, но как только его плечи оказываются над краем, я скольжу руками под его подмышки и тяну его к себе.

— Не соскользни, Люциан. Работай ногами!

Каждая мышца моего тела одновременно горит и мёрзнет от напряжения, пока вся его верхняя половина наконец не оказывается по эту сторону стены, и он падает вниз. Шершавый гравий врезается мне в спину, и его крупное тело наваливается на моё, удерживаемое его мощными руками, упирающимися по обе стороны от меня.

В наступившей паузе я задыхаюсь, пытаясь восстановить дыхание и смотрю вверх. Он смотрит на меня сверху вниз, его зрачки расширены, в них кружится возбуждение, словно у хитрого кота, прежде чем взгляд опускается к моим губам.

— Скажи моё имя ещё раз, — шепчет он, не отрывая глаз от моего рта.

— Люциан.

Словно парализованная, я наблюдаю, как его взгляд ведёт его тело ближе ко мне. Он опускается и его губы нежно касаются моих. Его запах — опьяняющая смесь алкоголя и одеколона, его дыхание — сладкий виски, от которого у меня во рту пересыхает от желания попробовать.

Его язык обводит мои приоткрытые губы, будто пробуя меня и от этого действия мой живот сжимается. Моё сердце сейчас колотится так сильно, что удивительно, как он этого не слышит.

Мой босс, сам дьявол, самый богатый и самый замкнутый человек на этом острове. И он целует меня. Его мышцы всё ещё дрожат, я пытаюсь успокоить дыхание, пока воздух срывается через нос при каждом дрожащем выдохе.

Он наклоняет лицо над моим, его язык скользит за мои зубы, углубляя поцелуй. Совсем не так, как неуклюжие, давящие языки парней моего возраста. Уверенный и неторопливый. его зрелость чувствуется в его сосредоточенности и внимании. Рядом с этим мужчиной, явно

отточившим искусство французского поцелуя, я чувствую себя такой юной и неопытной. Из его носа вырывается стон, и он сильнее вжимает меня в гравий, но мне всё равно. Я чувствую, как всё, что переполняет его, вливается в меня: отчаяние, печаль, одиночество. Его поцелуй говорит со мной громче, чем пьяные слова минутами ранее.

Он на вкус как виски и тоска.

Из меня вырывается всхлип. Меня никогда в жизни так не целовали. Парни брали у меня, крали поцелуи в шутку, но никогда с такой страстью. Я хочу впитать всё это, запомнить каждую секунду, чтобы больше никогда не соглашаться на меньшее.

Тяжесть его тела прижимает меня, удерживая под собой, когда его поцелуй становится агрессивным. Напористым. Стон из его горла вибрирует в моём, заставляя меня кружиться от желания.

— Люциан?

Я тянусь, чтобы коснуться его лица, и он отталкивается от меня, откидываясь назад к стене позади него. Сидя напротив него на земле, я молча наблюдаю, как он корит себя, и на его лице отражаются шок и отвращение.

Я не знаю, что хуже: его вид сейчас, переполненный сожалением, или самодовольные ухмылки школьных парней, которые они носили, когда со мной было покончено.

От этой мысли я тоже хмурюсь.

— Прости.

Голос Люциана возвращает мои мысли к нему — он сидит, сутулясь, рубашка расстёгнута, галстук развязан, одной рукой он сжимает голову. Полностью растрёпанный и измученный.

— Ты жалеешь, что поцеловал меня?

— Я жалею, что захотел. Это было неправильно.

Неправильно. Неправильно — целовать меня. Нет. Я не позволю ему обесценить этот момент и превратить меня в ошибку.

— Возможно, для тебя.

Его взгляд впивается в мой, тьма в его глазах пылает напряжением, но он не выдаёт того, что творится у него в голове. Там есть что-то зловещее, несмотря на его извинения. Что-то дьявольское. Опасное. Раздвоение, существующее в нём, словно две личности, запертые в одном теле, обе борющиеся за контроль. Я почувствовала это, когда он целовал меня: переход от опустошения к агрессии, ярости, пробуждению зверя, изголодавшегося по чему-то.

Поднявшись на ноги, я выдерживаю его взгляд и отступаю к двери. Возможно, в этот момент он чувствует не сожаление, а осознание того, что я мельком увидела мужчину, которого он скрывает под деловыми костюмами и безразличием. Я только что ощутила вкус страстного человека под этими шрамами. Того, кто, вероятно, никогда не признался бы, что занимается любовью жёстче, чем большинство.

На самом деле, я почти уверена, что он обнажил свою душу в одном единственном поцелуе.

— Спокойной ночи, мистер Блэкторн.

***

Холодные атласные простыни скользят по моим ногам, пока я извиваюсь на кровати, а моё зрение заперто за кромешной чернотой повязки на глазах. Мягкие, шелковистые ленты стягиваются на моих запястьях, когда я безуспешно тяну руки, а тихие, неразборчивые шёпоты мужчины наполняют мою голову, словно сказанные на другом языке. Ладонь скользит поверх простыней, и чувствительное щекочущее ощущение у моего бедра, лишь приглушённое тонким барьером, говорит мне о том, что под ними я обнажена.

— Пожалуйста. — усталость тяжело ложится на мой голос, когда я умоляю своего похитителя. — Отпусти меня.

— Тш-ш, Иса Белла. — глубокий тембр голоса Люциана скользит по моей коже, словно перо, и я вздрагиваю, кружась от этого ощущения. — Боюсь, это невозможно.

— Почему ты делаешь это?

— Мы хотим смотреть.

— Мы?

Покров с моих глаз приподнимают, и я смотрю в сторону, замечая свою руку, привязанную к кровати шёлковыми завязками. Люциан стоит рядом со мной в моей комнате, на нём наполовину расстёгнутая белая рубашка, и он проводит костяшками пальцев по моей щеке.

Рука скользит по моему животу, и я смотрю вправо. Рядом со мной лежит второй Люциан — на нём чёрная рубашка, его руки грубые, требовательные, когда они проскальзывают под простыни. Я резко возвращаю взгляд к первому Люциану, который склоняется, чтобы оставить нежный поцелуй вдоль моей челюсти.

— Ты принадлежишь нам обоим, Иса.

Палец движется вниз между моими бёдрами, по чувствительной расщелине там, и я выгибаюсь, сводя колени вместе.

— Расслабься, Иса, — тихо выдыхает нежный Люциан. — Не сопротивляйся ему.

Мои колени раздвигают, и Люциан рядом со мной придвигается ближе, удерживая мою ногу прижатой к себе.

— Он будет заниматься с тобой любовью, Иса. А я буду тебя трахать.

Его челюсть напрягается одновременно с тем, как он резко вталкивает пальцы глубоко внутрь меня.

Я резко вскакиваю с судорожным вдохом, пальцы крепко сжимают простыни, которые я прижимаю к груди. Частые прерывистые вдохи не наполняют мои лёгкие. Я обшариваю взглядом пространство вокруг в поисках их двоих, находя лишь занавеску, мягко колышущуюся напротив меня в остальном неподвижной комнате. Просунув руку под подушку, я нащупываю там перочинный нож, холодный металл которого успокаивает мои кончики пальцев, и делаю долгий выдох.

Я поднимаю дрожащую руку к лбу, мысленно отмечая, что ни одна из моих конечностей не связана, и ощупываю грудь и ноги, убеждаясь, что спортивные штаны и футболка, в которых я была ранее ночью, всё ещё на мне.

— Просто сон, — бормочу я, опуская лоб на основание ладони, чтобы перевести дыхание.

Когда пульс успокаивается, я касаюсь пальцами губ, вспоминая его поцелуй раньше. Когда я вернулась в комнату Лауры и Нелл наконец пришла, я поклялась, что запах Люциана впитался в мою одежду, что этот запретный поцелуй был написан на моём лице так, что она могла бы меня уличить. Даже сейчас я всё ещё чувствую его кожу на своей, тепло его дыхания. Вкус. Маленький укоряющий голос в моей голове говорит, что было неправильно позволить ему поцеловать меня так. Взрослый мужчина. Да ещё и мой начальник.

Как будто у меня был выбор!

Тот же самый голос говорит мне забыть поцелуй, что это была всего лишь пьяная ошибка. Забыть его и снова уснуть. Только вот этот голос — не мой. Он принадлежит моей тёте и всем остальным, кто думает, что знает, что для меня лучше. Я не могу забыть поцелуй, который теперь навсегда выжжен во мне. И даже если у меня больше никогда не будет возможности поцеловать Люциана снова, я никогда не забуду, как это было прекрасно.

От треска, похожего на сдвиг стен, я вздрагиваю, вырываясь из этих размышлений, и тянусь к лампе рядом со мной. Включаю её и ничего не вижу. Но я знаю, что там что-то есть. Я чувствую это.

Что-то в этом месте проникает мне под кожу, когда я не смотрю. Это тонко, но постоянно, легко спутать с тонким заблудившимся волосом или паутиной. Щекотка воображения, которая играет со мной каждый раз, когда я закрываю глаза. То же самое странное ощущение, которое я испытываю рядом с Люцианом.

Люциан.

Образы его бледно-янтарных глаз, вонзающихся в мои, когда он смотрел на меня раньше, адское обещание

Может быть, поэтому его и называют Дьяволом.

Потому что безумие, которое дышит в этих стенах, столь же реально, как и мужчина, который его подпитывает.

ГЛАВА 24

Люциан

Пятнадцать лет назад.

Я нахожу утешение в темноте. В единственном месте, где они не могут меня видеть. На свету я обнажён, уязвим, незащищен, но здесь меня ничто не может коснуться. Я невидим. Безмолвный наблюдатель. Согнув колени к груди, я сижу в углу своей комнаты, глядя через окно на луну. Три недели назад я лежал, пристёгнутый к кровати, не имея ни малейшего понятия, день сейчас или ночь. Был лишь свет и тьма, и во тьме я находил покой.

То место, где я пробыл все эти недели, не было больницей. Место, куда моя мать выбросила меня, словно мешок старой, ненужной одежды, было фарсом. Ложью. Оно выглядело как больница. Пахло как больница. Было холодным и смердело страданием. Но под всей стерильной оболочкой и медицинским оборудованием скрывалось нечто зловещее и неправильное. Нечто, созданное для того, чтобы проникнуть мне в череп и перекроить синаптические связи в моей голове. Забрать то, что я научился воспринимать как захватывающее и волнующее, и превратить это в нечто, чего я боюсь. Во что-то, что я связываю с болью и отвращением. Паникой.

Единственная проблема в том, что ни один из так называемых врачей, пытавшихся меня вылечить, никогда по-настоящему не ходил по грани между жизнью и смертью. Если бы они ходили, они бы знали, что паника и страх там не существуют.

Жужжание насекомого щекочет мне ухо, и я отмахиваюсь. Оно пролетает снова, вибрирующий гул становится громче, и я вздрагиваю. Гул превращается в шипение. Непрерывное шипение мотыльков в их клетках. Такое громкое. Я ударяю ладонями по ушам, зажмуриваю глаза, пытаясь заглушить это.

Визг усиливается, превращаясь в крики. Они кричат. Высокий, пронзительный мучительный звук разрывает мои барабанные перепонки.

Я открываю рот, чтобы позвать на помощь, но не могу. Если я это сделаю, они решат, что мне снова плохо, и отправят меня обратно.

— Прекратите, — шепчу я. — Пожалуйста, прекратите.

Шипение утихает у меня в голове, когда я представляю, как чёрные мотыльки снова усаживаются в угол своих клеток. Я открываю глаза, ища их, уверенный, что они здесь, со мной, и дышу через нос, стараясь успокоить быстрое биение пульса. Ничего, кроме темноты — пока не щёлкает дверь, и свет из коридора не разрезает мою комнату.

Силуэт моего отца заполняет пространство, когда он стоит наполовину в дверях.

— Чувствуешь себя лучше?

Конечно нет. Со мной сделали такое, что никогда не покинет мою голову, всё это — часть грандиозного плана по перепрограммированию моего мозга. Чтобы заставить меня забыть Соланж и всё, чему она меня научила. Я не говорю этого отцу, лишь пожимаю плечами и киваю.

— Становится лучше.

— Хорошо. Я хочу, чтобы ты пошёл со мной.

Когда-то эти слова приводили меня в ужас, но теперь я онемел к подобным вещам. К словам. Сколько бы раз он ни наказывал и ни унижал меня, это не сравнится с болью, которая теперь стала постоянной частью моей жизни. Слоями плоти снаружи, которые я не позволяю проникнуть под кожу. Вместо этого я остаюсь анестезированным ко всему, и будто бы ничего и не происходило. Я следую за отцом к лифту, где он использует свой перстень как ключ, чтобы получить доступ к катакомбам. Мы подходим к двери той самой комнаты, куда он уже водил меня раньше, но, когда мы заходим внутрь, у меня скручивает живот от того, что там нас ждут двое мужчин.

Одного я никогда раньше не видел. Он лежит, пристёгнутый к креслу, похожему на стоматологическое, с повязкой на глазах, его тело раздетo до одних боксёров и носков. На вид ему под сорок или пятьдесят, если судить по седине в волосах.

Вид второго мужчины пускает дрожь по моему телу, и каждая мышца напрягается, когда отец подталкивает меня к доктору Фойгту.

— Я рассказывал тебе о нашем исследовании, Люциан. Теперь ты познакомился с хорошим доктором. Он — глава «Шаденфройде». Высоко уважаемый эксперт в области эпигенетики.

Губы знакомого мужчины растягиваются в улыбке, и он раскрывает руки, будто приветствуя меня. Всего несколько недель назад он не удосужился дать мне ни малейшего объяснения тем мучениям, которым меня подвергал, обращаясь со мной не иначе как с лабораторной крысой, а теперь будто бы рад меня видеть.

— Ах, Люциан, мальчик мой. Ты выглядишь здоровее.

Здоровее? У меня не было ни сил, ни желания делать что-то большее, чем целыми днями сидеть в своей комнате.

— Боль, которую ты пережил, будет сопровождать тебя в следующей фазе наших исследований, — добавляет он, сцепляя руки, словно это для него радостная новость.

— Следующей фазе? — мой взгляд мечется к мужчине на кресле, и я замечаю дрожь в его руках, от которой звенят металлические крепления ремней. Не так давно я сам был пристёгнут так же, не зная, с чем мне придётся столкнуться в тот день. Какие мучения «врачи» и «медсёстры» обрушат на меня.

— Это Роберт Таккас, — доктор Фойгт встаёт за изголовьем кресла, глядя на мужчину сверху вниз. — Расскажите нам, почему вы обратились к коллективу, Роберт.

Его язык скользит по сухим, потрескавшимся губам, кадык дёргается при глотке.

— Я… эм… в долгах. Мне нужны деньги, иначе я потеряю… мой дом. — Его рот дрожит, он явно пытается сдержать слёзы, но дрожь в голосе выдаёт его. — Мою семью.

— Мы согласились выплатить ему сумму, которую он запросил, по завершении его сеанса сегодня. С этими деньгами он сможет выплатить ипотеку, купить еду для семьи и снова встать на ноги.

— Какого сеанса?

Доктор Фойгт приподнимает подбородок, глядя на меня сверху вниз, и желание отвернуться душит мою храбрость и велит съёжиться. Но это мой дом. Несмотря на страх, колотящий меня изнутри, я выдерживаю его взгляд, пока он отступает к стене за спиной. Быстро оглянувшись через плечо, он берёт с крепления на стене один из предметов:

— "Кошка о девяти хвостах". Девять плетей, девять жизней. Ты знаешь, откуда пошло это название? — он делает лишь короткую паузу и продолжает: — Египтяне верили, что, будучи избит жгутами из кошачьей кожи, человек обретает добродетель от плети.

Он втыкает предмет мне в грудь, и я с хмурым видом качаю головой.

— Твой отец решил, что это будет хорошей возможностью для тебя научиться нашим методам.

— Каким методам?

Он дёргает головой в сторону Роберта.

— Пятьдесят ударов. Со всей силы.

— Нет.

Я оборачиваюсь к отцу, и это лишь ослабляет мою решимость. Он смотрит на меня сверху вниз, обнажив губы в отвращении.

— Мне бы не хотелось думать, что ты размяк после наших терапевтических сеансов, Люциан. Ты на собственном опыте знаешь, что чувствует эта плеть на плоти. Ты выжил.

— Даже не получив половины ударов.

Мой взгляд перескакивает на Роберта, который, кажется, дрожит ещё сильнее, и возвращается к доктору Фойгту. Я помню каждый удар, опускавшийся на мою кожу. То, как он оставлял синяки и рассекал меня.

— Я не сделаю этого.

— Мы наблюдали за тобой годами. Каждая драка в школе. Каждое последующее отчисление. В тебе идёт внутренняя борьба между добром и злом, но что, если это твоё призвание, Люциан? Что, если ты генетически предрасположен к такому поведению?

— Каждая драка была самообороной. Я не стремлюсь причинять другим боль. Я не буду.

Губы доктора Фойгта сжимаются в линию, и он кладёт руку на обнажённые плечи Роберта, заставляя того дёрнуться от прикосновения.

— Мне жаль, мой друг. Мы не можем вам помочь.

Мужчина извивается, словно его внезапно захлёстывает паника.

— Пожалуйста. Я умоляю вас. Пожалуйста, сделайте это. Мне нужны деньги. Моей семье нужны эти деньги.

Змеиное ощущение ползёт у меня под кожей, пока я слушаю, как мужчина умоляет о своём наказании. Словно это я вдруг становлюсь злодеем за то, что не хочу его назначать. Я хмуро смотрю на него, голова кружится от путаницы, правильное и неправильное сталкиваются у меня в черепе.

— Отвратительно, не правда ли? — говорит доктор Фойгт. — То, как мы готовы страдать ради такой обыденной вещи, как бумага и чернила, которые отделяют богатых от бедных. Ты не знаешь этого чувства, Люциан. С рождения ты жил в богатстве. Ты не знаешь ничего, кроме комфорта и безопасности. Ты никогда не знал голода. Того, что значит делать всё, что угодно, чтобы накормить голодающую семью.

— Почему бы тогда просто не дать ему деньги?

— Ты представляешь, сколько их к нам приходит? Умоляя о пощаде. О подачке? Чем он заслуживает этого больше других?

Он проводит руками по плечам мужчины.

— Так мы хотя бы получаем что-то взамен.

— Пытая его?

— Это исследование. Основанное на науке. Эволюции. Он всего лишь катализатор. Переменная для тестирования.

— Он человек.

— Который пришёл к нам сам. Мы не искали его. Он был прекрасно осведомлён о том, кто мы и чем занимаемся.

— Хватит! Ты сделаешь, как тебе сказано, или, клянусь Богом, я засуну твою задницу обратно в тот институт ещё на неделю!

Голос моего отца гремит у меня за спиной, скользя вдоль позвоночника.

— Я не потерплю и…

Доктор Фойгт поднимает руку, заставляя отца замолчать, и на мгновение я думаю, что Гриффин Блэкторн набросится на него, как он делает с каждым, кто задевает его гордость. Но вместо этого он опускает голову.

— Мальчик решает сам, — говорит доктор Фойгт. — Назначь этому человеку наказание, и мы заплатим ему то, что он просит. Он уйдёт с суммой, превышающей его годовой доход. Или скажи ему, что ты отказываешься.

Челюсть мужчины дрожит, словно он вот-вот заплачет, но я этого не сделаю. Мой выбор. Я не позволю им превратить меня в чудовище.

— Я отказываюсь.

***

Прошло два дня, и отец намеренно избегал меня. Он не наказал меня за то, что, я уверен, счёл дерзостью. Будто меня вовсе не существует.

До сегодняшнего дня.

Я сижу на одном из стульев напротив его стола, сложив руки на коленях, чтобы он не заметил, как я ёрзаю. Напротив меня он держит свернутую газету и постукивает ею по поверхности стола, словно насмехаясь, одновременно глядя на меня. Я задаюсь вопросом, ударит ли он меня этой штукой.

В ответ на мои мысли он бросает газету передо мной, и она разворачивается на первой полосе, где заголовок гласит: Житель Бостона погиб ужасной смертью, бросившись с эстакады на оживлённую трассу.

Тошнота подступает к горлу, когда я замечаю имя Роберта Таккаса в тексте статьи.

— Скажи мне, как ты думаешь, что привело бы к меньшим страданиям? — насмешливые слова отца лишь сильнее вонзают нож в мою совесть.

— Это не моя вина.

— Не твоя вина? Представь, если бы он вышел отсюда с деньгами, которые просил?

— Я не позволю тебе винить меня в этом.

— Мне и не нужно. Ты винишь себя сам. Это написано у тебя на лице.

Слёзы подступают к глазам, злость и вина тянут и растягивают меня изнутри, разрастаясь.

— Ты мог дать ему деньги.

— Ничто не даётся бесплатно, Люциан. Ничто. Включая тебя. — он встаёт из-за стола, и, возможно, это всего лишь тени за его спиной, но он кажется больше, чем обычно. Более пугающим. Когда он обходит стол, мой пульс учащается, руки сжимаются в кулаки, в ожидании момента, когда мне придётся защищаться. — Этот мир состоит из сильных и слабых. Считается, что природа решает, кто выживает, а кто погибает, на основании определённых генов, данных нам при рождении. Но это неправда. Твой прадед и его отец до него были голодающими рыбаками. Мужчинами, которые не могли прокормить свои семьи. По всем законам он должен был погибнуть вместе со слабыми. В страдании, в боли он нашёл силу, и эта сила изменила его судьбу. — он тянется к наполовину выкуренной сигаре, лежащей на краю пепельницы, и поджигает её. — Однажды эта компания будет в твоих руках.

— Я не хочу её.

— Что ты сказал?

— Я не хочу твою компанию и твою тайную группу. Я хочу уйти.

Его глаз дёргается, когда он смотрит на меня в короткой паузе молчания.

— И что ты будешь делать со своей жизнью, Люциан? Играть на пианино? — в насмешке и презрении его голоса я стискиваю зубы, а он усмехается. — В мире тысячи и тысячи музыкантов. Но существует лишь одна успешная судоходная компания во всей этой стране. Построенная потом и жертвой.

— И кровью. Кровью невинных людей. Скольких ты убил, чтобы оставаться наверху, отец?

— Столько, сколько нужно. — он склоняет голову, будто изучая меня. Всегда пытается понять, о чём я думаю. — Чёрт возьми, ни один мой сын не будет зарабатывать на жизнь, играя на пианино. Ты с таким же успехом мог бы все эти годы заниматься балетом. Лишь по милости Бога ты так преуспел в спорте, как преуспел.

По милости Бога? Я пахал. Тренировался до изнеможения. Ни разу не пропускал тренировку и в итоге установил рекорды штата. Но, оказывается, всё это — по милости Бога.

— Ты возглавишь эту компанию. Ты займёшь своё место в Schadenfreude. Или я…

— Убьёшь меня? Как ты убил её?

— Кого?

— Ты прекрасно знаешь, о ком я говорю. Я видел её. В пещере. Мёртвую. Я видел, как ты трахал её.

Его губы складываются в злобную улыбку человека, которому всё равно, что его поймали.

— Педофилку? Ту, что любила играть с маленькими мальчиками? Да. Я трахал её. А потом избавился от неё.

Непрошеные вспышки воспоминаний мелькают в моей голове, словно смутный сон. Красивая женщина. Длинные тёмные волосы. Её руки между моих бёдер. Похожая на Соланж, но, возможно, не такая экзотичная — будто разбавленная версия её.

— Ты был всего лишь мальчиком, когда мы наняли её няней. Шесть лет. Твоя мать с подозрением относилась к любому, кто проводил с тобой слишком много времени, поэтому мы установили камеры по всему поместью. — его голос сопровождает череду образов, всё ещё проносящихся в моей голове. — Всё началось с ощупываний. В основном в ванной. Она трогала тебя. В целом безобидно. Твоя мать… она всегда была очень заботливой, но с Моник — особенно.

Моник. Мисс Моник. При звуке её имени внутри меня вспыхивают новые образы. Хихиканье. Мягкие прикосновения. Щекотка и сжимающиеся узлы в животе.

— Твоя мать настояла, чтобы мы от неё избавились. — не сводя с меня глаз, он выпускает дым сигары. — И я это сделал.

Воспоминания кружатся и сталкиваются в моём мозгу, смешиваясь в бессмысленную кашу.

— Ты врёшь. Женщина, которую ты убил, была Соланж.

— По словам Фридриха, эта Соланж, о которой ты постоянно говоришь — результат травмы, полученной после смерти Джуда и насилия со стороны твоей няни. Галлюцинация.

Я не выдумал её. Я не мог. Она была настоящей. То, что она со мной делала, было настоящим. Я всё чувствовал. Я качаю головой, но даже когда готовлюсь спорить, перед глазами мелькают образы: моя мать, никогда не признающая присутствия Соланж в комнате. Слуги, бросающие на меня странные взгляды, когда мы проходили мимо вместе. То, как она исчезала из замка на несколько дней и появлялась лишь тогда, когда мне было плохо или я был в стрессе.

Нет. Я не мог её выдумать. Как можно выдумать что-то, что ощущалось настолько реальным?

— Я не позволю тебе выставить меня сумасшедшим. Так что можешь снова отправить меня в то место. Это была не больница!

— Это институт, где мы встречаемся. Там проводится ряд исследований, но Фридрих решил, что тебе будет комфортнее провести первый сеанс здесь.

— Они, блядь, пытали меня там!

— Фридрих хотел изучить природу твоих галлюцинаций. Посмотреть, как они могут повлиять на то, чего мы пытаемся достичь. Через эти заблуждения ты многократно подвергал себя опасности. Самоубийство ничего не даёт, Люциан. Оно ничего не доказывает.

— Я не пытался покончить с собой.

— Как мы вскоре выяснили. У тебя развились мазохистские наклонности. — он пожимает плечами и перекатывает сигару между пальцами. — Ничего постыдного. У меня они тоже были, хотя и не такие опасные, как у тебя.

— Я хочу выйти из этого исследования.

— Боюсь, это невозможно. — он снова затягивается сигарой, поворачивая её так, чтобы был виден ярко-оранжевый огонек на конце. — Единственный выход — смерть.

Кипящая внутри меня ярость взрывается, и я вскакиваю со стула. Отказываясь слушать ещё хоть слово, я срываюсь к двери.

— Люциан! — кричит отец мне вслед, но я выбегаю из его кабинета, по пути врезаясь в Рэнда.

— Люциан, куда ты идёшь?

Я мчусь через вестибюль и вылетаю за парадную дверь. Через двор и в лес. Папоротник и ветки на земле впиваются в ступни, царапая и раздирая ноги. Лёгкий вечерний ветерок охлаждает пот, собравшийся на обнажённой коже. Вскоре деревья расступаются, открывая небольшую поляну и утёс вдалеке. Я бегу к нему быстрее.

Звук волн, разбивающихся внизу, поёт, словно заупокойная песнь, над ураганом мыслей, кружащихся в моей голове.

Соланж. Она не была настоящей. Никогда не была. Я сумасшедший. Я выдумал её, а только сумасшедшие выдумывают подобное дерьмо. Моя мать была права. Я болен. Я так болен. Как можно вообразить целого человека, делающего с тобой то, что делала она?

Резко остановившись, я смотрю вниз на тёмные воды в сотне футов подо мной. Луна подсвечивает гребни волн, разбивающихся о скалу. Сердце колотится в груди. Воздух становится разреженным.

Я прыгаю.

Щекочущее ощущение в животе взрывается паникой.

Перед глазами ничего не мелькает, кроме мира, проносящегося мимо с головокружительной скоростью.

Холодный удар обжигает кожу, давление сжимает грудь, когда я погружаюсь в море. Ледяная вода обнимает меня, утягивая глубже, ко дну. В темноту внизу.

Я всё ещё жив.

Я всё ещё жив.

Я отталкиваюсь от тянущей силы. Мышцы горят, пока я карабкаюсь по скользкой жидкой стене вокруг меня. Лёгкие пульсируют от потребности в воздухе, я толкаю себя вверх, пока не вырываюсь на поверхность.

Утёс остаётся вдалеке, а море уносит меня всё дальше. С усталостью, тяжёлым грузом давящей на меня, я плыву вперёд, к берегу по другую сторону скалы. Наверное, уходит добрых двадцать минут борьбы с водой, нехваткой воздуха, мышцами, которые вот-вот откажут. Когда мелкое песчаное

Дрожа от пронизывающего холода, я трясусь всем телом, зубы стучат, челюсть ноет от напряжения и скованности. Рухнув на колени, я ползу, сопротивляясь тянущим волнам, пока пятка ладони не упирается в сухой песок, и, перевернувшись на спину, я лежу, глядя на звёздное небо и луну, слабый и задыхающийся.

Я жив.

Я мысленно снова и снова прокручиваю момент, когда прыгнул с того утёса, не подумав ни о каких последствиях. Умер бы я или выжил — мне было всё равно. Всё, что имело значение — это изысканный прилив страха и безрассудства, пылавший во мне. Парадокс — мчаться навстречу смерти, чтобы почувствовать себя живым. Взрыв смеха разрывает мою и без того измученную грудь от этой мысли.

Моё тело напрягается, и я засовываю руку в промокшие штаны, где мой член уже полностью твердый. Несколько быстрых движений —и я кончаю сильнее, чем когда-либо прежде.

ГЛАВА 25

Исадора

Настоящее

Трудно поверить, что уже прошла неделя. Я направляюсь к стоящему на подъездной дорожке чёрному, гладкому автомобилю, рядом с которым стоит высокий, крепкий парень, которого я успела узнать как Макаио и не могу не чувствовать лёгкую грусть из-за того, что на выходные приходится уезжать. В то же время, мне, вероятно, нужен перерыв от этого места.

Я оглядываюсь назад — в окне кабинета Люциана стоит силуэт. Он отворачивается, исчезая из поля зрения, уходя вглубь комнаты. Я уверена, что после той ночи он избегает меня. Впрочем, я вообще почти не видела его за последние пару дней. В основном — вот такие мгновения, когда я ловлю на себе его взгляд, прежде чем он уходит.

Наверное, мне следовало бы сожалеть и о том поцелуе, но я не могу. Даже сейчас фантомное ощущение его губ на моих всё ещё держится на коже. Горький вкус виски, жар его дыхания, смешивающийся с моим.

Макаио открывает дверь заднего пассажирского сиденья, его губы лишь наполовину изогнуты в улыбке.

— Спасибо, — говорю я и замираю на полпути внутрь. Боже мой… я никогда не видела салон машины настолько роскошный, как этот. — Чёрт возьми.

— Это тебе не что-нибудь, это Bentley.

Поставив сумку на одно из сидений из светлой кожи, я опускаюсь на мягкое кресло передо мной — кожа такая мягкая, будто сидишь на облаке. Чисто и маняще, а запах одеколона Люциана становится восхитительным дополнением, когда я устраиваюсь на сидение.

Макаио тянется через меня, и я сжимаюсь от его близости, но он всего лишь нажимает кнопку на длинной центральной консоли, разделяющей два пассажирских сиденья. Экран выдвигается из щели в сиденье передо мной. Он нажимает на ещё одну кнопку, и что-то упирается мне в пятки, когда он выходит из машины.

Испуганно опустив взгляд, я вижу подставку для ног, как у кресла-реклайнера, поднимающую мои ступни над полом.

— Спереди у меня есть холодильник с газировкой и водой Perrier. Если нажмёте кнопку рядом с вами, там выдвижной столик. А шторы на окне можно закрыть, нажав вот эту кнопку. — он указывает на серебристую кнопку на панели двери рядом со мной.

Господи, в жизни я не была ни в чём настолько роскошном и технологичном.

— Я, эм… Мне и так хорошо. — оглядываясь, я замечаю вышитое на коже сиденья рядом со мной «1 из 25». — Что значит «один из двадцати пяти»?

— Эта машина одна из всего лишь двадцати пяти в Соединённых Штатах.

— Серьёзно? — эта штука, должно быть, стоила целое состояние. Тысячи долларов на колёсах. — Я удивлена, что мистер Блэкторн разрешает использовать её для перевозки своих сотрудников.

— Не всех сотрудников, мисс. Только вас. Мастер Блэкторн настоял, чтобы вам было комфортно в дороге домой.

Настоял? Почему?

— Мне очень комфортно. Спасибо.

— Хорошо.

Он закрывает дверь, оставляя меня внутри, и я поднимаю взгляд на пустое окно кабинета Люциана.

Дьявол из Костяной Соли.

***

Проезд домой кажется почти слишком коротким: я убила время, смотря Ever After в Netflix на планшете. Фильмы обычно не по мне, но это было либо так, либо уклоняться от взглядов Макаио в зеркало заднего вида и выслушивать, как он каждые десять минут спрашивает, не нужно ли мне чего-нибудь. К тому же фильм подходил для поездки домой — мы с тётей Мидж любили смотреть его, когда я была младше.

Признаться, я даже немного по ней соскучилась. По этой ворчливой старухе.

Мы останавливаемся у бордюра, и я хватаю дорожную сумку рядом со мной и тянусь к ручке двери. Она распахивается раньше, чем я успеваю это сделать, и Макаио стоит, ожидая, чтобы помочь мне выйти. Из вежливости я беру его за руку — иначе этот жест кажется мне странным.

Когда я выбираюсь из машины, он наклоняется вперёд, продевая руку в ремень моей сумки, одновременно закрывая за мной дверь.

— Всё в порядке. Это не…

Он подхватывает сумку, оставляя мне нести лишь мобильный телефон.

Фыркнув, я иду первой через ограждённый участок к обветшалому дому, в котором я выросла за последние девять лет. Пустые горшки с мёртвыми цветами валяются перевёрнутыми на крыльце, когда мы поднимаемся по ступеням ко входу, но если сады у Блэкторнов выглядят просто неухоженными и заброшенными, то здесь это всего лишь неудачная попытка приукрасить ещё один разваливающийся дом на квартале.

Качели слева — старые, с потрескавшейся краской — напоминают мне о временах, когда мы с тётей Мидж сидели здесь и часами разговаривали тёплыми летними вечерами. Как бы ни портили они вид, я не могу представить, чтобы их здесь не было.

Фасаду дома тоже не помешала бы новая краска, но это даже близко не сравнится с тем, что требуется внутри, поэтому я останавливаюсь у двери и тянусь к сумке.

— Дальше я самаЯ

— Уверена?

— Да. Спасибо за поездку. — я не спешу открывать дверь, учитывая, что садовый сарай Блэкторнов в лучшем состоянии, чем это место.

— Я вернусь в воскресенье вечером, чтобы забрать тебя.

— Ты уверен? В смысле, тётя Мидж, наверное, сможет меня отвезти.

— Мастер Блэкторн настоял, чтобы я отвёз тебя и забрал.

Трудно представить, чтобы такой человек счёл меня настолько важной, чтобы выдвигать подобные требования.

— Хорошо. Если он так настаивает.

— Так и есть. Хороших выходных. Не ввязывайся в неприятности.

Занавес знакомости накрывает меня, когда я захожу

Старая, разваливающаяся мебель, которую, как я предполагаю, купили где-то в восьмидесятых, уродливая коричневая обшивка стен в гостиной и устаревшие обои, пропитанные никотином, всё равно приносят мне утешение — несмотря на их отвратительный вид.

— Тётя Мидж! Ты дома? — я бросаю сумку на диван и направляюсь на кухню. В воздухе висит удушающий запах кофе и сигарет. Это одна из вещей, которые я ценю у Блэкторнов: за исключением редкого запаха дорогих сигар, там нет застоявшегося дыма, который царапает горло, как здесь. — Эй! Тётя Мидж!

Кофейник тёплый, но не горячий, как если бы им пользовались только что, но и не холодный, как если бы он стоял слишком долго.

Я заглядываю в её спальню и вижу, что там пусто: постель не заправлена, ночная одежда брошена на пол. Может, она выбежала в магазин или что-то вроде того — она говорила, что взяла выходные, а сейчас только чуть за полдень. Слишком рано для «Шоула».

Возвращаясь на кухню, я слышу дребезжание у двери и замираю. Входная дверь распахивается, и входит тётя Мидж, засовывая сигарету в рот и выкручивая ключ из замка.

За ней стоит единственный человек в мире, способный испортить радость моего возвращения домой.

Моя мать.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как я видела её, ковыляющей по своему маленькому лагерю у шоссе. Тётя Мидж иногда навещает её — приносит что-нибудь поесть или лишнее одеяло. Не знаю, зачем она вообще этим занимается. Я, разумеется, оставалась в машине. Нет смысла давать матери понять, что мне не всё равно после того, как она спихнула меня на свою сестру.

Белизна её кожи лишь подчёркивает тёмные круги под глазами, впалые щёки и истощённую фигуру. Даже отсюда я вижу струпья и синяки от уколов героина вдоль её рук.

Злость и отвращение бурлят у меня в животе, когда я смотрю, как она следует за тётей Мидж в дом.

— Какого чёрта она здесь делает? — Скрестив руки, я не могу скрыть дрожь ярости, вибрирующую под кожей.

Проходя в сторону кухни, тётя Мидж останавливается, осматривает меня с ног до головы, прищурив левый глаз, и затягивается сигаретой.

— Новая одежда?

— Да. Неважно. Почему она здесь?

— Модно-шикарно, — говорит она, проходя мимо меня и не отвечая на вопрос.

Моя мать стоит посреди комнаты, потирая руку и оглядываясь так, словно ищет иглу, чтобы уколоться. Судя по всему, нервничает. Я иду за тётей Мидж, которая ставит кофейник на плиту, наклоняюсь к ней, чтобы привлечь внимание, и понижаю голос:

— Почему она здесь?

С шумным вздохом она наклоняется ближе.

— Значит, мне звонят с какого-то неизвестного номера. Её парень свалил из города. Забрал с собой кучу наркотиков. Похоже, за ним теперь гонится какой-то крупный наркоторговец. — она отводит взгляд. — И за ней тоже.

— И ты привела её сюда? Ты с ума сошла?

— А что мне было делать? Послать её к чёрту? Она моя сестра.

— Она моя мать, но это не значит, что ты должна помогать ей каждый раз, когда она вляпывается в дерьмо и пачкается.

Засунув сигарету обратно между губ, она качает головой и включает плиту.

— Ты не понимаешь. Ничего страшного. Ты ребёнок.

— Мне девятнадцать. Я десять лет разгребала её дерьмо. Я понимаю больше, чем ты думаешь.

Она кладёт руку на бедро — первый признак того, что я начинаю её бесить, но мне всё равно. Это было не одно из её умных решений.

— И ты бы просто стояла и смотрела, как какой-нибудь преступник её пристрелит?

— Карма — сука. Разве не ты всегда так говоришь?

— Она твоя мать, Иса. Твоя мать. Да, она хреново справлялась, но это не меняет того, кем она является. Неправильно хотеть видеть, как она страдает. Эти дилеры в Роксбери не шутят.

Чёрт возьми.

— Роксбери? Она была в Роксбери?

— По всей видимости.

— Господи, тётя Мидж. — я вцепляюсь пальцами в волосы. Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы не выдрать их с корнем. — Ты не можешь позволить ей остаться здесь. Ты проснёшься и обнаружишь, что всё наше дерьмо пропало.

— Наличные и украшения я спрятала. Единственное, что хоть что-то стоит, это дерьмовый телевизор, но я сомневаюсь, что она сейчас способна поднять даже грёбаную чашку кофе.

— Я здесь не останусь. — скрестив руки, я качаю головой. Я ненавижу заставлять её выбирать, но она не имеет ни малейшего понятия, какой шторм дерьма моя мать может устроить, даже не стараясь. — Либо она уходит, либо ухожу я.

— Да ладно тебе, Иса. Не будь такой. Это семья, ради Бога. Я не буду выбирать между семьёй.

— Она подставляла тебя больше раз, чем я когда-либо могла бы.

— Зато и помогала мне больше раз. До наркотиков.

— Ты, блядь, святая.

Протопав обратно через гостиную, я нахожу мать, сидящую на краю дивана и потирающую руки.

— Привет, детка. Как ты?

Игнорируя её вопрос, я хватаю дорожную сумку и морщусь от отвращения к хриплому тону её голоса и пустому взгляду.

— Я сегодня ночую у Кел! — кричу я тёте Мидж, направляясь к двери.

— Иса, подожди! — кричит тётя Мидж мне вслед, вскидывая руки. — Я хотела на ужин тако!

— Уверена, их съедят.

Гнев бурлит в моей крови, и я выскакиваю за дверь. Как только свежий воздух касается лица, на глаза наворачиваются слёзы, и тротуар расплывается за водяной завесой. Это не первый раз, когда мать приходит за подачкой. Пару месяцев назад она умудрилась выманить у тёти Мидж пятьдесят баксов, оставив нас без денег на электричество, а до этого — это было обручальное кольцо, которое дядя Хэл подарил тёте. Конечно, для тёти оно мало что значило, но нам определённо пригодились бы деньги, за которые мать наверняка его заложила. Может, потому что у меня никогда не было братьев или сестёр, я не могу понять сочувствия тёти к ней. Я не могу представить, как можно так сильно любить кого-то после того, как тебя столько раз кинули. Кажется, в какой-то

До дома Келси идти около пятнадцати минут, и я уже чувствую, как возвращается спокойствие. В школе у меня почти не было друзей, кроме Келси Донован. Как и я, она всегда искренне любила музыку — так мы и познакомились. У меня были наушники, и Arctic Monkeys орали на полной громкости, когда она подошла и спросила, что я слушаю. С тех пор завязалась наша дружба. Только, в отличие от меня, она была куда популярнее среди остальных школьников. Даже после всей истории с Эйденом и Брэди. Более того, как ни странно, когда вся школа отвернулась от меня, мы с Келси стали только ближе.

Что, вероятно, и спасло меня в итоге.

Я ненавижу об этом думать, но иногда, когда я смотрю в зеркало, это подкрадывается ко мне. Особенно когда я вижу порезы — доказательство того, насколько та ночь выбила мне мозги.

Постоянно напоминая мне, что я никогда не буду такой, как они. Я никогда не буду принадлежать. Именно поэтому я и устроилась к Блэкторнам. Как только у меня будет достаточно, чтобы свалить с этого острова, меня здесь не будет.

Резкий гудок прерывает мои мысли, и я отшатываюсь, когда мимо проносится машина. Я узнаю джип — он принадлежит кому-то из старых футбольных дружков Брэди. Скорее всего, они дома на летних каникулах из колледжа.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как мне приходилось терпеть их издевательства, и я с ужасом думала о том, что могу столкнуться с ними — с ним — летом.

— Чёртова психопатка! — кричит один из парней, и что-то ударяет меня по голове, проливая жидкость на мою новую рубашку.

С шумным вздохом я смотрю на себя: тёмные брызги колы пятнают белую ткань, а красная банка лежит на земле в тёмной луже шипучей газировки.

— Тачдаун! — кричат они под визг шин, уносясь прочь по дороге.

Рыдание сжимает мне грудь, но я глотаю его. Я надавливаю на пульсирующую боль у виска, куда попала банка, и слёзы снова жгут глаза.

— Пошли вы, — шепчу я и продолжаю путь к Келси.

***

— Это не отстирается.

Миссис Донован держит в руках мою запачканную рубашку, пока я сижу на кровати Келси в одной из её футболок. Моя лучшая подруга прижалась ко мне, её рука перекинута через мой живот. Последний час она пытается меня утешить после того, как я появилась у неё дома расстроенная и в слезах.

— Такая жалость, кстати, — продолжает она. — Это Ulla Johnson.

— Я не знаю, что это значит. — я перевожу взгляд на Келси, которая качает головой, закатывая глаза.

— Моя мама собирается в Нью-Йорк на следующих выходных, — говорит она, приподнимаясь и садясь рядом со мной. — Она пытается прокачать своё чувство стиля, заучивая всех дизайнеров.

— В модную столицу страны не ездят, выглядя так, будто ты из рыбацкого городка.

Келси, качая головой, вздыхает.

— Но ты так и выглядела, мам.

— В любом случае, как, чёрт возьми, ты это позволила себе, Иса? Эта рубашка, наверное, стоила долларов триста. Легко.

Тошнота скручивает мой желудок, и я закрываю лицо ладонями.

— Триста? Ты серьёзно? — я наклоняюсь вперёд, хватаясь за живот, пока позыв к рвоте щекочет заднюю стенку горла. — Чёрт.

— Иззи работает у Блэкторнов, — Келси гладит меня по спине, пока я сижу, опустив голову между коленями и пытаясь успокоить дыхание. — Они купили ей целый гардероб.

— Ты шутишь. — хахмурившись, её мать кладёт рубашку на кровать. — Тётя Мидж тебе это позволила?

— Я особо не спрашивала разрешения.

— Дина! — доносится знакомый голос из другой комнаты — я узнаю его как голос Трейси, лучшей подруги миссис Донован, которая практически здесь живёт.

— Здесь, Трейс! — отвечает миссис Донован через плечо, затем снова обращается ко мне. — Будь осторожна, ладно? Ты же знаешь, что говорят о том, как переходить дорогу Блэкторнам.

— Что говорят о Блэкторнах? — Трейси стоит в дверях с пакетом попкорна, прижатым к груди. Она закидывает пару зёрен в рот и заходит в комнату. В сорок пять она выглядит неплохо: песочно-каштановые волосы, собранные в небрежный пучок на макушке, бледно-голубые глаза и вполне приличная фигура, несмотря на нескольких детей. Морщины и плохая кожа от многолетнего загара делают её старше, правда.

— Иса устроилась к ним на работу.

— Да ну нахрен? — её лицо загорается любопытством, и она садится на кровать рядом с нами, протягивая попкорн. — Ты живёшь в замке?

Я киваю в ответ на её вопрос и отказываюсь от попкорна. Пока желудок всё ещё крутит, я даже думать не могу о еде. Надеюсь, у тёти Мидж найдётся что-нибудь, что сможет вывести пятна.

— Жить в замке! Как принцесса. — Трейси прикусывает губу, её глаза вдруг загораются. — И какой он сейчас? Люциан.

— Сейчас? В отличие от чего? — Келси тянется в протянутый пакет, хватая горсть попкорна.

— В отличие от десяти лет назад, когда я с ним переспала.

Что?

Полагаю, тогда она выглядела не такой постаревшей, но всё равно она примерно на тринадцать лет старше его.

— Ты издеваешься. — Миссис Донован наклоняет голову, привлекая внимание подруги. — Скажи, что ты шутишь. Ты никогда не говорила, что переспала с Дьяволом Бонсалта.

— Дьявол — это точно. — Трейси фыркает, засовывая в рот ещё попкорн. — Эй, тут вообще-то подростки.

— Взрослые, мама. — Келси стонет, закатывая глаза. — Рассказывай, что было, тётя Трейс. — она снова садится рядом со мной, скрестив ноги, словно мы собираемся услышать захватывающую историю. — И не пропускай детали.

— Келс. — я качаю головой — новость о её интрижке только усиливает бурление в моём животе.

— Ну, мы на вечеринке у Тома Гаррисона, понятно?

— Том Гаррисон? Том Гаррисон? — Миссис Донован упирает руки в бёдра и смотрит на Трейси так, будто это имя мы все должны знать и ненавидеть, как она сама, судя по выражению отвращения на её лице. — Если бы я знала, что ты крутишься в той компании, я бы давно прекратила с тобой дружить. Этот тип был самым большим бабником из всех, кого я знала.

— Правда. Но тут появляются Люциан и какие-то его друзья из колледжа. Мы все пьём, кайфуем у костра на

Воспоминания о позавчерашней ночи всплывают перед глазами: он стоит на краю крыши, пьян в стельку, и ему плевать на собственную жизнь. Похоже на правду.

— Ну и, как заядлый байкер, которым я являюсь…

— Да ладно тебе, — перебивает миссис Донован, засовывая руку в пакет с попкорном. — Ты наверняка засыпала его вопросами про байк, а самой тебе было насрать на езду.

Улыбка Трейси становится шире.

— Абсолютно верно, но я не могла упустить шанс. Этот парень выглядел как грёбаная рок-звезда. А как женщины с ним флиртовали? Я просто не могла вынести мысли, что не подойду к нему. Мы поболтали пару минут. Потом он решил прокатить меня на своём байке, и прежде чем я успела понять, мы летим по шоссе где-то сто тридцать.

— Трейси! Ты спятила? — Миссис Донован шлёпает её, качая головой. — Вы, девочки, даже не думайте делать такую глупость.

— Это было… охрененно. — Трейси хихикает и наклоняется вперёд, уворачиваясь от очередного шлепка подруги. — Он, оказывается, полный адреналиновый наркоман. Тащится от такого дерьма. Он съезжает на обочину, и он весь на мне. Я имею в виду — абсолютный зверь. Тянет за волосы. Срывает с меня одежду. Целует так, будто это что-то значит. — улыбка на её лице меркнет, превращаясь в хмурость. — Я лежу там, почти голая, задыхаюсь от желания этого парня. Типа: да возьми же меня уже, да? И… ничего не происходит. Он твёрдый как камень, но не даёт мне его довести. Потом он отвозит меня обратно на вечеринку, мы расходимся, и… — она пожимает плечами, поджав губы. — Я больше никогда о нём не слышу.

— И что это вообще было? — губа Келси кривится, но какая-то часть меня испытывает облегчение. Я не знаю почему, но рада, что между ними ничего не случилось.

— Без понятия. Самое обидное? Я знаю, что он был бы хорош. Это видно — этот коварный взгляд, будто он вот-вот разрушит тебе жизнь, понимаешь?

— Так. Время историй официально окончено. — Миссис Донован выхватывает пакет из рук Трейси и поднимает подругу с кровати. — Пошли. Эти девочки не хотят, чтобы тут всю ночь ошивались старые тётки.

Взгляд Трейси останавливается на мне.

— Будь осторожна с ним, Иззи. У меня чувство, что он не так уж сильно изменился. Что-то сладкое и невинное, как ты? Ну, плохие всегда тянутся к такому. Как мотылёк к огню. — со вздохом она встаёт и похлопывает меня по ноге. — Хотя все знают, что ты умеешь за себя постоять.

Г

ЛАВА

26

Люциан

Я взбалтываю спиртное в своем стакане, глядя на пустую кровать на мониторе камеры, где Иса спала всю неделю.

Поцелуй на крыше был поступком пьяного дурака, но его затяжные последствия — это нечто такое, что я, как ни старался, не могу игнорировать. Даже в своем одурманеном состоянии я чувствовал искушение на ее губах, черную магию за ее поцелуем. Как и звук ее голоса, он взывает к какой-то темной и примитивной стороне меня, которая жаждет поставить ее на полку, чтобы никто другой не мог к ней прикоснуться.

Что в этой девчонке такого? То, как я наблюдал за ее уходом сегодня днем, оставило у меня странное ощущение, которого я не чувствовал долгое время. Ненавижу то, что задаюсь вопросом, чем она занимается прямо сейчас. С кем она. Опыт подсказывает мне, что эти чувства начнут гноиться и перерастут в мою самую нелюбимую вещь из всех: одержимость.

Стук в дверь прерывает мои мысли, и я поднимаю взгляд, обнаруживая Рэнда, стоящего в дверном проеме.

— Минуту вашего времени, сэр?

— Конечно, — я наклоняюсь вперед и нажимаю на пульт, выключая камеру, на которую пялился последние полчаса.

— Похоже, отгрузка была оплошностью. Новый сотрудник. Я взял на себя смелость уволить его.

— Хорошо. И как ведет себя наш друг? — оставлять Франко Скарпинато в состоянии шока и гнева, вероятно, было не лучшей идеей.

— Похоже, вы были правы насчет того, чтобы держать груз в море. Все было тихо, и они предложили обсудить переговоры, когда вам будет удобно.

— Заставим их подождать еще немного. Не хотелось бы казаться слишком поспешными.

— Конечно, сэр. Очень мудрый ход с вашей стороны. — скрестив руки перед собой, Рэнд кивает. — Я просто хотел предоставить краткую информацию. Позволю вам вернуться к работе.

— Прежде чем ты уйдешь, я бы хотел, чтобы ты кое-что разузнал для меня.

— Разумеется. Что я могу сделать?

— Я хочу, чтобы ты нашел все, что сможешь, на Исадору.

Прочистив горло, он расправляет плечи, как будто эта просьба — неудобство, в котором он не хочет признаваться. Понятно, так как я никогда раньше не расспрашивал ни о ком из работников. Никогда не было не плевать. Но ведь никто из них и не вытаскивал меня с края трехэтажного здания.

— У меня есть ее папка с интервью, Мастер. Я принесу ее немедленно.

— Нет. Копай глубже. Используй любые ресурсы, которые тебе понадобятся. Я хочу на нее всё. Всё.

— Да, конечно. Я свяжусь с нашими контактами и посмотрю, что смогу найти.

— Пусть это останется между нами. Всё, что ты на нее найдешь.

— Даю вам слово. — он кивает и убирает руки за спину. — Есть что-нибудь еще? Хотите, чтобы я привел к вам Джулию?

Джулия. Было время, когда она была источником облегчения. Средством для снятия напряжения, но в последнее время я не могу заставить себя принять от нее даже минет.

— Нет. Не хочу.

— Если позволите говорить свободно, Мастер.

— Я бы предпочел, чтобы ты этого не делал.

— Очень хорошо. — отвернувшись от меня, он направляется к двери, и я вздыхаю.

— Что?

Когда он разворачивается ко мне лицом, его брови нахмурены, руки суетятся.

— Просто... в те разы, когда вы решали не пользоваться ее услугами, вы были довольно...

Я молчу, ожидая, хватит ли у него смелости сказать мне это.

— Раздражительны. Я заметил, что в последнюю неделю это было не так.

Мои

— Думаю, угрозы мафии идут мне на пользу.

Рэнд коротко смеется и опускает взгляд.

— Возможно. Я найду все, что смогу, на девочку. Я также должен упомянуть, что завтра начинается ремонт атриума. Есть какая-то конкретная тема, на которой вы бы хотели, чтобы дизайнер сосредоточился?

— Пусть это будет сюрпризом.

— Очень хорошо. Доброй ночи, хозяин.

— Доброй. — как только он выходит из кабинета, я хватаю свой напиток, откидываюсь на спинку стула и снова включаю монитор.

Г

ЛАВА

27

Люциан

Восемь лет назад…

— Ты заставляешь меня гордиться, мой мальчик. — отец тянется через стол, чтобы наполнить бокал, стоящий передо мной, тем же янтарным спиртным, что налито у него. — Лучший в выпуске, степень магистра в Гарварде. Весь мир у твоих ног, Люциан. — он поднимает бокал в тосте и осушает его.

Я не считаю свою ученую степень особым достижением, так как меня натаскивали для безжалостного бизнеса с тех самых пор, как я отобрал свою первую игрушку у другого ребенка, но после минутного колебания я выпиваю свою порцию.

— Через неделю ты начнешь новый путь в «Блэкторн Энтерпрайзс», а сегодня мы празднуем.

Насколько я понимаю, он пригласил половину Новой Англии на вечеринку в честь моего выпуска. В то время как я должен быть в восторге, видя отца, сияющего от такой гордости, всё, о чем я могу думать, — это как сильно мне хочется сказать ему, чтобы он засунул свою гордость себе в задницу.

Погрозив пальцем в воздухе, он поднимается из кресла.

— У меня есть подарок для тебя.

— Отец, в этом нет необх…

— Я не позволю тебе указывать мне, что необходимо, а что нет. — он ковыляет к шкафу, где что-то ищет, а затем возвращается, сжимая что-то в ладони. Махнув рукой, он ждет, пока я протяну ладонь, и роняет предмет в ее центр.

Я смотрю на кольцо — такое же, какое он носит на своем пальце там, где должно быть обручальное кольцо.

— Отец, я…

— Ни слова. Это была идея Фридриха. С этим кольцом у тебя теперь есть доступ к тайным комнатам в институте, где проводятся все наши собрания, а также к катакомбам здесь, в поместье.

Я не хочу этого. Я никогда об этом не просил. Принимая этот подарок, я позволяю себе стать приверженцем их порядков. Последние несколько лет я подыгрывал им, стараясь избежать отцовского гнева, но у меня нет ни желания, ни склонности становиться активным участником их маленького клуба.

— Я не знаю, что сказать.

— Ничего не говори. Теперь ты официальный член “Schadenfreude”. Всё, чего бы ты ни пожелал, теперь в твоих руках, мой мальчик. Как я уже сказал, весь мир теперь принадлежит тебе.

***

Всего час с начала вечеринки, а мне уже скучно Я потягиваю третий бокал вина, наблюдая, как все друзья и знакомые моего отца общаются в мою честь.

Себастьян направляется в мою сторону. Он один из немногих моих друзей, которых отец соизволил пригласить, и то только из-за его отца.

— Предлагаю бросить эту тухлую вечеринку и отправиться на утес для ночного заплыва.

Фыркнув от смеха, я поднимаю бокал.

— Ты веди, я последую за тобой, — говорю я, прежде чем осушить остатки напитка. — В таком темпе я нажрусь раньше, чем этот ублюдок вообще соизволит произнести тост.

— А я до тех пор буду в углу наяривать свой член.

Пока мы оба смеемся, я подаю сигнал нанятому персоналу принести еще выпить.

— Люциан Блэкторн. Что ж, ты ни капли не изменился. — сладкий женский голос заставляет меня повернуться в кресле.

Амелия Бойд стоит чуть в стороне позади меня. В пастельно-розовом платье, с волосами, уложенными в идеальный вихрь локонов, спадающих на уши, она — воплощение политической принцессы. Та же девушка, которую я целовал много лет назад, только с грудью побольше и более мудрым блеском в глазах.

— Амелия Бойд.

— Себастьян Томс. — мой друг протягивает руку, которую она даже не удостаивает вниманием, не сводя взгляда с моих глаз. — Я, пожалуй... отойду.

С улыбкой я прерываю свое созерцание, чтобы посмотреть, как он уходит.

— Его отец владеет крупнейшей фармацевтической компанией на восточном побережье. Ты можешь стать причиной того, что сегодня он схватит передозировку антидепрессантами.

— Так ему и надо за то, как он пялился на мою грудь.

Мой взгляд скользит к глубокому декольте, выглядывающему из-под выреза её платья. Далека от невинной маленькой куколки, которую я встретил впервые.

— Возможно, он не смог сдержаться.

— А у тебя какое оправдание?

— Я не утруждаю себя оправданиями. Я нахожу твои сиськи очень привлекательными.

Уголок её губ дернулся.

— Не хочешь найти тихое место, чтобы поговорить?

— Очень хочу.

— Тогда показывай дорогу.

Поднявшись с кресла, я беру её за руку, ведя к дверному проему, выходящему в главный коридор.

— Люциан! Люциан, мой мальчик, где ты? — зовет меня отец сквозь какофонию голосов богатых мужчин, хвастающихся и бахвалящихся.

Амелия останавливается, дергая меня за руку.

— Время для тоста?

Покачав головой, я тяну её вперед.

— Идем. Давай уберемся отсюда, пока он меня не увидел.

— Люциан! Люциан, где ты? — снова зовет отец из центра комнаты, где он тонет в черных смокингах.

С хихиканьем она следует за мной, пока мы пробираемся сквозь толпу к выходу.

— Люциан! — на полпути по коридору я слышу знакомый голос, окликающий меня. — Подожди! Твой отец ищет тебя!

Рэнд.

Посмеиваясь над нашим побегом, я тащу Амелию по бесконечному коридору и за угол. Её смех эхом доносится сзади, пока мы спешим скрыться.

— Люциан! — зовет Рэнд, всё еще преследуя нас.

— Сюда. — я резко сворачиваю налево и вваливаюсь в первую попавшуюся дверь, втягивая её за собой; дверь щелкает, когда я её закрываю. В темноте чулана я чувствую, как её пальцы вплетаются в мои, пока мы ждем.

— Люциан! — голос Рэнда ближе, чем раньше. — Люциан Блэкторн!

Непроглядная тьма окутывает комнату, и её рука скользит по моему животу, заставляя мышцы пресса напрячься при прикосновении. Мягкие кончики пальцев задерживаются там, играя с пряжкой моего ремня.

— О боже, — шепчет она, поглаживая мой член без особого направления.

— Люциан! — Кажется, Рэнд прямо за дверью, и я прикусываю нижнюю губу, мышцы живота напряжены, пока она водит своими маленькими и нежными руками вверх и вниз по моему члену. — Боже правый, мне недостаточно платят за это дерьмо, — говорит он, и его голос становится усталым и удаляется.

При звуке его удаляющихся шагов я разворачиваюсь, прижимая Амелию к полке, которая гремит чем-то, что там хранится. Вслепую задрав её юбку, мои пальцы встречаются с гладкой кожей выше её влажных хлопковых трусиков.

Она издает тихий стон.

Наши движения быстрые и неистовые, прерываемые тяжелым дыханием и впивающимися пальцами. Я спускаю её трусики до бедер и чувствую крепкую хватку на своей руке.

— Подожди. У тебя есть презерватив?

Конечно, есть.Если шесть лет в колледже Лиги Плюща чему-то меня и научили, так это никогда не посещать вечеринки без него. Я достаю презерватив из заднего кармана, разрываю упаковку и натягиваю его на член в темноте. Когда он на месте, я подбираю её платье и провожу пальцем по клитору для быстрой проверки.

Промокланасквозь.

Я приставляю член к её входу и толкаю вперед, чувствуя, как её пальцы впиваются в мой затылок под всхлип.

— О боже, Люциан. Это... ты меня пополам расколешь.

— Расслабься, — шепчу я и нащупываю в темноте её челюсть. Крепко держа, я прижимаюсь своими губами к её губам, заставляя её замолчать, и толкаюсь снова. На этот раз сильнее, чем прежде, и вибрация её вскрика отдается в моих губах. Её теплые, влажные стенки встречают меня каждый раз, когда я подаюсь бедрами вперед, и вскоре она уже тяжело дышит.

— О боже, о боже, о боже. Не останавливайся. Пожалуйста. — её мягкий, прерывистый голос щекочет мое ухо.

Я вбиваюсь в нее, и что-то с грохотом падает на пол рядом с нами. Всё мое тело твердое, умоляющее о разрядке. Её киска сокращается вокруг меня, когда она вскрикивает, но я не могу спустить курок. Проходит двадцать минут.

Я не могу кончить.

— Люциан? Что не так? — её пальцы скользят по линии роста моих волос, и я резко дергаю головой, раздраженный тем, что меня отвлекают.

Раздосадованный, я выхожу из нее и снимаю презерватив, бросая его на пол, и яростно дрочу свой член рукой.

Всё еще ничего.

Я погружаю пальцы внутрь нее, где остатки её оргазма оставляют теплый липкий налет на моей коже, и подношу их к носу, вдыхая запах её киски.

Ничего.

— Черт! — унижение берет верх, гнев раздувается внутри, пока мой член становится вялым.

— Хочешь, я отсосу?

— Нет. — я кладу голову на изгиб её шеи и вяло поглаживаю себя в тщетной попытке кончить. Разочарованный, я затихаю, прижавшись к ней, напоследок сжав обмякшую плоть в руках. Через муку несостоявшегося оргазма я заправляю себя обратно в штаны и дергаю за цепочку рядом с собой, включая свет в чулане.

Выбившиеся пряди торчат из прически Амелии, шифон её платья помят и в беспорядке. На полу рядом с нами лежит разбитая стеклянная банка с какой-то чистящей жидкостью, едкий запах которой теперь наполняет маленькое пространство чулана. Выброшенный презерватив и упаковка лежат в луже прозрачной жидкости, и я наклоняюсь, чтобы поднять их, выбрасывая и презерватив, и осколки стекла в стоявшую у стены мусорную корзину.

Приведя себя в порядок, мы вдвоем выходим из чулана и возвращаемся на вечеринку, ни один из нас не говорит ни слова. Когда мы входим в зал, мать отворачивается от группы наседок, с которыми болтала с начала вечера, и её глаза загораются.

— Люциан! Твой отец тебя искал! — её внимание переключается на Амелию. — И, Амелия, как приятно снова видеть тебя, дорогая. Тебе очень идет розовый. Где вы двое бы... — сузив глаза, она оглядывает её оценивающим взглядом, будто внезапно заметила беспорядок на голове Амелии. Тонкая улыбка играет на её губах, и она откашливается. Так она делает всегда, когда что-то вызывает у неё дискомфорт. — Амелия, милая, мы с твоим отцом обсуждали, не остаться ли тебе здесь, в поместье, на несколько дней. Тебе бы этого хотелось?

Моя кровь застывает в жилах, и я резко перевожу взгляд на Амелию, а затем на мать.

— Ну, это очень любезно, но... — запинается Амелия, будто внезапно став скромницей.

— Пожалуйста. Мы были бы рады принять тебя, — наклонив голову, мать бросает мне ту же фальшивую улыбку, которую она приберегает для жен друзей моего отца. — Не так ли, Люциан?

Г

ЛАВА

28

Исадора

Настоящее время…

Перекинув мешок с вещами через плечо, я захлопываю пассажирскую дверь старой «Короллы» Келси и машу рукой, направляясь к входной двери своего дома, мысленно молясь, чтобы моей матери здесь не было.

Слегка приоткрытая дверь — первый признак того, что что-то не так. Хотя тетя Мидж не из тех, кто запирает все двери и окна, как я, но она также не настолько доверчива, чтобы оставлять входную дверь открытой для любого встречного.

Я захожу внутрь, оглядывая одеяла, в беспорядке разбросанные на диване, где моя мать, должно быть, спала прошлую ночь. Пепельница на кофейном столике, переполненная окурками, говорит мне о том, что ночь была долгой. Одна из полдюжины пивных бутылок лежит на боку, из ее горлышка натекла небольшая лужица. В воздухе витает сернистый запах гари, как будто они пытались готовить, будучи пьяными.

Должно быть, вчера была вечеринка.

Звук всхлипываний привлекает мое внимание к кухне, и я наклоняю голову ровно настолько, чтобы увидеть босые ноги, торчащие из-за края кухонной стойки.

— Тетя Мидж?

Бросив сумку, я спешу к ногам и огибаю стойку, обнаруживая ее лежащей на боку в позе эмбриона; она прижимает руки к груди и рыдает.

— Тетя Мидж! — твердая плитка бьет по моим коленям, когда я падаю на пол рядом с ней и помогаю ей перевернуться.

Ее глаз распух, как слива, губа разбита и покрыта коркой запекшейся крови. Когда она смотрит на меня, темно-красные завихрения заполняют белки ее подбитого глаза, напоминая один длинный неправильный зрачок. Дрожа всем телом, она прижимает руку ближе к себе, но я тянусь к ней,

Вид ее расправленных пальцев вызывает приступ тошноты в моем желудке. В синяках и опухшие, почти черные, два из них, кажется, выгнуты не в ту сторону, определенно сломаны.

— Кто это сделал? — я отпускаю ее руку и убираю пряди волос, прилипшие к лицу из-за слез и крови. — Это была моя мать?

Хотя она не бывает жестокой, моя мать отчаянно нуждается в наркотиках и порой бывает глупа.

Она качает головой, глаза закрываются от очередного всхлипа.

— Нет, это была не твоя мать.

Услышав ее хриплый голос, я бросаюсь к шкафу, хватаю стакан, наполняю его водой и возвращаюсь к ней. Положив руку ей на затылок, я помогаю ей сесть, морщась, когда она вскрикивает, и подношу стакан к ее губам. Вода стекает из уголка ее рта, пока она жадно пьет, и при ее первом кашле я опускаю стакан.

— Мы... сидели. Разговаривали. Было мило, понимаешь? Болтали с ней. Стало поздно, — с дрожащей губой она смотрит в свой стакан. — Я спала, когда он вытащили меня из постели. Он сказал, что ищет Тони, парня твоей мамы.

— Диллер. Господи, тетя Мидж, — пропуская пальцы сквозь волосы, я подавляю раздражение и фразу «я же говорила», готовую сорваться с языка. Вместо этого я занимаюсь тем, что достаю лед из морозилки, заворачиваю его в ткань и прикладываю к ее сломанным пальцам.

— Они продолжали... бить меня. Спрашивали, что я знаю. Я слышала Дженни в другой комнате. Один из них, должно быть, прижигал ее чем-то, потому что я чувствовала запах, — очередной всхлип заставляет ее согнуться вперед, дрожа, и я наклоняюсь, позволяя ей прислониться лбом к моему плечу.

— Где она сейчас?

— Они забрали ее, — она поднимает голову от моего плеча, ее нос и щеки блестят от соплей и дорожек слез. Она выглядит такой беспомощной и испуганной. Вид ее вызывает слезы в моих собственных глазах. — Они сказали... что убьют ее.

Я должна что-то почувствовать, услышав это. Срочность, от которой глаза моей тети расширяются, несмотря на отек. На данный момент я не могу выдавить из себя даже удивление.

— Если что?

— Если мы не заплатим ему пятьдесят штук. Те пятьдесят штук, на которые этот козел набрал наркотиков и смылся.

В груди становится холодно, отвращение оседает в глубине желудка.

— Он вернется... через три дня, чтобы забрать их, — тревога в ее голосе не свойственна тете Мидж. С какими бы финансовыми трудностями мы ни сталкивались, у нее всегда был план или вера в то, что всё образуется. Кем бы ни был этот парень, он напугал ее до смерти. — Он говорит, если у меня их не будет, он убьет и Дженни, и меня.

— Кто? Кто вернется?

— Его звали Франко. Франко Скар-как-то там. О боже, он вернется.

Гнев сотрясает мои стиснутые зубы.

— Это... вот почему я говорила. Ты не можешь помочь ей, тетя Мидж. Она гребаная ходячая катастрофа!

— Я не хотела видеть, как ей делают больно, Иса. Она моя сестра.

Холодные волны шока оставляют мое тело онемевшим. Логика, в которой я отчаянно нуждаюсь, чтобы вытащить нас из этого дерьма, подавлена напряжением, сдавливающим мозг. Я наклоняю голову, чтобы привлечь ее внимание.

— Мы должны пойти в полицию. Слышишь меня? Мы должны заявить об этом.

— Нет! — пальцы ее здоровой руки впиваются в мое предплечье, вонзаясь в кожу. — Никакой полиции! Он сказал, что она умрет долгой и мучительной смертью, если мы пойдем в полицию.

— Тетя Мидж, это преступник. Из Роксбери. Это не какой-то местный соседский пацан, угрожающий тебе. Мы должны что-то сделать! Если он вернется... — мои слова обрываются, соскальзывая с языка, когда мысль о ком-то, кто вернется за ней, сжимает мою грудь и превращает ее в комок горькой ненависти. Ненависти к моей матери. — Она это сделала. Это ее проблема, не наша.

— Я не позволю им убить мою сестру.

Я никогда не пойму это чувство верности моей тети по отношению к ней. Почему, несмотря на всё, что моя мать сделала, тетя Мидж продолжает делать для нее что угодно. Несмотря на риск.

Впрочем, это неважно. Как девчонка с улиц, я в любом случае никогда не питала особого доверия к полиции. Особенно к местной. Здесь просто не сталкиваются с подобными вещами, а с учетом того, что замешана моя сторчавшаяся мать, я сомневаюсь, что они воспримут это всерьез. Я рискну предположить, что худшее дело, которое видели копы Темпест-Коув, — это, вероятно, когда кто-то украл металлоискатель старика Мерфи из его сарая.

От наркодилера из Роксбери у них голова пойдет кругом.

Кроме того, трудно знать, кто может быть на зарплате у этого Франко. Может, он ожидает, что мы пойдем к копам. Может, он с ними в доле. Я беспокоюсь не столько за мать, сколько за тетю Мидж. Она этого не заслуживает.

— Мы во всем разберемся. Не волнуйся.

— У нас нет таких денег, Иса, — её губа снова дрожит. — Я не смогу достать такие деньги за год, не говоря уже о трех днях.

В гуще всей этой неразберихи, кружащейся в моей голове, всплывает мысль. Разговор, который состоялся у меня с Лаурой неделю назад.Кукла.

Та самая, которая, по ее словам, стоила больше трехсот штук. Достаточно маленькая, чтобы я могла спрятать ее под рубашкой так, чтобы никто не заметил, включая Лауру. Черт, она ведь даже забыла, что эта вещь у нее есть.

Я не представляю, как прошу стакан воды у такого сурового человека, как Люциан, не говоря уже о пятидесяти штуках. И что я ему скажу? Это на выплату долга наркодилеру за дружка-наркомана моей матери, который сбежал из города? Он, скорее всего, отмахнется от меня, как от назойливой мухи, и пошлет к черту.

— Как я и сказала. Мы что-нибудь придумаем. Не волнуйся.

После того, как я помогла ей сесть в машину, я везу тетю Мидж в отделение скорой помощи, слушая, как она жалуется на стодолларовую франшизу, которую ей придется заплатить сверх тех пятидесяти штук, которые нам теперь нужно выложить.

Спустя три часа ее пальцы вправлены и зафиксированы шиной. Когда доктор спросил ее, тетя Мидж ответила, что раздробила пальцы, пытаясь в одиночку передвинуть комод. Паршивая ложь, но я не стала оспаривать ее версию.

К тому времени как

За несколько минут до прибытия машины Люциана я иду в свою спальню, достаю один из своих запасных складных ножей из-под матраса кровати и отдаю его тете Мидж. Это немного, и если тот парень вернется, сомневаюсь, что он будет безоружен. Складной нож не ровня пистолету, но мне становится чуть спокойнее от знания, что у нее есть хоть какое-то средство защиты.

— Я умоляю тебя. Запирай двери. И если кто-то постучит, вызывай полицию. Не играй с этим, тетя Мидж. Возможно, я знаю, как достать эти наличные.

Мысль о том, чтобы оставить ее одну, камнем ложится в моем животе, но вся причина моего возвращения к Блэкторнам — помочь ей. Я планирую стащить ключ у Лауры во время одного из ее многочисленных тихих часов и забрать куклу из витрины. Затем напишу тете Мидж, чтобы она меня забрала. Скажу, что дома чрезвычайная семейная ситуация. Мы найдем место, где заложить куклу, и получим деньги.

Да, это паршиво. Да, я чувствую себя последней дрянью из-за того, что так использую Блэкторнов. Но я бы сделала что угодно ради своей тети. Даже это.

— Мне так страшно, Иса. — постоянная дрожь ее тела подтверждает это. — Что, если он вернется сегодня ночью?

— Ты можешь остаться у Шелли? — как бы сильно ее коллега из «Шоал» ни бесила меня, она для тети Мидж ближе всех к понятию лучшей подруги.

— Да, пожалуй.

— Тебе нужно, чтобы я отвезла тебя туда?

— Нет, — потянувшись за пачкой сигарет, она качает головой. — Я попрошу Шел заехать за мной. Ей всё равно больше нечем заняться.

— Хорошо. Оставайся у нее сегодня.

Звук сигнала снаружи — это, вероятно, Макаио, но чтобы убедиться, я подхожу к окну и выглядываю сквозь занавески. Изящная черная машина стоит у обочины, Макаио стоит рядом с пассажирской дверью. Чего бы я только ни отдала, чтобы он был рядом прошлой ночью. Готова поспорить, что Франко убежал бы, наложив в штаны, если бы Макаио был здесь.

Схватив мешок, я возвращаюсь к тете Мидж, чтобы быстро чмокнуть ее в лоб.

— Напиши мне, когда доберешься до Шелли, ладно?

— Напишу. — перебирая пальцами сигарету, которую она еще не зажгла, она опускает взгляд. — Иса, прости меня за это. Прости, что втянула тебя в это.

— Всё в порядке. У нас всё будет хорошо, обещаю.

***

Вина тяжелым грузом ложится на меня, пока я сижу на заднем сиденье роскошного автомобиля, зная, что завтра в это же время я украду триста штук. Я в двенадцатый раз вытираю вспотевшие ладони о джинсы и стараюсь не смотреть на Макаио, но чувствую, как он наблюдает за мной через зеркало заднего вида.

— Вы в порядке, мисс Куинн? Вы выглядите какой-то бледной.

— Просто... съела что-то. Не пошло на пользу.

— Если нужно, чтобы я притормозил, дайте знать. Не хочу, чтобы из вас вышел обед прямо на заднем сиденье.

Эта картина вызывает спазм в горле, и я киваю, плотно сжав губы из-за вполне реальной возможности того, что меня вырвет.

Наконец мы добираемся до поместья, и я почти уверена, что мой пульс удвоился с тех пор, как мы уехали от тети Мидж. Взяв Макаио за руку, я выбираюсь из «Бентли» и бросаю взгляд вверх на пустое окно кабинета Люциана. Хорошо. Я не вынесу встречи с ним сегодня вечером.

Шаркая вверх по лестнице, я прохожу мимо Рэнда, который придерживает для меня входную дверь.

— Добрый вечер, мисс Куинн. Надеюсь, вы приятно провели выходные.

Приятно? Даже близко нет.

— Да, всё было... хорошо.

— Прекрасно. — он закрывает за мной дверь, и, несмотря на простор вокруг, я внезапно чувствую приступ клаустрофобии. — Я попрошу шеф-повара приготовить для вас ужин, пока вы устраиваетесь в своей комнате.

Я сейчас даже думать о еде не могу. Я даже не могу думать о том, как он может думать о еде прямо сейчас.

— В этом нет необходимости, Рэнд. Я поела перед отъездом, — лгу я. — Мне что-то нехорошо.

— Ах, да. Такое случается после недели блюд, приготовленных шеф-поваром. Вам нужно что-нибудь от несварения?

— Нет. Спасибо. Я просто пойду прилягу.

— Очень хорошо. Приятно, что вы вернулись в поместье.

Сгорая от желания спрятаться в своей комнате, я поспешно поднимаюсь по лестнице, считая ступеньки, пока в голове кружится рой мыслей, до тех пор, пока что-то твердое не врезается в меня. Потеряв равновесие, я взмахиваю руками, и чья-то рука хватает меня за запястье прежде, чем я упаду.

Прижав руку к груди, я перевожу дух и поднимаю взгляд, обнаруживая Люциана, хмуро смотрящего на меня сверху вниз.

Из всех моментов в мире, когда я могла столкнуться с ним, в буквальном смысле, почему именно сейчас? Почему, когда моя вина достигла предела?

— Я всерьез подумываю, что тебе больше подошел бы клаксон.

Несмотря на тревогу, раздирающую меня изнутри, я заставляю себя улыбнуться. В параллельной вселенной я бы ухватилась за возможность пофлиртовать. В данный момент я просто проявляю вежливость.

— Мне почти кажется, что тебе нравится смотреть, как я натыкаюсь на тебя.

— Я бы солгал, если бы сказал, что не нахожу это в некоторой степени забавным.

Как бы мне ни хотелось вступить в нашу привычную перепалку, на меня давит куда более тяжелый груз. Высвободив запястье из его хватки, я прочищаю горло и поправляю мешок на плече.

— Прошу прощения. Я постараюсь смотреть, куда иду.

Он не говорит ни слова, пока я продолжаю путь вверх по лестнице; отчаянный порыв напоминает мне, что я не то милое и хрупкое создание, которое флиртует и соблюдает приличия. Я грубая воровка, бывшая уличная девчонка, та, кто делает то, что должна, чтобы выжить.

Даже если это означает подставить тех, кто готов подхватить меня при падении.

Г

ЛАВА

29

Исадора

Сжимая ткань своего платья, я стою в лифте, ожидая,

Двери лифта открываются в пустую гостиную, и отсюда я вижу куклу в сиянии света, который падает на нее внутри стеклянной витрины. Я пытаюсь представить ее отсутствие. Заметит ли кто-нибудь вообще при всех этих втиснутых куклах?

Нелл заходит в комнату, наклонив голову.

— Ты сегодня рано. Она еще спит.

— Думаю, я сама слишком много проспала за выходные. Чувствую себя какой-то дерганой.

— Ну, я собираюсь захватить немного кофе на кухне. Присмотришь за ней?

— Конечно.

Это почти слишком просто. Или, может быть, я просто привыкла к тому, насколько предсказуемо и эффективно всё устроено в этом месте. Я знала, что она всё еще будет спать. Эта женщина никогда не просыпается раньше своего утреннего будильника, поставленного на девять. Я знала, что Нелл сбегает за своей привычной чашкой кофе перед началом дел, не торопясь, что оставит меня в полном одиночестве.

Двери лифта закрываются, и я бросаю взгляд на часы. Без двадцати девять. У меня есть чуть меньше этого времени, чтобы забрать ключ, стащить куклу, спрятать ее у себя в комнате и вернуться в комнату Лауры до того, как Нелл придет назад. Когда она вернется, я проверю свои сообщения, где тетя Мидж уже пришлет текст, который мы обсуждали накануне вечером, сообщая мне, что она едет меня забирать.

Это глупо. Пожалуй, самый непродуманный план из всех, что я придумывала, и я уверена, что есть масса последствий, которые я еще даже не начала осознавать.

Но у меня нет роскоши времени, и даже если бы была, остановило бы это меня? Не тогда, когда на кону жизнь тети Мидж.

Я пересекаю комнату и вхожу в спальню Лауры, где шторы еще задернуты. Ее храп сопровождает мои шаги в тусклом свете, пока я на цыпочках иду по полу к подносу на ее туалетном столике, где она хранит все свои украшения. На полпути половица подо мной скрипит, и я замираю, зажмурив глаза, пока она шмыгает носом и ворочается в постели. Осмелившись взглянуть сквозь темноту комнаты, я обнаруживаю, что она лежит, отвернув голову от меня, и звук храпа снова наполняет комнату.

Браслет лежит поверх ее брошенных украшений, и я осторожно поднимаю его с подноса; дрожь в руках грозит тем, что я выроню эту чертову штуку. Завладев браслетом, я спешу вон из комнаты. Секунды спустя я снимаю куклу с подставки и переставляю соседних кукол, чтобы заполнить образовавшуюся брешь.

Она чуть больше, чем я помнила изначально; я засовываю ее под мышку под куртку, чувствуя себя скованно и неловко, пока она упирается мне в ребра.

И вот так просто — я официально украла самую ценную вещь, к которой когда-либо прикасалась в своей жизни.

Я закрываю витрину на ключ, после чего возвращаю браслет на поднос для украшений Лоры и поспешно выхожу из комнаты.

Без десяти девять.

Лифт, кажется, едет целую вечность, и когда он открывается, а там стоит Рэнд, позыв к рвоте выталкивает желчь мне в горло.

— Мисс Куинн! Вы спускаетесь?

— Я, эм... я забыла взять кофе.

— Ах, отлично. Я как раз иду позавтракать. Я сопровожу вас на кухню.

— Я... ладно.

Дерьмо. Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Лифт достигает нижнего этажа, где суетится множество людей. Строители или вроде того, судя по поясам для инструментов на их талиях и одному из мужчин, несущему лестницу.

— Что происходит? — спрашиваю я, пытаясь отвлечься от чувства вины.

— Ремонт атриума. Хозяин планирует бал-маскарад через три недели. До этого нужно проделать немало работы.

— Маскарад?

— Да. Здесь будут некоторые очень важные гости.

Мы ждем, пока пройдет один из рабочих, молодой парень, лет двадцати с небольшим, который подмигивает и улыбается, проходя мимо.

Глядя ему вслед, Рэнд хмурится.

— Надеюсь, вы будете держаться на расстоянии от этих людей. Я понятия не имею, какое у них прошлое. — он наклоняется ближе, заставляя волоски на моей коже подняться от такой близости. — Мы установили дополнительные камеры, на всякий случай.

Моя кровь леденеет.

— Камеры?

Я даже не подумала о камерах. С чего бы? Не похоже было, что здесь есть охрана, чтобы следить за ними.

— Да. Хозяин Гриффин установил их довольно много лет назад. Мы расширили зону охвата на большинство общих комнат.

Общая комната? Что, черт возьми, считается общей? Гостиная? Я тяжело сглатываю, в горле внезапно пересохло, губы сухие.

— Слушай, мне, эм... мне нужно зайти к себе в комнату. Я всё еще чувствую себя не лучшим образом.

— Ах, да, конечно. Могу я предложить немного «Пепто-Бисмола»? Вы найдете его в шкафчике в вашей ванной.

— Спасибо. Увидимся позже, Рэнд.

На грани гипервентиляции я мчусь по коридору, практически заносясь на повороте перед своей комнатой.

— Иса?

Услышав свое имя, я отскакиваю назад, и кукла падает на пол. При ударе одна из рук отламывается.

О, нет. О. Боже. Мой.

Мой взгляд перекидывается на Джулию, которая хмуро смотрит на куклу, прежде чем поднять на меня глаза, холодные от подозрения.

— Это... это не то, что ты думаешь. — каждая мышца в моем теле в неистовстве, пока я опускаюсь на колени и подбираю куклу вместе с ее сломанной рукой.

— Что это, Иса?

Оглядевшись, я открываю дверь и заталкиваю ее внутрь.

Она качает головой, сбрасывая мою руку.

— Я не хочу иметь к этому никакого отношения.

— Пожалуйста, дай мне объяснить.

С колебанием она входит в комнату, оглядываясь через плечо и останавливаясь в нескольких шагах от двери. Я еще раз осматриваю коридор, прежде чем защелкнуть дверь.

— Ты с ума сошла? Красть одну из ее кукол?

— Поверь мне, Джулия. Я бы не сделала этого, если бы мне не нужны были деньги.

— Нам всем нужны деньги. Ты не видишь, чтобы я их воровала! Ты хоть представляешь, что они

Повесят меня? Спрячут мое тело? Я понятия не имею.

Если и есть человек, который может иметь хоть какое-то представление о том, через что я сейчас прохожу, так это женщина, жившая на улицах.

— Я ездила домой на этих выходных. Моя мама... она наркоманка. Это долгая история, но она встречается с каким-то уродом, который смылся с наркотиками примерно на пятьдесят штук. Диллер избил мою маму и тетю, сломал ей два пальца и пригрозил убить их, если мы не выплатим ему деньги. — мелкие трещины в моем самообладании выпускают наружу отчаяние, готовое взорваться во мне. — Я в панике, Джулия.

Недоверчивые карие глаза смотрят на меня в ответ — так я часто смотрела на свою маму, когда она рассказывала мне подобные нелепые истории об отчаянии.

— Я знаю, это звучит безумно. Это и есть безумие. Но я не могу позволить ему причинить боль моей тете. Или моей маме. — на самом деле мне плевать на маму, но я ей этого не говорю.

Вздохнув, она проходит мимо меня вглубь комнаты, и я задаюсь вопросом, не раздумывает ли она о том, чтобы сдать меня. Не то чтобы ей пришлось. Я уверена, что камера всё засняла. И теперь, даже если я захочу вернуть эту чертову штуку, ее рука сломана.

— Для тебя нет другого выхода? — повернувшись ко мне спиной, она не может видеть всю комичность такой возможности, написанную на моем лице.

— Ты честно думаешь, что я стала бы воровать эту вещь, куклу, если бы он был? Я все мозги себе сломала, пытаясь придумать, как это исправить.

— Возможно, есть другой путь. Вопрос в том, скольким ты готова пожертвовать, чтобы спасти жизнь своей матери?

— Что?

Она оборачивается, и решимость, застывшая в ее выражении лица, пугает почти больше, чем шок до этого.

— Чем бы ты пожертвовала, чтобы спасти свою мать и тетю? Болью? Своим достоинством?

— Я только что украла чертову куклу. Я бы сказала, что достоинство на данном этапе уже вылетело в трубу. К чему ты клонишь?

Резкий выдох, она сжимает губы, отводя взгляд в сторону.

— Есть группа. Именно так я выбралась из своей ситуации. Они помогают людям. Люциан — ее член.

— Что за группа?

— Я не знаю, как они себя называют, но...

Громкий стук в дверь заставляет мои мышцы вздрогнуть, и я чуть снова не роняю куклу.

— О, нет.

Оглядев комнату, я фиксирую взгляд на комоде и заталкиваю куклу внутрь, под свое нижнее белье. В другом конце ящика я нащупываю свой складной нож, который припрятала там, чтобы горничные не нашли его под подушкой. Прижав его к телу так, чтобы Джулия не видела, я роняю его в карман своей куртки. Я не знаю, как в этом месте обходятся с ворами.

На моем пути к двери Джулия хватает меня за руку.

— Спроси его об этом, — шепчет она. — Люциана. Он поймет, что ты имеешь в виду.

— Не думаю, что это мне сейчас поможет. — я высвобождаю руку из ее хватки. — Не сомневаюсь, они видели, что я сделала.

Тяжелыми шагами, обхватив живот руками, я иду к двери и распахиваю ее; в коридоре стоит Рэнд. Задрав подбородок, он смотрит на меня свысока, его брови сурово сдвинуты в разочаровании.

— Мисс Куинн, хозяин Блэкторн просил вас немедленно явиться в его кабинет.

Г

ЛАВА

30

Люциан

Откинувшись в кресле, я перематываю запись того, как Иса крадет куклу из стеклянной витрины. Мне плевать на переоцененную игрушку, меня гложет само предательство. Мысль о том, что у этой девчонки хватило наглости воровать прямо у меня под носом.

При звуке сигнала лифта я ставлю запись на паузу, и когда Рэнд сопровождает её в кабинет, мне хочется придушить свой член за то, что он дергается в штанах. Склонив голову, она замирает посреди комнаты, не утруждая себя тем, чтобы взглянуть мне в глаза, и когда я киваю Рэнду, он выходит из комнаты.

Как только двери лифта закрываются, я подаюсь вперед в кресле, положив руки на стол.

— Хочешь мне что-нибудь сказать?

Она едва заметно качает головой, что только разжигает мой гнев.

— Ничего такого, что вы, я полагаю, уже не видели. — сцепив руки перед собой, она выглядит нелепо в этом платье. Ходячая ложь. И в то же время я представляю, как эта струящаяся ткань накрывает мой затылок, когда моя голова находится между её бедер.

Мысль, которая бесит меня еще больше.

— Где она?

— В моем ящике.

— В твоем ящике. Комод теперь тоже принадлежит тебе?

Вздрогнув, она качает головой.

— Нет, конечно нет.

— Требуется огромное доверие, чтобы поручить кому-то заботу о моей матери.

Она склоняет голову еще ниже, вероятно, настолько раздавленная виной, что та кажется шаром для боулинга, водруженным ей на шею.

— Почему ты предала мое доверие, Иса?

Спрятав глаза за длинными черными ресницами, она вздыхает.

— Я не хотела.

— Мне плевать, чего ты не хотела делать. Я хочу знать, почему ты это сделала?

— Я верну куклу и уйду. Если вам всё равно.

Я поднимаюсь из кресла, поправляя лацканы пиджака, обхожу стол и прислоняюсь к его переднему краю.

— Насколько я понимаю, теперь она сломана. Практически ничего не стоит.

Вздрогнув, она отворачивается от меня и качает головой.

— Я... я не знаю, что сказать, мистер Блэкторн.

— Уверен, что нет. Ты ничего не можешь сказать. Сотни тысяч долларов пущены на ветер.

— Я нахожу это чрезмерным для чего-то столь хрупкого, — говорит она вполголоса.

Вскочив со стола, я поддаюсь разочарованию и тремя быстрыми шагами оказываюсь перед ней.

— Не тебе судить о том, что чрезмерно, а что нет. Факт в том, что ты уничтожила вещь, которая стоит гораздо больше, чем ты сама.

Её глаза впиваются в мои, тонкая пелена собравшихся там слез оживляет её ярко-серые глаза. Губы дрожат, будто что-то дерзкое и остроумное так и рвется сорваться с её языка. Вот такая эта девчонка — остра на язык, но вместо этого её взгляд снова падает.

— Я не хотела её ломать.

— Меньшее, что ты можешь сделать, это сказать мне, что было настолько важным, что ты почувствовала необходимость украсть у меня.

Тонкие плечи расправляются, её глаза полны вызова, достаточного, чтобы

Проходят секунды, она не говорит ни слова, и дерзость её молчания медленно подтачивает моё терпение.

— Отвечай мне!

Она вздрагивает и вызывающе вскидывает подбородок.

— Какая теперь разница?

Когда я бросаюсь к ней, она отступает, натыкаясь на стул позади себя, и когда я упираюсь руками по обе стороны от неё и наклоняюсь, холодная сталь касается нижней части моего подбородка.

Непреклонное выражение её лица вместе с лезвием у моего горла задевает тонкую и опасную струну внутри меня. Это пробуждает ощущение, которого я не чувствовал очень давно. Такое, от которого мой член готов прорвать брюки. Озноб пробегает под кожей, мышцы горят от желания удержаться и не поцеловать её прямо сейчас. То, что я чувствую — это за пределами гнева. За пределами всплеска адреналина. Это похоть. Чистая, черная, ядовитая похоть.

— Моя семья в беде. Кто-то рассказал мне о группе, которая может помочь. Сказали, вы знаете о ней. Секретная группа.

Черт.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Я думаю, вы знаете. — она отводит взгляд лишь на секунду, возможно, в момент неуверенности, прежде чем снова встретить мой взор. — Я думаю, вы член этой группы.

У меня дергается глаз от этого — наглая и дерзкая маленькая дрянь, которая думает, что понимает, что делает сейчас. Ни за что на свете такое невинное создание, как она, не может знать о «Schadenfreude». Если бы она хоть малейшее представление имела о том, что это такое, она бы точно не пошла на это.

— Не поздновато ли для этого, тебе не кажется? Учитывая, что ты не только украла у меня, но и имеешь наглость держать лезвие у моего горла.

— Я в отчаянии.

— Могу заверить, не в таком отчаянии, чтобы быть готовой к последствиям.

— Этот человек пригрозил убить мою мать. Он до полусмерти избил мою тетю и сломал ей два пальца на этих выходных. Если я не достану пятьдесят штук, он убьет их обеих. Сомневаюсь, что он оставит свидетелей, а значит, следующей он придет за мной.

— Кто этот человек?

— Франко Скар-как-то там.

Франко Скарпинато. Мать твою. Как, черт возьми, она связалась с таким подонком, как он?

— Что ему от тебя нужно?

Всё еще держа лезвие у моей шеи, она облизывает губы, которые кажутся сухими как кость.

— Парень моей матери сбежал из города с его наркотиками. Мы не знаем, где он, поэтому он пытается выбить деньги из нас.

Должно быть, это тот парень, на которого Франко жаловался, когда мы встречались. Каким-то образом мой взгляд снова останавливается на её губах, и я готов сам себе надрать задницу за то, что задаюсь вопросом, какими они будут на ощупь между моими зубами.

— Как ты узнала об этой секретной группе?

Она снова опускает взгляд, будто не намерена мне рассказывать. Упрямая. Не знаю, что в этой девчонке такого, но из-за неё мне хочется одновременно отшлепать её по голой заднице и поцеловать.

— Как?

— Джулия. — она произнесла это имя бесстрастно, будто я мог начать спорить. — Она сказала, вы могли бы помочь мне. Так же, как помогли ей.

— Ты хоть понимаешь, о чем просишь?

— Нет. Но я готова работать на тебя бесплатно. Чтобы выплатить долг. Столько, сколько понадобится.

Мне хочется рассмеяться над этим, над наивностью, скрывающейся под её дерзостью, как над плохой шуткой. Я наклоняюсь к ней еще ближе, прижимаясь к лезвию у своего горла.

— Я трахаю Джулию. Так она мне платит. Когда я захочу. Где я захочу. Это то, что ты имела в виду, Иса? Позволить мне использовать тебя так, как я сочту нужным?

Её горло дернулось; она и представить себе не может, какими способами я бы испортил такое невинное существо, как она.

— Если это то, что нужно, чтобы спасти мою семью — да.

Дрогнувшее веко не может скрыть хаос, взрывающийся внутри меня. Эта девчонка. Эта чертовски красивая, мучительно завораживающая девчонка. Схватив её за запястье, я стискиваю челюсть и вырываю нож из её рук; ярость на её лице почти комична. Быстрые вздохи выдают вызов, горящий в её глазах — смелость, которую она нацепила на себя, как паршивый макияж.

Подняв её запястье между нами, я провожу большим пальцем по её бьющемуся пульсу.

— Чувствуешь это, Иса? Бешеный пульс в твоих венах? Сильный стук в твоей груди? Это естественная защита твоего тела, предупреждающая тебя держаться отсюда, блядь, подальше. Послушай её. — я отстраняюсь от неё; это всё, что я могу сделать, чтобы не поддаться внезапному аппетиту, который у меня разыгрался на дерзкую девятнадцатилетнюю девчонку. Призрачное ощущение лезвия всё еще остается на моем горле.

Выгониеё отсюда, пока не натворил глупостей.

— Пожалуйста. Вы — единственный шанс, который у меня есть.

Я складываю лезвие и бросаю его ей на колени.

— Я не могу тебе помочь. Верни куклу, и мы её починим. Считай это предупреждением: если ты еще когда-нибудь украдешь у меня, я с удовольствием посмотрю, как полиция наденет на тебя наручники перед тем, как посадить.

— А как же моя семья?

— Я сказал, что не могу тебе помочь. Ты слишком молода для того, что предлагаешь.

— Я совершеннолетняя. Я не ребенок. У меня были парни, знаете ли. И секс! — отчаяние в её голосе только задевает порочные картины, щекочущие мои мысли.

— Если бы я когда-нибудь был достаточно отчаянным и глупым, чтобы взять тебя, Иса, не сомневайся — это был бы тот день, когда тебя по-настоящему трахнул бы мужчина, а не мальчик. Это не забавное развлечение, а то, во что я вкладываю очень сосредоточенные усилия. Удовольствие для меня — это бизнес, и ты не приспособлена к тому, чтобы справиться с моей безжалостной натурой. А теперь извини, у меня есть работа.

— Пожалуйста. Я умоляю, Люциан.

— Выйди из моего кабинета, пока я не передумал и не выдвинул обвинения в краже. — я снова наклоняюсь к ней, проводя рукой по нежному изгибу её шеи. — И если ты еще когда-нибудь приставишь нож к моему горлу, ты узнаешь, насколько мастерски я умею обезвреживать угрозу. — в голове воет сирена, когда мой взгляд снова падает на её губы,

Как бы сильно она ни старалась скрыть слезы, всхлипывание, когда она бросается к двери, ни с чем не спутать. В тот момент, когда она уходит, Рэнд снова входит в мой кабинет.

— Мои извинения, сэр. Я сделал всё возможное, чтобы убедиться, что она подходящий кандидат для...

— Я хочу, чтобы ты организовал встречу с Франко. Дай ему знать, что я готов обсудить условия, и я хотел бы пригласить его сюда для этого.

— Сюда, Мастер? Ваш отец всегда считал, что приглашать Скарпинато в поместье слишком опасно.

— Если ты забыл, заправляет здесь не мой отец. А я. — я падаю в кресло, пока моё тело пытается справиться с тем чертовским состоянием, которое возникает, когда я рядом с этой девчонкой. С тем, как я, кажется, не могу контролировать себя, словно недозрелый школьник, который еще не научился справляться с эрекцией.

— Я не забыл, Мастер. Я не хотел проявить неуважение. Я организую эту встречу, как вы просили.

— Хорошо. И позови Макаио. Он будет в восторге, узнав, что у меня есть для него настоящее задание.

— Конечно. Я позову его немедленно. А что с девчонкой?

Девчонка. Девчонка. Эта раздражающая, красивая девчонка.

— Приглядывай за ней. У меня предчувствие, что она может попытаться уйти. Я хочу, чтобы она оставалась здесь, по крайней мере, пока я не решу, что хочу с ней сделать.

— Я всё исполню. Мой контакт скоро должен получить информацию, которую вы запрашивали. Я перешлю её вам, как только он её соберет.

— Потрясающе. — как будто моё любопытство и без того не было раззадорено, инцидент с ножом только укрепил мой интерес к ней. Я даже не могу смотреть на экран, где видео остается на паузе.

И теперь у меня есть идеальный предлог, чтобы совершить нечто совершенно безрассудное и импульсивное. Понадобились лишь слезы отчаявшейся девчонки, чтобы дать мне возможность, которую я так ждал.

Г

ЛАВА

31

Исадора

Я вкладываю куклу со сломанной рукой в ожидающие ладони Рэнда, не в силах посмотреть ему в глаза.

— Сказать, что я разочарован — значит ничего не сказать. Я был о вас очень высокого мнения, Иса. Я думал, вы идеально подходите этой семье.

Как бы мне ни хотелось корить себя за содеянное, правда в том, что дома меня всё еще ждет чертов кошмар, с которым нужно разобраться, и в данный момент это важнее чувства вины.

— Мне жаль.

— Я посмотрю, смогу ли я спасти куклу миссис Блэкторн. Мы сохраним это в тайне, так как я уверен, что она будет менее снисходительна, чем её сын.

С торжественным кивком я осмеливаюсь взглянуть на него.

— Я ценю это.

— Меня не заботит, что вы там цените. Я делаю это ради миссис Блэкторн. Она тоже очень высокого мнения о вас.

Этот человек заслуживает магистерскую степень по вменению чувства вины. Если бы я не была так поглощена мыслями об опасном преступнике, который заявится в дом моей тети в ближайшие пару дней, я бы, наверное, оказалась балансирующей на краю крыши, как Люциан той ночью, придавленная стыдом.

Не сказав больше ни слова, Рэнд уходит, а я закрываю дверь в свою спальню. Из-под кровати я достаю чемодан, чтобы начать собирать свои вещи.

На моем телефоне звякает сообщение, и я открываю его, чтобы увидеть текст, который моя тетя ждала, чтобы отправить мне.

Тебе нужно вернуться домой. Семейная проблема.

Напряжение скручивает мои мышцы, разочарование от того, что я подвела её, давит на мою совесть.

Отмена миссии. Кое-что случилось. Мне нужно придумать другой план.

Ты в беде, Иса?

Нет, всё в порядке. Просто дай мне во всем разобраться.

Стук в дверь заставляет меня выдохнуть от изнеможения. Может, Рэнд решил еще немного потыкать меня в это носом?

— Войдите! — У меня сейчас нет сил даже смотреть на него. Весь мой мир рушится вокруг меня, и я не могу заставить себя заботиться о какой-то тупой гребаной кукле, которая стоит больше, чем жизнь моей тети.

Дверь щелкает, и я оборачиваюсь, обнаруживая Джулию, стоящую в дверном проеме. Её взгляд скользит к моему чемодану и обратно, пока она входит в комнату и закрывает за собой дверь.

— Я так понимаю, он отказал.

— Это так очевидно? — возможно, именно присутствие другой женщины, которая тоже когда-то была в отчаянии, наконец пробивает мою защиту. Я отворачиваюсь от неё, чтобы скрыть слезы, снова подступившие к глазам. Если есть что-то, что я ненавижу, так это плакать перед кем-то. — Я чувствую себя... потерянной сейчас.

Мягкое прикосновение к моему плечу заставляет мои мышцы вздрогнуть.

— Что ты будешь делать?

— Всё, что я могу. Поеду домой и буду рядом с тетей. Я не могу оставить её одну во всём этом.

— Ты думаешь, это хорошая идея? Ты думаешь, она бы захотела, чтобы ты так подвергала себя опасности?

— В противовес чему? Оставаться здесь и притворяться, что моя жизнь так же идеальна, как у всех остальных? Я не собираюсь играть в дочки-матери с сумасшедшей, пока какой-то наркодилер решает использовать мою тетю в качестве мишени для стрельбы.

Вздохнув, она опускает голову.

— Ты просила его о помощи?

— Он сказал... что я слишком молода для той помощи, о которой сама не понимала, что прошу.

Всё еще не глядя на меня, она ковыряет заусенец на большом пальце, суетясь.

— Значит, он рассказал тебе о нашем соглашении.

— В общих чертах.

— Я удивлена, что он тебе отказал.

— Это почему?

— Потому что он не прикасался ко мне с того дня, как ты приехала сюда.

Нервный смех вырывается у меня, пока я расстегиваю сумку, которую намерена собрать в ближайшие десять минут.

— Не думаю, что это имеет какое-то отношение ко мне.

— Может и нет. Но еще в ночь перед твоим приездом он вызывал меня каждую ночь. Теперь он не хочет иметь со мной ничего общего.

Вызывал её? Почему-то на ум приходит только сцена из «Дракулы», где Люси трахается с волком.

— Люциан считает меня ребенком. Он относится ко мне как к маленькой девочке. Раздражающей маленькой девочке.

— Ну, я видела, как он обходится с ворами. Тот факт, что он тебя не уволил, говорит мне о том, что он

— Спасибо. Но я не думаю, что Богу есть дело до девчонки, которая не особо верит в молитвы.

— Он может удивить тебя, Иса. Говорят, пути Его неисповедимы.

Действительно неисповедимы. Я не могла и предположить, когда проснулась сегодня утром, что буду приносить себя в жертву Дьяволу.

Как только она выходит из комнаты, я возвращаюсь к упаковке одежды. Я оставляю новый гардероб висеть в шкафу, морщась при виде рубашки с пятном от газировки. Только тогда я понимаю, что из-за всей этой суеты с Джулией забыла отправить тете Мидж сообщение, чтобы она меня забрала.

— Черт. — когда я поднимаю телефон, там висит сообщение от неё.

Святые угодники, вот это было быстро!!!!

Я хмуро смотрю на её сообщение и шквал восклицательных знаков, которые она использует, и пишу в ответ.

Что было быстро?

Мне приходится кусать ногти, чтобы не сойти с ума, пока она отвечает целую вечность, так что я качаю главой и вместо этого набираю её номер. В тот момент, когда она снимает трубку, я слышу смех в её голосе.

— Ты святая. Я в этом убеждена!

— О чем ты говоришь?

— Он вернул твою мать, Иса. И вдобавок ко всему извинился.

— Кто?

— Франко.

Франко?Тот самый Франко, который ломал пальцы, прижигал мою мать и угрожал убить обеих? Почему-то я не могу представить извинение во всей этой жестокости. Это неуместно и только добавляет мне недоверия.

— Он заявился сюда с тем парнем-гавайцем на шикарной черной машине. У меня чуть инфаркт не случился, когда он зашел во двор, но с ним была твоя мать. Она выглядит неважно, похоже, они изрядно помяли её за ночь, но она будет в порядке. Сейчас она отдыхает.

Макаио?Я отодвигаю телефон, чтобы увидеть, что прошел всего час с тех пор, как я вышла из кабинета Люциана.

— Что случилось? Что он сказал?

— Он просто сказал, что это было недоразумение. Он извинился и сказал, что больше нас не побеспокоит. Вот и всё. Он уехал с гавайцем.

— Ты уверена, что это был Макаио?

— Тот же парень, который заносил твой багаж в первую ночь? Да. Такого ни с кем не спутаешь.

На этом повсюду написано имя Люциана. За этим должен стоять он. Кто еще отправил бы Макаио возвращать мою мать?

— Не знаю, что ты сделала, но спасибо тебе. Я знаю, ты не фанатка Дженни, но сегодня ты спасла жизнь своей матери. Ты спасла мою. Я люблю тебя, Иса. — её голос снова дрожит, будто она вот-вот заплачет, что для меня служит сигналом закончить разговор.

— Ладно, ладно. Я тоже тебя люблю. Слушай, эм, напиши мне позже, чтобы убедиться, что всё по-прежнему в порядке. — я всё еще не могу уложить это в голове. Всё кажется онемевшим и отстраненным, но холодным и колючим одновременно. Шок, наверное?

— Напишу. А пока твоей маме понадобится время, чтобы прийти в себя. Я разрешу ей остаться на несколько дней.

— Да. Хорошо. Я рада, что всё разрешилось.

— Ладно, увидимся на выходных, милая.

Я отключаюсь и закрываю глаза, из которых льются слезы облегчения. Колени подкашиваются, и я опускаюсь на пол, наконец давая волю чувствам.

***

Смирение никогда не было моим любимым блюдом.

Проглатывая облегчение вперемешку с унижением, я стою в лифте, ожидая, когда двери откроются на третьем этаже. Появляться без приглашения так же пугающе, как и просить этого человека о помощи, но, учитывая, что всего час назад я держала лезвие у его горла, это, пожалуй, самое простое из того, что мне пришлось сделать за сегодня.

Дверь открывается прямо в кабинет Люциана, и, как и сегодня утром, меня встречает восхитительный аромат одеколона и кожи. Мужественный запах, от которого невольно текут слюнки.

Закинув ноги на стол, Люциан откинулся в кресле и наблюдает за моим приближением; рядом с ним стоит стакан, наполовину наполненный чем-то, что, скорее всего, является спиртным, а в руке над пепельницей он держит активно дымящуюся сигарету.

Верхняя пуговица его рубашки расстегнута, галстук ослаблен — вид Люциана заставляет бабочек порхать в моем животе, а то, как он смотрит на меня, напоминает хищника, выслеживающего добычу.

— Вижу, твои яйца не уменьшились за последний час. — он встряхивает пепел с сигареты, прежде чем затянуться, ни на мгновение не сводя с меня глаз.

Этот комментарий вызывает у меня улыбку, и я прикусываю щеку изнутри, чтобы скрыть веселье.

— Кажется, я задолжала тебе извинения.

— Насколько я помню, ты задолжала мне гораздо больше.

— Кукла.

— Рэнд пиздец мучается, пытаясь приклеить её маленькую ручку на место. Она постоянно отваливается.

У меня вырывается смешок; я прикрываю лицо ладонью и прочищаю горло.

— Прости. Ты можешь вычесть стоимость ремонта из моей зарплаты. — издав неровный вздох, я скрещиваю руки на груди, чтобы он не видел поверхностного дыхания, вызванного моей тревогой. Я убеждена, что этот парень питается чужим страхом. — Моя тетя связалась со мной и сообщила, что Франко вернул мать.

Подавшись вперед, он берет стакан со стола и делает глоток.

— И?

— И он извинился. Она сказала, что с ним был Макаио, так что я полагаю, ты приложил к этому руку.

— Возможно. Сегодня произошло много всякого странного дерьма.

Я снова ловлю себя на том, что прикусываю щеку, чтобы подавить желание улыбнуться.

— Я просто хотела поблагодарить тебя. Я не знаю, что ты ему сказал или что сделал, но я это ценю.

— Франко — мой давний компаньон.

Наркодилер? С какой стати ему связываться с наркодилером?

— Его семья, точнее сказать. — в его голосе всегда сквозит налет скуки. — В последнее время он увлекся не самыми достойными хобби. В любом случае, он больше не будет проблемой для тебя или твоей семьи.

Пригвоздив взгляд к полу, я снова вдыхаю облегчение и киваю.

— Я чувствую, что должна тебе что-то за весь этот... беспорядок.

Он тянется к графину со спиртным, наполняя стакан и одновременно зажимая сигарету губами.

— Считай это платой за спасение моей жизни, — говорит он сквозь дым.

— Что?

— Та ночь. На крыше. Если бы тебя

Поморщившись, я проглатываю возникшую перед глазами картину.

— В этом не было ничего особенного.

— В спасении моей жизни или в том, что за этим последовало?

— Тот, эм... тот поцелуй был... очень хорошим. Мне он очень понравился.

Снова наклонившись вперед, чтобы стряхнуть пепел, он склоняет голову, словно изучая меня.

— Тебе доставил удовольствие пьяный поцелуй? — его щеки впадают при долгой затяжке, прежде чем он тушит сигарету в пепельнице. — Должно быть, ты совсем неопытна, если тебе приглянулось нечто столь бессмысленное.

Больно.

— Наверное, я не считала это таким уж бессмысленным.

— Наверное, тебя недостаточно часто целовали, чтобы ты видела разницу.

Да что не так с этим парнем?

— Ты специально всё время пытаешься меня оскорбить? Я пришла поблагодарить тебя за помощь, и вдруг чувствую себя под обстрелом.

— Под обстрелом? — он издает короткий смешок, проводит языком по губам, после чего они кривятся в насмешливой ухмылке. — Нет, я не собираюсь постоянно оскорблять тебя. Твоя благодарность принята.

— Хорошо.

— Надеюсь, завтра ты вернешься к обязанностям по уходу за моей матерью. Насколько я понимаю, она спрашивала о тебе.

— Обещаю. Больше никаких выходок.

— Фантастика. Если это всё, то у меня есть неотложные дела.

— Это всё.

Я никогда не знаю, как воспринимать Люциана Блэкторна. Он для меня — загадка. Даже когда я возвращаюсь к лифту, выполнив то, зачем пришла, я чувствую себя опустошенной. Будто последние двадцать минут я крутилась на одном месте, наблюдая, как с меня слой за слоем сползает кожа. Ненавижу то, что он так на меня действует — словно видит меня насквозь, изучив одну из моих слабостей досконально: мою гордость. Если бы только я знала его слабость. То самое уязвимое место, в которое я могла бы ударить, чтобы узнать, есть ли что-то на другой стороне. Внутри этого человека должно быть сердце. Иначе зачем бы он стал помогать тому, кто для него так мало значит?

Двери лифта открываются, я захожу внутрь, приковав внимание к красному ковролину с узором «пейсли». Только когда они начинают закрываться, я поднимаю глаза и ловлю его ответный взгляд. Глаза дьявола, прожигающие меня насквозь; если бы не толстые серебристые двери, отгородившие его, я бы, наверное, рассыпалась в пепел.

На первом этаже я выхожу, проходя мимо Макаио и Рэнда, которые сопровождают мужчину, которого я никогда раньше не видела в поместье. Темные волосы и такие же темные глаза под густыми бровями, сдвинутыми в хмурой гримасе; он не отводит взгляд, как делают вежливые люди при встрече.

Будто он меня узнает или что-то в этом роде. Я его совершенно не узнаю. Должна ли?

В замешательстве я оборачиваюсь, когда Макаио заводит его в лифт, и когда он снова поворачивается лицом ко мне, его глаза широко распахиваются.

— Стой! — он бросается вперед, но массивный гаваец удерживает его, и двери захлопываются.

В этот момент я задаюсь вопросом: не встретилась ли я только что лицом к лицу с Франко?

Г

ЛАВА

32

Люциан

Выходя из лифта на этаже катакомб, я небрежно потягиваю свой напиток, пока звуки криков эхом разносятся по темному коридору. Я открываю дверь в комнату справа, где Макаио закрывает собой большую часть обзора. Всё, что я вижу из дверного проема, — это пара дрожащих ног, торчащих справа от массивного телохранителя, пока Макаио занят удалением языка Франко согласно моей более ранней просьбе. Потому что лучшие встречи — это те, где говорю я, а придурки слушают.

Я прохожу на другую сторону кресла, получая место в первом ряду для созерцания этой бойни, где Франко лежит в окровавленном месиве на старом стоматологическом кресле; его язык — на серебряном подносе рядом с ним.

Я делаю еще глоток своего напитка и засовываю руку в карман, слушая, как он рыдает, словно ребенок.

— Прошу прощения за поспешность этой встречи, но боюсь, дело было срочным. Я принял решение, что не собираюсь ни возвращать твой груз, ни выслушивать какое-либо дерьмо от твоего дяди. Никто не найдет твоё тело. Ты станешь лишь очередной грудой костей в моей коллекции.

Пока он стонет и корчится в кресле, Макаио берет один из инструментов рядом с собой и вонзает острый на вид предмет ему в бок. Франко выгибается дугой, его голос срывается на крик, прежде чем затихнуть и превратиться в очередной всхлип.

Вид его слез вызывает улыбку, которую я прячу в последнем глотке своего напитка.

— Оказывается, ты был прав, Франко. Я сумасшедший.

Г

ЛАВА

33

Люциан

Восемь лет назад…

Невыносимое хихиканье разносится эхом по коридору, когда я прохожу мимо атриума по пути к отцу, вызвавшему меня к себе. Этот звук раздражает меня так же, как и само присутствие девчонки. Когда я замечаю Амелию, сидящую на одном из стульев рядом с моей матерью, пока они обе, кажется, подрезают цветы, я не могу не задаться вопросом, как долго это еще будет продолжаться. То, что начиналось как приглашение провести с нами неделю, превратилось почти в месяц того, как она и моя мать бегают по этому дому, словно две девчонки-подростка.

Амелия снова бросает на меня кокетливую улыбку, одну из многих за последний месяц, и я отворачиваю голову, чтобы уклониться от нее, и продолжаю идти по коридору к кабинету отца.

Кажется, она всегда там, где я. Будь то бассейн, спортзал, сад или коридоры. Я терпеть не могу, что она повсюду. Вечно флиртует и предлагает вещи, которые, я почти уверен, моя мать не одобрила бы, если бы услышала их.

Конечно, я всегда отказываюсь.

Не знаю, что в ней такого. Она, бесспорно, одна из самых красивых девушек в Темпест-Коув, и все же она меня ничуть не привлекает. Во всяком случае, не с тех пор, как я вынужден проводить каждый день, избегая ее. Я жду, когда мать заведет речь о женитьбе, и вот тогда я проявлю твердость.

Ни за что на свете я не женюсь на Амелии Бойд.

Лифт открывается, и я замедляю шаг, входя в кабинет отца, где он сидит напротив мэра Бойда. Нахмурившись, я не свожу глаз с Бойда, усаживаясь рядом с ним, и перевожу взгляд на отца, чье бесстрастное лицо не дает ни малейшего намека на то, чему посвящена эта встреча.

—

— Здравствуйте.

— Люциан, ты знаешь, что я не из тех, кто ходит вокруг да около, поэтому я просто перейду сразу к сути этой встречи. — мой отец умеет играть на моих нервах своей честностью, и сегодняшний день не станет исключением. — Ты трахал Амелию?

Удар шока пронзает мою грудь, сдавливая легкие, и я подаюсь вперед, кашляя.

— Прости, что? — я стараюсь не смотреть на Бойда, чей пристальный взгляд сейчас практически прожигает дыру в моем виске. Последний раз я прикасался к этой девчонке в ночь моей вечеринки, забившись в чулан для уборочного инвентаря, и с тех пор у меня не возникало желания приближаться к ней. — В смысле, мы баловались. Немного.

— У вас двоих был секс?

— Это... не совсем то... — я тяжело сглатываю и кошусь в сторону, замечая сурово сдвинутые брови и невеселое выражение лица Бойда. — Я бы не назвал это сексом, на самом деле.

— Твою мать, парень. Ты совал в нее свой член? — от вопросов отца мои ладони потеют.

— Пару минут, я полагаю. Да.

Закатив глаза, отец стонет.

— Почему вы меня об этом спрашиваете? — переводя внимание с Бойда, чьи поджатые губы и сжатые кулаки довольно явный признак того, что он хочет меня убить. Отец, который сутулится в кресле, потирает лицо рукой и я не знаю, подготовиться к удару мне или бежать. — Это было полностью по обоюдному согласию. Она хотела этого так же сильно...

— Она беременна, Люциан. — слова отца бьют меня под дых, и я обхватываю живот, когда желчь подступает к горлу.

— Беременна? — я прикрываю вопрос тыльной стороной ладони, пытаясь сдержать рвоту, готовую вырваться наружу. — Я даже не... я был в презервативе. И я никогда...

— Презервативы рвутся. Наверняка твое престижное образование научило тебя хоть чему-то в плане сексуального просвещения. — гнев в голосе Бойда подтверждает то, что я и так подозревал: этот человек, вероятно, попытался бы убить меня, если бы мой отец не сидел сейчас напротив него.

— Вы уверены, что это... — впрочем, я знаю ответ на этот вопрос. Амелия не покидала поместье с ночи вечеринки месяц назад. Как бы ужасно это ни было, я — самый вероятный подозреваемый.

— Да ладно тебе, парень. — мой отец хватает стакан со спиртным на столе перед собой и залпом выпивает то, что осталось. — Если бы эта девчонка сохла по тебе еще сильнее, ее ноги застряли бы в грязи, а из задницы полезли бы корни.

Бойд прочищает горло, расправляя плечи.

— Пожалуйста, имей в виду, что это моя единственная дочь.

— Бойды — католики, как ты знаешь. В их правилах не принято прерывать беременность или залететь вне брака, раз уж на то пошло, — постукивая пальцем по столешнице, отец на мгновение задумчиво смотрит вдаль, словно покусывая губы. — Ты женишься на ней.

Еще один удар под дых. Этот — сильнее, боль от него отдает в грудную клетку.

— Что? Нет. Я не могу.

— У тебя нет выбора, Люциан. Ты сам влип в эту историю.

— Я буду поддерживать её. Я выращу ребенка. Обеспечу так, чтобы он ни в чем не нуждался, но я не могу жениться на ней.

— Но ты можешь её осквернить? Засунуть в нее свою грязь? — Бойд говорит сквозь стиснутые зубы, его гнев разгорается на моих глазах.

— Это так не работает, сын. Мэру Бойду нужно поддерживать репутацию. Как, по-твоему, это будет выглядеть, если его единственная дочь беременна и без мужа?

Мне плевать, как, черт возьми, это выглядит. Это мою жизнь он собирается превратить в не пойми что, и не то чтобы она не имела права голоса в том, что мы делали той ночью.

— Сейчас не семнадцатый век. Женщины постоянно беременеют и рожают детей без замужества.

Раздув щеки, отец издает долгий драматичный выдох.

— Решение принято. Ты женишься на Амелии Бойд.

ГЛАВА34

Исадора

Прошло почти две недели с инцидента с моей матерью и наркодилером. Я писала тете Мидж каждый день, иногда дважды, чтобы узнать, как она. Слышала ли она что-нибудь. Видела ли что-нибудь. Не появилось ли чувства, что он может вернуться. Всё было тихо.

Люциан не сказал мне ни слова с тех пор, как я отважилась ворваться в его кабинет, чтобы поблагодарить его. Иногда мы проходим мимо друг друга в коридоре, но это похоже на два корабля, расходящихся в безмятежном море. Мы не сказали ни единого слова друг-другу. Я ловила его взгляд на себе несколько раз, когда была в саду или играла на пианино, но никогда это не длилось дольше мимолетного мгновения, прежде чем он отводил глаза.

Возможно, я слишком много об этом думала, потому что в последнее время он стал чаще мне сниться. Мрачные сны, о которых я не посмела бы рассказать ни одной живой душе, даже Келси. Те, где он держит меня в плену в этом месте, и я ловлю себя на сомнениях — добрый он или злой. Прошлой ночью я проснулась в поту, задыхаясь, выкрикивая его имя. Унизительно думать, что Джулия могла меня услышать.

Полагаю, меня всегда тянуло к мужчинам постарше, так как я сформировалась гораздо раньше большинства девочек моего возраста. Мальчишки, с которыми я росла, были незрелыми и просто глупыми, вечно лапали. Тискали. Брали без спроса. Взрослые мужчины, как правило, ведут себя со мной иначе. Осторожно, если не сказать с любопытством.

Темный коридор первого этажа встречает меня, когда я выхожу из лифта и направляюсь к столовой. По пути я останавливаюсь у атриума и заглядываю внутрь, где за последние несколько недель подрядчики и строители превратили то, что когда-то было запущенным и заброшенным, в видение чуда и очарования. Здоровые лианы спускаются по позолоченным железным прутьям, переплетенные маленькими белыми огоньками. Свежеокрашенные стены и пышная зелень дают всплеск впечатляющего цвета. Фонари свисают с потолка, как звезды в ночном небе, а полы, отполированные и сияющие, отражают свет сверху. Захватывающе.

Я вхожу в комнату, где нет ни одного работника. Они, должно быть, на обеденном перерыве, поэтому я сажусь за пианино. На подставке для нот прислонено какое-то устройство. Маленькое и неуклюжее, оно напоминает мне рацию. Большая круглая кнопка в центре

Это произведение, которого я раньше не слышала; я закрываю глаза, впитывая каждый удар по клавишам, позволяя музыке окутать мои чувства. Печаль. Тоска. Ноты обретают форму в моей голове, как живое, дышащее существо. Видение рук Люциана, танцующих по белым клавишам и вверх по моим рукам, его кончики пальцев тянутся по моей коже. Я вдыхаю носом и выдыхаю через приоткрытые губы, пока музыка уносит меня обратно в мой самый недавний сон о нем. Я тянусь рукой, чтобы коснуться своих губ, вспоминая ночь, когда он поцеловал меня на крыше, мои глаза всё еще закрыты для всего, кроме сцены, разыгрывающейся под веками.

— Что ты делаешь?

От резкого, угрожающего тона я вздрагиваю, вырываясь из своих раздумий, и лихорадочно пытаюсь выключить устройство, нажимая на первую попавшуюся кнопку, которая останавливает музыку. Мышцы вибрируют, я оборачиваюсь и обнаруживаю Люциана, стоящего напротив меня с блокнотом, прижатым к бедру.

— Скажи мне, что ты ничего не испортила.

— Я... я не портила.

С гримасой, застывшей на лице, он шагает ко мне и выхватывает устройство.

— Я увидела диктофон, лежащий там, и...

— Это «Таскам», — говорит он, осматривая оборудование.

— Что?

— «Таскам». Используется для записи треков.

— Значит, это твоя музыка? — я не могу сдержать изумления в голосе, представляя, что такое прекрасное произведение зародилось в его голове. — Клянусь, я только слушала её.

Плечи его опускаются, он откидывает голову назад, зажмурив глаза, и нажимает кнопку воспроизведения.

«Скажи мне, что ты ничего не испортила». Я... я не портила. Я увидела диктофон, лежащий там, и...Это „Таскам“».

Запись воспроизводит наш разговор. Должно быть, я случайно записала его поверх музыки. Я прижимаю ладонь к лицу, колющие приступы шока пронзают мой живот.

— О, нет.

— Часами я пытался правильно записать этот отрывок. Теперь он пропал. — он машет блокнотом в воздухе. — Сбегал взять что-нибудь, чтобы набросать ноты. — сжав челюсти, он швыряет блокнот на струны пианино под крышкой.

— Люциан, мне так жаль. — раскаяние бьет по мне, сдавливая грудь, словно тяжелый кулак. — Я не хотела его трогать.

— Ты просто не можешь держать свои руки при себе, не так ли? — рычание в его тоне, вероятно, представляет лишь малую часть его гнева. Он бросает «Таскам» на подставку для нот, и когда тот падает на клавиши, выбивая резкую ноту, я вздрагиваю. — Я никогда его не вспомню.

Опустив взгляд, я смотрю на клавиши, и пока отголоски мелодии задерживаются в моей голове, мои глаза сканируют каждое положение моих пальцев. Я вижу их. Я знаю их.

— Я могу.

Всё еще отвернувшись от меня, он не утруждает себя тем, чтобы признать мой ответ. Издав неровный вздох, я кладу пальцы на клавиши и закрываю глаза. С первой ноты я чувствую, как черные ленты танцуют вокруг меня, пока я играю мелодию по памяти. Мягкое прикосновение его рук к моей коже. Тепло его дыхания у моей шеи. Каждый момент песни навечно выжжен его воображаемым соблазном, который вьется вокруг каждого нажатия клавиши. Сон разыгрывается в точности как раньше, каждый взгляд, каждое прикосновение. Вплоть до момента, когда он заканчивается, и я открываю глаза, встречая недоверчивый взгляд Люциана.

— Как ты это сделала? — неверие пылает в его глазах, пропитывая тон его голоса.

— Я сыграла это по памяти.

— Я буквально написал это несколько минут назад. Как ты могла знать ноты?

— Я не знала нот. Я не умею читать музыку.

Нахмурившись еще сильнее, он скрещивает руки.

— Как? Я слышал, как ты играешь Шопена. Листа. Баха.

— Всё по памяти. Но я никогда не учила ноты. — трепет в его взгляде слишком силен, и я ерзаю на банкетке. — Так... ты собираешься стоять там? Или мы будем восстанавливать эти ноты?

Он достает из-под крышки пианино свой блокнот, и я снова кладу руки на клавиши. Весь следующий час он заставляет меня играть небольшие фрагменты мелодии, пока он яростно записывает ноты, фиксируя каждую до единой. Каждый раз, когда я играю, приходят те же образы, из-за чего становится почти невозможно смотреть на него из страха, что он увидит желание, горящее в моих глазах. К тому времени, как мы заканчиваем, я мысленно занималась любовью с Люцианом снова и снова.

Он садится рядом со мной на банкетку, на его губах играет подобие улыбки, пока он смотрит на последнюю страницу с нотами. Для человека такого серьезного, такого сосредоточенного на бизнесе и своей работе, в нем есть некая уязвимость в той гордости, которую он излучает сейчас. Вот оно. Его слабое место, где сталь прогибается под нотами, а тени, которые, кажется, всегда следуют за ним, танцуют по стенам. Под огрубевшей кожей и крепкими костями — вот где прячется его счастье. Я наконец нашла его.

— Спасибо тебе за это.

Сложив руки на коленях, я киваю.

— Это прекрасное произведение. Было бы жаль его потерять.

— Было бы.

— Что ты будешь с ним делать? — я стараюсь не смотреть на его великолепные руки, длинные пальцы и идеально подстриженные ногти, его кожу, слегка тронутую возрастом.

— Ничего.

— Ничего? — должно быть, именно это чувствовал мой школьный учитель, когда я сказала ему, что не планирую продолжать заниматься музыкой. Я не могу допустить того, что Люциан позволит такому прекрасному произведению собирать пыль.

— Я написал его не для того, чтобы что-то с ним делать. Я написал его, чтобы выкинуть его из своей головы.

Какое же это, должно быть, удивительное место — его разум. Мрачное и порочное место, переполненное причудливым и странным, совсем как эта мелодия. Его глаза наконец останавливаются на мне, мягкое янтарное свечение его радужек затмевается тенями.

— Оно напоминает мне о тебе.

Сухость в горле становится очевидной, когда я пытаюсь сглотнуть.

— Чем же?

— Тем, какое оно преследующее. Нежное. Опасное, но при этом почему-то манящее, — именно те слова, которые я бы использовала для описания этой мелодии. — И чертовски раздражающее.

От смешка, вырвавшегося через нос, я закрываю лицо.

— Я раздражаю тебя?

— Постоянно.

Мой смех переходит в созерцательный вздох, когда его губы приковывают мое внимание, убаюкивая меня воспоминанием о том, как я была на

«Что ты делаешь?!» — предупреждение вопит в моей голове. Его бедро вздрагивает под моей ладонью, которую я невольно туда положила.

О боже мой.

Чувство крайнего стыда заливает меня мучительными оттенками красного, когда я отстраняюсь ровно настолько, чтобы увидеть неодобрение, потемневшее в его глазах. Он выхватывает мое запястье из своих коленей, пугая меня, и я задаюсь вопросом, не ударит ли он меня по лицу моей же собственной рукой.

— Ты неправильно понимаешь мои намерения.

— Прости, — щеки горят от унижения, я не могу заставить себя посмотреть на него. — Я думала, ты... В смысле мы... Я думала, ты хотел...

— Ты подросток. Практически ребенок. Я взрослый мужчина. — насмешка в его голосе густая и снисходительная.

— Я не ребенок, — огрызаюсь я, и моя злость отвлекает меня от смущения. — Помнится, раньше у тебя не было проблем с тем, чтобы поцеловать меня.

Глаз дергается, челюсть движется, он смотрит на меня в ответ.

— Пьяная ошибка, как я уже сказал.

Ошибка. Я была ошибкой. Я стараюсь не позволить этому болезненному удару его насмешки проникнуть мне под кожу, но ничего не могу с собой поделать.

— Ты действительно нечто. — ненавижу то, что мой голос срывается на последнем слове, и мне приходится на мгновение отвести взгляд, когда жжение в глазах грозит слезами. — Мы с тобой куда больше похожи, чем ты думаешь, знаешь ли. — вывернув руку, всё еще зажатую в его хватке, я вырываюсь и закатываю рукав рубашки, чтобы показать шрамы на своей руке. — Я тоже знаю, каково это — отталкивать людей.

Он не удостаивает их даже взглядом.

— Ты думаешь, твои маленькие незаметные шрамы делают нас похожими? Ты совсем не похожа на меня, Иса. Ты понятия не имеешь, кто я такой и что я сделал, чтобы заслужить свои шрамы.

— Ты не монстр. И не дьявол, которым тебя все называют. Дьяволы не помогают людям. — под холодными тенями в его глазах лежит искра тепла, настолько тонкая, что я почти сомневаюсь, не воображаю ли я её. — Ты просто одинок. Как и я.

Он издает невеселый смешок.

— Я никогда не был одинок. В этом и проблема обладания деньгами. Всегда есть кто-то, кто их хочет.

— Деньги — это всегда твое оправдание? Потому что моим всегда было то, что они недостаточно умны. Недостаточно зрелы.

Мускул на его челюсти дергается; я представляю, как он перемалывает мои слова зубами.

— Чего ты хочешь, Иса? — он подносит мое запястье к своему лицу, удерживая его там и целуя тонкие белые линии на моей коже. — Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Чтобы ты могла добавить еще один в свою коллекцию?

— Пошел ты. — я дергаю руку назад, но он усиливает хватку. — Тебе не обязательно быть жестоким.

— Обязательно. Это моя природа. Впрочем, ты права. За эти годы я совершил с собой немало садистских вещей. — он проводит большим пальцем по моим шрамам, словно читая их, и та мерцающая теплота возвращается снова. — Но лишать себя чего-то всегда было для меня самым тяжёлым.

Печаль и одиночество в его голосе дергают меня за сердце, и на краткое мгновение я задаюсь вопросом, не его ли это искренность просачивается сквозь сталь. Рука всё еще поднята в воздухе, я разжимаю кулак, чтобы коснуться его лица. Он отшатывается, сбрасывая мою руку, его выражение лица снова становится настороженным и жестким.

Унижение вспыхивает во второй раз, и я вскакиваю с банкетки.

— Забудь. Я просто... Это было глупо.

Сильный рывок за руку притягивает меня к нему, пока мой зад снова не врезается в банкетку. Обхватив мой подбородок ладонью, он держит мое лицо и поглощает мое дыхание в обжигающем поцелуе.

Бабочки взрываются в моем животе, сердце трепещет бесконтрольно, целый зверинец крыльев и победы заперт внутри меня. Голова кружится, мышцы слабеют, и чертовски хорошо, что я сижу, иначе я бы, наверное, грохнулась в обморок. Я тянусь, чтобы за что-нибудь удержаться, и мои кончики пальцев встречают твердые, напряженные мышцы его бицепсов.

Дикое рычание сотрясает его грудь, его пальцы сжимаются крепче, его язык проникает за мои зубы. С нарастающим пылом он целует меня сильнее, и его рука скользит к моему затылку, крепкая хватка там пресекает любую возможность перехватить дыхание.

— Я устал от этих гребаных игр с тобой, — говорит он сквозь зубы.

Теплая ладонь скользит вверх по моему бедру, и когда он заходит за край моей юбки, я ахаю ему в рот. Его прикосновение исчезает, он обрывает поцелуй, оставляя холодную и горькую пустоту между нами. Проведя языком по губам, он смотрит на меня, тяжело дыша и раздувая ноздри. Завороженный взгляд на его лице напоминает мне животное, которое только что почувствовало вкус крови и еще не решило, пощадить или прикончить остальное.

Приковав свой взгляд к его взгляду, я веду его руку вверх по своему бедру и под юбку, мои собственные руки дрожат от страха и возбуждения.

— Всё в порядке, — шепчу я.

Его дыхание учащается, и янтарный цвет его глаз поглощается чернотой расширенных зрачков. При первом же скольжении его кончиков пальцев по влажному хлопку моих трусиков я вижу, как его выражение лица заостряется в знающей ухмылке. Я втягиваю воздух и закрываю глаза, концентрируясь на щекотке у барьера к моей плоти под ним. Я была с мальчиками, меня трогали мальчики, но никогда — такой запретный и недосягаемый мужчина, как Люциан Блэкторн. Экзотическое животное, запертое в клетке. Это как упасть в резервуар, не зная, пожрет ли меня в итоге кружащая рядом акула.

Теплое дыхание касается моей шеи, совсем как в моих снах, пока он водит пальцем вверх и вниз по впадинке, которую он нашел, по этой щели чувствительности. Дрожащий поток воздуха вырывается из моих приоткрытых губ. Я упираюсь одной ладонью в банкетку, извиваясь под его настойчивыми пальцами, и развожу колени, давая ему доступ.

— О, да, — выдыхаю я и закусываю нижнюю губу зубами, пока медный привкус

— Ты — мое проклятие. Держаться от тебя подальше всё равно что пытаться задержать дыхание, когда прилив поднимается. — его слова танцуют в моей голове, глубокий тембр его голоса возбуждает мои чувства. — Я хочу утонуть в тебе.

Я откидываю голову назад, и грубая щетина на его лице, касающаяся моего горла, добавляет восхитительную щекотку, пока он отодвигает мои трусики в сторону, грубее, чем ожидалось, добираясь до голой кожи под ними. Он не суетится в своих движениях, как мальчики моего возраста. Каждое прикосновение намеренно и полно уверенности в том, что после этого я буду горячим, мокрым месивом.

— Ненавижу то, что я мог бы трахать тебя часами и никогда не устать от этого. — он целует меня вдоль края челюсти, и я инстинктивно поворачиваюсь к нему лицом. Его язык скользит по моим губам, он слизывает кровь, которую я пустила, прежде чем запечатать мой рот в собственническом поцелуе. Кончики его пальцев собирают липкую влагу, которую он вызвал между моих бедер, и он распределяет её по моему набухшему клитору, нежно потирая мой чувствительный бугорок, как крошечного питомца, которого он пытается пробудить ото сна. — Всё в тебе бесит меня, — цедит он мне в рот, излучая горячее и опасное напряжение, пока его пальцы работают под моей юбкой.

Я испускаю стон и приподнимаю бедра с банкетки навстречу его безжалостным движениям. В животе всё сворачивается, мышцы напряжены, и рубашка внезапно становится слишком тесной, колючая ткань щекочет мои соски сквозь кружевной бюстгальтер. Отпустив мою шею, он, кажется, замечает твердые выпуклости и проводит кончиком большого пальца по чувствительным соскам. Мучительный всхлип вырывается из моего рта, всё мое тело натянуто, будто под кожей проложены провода.

— То, как твое тело откликается на мое прикосновение. Как струны пианино, когда по ним бьет молоточек. Каждая нота песни, которую я пишу. Песни, которую ты продолжаешь умолять меня сыграть.

В его глазах — гипнотическая тьма, злобная и жаждущая, и я задаюсь вопросом, не так ли это ощущается за мгновение до того, как дьявол забирает душу. Я тяжело дышу в такт его движениям, его пальцы проникают глубже, кружась у моей промокшей киски, создавая аккорды музыки, вылетающие из моих губ. Он еще даже не вошел в меня.

— Ты мне снишься иногда. — хриплая текстура моего голоса отражает мое медленно исчезающее самообладание.

— Что тебе снится, Иса?

— Вот это. То, как... как твои руки на мне.

— Как далеко мы заходим в твоих снах? Я трахаю тебя?

Сама мысль об этом посылает покалывание возбуждения через всё мое нутро, и я не могу ответить ему из страха прозвучать как извращенка, которая фантазировала о нем. Боль между моих бедер нарастает, будто она привязана какой-то невидимой нитью, за которую он тянет ради собственного удовольствия, и вместо ответа я вскрикиваю.

— Конечно, я трахаю тебя. Как я ощущаюсь внутри тебя?

Жар его дыхания на моей коже, прикосновение его пальцев, звук его голоса. Этого слишком много. Слишком много. Мои чувства сейчас перегружены, я теряю контроль.

— Так хорошо. Я не хочу, чтобы это прекращалось.

— Ты хочешь мой палец внутри себя, Иса? Чтобы заполнить эту нежную маленькую дырочку чем-то толстым и теплым? — кончик его неумолимого маленького оружия кружит у моего входа для пущего эффекта, размешивая мокрую липкую влагу на моей коже, и я вцепляюсь рукой в банкетку, отчаянно нуждаясь в том, чтобы что-то сжать. Я бездумно киваю, мое тело потеряно в ощущениях, которые он разжег. Похоть полыхает во мне, костер нужды разгорается в самом центре. Я не могу сидеть смирно. Я не могу пошевелиться. Мое тело в хаосе, ожидая момента, когда он прекратит эти мучения и войдет в меня.

Его мрачный смешок проносится по мне.

— Какая жалость, — говорит он, и в тот момент, когда он убирает пальцы, жар внутри меня превращается в холодную и горькую тоску.

— Что?

Он обхватывает мою челюсть ладонью — той самой рукой, которая мгновением ранее ласкала мой сверхчувствительный клитор, и я чувствую запах возбуждения на его пальцах. Он прижимается своими губами к моим, забирая еще один кусочек меня.

— Я получаю удовольствие от боли. И нет ничего более изысканного, чем боль от лишения себя желаемого. — засунув пальцы себе в рот, он закрывает глаза, словно смакуя мой вкус на своем языке. — Ты слишком молода для меня.

Слишком молода. Слишком бедна. Слишком непопулярна. Я слышала это всю свою жизнь. Причины для отказа. Но от него это почему-то жалит сильнее. Непредсказуемая натура этого человека, этот лед и пламень — этого достаточно, чтобы я закричала от всего того напряжения, которое сжигает меня, как лихорадка. Горечь взрывается во мне.

— Зачем вы вообще прикасались ко мне, если не собирались доводить дело до конца?

Ухмылка овладевает его губами, такая, что мне хочется стереть её с его лица пощечиной.

— Зачем мы утруждаем себя дыханием, когда знаем, что умрем? — поднявшись с банкетки, он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. — Я бы поимел тебя так, как тебя никогда раньше не имели, Иса. Считай это милосердием.

Ощущение, трепещущее в моем животе — это то, с чем я близко знакома, когда дело касается этого человека. Унижение. Мокрая и растрепанная, я почти уверена, что именно поэтому он вообще потрудился прикоснуться ко мне: чтобы показать, что ему не нужно доводить меня до конца, чтобы оставить меня разгоряченной и запыхавшейся от желания к нему, как глупую школьницу, влюбленную в учителя.

— В эти выходные намечается бал-маскарад. Я хочу, чтобы ты сыграла для меня.

Мой разум жаждет цепляться за разговор о том, что произошло между нами, но любопытство, вызванное его просьбой, вырывает меня из этих мыслей.

— На пианино?

— Да. Ты сможешь это сделать? Для меня?

Я хочу отказать ему, точно так же, как он отказал мне, но не могу. Мне стыдно признаться, что мне нравится эта его сторона. Эта дразнящая игра в кошки-мышки между нами. Не знаю почему. Может, я больна, но есть что-то захватывающее в том, чтобы дразнить дьявола.

— Конечно. Всё, что пожелаете.

Он засовывает руки в карманы брюк, уходя всё дальше от темы нас.

— Тебе понадобится что-нибудь надеть. Я распоряжусь, чтобы ты получила то, что тебе понравится. В городе есть бутик. У них записаны данные моей кредитной карты.

Платье.

— Хорошо.

— Что-нибудь элегантное. На этом балу будет много очень влиятельных и важных людей. Оденься соответствующе. — и он выходит из комнаты.

Г

ЛАВА

35

Люциан

Блокнот всё еще зажат у меня под мышкой, я спускаюсь по каменной лестнице к ожидающему автомобилю, где Макаио открывает для меня пассажирскую дверь. Рэнд уже внутри, его переплетенные пальцы выдают нетерпение, когда я опускаюсь на сиденье рядом с ним. Ради возможности подержать свои пальцы в трусиках Исы я ни к кому не спешу. Даже к людям Скарпинато, которые, готов поспорить, будут гореть желанием узнать, куда исчез Франко. Несколько дней назад они запросили встречу со мной — встречу, на которую я поначалу не хотел соглашаться, пока в моей голове не возникла безумная идея.

— Не знаю, как вам удается сохранять такое спокойствие, идя навстречу этим людям. — Рэнд смотрит в пассажирское окно, пока машина на холостом ходу катится по длинной подъездной дорожке.

— Я смотрю на них лишь как на плоть и кости.

— Армия из плоти и костей с таким вооружением, которому позавидовали бы военные.

— Слова — самое могущественное оружие в мире. Наравне с деньгами. А если объединить и то, и другое, ты практически Бог.

Вздохнув, он качает головой.

— Что ж, должен признаться, я умираю от желания узнать, какими словами вы планируете обмениваться во время этой встречи.

— Уверен, что так. И я могу тебя заверить: тебе не о чем беспокоиться в связи с этой встречей.

— Чем больше ты об этом говоришь, тем больше я беспокоюсь.

— Тогда давай не будем об этом говорить. — я провожу рукой по блокноту. Если бы только я мог запечатлить ноты её стонов, я бы объявил эту песню своей и ничьей больше. Этот звук был именно таким, каким я его себе представлял, а в сочетании с этим умоляющим взглядом в её глазах, этого достаточно, чтобы мужчина потерял контроль.

Словно мне нужен был еще один повод быть мучительно заинтригованным этой девчонкой. Она как тяжелое похмелье после долгой ночной попойки, но черт возьми, если это удержит меня от того, чтобы снова схватиться за бутылку. Одного глотка пока достаточно, в то время как совесть вовсю колотит меня по голове за попытку развратить невинного подростка.

Путь на машине и пароме до ресторана в Бостоне, где Скарпинато назначили встречу, занимает более двух часов. Не сомневаюсь, что там будет полно их людей, ждущих момента, когда они смогут открыть по мне огонь. Но всё это дерьмо о том, что семья — самое важное в мафии, — это просто дерьмо. Правда в том, что они уже много лет как утратили значимость, и их численность сокращается. В наши дни им пришлось бы трахать собственных сестер, чтобы сохранить чистоту крови. Если не я, то какой-нибудь другой придурок пришел бы и заставил Франко замолчать, потому что нельзя разгуливать с таким огромным ртом, чтобы кто-то не захотел засунуть в него дуло пистолета.

Поправив пиджак, я вхожу в тускло освещенный ресторан, который выглядит как двухмерная подделка под Тоскану с нарисованными арочными дверными проемами и навесами на кирпичных стенах. Выйдя через заднюю дверь на террасу, я нахожу Винсента и Стефано, дядю и кузена Франко, сидящих за столом в глубине. Стефано, тот, что помоложе, напоминает мне темноглазого Рэя Лиотту со своими черными волосами и ямочками на щеках; он машет мне рукой, подзывая.

— Ну, началось, — говорит Рэнд рядом со мной, и нервная дрожь в его голосе вызывает у меня улыбку.

В стороне, позади Скарпинато, стоят двое коренастых мужчин — телохранители, судя по их напряженным и настороженным позам, — которые убивают взглядом Макаио, пока мы приближаемся.

— Джентльмены, — говорю я, садясь напротив них рядом с Рэндом, в то время как Макаио стоит в стороне за моей спиной, взглядом убивая тех мужчин в ответ.

Обычно они предлагают объятия и рукопожатие, но я не дал им такой возможности, из-за чего, как я полагаю, Винсент смотрит на меня так, будто я пытался облапать его под столом или что-то в этом роде.

— Давно не виделись, Люциан. Как ты? — спрашивает Стефано, ничуть не заботясь об этикете. В этом проблема нового поколения — им просто на всё плевать.

— Превосходно.

— Жаль слышать о твоем отце. Он был хорошим парнем.

— Да, ну, когда Всевышний говорит, что время пришло...

Я наблюдаю, как они оба крестятся, прежде чем поцеловать распятия, свисающие на цепях у них на шеях. Это невероятно. Религиозные обязательства заставляют их проявлять уважение к человеку, которого они замышляли убить как минимум однажды. Как бы мой отец ни старался сохранять с ними мир на протяжении всей жизни, никто не идеален. Мне почти хочется повторить это еще раз, чтобы посмотреть, повторят ли они ритуал.

Стефано подается вперед и кладет локти на стол.

— Мы вызвали тебя на эту встречу, чтобы обсудить статус нашего соглашения.

— О каком именно мы говорим? О грузе, который я задержал? Или о будущих поставках, которые я отказываюсь осуществлять?

Рэнд прочищает горло рядом со мной, вероятно, с трудом сдерживая поток мочи прямо сейчас.

Неискренняя улыбка растягивает губы Стефано, и он откидывается на спинку стула, закинув локоть на сиденье.

— Видишь ли, так не пойдет. У нас давняя история с твоей компанией. Контракт.

— Если вы любезно предъявите контракт, я с удовольствием обсужу его условия.

— Это устный контракт, придурок. Между нашими дедами.

— Оба из которых сейчас гниют в земле,придурок. — встреча началась отлично. Я практически слышу, как хрупкие нити терпения Стефано лопаются внутри его головы.

Раздув ноздри, он подергивает челюстью от раздражения.

— У нас есть поставщики, которые хотят переправить чертову уйму товара.

— Фантастика. Полагаю, вы не окажетесь в убытке, найдя замену, чтобы переправить его для вас.

Резко подавшись вперед, он хлопает кулаком по столу, как рассерженный ребенок, и при движении Макаио рядом со мной двое телохранителей за спиной Стефано тянутся за спину за тем, что, как я полагаю, является пистолетами.

— Я должен стереть эту самодовольную гребаную улыбку с твоего лица!

Всё

— Поосторожнее. Мне бы не хотелось, чтобы товар стоимостью более миллиона долларов превратился в корм для рыб.

Расправив плечи, он делает долгий выдох и поднимает руку, давая своим людям знак отступить.

— Ты занимаешься этим долгое время. С чего вдруг такая перемена в убеждениях?

Когда я достаю портсигар из внутреннего кармана пальто, его люди снова дергаются, но я поднимаю портсигар, чтобы они видели, открываю его и достаю одну из своих сигарет. Макаио уже держит зажженную Zippo рядом со мной, и я наклоняюсь, чтобы прикурить.

— Я чертовски ненавижу свою работу. Ненавижу. Свою. Работу. Если бы мне не приходилось разбираться со всеми дерьмовыми недоделками моего отца, я бы купил лодку и плавал вокруг света, трахая каждую женщину в каждом порту, пока не сдох бы от какой-нибудь бушующей венерической болезни. Вы — первая из многих недоделок.

— О чем ты говоришь? Ты собираешься... продать гребаную компанию?

— Именно об этом я и говорю. Я что, похож на человека, который планирует принести в свет наследника? — с пожатием плеч я делаю еще одну затяжку. — Это рано или поздно случится, если только ключ к вечной жизни вдруг не появится в виде ежедневных суппозиториев и клея для зубных протезов.

— Ты не можешь этого сделать. Мы были партнерами долгое время. Нельзя просто так бросить деловое партнерство.

— Я верю, что шансы человека в конце концов его настигают, Стефано. Мы занимаемся этим долго. И в какой-то момент кто-то догадается о том, что я перевожу крупные партии грузов для мафии. Это будет очень плохо. И мои мечты о плавании и сексе? Исчезнут, как проститутка, когда кончается метамфетамин.

Рядом со Стефано сидит Винсент, потирая пальцы друг о друга; резкие выдохи из его носа напоминают мне быка, видящего красный цвет.

— Что ты предлагаешь?

— Я рад, что вы спросили. — я наклоняюсь вперед, чтобы стряхнуть пепел сигареты в напиток Стефано. — Я передам ваш груз и, в качестве любезности, откажусь от обычной доли. Чтобы почтить устный контракт моего деда с вашим дедом, который, давайте будем честными, с учетом растущей инфляции, в те времена, вероятно, составлял сущие гроши, я выкуплю ваше соглашение за три миллиона авансом и еще три миллиона, когда бизнес будет продан. — я ловлю быстрый обмен взглядами между Стефано и Винсентом, когда снова откидываюсь на сиденье.

— Как скоро? — Винсент тоже тянется к пачке сигарет на столе перед ним и закуривает.

— Я велю Рэнду немедленно подготовить документы. — я наклоняюсь вперед, чтобы бросить окурок в напиток Стефано, поймав ответный свирепый взгляд. — Предоставьте номер счета для перевода средств. Ваш груз будет в порту уже завтра утром.

— А как насчет наших поставщиков?

Потирая челюсть рукой, я вдыхаю дурманящий запах Исы, всё еще цепляющийся за мои пальцы.

— Я предоставлю название более мелкой конторы. Боюсь, это лучшее, что я могу сделать.

— Ты выполнишь это... и мы снова будем в хороших отношениях. — Винсент щурится, делая очередную затяжку, и указывает на меня пальцем. — Слово мужчины — золото.

— И я человек слова. Теперь, если вы извините меня, джентльмены, мне пора выбирать лодки. — я поднимаюсь со своего места, и Стефано подается вперед.

— Еще кое-что. Мы ничего не слышали от Франко уже несколько недель. Насколько я понимаю, он контактировал с тобой незадолго до своего исчезновения. Ты случайно ничего об этом не знаешь?

Поджав губы, я снова опускаюсь на сиденье и кладу руки на стол.

— Вообще-то, знаю. Так случилось, что я его убил.

Медленное движение бровей Стефано вниз, должно быть, отражает медленное осознание того, что моя репутация — это всё, что о ней говорят, плюс лишняя порция безумия.

— Какого хера? Ты что, гребаный псих? Скажи мне, что ты сейчас, блядь, шутишь, потому что не может быть, чтобы человек пришел на территорию другого человека, сел за его стол и признался в убийстве его родственника. Ты совсем лишился рассудка.

— Вероятно, я немного нестабилен. Но это не совсем моё оправдание. Правда в том, что это должно было рано или поздно случиться. И позволю себе добавить: Франко угрожал мне от вашего имени. Уверен, что я не первый такой.

Когда Стефано порывается вперед, Винсент кладет руку на руку сына, чтобы успокоить его.

— Что ты сделал?

— Сначала вырезал ему язык.

— Я должен велеть своим людям пристрелить тебя прямо там, где ты сидишь, сумасшедший кусок дерьма.

Я бы не удивился, если бы Стефано открыл рот и выпустил облако пыли — так сильно он скрежещет зубами.

— Полагаю, вам придется спросить себя: стоил ли живой Франко почти семи миллионов долларов?

Стефано захлопывает рот, вращая головой на плечах в жалкой попытке унять гнев.

— Ты прав. Он был обречен влипнуть в неприятности. Если не из-за тебя, так из-за кого-то другого. — Винсент делает еще одну затяжку и выдыхает дым в сторону. — У маленького засранца был рот размером с Массачусетс.

Стефано резко переводит взгляд на Винсента.

— Пап. Он был семьей.

Винсент пренебрежительно машет рукой.

— Сын моего брата. Наполовину ирландец.

Как я и сказал, вот вам и семья. Я мог бы, вероятно, предложить половину этой суммы, и они нашли бы причину, почему Франко не стоил ответного удара.

— Всё, что я могу сказать: если завтра утром этого груза не будет в порту, разверзнется настоящий ад. — У Стефано забавная манера вести переговоры, напоминает питбуля со вставной челюстью. Если бы не поводок его отца, его бы уже усыпили.

Ад не разверзнется. Не тогда, когда я уже управляю и кораблем, и командой.

Я снова поднимаюсь из-за стола и отступаю в сторону, чтобы выпустить Рэнда. Уверен, этот парень после такой встречи в одном вдохе от инсульта.

— Я сказал, что я сумасшедший. Я не говорил, что я тупой. Мы договорились, джентльмены? — протянув руку к нему, я жду, пока Стефано пожмет её. Первым мою руку пожимает Винсент, а Стефано неохотно следует его примеру.

— Честность — редкое, если не глупое качество для мужчины, Люциан, — говорит Винсент.

— И это, черт возьми, правда.

***

— Мастер Блэкторн, я не знаю, гений вы или абсолютно лишились рассудка. — Рэнд сидит рядом со мной, потирая лоб. — Я

Я издаю смешок, но пока я смотрю в окно, мои мысли заняты вовсе не Скарпинато. Они зациклены на девятнадцатилетней девчонке, чьи подтянутые бедра каким-то образом вытеснили все остальные мысли из моей головы.

— Не думаю, что даже у вашего отца, при всей его смелости, хватило бы духу признаться в убийстве кого-то из Скарпинато. Он бы об этом и не помыслил.

Мой отец позволял себе накапливать то, что я называю вражеским долгом. Слишком много одолжений, которые в сумме дают слишком много потенциальных врагов.

— Он никогда не был любителем риска.

— У вас определенно более безрассудный подход к переговорам, но я восхищаюсь вашей дерзостью.

— Если бы я не признался в убийстве Франко, они бы рано или поздно начали вынюхивать. Вы видели обвинение, написанное на их лицах, когда мы только сели за стол. Я практически чувствовал его запах от Стефано.

— Почти уверен, босс, что это был запах соуса для спагетти. — Макаио посмеивается с переднего сиденья, и я не могу не разделить его веселье. В конце концов, не каждый день мужчине выпадает шанс испытать терпение мафии.

— Как бы то ни было, теперь они знают, что я человек, которому нечего скрывать.

— Что ж, определенно приятно знать, что мне не придется спать с пистолетом под подушкой.

— Погоди. Ты обычно не спишь с пистолетом под подушкой? — Макаио хмуро смотрит на нас через зеркало заднего вида. — Кто не спит с пистолетом под подушкой? Я сплю. А вы, босс?

— Всегда.

Рэнд презрительно кривится и снова отворачивается к пассажирскому окну.

— Ну, сомневаюсь, что кто-то из вас спит в подгузниках для взрослых, так что счет равный.

ГЛАВА 36

Люциан

Восемь лет назад…

Я залпом осушаю бокал шампанского и подаю знак официанту принести еще один, пока мой приятель Себастьян изо всех сил пытается склеить дерьмовую речь шафера. Единственный раз, когда он видел невесту — это на вечеринке в честь моего выпуска, и тогда она его отшила, так что надо отдать ему должное: он хотя бы не выставляет ее полной стервой.

— И я желаю вам долгой и счастливой совместной жизни. Будьте здоровы!

Под его официальный тост я осушаю свой четвертый бокал. Такими темпами я буду слишком в хлам для первого танца. Может, кто-нибудь другой заменит меня.

Я замечаю отца, стоящего в стороне с мэром Бойдом, — оба хохочут. Понятно, почему Бойд в восторге: он породнился с властью и богатством. Но я так и не понял, какой навар тут моему отцу, помимо того, что он привязал меня руками и ногами к семейной жизни. Наверное, это и есть единственный профит, но я достаточно долго знаю своего отца, чтобы понимать: он не делает ничего, что не приносило бы выгоду лично ему.

— Красиво, правда? — Амелия садится рядом. Почти весь вечер она молчала, не считая шаблонных клятв, которые мы оба зазубрили утром. — Твоя мать отлично поработала надорганизацией.

В её тоне слышится нотка неприязни, хотя и едва уловимая — она достаточно хитра, чтобы прятать презрение под слоями изысканного этикета.

— Уверен, она просто кому-то заплатила, чтобы те разобрались с деталями.

Это укол по её самолюбию, но я слишком пьян, чтобы мне было не плевать.

— Ты думал о медовом месяце? — она отпивает глоток воды, и я полагаю, что каждый на этом цирковом представлении уже в курсе, что она залетела, раз она не пьет.

— А какой смысл? Ты ведь уже носишь моего ребенка, не так ли?

Вздрагивание её ресниц выдает безразличие, которое она тщетно пытается удержать на лице, словно маску, которая ей мала.

— Я понимаю, что никто из нас не выбрал бы такой сценарий. Но ты мог бы хотя бы притвориться, что тебе приятен этот вечер.

Я поднимаю очередной бокал шампанского.

— Я как раз над этим работаю.

Вечер тянется, я кое-как прохожу через первый танец и нелепое разрезание торта, сваливая прежде, чем у нее появится шанс размазать торт за двадцать тысяч долларов, заказанный матерью, по моему лицу. К моменту, когда всё заканчивается, я чувствую себя так, будто меня весь вечер подвешивали за трусы с голой задницей.

Пока музыка грохочет в атриуме, я выбираюсь в коридор, в моей голове плещется как минимум три бутылки шампанского.

— Люциан.

Голос Амелии звучит как скрежет тонкого фарфора по битому стеклу. Хочется выковырять этот звук из черепа.

— Люциан, подожди.

На нетвердых ногах я замираю на полпути, пока она бежит за мной. Только потому, что она — беременная невеста этого вечера, я уделяю ей время.

— Я помогу тебе дойти до нашей постели.

—Нашейпостели? Нет. Никакой «нашей постели» не существует. Ты спишь всвоейкровати. Я сплю всвоей.

В её глазах стоят слезы, когда она отворачивается.

— Для меня это тоже стало сюрпризом. Я не планировала заманивать тебя в ловушку.

— Тогда какого хрена мой отец узнал об этом раньше меня? А? Какого хрена твой отец узнал об этом раньше меня?

— Я поступила неправильно, не сказав тебе сразу. Должна была. Мне жаль.

— Тебе жаль? Единственное, о чем жалею я — это о том, что вообще сунул в тебя свой член.

И именно в этот момент я замечаю, что музыка стихла. Я оборачиваюсь и вижу толпу гостей, стоящих на выходе из атриума. Тяжелый алкогольный туман притупляет вспышку раздражения, вспыхнувшую внутри.

Амелия разражается рыданиями и убегает по коридору.

И я снова стою здесь, выглядя последним мудаком.

ГЛАВА 37

Исадора

Наши дни…

Я смотрю в зеркало, пока Джулия закалывает последний локон зажимом, украшенным кристаллами. Мои волосы спадают на плечи длинными ленивыми волнами, сияя от средств, которые она использовала для блеска. Поскольку я никогда не ходила на выпускной или школьные танцы, у меня не было возможности так наряжаться — не считая тех нескольких свадеб, на которые меня затаскивала тётя Мидж. Но причёску мне обычно делала она сама, и всё, что я могу сказать о её стараниях: она честно пыталась.

Это платье не из тех, что я выбрала бы сама. Длинное, чёрное, в стиле «вамп», оно облегает мои изгибы и расширяется ниже колен. Непристойный разрез сбоку кажется почти слишком дерзким, но женщина в бутике настаивала,

— Боже мой, Иса. Ты выглядишь как богиня тьмы. — серьёзное выражение лица Джулии противоречит трепету в её словах. Я бы приняла это за ревность из-за того, что её не пригласили на маскарад, но она не стала бы так возиться со мной, если бы это было правдой. Да и по тому, что я успела узнать о её характере, это на неё не похоже.

— Всё в порядке?

В зеркальном отражении она хмурится, а затем отводит взгляд, заставляя меня обернуться.

— Джулия?

— Тебе нужно быть осторожной с этими мужчинами сегодня. Они не те, кем кажутся. — прежде чем я успеваю расспросить её подробнее, она пересекает комнату, берет приготовленные для меня туфли и, вернувшись, опускается на пол у моих ног. — Я не знаю, зачем он попросил тебя об этом.

— Что именно в них тебя так беспокоит?

Приподняв подол платья, она надевает на мою ногу чёрную шпильку, которая садится идеально, затем вторую, и снова выпрямляется.

— Это не просто случайные гости, которых он пригласил. Они очень влиятельны.

Я вспоминаю недавний комментарий Люциана о том, что эти люди важны. Я полагаю, что в это место приходит и уходит много важных персон, так почему же именно эти вызывают у неё такую нервозность?

— Я буду вести себя прилежно. — улыбнувшись, я делаю шаг к ванной, чтобы промокнуть эту вызывающую помаду, но чувствую крепкую хватку на своём локте.

— Дело не в этом, Иса. Эти люди… опасны. — в её глазах промелькнуло раскаяние, и в этот момент я поняла, что она старается не сболтнуть лишнего.

— Насколько опасны?

— Я не могу многого сказать. Не скажу, так что не спрашивай. Но держись рядом с Люцианом. И если кто-то из этих мужчин попытается сделать тебе предложение… скажи ему, что твой долг — перед Люцианом.

— Что?

— Поверь мне. — Её пальцы сжимают мою руку, подчеркивая срочность в её глазах.

— Это та самая история с тайной группой, о которой ты говорила мне раньше?

— Да. И больше никаких вопросов.

— Только один. Пожалуйста. Зачем ты так старалась, создавая этот образ, если мне нужно избегать лишнего внимания?

— Потому что Люциан потребовал, чтобы я помогла тебе выглядеть элегантно этим вечером. Но боюсь, даже он не ожидал, что ты будешь выглядеть вот так.

— Как именно?

— Как корм для акул.

***

Мне приходится напоминать себе не тискать подол платья; я стою перед дверью в атриум, ладони потеют и дрожат, а гул голосов с той стороны говорит о том, что зал полон.

Мимо проходит пара, рука об руку, в масках и вечерних нарядах, которые, как я полагаю, стоят столько же, сколько и это платье, которое женщина в бутике настояла записать на кредитную карту Люциана. Взгляд мужчины сквозь прорези маски задерживается на мне еще долго после того, как они проходят мимо, заставляя меня отвернуться, когда я вспоминаю предупреждение Джулии.

Проклятое платье. Консультант, как она себя называла, и слушать не хотела моих возражений, когда я настаивала на чем-то менее броском и… сексуальном. Я уверена, что оно было самым дорогим в магазине, так как Люциан, судя по всему, велел ей не скупиться еще до моего прихода.

Даже Макаио неловко переступил с ноги на ногу, когда я вышла из примерочной в этом наряде.

— Дыши, Иса. —это просто люди. Человеческие существа, которые сегодня в какой-то момент сидели на унитазе с таким же непарадным видом, как и все остальные. У тёти Мидж была поговорка о надменных туристах, которых она иногда встречала в «Шоуле»: «Они гадят в туалетах так же, как и мы». Грубо, но это всегда помогало мне взглянуть на вещи реально. Тетя Мидж была в этом мастер — она никогда не позволяла другим заставлять её чувствовать себя неполноценной.

— Иса? Это ты? — услышав голос Рэнда, я вскидываю глаза и вижу, как он приближается в чёрном смокинге; замечаю, как округляются его глаза за маской. — О, боже. Ты выглядишь… потрясающе. Почему ты стоишь здесь? Мастер Блэкторн просил тебя сыграть на пианино сегодня вечером, не так ли?

— Да. Я просто… пытаюсь успокоить нервы.

— Ну же, пойдём. Уверен, он очень хочет убедиться, что ты не отказалась от своего обещания. — он подставляет мне локоть и кивает. — Позволишь?

— Конечно. — взяв его под руку, я делаю еще один глубокий вдох и вхожу в атриум вслед за парой, прошедшей мимо мгновение назад.

Дыхание перехватывает в горле, когда я осознаю красоту этого зала. Свет приглушен настолько, что сотни зажженных свечей создают мягкое мерцание и сияние. Разнокалиберные фонари над головой кажутся падающими звездами на ночном небе, а огоньки, вплетенные в лианы, лишь добавляют атмосферности. С изогнутых стальных балок свисают конструкции, похожие на птичьи клетки, хотя трудно разобрать, что внутри них. По всему залу на пьедесталах стоят еще несколько клеток, и, хотя я чувствую в них какое-то движение, я не могу понять, кто там.

Образуется небольшая очередь — Макаио проводит металлоискателем по каждому гостю, прежде чем проверить то, что, должно быть, является приглашением, и пропустить внутрь.

Мужчина перед нами вытягивает шею, оглядываясь на меня, и я замечаю, как уголки его губ приподнимаются в улыбке — при виде этого я отворачиваюсь, чтобы избежать зрительного контакта. К счастью, маски довольно неплохо скрывают личности. Если бы не голос, я бы никогда не узнала Рэнда в коридоре.

Вскоре мы доходим до Макаио, который жестом приглашает нас войти.

— Мистер Блэкторн хотел бы, чтобы ты начала играть примерно через двадцать минут. В это время у оркестра запланирован перерыв. — как только Рэнд произносит это, я замечаю музыку сквозь гул смеха и разговоров. В глубине зала установлена сцена, где сидит небольшой оркестр, а рядом с ними — пианино, на котором предстоит играть мне.

— Поняла. — пейзаж продолжает притягивать мой взгляд; теперь, когда я внутри, я вижу, что потолок сделан так, будто сверху колышется пламя. Я всё ещё не могу разобрать, что в

Сгорая от любопытства, я пересекаю зал, игнорируя нежелательные взгляды прохожих — и мужчин, и женщин, — и направляюсь к одной из красивых позолоченных клеток. Только подойдя вплотную, я наконец различаю темных существ, порхающих внутри. Судя по виду, это крупные мотыльки, а на их спинках — странный рисунок, напоминающий череп.

— Acherontia atropos.

Глубокий, насыщенный звук у самого уха заставляет мое сердце затрепетать, подражая взмахам крыльев мотыльков о прутья клетки. Кровь закипает, а воздух будто становится разреженным. Я оборачиваюсь и вижу высокую статную фигуру, обходящую клетку с другой стороны.

В полумаске, в идеально сшитом черном парчовом камзоле поверх серого жилета и белой рубашки, Люциан выглядит одновременно прекрасным и дьявольски порочным, словно сошедшим со страниц готического романа.

— Названа в честь Ахерона, реки боли и печалей, и Атропос, старшей из трех мойр, перерезающей нить жизни. Более известна как мертвая голова, — продолжает он, и мои щеки вспыхивают при виде него. Маска полностью закрывает шрамированную половину его лица, оставляя открытой только его слишком красивую сторону. — Раньше верили, что они дурное предзнаменование. — он проводит пальцами по внешней стороне клетки. — Два мотылька были обнаружены в опочивальне безумного короля Георга III во время приступа психоза. Говорят, непрекращающийся писк, который они издавали, терзал его ослабленный разум.

— И ты держишь их в красивых клетках, как домашних питомцев.

— Я ценю вещи, которых другие склонны бояться и отвергать как нечто злое.

Отступив в сторону, он берет одну из свечей из группы на ближайшем столе и подносит её к клетке. Мотыльки начинают метаться и карабкаться по прутьям к мерцающему свету.

— Завораживает, не так ли? — спрашивает он, держа свечу ровно на таком расстоянии, чтобы не повредить насекомым. — То, как они тянутся к мучению. К смерти. Роковое влечение.

— Разве можно их винить? Огонь теплый и манящий.

— Как трагично — жаждать именно того, что может тебя уничтожить. Если бы я открыл эту клетку, мы бы увидели, как они сгорают заживо.

— Это… жутко, если преподносить это так.

Повернувшись, он ставит свечу обратно и переключает внимание на меня.

— Ты сама выбрала это платье? — за блеском восхищения в его глазах кроется тень раздражения, которая звучит и в его голосе.

— Тебе не нравится?

— Все смотрят на тебя.

Через плечо я замечаю на себе несколько взглядов, один из которых принадлежит мужчине, за которым я вошла.

— Тебя это беспокоит.

— Да. — он обходит клетку и встает рядом со мной; дрожь пробегает по моей спине, когда его губы едва касаются моего уха. Внутри меня расцветает жар, платье внезапно кажется слишком горячим и тесным. — Кажется, будто они хотят сожрать тебя заживо. Или, возможно, всё наоборот, как те мотыльки и свеча.

Я поворачиваюсь ровно настолько, чтобы наши губы почти соприкоснулись.

— Ты тоже на меня смотрел.

Сверкающие янтарные глаза опускаются к платью и возвращаются к моему лицу.

— Если бы я заподозрил, что хоть один из этих ублюдков думает о том же, о чем думал я, когда впервые увидел тебя, я бы убил их всех.

— Я слишком молода для тебя, помнишь?

— Да, — нежное касание его костяшек пальцев по краю моей шеи заставляет мое сердце бешено колотиться. — И слишком соблазнительна.

— Какая же это, должно быть, пытка.

— Ты даже не представляешь. Особенно учитывая, как ослепительно ты выглядишь сегодня.

— Тогда зачем подвергать себя этому? — я обвожу взглядом зал, где немало более откровенно одетых женщин, скорее всего, нанятых для развлечения тех, кто пришел один.

— Кажется, здесь полно женщин твоего возраста. Зачем тебе вообще возиться со мной?

— Я и сам задаю себе этот вопрос. Почему-то, чем больше я стараюсь держаться подальше, тем сильнее не могу. В этом и заключается трагедия. Неумолимая тяга к пламени.

— Для безжалостного бизнесмена это ужасно недисциплинированно с твоей стороны.

— Безжалостного — это точно. И любопытного до чертиков.

— Какого рода любопытство терзает разум дьявола?

Глубокий бархатный смех задевает какой-то нерв внутри меня, маска подчеркивает неземную красоту улыбки, от которой по коже бегут мурашки. Встав позади меня, спиной к толпе, он прижимается своей твердой грудью к моей спине, снова напоминая о своих размерах. Каждая клеточка моего тела вспыхивает, когда он ведет рукой вниз по моей руке и переплетает свои пальцы с моими — сила его рук ощущается вокруг моих более хрупких костей. Когда его маска касается моей шеи, я запрокидываю голову, давая ему полный доступ.

— Что бы я только не отдал за то, чтобы снять с тебя это платье. Медленно.

— Они смотрят на нас, не так ли?

— Я подошел к тебе намеренно, Иса. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то совершил ошибку, решив, что ты — легкая добыча.

— Включая тебя.

— Особенно меня.

Желание закипает в моей крови, когда его губы прижимаются к пульсирующей вене на моей шее.

— Ты самый непонятный человек из всех, кого я встречала.

— А ты — самая неотразимая. — он покрывает поцелуями мою шею до самого уха, слегка прикусывает мочку, и я сжимаю его пальцы.

— Я уже дала тебе «зеленый свет». Что еще тебе нужно?

— В том-то и дело. То, чего я хочу, и то, что мне нужно — это два края одного лезвия. — всё ещё прижимаясь к моей склоненной голове, он проводит языком по краю моего уха. — Я хочу, чтобы ты сказала мне, если кто-то из этих мужчин сделает тебе предложение сегодня вечером. Ты понимаешь?

— Почему? Что это будет значить, если сделают?

— Это моя забота, не твоя.

— А если я приму его?

Его пальцы сильнее сжимают мои, и он делает резкий выдох мне в шею.

— Это тоже будет моей заботой.

Я ненавижу то, что я как воск в руках этого человека. Что достаточно нескольких поэтичных слов и искусного прикосновения губ, чтобы я начала тяжело дышать, как преданный щенок.

— Я хотела спросить. Ты мог нанять кого угодно играть для тебя сегодня. Почему я?

— Любой другой не был бы и вполовину так завораживающе прекрасен в процессе, как ты. — потянув за руку, он ведет меня прочь от клетки к пианино.

Пальцы касаются клавиш, я выдыхаю дрожащий вдох и закрываю глаза. Первые ноты Ноктюрна опус 9 № 2 эхом разлетаются по залу. Некоторые гости собрались вокруг рояля. Другие продолжают свои беседы, но я не перестаю играть.

Сквозь толпу я нахожу взглядом Люциана: он стоит в кругу мужчин и смотрит на меня поверх края своего бокала. Самый красивый и пугающий из всех, даже несмотря на маску, скрывающую половину лица. Он остается прикованным ко мне взглядом, пока мужчины наклоняются к нему, явно о чем-то болтая, но он их игнорирует.

Напряжение в его глазах слишком велико, и мне приходится отвести взгляд, боясь сбиться в выбранной мелодии. Еще один мимолетный взгляд — и я вижу, что он не сдался так легко. Его взор неподвижен. Один из стоящих рядом мужчин хлопает его по груди, заливаясь смехом. На это больно и неловко смотреть: Люциан отпивает из бокала, даже не пытаясь разделить чужое веселье.

То, как он наблюдает за мной — будто мы единственные в этой комнате, — заставляет меня гадать, что бы он сделал прямо сейчас, будь это правдой.

Следующий час я играю песни, которые знаю лучше всего, а когда дохожу до последней ноты заключительной композиции, я оглядываю зал и замечаю, что Люциан исчез. Почти без паузы я начинаю играть мелодию, которую сочинил он. Ту самую, которую я помогла ему запечатлеть в блокноте. Закрыв глаза, я позволяю его нотам течь сквозь мое сознание, представляя его блуждающие руки, и когда заканчиваю, слушатели аплодируют, а я поднимаюсь с банкетки. Окидывая взглядом толпу, я снова ищу Люциана, пока оркестранты возвращаются на свои места.

— Я заметил, что вы ни разу не перевернули страницу с нотами. — голос заставляет меня резко обернуться. Позади стоит седовласый мужчина в маске и классическом смокинге; он приподнимает маску ровно настолько, чтобы я узнала мэра Бойда.

Его замечание вызывает у меня улыбку.

— Странный талант.

Он наклоняется ближе, держа руки сцепленными перед собой.

— Я думаю, вы хотели сказать «неординарный». Никогда нельзя принижать дары, которыми наделяет нас Бог.

Вспыхнув от неловкости из-за его комплиментов, я киваю.

— Это правда. — я снова ищу в толпе самое красивое лицо, но не нахожу никого знакомого, кроме человека рядом.

— Вы кого-то ищете?

Слова Джулии о том, что нужно держаться поближе к Люциану, снова всплывают в памяти, но я уже встречала мэра Бойда раньше, и он вряд ли казался опасным. Мои пальцы нервно теребят ткань платья от неловкости общения с отцом покойной жены Люциана, в то время как всего несколько мгновений назад я представляла, как его бывший зять срывает с меня платье.

— Я просто… нет. Никого конкретного.

— Ах. Будь я на двадцать лет моложе и будь у меня под руку такая ослепительная красавица, как вы, я бы точно не выпускал вас из виду надолго.

Наверняка он забыл, что мне всего девятнадцать. Если он так стар, как я думаю, то даже двадцать лет назад он был бы вдвое старше меня. И снова — какой неловкий разговор с этим человеком.

Тему определенно пора менять, потому что, если мои щеки станут еще краснее, кто-нибудь подумает, что он меня ударил.

— Прошу прощения, что не предупредила вас о состоянии миссис Блэкторн в прошлый раз, когда вы здесь были.

— Я не осознавал, что Лаура так сильно сдала за последние несколько лет. Жаль видеть ее такой. Она всегда была такой яркой и смелой женщиной.

— Я работаю с ней совсем недолго, но могу себе представить. Должно быть, она была выдающейся личностью.

— О да. Она так хорошо относилась к моей Амелии. — первый трепет его губ заставляет мой желудок сжаться: в его глазах блестят слезы. — Моя милая, милая девочка. — он поднимает маску, достает платок из кармана смокинга и промакивает глаза. — Простите. Я не думаю, что отец когда-либо сможет пережить потерю ребенка.

— Все в порядке. Я понимаю. — на самом деле я ничего не понимаю, но это всё, что я могу ему сказать.

— Знаю, это может прозвучать странно, но… могу я вас обнять?

Всё мое тело замирает от его просьбы, и я официально и окончательно теряю дар речи.

— Э-э. Ну… конечно, полагаю.

Без секундного колебания он подается вперед, обхватывая меня руками и притягивая для объятия. Сжатая в его крепких тисках, прижатая грудью к его груди, я стою неподвижно, а прерывистые всхлипы у моего уха лишь усиливают дискомфорт и тревогу, пульсирующие во мне. Только тогда я понимаю, что держу руки на расстоянии, не зная, куда их деть.

— Я просто так сильно по ней скучаю. — он шевелится, прижимаясь ко мне сильнее, моя грудь трется о его грудь, и я содрогаюсь от этого ощущения. — Я даже не смог спасти её душу. Я только молюсь, чтобы Господь проявил милосердие к её решению.

Попытавшись высвободиться из объятий, я чувствую, как его руки опускаются к середине моей спины и сжимаются вокруг меня.

— Вижу, вы познакомились с моей пианисткой. — Голос Люциана, пропитанный легкой неприязнью, звучит как спасение, и, к счастью, мэр Бойд отпускает меня.

— Она очень хороша. Очень талантлива.

— Так и есть. И если вы нас извините, Патрик, у меня есть к ней частное дело.

— Конечно. — взяв мою руку, мэр Бойд наклоняется, чтобы поцеловать мои костяшки, и улыбается. — С нетерпением жду продолжения нашей беседы после того, как вы поговорите с мистером Блэкторном.

Я бы предпочла следующие три часа просто смотреть на свечи.

Высвободив руку из хватки мэра Бойда, Люциан ведет меня сквозь толпу к стеклянной двери, которую он открывает во внутренний дворик. Полная луна освещает увядающую листву, ползущую по внешним стенам атриума, и мы останавливаемся в тенях. Отсюда мы все еще видим толпу внутри, но сами остаемся скрытыми за нависающими деревьями и каменной стеной замка.

С силой, которой я не ожидала, он разворачивает меня, и холодная стена впивается мне в спину. Люциан шагает ко мне, сокращая пространство между нами.

— Когда я давал тебе разрешение играть это произведение? — злоба обжигает его кончики пальцев в тех местах, где он сжимает мои плечи. Он снова раздражен. А когда бывает иначе?

— Ты не давал, я…

— Не давал. Верно. И всё

— Это прекрасная музыка. Она такая призрачная, я слышу её каждый раз, когда закрываю глаза. И мне жаль, что я сыграла её без твоего разрешения. Это было неправильно. Пожалуйста, прости меня.

— Что он тебе сказал? — спрашивает он сквозь стиснутые зубы, давая мне понять, в чем истинный источник ярости, пульсирующей в нем.

— Мэр Бойд? Ничего особенного. Он просто говорил о своей дочери.

— Что именно о дочери?

— Просто что он скучает по ней. Что не так?

Положив руку мне на горло, он приподнимает мой подбородок, его янтарные глаза впиваются в мои. Облизав губы, он тяжело дышит сквозь зубы; маска скрывает лицо достаточно, чтобы я не могла понять, на кого он злится больше — на меня или на Бойда.

— Он трогал тебя. Почему он тебя трогал?

— Он спросил, может ли он меня обнять.

— И ты сказала «да»? Ты позволила ему это утешение?

— Да. Хотя, не буду лгать, я сразу же пожалела об этом.

В его напускном спокойствии появляется крошечная трещина. Ревность практически сочится из него, как опасный яд для любого, кто осмелится к нему прикоснуться.

— А как насчет меня? Ты бы пожалела, если бы я поцеловал тебя прямо сейчас? — его гордость маячит передо мной, как тонкая нить, за которую мне отчаянно хочется дернуть, чтобы увидеть, каково это — разрушить самообладание этого человека.

— Ты спрашиваешь моего разрешения?

— Я никогда ничего не прошу. Когда я чего-то хочу, я это беру.

Напряжение во взгляде, смотрящем на меня сквозь прорези маски, само по себе почти ощущается как секс. Никогда еще мужчина не смотрел на меня так — с таким чувством собственности.

— Тогда чего же ты ждешь?

Горячие губы впиваются в мои в поцелуе, требующем полной покорности, пока его рука остается у моего горла. Другая рука скользит вверх по разрезу платья, палец цепляет тесемку моих трусиков и стягивает их вниз по бедрам. Тонкие резинки впиваются в плоть, когда он раздвигает мои ноги коленом.

За его чувственным прикосновением и жаждой в глазах кроется что-то грязное и порочное. Напряжение и враждебность исходят от каждой поры его тела, и мне вдруг становится ясно, почему. Он не может контролировать себя. Если бы мог, он бы оставил меня на растерзание мэру Бойду.

Часть меня хочет рассмеяться от этой победы, но горькая правда в том, что я так же слаба, как и он.

В тот момент, когда его пальцы касаются моей обнаженной кожи, он стонет мне в губы, собирая влагу моего возбуждения, которая принадлежит ему.

— Тебе обязательно быть такой чертовски мокрой, а? — оттенок насилия в его голосе почему-то разжигает мой азарт, я не могу объяснить почему.

Сама мысль о том, что моё возбуждение заводит его, кажется огромной властью в моих руках.

— Может, тебе стоит остановиться, если это так тебя злит.

— Я не могу остановиться. Я только об этом и думаю. — он вводит палец внутрь меня, и я выгибаюсь навстречу со стоном. — Днем и ночью я думаю о твоем вкусе. О твоем запахе. О мягкости твоей кожи под моим языком.

— Ты говорил, что любишь пытки. Теперь нет?

— Я уже за гранью пыток. Я на грани безумия, — говорит он голосом, который звучит так, будто он вот-вот сорвется. Сжав мое горло крепче, он заставляет меня закинуть голову, я ловлю ртом воздух, и он снова накрывает мои губы своими. Его пальцы двигаются во мне — ритмично, влажно; хлюпающие звуки и наше тяжелое дыхание — единственное, что слышно между нами. — Я должен трахнуть тебя. Не должен. Это неправильно. Но я должен.

Отпустив меня, он опускается на колени и срывает маску. Как только он приподнимает моё платье за разрез, прохладный летний воздух касается моей наготы; услышав звук рвущейся ткани, я смотрю вниз и вижу, что он разорвал тесемку моих трусиков. Белье падает на землю рядом с нами, и он вскидывает мою ногу вверх; его движения лихорадочные и поспешные, будто он боится, что в любой момент может себя остановить.

Мягкие губы прижимаются к моему клитору, и когда его язык проходится по чувствительной плоти, мой живот сводит спазмом, и я тянусь вниз, зарываясь пальцами в его волосы.

— О, Боже!

Он слизывает мои соки так жадно, будто не может оставить ни капли. Его шрамы щекочут мою кожу, я впиваюсь ногтями в его затылок, вскрикивая, пока он ест меня, как изголодавшийся зверь, не видевший пищи много дней. Безжалостная тяга его губ отрывает мои бедра от стены, я откидываю голову назад, упираясь ладонью в камни позади себя в поисках опоры.

— Люциан! Пожалуйста. — я не знаю, о чем умоляю его. О продолжении? О пощаде? О конце? Всё, что я знаю — мой живот напряжен, а мышцы горят от желания этого человека и его восхитительного гнева.

— Держи платье открытым. — его голос хриплый и требовательный, и я подчиняюсь, придерживая ткань для него. Не прерывая контакта с моей плотью, он резким движением расстегивает ремень, освобождаясь. Повернув голову, я наблюдаю, как он ласкает себя; вид его напряженного, явно жаждущего члена отзывается трепетом внутри меня.

Я извиваюсь под его ртом, шорох платья о камни лишь дополняет звуки похоти, наполняющие воздух, пока у меня вырывается стон.

— Люциан? Люциан? — Далекий голос Лауры вызывает во мне волну паники, и я толкаю его в макушку, чтобы он отпустил меня.

— Стой. Это твоя мать.

Сначала он не останавливается, но после моего настойчивого толчка отстраняется. Я опускаю ткань платья, наблюдая, как он прячет свой всё еще эрегированный член обратно в брюки.

— Какого черта она встала с постели? — подняв с земли маску вместе с моими выброшенными трусиками, он выпрямляется, стряхивает травинки с брюк и возвращает маску на лицо. Он засовывает мои трусики в карман и берет меня за руку, уводя обратно через стеклянную дверь.

В зале мертвая тишина.

Музыка смолкла.

Мы пробираемся сквозь толпу к её центру, и я резко замираю, прижимая ладонь ко рту.

Люциан отворачивается, скидывая пиджак.

— Господи, мама.

— Люциан, вот ты где, — лицо Лауры сияет улыбкой; она стоит посреди переполненного атриума, и на её теле нет ни ниточки

Мое сердце болит за неё, когда я осознаю весь масштаб унижения, которого она, очевидно, пока не чувствует.

Рэнд набрасывает на неё пальто, а я сдвигаю свою маску вверх, хватаю пиджак Люциана и бросаюсь вперед, используя его, чтобы прикрыть её спереди, где тело всё еще обнажено.

— Я отведу её в комнату. — прикрывая её как могу, я проталкиваюсь сквозь толпу и вывожу Лауру за двери атриума.

Вырываясь, Лаура сопротивляется, поворачиваясь в сторону праздника.

— Куда мы идем? Мне нужно поговорить с Люцианом.

— Лаура, где Нелл?

— Кто такая Нелл? Ты видела Амелию? Я нигде не могу её найти.

На полпути к лифту мы наталкиваемся на Нелл; её глаза расширяются от паники, когда она спешит нам навстречу.

— Где она была?

— Она вошла прямо на маскарад. Все… все её видели. — я вздрагиваю, когда эта сцена снова прокручивается у меня в голове. — Боже, Нелл, где тебя носило?

— Я всего лишь отошла на минутку покурить. — опередив нас, она хватает Лауру за руку и жмет на кнопку лифта.

Двери открываются, и мы поднимаемся на второй этаж. Лаура дергается, пытаясь вырваться.

— Мне нужно поговорить с сыном. Почему вы не даете мне поговорить с сыном?

— Лаура. — Я кладу ладонь ей на щеку, заставляя её посмотреть на меня; мутная печаль в её глазах отзывается болью в груди. — Я попрошу его подняться и поговорить с вами. Но, пожалуйста, вам нужно одеться и лечь в постель, хорошо?

Она переводит взгляд на Нелл, которая, надо отдать ей должное, молчит как партизанка, и Лаура кивает.

— Хорошо, но мне нужно поговорить с ним немедленно. Это срочно.

Мы с Нелл помогаем ей дойти до спальни и достаем чистое белье и ночную сорочку. Простыня, на которой она лежала раньше, мокрая — скорее всего, именно это заставило её снять одежду. Пока Нелл помогает ей быстро сполоснуться в ванной, я перестилаю постель, заменяя грязное белье свежим. От того, что платье трется прямо о мою голую кожу, я чувствую себя такой же незащищенной, какой была Лаура, но стараюсь не обращать на это внимания. Когда они выходят из ванной, Лаура снова полностью одета.

Я помогаю ей лечь и укутываю одеялом, и Лаура улыбается мне.

— Она больше никогда не бывает внимательной.

Я оглядываюсь на Нелл, не понимая, осознает ли Лаура то, что произошло этим вечером. Надеюсь, что нет. Надеюсь, что то, что завладело её разумом, защищает её от этого знания.

— Кто?

— Амелия. Она всегда оставляла эти таблетки прямо на комоде, и я предупреждала её, что Рорк до них доберется.

Мы с Нелл снова переглядываемся и хмуримся.

— Что случилось?

— Ну, а ты как думаешь? Она не следила. Нужно всегда следить за своими детьми. Всегда.

На мгновение я задаюсь вопросом, в сознании ли она сейчас, ведь она ни разу не признавала, что её внук пропал или мертв. То, что она предполагает сейчас, фактически означает, что её невестка убила внука, оставив таблетки в доступном месте.

Теплые морщинистые руки хватают меня за локоть, и она приподнимает голову от подушки.

— Обещай мне, что не будешь оставлять таблетки, как она.

— Обещаю.

— Вот и хорошо. Ты станешь гораздо лучшей матерью для детей моего Люциана, чем она когда-либо была.

Я прочищаю горло; от её слов щеки обжигает румянцем смущения.

— Я теперь лягу спать, если можно.

— Да, конечно. — я выхожу из комнаты, Нелл следует за мной; в моей голове роится тысяча вопросов.

Нелл закрывает за нами дверь и шумно выдыхает.

— Слишком много потрясений для одной ночи.

Унижение, которое я всё еще чувствовала за Лауру, перерастает в гнев.

— Зачем ты это сделала? Зачем оставила её одну? — возможно, мои чувства иррациональны, но мне плевать. То, что произошло сегодня, было несправедливо по отношению к Лауре.

«Отойти покурить» — недостаточное оправдание для того, через что прошла эта бедная женщина. Скривившись, Нелл окидывает меня оценивающим взглядом.

— Не смей, черт возьми, судить меня. Не тогда, когда лицо её сына было у тебя между ног. — её слова бьют по моей совести, как удар под дых.

— Ты видела нас? Ты шпионила за нами? — минутный шок и стыд сменяются отвращением. — Вот почему ты не услышала, как она встала. Почему не видела, как она раздевается или выходит из комнаты. Ты была слишком занята слежкой?

— Трудно было не заметить, учитывая, что вы были у всех на виду.

Но мы не были. Ей пришлось бы специально высматривать нас, чтобы увидеть там, в тени.

— Ты хоть представляешь, как это было унизительно для неё? Все эти чертовы люди видели её в таком виде! А Люциан! Боже мой, если он вообще сможет смотреть этим людям в глаза после такого…

— О, бедный Люциан. Дай-ка я кое-что расскажу тебе о твоем маленьком Ромео. Он не хотел детей. Он не хотел Рорка. И я подозреваю, что он не хотел ребенка, которым была беременна Амелия, когда покончила с собой. Вообще-то, я готова поспорить, что именно поэтому она и убила себя.

— Откуда ты вообще знаешь, что она была беременна?

— Один из её анализов случайно попал в медицинскую карту Лауры. Сначала я подумала, что это Лорин, пока не посмотрела на имя в бланке. Амелия Блэкторн. Положительный ХГЧ за две недели до самоубийства.

— Лаура сказала…

— Плевать я хотела на то, что сказала Лаура. Женщина только что вошла голой в переполненный зал. Ты думаешь, она соображает, что, черт возьми, происходит в её семье? Если не считать её драгоценного Люциана…

— Ты просто завидуешь.

— Завидую? Тебе и Дьяволу Костяной Соли? Забирай себе это убийственное ничтожество. Не веришь мне? Спроси Джулию. Амелия никогда не оставляла таблетки там, где Рорк мог бы их достать. Никогда. Рорк боялся заходить в её комнату из-за этих чертовых кукол.

Джулия говорила мне то же самое в первую же ночь, когда я осталась в той комнате. Она сказала, что Рорк отказывался туда входить, что он до смерти боялся куклы на тумбочке. И всё же, это не доказывает вину Люциана в убийстве — ни Амелии, ни Рорка. Если предположить, что Рорк на самом деле мертв.

— Ты строишь предположения о нём

— Ты ничего о нем не знаешь. Его уродливое лицо так глубоко залезло тебе под платье, что ты ослепла и не видишь ничего вокруг. Я видела мужчин, которые приезжали в этот дом. Иногда? Они не уезжают. Ты знала, что этот замок построен на огромной куче костей?

Непрошеное воспоминание о мужчине, которого Макаио и Рэнд сопровождали в лифт, вспыхивает перед глазами. Тот самый, в котором я была уверена — Франко. Ужас на его лице, когда двери лифта закрывались, будто он внезапно что-то понял. Я не помню, чтобы видела, как он уходил.

Первые ростки сомнения холодком пробегают по затылку.

— Почему же ты тогда всё еще здесь?

— Это не имеет значения. И плевать мне, веришь ты мне или нет. Но мой тебе совет? Будь внимательнее.

ГЛАВА 38

Люциан

Семь лет назад…

Сгорбившись над бумагами, разбросанными по столу, я обхватываю лицо руками, пытаясь мысленно заглушить крики моего месячного сына, Рорка, доносящиеся через две комнаты. Протоколы последнего собрания инвесторов — единственное, что есть у меня для подготовки к отчету, который я должен представить отцу сегодня позже, и я внезапно жалею, что не поехал в Глостер, чтобы поработать в тишине и покое своего тамошнего офиса.

Этот пронзительный визг — выше моих сил; я швыряю ручку на стол и рывком встаю из-за кресла. Какую бы няньку ни наняла моя мать сразу после его рождения, она должна быть глухой, чтобы не слышать эти чертовы крики.

— Анна! — рычу я, выходя в коридор.

Минуту спустя она так и не появилась и не ответила мне.

— Анна!

Всё еще ничего, кроме непрекращающегося воя из детской, которую, я не сомневаюсь, намеренно устроили в том же коридоре, просто чтобы меня бесить.

Я влетаю в коридор, к двери, за которой крики звучат громче всего, и с грохотом распахиваю её.

— Анна!

Вместо няни я нахожу Амелию: она сидит в кресле-качалке, глядя в пустоту и склонив голову набок. Она не делает ни малейшей попытки успокоить ребенка и даже не удосуживается заметить мое появление.

Няни, которой мы наверняка платим баснословные деньги за то, чтобы этот пацан молчал, нигде не видно.

— Где Анна?

Сначала мне кажется, что мой голос не может пробиться к ней сквозь плач Рорка, но Амелия поднимает на меня глаза. Как же сильно она изменилась за последние несколько недель. Яркая молодая девушка, когда-то энергичная и остроумная, теперь носит на лице темные круги депрессии и страданий. И я отказываюсь брать на себя вину за это.

— Она сегодня не пришла. Нужно было… по делам отлучиться. — каждое слово дается ей так, будто она обессилена и задыхается, её едва слышно за этими жалкими криками.

— Ты собираешься его утихомирить или позволишь ему орать целыми днями и ночами? Я пытаюсь подготовиться к важной встрече.

Её взгляд скользит к колыбели, где Рорк всё еще не умолкает. Слезы наполняют её глаза, она качает головой, и её нижняя губа дрожит.

— Я не могу.

Моя мать говорит, что это послеродовая депрессия, но я всё равно терпеть этого не могу. Она ничего для него не делает. Даже на руки не берет. Почему она не договорилась о запасной няне — выше моего понимания.

Визг разносится по детской, и кажется, что Рорку почти больно: его плач неровный и мучительный.

Раздраженно простонав, я пересекаю комнату, подхожу к колыбели и нахожу его лежащим в куче одеял, на нем нет ничего, кроме подгузника. Его голое тельце покраснело от крика, лицо искажено мукой, и он дрожит так, будто его ударили электрошокером.

Я ни разу не брал его на руки с самого рождения — во многом потому, что у меня нет опыта общения с младенцами, и они обычно вызывают у меня чувство неловкости. Но также и потому, что часть меня не может отделаться от мысли, что этот ребенок был интригой моей матери и Амелии. Способом привязать меня к женщине, которую я не любил.

Проведя рукой по голове, я зажмуриваюсь — звук его криков бьет по какому-то участку мозга, вызывая желание что-нибудь разнести. Тяжело дыша носом, чтобы унять ярость, я смотрю на его крошечную ручку, которая трясется от плача. Прежде чем я успеваю себя остановить, я протягиваю руку, чтобы коснуться её, и отдергиваю назад, обнаружив, что он ледяной.

Господи.

Я натягиваю одеяло на него, прикрывая руку, которая остается под ним, и из-за его дрожи одеяло накрывает его лицо. Секунды тикают, пока я смотрю вниз; его крики теперь истерические, его маленькое тельце извивается под одеялом. На кратчайшее мгновение я задаюсь вопросом: не лучше ли избавить этого ребенка от жизни с родителями, которые его не хотели? Дать ему задохнуться сейчас, чем смотреть, как он страдает всю жизнь от медленного и болезненного удушья.

Вместо этого я заправляю одеяло ему под подбородок и выдыхаю, просовывая руки под его маленькое тельце. Я поднимаю его из колыбели, и истерика усиливается в воздухе, пока я не прижимаю его к груди.

Пока я неуклюже пытаюсь его закутать, он немного выскальзывает из моих рук, и у меня вырывается вздох прежде, чем я успеваю его перехватить. Чертов ад. Сердце колотится о ребра от того, что я чуть его не уронил, и я прижимаю его к сгибу локтя.

Его крики затихают до всхлипываний.

Всхлипывания сменяются сосанием пальца.

И тут его глаза встречаются с моими.

Голубые, как у Амелии, и полные любопытства; он пристально смотрит на меня, усердно посасывая свой крошечный большой палец. Но больше всего меня поражает доверие, плещущееся в них. Знает ли он вообще, кто я для него? Поэтому ли он перестал плакать?

Я оглядываю его с ног до головы, замечая его миниатюрные ступни, торчащие из-под одеяла, и прикрываю их одной рукой.

Когда мой взгляд возвращается к его лицу, он всё еще смотрит на меня не отрываясь, будто пацану мало просто глядеть на меня.

— Как ты смеешь так смотреть мне в глаза, — говорю я, наблюдая, как этот дерзкий мелкий засранец на секунду перестает сосать палец, будто пытается изучить мой голос. — Ты знаешь, кто я? — сделав паузу лишь на секунду, я поднимаю его чуть выше. — Я твой отец. И ты реально портишь мне всю концентрацию своим криком.

Благоговение, отразившееся на его

Теплое покалывание разливается под кожей и собирается в груди. Всё вокруг будто замедляется, словно я парю под водой, только я и он. Есть опасение, что мне не хватает воздуха, но в то же время… удовлетворение. Возможно, даже легкая эйфория.

Мой сын.

Эти слова эхом отдаются в голове, пока я наблюдаю, как его глаза тяжелеют от сна. Взгляд на Амелию показывает, что она всё так же сидит в кресле, снова глядя в никуда, словно нас и нет вовсе.

Когда я возвращаю внимание к Рорку, его глаза закрыты, маленький ротик приоткрыт, грудь мерно вздымается во сне. Краснота уходит, сменяясь белой младенческой кожей, и я наклоняю голову ровно настолько, чтобы вдохнуть его запах.

Я не свожу глаз со спящего лица Рорка, выходя из детской и направляясь обратно в кабинет. Обойдя стол с разбросанными бумагами, я сажусь в кожаное кресло и кладу Рорка себе на грудь, там, где рубашка частично расстегнута. Закинув ноги на стол, я прижимаю его к себе, сосредоточившись на его вдохах и выдохах.

Мой сын. Каждый раз, когда эти слова всплывают в голове, следует прилив тепла.

Этот маленький, доверчивый сверток — мой. По-настоящему мой. Раздражающий до чертиков, но мой. Возможно, единственное, что когда-либо будет действительно принадлежать мне, пока я жив. Мысль об этом пробуждает что-то во мне. Ощущение, извлеченное из самых глубин, потому что я точно никогда не чувствовал ничего подобного прежде.

Я думаю о том, как он лежал в той кроватке несколько минут назад, кричащий и замерзший, а его мать была всего в паре футов, и моя губа кривится в отвращении. Поглаживая его по спине, я ощущаю, какой он крошечный на моей груди. Такой маленький и хрупкий, и внезапно мне хочется его защитить.

Мой сын.

Впервые я понимаю слова своего отца, сказанные много лет назад.

И я убью за то, что принадлежит мне.

ГЛАВА 39

Люциан

Наши дни…

Я веду группу мужчин по длинным извилистым туннелям катакомб. Холод пробегает по моей коже, когда мы проходим мимо саркофага, который я заказал для Амелии, а также того, что поменьше — для моего сына. Даже сейчас, спустя годы, после множества раз, что я просидел здесь в одиночестве со своими мыслями, при виде мемориала сыну в груди всё еще расцветает боль.

Туннели выходят в широкую каверну, где по периметру огромного напольного медальона расставлены столы. Медальон выложен из черной, серой и коричневой плитки «пьюабик», которую я импортировал из Детройта. В центре него — изображение мотылька с черепом на груди.

Патрика Бойда заводят в круг столов; на его глазах повязка, через которую когда-то прошел каждый член этого собрания. Мужчины рассаживаются по местам, всё еще не снимая масок после вечеринки.

После фиаско с моей матерью я велел всем женщинам немедленно уйти, как и всем остальным, кто не входит в наше сообщество. Теперь я с нетерпением жду окончания этого допроса, чтобы найти в Исе способ отвлечься от своего унижения.

Вид рук Патрика на ней вызвал во мне мощную ярость, неудержимое желание переломать ему каждый палец. Чем скорее он исчезнет с моих глаз, тем лучше.

Фридрих Фойгт, с которым у меня сложились совсем иные отношения после времени, проведенного в институте, занимает свое место во главе стола.

Я сажусь непосредственно рядом с ним.

Встав перед присутствующими, Фридрих прочищает горло; звук эхом разносится по сводчатому залу.

— Джентльмены, мы собрались здесь сегодня в связи с запросом на вступление в наше сообщество. Мне стало известно, что Патрик Бойд…

— Бывший мэр, — перебивает Патрик, и я мысленно стону. Если его примут, он очень быстро усвоит, что доктор Фойгт не из тех, кто ценит перерывы в своей речи. Особенно в такой грубой и неуместной форме.

— Пришел к нам в поисках знаний и глубокого понимания человеческой психики, — продолжает Фридрих, игнорируя невежество Патрика. — На протяжении десятилетий наша группа изучала поведенческую эпигенетику садизма. И теперь я спрашиваю вас, Патрик Бойд: какой вклад, по вашему мнению, вы могли бы внести в наше сообщество?

Сцепив пальцы, Патрик нервно крутит большими пальцами — привычка, выдающая волнение. Он стоит молча, обдумывая вопрос, переминается с ноги на ногу и откашливается.

— Что ж, я не доктор и не ученый в этой области, но я бывший учитель, и за свою политическую карьеру я сталкивался с множеством личностей, которые заставили меня задуматься: нет ли связи между политиками и тем психопатическим поведением, которое вы изучаете?

— Садизмом, если быть точным. И мы уже знаем, что связь между политикой и психопатией существует. Организационные психопаты, как правило, естественным образом тяготеют к руководящим ролям, которые позволяют им контролировать большое количество людей. Ваше любопытство занятно, но, боюсь, в нем нет ничего нового. — скука в тоне Фридриха говорит сама за себя, и я подозреваю, что он уже принял решение насчет запроса Патрика.

Следует долгая пауза, и Патрик опускает голову, возможно, чувствуя поражение. Я и так знал из разговора с ним, что его мотивы не совпадают с целями нашей группы.

— Вообще-то, у меня есть близнец. Идентичный. Он отбывает пожизненный срок за… очень жестокое убийство. — это признание ледяной волной проходит по моему позвоночнику. Я смотрю на него, желая сорвать эту повязку и заглянуть ему в глаза, чтобы понять — не вешает ли он лапшу на уши всей группе ради того, чтобы получить доступ. — Мы выросли не вместе. Меня усыновила хорошая семья. Он же, напротив, рос в очень бедной среде. Я не говорю об этом, потому что… ну, зачем? Но я хотел бы понять. Узнать, было ли то, через что он прошел, заложено в генах, которые могут затронуть и меня. Или же среда способствовала его жестокости.

Фридрих подается вперед, и заинтригованный вид на его лице заставляет мой желудок сжаться. Кажется, Патрик не так глуп, как я думал. Похоже, он подготовился.

Весь фундамент этой группы зиждется на изучении близнецов, особенно идентичных, поскольку их генетика — лучшая модель для исследования. Разумеется, Фридрих нашел это заманчивым.

— Интересно. — постукивая пальцами друг о друга, Фридрих обводит взглядом группу. — Нам нужно немного времени, чтобы обсудить это. Прошу тебя выйти из комнаты, Патрик.

— Что ж, это был неожиданный поворот событий.

Я ни за что не позволю бомбе, которую подложил Патрик, взорваться прямо передо мной.

— И этот поворот требует проверки. Он может лгать.

— Безусловно. И нам нужно будет это выяснить. Однако, если это правда, он может стать идеальным образцом для нашего исследования. — Фридрих вздыхает, откидываясь на спинку кресла. — Если бы только твой сын был сегодня здесь. У нас была бы выборка третьего поколения, чтобы увидеть, присутствуют ли эти генетические маркеры и в нем тоже.

— Мой сын не был «выборкой». Он был ребенком. — с этим человеком мне нужно быть осторожным. Один взмах его руки — и я мгновенно могу стать врагом этого сообщества.

— Я не хотел проявить неуважение, Люциан. Как ты знаешь, я ценю твое место в этой группе. Твой прадед был одним из родоначальников этого исследования. Этой группы! Если ты чувствуешь, что он не подходит для наших целей, знай — твой голос имеет вес.

— Я считаю, что интерес Патрика корыстен. За этим столом сидят богатые и очень влиятельные люди. — я оглядываю их всех: успешных владельцев бизнеса и политиков, врачей и высокопоставленных военных. У всех них есть одна общая черта: они находят удовольствие в причинении боли другим. Убедить группу отказать Патрику — это практически услуга для него самого.

Потому что, если ему откажут, за ним будут следить. Если он хоть шепотом обмолвится о сообществе, он растворится в воздухе и больше никогда не появится, потому что свою анонимность они защищают любой ценой. Наблюдение уже установлено, и когда Патрик покинет вечеринку сегодня, кто-то последует за ним до самого дома.

— Я и сам этого опасаюсь. Нам удавалось сохранять чистоту мотивов нашего сообщества, но должен признать, эта новая информация меня выбила из колеи. Тем не менее, нам необходимо проверить её достоверность.

— У нас еще не было близнеца для исследования. — пожилой мужчина рядом со мной, лет под семьдесят, владелец сети строительных магазинов, чье лицо служит логотипом компании. Его маска лежит перед ним на столе, пока он потирает челюсть. — Для меня это, во всяком случае, любопытно.

Мне хочется спросить его, будет ли общественности так же любопытно узнать, что он сексуальный садист, которому нравится связывать женщин и пороть их.

Другой участник на противоположном конце стола, сенатор из Массачусетса, качает головой, тоже сняв маску.

— Бойд неопрятен. Скандал с той девчонкой был полным провалом. На мой взгляд, риск того не стоит. — его фетиш — резать подопытных бритвами. Однажды он оставил больше сотни порезов на человеке, который сам нашел наше сообщество.

— Это было годы назад, — парирует старик рядом со мной. — Сомневаюсь, что кто-то, кроме его политических конкурентов, вообще об этом помнит.

Сенатор усмехается и пренебрежительно машет рукой.

— Этого человека не выбрали бы даже в комитет по подтиранию задниц, не то, что в сенат.

Наскучив их спорами, я возвращаю внимание к Фридриху.

— Мой голос — против. И если я вам больше не нужен, я бы хотел уйти.

— Если таково твое желание. Хотя я бы настоятельно советовал тебе стараться чаще посещать наши собрания. Здесь обсуждаются важные вопросы, которые касаются и тебя.

— Я внесу следующее в свой график. — я встаю и поправляю пиджак.

— Вот и славно. — Фридрих вздыхает, откидываясь в кресле. — А пока я затребую дополнительную информацию касательно мистера Бойда.

***

Откинувшись в офисном кресле, я прихлебываю спиртное, глядя через всю комнату на то, как звенит лифт и из него выходит Иса. Не знаю, почему мой пульс учащается при виде неё — будто она в любую секунду может сорваться с места и броситься наутек, заставляя меня гнаться за ней.

Пока она приближается, я не свожу с неё глаз. Не смог бы, даже если бы захотел.

— Ты сняла платье. — я впитываю её красоту в простой футболке, натянутой на упругую грудь, и в облегающих леггинсах, подчеркивающих точеные икры. Мой разум прокручивает назад события этой ночи: то, как я зарывался лицом между её бедер, пока её стоны эхом разносились вокруг.

— В нем было неудобно. — в ней что-то изменилось: то, как она не отпускает в ответ какую-нибудь дерзкую остроту и ни разу не встретилась со мной взглядом с тех пор, как вошла в комнату.

— Что случилось?

Её брови вздрагивают, и она накручивает край футболки на пальцы.

— Ты попросил Рэнда привести меня.

— И?

— И… это просто показалось немного… странным. После того, что произошло в саду сегодня.

— Ты бы предпочла, чтобы я пришел сам?

— Это ощущалось бы более личным. Меньше напоминало бы деловую сделку.

Я допиваю остатки алкоголя, ставлю стакан на подставку и поднимаюсь с кресла. Проведя пальцем по гладкому красному дереву, я обхожу стол и останавливаюсь всего в паре дюймов от неё. Дрожь в её плече, частое вздымание груди, упорное нежелание смотреть в глаза — мелкие знаки, которые я замечаю и которые говорят мне, что она внезапно начала нервничать в моем присутствии.

Протянув руку, я провожу костяшками пальцев по её щеке и ловлю едва заметное движение — она отстраняется от моего прикосновения.

— Тебя беспокоит что-то еще.

— Я просто устала.

— Чушь собачья. Ты отвела мою мать в её комнату. Что произошло потом?

— Ничего.

Я обхватываю пальцами её хрупкую челюсть и заставляю её глаза встретиться с моими.

— Что произошло?

Её горло дергается.

— Ничего не произошло. Мы столкнулись с Нелл у лифта и вдвоем помогли твоей матери лечь в постель.

— И где именно была Нелл, когда моя мать вошла на маскарад без одежды?

— Она выходила покурить.

— Как удобно. И как моя мать сейчас?

Спрятав глаза под длинными темными ресницами, она покусывает нижнюю губу — ту самую, которую мне хочется зажать зубами, пока я буду прижимать её к полу. Между ней и Нелл чем-то обменялись, это для меня очевидно. Еще недавно она практически умоляла меня трахнуть её, а теперь не может даже взглянуть на меня.

— Почему ты не спросил о ней сразу?

— Ты думаешь, я холодный и мне плевать.

— Я просто пытаюсь понять, и всё.

— Пойми вот что. —

Тень улыбки пробегает по её лицу, но я не уверен, что разрушил тот щит, который она успела воздвигнуть за последние пару часов. Всё еще удерживая её за челюсть, я подаюсь вперед и накрываю её губы своими, положив другую руку на затылок и приподнимая её подбородок. Вкус мятной зубной пасты приветствует мой язык, когда я проникаю глубже.

Я скольжу руками вниз по её спине к ягодицам и сжимаю их ровно настолько, чтобы она пискнула мне в губы. Спускаясь ниже к бедрам, я подхватываю её, не прерывая поцелуя; она обхватывает меня ногами, и я несу её за стол. Кресло ловит меня, когда я опускаю нас обоих на сиденье. Засунув руку под футболку, я провожу ладонями по её животу и вверх к груди, поглощая вкус, застывший на её губах.

Сидя верхом на моих бедрах, она упирается руками мне в грудь, отрывается от моих губ и тяжело дышит. Помолчав мгновение, она качает головой.

— Прости меня за это, но я должна знать. Я должна спросить. Что на самом деле случилось с твоим сыном?

Как только этот вопрос срывается с её губ, мои подозрения насчет Нелл подтверждаются. Это не первый раз, когда эта женщина пытается отпугнуть кого-то из персонала своими теориями заговора. В прошлый раз мы ограничились предупреждением, учитывая, что нелегко нанимать людей, когда над этим местом висит репутация Блэкторнов. Она не первая, кто пытается по кусочкам собрать историю моего сына, и, похоже, не последняя — как бы я ни надеялся на обратное в случае с Исой.

Легким толчком я спускаю её со своих бедер, и она вскакивает на ноги, замирая передо мной.

— Ты хочешь знать, убил ли я своего сына.

— Если я тебя обидела, я не хотела… Я просто пытаюсь…

— Я хочу тебе кое-что показать. — я наклоняюсь и открываю самый большой из трех ящиков стола. Как только я выдвигаю его, знакомые приступы боли бьют меня в грудь. Внутри — фотографии и рисунки, несколько цветных мелков и любимые игрушки Рорка. Последние остатки моего сына, которые я собрал и спрятал, сохранив только для себя. Я никогда никому не показывал эту коллекцию. Мне было плевать, что обо мне думают.

Иса опускается на колени перед ящиком и тянется к фотографии, на которую я сейчас не в силах смотреть. Ему было два с половиной года; мать щелкнула нас как раз в тот момент, когда я подбросил его в воздух и поймал. Лицо Роарка расплылось в смехе, его крошечные ладошки прижаты к моим щекам, пока я тянусь к нему для поцелуя.

— Признаю, я не сразу стал лучшим отцом. Я ненавижу себя за это каждый божий день. Но он — единственное в этом мире, что я научился любить. — признание отзывается в груди так, будто я вскрыл старую рану, и я хмурюсь, сдерживая привычный гнев. Я ничего этого ей не должен, но без этого я по-прежнему остаюсь монстром. Дьяволом Костяной Соли, который убил жену и сына. По крайней мере, теперь она знает: даже дьявол когда-то был способен на любовь.

Её глаза полны печали; она кладет фотографию обратно в ящик и качает головой.

— Мне жаль. Люциан, мне так жаль.

Слова, которые не могут перекрыть моё разочарование. Всю жизнь я сражался со слухами и сказками: если не об изменах отца, то о кокетстве матери. Обвинения в смерти сына и жены — это то, с чем мне придется жить до конца своих дней.

Это чертовски изматывает.

— Теперь я знаю, что меня в тебе привлекло. — знакомый укол боли бьет в виски, и я зажмуриваюсь, пытаясь игнорировать это мучительное отвлечение. — Ты была другой. Ты не сжималась от страха, будто я какой-то монстр-убийца. Ты смотрела мне прямо в глаза, когда говорила со мной так, словно видела что-то за всей этой хренью. — я указываю на свое лицо, где остались отвратительные следы, и качаю головой. — Но ты такая же, как они. Такая же, как все остальные, кто верит в это гребаное вранье.

— Это не так, Люциан, клянусь.

Очередной удар боли вспыхивает молнией за веками, и я тяжело дышу носом, мысленно считая до десяти — как в детстве, в ожидании раскатов грома.

— Уходи.

— Пожалуйста. Прости. Я не хотела…

— Вон! — Гнев накатывает слишком быстро, ввинчиваясь в череп, и я прижимаю основания ладоней к вискам. Дыши. Просто дыши.

Раз-и-два, два-и-два, три-и-два, четыре-и-два…

Словно иглы, пронзающие кость, зазубренные края боли скользят по моему мозгу, пульсируя за глазами, пока этот неистовый стук наконец не замедляется. Волны агонии утихают, сменяясь неподвижным спокойствием, и я открываю глаза. Исы в комнате больше нет.

Тяжело дыша, я позволяю страданию отступить. Когда я встаю с кресла, меня накрывает головокружение, я спотыкаюсь и падаю назад, позволяя мягкой коже кресла поймать меня.

Дрожащей рукой я провожу по лбу и закрываю глаза, чтобы не видеть плывущую перед глазами комнату.

— Она хорошенькая. — мелодичный звук с густым французским акцентом пробегает по моему позвоночнику. Я моргаю и вижу Соланж, стоящую на коленях между моими раздвинутыми бедрами. Её ногти скребут по моим брюкам, она приподнимается, прижимаясь животом к моему паху. — Она возбуждает тебя, юный Мастер?

Она приходит ко мне иногда, когда я на взводе. Я знаю, что она не настоящая, даже если кажется такой на ощупь. Звучит как настоящая. Пахнет как настоящая.

— Да, — отвечаю я, глядя, как она расстегивает мои брюки; хитрая улыбка обнажает её единственный кривой зуб.

— Она заставляет тебя твердеть, я вижу. — массаж ноющей плоти заставляет меня стиснуть зубы, и когда она слегка сжимает, я выгибаюсь в кресле, издавая рык разочарования. — Как думаешь, почему?

— Не знаю.

— Она молода. Восхитительна. А нет ничего более возбуждающего, чем запретный плод. — запустив руку мне в брюки, она проводит ладонью по стволу поверх тонкой шелковистой ткани боксеров. — Представь, что я — это она. Бери меня, как хочешь, Люциан.

Я накрываю её руку своей, чтобы остановить её.

— Нет.

— Ты знаешь правила, — шепчет она, и её

— Тогда уходи.

Она смотрит на меня с потрясением, будто я только что влепил ей пощечину.

— Ты прогонишь меня? Почему?

— Люциан? — от негромкого голоса Исы я замираю. Открываю глаза и вижу, что моя рука лежит у меня в паху, а Соланж и след простыл. — Прости. — Иса снова стоит посреди моего кабинета, нервно перебирая пальцами сцепленных перед собой рук. — Я знаю, ты велел уйти, но… с кем ты разговаривал? Секунду назад?

В её голосе звучит неуверенность — та самая, которую я знаю слишком хорошо. Она принимала разные формы от разных людей: странные взгляды, избегание, а в худших случаях — новые процедуры и таблетки.

— Почему ты всё еще здесь? — я вынимаю руку из брюк и разворачиваю кресло к ней.

— Я хотела убедиться, что ты в порядке. — отводя взгляд, она прочищает горло. — Кто такая Соланж?

Христос, я даже не помню, чтобы произносил её имя вслух.

— Никто.

Все еще не удосуживаясь взглянуть на меня, она кивает.

— Я это вижу. Но ты все равно разговаривал с ней.

— А ты бы ничего не увидела, если бы ушла, как я просил.

Теплые серые глаза наконец поднимаются к моим; упрямый блеск в них говорит мне, что она не намерена это так оставлять.

Вопрос не в том, стоит ли мне рассказывать ей, потому что на данном этапе всё, что бы я ни сказал, будет звучать одинаково. Неважно, кто такая Соланж для меня. Важно то, что у Исы появится еще один повод держаться от меня подальше.

И всё же, возможно, так даже лучше.

— Чего ты хочешь, Иса? Узнать, сумасшедший ли я? Тот самый «Безумный сын», о котором все твердят? Ответ — да. Но ведь это никогда не было секретом, верно?

Она всё так же стоит на месте, не двигаясь, и качает головой.

— Я никогда не верила слухам. Это твоя мать рассказала мне о галлюцинациях с твоим другом. Джудом?

Ну конечно, мать не упустит случая подогреть те самые слухи, которых сама же тогда и боялась. Я смотрю на Ису; в горле внезапно пересохло, и я тянусь к графину, чтобы плеснуть себе еще выпивки.

— Она сказала, что он погиб, когда вы были совсем маленькими, — добавляет она, наконец делая шаг ближе.

Уставившись в стакан, я облизываю губы; аромат бурбона уже вяжет язык, а в голове всплывает лицо Джуда.

— Раньше одно лишь упоминание о нем вызывало вспышки памяти. Тот ужасный звук его криков сквозь грохот волн. Взгляд, полный страха, когда он тянул ко мне руки, а море уносило его прочь. Всё заканчивалось провалом в памяти. Даже не знаю, на сколько. — я наконец делаю глоток, позволяя обжигающей жидкости скользнуть по горлу. — Если бы не фотографии, оставшиеся с детства, я бы и сам сомневался, существовал ли он на самом деле.

— Почему ты так говоришь?

Тихий смешок вырывается у меня, пока я взбалтываю напиток.

— Не думаю, что ты захочешь спускаться в эту кроличью нору, Иса. Там темно, и у неё нет дна.

— А ты попробуй. — решимость в её глазах почему-то кажется чертовски притягательной. Почти бесстрашной.

— Хорошо. Соланж была… недугом иного рода. В отличие от Джуда, она никогда не существовала в реальности. И всё же она научила меня вещам, которые по сей день для меня вполне реальны. — я наблюдаю за её реакцией, ожидая привычного проблеска недоверия.

Вместо этого в её пристальном взгляде читается любопытство. Чертово любопытство.

— Каким вещам?

Забудьте о том, что я только что признался, будто выдумал воображаемую женщину, которая меня чему-то учила, — ей подавай подробности.

— Пониманию той грани, что отделяет жизнь от смерти.

— Причине, по которой ты ищешь адреналиновый кайф. — это не вопрос с её стороны, а скорее моё невысказанное признание.

— Да. Она научила меня играм с удушением и ножам.

Если бы я мог сейчас вскрыть её черепную коробку, я бы наверняка услышал там вой сирены, велящий ей бежать.

— Ты всё еще видишь её? Эту Соланж?

— Только когда у меня в голове полный бардак.

Она отводит взгляд, продолжая нервно теребить одежду.

— Я довела тебя до этого состояния. Когда спросила о твоем сыне.

Я не отвечаю.

— Вот почему я предупреждал тебя: держись подальше. Добро пожаловать в моё безумие.

— Твоя мать сказала, что пыталась тебе помочь.

С коротким смешком я опрокидываю стакан, делая очередной глоток — внезапно захотелось поскорее захмелеть.

— Да, пыталась. Запихнув меня в место, где собирались лечить мои «сексуальные девиации». Единственное, что им удалось вылечить — это моё желание жить.

Нахмурившись, она качает головой и скрещивает руки на груди.

— Мне плевать. Плевать, что у тебя галлюцинации. Плевать, что тебе нравятся ножи и всё остальное, что они считали сумасшествием. Для меня всё это не имеет значения.

Что, черт возьми, не так с этой девчонкой?

— При всей моей признательности за твою поддержку — это сама Вселенная велит тебе уходить. — я допиваю спиртное и ставлю стакан на стол. — Прислушайся к предупреждению.

Она делает порыв ко мне, но останавливается.

— Плевать я хотела на то, что думает Вселенная или кто-то еще. Я сама принимаю решения.

Её упорство — это нечто. Если бы я не был так подавлен унижением из-за того, что она стала свидетельницей моего «эпизода», я бы взял её прямо на этом столе.

— Уходи. Позже ты будешь благодарна, что я избавил тебя от душевной боли.

— От какой боли?

— От осознания того, что я тот эгоистичный ублюдок, который сначала трахнет тебя, а потом столкнет в пропасть. — я не хочу этого делать, но эта девчонка упряма до невозможности. Правда в том, что у меня не хватит духу смотреть, как она ломается, когда поймет, что Блэкторны не созданы для нежных слов и любви. Мы уничтожаем и наслаждаемся руинами. Моя мать отличный пример. Отец мог бы бросить её, но этот садист получал кайф, наблюдая за её медленным угасанием. Смысл всего этого «Schadenfreude» в том, чтобы доказать: такая степень ублюдочности заложена в генах. Очевидно, что меня не обделили, так зачем мне подвергать этому Изу? Девчонку, у которой вся жизнь впереди. С целой кучей

— Значит, то, что было в саду…

— Было забавно.

— Забавно. — отсутствие юмора в её голосе выдает ярость и замешательство, которые наверняка клокочут у неё внутри.

Больше всего на свете мне хочется подхватить её на руки, став тем «рыцарем на белом коне», о котором она наверняка мечтала с детства, но ради чего? Чтобы она стала такой же несчастной, как моя мать? Как Амелия? Как птица в коробке без отверстий для воздуха.

Опустив взгляд, она качает головой.

— Я не понимаю тебя, Люциан. Хочу, но не понимаю.

— Ты не первая, и сомневаюсь, что последняя.

— Значит, ты… ты не хочешь иметь со мной ничего общего.

Это не могло быть дальше от истины, но я отвечаю очередной ложью.

— Я хочу сделать с тобой много чего, но, боюсь, это всё.

— А что, если бы меня это устроило?

Эта девчонка. Эта невыносимо красивая, экзотическая девчонка, из-за которой мой член готов сейчас разорвать ширинку.

— Я бы решил, что ты очень глупая девочка.

Сжав губы, она кивает.

— Что ж… ты не первый, и сомневаюсь, что последний. — она наконец отступает к двери. — К твоему сведению? Если не считать случая с твоей матерью, это была лучшая ночь в моей жизни, — говорит она, разворачивается и идет к лифту.

Каждая мышца в моем теле напряжена; я прислушиваюсь к звукам её ухода. Дзинь лифта. Всхлипывания. Скрежет дверей. Мой шанс позволить ей ускользнуть.

Как только она уходит, я наливаю себе еще, рука дрожит от ярости.

Это моё проклятие. Наследие, оставленное отцом — бездумный секс и страдание.

Я подношу стакан к губам, зубы скрипят, но в последний момент с силой бью им по столу, так что жидкость разлетается по дереву.

Зажмурившись, я отдаюсь видению в своей голове. Экстаз на лице Исы, её ноги, обхватившие моё тело, её стоны, отражающиеся от стен.

Мне нужно вытравить её из себя, выкинуть из головы. Каждая мысль прикована к этой девчонке, она душит моё сопротивление, умоляя хотя бы об одном вкусе. Об одном прикосновении.

Я хочу запретного. Я хочу того, что раздражает меня больше всего на свете. Того, чего я не должен хотеть.

Ису.

ГЛАВА 40

Исадора

Легкая щекотка, спускающаяся по ноге, вырывает меня из объятий сна; я мгновенно выхватываю нож из-под подушки и отбрасываю ноги назад. В кромешной тьме моей комнаты лезвие во что-то утыкается; я держу его наготове, другой рукой лихорадочно нащупывая лампу. Пальцы задевают цепочку, я резко дергаю её, и темнота вспыхивает светом.

Надо мной возвышается массивная фигура Люциана, похожая на черный шквал, готовый поглотить меня; он удерживает свой вес на вытянутых руках.

Моё лезвие — у его горла.

Семена сомнения, посеянные Нелл в моей голове этой ночью, не смогли прорасти, стоило мне увидеть вещи его сына. Я уходила из его кабинета, чувствуя себя такой же идиоткой, как и все остальные в Темпест-Коув, кто верит слухам. Я заснула, ненавидя себя за то, что не смогла сделать единственную вещь, которая отличает меня от жителей этого городка: мыслить объективно. И всё же, убийца он или нет, от этого человека исходит ощущение опасности. Аура, которая заставляет мои инстинкты бить тревогу. Поэтому я не убираю нож, пока мой мозг пытается выбраться из сонного оцепенения.

Мой взгляд падает на его обнаженную грудь и торс, на мгновение замирая на тугих узлах и глубоких рельефах мышц, заработанных тяжелым трудом. Исходящий от него запах — дурманящая смесь специй и чего-то более первобытного, маскулинного — вызывает у меня во рту сухость. В этих адских глазах что-то горит. Темное и порочное. На секунду я задаюсь вопросом, не сплю ли я, пока он не шевелится, и я не чувствую, как мои штаны сползают по бедрам.

— Подожди. — я извиваюсь под ним, не опуская оружия, и хватаю его за руку, заставляя замереть.

— У тебя в руках нож, Иса. Используй его. — он приподнимает подбородок, подставляя горло под безжалостный край лезвия, но при этом продолжает стягивать штаны с моих ног.

Как только они оказываются сняты, он отшвыривает их на пол, и я остаюсь беззащитной под ним. Слышится лязг металла: он одной рукой расстегивает пряжку ремня, не сводя с меня глаз, пока ослабляет брюки и выпускает свой член на свободу. Толстые пульсирующие вены оплетают длинную и твердую эрекцию, зажатую в его кулаке; от этого зрелища у меня в животе начинает покалывать.

— Что ты делаешь? — всё еще наполовину во власти сна, я часто моргаю, пытаясь понять: настоящий ли это Люциан или тот, кто снился мне весь последний месяц.

— Я трахаю тебя. С ножом у моего горла или без него. — его голос, низкий и глубокий, скользит по моей коже, оставляя за собой дорожку мурашек. Следом сползают мои трусики; его глаза светятся благоговением, когда он на миг замирает и раздвигает мои колени. — Или, судя по всему, это ты будешь трахать меня. — трепет в его голосе вторит выражению лица, когда он облизывает губы.

Без лишних церемоний и извинений он вводит в меня два пальца, и я вскрикиваю от неожиданности. Когда он вынимает их, они блестят от влаги; закрыв глаза, он засовывает их себе в рот. Он вздрагивает, качает головой, и его рука сжимается в тугой кулак.

— Скажи мне остановиться, Иса. Ради всего святого, скажи «хватит», и я остановлюсь. Клянусь тебе.

Сглотнув ком в горле, я откладываю нож на тумбочку и качаю головой, дрожа всем телом.

— Нет.

Мгновение мы смотрим друг на друга, словно в битве воль, пока он наконец не стонет, не стягивает с меня трусики и не отбрасывает их прочь.

— Я продаю за это свою гребаную душу, так что надеюсь, это будет так же хорошо, как я себе представлял. — обхватив свой член, он ласкает себя, словно любуясь моим телом, и кусает губу, пока в его глазах пляшет порок. Мрачно-эротичный, он напоминает мне «плохого» близнеца из моих снов. Того, кто трахает меня без всяких извинений. Того, кого я втайне желаю больше всего, по причинам, которые не в силах объяснить.

— Я не любовник и не приспособлен для того, чтобы дать эмоциональную безопасность, в которой нуждается девушка твоего возраста. Чтобы быть предельно ясным: я здесь, чтобы трахнуть тебя. Жестко.

Его слова вызывают дрожь предвкушения вдоль позвоночника, и мои бедра дергаются.

— Мне не нужны твои нравоучения.

— Значит, решено. Я дал тебе выбор. — грубая, сорванная текстура его голоса источает отчаяние и хрупкий самоконтроль. Дрожащие мышцы и непреклонная искра в глазах заставляют меня гадать, был ли у меня выбор на самом деле. Может ли такой властный мужчина, как Люциан, дойти до предела и взять желаемое без спроса?

Это неважно. Я грезила об этом. О нём. О том, как он приходит ко мне во сне. Я хочу того дикого зверя, который, как мне кажется, скрывается под тонкой маской его самообладания. Дьявола, который шепчет мне на ухо, пока я сплю, сплетая порочные обещания.

— Я хочу тебя, — шепчу я, откидываясь на подушку.

Склонившись, он накрывает мой рот своим, и я проглатываю его стон. Он вцепляется в мою футболку, задирая подол и обнажая грудь, и рокочущий звук одобрения вибрирует на моей коже, когда он припадает лицом к соску, чтобы присосаться к нему.

Я обхватываю его затылок, извиваясь под безжалостной тягой. Вспышка боли от того, что он задел меня зубами, заставляет меня вскрикнуть; я сжимаю кулак, вцепившись в его волосы.

— Еще, пожалуйста. — опьяненная похотью, я неосознанно тянусь вниз, между бедер, и обхватываю его напряженный ствол.

Подавшись бедрами вперед, он позволяет мне ласкать его, удерживаясь на вытянутых руках. Он медленно качается, вжимаясь в мою ладонь; его член стал еще тверже, чем прежде. Настолько твердым, что я не представляю, как он сможет войти в меня.

Я двигаю бедрами под ним, попадая в ритм его воображаемых толчков, и в тот момент, когда его взгляд наконец встречается с моим — отчаянный, голодный — я понимаю, что я попала. Я наконец толкнула его за грань.

— Пожалуйста, Люциан.

— Я мог бы… — Длина его члена скользит по моему промокшему входу, который жаждет быть заполненным. Он дразнит меня, издевается. — Но я хочу смотреть, как ты извиваешься под мной, как наживка на крючке. Отчаявшаяся.

Закусив губу, я сосредотачиваюсь на ощущении его кожи против моей; он трется о мою чувствительную щелку при каждом движении вперед. Похоть горит в моем животе, как раскаленная спираль, готовая вспыхнуть.

— Я хочу, чтобы моё имя отдавалось в твоей голове, как лезвие по черепу, потому что именно это ты для меня и есть. Нож, который режет всё глубже и глубже. — каждое слово, слетающее с его губ, словно мой собственный нож, полоснувший по руке; я стону от мысли о таком облегчении, о том моменте, когда кровь проступает сквозь жжение.

— Пожалуйста, — ною я, моё тело напряжено и дрожит в ожидании. Всё, что я могу — это мотать головой по подушке, пытаясь справиться с лихорадочной страстью, сжигающей меня. Тяга, которую я чувствую к нему сейчас, должно быть, сродни тому, что испытывает каждый наркоман на планете за секунду до того, как игла вонзится в вену. — Мне это нужно. Ты мне нужен.

Звук рвущейся фольги привлекает моё внимание: он зубами разрывает упаковку презерватива, натягивает его и отбрасывает обертку на тумбочку.

— Тебе это нравится. Тебе нравится то, что ты со мной делаешь, верно? — сжимая в руке облаченный в латекс член, он закидывает мои ноги себе на плечи и входит одним мощным толчком; моё тело каменеет от его размера, и я тяжело дышу сквозь стиснутые зубы.

— Расслабься, Иса. — он продвигается дальше, дюйм за дюймом, прокладывая путь вглубь, растягивая меня своим объемом. Когда он входит до самого конца, заполняя моё нутро, его зубы смыкаются в шипении, которое переходит в ругательство.

Словно невидимая нить тянет меня за грудь вверх, я выгибаюсь навстречу и кричу.

Поймав мой крик своим ртом, он поглощает мои возгласы боли, пожирая моё дыхание, и толкается еще глубже. Рычание вибрирует на моих губах, его член скользит во мне — внутрь и наружу, создавая влажное скольжение.

— Черт, Иса, — шепчет он мне в губы. — Черт! — Его дыхание прерывистое и жаркое, зубы скребут по моей челюсти.

Твердые мышцы напрягаются и дрожат под моими руками, которыми я крепко держусь за его плечи, притягивая его к себе. Одержимый единственной целью — достичь пика, он разоряет моё тело, беря от меня то, что хочет. Неистовый и неугомонный, он трахает так, будто всё его существование зависит от этого наслаждения, будто это необходимое условие выживания, а я — его источник пропитания.

Всё, что мне остается — это держаться и надеяться, что я переживу последствия.

С кожей, блестящей от пота, он напоминает мне голодного зверя, сорвавшегося с цепи, решившего наесться до одури.

Мой живот сводит при виде него, от запаха его кожи и звуков шлепков, эхом отдающихся в комнате, пока он пробивается к тому, что ему от меня нужно. Я дрожу от возбуждения и страха перед тем, что будет дальше. Перед неопределенностью того, что это значит теперь, когда мы перешли эту черту.

В моем скудном сексуальном опыте, который ограничивался лишь быстрыми перепихонами на заднем сиденье машины, за этим пределом ничего нет. Парень застегивает штаны и высаживает меня у дома. Мне бы хотелось сказать, что я полностью доверяю Люциану и знаю, что он не выбросит меня потом, но я не могу доверять тому, чего никогда не знала. Как бы сильно я ни хотела кончить и поддаться удовольствию вместе с ним, я боюсь окончания этого момента, боюсь черной пустоты. Унижения и стыда, которые неизбежно следуют за этим.

Я приношу себя в жертву, позволяя ему сдирать с меня кожу до самых костей, туда, где зарыты мои самые уязвимые части — так глубоко, что я сама их больше не узнаю. Тайные фантазии, перевязанные хрупкими черными лентами, жаждущие, чтобы такой мужчина, как Люциан, потянул за ниточки и распутал мой плотно сплетенный фасад.

Мы просто немного развлекаемся.

Крошечные отсеки в моем сознании открываются навстречу голосам из прошлого; зажмурившись, я качаю головой, отгоняя их прочь.

Нет, пожалуйста. Не сейчас. Я не позволю им испортить этот миг.

Ты грязная. Просто гребаная грязная шлюха.

Вспышка боли посылает рваные блики за веками, паника просачивается из самых закоулков.

— Нет, — шепчу я.

Мягкое прикосновение к щеке заставляет меня открыть глаза и увидеть Люциана. Мой темный рыцарь. Тень на стене, когда я сплю. Щекотка на коже, когда я одна.

Мужчина. Не те

Он замедляет толчки, его глаза горят тревогой.

— Иса, что не так? Я делаю тебе больно?

Только тогда я замечаю слезы, стекающие к вискам, и качаю головой.

— Почему ты плачешь? Ты ведь этого хотела, правда?

Я тянусь, чтобы коснуться его лица, провожу большим пальцем по его шраму.

— Ты когда-нибудь мечтал о том, чтобы мгновение длилось вечно?

Склонив голову, он словно изучает меня, а затем наклоняется для очередного поцелуя — на этот раз менее требовательного, нежного. Он снимает мои ноги со своих плеч и опускается на локти так, чтобы наши тела были ближе, моя грудь прижата к его груди. Прижавшись лбом к моему, он вращает бедрами — плавно и четко, как метроном, в ленивом и томном темпе.

— Я продержусь столько, сколько смогу, но не буду лгать: я сейчас сгораю заживо.

Я приподнимаюсь, чтобы поцеловать его, и обхватываю ногами его спину.

— Нет. Я готова. Просто обещай мне… что потом ты не будешь относиться ко мне как к дерьму. — новые слезы наворачиваются на глаза, и я ненавижу себя за то, что порчу это. Ненавижу то, что мое прошлое набито таким багажом, что я могла бы открыть собственную чемоданную фабрику. Ненавижу, что теперь он знает мою, пожалуй, самую большую слабость.

Он целует слезу, катящуюся по моему виску, и его взгляд прикован к моему.

— Я же говорил тебе: есть разница между тем, когда тебя имеет мальчишка, и когда тебя трахают как следует. — поглаживая меня по волосам, он смотрит серьезно и искренне. — Ты моя. А я никогда бы не причинил вреда тому, что принадлежит мне.

Прижав свои губы к моим, он снова прибавляет темп, заставляя мое тело вновь натянуться, как струна.

Ты моя. Возможно, это сорвалось с его губ неосознанно, ведь всего несколько мгновений назад он заявил, что пришел лишь для того, чтобы трахнуть меня. Жестко.

Ты моя.

Моя.

Его.

— Твоя, — шепчу я в беспамятстве, с трепетом наблюдая, как на его лице проступает пик наслаждения, подобно солнцу, встающему над кромкой океана. Прилив крови под его кожей, всполохи ярости в глазах при каждом толчке внутри меня. Он закидывает голову назад, вены на его шее пульсируют от того, как сильно сжаты его челюсти, пока он буквально вколачивается в меня бедрами.

— Еще раз, — хрипло вырывается у него.

— Я твоя. — тяжело дыша носом, я сжимаю простыни по обе стороны от себя, отчаянно пытаясь за что-нибудь ухватиться, пока вершина экстаза становится всё ближе, а хрупкие нити, удерживающие меня в реальности, начинают рваться. Все мои чувства размываются, остается только Люциан. Его глаза. Его запах, заполняющий мой мозг ненасытной жаждой. Восхитительный вкус его кожи на моем языке.

Быстрыми, выверенными движениями он заставляет свой член поршнем ходить во мне, его мощные бедра врезаются в мои. Он подается вперед для нового поцелуя, запечатывая наши губы, в то время как мое тело изнывает от нехватки кислорода. Я поворачиваю голову, чтобы разорвать поцелуй, но он перехватывает мою челюсть, удушая меня своим ртом. Я стону и метаюсь под ним, мое тело в исступлении. Вихрь из боли и обещаний.

Он не останавливается.

Тело дергается в попытках вдохнуть и в потребности в разрядке, я забираюсь всё выше и выше. Всё туже и туже. Я зажмуриваюсь от вспышки ослепительного света и выгибаю спину, наконец прерывая поцелуй судорожным вдохом, и горячая волна взрывается в моих венах. Вскрикнув, я выгибаюсь еще сильнее, мое тело парализовано удовольствием, пульсирующим в каждой мышце.

Кровать скрипит, пока он выбивает последние секунды, и его ругательство рикошетит от стен комнаты. Струйки теплой жидкости стекают по моему бедру, еще больше он направляет мне на живот — он сорвал презерватив и начал ласкать себя сам. Белые ленты брызжут из головки его члена, собираясь в лужицу горячей влаги.

Он берет мою руку, прижимая ладонь к его липкому семени, и крепко целует меня.

— Чувствуешь? Недели копившейся муки, и всё ради тебя. Носи это как гребаную корону, потому что ни одна другая женщина в моей жизни не заставляла меня так много кончать.

Его слова грубые, но возбуждающие, и когда он просовывает руки под меня, поднимая с кровати, я чувствую себя настолько вымотанной, обмякшей и удовлетворенной, что едва нахожу силы обнять его за шею.

— Куда мы? — спрашиваю я, задыхаясь.

— Я собираюсь тебя отмыть, а потом трахну еще раз. — Его замечание вызывает слабый смешок в моей груди, и я прижимаю голову к его плечу. — Тебе это кажется забавным?

— Мне это кажется потрясающим. — особенно та часть, где меня собираются отмыть. Обычно никто не задерживается настолько, чтобы помочь мне привести себя в порядок, разве что кинут тряпку из бардачка в машине. Пожалуй, в этом и есть та самая разница, о которой он предупреждал: между сексом с мальчишкой и с мужчиной.

— Что ж, готовься. Потому что единственное, что заводит меня сильнее ножей — это вода.

ГЛАВА 41

Люциан

Пять лет назад…

— На этой неделе в Институте состоится собрание. Я прошу тебя поехать вместо меня. Тебе не помешает поближе познакомиться с некоторыми членами Коллектива. — мой отец откидывается в кресле, закинув ноги на пуфик, будто эта просьба для него ровным счетом ничего не значит.

Сидя напротив него, я подаюсь вперед и хмурюсь.

— Сейчас неподходящая неделя. Рорк просыпается от ночных кошмаров…

— У него есть мать. У тебя есть работа. И одна из твоих обязанностей в этой самой работе — посещать собрания от моего имени.

— Это не настоящее собрание, — огрызаюсь я, глядя на него из-под насупленных бровей. — Это пустая трата времени. Драгоценного времени, которое я мог бы провести со своим сыном.

— Пустая трата времени? Трата времени?! — тон его голоса звучит как предупреждение, как щелчок затвора пистолета, приставленного к моей голове. — То, что у тебя вообще есть возможность проводить время с сыном, стало возможным исключительно благодаря Коллективу, который вытащил твоего деда из дерьмовой жизни. Если бы не эта группа, ты бы чертовыми месяцами пропадал в море, выпрашивая акульи объедки, чтобы прокормить свою драгоценную семейку!

— Долг, который уже десятилетиями оплачивается кровью.

— Долг, который никогда не будет выплачен,

— Мне жаль разочаровывать тебя, отец, но я не разделяю твою любовь к тому, чтобы делать жизнь моего сына невыносимой. Я не гребаный садист, который кончает от наблюдения за пытками другого человека.

Услышав звук чего-то разбитого в соседней комнате, а за ним — нечто похожее на визг Анны, я резко поворачиваю голову к двери. В мгновение ока я вскакиваю с кресла, вылетаю из библиотеки и несусь по коридору. Я нахожу Анну и Рорка в комнате для хобби моего отца.

Мелкие осколки фарфора рассыпаны у крошечных ножек Рорка; он стоит, покусывая губу, и смотрит, как Анна лихорадочно пытается всё убрать. Судя по росписи на осколках, это была одна из многочисленных пивных кружек, которые мой отец коллекционировал годами.

Опустившись на колени рядом с Анной, я помогаю ей собирать обломки, прежде чем Роарк успеет на них наступить.

— Простите меня, мистер Люциан. Мы играли в прятки, и… — хрупкая, едва достигшая двадцатилетия, Анна всегда кажется напуганной в присутствии моего отца. Без сомнения, она сейчас готова из кожи вон вылезти, лишь бы избежать его гнева за это.

— Всё в порядке.

— Что здесь происходит? — отец задевает меня плечом, проходя мимо, и когда он наклоняется, чтобы поднять крупный кусок кружки, на его лице отражается шок. — Это была последняя кружка фирмы «Тевальт» из когда-либо созданных. Ты хоть представляешь, что ты натворил? — он делает выпад в сторону Анны, но внезапно разворачивается к моему сыну и хватает его за плечо.

При первом же крике Рорка я вскакиваю на ноги на чистом адреналине.

Отец замахивается рукой, чтобы ударить его, но я перехватываю его запястье, скрежеща зубами от ярости. Ослепительная ярость взрывается внутри меня; я с силой толкаю его в грудь, сбивая с ног. Он отлетает на кофейный столик и валится на пол.

Рорк плачет, когда я подхватываю его на руки; всё мое тело дрожит от мощного заряда жестокости, и я тяжело дышу носом, пытаясь прийти в себя.

— Если я еще хоть раз увижу, что ты поднял руку на моего сына, помяни мои слова: я буду наслаждаться твоими страданиями.

Придерживая ушибленную руку, он подается вперед и сухо усмехается.

— Что ж, я вижу, эта черта в тебе всё-таки жива и здорова.

ГЛАВА 42

Исадора

Наши дни…

Теплой воды в ванне так много, что она окутывает меня, словно уютное одеяло. Я сижу на коленях у Люциана, прижавшись щекой к его груди и слушая стук его сердца. После еще одного раунда секса прямо здесь, он уже полностью вымыл меня, включая волосы, и я чувствую себя настолько расслабленной и умиротворенной, что готова уснуть прямо у него в руках.

Часть меня ненавидит этот комфорт, который я ощущаю рядом с ним. Ведь мы оба договорились, что это «просто секс», но я не ожидала, что он всколыхнет во мне такие эмоции — это чувство безопасности и доверия. Я ждала, что он будет вести себя как любой другой подонок, забирающий часть моей души, и презираю себя за то, что втайне хочу от него большего. Это кажется мне предательством самой себя.

Положив руки на край ванны, Люциан глубоко дышит. Я приподнимаю голову, чтобы взглянуть на него. Пар и мягкое сияние свечи заставляют его кожу блестеть, подчеркивая рельеф мышц на руках и груди.

Он выглядит как бог. Бог, которого побила жизнь и изранила война.

Глядя ему в глаза, я подаюсь вперед и слизываю капли воды с его кожи, проходясь языком по соску. Он резко вздрагивает, прикусывает губу и глухо рычит — этот взгляд служит мне предупреждением.

— Ты — само искушение во плоти, Иса. Величайшая слабость мужчины, — произносит он. Его взгляд падает на мои губы, и он наклоняется для поцелуя.

— Тебе следовало быть поэтом, Люциан, а не суровым судоходным магнатом.

— Я был бы от этого только счастливее.

Я едва касаюсь губами его губ, а затем веду поцелуями по челюсти к самому горлу.

— А что делает тебя несчастным?

— В данный момент? Осознание того, что вода скоро остынет и нам придется вылезать.

Улыбаясь ему в шею, я слегка прикусываю кожу, и Люциан подо мной напрягается.

— Если продолжишь в том же духе, мы отсюда еще долго не выберемся. Плевать, что вода остынет.

— Мы станем сморщенными, как изюм.

— Будет под стать моему лицу.

Обвив рукой его шею, я провожу пальцем по шраму на его губе.

— А мне очень нравится твое лицо.

Его ладони скользят вверх по моим бедрам и замирают на талии. Он подается навстречу для поцелуя.

— Значит, ты первая, кто это говорит.

— Я нахожу шрамы очень привлекательными.

В запотевшей комнате раздается его негромкий смешок.

— Вот как?

— Да. Они рассказывают историю интересного человека.

Его брови хмурятся, и Люциан отворачивает от меня свою «шрамированную» сторону.

— Прости. Я не хотела сказать ничего обидного.

— В этих шрамах нет ничего интересного. Единственная история, которую они рассказывают — это история боли и сожалений.

Я опускаю взгляд на свои предплечья, где тонкие белые линии полосуют кожу.

— Мои — тоже.

Он берет меня за запястье и поглаживает шрамы большим пальцем.

— Расскажи мне.

Мне не хочется говорить об этом сейчас и разрушать момент покоя, но его взгляд умоляет меня. В нем столько доверия и печали… Я вспоминаю, как он смотрел на меня сегодня вечером, когда сам вскрывал свои раны, показывая мне фотографии своего маленького сына.

Что может быть хуже боли от потери ребенка?

Отводя взгляд, я собираюсь с силами, чтобы разодрать эти старые шрамы и позволить им кровоточить впервые за долгие месяцы.

— Это было в январе. Мой выпускной класс. Все считали дни до конца школы, а я просто… пыталась держаться. Я понятия не имела, что буду делать после выпуска. И нельзя сказать, что я любила это место. Все меня там ненавидели, кроме Келси.

— Твоя подруга.

Я киваю, перебирая пальцами волоски на его груди.

— Она мне как сестра. — улыбка медленно сползает с моего лица.

— Что произошло? — Голос Люциана звучит как будто издалека, заглушаемый музыкой, которая внезапно начинает греметь в моей голове. Память уносит меня назад, в ту ночь. — Я пошла с

Я кожей чувствую запах застоявшегося пива и резкий, едкий душок марихуаны, который ударил в нос, когда мы вошли в тот дом. Воздух был пропитан предчувствием беды.

— Там был парень. Я видела его раньше. Ему было лет девятнадцать. Все считали его чертовски сексуальным. Я слышала, как девчонки в туалете шептались о нем… о том, что бы они хотели, чтобы он с ними сделал. — я качаю головой, презирая ту наивность. — Представь мое удивление, когда он подсел ко мне. Он заговорил со мной. Из всех этих девушек выбрал меня. Я впервые почувствовала себя… особенной. И он был милым. Говорил о книгах, понимаешь? О чем-то, что было мне близко.

— А где была Келси, пока ты с ним болтала?

— Она ушла искать того парня. — я закрываю глаза, и сцена обретает краски: красные гирлянды по комнате, грохот колонок, разбросанные по полу красные стаканчики. Красный. Цвет крови. — Было так громко. Все были пьяны. Казалось, прошло всего пару минут, и вот она уже спотыкаясь идет за тем парнем к гостевому домику у бассейна.

— За Брэди?

Я смотрю в пустоту, теряясь в воспоминаниях. Кадры, которые я месяцами вытесняла терапией и тенями, всплывают на поверхность. «Мы просто немного развлекаемся».

— Она пошла за Брэди? — Голос Люциана возвращает меня в реальность. Я киваю.

— Да. Прости. Золотой мальчик Темпест-Коув, — продолжаю я. В голове вспыхивает образ его обнаженного торса под звуки далекого смеха. — Она была пьяна.

В ушах стоят крики. Я зажмуриваюсь, тяжело дыша. Воспоминания настигают меня, как недорисованные эскизы с размытыми краями.

— Он сорвал с нее одежду. Она была настолько не в себе, что даже не могла сопротивляться.

Острый кончик лезвия скребет по чистой бумаге, соединяя линии в бледно-серые штрихи. Я не могу заставить себя смотреть на этот образ, возникающий перед глазами: обнаженная девушка на полу. Будто я смотрю на нее сверху вниз. Грубые, резкие мазки.

— Их было больше. Его товарищи по команде. Четверо или пятеро, я не помню точно. Они смеялись, пока он насиловал ее. Стояли вокруг, ждали своей очереди.

В животе разливается чернота. История вырывается из запертого отсека памяти. Линии на рисунке становятся четче, темная тушь заливает штрихи, оживляя детали. Ее полуприкрытые веки. Грязный ковер под ней. Синяки там, где он держал ее слишком крепко.

— Где была ты, когда это происходило? — Голос Люциана тонет в звуках ударов по телу, ругани и плача.

— Я пряталась. Пряталась от них всех. Я не могла дышать. А потом я закричала. Кричала так громко, но меня никто не слышал.

Я прихожу в себя, только когда замечаю, что вцепилась ногтями в грудь Люциана. На его коже остались красные борозды.

— Что стало с той девушкой?

Что стало с той девушкой? Его голос эхом отдается в мозгу.

— Она закричала еще громче. Наши крики наконец услышал сосед, он посветил фонариком. Они испугались и разбежались.

— А девушка? Она спаслась?

— Да. — кинопленка в голове продолжает крутиться.

Я обнимаю Келси, мы обе, пошатываясь, выходим из домика у бассейна. Холодный зимний воздух обжигает лицо. Мы идем к машине.

Желание разрыдаться подступает к горлу. Я отстраняюсь от Люциана, концентрируясь на каждом вдохе — так учил терапевт. Закрываю глаза. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Пульс в жилах замедляется. Когда я чувствую, как рука Люциана крепче обхватывает мою спину, я открываю глаза.

— Должно быть, это было ужасно — видеть такое. Мне не следовало быть таким грубым с тобой сегодня, — его слова выманивают меня из темноты.

— Есть разница между грубостью и изнасилованием. Между страстью и полным предательством доверия. Когда тебя заставляют чувствовать себя маленькой, слабой. Никчемной.

— Что бы я только не отдал, чтобы оказаться в той комнате в ту ночь, — тень в его взгляде заставляет меня вздрогнуть. Я только могу представить, какая ярость сейчас в его мыслях. — Они бы горько пожалели, что коснулись этой девушки.

Несмотря на дрожь в теле, я пытаюсь это представить. Дьявол преподает этим малолеткам урок кармы. Всё могло бы быть иначе. Возможно, тогда меня бы не мучили кошмары.

— С тобой я впервые чувствую себя в безопасности, Люциан.

— А ты — первая за долгое время, из-за кого я вообще что-то чувствую. — он целует меня в лоб, сжимая затылок. С каждой секундой воспоминания запечатываются обратно, а дрожь в мышцах утихает.

— Расскажи мне о музыке. Откуда у тебя такой дар? — он намеренно меняет тему, и я благодарна ему за это.

Я тяжело выдыхаю, стараясь прогнать последние призрачные образы.

— Не знаю. Может, от отца? Но я о нем ничего не знаю. Он умер, когда я была маленькой. Но точно не от матери, это я тебе гарантирую.

— Что ты собираешься с этим делать?

Я пожимаю плечами.

— Я об этом не думала. — подавшись вперед, я целую его и чувствую, как его руки скользят к моим бедрам. — Хватит обо мне. Я хочу знать о тебе. Люциан, откуда у тебя эти шрамы?

— Я расскажу тебе как-нибудь, но не сегодня. — его палец очерчивает линию моей челюсти, он снова выглядит погруженным в свои мысли. — Это долгая и неприятная история. А тебе нужно поспать.

ГЛАВА 43

Люциан

Четыре года назад…

Я паркую «Дукати» на дуге подъездной дорожки у поместья и глушу двигатель. В последнее время мне нечасто удается на нем прокатиться, но первый день весны принес тепло, и долгая поездка до офиса показалась куда заманчивее прогулки в авто — ветер проносился мимо на скоростях, от которых у моей матери глаза бы вылезли из орбит.

Отец стоит у окна своего кабинета, наблюдая за тем, как я слезаю с байка. Мне почти тридцать, а он всё еще пасет меня, как подростка.

Когда я взбегаю по лестнице, в дверях меня встречает Рэнд, и я бросаю ему свой шлем.

— Отличная работа с тем контрактом, мастер, — бросает он на ходу.

Без сомнения, отец уже доложил ему о сделке, которую я заключил сегодня днем с одним из поставщиков, обеспечив компании миллионы на ближайшие пару лет. Еще один кирпич

— Спасибо. Рорк у себя?

— Полагаю, именно там я видел его в последний раз.

Я поднимаюсь на второй этаж и сворачиваю налево по коридору, где детская Рорка официально превратилась в пит-стоп «Формулы-1». Ему всего три с половиной, а пацан уже весь в меня. Я захожу и вижу, как он сидит на полу со своими машинками; на секунду я замираю в дверном проеме, наблюдая за ним.

Он возит машину по ковру-треку, что-то бормоча себе под нос:

— Ура, я победитель! Я выигвал гонку. О, хочешь еще пагоняться? Да!

Я усмехаюсь, глядя на него, и когда он оборачивается ко мне, его голубые глаза вспыхивают восторгом.

— Папа! — он бросает машинки и несется через всю комнату, а я приседаю, чтобы поймать его. Врезавшись в меня, он едва не валит меня на задницу. — Видишь мою новую бибику, папа? — он тычет пальцем в одну из брошенных игрушек. — Дядя Рэнд подавил её мне.

— Дядя Рэнд, значит? И где же дядя Рэнд взял игрушечную машинку?

— Он купил её в магазине.

С улыбкой я провожу рукой по его светлым волосам — еще одна черта, доставшаяся ему от Амелии.

— Как прошел день, приятель?

— Холошо. А ты лаботал?

— Работал. И провернул крупное дельце. — я поднимаю ладонь, и он подпрыгивает, чтобы дать мне «пять».

— Поиграешь со мной в гонки?

— Дай мне принять душ и по-быстрому закончить с бумагами, и я проеду с тобой пару кругов.

— Ура! — он прыгает на месте и снова бросается ко мне на шею.

Я обнимаю его, прижимаю к себе и целую в щеку. В комнату входит Амелия.

— Так, Рорк, пора купаться.

Мы с ней почти не разговариваем — меня целыми днями нет дома, но она уже не спит так долго, как раньше. В последнее время, насколько я знаю, она встает и одевается еще до десяти утра и даже начала брать Рорка и Сампсона на прогулки в сад. Мы никогда не станем той семьей, которую она себе представляла, но, по крайней мере, мы не стали и тем кошмаром, который видел я.

Руки в карманах, волосы собраны в небрежный пучок; на ней джинсы и свободный топ — совсем не то, что она носила бы десять лет назад. Она выглядит старше. Всё еще красивая, но постаревшая от стресса.

— Как всё прошло сегодня? — мать, должно быть, уже просветила её, так как я точно не докладывал ей о своих планах.

Тем не менее, я отвечаю:

— Нормально. А у тебя?

— Тоже нормально.

Повисает неловкое молчание — как и всегда. Обычно она пытается заполнить пустоту банальными разговорами о погоде или моем офисе. Чаще всего мне кажется, что она просто ждет, когда я проколюсь и сболтну, что трахаю кого-то на работе. Сегодня я не даю ей такого шанса.

— Мне нужно доделать кое-какие бумаги. — снова переключив внимание на Роарка, я указываю на него пальцем, пятясь к двери. — Увидимся через пару минут, приятель. Сделай пока пару разминочных кругов, идет?

— Идет, папа.

— Люциан, — окликает она меня, пресекая мой побег. — Я тут подумала… если ты не против, завтра… Может, поужинаем? Вместе? Ничего особенного. Просто… пообщаемся.

О чем? О четырех годах игнорирования друг друга? Два из которых я провел, ненавидя её. Мы втроем никогда не ели как семья. Я либо перехватываю что-то по дороге из офиса, либо ем в одиночестве позже, когда все уже легли спать.

— Я подумаю.

— Справедливо. Я лягу сразу после купания Рорка. Присмотришь, чтобы он уснул?

— Да. А где Анна?

— Я дала ей выходной. Просто пытаюсь… — она опускает взгляд и качает головой. — Неважно.

— Пытаешься что?

— Снова стать матерью. — странно слышать от нее такие слова, учитывая, что первый год жизни Рорка она всячески избегала этой роли. — Я не хочу, чтобы моего сына растил кто-то другой.

Я плотно сжимаю губы и одобрительно киваю, хотя я слишком редко бываю рядом с Амелией, чтобы знать, насколько серьезно она к этому относится.

— В общем, дай мне знать насчет завтра.

— Хорошо. Спокойной ночи.

***

— Отец невероятно гордится тобой, — мать замирает в дверном проеме, скрестив руки на груди. Я же сижу, сгорбившись над бумагами, пытаюсь поскорее закончить с этой писаниной, чтобы, как и обещал, пойти к Рорку.

— Еще бы он не гордился. Лишний повод задвинуть всё это дерьмо куда подальше.

Усмехнувшись, она заходит в кабинет и неспешной походкой направляется к подносу со спиртным. Слышится звон стекла — мать стоит ко мне спиной, наливая выпивку. Когда она оборачивается, в руках у нее два бокала, один из которых она ставит прямо передо мной на стол.

Опустившись в кресло напротив, она салютует своим бокалом:

— За твои успешные переговоры.

Я приподнимаю свой и киваю:

— Спасибо.

Несколько секунд мы сидим в тишине, пока на ее губах не расплывается улыбка.

— Амелия, кажется, в последнее время чувствует себя лучше.

— Кажется.

— Если вы двое захотите куда-нибудь выбраться и сменить обстановку, я с радостью присмотрю за Рор…

— Нет. В этом нет необходимости.

— Люциан, она старается. Ты должен признать хотя бы это.

— Я ценю ее старания, но я здесь не для того, чтобы играть в счастливую семью. Это был не мой выбор. — единственное, что заставило меня вообще ввязаться в эту игру, это положительный тест на отцовство. Только ради сына я дал всей этой семейной херне шанс.

— И ты думаешь, это был ее выбор?

— Ты зачем пришла, мам? Решила навесить на меня еще одну порцию чувства вины?

Она поджимает губы — так она делает всегда, когда пытается сдержать какую-нибудь язвительную реплику, предназначенную отцу, — и ставит бокал на стол.

— Подумай о том, чтобы поужинать с ней завтра. В конце концов, вы всё еще женаты. Важно построить хоть что-то, пока вас не накрыло настоящей ненавистью.

— Как тебя и отца? Зачем вообще оставаться вместе? Ты могла бы сейчас заниматься чем угодно. Жить так, как велит сердце, а не подыгрывать ему в его мелких играх за власть.

— Потому что развод — это грязно. И дорого. К тому же сердце — опасный орган, оно не должно быть на

Если у меня и были вопросы, откуда во мне эта тотальная неверу в любовь и отношения, то сейчас я смотрю на первопричину.

— Ничего не обещаю. Но насчет ужина я подумаю. А теперь извини, мне нужно закончить, чтобы провести время с сыном.

— Конечно. — мать забирает недопитые бокалы и выходит из кабинета.

Я бросаю взгляд на настольные часы, а затем на свои наручные: без двадцати восемь.

— Еще десять минут.

***

Холодная, твердая поверхность давит на щеку, челюсть ломит. Я открываю глаза и вижу перед собой белые листы бумаги. В черепе пульсирует боль. Зажмурившись от этой режущей агонии, я сажусь и протираю глаза.

На часах почти одиннадцать.

Черт.

Я отключился. Даже не помню как.

Черт, черт, черт.

Я вырос с человеком, который никогда не играл со мной в детстве и никогда не сдерживал обещаний. Поэтому я поставил себе за цель всегда делать и то, и другое для Роарка.

Я вскакиваю на ноги, комната на секунду идет кругом. Я закрываю глаза ладонью, пока мир не замирает. Что, черт возьми, со мной такое?

Спотыкаясь, я выхожу из кабинета и тащусь по коридору к спальне сына. Портреты предков на стенах то расплываются, то снова обретают четкость. Должно быть, я просто выжат до предела.

Вхожу в темную спальню и вижу Рорка — он спит прямо на полу среди своих игрушек. Для него это не редкость: заиграться и вырубиться прямо на месте. Именно поэтому Амелия просила меня проверить его. Если его не уложить в кровать, он будет колобродить до глубокой ночи, пока силы не кончатся.

Я пытаюсь стряхнуть с себя головокружение, пересекаю комнату и опускаюсь рядом с ним на колени. Замечаю что-то в стороне. Хмурюсь, когда понимаю, что это. Флакон из-под таблеток. Маленькие голубые пилюли рассыпаны по ковру. Я поднимаю пузырек, переворачиваю его: на этикетке имя Амелии, а ниже — Лоразепам.

Ативан.

Паника сжимает грудь стальным кулаком. Я переворачиваю Роарка и сразу вижу его мертвенную бледность. Губы посинели.

— Рорк! — я трясу его маленькое тельце, пытаясь разбудить. Каждая мышца дрожит, к горлу подкатывает тошнота. — Рорк!

Его ресницы вздрагивают, веки приоткрываются, обнажая расширенные зрачки. Он не может сфокусировать взгляд на мне.

— Я спать, папа... — едва слышно шепчет он.

— Нет, нет. Не спи! — я глажу его по волосам, отчаянно пытаясь удержать его в сознании. — Не засыпай, приятель, слышишь? — я подхватываю его на руки, прижимаю к груди. — Тебе еще нельзя спать.

— Хочу Диди-мишку...

У меня нет времени его искать. У меня, возможно, даже нет времени дотянуться до телефона.

— Помогите! Кто-нибудь, помогите! — мой крик разносится по коридору, отражаясь от стен. Вбегаю в кабинет с Рорком на руках, хватаю телефон со стола и одной рукой набираю 9-1-1.

— Я спать, папа...

— Нет, нет. Потерпи еще немного, Рорк. Не закрывай глаза.

— Служба спасения, что у вас случилось? — услышав голос на том конце, я чувствую, как из меня выплескивается весь ужас этой секунды.

— Мой... мой сын! Он... он нашел таблетки... он выпил Ативан.

— Успокойтесь, сэр. Он сейчас с вами?

— Да! — я прижимаю трубку плечом к уху, обхватываю голову Рорка и осторожно укладываю его на рабочий стол.

Его глаза снова закрыты. Лицо стало еще белее — если это вообще возможно.

— Нет, нет, нет! Рорк, очнись!

— Мистер Блэкторн, что случилось? — услышав голос Рэнда, я протягиваю ему телефон.

— Поговори с ними за меня! Это экстренный случай. Рорк добрался до таблеток Амелии! — как только он берет трубку, я бросаюсь обратно к сыну. — Эй, приятель. Тебе нужно проснуться. — я легонько трясу его, похлопываю по щеке. — Рорк, проснись.

— Скорая уже едет, мастер, — голос Рэнда звучит глухо, будто через слой ваты; в ушах бешено пульсирует кровь.

— Он не просыпается. Я, блять, не могу его разбудить! — Я наклоняюсь, прижимаясь ухом к его груди, пытаясь поймать стук сердца.

Тишина.

— Рорк? — я подаюсь к его губам, но не чувствую кожей тепла его дыхания. — Он не дышит.

— Диспетчер говорит, нужно делать искусственное дыхание и массаж сердца, сэр.

— Я не умею, блять, делать это ваше СЛР!

— Позвольте мне, мастер. — Рэнд кладет руку мне на плечо, отодвигая в сторону. Он встает между мной и сыном и через секунду уже начинает качать его грудную клетку, продолжая говорить с женщиной по телефону. Я обхожу стол и сквозь пелену слез смотрю, как единственное, что имело значение в этом мире, единственное, что давало мне смысл, выскальзывает из моих рук.

В комнату влетает Амелия. Она бросается к Рорку, и при виде нее я представляю, как смыкаю пальцы на ее горле. Сжимаю, пока ее лицо не станет таким же призрачно-белым, как у Рорка.

— Что случилось? Что происходит?

У меня дергается желвак. Она стоит рядом с Рэндом и гладит мальчика по волосам.

— Что ты сделала? — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. — Что ты, сука, натворила?

Ярость в моем голосе бьет наотмашь. Она медленно поднимает взгляд — глаза расширены от ужаса, будто перед ней монстр.

— Я ничего не делала, — произносит она этим своим отвратительным кротким голоском, от которого мне хочется вырвать ей голосовые связки. — Клянусь, Люциан, я ничего не делала.

— Твои таблетки были в его комнате. Рассыпаны по полу вокруг него.

Она всхлипывает, закрывая лицо руками, из глаз градом катятся слезы. Она качает головой:

— Я не оставляла их в его комнате. Я не знаю, как он их достал.

— Он достал их, потому что тебе, блять, на всё плевать. Ты. Безответственная. Тварь.

— Мастер, прошу вас, — в голосе Рэнда слышится отчаяние, он не прекращает компрессии.

Рорк не двигается. Никаких признаков, что это помогает.

Рэнд поднимает телефон к лицу:

— Ничего не выходит. Он совсем не дышит.

— Продолжайте до приезда парамедиков, — слышу я голос диспетчера.

— О Боже, Рорк! — Амелия падает головой на стол, вцепившись в лицо сына. Ее рыдания — лишь раздражающая помеха на фоне боли, которая вот-вот поглотит меня целиком. Агония, с которой я боюсь столкнуться лицом к лицу, потому что боюсь, что тогда натворю глупостей.

Минуты тянутся вечностью.

— Люциан? Люциан! — Ее голос полон паники. Заметив Рорка, она оседает на диван в углу, хватаясь за сердце. — О нет... Только не мой мальчик. Не мой милый малыш!

Проходит еще время. Его обкалывают, подключают к трубкам, к аппарату, который качает воздух. Наконец один из медиков говорит что-то в рацию. Из всего разговора я улавливаю только «асистолия» и «пульса нет». Он заканчивает фразой: «Я уведомлю диспетчера. Спасибо».

— Что происходит? Что вы делаете? Вы везете его в больницу? — Отчаяние в голосе Амелии заставляет мои губы искривиться. Если бы не все эти люди вокруг, я не знаю, что бы я с ней сделал.

— Мне очень жаль, мэм. Мы больше ничего не можем сделать. Офицер уже в пути. Они соберут информацию для коронера.

— Коронера? То есть... он... нет. Нет! — она падает в кресло позади себя, заходясь в крике.

— Он разговаривал со мной. Час назад. Сказал, что хочет спать. — я ничего не вижу из-за слез. — Он просил... — при мысли о его последней просьбе я срываюсь с места. Прохожу сквозь толпу, в коридор, в его спальню. Окидываю взглядом разбросанные игрушки и нахожу Диди на кровати. Хватаю медведя и бегу обратно. Амелия рыдает у тела Рорка, поглаживая его волосы.

Отец стоит в стороне — такой же бесчувственный, как и всегда.

Я обхожу стол, подальше от Амелии и медиков, и опускаюсь на колени. Беру его маленькую, холодную ручку в свою и вкладываю медведя в его безжизненные объятия.

— Рорк, ты должен проснуться.

На миг мне кажется, что в комнате нет никого, кроме нас двоих. Я прижимаюсь лицом к его мягкой детской щеке, вдыхая его запах. Запах лавандового мыла после ванны.

— Мне нужно было бросить эти бумаги. Если бы я только знал...

Боль в груди невыносима, будто дикий зверь жрет меня изнутри. Воздух становится густым, удушливым. Я не могу дышать. Блять, я не могу дышать. Я стягиваю его со стола, прижимаю к себе и оседаю на пол. Агония разрывает меня на части, когда я качаю его на руках — точно так же, как в самый первый раз, когда взял его в роддоме. Тогда он перестал плакать. Посмотрел на меня с таким доверием и чудом в глазах. И затих.

По комнате разносится надрывный звук — смесь ярости и страдания. И только спустя секунду я понимаю, что этот крик вырывается из моего горла, пока я в последний раз сжимаю в объятиях своего сына.

***

Голоса доносятся будто из пустоты внутри моей головы.

Я даже не знаю, сколько времени я пялился на то место на столе, где лежало тело Рорка до того, как его унесли. Офицер за дверью кабинета о чем-то говорит с моим отцом; этот шум наконец заставляет меня сфокусировать взгляд. В разгаре беседы отец встречается со мной глазами и сочувственно кивает. Когда я опускаю взор, то замечаю на руке офицера перстень с печаткой, и смысл их разговора внезапно проясняется.

— Мы позаботимся о том, чтобы ни единого слова не вышло за эти стены, — говорит он, пожимая руку отцу. — Ни единого слова.

Я поднимаюсь на ноги — тело движется само по себе. Прохожу мимо офицера, который хлопает меня по спине. Коридор, лестница, пока я наконец не оказываюсь в фойе.

— Мастер? — спрашивает Рэнд у меня за спиной. — Вы куда?

Я не отвечаю. Сгребаю ключи с консоли, где бросил их раньше, и направляюсь к выходу.

— Мастер, вам сейчас не стоит никуда ехать. — предупреждение в голосе Рэнда не может пробиться сквозь туман моей решимости. — Люциан!

Оказавшись снаружи, я слетаю по ступеням к своему байку, всё еще припаркованному на дорожке. Мне что-то нужно, я даже сам не знаю что. Скорость. Воздух. Адреналин. Что-то, что убьет эту невыносимую боль. Эту огромную дыру в груди, которая за последний час выросла вдвое. Эту пустоту и оцепенение, готовые сожрать меня, как только я потеряю бдительность.

— Босс! — кричит Макаио, когда они с Рэндом выбегают на крыльцо вслед за мной.

Я завожу байк, выжимаю газ и срываюсь с места. Холодный воздух бьет в лицо, перехватывая дыхание, пока я пролетаю через ворота этого ада. В голове вспыхивают обрывки образов Рорка, и я даю еще больше газу. Деревья мелькают по сторонам, рев мотора — единственный звук, заглушающий далекое эхо сонного голоса сына. Не успеваю опомниться, как лес сменяется берегом моря, и петляющая впереди дорога зовет меня за собой.

Еще быстрее.

Я думаю о том моменте, когда стоял в дверях, наблюдая, как он играет. Что, если бы я забил на эти бумаги? Что, если бы я всё бросил и пошел играть с ним прямо тогда?

Еще быстрее.

Картина того, как я поднимаю флакон и вижу имя Амелии на этикетке, пускает пули ярости по моим венам. Я до боли стискиваю зубы.

Еще быстрее.

Я проклинаю Бога за то, что он дал мне что-то настолько значимое, настолько важное, только чтобы тут же вырвать это из моих рук.

Огни впереди приближаются слишком быстро, и каким-то образом они оказываются прямо передо мной. Только сейчас я замечаю, что пересек сплошную, и резко сворачиваю, пытаясь избежать столкновения. Рука соскальзывает с ручки газа, подлетая вверх. Асфальт врезается в мое плечо и вгрызается в лицо, пока меня тащит по бетону. Огонь полосует одну половину моего тела, в то время как всё остальное немеет. Мир кренится на бок, залитый красным. Белая вспышка боли раздирает кожу. Я вижу огни. Тени, нависшие надо мной.

И перед ними стоит Рорк, прижимая к себе медведя.

— Привет, папа.

ГЛАВА 44

Люциан

Наши дни…

— Рорк! — я вырываюсь из кошмара. На мгновение реальность ускользает от меня, и я лихорадочно озираюсь, пытаясь зацепиться за что-то знакомое.

Мой сын. Его нет. Он мертв.

К горлу подступает желчь, голова идет кругом после резкого пробуждения, но постепенно окружение обретает четкость. Темная люстра, белые занавески, викторианский декор — всё говорит о том, что я в комнате Амелии.

Амелия.

Но, повернувшись на бок, я вижу черные как смоль волосы, рассыпавшиеся по белоснежным подушкам, и длинные ресницы, подрагивающие во сне. Это не Амелия. Это Иса.

Иса.

Потрясенный до глубины души, я притягиваю ее к себе, и ее хрупкое тело идеально

Ее запах пробивается сквозь хаос в моей голове — теплый, манящий аромат, смесь ванильного крема и ее собственной кожи. Я провожу губами по ее нежной плоти, целую в плечо, и мое дыхание постепенно выравнивается, а пульс замедляется. Сжимая ее крепче, я чувствую, как она дышит жизнью; стук ее сердца и мерные выдохи действуют как метроном, возвращающий меня в настоящее. Кошмары мучили меня годами: я просыпался в холодном поту, бродил во сне, иногда бросался с кулаками на тени. Но сегодня я благодарен за то, что Иса здесь. За то, как она унимает беспокойство, грызущее меня изнутри. Унимает проклятых демонов прошлого, которые выползли для своей привычной ночной пытки.

Она шевелится и тихо стонет, прижимаясь спиной к моей груди. Я целую ее за ушком, чтобы она успокоилась. Годами я гнал саму мысль о том, чтобы делить с кем-то постель. Но Иса… она особенная. Словно раненая птица на моей ладони, чья агрессия — лишь результат жестокости и пренебрежения. Ей нужны опора и руководство, безопасность и защита. То, что я мог бы ей дать, если бы не мои собственные страхи.

Я изо всех сил старался не повторять ошибок прошлого, не давать втянуть себя в паутину обязательств, но с этой девчонкой всё иначе. Я чувствую, как моя защита рушится, когда она рядом, и хотя это чертовски бесит, я не могу сказать, что мне это неприятно.

В памяти всплывает ее рассказ. То, как мое тело отозвалось на ее боль — всё внутри натянулось и задрожало от ярости. В той истории было что-то еще, что-то, о чем она умолчала, но я не стал давить. Мне хотелось растерзать тех, кто поселил этот ужас в ее глазах. Она говорила отстраненно, пытаясь убедить меня, что вышла из той переделки невредимой. Но я-то знаю лучше. Девушка не станет спать с ножом под подушкой и резать себе руки ради «просто подруги». Плевать, насколько они были близки. Те ублюдки причинили вред и ей тоже, и за это я хотел — и хочу — причинить вред им.

Я бы нашел истинное наслаждение в их муках, удовольствие в их страданиях, даруя им долгую и мучительную расплату.

Что ж, возможно, я и правда садист.

Я бы уничтожил каждого из них ради нее.

Ради моей черноволосой красавицы.

МоейпрекраснойИсы.

ГЛАВА 45

Исадора

Пьянящий аромат одеколона вырывает меня из объятий сна. Насыщенный древесный, мужской запах щекочет чувства, и я потягиваюсь, прижимаясь к крепкому телу рядом со мной. Его сильная ладонь скользит по моему животу, а в груди рождается глубокий рычащий звук, и я поворачиваюсь к нему лицом. Глаза Люциана всё еще закрыты — кажется, он борется с желанием проснуться, но робкий утренний свет, пробивающийся сквозь занавески, трудно игнорировать в этой темной комнате.

Размеренный ритм его дыхания заставляет его спину то подниматься, то опускаться, и под кожей отчетливо проступают рельефные мышцы. Широкие плечи плавно переходят в узкие бедра и крепкие ягодицы — его великолепное тело бесстыдно выставлено напоказ. Всё в Люциане с этого ракурса дышит каким-то неземным совершенством.

Полные, манящие губы так и просят поцелуя. Я подаюсь вперед, чувствуя легкое щекотание, когда касаюсь своими губами его губ. Его рука скользит ниже, уголки рта изгибаются в полуулыбке, и он поворачивается на бок, закидывая мою ногу себе на бедро.

Прижатая к его нагому телу, я чувствуюсь внушительные очертания его эрекции, упирающейся мне в живот. Когда я шевелюсь, он наконец приоткрывает веки, обнажая свои прекрасные золотистые радужки. Изуродованная шрамами половина его лица зарыта в подушки, и с моего места я вижу только безупречную сторону. Ту часть его самого, которую он не отворачивает, когда я смотрю на него так, как сейчас.

Я протягиваю руку, очерчивая пальцем линию его идеально подстриженных волос, спускаясь к точеной челюсти.

— Тебе кто-нибудь говорил, что ты очень красив, когда не ведешь себя как придурок?

Он коротко смеется, утыкаясь лицом в подушку, прочь от моих пальцев.

— А вот и она, — бормочет он. — Язва.

— Это правда. Словно небеса разверзаются и... — я пытаюсь изобразить ангельский хор, но в горле першит, и я срываюсь на сухой кашель.

Не поднимая лица, он качает головой.

— Надо было остаться в своей постели. — его голос звучит глухо из-за пышной ткани. — По крайней мере, я бы поспал еще часок.

— Посмертно выспишься.

— Что случится со мной гораздо раньше, чем с тобой.

— Я слышала, секс сохраняет молодость. И мужскую силу.

Он снова поворачивается ко мне и приподнимает бровь, а у меня в животе от этого взгляда начинают порхать бабочки.

— А если партнерша случайно оказалась на десять с лишним лет моложе меня?

— Ты практически бог.

Его хватка смыкается вокруг меня, как стальной обруч.

— Тогда у меня нет причин покидать эту постель. И у тебя тоже.

— Вообще-то мне надо в туалет, так что... — я пытаюсь вывернуться, но его рука тянется следом и тянет меня назад. Длинные, ловкие пальцы начинают щекотать мне ребра, и я взрываюсь хохотом, чувствуя, как от смеха мочевой пузырь давит еще сильнее. — Люциан! Пожалуйста! Я же сейчас описаюсь!

— На тебе нет штанов.

— Клянусь Богом, я намочу постель!

— После вчерашней ночи белье всё равно пора менять.

— Люциан! Перестань! Немедленно! — я хихикаю, извиваясь и крутясь в его железной хватке. — Я умоляю тебя. Пожалуйста!

— Да, мне нравится, когда ты умоляешь. Это согревает мою мерзкую душу.

Я завожу руку назад, хватаю его за набухшие яйца и сжимаю. Хихикаю, когда он стонет, и пытка щекоткой прекращается.

— Это был грязный прием.

— Что, чувствителен сегодня утром?

— Вообще-то, да. Иди делай свои дела и возвращайся, пока я не решил рискнуть и не устроил тебе «золотой дождь».

Улыбаясь, я натягиваю его вчерашнюю рубашку, не заботясь о пуговицах, и бегу через комнату в ванную. Поднеся ткань к носу, я вдыхаю аромат его одеколона, быстро справляю нужду и наскоро причесываюсь. Когда я возвращаюсь, Люциан подпирает голову рукой — воплощение божественной мужественности. Мышцы перекатываются под кожей, пока он сосредоточенно рассматривает что-то в своих руках.

Подойдя ближе, я узнаю фотографию. Ту самую, что я нашла под тумбочкой.

Я забираюсь в постель рядом с ним, прижимаясь поближе, стараясь не спугнуть мысли, заставившие его так глубоко задуматься.

— Это был один из удачных дней Амелии. Редкость.

— Ты выглядишь таким несчастным. Почему?

— Я никогда не любил притворяться. А когда она была счастлива, ложь становилась слишком очевидной.

— Какая ложь?

— О том, что мы любили друг друга.

— Ты ее не любил?

— Никогда.

— А ты вообще любил когда-нибудь женщину?

Он на мгновение медлит, но качает головой:

— Это единственный вид боли, который я отказываюсь причинять самому себе.

— Почему?

Он откладывает фото, берет меня за руку и проводит пальцем по моему шраму.

— Когда ты режешь себя лезвием, остается открытая рана, кровь и боль. Но боль проходит, и рана превращается в шрам. И ты режешь себя снова и снова, потому что забываешь, как было больно в первый раз. Сердце — совсем другое дело. Это запертый в клетке одинокий стервятник, который питается собственными ранами. Его шрамы никогда не заживают, потому что нельзя исцелить то, что само должно поддерживать в тебе жизнь. Рана продолжает гноить, пока орган не будет полностью съеден этим самобичеванием.

Меня пугает, насколько глубоко проникают его слова и насколько интимно мне знакомо это чувство. Мир назвал бы его мысли депрессивными и мрачными, но для меня это самое честное определение любви, которое я когда-либо слышала.

Я провожу большим пальцем по шрамам на его руке, касаясь неровных, рваных краев ран, которые зажили неправильно.

— Ты тоже причинял себе боль.

— Я не тот дьявол, за которого меня принимают. Не бессердечный, черствый монстр. Нельзя творить с собой такое дерьмо и ничего не чувствовать. В этом и проблема. Я чувствую всё. И чувствую это очень глубоко.

Монстры и дьяволы не хранят ящики с фотографиями и игрушками своего сына. Они не вмешиваются, когда опасные наркодилеры сыплют угрозами. И они уж точно не целуются так, будто мир вот-вот сгорит дотла.

— Ты не монстр, — шепчу я, перебираясь через его тело и заставляя его лечь на спину. Сев на него верхом, я чувствую, как жар его ладоней скользит по моим бедрам к изгибам талии и выше. Грудь тяжелеет, соски твердеют под подушечками его больших пальцев.

Он облизывает губы, пожирая взглядом каждый сантиметр моего тела, пока раздвигает края его рубашки на мне.

— Как ты можешь быть такой чертовски идеальной? На тебя мучительно смотреть.

— Почему?

— Столько всего я хочу с тобой сделать. Никогда не знаю, с чего начать. — он слегка тянет меня за соски, и я выгибаюсь навстречу, что, судя по тому, как он прикусывает губу и вжимается эрекцией в мою промежность, приносит ему удовольствие. — Тебе стоит быть благодарной, что у меня под рукой нет наручников.

— По моему опыту, твои руки справляются не хуже.

На его лице расплывается хитрая улыбка, и прежде чем я успеваю среагировать, он с легкостью опрокидывает меня на матрас, переворачивая на живот. Два быстрых движения — и я под ним, прижатая лицом к подушке. Его мощные ладони обхватывают мои запястья по обе стороны головы, пригвождая меня к кровати. Его член скользит между моими ягодицами, а горячее дыхание обжигает затылок.

— Если бы мои руки не были заняты, они могли бы раздвинуть твои бедра, пока я ем твою киску на завтрак.

— Ты думаешь, я бы попыталась сбежать?

— Возможно, нет. — он слизывает капельку с моей ушной раковины, пока кончик его члена дразнит мой вход. — Но так гораздо лучше — когда ты не можешь.

Он зубами отрывает очередной презерватив от ленты на тумбочке — два мы уже использовали ночью. Повернув голову, я наблюдаю, как он разрывает упаковку.

— Ты всегда пользуешься презервативами? — спрашиваю я, и моя неуверенность снова подает голос. Дома парни надевали их со мной, потому что считали, что я сплю со всеми подряд.

— Да. Ничего личного. — натянув защиту, он перехватывает основание своего напряженного члена и двигается вверх по моему телу. — У меня нет ни малейшего желания снова становиться отцом.

— Никогда?

— Никогда.

Это не задевает мои чувства. Я и сама не планирую повторять судьбу матери — забеременеть раньше, чем разберусь со своей жизнью. Пока он замер позади, выжидая и дразня, я приподнимаю бедра и трусь задом о его пах, провоцируя его.

Его рука крепко сжимает мой затылок — достаточно сильно, чтобы я замерла. Я пытаюсь приподнять голову, чтобы понять, не разозлила ли я его, но он удерживает меня внизу, как лев, утверждающий господство над львицей. Он — человек, который привык контролировать свое тело, и, возможно, моя выходка застала его врасплох.

— Ты любишь дразнить меня. И всё же дрожишь в моих руках.

— Не пойму, злишься ты или нет.

— Злюсь. — он заводит мои руки за голову, удерживая их одной рукой, и толкается вперед, заполняя пустоту между моими бедрами. Медленными, размеренными толчками он входит в меня, заставляя мое тело содрогаться при каждом грубом вторжении. — Я ненавижу то, что трахать тебя стало моим самым любимым занятием в мире.

— Тогда остановись, если тебя это так беспокоит.

— Я не могу остановиться. Когда я внутри тебя и чувствую, как твоя тесная дырочка сжимает мой член... — он заламывает мои руки за спину, как преступнику, на которого вот-вот наденут наручники. Его рука проскальзывает под мой живот, приподнимая меня на колени. Одной рукой он держит мои запястья, другой снова впивается в затылок. — Это невозможно прекратить, — рычит он мне в ухо. Его бедра с хлопком бьются о мой зад, когда он начинает вбиваться в меня с неистовой силой. — Вот что ты со мной делаешь. Моя голова. Мое тело. Это безумие. И я буду трахать тебя до тех пор, пока не выплесну всю эту ярость внутри себя.

Я не знаю, когда во мне проснулась тяга к жесткому сексу, но происходящее вызывает в теле порочный восторг. Мысль о том, что я вызвала в нем эту потерю контроля, заставила желать меня до первобытной дикости, дает мне почти пугающую власть. Будто я держу поводья неукротимого зверя.

Будто это я здесь всё контролирую.

Это странно — то, как он заставляет меня это

Я утыкаюсь лицом в подушку, тяжело дыша в ткань. Мысли уносят меня в прошлую ночь, когда его губы перекрыли мне кислород в момент оргазма. Как изысканно это было — эта жажда воздуха, напряжение мышц, неистовство тела в ожидании разрядки.

Темп нарастает. Он хрипит, вбиваясь в меня, и мощь его тела выбивает остатки воздуха из моих легких. Я концентрируюсь на его твердом члене, скользящем во мне, на том, как дрожит моя грудь при каждом толчке.

О Боже.

Разум велит мне повернуться и глотнуть воздуха, но я не могу. Я хочу чувствовать это жжение в груди, спазмы внизу живота и дрожь в мышцах, когда всё это взорвется внутри меня.

— Лицо в подушку, — голос Люциана звучит хрипло и натянуто. Его пальцы впиваются в мои запястья, держа меня в плену, пока он берет меня.

Мое тело мотает под ним, как тряпичную куклу, я бессильна перед его напором. Я сжимаю пальцы, отчаянно нуждаясь в воздухе, в разрядке, в том удовольствии, которое он во мне разбудил.

Уже почти.

Грудь вздымается в попытке поймать хоть глоток кислорода. Я кусаю простыню, слушая шлепки кожи и его низкое рычание, эхом разносящееся по комнате.

Долгие, натруженные стоны срываются с моих губ, гаснув в наволочке. Влажная ткань почти не пропускает воздух.

Мышцы сводит. Пальцы на ногах поджимаются. Руки дрожат в его хватке. Я на грани.

— Кончай для меня, Иса.

Глубокий тембр его голоса выбрасывает меня за край, в стратосферу, где перед глазами вспыхивают искры. Я кричу в подушку, пока наслаждение разрывает мое тело, а кружащий голову яд разливается по венам.

Я поворачиваю голову, жадно втягивая прохладный воздух. Его ладонь скользит под мое горло — запястья всё еще связаны другой его рукой — и он слегка сжимает шею, наваливаясь всем телом на мою спину и проходясь зубами по линии челюсти. Толчки замедляются, стон в его горле звучит долго и мучительно. Он отпускает мою шею и отстраняется. Когда прохладный воздух касается моей спины, ругательства Люциана отражаются от стен.

Пока он выталкивает из себя остатки оргазма, я лежу слабая и изнуренная, всё еще приходя в себя от этого нового, пугающего восторга.

— Тебе нравится нехватка воздуха, — он кладет голову мне на плечи и целует влажную кожу.

Я киваю, всё еще тяжело дыша. Мышцы превратились в желе.

— Кажется, я только что поняла, что это тоже мое новое любимое занятие.

— Мы с тобой отлично поладим, мой маленький ворон, — он прикусывает мою кожу и крепче обнимает, прижимая к себе и запирая под своим телом. — Как бы трагично это ни было.

ГЛАВА 46

Люциан

Четыре года назад…

Голоса доносятся эхом, словно издалека. Стерильные запахи впиваются в легкие. Я не могу понять, сплю я или бодрствую. Непрекращающийся писк в ушах становится громче, пока я наконец не открываю глаза. Белые стены, наполовину задернутая белая занавеска, и двое мужчин в белых халатах, нависших надо мной.

Я мертв?

Вспышка ослепительного света бьет в затылок, заставляя меня инстинктивно зажмуриться, и я снова чувствую пламя, пожирающее мою кожу.

Я дергаюсь, приходя в себя, но когда пытаюсь сесть, тело отказывается повиноваться.

— Расслабься, Люциан. Твое сердце стучит так, будто готово выпрыгнуть из груди в любую секунду. — голос мне незнаком, а всё это место кажется затянувшимся сном.

— Где я? Что это? — слова вылетают жесткими и отрывистыми сквозь боль в челюсти, которая пульсирует в самом ухе.

— Я доктор Тэмс, а это доктор Майер, — говорит он, указывая на приземистого, коренастого мужчину рядом. — Он эксперт в области реконструктивной хирургии.

— О ч-чем вы говорите?

— Вы были в коме около недели. За это время мы наложили несколько временных «заплаток» на ваше лицо и челюсть, но хотели дождаться стабильного состояния, прежде чем везти вас в операционную.

— Заплаток? Для чего? — в голове кружится туман, танцуя вокруг тупой боли, бьющей по пазухам.

— Вы попали в аварию и получили серьезные травмы, особенно пострадали челюсть, плечо, рука и бедро. Плечо приняло на себя основной удар, но у вас также множество переломов костей лица, ключицы и ребер. Была зафиксирована тяжелая травма головы. Кома была вызвана искусственно, чтобы уменьшить отек мозга. Мы установили дренаж, который, рад сообщить, удалось снять вчера днем, тогда же мы отключили вас от аппарата ИВЛ. С тех пор ваше состояние остается стабильным.

Мой разум прокручивает последнее, что я помню. Огни. Огонь. Рорк со своим плюшевым медведем.

— Мой сын. Где мой сын?

— Ваша мать сказала, что дома произошел несчастный случай? Именно поэтому вы вскочили на байк без шлема.

— Несчастный случай? — я произношу это вслух, и кинопленка в моей голове отматывается еще дальше. Рорк спит. Флакон от таблеток. Пульса нет. Моя грудь расширяется, паника расцветает за ребрами, пока я не начинаю задыхаться.

В комнате что-то истошно пищит.

— Эй, эй. Успокойся, Люциан.

Чья-то рука касается моего плеча. Я хочу сбросить её, но не могу. Ничто не шевелится. Я не чувствую ничего, кроме агонии, разрывающей меня на части.

— Он мертв.

— Мне жаль это слышать. Как бы трудно это ни было, мистер Блэкторн, лучшее, что вы можете сделать сейчас — это сосредоточиться на своем выздоровлении.

Слезы искажают его фигуру, пока я смотрю снизу вверх на этого человека, которого даже не знаю. Человека, который думает, что знает, как для меня будет лучше.

— А какой в этом смысл?

***

Прошло две недели после аварии. Две недели реабилитации. Слишком мало заботы о себе. Слишком много мыслей. Я тону в страданиях и чувстве вины из-за того, что подвел своего сына. Это преследует меня каждый раз, когда я смотрю в зеркало. Изуродованные остатки моего лица, настолько испещренные шрамами и металлическими пластинами, что я больше не чувствую себя человеком. Мое наказание за то, что был дерьмовым отцом. За то, что поставил себя на первое место, когда на нем должен был быть Рорк.

Его тело в конце концов вернули нам и похоронили в маленьком саркофаге в катакомбах. Это место, которое я не могу заставить себя посетить. Не сейчас.

— Это был несчастный случай. Всего лишь. Оплошность, — говорит мой отец, сидя в кресле напротив меня, Амелии и мэра Бойда. — В этом никто на

При этих словах отца я отрываю взгляд от капель конденсата, стекающих по стакану с водой, на который я пялился последние двадцать минут.

— Он добрался до её гребаных таблеток. Как она может быть не виновата?

— Я повторяла тебе раз за разом, Люциан, — голос Амелии стал слабее, еще более хрупким, чем раньше. — Я бы никогда...

— Но ты это сделала. — моя челюсть остается неподвижной; в моем лице сейчас больше титана, чем в русской подводной лодке. — И теперь он мертв.

— И ты просто будешь наказывать, и наказывать, и наказывать меня бесконечно, — шепчет она.

— Ладно, ладно, — отец машет руками в воздухе, в его голосе сквозит раздражение. — Хватит этих детских препирательств. У нас есть куда более серьезная проблема — что сказать прессе. Они проходу нам не дают с тех пор, как Люциан устроил это цирковое представление на дороге.

— Представление? Посмотри на меня. Ты вообще можешь на меня смотреть? — я наклоняю голову, ловя его взгляд; резкая вспышка боли прошивает череп, когда я стискиваю зубы. — Это ведь то, чего ты от меня хотел, помнишь? Чтобы я стал отцом. Гребаным монстром, как и ты.

— Поосторожнее, парень. Сейчас не время. Цель этой встречи — обсудить дальнейшие шаги. Если поползут слухи, что причиной его смерти стали таблетки Амелии, этот город вздернет её, как салемскую ведьму. Это будет плохо для неё, для мэра Бойда и для нас. Каждому, кто контактировал с Рорком в ту ночь, вплоть до чертова диспетчера, принявшего вызов, велели помалкивать.

Другими словами — пригрозили закопать на шесть футов под землю. В этом вся прелесть денег и власти.

— Думаешь, сможешь удержать это в тайне? Кто-нибудь обязательно проболтается. Они сорвутся. — несмотря на боль, я не упускаю возможности усмехнуться. — Надеюсь, так и будет.

— Мы разберемся с этим, когда придет время. А пока мы сообщим прессе, что Рорк пропал без вести.

— Я не собираюсь лгать журналистам о том, что случилось с моим сыном.

— Тебе и не придется. Я буду говорить от имени его убитых горем и скорбящих родителей. Будет назначена награда любому, кто располагает информацией о нем. Всё, что от тебя требуется, — это держать рот на замкнутом и подыгрывать. Шериф Таунсенд согласился сделать то же самое.

Конечно, согласился. Он один из мелких дружков по «культу» моего отца и, без сомнения, унесет этот секрет в могилу. Они все унесут, потому что это проклятие Блэкторнов. Вот почему за нами закрепилась репутация людей, которым лучше не переходить дорогу. Вот почему никто не посмеет оспорить ни единого слова, и смерть Рорка навсегда останется тайной.

Я отвожу взгляд от отца, от Амелии и мэра Бойда.

— Это неправильно.

— Добро пожаловать в мир власти, мой мальчик.

ГЛАВА 47

Исадора

Наши дни…

Свежевымытый Люциан выходит из ванной. На нем только полотенце, обернутое вокруг бедер, и идеальная линия пресса «V» исчезает в складках белоснежной ткани. Он наклоняется, чтобы поцеловать меня — я лежу на кровати, выскочив из душа раньше него. Это тот самый момент, которого я боялась. Когда нам пора расходиться, и между нами оседает неловкость. Я почти жалею, что он не повел себя как подонок и не бросил меня вчера ночью, потому что к такому я хотя бы привыкла. Я бы знала, чего ожидать.

— Ты можешь остаться здесь сегодня, если хочешь, — говорит он, заправляя прядь моих волос мне за ухо. — Нет смысла собирать вещи, чтобы потом сразу возвращаться.

Идея остаться кажется еще более неловкой, особенно когда я так и не поняла, было ли это разовой акцией. Выходные, полные секса — а завтра, когда начнется рабочая неделя, мы снова станем боссом и подчиненной.

— Я не могу. Мне нужно заскочить по делам в город, и я обещала тете, что пообедаю в «Шоуле».

— Понятно. — Разочарование в его голосе звучит так, будто он действительно хотел бы, чтобы я осталась. — Что ж, тогда увидимся, когда вернешься.

— Ты мог бы поехать со мной. — я вздрагиваю: слова вылетают изо рта прежде, чем я успеваю их остановить.

Опять.

Особенно когда на его лице появляется такое выражение, будто я только что съела миску опарышей у него на глазах.

— Ты видела кресты вдоль дороги? Меня называют дьяволом, если ты забыла. При одном моем виде они решат, что наступил апокалипсис.

От этой мысли на моем лице невольно появляется улыбка. Что бы я только ни отдала за такое зрелище…

— Я тебя не виню. Со мной они тоже обращаются как с дерьмом. — со вздохом я сажусь на кровати, прижимая к груди смятую простыню, и оглядываю комнату. — Если бы я жила здесь, я бы, наверное, тоже не хотела выходить.

— С тобой тоже обращаются как с дерьмом? Почему?

Пожав плечами, я подтягиваю колени к груди.

— Из-за мамы, в основном. Думаю, я унаследовала ее репутацию.

— Разве не так всегда и бывает? — это не вопрос. В его глазах вспыхивает искра понимания, пока он изучает меня.

— В первые пару лет старшей школы было совсем плохо. Другие дети, их родители, учителя — все они относились ко мне так, будто я какая-то зараза. — в памяти всплывает мой первый день, когда я обедала под лестницей, просто пытаясь найти место, где можно спокойно вздохнуть. — Через какое-то время становится легче. Их ненависть будто срастается с твоей кожей. — я провожу пальцем по крошечным рубцам на предплечье. — Поверхность. Пока это остается на поверхности, это не может задеть то, кто ты внутри.

— Знаешь, я передумал. Я хочу составить тебе компанию сегодня.

Меня окатывает волной удивления от такой внезапной перемены.

— Правда?

— Правда. Я поведу машину.

***

Ожидать от Люциана повседневного стиля — всё равно что ждать, что звезда станет светить менее ярко. В чем бы он ни был, он всегда выглядит на миллион.

Он берет меня за руку и ведет по коридору, в который я еще не заглядывала. На нем черная рубашка с коротким рукавом и темные джинсы, и мне приходится напоминать себе не пялиться на его задницу всю дорогу. Поразительно, как этот мужчина умудряется наполнять деним тем же беспощадным сексапилом, что и свои безупречные костюмы.

За ним тянется упоительный шлейф оранжевого

Коридор заканчивается дверью. Люциан открывает ее и щелкает выключателем. Свет вспыхивает, озаряя нечто похожее на ангар для самолетов — комната просто огромная, с высокими потолками и массивными стеллажами, где хранятся две зачехленные лодки. А внизу, на открытом пространстве, выстроены ряды автомобилей — штук двадцать, не меньше. Люксовые, компактные, спортивные. Самых разных цветов, марок и моделей.

— Боже мой, — это всё, что я могу выдавить из себя, оглядывая помещение.

— Я люблю машины. — он снова берет на себя роль ведущего и направляется к обтекаемому черному монстру, который выглядит как нечто из гаража Бэтмена. Блики света от потолочных ламп усыпают полированный черный кузов, словно звезды ночное небо — очень в стиле Люциана.

— У тебя там... ну, костюм нигде не спрятан? Ну, знаешь, надеваешь, когда в небе зажигается сигнал? Что это вообще за машина?

— Bugatti Chiron. Одна из самых быстрых и мощных машин в мире. — он открывает мне дверцу, за которой скрывается дуэт черных кожаных сидений и блестящий хромированный интерьер.

Единственная двухместная машина, в которой я когда-либо сидела, принадлежала Гриффу — местному рыбаку, который подбросил меня до дома от библиотеки, когда тетя Мидж застряла в «Шоуле». Он выдрал всё заднее сиденье, чтобы впихнуть туда снаряжение, потому что не мог позволить себе грузовик.

Мне почти страшно садиться в эту штуку, но я забираюсь внутрь. Словно в кокпит самолета — кожа буквально обнимает меня, а пахнет здесь так, будто на ней в жизни ни разу не ездили.

Люциан опускается на соседнее сиденье, и его взгляд тут же падает на мои обнаженные бедра. Я выбрала это легкое платье — одно из немногих, что Эми оставила в поместье — только потому, что сегодня обещали тридцать градусов жары, а я не хочу рисковать потными бедрами и пятнами подмышками во время нашего первого официального выхода в свет. Платье прохладное и невесомое, к тому же я еду всего лишь в «Шоул». Завсегдатаи там вряд ли что-то заметят, а если и заметят, тетя Мидж быстро вправит им мозги.

Он задерживает взгляд на мгновение. Мы сидим в тишине, пока он не качает головой.

— Тыкать зубочистками себе в глаза было бы меньшей пыткой, чем пытаться держать руки при себе, когда ты в этом платье, — говорит он, заводя двигатель. Звук мощного мотора эхом разносится по гаражу.

Я отворачиваюсь, чтобы скрыть улыбку, сжимая колени от того жара, который он разжег у меня внутри.

Стена впереди поднимается, открывая наклонную дорогу. Когда он трогается, моя голова откидывается на подголовник, и я вспоминаю, что забыла пристегнуться. Щелкнув ремнем, я устраиваюсь в прохладном кожаном кресле, пока мы едем к воротам.

— Ты выглядишь и пахнешь невероятно, — произносит он, не глядя на меня, словно принципиально отказываясь это делать.

— Как и ты. — за окном тянется огромный газон с разбитыми фонтанами и неухоженными живыми изгородями, напоминая мне о моем первом дне здесь, когда всё казалось мертвым и заброшенным. С тех пор я поняла: неважно, что сейчас полдень, поместье всегда окутано мрачной, угрюмой аурой. И всё же странно, как посреди всего этого запустения я никогда не чувствовала себя более живой.

— В бардачке для тебя подарок.

Нахмурившись, я смотрю то на него, то на бардачок.

— Для меня? Зачем?

Он кивает в ту сторону:

— Посмотри.

Я открываю отделение и вижу маленькую, но красноречивую голубую коробочку. Может, я и выросла в маленьком рыбацком поселке, но коробочку от Tiffany узнаю из тысячи.

— Люциан... что ты...

— Открывай.

Я открываю крышку и вижу великолепный браслет. Две тонкие цепочки — уверена, это белое золото — соединяются по обе стороны крупного бриллианта огранки «принцесса». Это захватывает дух. Он наверняка стоит больше, чем всё мое имущество вместе взятое.

— Боже мой.

— Надень его.

Прикусив нижнюю губу, я качаю седой головой.

— Я боюсь.

— Он твой.

— А если я его сломаю?

— Тогда я отлуплю тебя так, что будешь истекать кровью.

Я резко поворачиваюсь к нему, хмурясь, пока его бесстрастное лицо не расплывается в усмешке.

— Я уверен, что компания, которая делает эти штуки, вполне способна их починить, если они сломаются.

— Да, но ты сказал, что у нас только секс. Подарки не похожи на «филлер». Это уже тянет на развитие сюжета.

— Не улавливаю. Что такое филлер?

— Это... ну, как в любовных романах. Когда главная пара делает что-то вместе, что на самом деле не двигает сюжет вперед. Просто делает книгу толще.

— Это браслет, Иса, а не кольцо. Пожалуйста. Надень его.

Дрожащими пальцами я одной рукой застегиваю браслет на запястье. Месяц назад он смотрелся бы на мне чужеродно, даже нелепо, но в сочетании с платьем он кажется почти уместным — если не считать татуировки прямо под ним. Самая красивая и нежная вещь, которую мне когда-либо дарили.

— Ты не должен был этого делать.

— Значит, тебе нравится?

Я поворачиваю бриллиант на внешнюю сторону запястья, жалея, что он это сделал. Это слишком. Слишком много для того, о чем мы договаривались. И будет только больнее, когда всему придет конец. Несмотря на эти мысли, я киваю.

— Я никогда не захочу его снимать.

— Хорошо. Тогда не снимай. — в его голосе слышатся серьезные нотки, будто мой отказ носить его станет для него личным оскорблением.

До центра города мы добираемся за двадцать минут. Когда мы выезжаем на главную улицу, я кладу руку ему на плечо, чувствуя, как под моей ладонью напрягаются мышцы.

— Подожди. Можем ненадолго остановиться?

— Конечно.

Я направляю его к ряду магазинчиков. Он паркуется на одном из свободных мест. Через стекло я смотрю на вывеску: «Vellichor».

— Откуда я знал, что рано или поздно мы окажемся в книжном? — его комментарий вызывает у меня улыбку.

Мы выходим из машины. У самой двери я оборачиваюсь на него и только сейчас, при ярком дневном свете, осознаю, насколько сильно он выбивается из окружения. Словно грозовая туча в солнечный день. Зловещий и такой же пугающий, как и его репутация.

Человек, которому лучше не переходить дорогу, на не менее угрожающем черном авто.

Люциан не вписался бы в этот город, даже если бы очень постарался. Он как лишний кусочек пазла, который не хочет ложиться в пустую ячейку. Эта мысль заставляет меня улыбнуться,

Запах старых книг окутывает меня, как только колокольчик над дверью весело дзынькает. Это всё равно что завернуться в уютный плед с чашкой горячего кофе.

— Рея, ты здесь? — зову я женщину, которую навещала раза три в неделю всю старшую школу.

Я не могла позволить себе покупать книги в тех количествах, в которых я их поглощала, поэтому часто «жила» в библиотеке или здесь. Наверное, половина моего подросткового возраста прошла в этих стенах. Рея разрешала мне читать любые книги, какие я хотела, в обмен на помощь в уборке магазина. Не то чтобы там было много работы — большая часть ее заказов приходила из других штатов, когда коллекционеры искали редкие издания.

— Это ты, Иззи? — седеющие волосы, собранные в хвост, выдают ее возраст. Она надевает очки. Несмотря на годы, Рея остра на язык.

— Да, я сегодня с другом.

— Вижу. С очень даже симпатичным другом. — когда она это говорит, в ее голосе нет сарказма. Это одна из причин, почему я рада, что привела Люциана именно сюда. Рея предсказуема, искренна и добра настолько, насколько это возможно. Мне хочется верить, что это понимание мира пришло к ней за годы чтения, но некоторые люди просто рождаются с хорошим сердцем. — Где ты пропадала, малявка?

— Да так, поблизости. Как бизнес?

— Ой, сама знаешь. В интернете дела идут на ура. А здесь? Не особо. Обычные магазины уже не те. У людей теперь целые библиотеки в этих штуковинах. — закатив глаза, она качает головой, и большие золотые кольца-серьги качаются у ее лица. — Не пойми меня правильно, у меня тоже есть одна из этих «Kindly» штук. — Она имеет в виду Kindle, и я едва сдерживаю смех от этой ошибки. — Называй меня старомодной, но я предпочитаю перелистывать страницы.

— Я тоже. — мне грустно, что сейчас так мало людей интересуются настоящими книгами. Моим любимым делом раньше было слушать, как хрустит корешок новой книги перед началом очередного приключения. — Есть что-нибудь новенькое?

Она подмигивает и улыбается:

— В глубине зала есть пара поставок, которые могут тебе понравиться.

Взяв Люциана за руку, я не веду его сразу назад. Вместо этого я прохожусь вдоль полок с книгами, которые перечитывала сотни раз. От классики до современности. В конце ряда я останавливаюсь перед застекленной витриной с книгой в кожаном переплете и тоскливо смотрю на нее.

— Лимитированное издание «Дракулы» Брэма Стокера. Я пускала слюни на нее годами. Была уверена, что ее уже кто-то перехватил. За двести долларов это практически даром.

— Тогда почему ты ее не купила?

Я не говорю ему, что у большинства людей на этом острове нет лишних двухсот долларов на книгу. И я не хочу, чтобы он покупал мне очередной подарок, особенно после браслета. Я привела его сюда не ради этого. Просто не могла проехать мимо, не заглянув к старой подруге.

— У тети Мидж ее негде хранить. Она испортится, если я принесу ее домой. Здесь ей лучше, Рея о ней заботится. Но это была моя любимая книга в детстве. Ты когда-нибудь читал её?

— Там картинки есть?

— Забудь. Вечно я забываю, что ты считаешь литературу чепухой.

—В жизни есть тьма и есть свет. Ты — один из огней.— цитата из книги. Он переводит взгляд на меня, и я клянусь, в его глазах вспыхивает пламя. —Свет всех светов.— Он наклоняется ко мне. — К твоему сведению, я читаю довольно много.

— Впечатляет.

Следующие несколько минут мы копаемся в книгах. Люциан берет старую копию «Похищенного» Роберта Льюиса Стивенсона и еще несколько книг, которые, по его мнению, понравятся Лауре — в основном детективы.

У кассы Рея приветствует его своей фирменной лучезарной улыбкой — той самой, что спасала мои дни, когда я забредала сюда грустной или расстроенной.

— Мой первый покупатель из плоти и крови за целую вечность! Благодарю вас за покупку, сэр.

— Не за что. — Вытаскивая бумажник из заднего кармана, он кивает мне. — Почему бы тебе не пойти в машину и не охладить салон, пока я расплачусь. — предмет, который он мне протягивает, совсем не похож на ключ — скорее на складной нож с кожаной вставкой, на которой написано Chiron. На обороте кнопки блокировки и разблокировки, но самого ключа нет. — На приборной панели кнопка запуска. Только не вздумай укатить куда-нибудь.

— Ничего не обещаю, — говорю я, пятясь к двери. — Береги себя, Рея.

Изогнув бровь, она улыбается:

— И тебе того же, мисс Иззи.

Оказавшись за порогом книжного, я прикрываю глаза ладонью от слепящего солнца, которое нещадно печет плечи, и иду к машине. Раскаленная кожа сиденья обжигает мои голые ноги, и я невольно подпрыгиваю, неловко нажимая кнопку запуска двигателя. Пытаюсь одернуть платье пониже, но от этого вырез на груди становится еще глубже, выставляя напоказ ложбинку. Впрочем, я наотрез отказываюсь снова прижигать бедра. Опускаю стекло, пока из дефлекторов шпарит всё еще горячий воздух.

И снова я ловлю себя на том, что разглядываю браслет на руке и улыбаюсь.

— О, глядите-ка, в психушке устроили день открытых дверей для психопатов. — звук знакомого женского голоса за окном пробегает холодом по позвоночнику. Я не нахожу в себе сил поднять голову и встретиться взглядом с матерью Брэди.

Спустя недели после того случая на вечеринке она из кожи вон лезла, чтобы смешать наши с Келси имена с грязью. Она выставляла нас безрассудными малолетними преступницами, сидящими на всех видах наркотиков. Поскольку ее муж — председатель и комиссар всего острова (о чем она обожает напоминать каждому встречному), она взяла на себя миссию травить любого, в ком видит угрозу.

По какой-то причине я всё еще остаюсь ее мишенью.

Рефлекторно я открываю рот, чтобы огрызнуться, но сдерживаюсь. Я не собираюсь наживать себе неприятностей из-за этой женщины. Ни за что.

Наконец я поднимаю взгляд — ровно настолько, чтобы увидеть ее и еще одну даму за столиком прямо возле кафе-мороженого по соседству с магазином Реи.

Женщина напротив нее — полагаю, это ее лучшая подружка Джоан — оборачивается ко мне, на секунду перестав слизывать подтаявшее мороженое с большого пальца.

— Это та, о ком я думаю?

Я отвожу взгляд, соображая, не поднять ли мне стекло. Какого черта Люциан там так долго?

— А

Мне дико хочется натянуть ворот платья, чтобы скрыть декольте, которое ей наверняка отлично видно, и больше всего на свете я хочу посмотреть ей в глаза и что-то ответить.Скажи хоть слово, — подгоняет меня голос в голове, но ни конечности, ни мозг не слушаются.

Негласное предупреждение о том, что случилось в прошлый раз, когда я подала голос, парализует связки.

— Ее тетка работает в баре, да? Та болтливая, от которой вечно несет табачищем? — Джоан говорит громче, чем прежде, явно желая, чтобы я ее слышала.

— Ага. Именно она. Хабалка, которую все зовут «Буч».

Дверца машины распахивается, и я резко перевожу взгляд на Люциана. Он кладет пакет на пол рядом с моими ногами.

Кажется, их ехидное хихиканье еще не привлекло его внимания. Тем временем мои пальцы дрожат от желания выскочить из машины и высказать всё этой дряни, которая месяцами превращала мою жизнь в ад. Но я не могу. Отчасти из-за платья, в котором я чувствую себя не в своей тарелке. Какой-то подделкой, пустышкой. А отчасти потому, что мой язык уже доводил меня до беды.

Игнорируй их,— слышу я голос тети Мидж, который всегда давал мне этот совет. Что странно, ведь сама она их никогда не игнорировала. На самом деле, пару месяцев назад она устроила знатную перепалку с матерью Брэди, когда та обвинила меня в причастности к сатанинскому культу. Вероятно, из-за того, как я тогда была одета.

Но по какой-то причине тетя Мидж настаивала, чтобы я не реагировала.

Внезапно мне захотелось вернуться в Блэкторн, в тот мрачный сумрак, где я чувствовала себя защищенной от всего этого. Неудивительно, что семья Люциана почти не высовывается наружу. Зачем подставлять себя под удары целого острова, полного невежества и осуждения?

— Как думаешь, сколько он ей платит? — Джоан фыркает, и обе женщины прыскают со смеху. — Достаточно, чтобы набить очередную татуху?

Палец Люциана замирает на кнопке зажигания. Его лицо каменеет, он подается вперед, явно начиная понимать, что происходит. Он смотрит сквозь лобовое стекло. Я жду, когда он наконец заведет эту чертову машину и увезет меня отсюда, пока я не сделала глупость, но вместо этого он открывает водительскую дверь.

Я хватаю его за руку и, не поднимая глаз, качаю головой.

— Поверь мне, с ними месть не работает. Это только подольет масла в огонь. — и это правда. В прошлый раз, когда я попыталась огрызнуться, я оказалась в полиции из-за ее выдуманных обвинений в преследовании. — Давай просто уедем.

— Они говорят о тебе? — спрашивает он, всё еще держась за ручку двери.

— Может быть. А может, и нет.

— Только шлюхи делают себе татуировки! Шлюха! — выкрикивает мать Брэди, и цель ее оскорбления не вызывает сомнений — она смотрит прямо на меня.

Закусив губу до боли, я подавляю желание закричать и зажмуриваюсь, представляя, как она давится этим чертовым рожком с мороженым.

— Что ж, масло встретилось с огнем. — Люциан выходит из машины, и каждая мышца в моем теле напрягается, пока я наблюдаю, как он обходит автомобиль и направляется к женщинам.

Окно всё еще опущено, и я слышу обрывки их шепота, когда Люциан приближается.

— Простите, что прерываю ваше чаепитие с мороженым, но моей девушке кажется, что ваши замечания адресованы ей. — в голосе Люциана звучит жуткое спокойствие. Он возвышается над ними, а обе женщины щурятся, глядя на него снизу вверх. — Если это так, я попрошу вас извиниться перед ней за вашу грубость.

— Ты вообще соображаешь, с кем говоришь, козел? — спрашивает Джоан, прикрывая глаза ладонью от яркого солнца, которое светит ей прямо в лицо. Возможно, поэтому она еще не узнала его и его печально известные шрамы.

— А есть хоть какой-то шанс, что вы понимаете, с кем говорите вы?

Прижав руку ко рту, я сглатываю смешок, наблюдая, как эти недогадливые тетки задирают Дьявола Костяной Соли.

Мать Брэди фыркает и снова лижет мороженое.

— Ну так просвети меня, чтобы я могла заявить на тебя за домогательства.

— Люциан Блэкторн. — Он наклоняется вперед, протягивая ей руку. — Рад знакомству.

Обе женщины ахают в унисон.

Мать Брэди медленно убирает мороженое от лица, и верхний шарик с чмоканьем шлепается ей прямо на колени — так сильно она дрожит. Она косится на Джоан, которая замерла и не шевелится уже с минуту, будто он уже превратил ее в камень. Ни одна не протягивает руки в ответ.

— Похоже, сплетни не воздали мне должного, — произносит он и убирает руку в карман. — Смело заявляйте на меня, если угодно. Я предупрежу своего адвоката. А пока я настоятельно рекомендую вам следить за языком, когда вы говорите об Исадоре Куинн или обращаетесь к ней.

Женщины не проронили ни слова. Я начинаю гадать, не наложил ли он на них какое-то темное заклятие, потому что никогда не видела мать Брэди такой тихой после стычки.

Когда Люциан возвращается к машине, я испускаю дрожащий вздох, не зная, смеяться мне или плакать от того, что он только что вербально стер в порошок проклятие всей моей жизни.

Как только он опускается на сиденье рядом, у меня вырывается нервный смешок, переходящий в хохот. Я сгибаюсь пополам, всё еще дрожа от прилива адреналина. Увидев, как мать Брэди судорожно вытирает месиво со своих колен, я хохочу еще громче.

— Теперь ты официально в ее черном списке.

— Тому, кто делал ей прическу сегодня утром, тоже стоит там оказаться, — говорит он, включая заднюю передачу. — Куда дальше? В «Шолу»?

— Да. Что ты там так долго делал? Я уже думала вызывать спасательный отряд.

Он пожимает плечами с абсолютно невозмутимым видом, откидываясь на спинку кресла и держа руль одной рукой.

— Заболтались. Кто были эти женщины?

— Клоуны из Темпест-Коув.

— Я серьезно.

Фыркнув, я смотрю в окно на тротуары, кишащие туристами. Незнакомцы, которые ничего обо мне не знают. Понятия не имеют о моей репутации.

— Мать Брэди и ее подруга Джоан.

— И почему у них с тобой проблемы?

Уколы раскаяния всё еще колют меня изнутри за то, что я не постояла за себя сама. Если бы не мое отчаянное

— У всего этого города со мной проблемы.

— Понимаю почему. — от его замечания я резко оборачиваюсь, хмурясь и уже готовясь возмутиться. — Молодая. Красивая. Умная. Я бы тоже бесился, если бы выглядел так же неоригинально, как эти две.

Усмехнувшись, я качаю головой.

— Никогда не знаю, Люциан, то ли мне дать тебе пощечину, то ли поцеловать. Это самое запутанное чувство в мире.

Не отрывая глаз от дороги, он кладет руку мне на бедро собственническим жестом.

— Пока ты со мной, никто не посмеет тебя тронуть. Никогда.

Дьявол Костяной Соли. Безумный сын. Монстр Темпест-Коув.

Да уж, точно.

Примерно через полторы мили он сворачивает на парковку «Шоул». Я замечаю старую развалюху тети Мидж на одном из мест для сотрудников в глубине двора. Нервная дрожь пробегает под кожей, когда мы выходим из машины. Рея была относительно безобидной. С тетей Мидж предсказать что-либо трудно. Она знает, что Люциан помог разобраться с тем наркодилером, но хватит ли этого, чтобы изменить ее мнение о нем — большой вопрос.

Уставшие доски настила скрипят под нашими ногами, пока мы идем по пирсу к главному входу. Соленый морской воздух и крики чаек возвращают меня в жизнь «до Блэкторна». Пройдя сквозь невидимую завесу кухонного чада у входа, мы заходим внутрь. Запах морепродуктов бьет в нос. На фоне фонит ирландский пабный фолк. Постоянные клиенты — Мак, Джо, Доэрти и Пол — сидят на своих обычных местах у стойки. Разговор увядает, как прихваченная морозом лоза, едва они поворачивают головы в нашу сторону. За стойкой тетя Мидж смеривает меня взглядом с ног до головы. Нахмурившись, она бросает полотенце на прилавок и направляется к нам.

— Это еще что такое?

— Мы пришли пообедать, как я и обещала.

— «Мы»? — Она склоняет голову набок, и в тот момент, когда она скрещивает руки на груди, глядя поверх моего плеча на Люциана, я понимаю: она не в восторге. — Можно тебя на секунду?

— Конечно.

Теплые ладони Люциана сжимают мои плечи. Возможно, тетя Мидж замечает, как моя кожа отзывается на это интимное прикосновение, потому что хмурится еще сильнее.

— Я займу столик. — он направляется к одному из свободных мест в глубине зала, и я вижу, как взгляды мужчин провожают его.

Когда мы оказываемся вне пределов слышимости, тетя Мидж наклоняет голову, привлекая мое внимание.

— Что ты творишь? — ее взгляд падает на мое платье и возвращается к лицу. — Уже и платья носим?

— Я же сказала. Мы обедаем. Платье было единственным, что я могла надеть в тридцатиградусную жару. Вот. — Я протягиваю ей чек, который Рэнд выписал мне сегодня утром за очередную неделю работы. — На ипотеку. Я уже подписала.

— Я положу его на твой счет, но деньги брать не буду. — Она складывает чек и прячет его в карман фартука.

— Брось, тетя Мидж. Не вредничай.

— Это другой разговор. Сейчас я хочу знать, зачем ты притащила его сюда.

— А почему нет?

— Слишком похоже на свидание, — она снова смеривает взглядом моё платье и возвращается к лицу. — И выглядит как свидание.

— А если и так? Мне девятнадцать. Я взрослая.

— А он тебе почти в отцы годится, дитя! — она мастер «кричащего шёпота», но на этот раз, кажется, её услышали все: я оглядываюсь и вижу, что все мужчины в баре, включая Люциана, пялятся на нас. — Послушай, я знаю, он помог с тем Франко. Но тебе не стоит с ним связываться, ясно? Это добром не кончится.

— Эй, мужики, вы это видели? Сам Дьявол Бонсолта пожаловал, — Мак, один из старых рыбаков, сидит на краю стойки и тычет большим пальцем в сторону Люциана. — С каких это пор мы пускаем монстров в приличные заведения?

Двое парней хмыкают, и только один качает головой, хотя и улыбается при этом.

— С тех самых пор, как ты начал сюда заявляться с таким амбре, будто только что вылез из мокрой могилы, — бросает тетя Мидж через плечо, пока я направляюсь к Люциану. Она всегда была остра на язык — полагаю, это из-за того, что ей приходится целый день работать с этими придурками.

Люциан ждет в углу, тихий и невозмутимый, даже не удостаивая этого типа ответом.

— Ты ничего о нем не знаешь, — мой ответ адресован Маку, но смотрю я прямо на тетю Мидж.

— Ты тоже.

— И что, по-вашему, должен говорить себе мужчина, когда каждое утро видит такое в зеркале? — снова подает голос Мак. Он, без сомнения, уже пьян.

— То же самое...

Тетя Мидж прерывает меня, кладя руку мне на плечо, и качает головой:

— Хватит, Мак. Оставь свои комментарии при себе.

Люциан по-прежнему не роняет ни слова, и я не могу понять, задели ли его эти идиотские замечания или нет.

— Знала же, что не стоит приводить его сюда. — стиснув зубы, я бросаю на Мака свирепый взгляд, который тот даже не замечает — слишком занят тем, что сверлит глазами Люциана.

— Я не виновата, что у него такая репутация. — Тетя Мидж косится на бар. — Эти парни засранцы. А ты на что рассчитывала? Что они встретят его с распростертыми объятиями?

— Ладно, раз уж мне нельзя высказывать мнение, может, прислушаетесь к предложению, — Мак сейчас в одном шаге от того, чтобы познать мой гнев. — Предлагаю самому уродливому ублюдку в этом зале проставить выпивку всем присутствующим.

Если бы взглядом можно было испепелять, старик сейчас превратился бы в горстку пепла.

— Сегодня я определенно могу себе это позволить, — наконец произносит Люциан, подаваясь вперед на стуле. — Но боюсь, в любой другой вечер вы бы из-за такого правила остались без гроша.

На мгновение воцаряется гробовая тишина, а затем бар взрывается хохотом других мужчин. Тетя Мидж снова качает головой, посмеиваясь, и идет за стойку.

— Ладно, это и правда заслуживает по раунду.

Мак мотает головой, пряча очередную колкость в стакане пива.

Всё еще кипя от злости, я иду к столу, задевая старика плечом по пути, и сажусь напротив Люциана.

— А я-то думала, что мне придется тебя защищать.

— Ты недооцениваешь моё «сволочное» обаяние.

— Это

Тетя Мидж ставит перед Люцианом кружку пива.

— Что будете есть? — Она толкает меня в плечо. — Твой заказ я и так знаю.

— Мне то же самое, что и ей.

— Две миски кошачьей мочи. Сейчас будет.

Нахмурившись, Люциан откидывается на спинку стула.

— Что?

— Думаю, она так пытается шутить. С ней иногда сложно понять, — я хихикаю, глядя на него.

Люциан делает глоток пива, морщится, когда его кадык дергается, и ставит стакан.

— Кстати, о кошачьей моче.

— Ага, здесь это называют «Гадкий Лайт». Наверное, стоило тебя предупредить.

Через двадцать минут приносят наш заказ: две колы и два сочных ролла с лобстером. Когда я откусываю первый кусок, я понимаю, как давно не ела простую, «не ресторанную» еду. Я зажмуриваюсь, наслаждаясь знакомым вкусом тетиной готовки, и тихо стонаю: «М-м-м». Когда я открываю глаза, Люциан наблюдает за мной, медленно пережевывая свою порцию.

— Ты ешь так, будто занимаешься с едой сексом.

— Я скучала по кухне тети Мидж. И я люблю поесть.

— Есть много вещей, которые мне нравятся, но я не предаюсь им с такой страстью, как ты — этому роллу.

— Очень жаль. Ко всему, что приносит удовольствие, нужно подходить со страстью.

Он откладывает ролл, и его несовершенно-совершенные губы снова расплываются в улыбке. Я жду очередного едкого замечания, но вместо этого он некоторое время молча изучает меня.

— Должен признать, ты совсем не такая, какой я тебя представлял.

— И какой же ты меня представлял?

— Не такой.

— В хорошем смысле или в плохом?

— В хорошем, к сожалению.

— Почему «к сожалению»?

— Потому что всё это должно было быть филлером, но ты заставляешь меня интересоваться сюжетом.

Опустив взгляд, я подавляю улыбку, которая так и норовит вырваться наружу.

— И что же тебе интересно?

— Как такая девушка, как ты, не отбивается от каждого встречного члена в этом городе.

Я наклоняюсь ближе, понижая голос, чтобы тетя Мидж или кто-то еще нас не услышали.

— Может, мне просто твой нравится больше всех, мистер Блэкторн.

Его глаз дергается в подобии усмешки.

— Осторожнее. Именно так невинных девочек дьявол и утаскивает в лес. Разве не так в здешних сказках говорится?

Фыркнув, я киваю.

— Вроде того. И что это: угроза или обещание? — не сводя с него глаз, я обхватываю губами соломинку и делаю глоток колы.

— И то, и другое.

— Ну, тогда мне лучше запереть дверь сегодня на ночь, — шепчу я.

— Настаиваю, чтобы ты этого не делала. — под столом его колено касается моего, и то, как он смотрит на меня, облизывая губы перед тем, как снова приняться за сэндвич, заставляет по телу пробежать волну возбуждения.

Мы доедаем. Допив остатки газировки, Люциан встает и оставляет на столе две стодолларовые купюры за обед стоимостью в двадцать долларов.

Тетя Мидж подбегает, хмуро глядя на деньги.

— Сейчас посмотрю, что у меня там в кассе со сдачей.

Он пренебрежительно машет рукой, переплетая свои пальцы с моими, пока я поднимаюсь со стула.

— Раунд выпивки для всех. За счет самого уродливого ублюдка в баре.

Мак что-то рычит себе под нос, поднимая бокал в воздух.

— В следующий раз держи рот на замке, — бросает тетя через плечо, засовывая руки в карманы фартука. — Было приятно познакомиться, мистер Блэкторн.

— Взаимно.

— И тебе, — её взгляд падает на наши сцепленные руки, и когда она снова смотрит мне в глаза, в них читается тревога. — Веди себя прилично, ладно?

Я украдкой смотрю на Люциана и киваю с улыбкой.

— Всегда.

Мы снова в машине. Люциан заводит двигатель, и его взгляд скользит по мне вниз, к моим ногам.

— Еще есть дела на сегодня? — спрашивает он, надевая солнцезащитные очки.

— Нет.

— Хорошо. Еще секунда в этом городе, и я могу самовоспламениться.

— Я всегда думала, что дьявол сам разбрасывается пламенем, а не страдает от него. — я тяну ремень безопасности, он ложится между грудей, и я защелкиваю его.

Он замирает на мгновение, глядя на это, прежде чем включить передачу.

— Я тоже так думал. Пока ты не решила надеть это платье.

ГЛАВА 48

Люциан

Спидометр колеблется в районе ста двадцати на обратном пути к поместью. Деревья, проносящиеся за окном, превращаются в сплошное черное пятно под луной, висящей высоко над головой.

Рядом со мной Иса впивается пальцами в мою ладонь, то сжимая, то отпуская её; тревога в ней явно нарастает с каждой милей, которую машина заглатывает, словно в безумной игре в «Пакмана». За тихим гулом мотора слышны только её нервные всхлипы.

— Ладно, это... правда быстро. — если бы не ремень, удерживающий её в кресле, она бы, кажется, выскочила из собственной кожи.

— Нервничаешь? — стрелка переваливает за сто тридцать. Сто тридцать пять.

— Мы... мы... едем почти сто пятьдесят миль в час.

Я перекладываю её руку себе на колени, прямо на твердую эрекцию, которая последний час не дает мне покоя, упираясь в ширинку. Давления сквозь ткань достаточно, чтобы по позвоночнику прошел разряд экстаза, и я рефлекторно вжимаю педаль газа еще сильнее.

Она резко переводит взгляд на меня, широко раскрытыми глазами глядя на мой пах, где её рука сжимает мой член.

— Господи. Ты сейчас просто как камень.

Адреналин бурлит во мне; скорость и её нежные руки подталкивают меня всё ближе к краю. Но это не единственная причина.

Проведя с ней этот день, увидев её в этой среде, осознав, как она научилась выживать, несмотря на всё то дерьмо, что подбрасывала ей жизнь, я нашел её еще более неотразимой. Мне хочется украсть её у этих стервятников, которые готовы обгладывать её кости, пока от неё ничего не останется. Те же самые люди обгладывали и меня. Те, кто опустошал её и выбрасывал. Я хочу оградить её от их мелочного презрения и суждений.

Я старался не повторять своих ошибок, но Иса — из тех девчонок, ради которых я готов складывать эти ошибки горой, как гребаную стопку блинов, залитых сиропом. Она делает меня безрассудным собственником.

С очередным сжатием её руки машина ускоряется. Быстрее и быстрее. Я сжимаю кулак поверх её пальцев, стискивая зубы, чтобы не взорваться на месте, но этого мало. Мне нужно больше.

Я бью по тормозам и резко

— Что ты делаешь?

— Иди сюда. — я маню её пальцем, чтобы она перебралась ко мне на колени. Это платье весь вечер сводило меня с ума, и я больше не могу терпеть. Я хочу её. Прямо сейчас.

В машине не так много места, но она перелезает через консоль, упираясь одним коленом рядом со мной, а другое закинув на дверную панель. Обхватив её лицо руками, я впиваюсь в неё поцелуем — более грубым, чем планировал.

Неважно, сколько раз мы это делаем, её губы всегда на вкус как конфеты. Липкий клубничный леденец, который я мог бы лизать часами, и мне бы никогда не надоел этот вкус.

Мой телефон вибрирует на консоли, но я игнорирую его, сосредоточившись на мягкости её кожи и поглощая тихие стоны, срывающиеся с её губ.

Снова вибрация.

Иса прерывает поцелуй и смотрит вниз.

— Это Рэнд.

— К черту Рэнда, — рычу я, снова притягивая её лицо к себе.

— А если это твоя мать? — спрашивает она мне прямо в губы, и при одном упоминании этой женщины всё внутри меня опадает. С гроном я хватаю трубку.

— Да. — Раздражение в моем голосе и очевидно, и намеренно.

— Простите, господин, но мне только что звонил доктор Фогт. Он пытался связаться с вами в офисе.

— Я не в офисе. — пока Иса пытается сползти обратно на свое место, я сжимаю её бедро, не давая пошевелиться.

— Я понимаю, сэр. Эм, я не знал, что вы планировали отсутствовать сегодня днем.

Раздражение убивает мое либидо с каждой секундой.

— В чем причина звонка?

— Он просил вас приехать в Институт на этой неделе. Судя по всему, у него есть важные вопросы для обсуждения.

Важные вопросы. Я не могу придумать ни единой вещи, которую ему нужно было бы обсудить настолько срочно, чтобы я тащился в Вермонт.

— Хоть какие-то намеки есть?

— Боюсь, он ничего мне не сообщил.

Откинув голову на спинку сиденья, я сдавливаю переносицу, подавляя желание что-нибудь разнести, пока Иса перебирается на свое кресло.

Как будто у меня есть время на это дерьмо.

С другой стороны, если я не поеду в Вермонт, Фридрих снова начнет совать нос в мои дела.

— Ладно. Вылечу завтра утром. Закончу с этим в начале недели.

— Очень хорошо. Я передам ему. Еще раз прошу прощения, что прервал вас, сэр. Он был весьма настойчив по поводу этой поездки.

— Не сомневаюсь. Спасибо. — Я отключаюсь и швыряю телефон на консоль. Настроение официально испорчено. — Надо было проигнорировать.

— Прости. Я просто подумала...

— Ты не виновата. — я наклоняюсь в сторону и снова ловлю её губы для поцелуя, не желая ничего, кроме как продолжить с того места, где нас прервали. Но необходимость подыгрывать Фридриху, чтобы эти ублюдки от меня отвязались, вызывает во мне фрустрацию, сравнимую с попыткой тереть член о терку для сыра.

Просто пропало желание. Резко.

Откинувшись в кресле, я завожу мотор и включаю передачу. Чем быстрее мы окажемся дома, тем скорее я смогу принять ледяной душ.

ГЛАВА 49

Исадора

Понедельник всегда был самым ненавистным днем недели, но сегодняшний кажется куда менее ужасным, несмотря на звуки, которые снова не давали мне спать прошлой ночью. Сначала я подумала, что это Люциан пробирается в мою комнату, но когда я щелкнула выключателем, там никого не оказалось.

Однако внутри этих стен что-то есть. Я не могу сказать, что именно, потому что всегда нахожусь в полудреме, когда просыпаюсь от этого, но я чувствую, как оно наблюдает за мной. Я никогда не верила в привидений или многочисленные мифы, которыми пропитан этот остров, но теперь начинаю сомневаться — а не стоит ли начать.

Я поднимаюсь на лифте в комнату Лауры, прокручивая на запястье великолепный браслет. Никто никогда в жизни не дарил мне ничего столь прекрасного; мне хочется спрятать его подальше, чтобы не потерять и не сломать, но я обещала Люциану, что не буду его снимать. Если Лаура спросит, придется придумать оправдание — вроде того, что я нашла его в туалете Макдоналдса, а когда попыталась вернуть, владелец велел оставить его себе. Я усмехаюсь про себя: даже в ее состоянии она не купится на эту нелепую историю.

После того как мы с Люцианом вчера вернулись из города, он решил, что ему нужно поработать, и с тех пор я его не видела. Он утверждает, что между нами «только секс», и я согласна на это, раз уж он прояснил правила с самого начала. Вот только все выходные он называл меня своей.

Ты принадлежишь мне. Ты моя. Моя.

Я и раньше была с парнями, которым нужен был только секс, но ни один из них потом не говорил, что я ему принадлежу. Напротив, они были вполне довольны тем, что держали дистанцию — как и я, если честно. Не то чтобы я задалась целью повторить судьбу матери через случайные связи, просто парни обычно ведут себя милее, когда думают, что им что-то перепадет. Наверное, иногда мне просто нравилось верить в их брехню.

Но Люциан для меня — загадка. Огромный черный вопросительный знак в конце длинного предложения. Может, у него это просто вырвалось в порыве страсти. Парни иногда несут странные вещи во время секса. Но тогда почему он потащился со мной по делам? Зачем тратить целый день на кого-то, с кем не планируешь никаких отношений?

Часть меня хочет спросить Джулию, называл ли он её «своей», когда они трахались. Может, это его кинк: коллекционировать девушек, как его мать коллекционирует кукол. Другая часть велит мне не лезть не в своё дело.

Когда я захожу в гостиную Лауры, Нелл уже одела её и усадила в инвалидное кресло — они готовы к выходу. Странно, ведь Лаура обычно просыпается сама только через пять минут. Я иду к ним; Нелл пыхтит, пытаясь приколоть брошь к блузке Лауры.

— Давай я. — когда она отходит, я беру брошь и улыбаюсь Лауре, продевая булавку сквозь шелковистую ткань. — Что происходит?

— Рэнд просил нас зайти в кабинет. Хочет поговорить. Со всеми нами, судя по всему.

Рэнд? Если бы я в чем-то провинилась, Люциан наверняка предупредил бы меня за выходные.

— Он сказал, о чем

Ее лицо так же бесстрастно, как и голос.

— Нет. Просто сказал, чтобы мы были там через пять минут. — она снимает коляску с тормоза, а я иду впереди них к лифту.

Я нажимаю кнопку вызова. Двери открываются, и мое дыхание перехватывает: у задней стенки лифта стоит Люциан в безупречном черном костюме, небрежно глядя в телефон. Он выгибает бровь, пока я захожу внутрь и придерживаю кнопку, чтобы впустить Нелл и Лауру.

— Люциан! — Лицо Лауры озаряется при виде сына, в глазах светится гордость. — Боже, какой ты сегодня щеголь. Девочки, разве мой сын не выглядит просто великолепно?

— Выглядит, — я поджимаю губы, чтобы скрыть улыбку, и отхожу к нему поближе, освобождая место.

Нелл не роняет ни слова, ввозя Лауру в лифт. Она демонстративно отводит взгляд от Люциана и встает к нам спиной. Двери закрываются, и я чувствую, как теплая ладонь скользит под мою футболку, по спине.

Я напрягаюсь от его прикосновения и поворачиваю голову — ровно настолько, чтобы заметить тень улыбки на его губах, хотя сам он продолжает смотреть прямо перед собой.

— Люциан, дорогой, ты присоединишься к нам за завтраком? — спрашивает Лаура, перегибаясь через подлокотник кресла, явно не замечая, как её сын ласкает меня у неё за спиной.

— Прости, мама, но у меня сегодня утром очень важная встреча. Может быть, в другой раз.

— Какая жалость. Мне не хватает наших разговоров. О! И того, как ты играешь на пианино. Амелия ведь очень хорошо играет, правда, дорогая?

Закрыв глаза, Люциан качает седой головой.

— Это Исадора, мама. Не Амелия. Амелия мертва, помнишь? — странно слышать, как он отвечает так прямолинейно, в то время как я вечно хожу вокруг этой темы на цыпочках.

— Оу. — она сникает в кресле, прикладывая дрожащий палец к губам, будто в глубоком раздумье. — Как же я могла об этом забыть? — она качает головой и снова подается вперед. — В любом случае, тебе стоит как-нибудь послушать, как она играет.

Еще одна красивая улыбка адресуется мне, когда я снова ловлю его взгляд.

— Обязательно это сделаю.

Нелл слегка поворачивает голову — не настолько, чтобы увидеть нас, но явно прислушиваясь. Должно быть, она уловила нотки веселья в его голосе. Двери открываются на первом этаже, и она вывозит Лауру в коридор. Я собираюсь идти за ними, но хватка на моем запястье заставляет меня замереть.

— Я хотел бы переговорить с мисс Куинн пару минут. Идите вперед, она вас догонит.

Всё так же не оборачиваясь, Нелл кивает. Лаура вскидывает подбородок — я бы назвала это выражением подозрения, — и они вдвоем направляются к кабинету Рэнда. Когда они скрываются из виду, Люциан разворачивает меня к себе и, пока двери лифта закрываются, прижимает к стене. Его губы впиваются в мои в страстном поцелуе, а рука скользит вверх по моему бедру.

— Мне следовало пробраться к тебе в постель прошлой ночью.

— А я-то была уверена, что мне снова представится шанс приставить к тебе нож. Что помешало?

— Сама эта мысль заставляет меня жалеть о том, что я спал один.

— Так почему же ты не пришел?

— Потому что есть поговорка... «разлука заставляет член стоять тверже», или как-то так.

Фыркнув, я качаю головой.

— О, боюсь, ты ошибаешься. Думаю, фраза, которую ты ищешь: «разлука заставляет сердце биться сильнее».

Взяв мою руку в свою, он направляет мою ладонь к внушительному бугорку в его брюках.

— Я ни капли не ошибаюсь.

Тяжело сглотнув, я провожу рукой по тому, что, должно быть, является чертовски болезненной эрекцией, натянувшей ткань его брюк.

— Оу. — еще мгновение касаний, и он отпускает мою руку. — Что ж, жаль, что ты не пришел, потому что я слышала шум в своей комнате.

— Какого рода шум?

Говорить это вслух кажется глупым, будто я признаюсь, что верю в призраков.

— Просто стены скрипели, наверное. Ничего особенного.

— Это место порой бывает пугающим. — его ладонь скользит вниз по моему животу, кончик пальца едва касается края пояса моих брюк. — Однако, если ты почувствуешь, что кто-то касается тебя, пока ты спишь... просто не открывай глаза и поддайся этому.

От этой мысли я смеюсь.

— Я постараюсь.

— У меня сегодня встреча в другом штате, вернусь вечером. Жди меня.

— В другом штате?

— Да. Вермонт. Надеюсь, ты наденешь что-то подходящее.

— У меня нет ничего сексуального, если ты об этом.

— О, тогда нам придется это исправить. — теплые губы снова впиваются в мои, язык скользит за зубы. — А пока надень что-нибудь, что «не жалко».

— «Не жалко»? В смысле, если с вещью что-то случится, я не расстроюсь?

— Именно.

— Можно спросить, зачем?

— Спросить можно, но я тебе не скажу. — он снова притягивает меня к себе и затыкает рот очередным поцелуем. — Увидимся вечером.

Когда он отстраняется, я хватаю его за руку.

— Эй, ты понятия не имеешь, зачем Рэнд нас вызвал?

Бросив взгляд на свое отражение в стенке лифта, он поправляет галстук и пиджак.

— Имею. Я увольняю Нелл. — игривый тон мгновенно сменяется полным безразличием, будто её увольнение для него ничего не значит.

— Погоди. Что?!

— Я не могу держать в доме человека, который постоянно обвиняет меня в убийстве жены и сына. Назови это конфликтом интересов.

— Но то, что я тебе рассказала... я не хотела, чтобы она узнала.

— Она и не узнает.

— Ну, это же будет очевидно.

Он снова переводит взгляд на меня, упирается ладонью в стену и наклоняется ближе:

— А если бы её обвинения были направлены против тебя, что бы ты сделала?

— Дала бы ей отпор.

— В этом и цель нашей встречи. Исход зависит от её ответа. В любом случае, это уже не в моей власти. — он снова выпрямляется, расправляя плечи. — Рэнд занимается наймом и увольнением вместо меня.

— А если бы дело касалось меня?

— Что «тебя»?

Я отвожу взгляд от его бесстрастного взора, под которым внезапно чувствую себя по-детски глупой и незначительной.

— Забудь. Глупый вопрос.

— Ты пытаешься прощупать почву и понять, что

— Я же сказала, это было глупо.

— По моему опыту, это всегда было одним и тем же. Но с тобой... — его челюсть напрягается, взгляд прикован к моим губам. — Мне было бы очень трудно тебя отпустить. Моё противостояние с тобой было бы на гораздо более личном уровне.

Очередной зашифрованный ответ, который никак не вписывается в правила «только секс», к которым я привыкла с другими парнями.

— Тогда надеюсь, что ты не продинамишь меня сегодня вечером.

— Понадобится божье вмешательство, чтобы удержать меня вдали от тебя. — Еще один короткий поцелуй, прежде чем он нажимает кнопку лифта и выходит к главному входу, а я направляюсь в кабинет.

Когда я захожу, Лаура уже сидит в своем кресле рядом с Нелл; та нервно теребит пальцы на коленях. Рэнд с натянутой улыбкой указывает на пустое кресло рядом с Нелл, и у меня внутри всё переворачивается, когда я плюхаюсь на него. Теперь, зная цель встречи, я хочу только одного — исчезнуть.

Откашлявшись, Рэнд переплетает пальцы и смотрит на нас поверх очков.

— Мне стало известно, что велись некие обсуждения по поводу причастности мистера Блэкторна к исчезновению его сына.

Как только эти слова повисли в воздухе, я почувствовала, как взгляд Нелл буквально прожигает мне щеку.

— Как вам объясняли при вступлении в должность, хозяин ценит свою частную жизнь превыше всего. Сплетни любого рода не приветствуются. — пока он разглагольствует, у меня в голове роем кружатся вопросы: какого черта меня заставили здесь сидеть? И зачем Лауру вытащили из постели в такую рань ради этого?

— Если это касается меня, то я ни хрена не говорила. — Нелл скрещивает руки на груди, глубже вжимаясь в кресло.

Я бросаю на нее гневный взгляд. Если она думает свалить всё на меня, она ошибается. Люциан знает правду.

— А что скажете вы, мисс Куинн? — Рэнд переводит взгляд на меня.

— То, что случилось с его сыном, произошло до моего появления здесь. Из того, что я узнала о Лю... эм, мистере Блэкторне, у меня нет причин верить, что он кому-то причинил вред.

— Еще бы у тебя они были, — огрызается Нелл, так и дыша злобой. — Учитывая, что твои губы практически пришиты к нему.

Щеки вспыхивают от смущения. Я стараюсь не смотреть на Рэнда и уж тем более на Лауру.

— То, чем я занимаюсь, тебя не касается.

— Если не хочешь, чтобы в твое дело совали нос, возможно, стоит быть чуть осмотрительнее. — если бы я не знала, что она до смерти боится Люциана, я бы решила, что в тоне Нелл сквозит чистая зависть.

— Забавно, что вы об этом упомянули, мисс Андерс. — Рэнд нажимает кнопку на пульте, лежащем перед ним на столе, и стена за его спиной отъезжает, открывая плоский экран телевизора. Когда он нажимает другую кнопку, экран загорается, показывая гостиную Лауры. Услышав крики Лауры на заднем плане, пожилая женщина, до этого тихо сидевшая в кресле, оживляется. На видео кажется, что у неё один из ночных кошмаров, хотя камеры не захватывают её саму.

В комнату вваливается фигура — когда он поворачивается и падает на диван, я узнаю Люциана: галстук развязан, рубашка расстегнута, в руке стакан с выпивкой.

Сначала я думаю, что это та ночь в первую неделю, когда я заходила проверить Лауру, но замечаю, что галстук у Люциана бордовый, а не черный, как тогда.

— Стремясь быть доскональным, я провел небольшое расследование и нашел вот это. — он прокручивает видео вперед, и краем глаза я вижу, как Нелл ерзает на стуле.

В ускоренном режиме на экране появляется другая фигура, и Рэнд снова включает нормальную скорость.

Люциан кажется отключившимся — он лежит на диване, закрыв лицо рукой. Вторая фигура — Нелл. Она стоит над ним, склонив голову, будто с любопытством изучая его. Когда она опускается на колени между его бедрами, у меня волосы на затылке встают дыбом. Я не могу заставить себя посмотреть на неё, сидя парализованной и наблюдая, как она пристает к нему, пока он спит.

Нелл снова ерзает и прочищает горло.

— Мы поняли. Я облажалась, окей? — нервные нотки в её голосе так же непривычны, как и её поведение на видео. Будто два совершенно разных человека.

— Что ж, я считаю важным установить мотив в подобных случаях, — говорит Рэнд, не отрывая взгляда от экрана.

Когда она расстегивает его ширинку и на камеру освобождает его член, я чувствую непреодолимое желание отвернуться. Это как подглядывать за чем-то запретным. За чем-то, чего я не должна видеть, но я не могу перестать смотреть, потому что мне нужно знать, как далеко она зайдет. В тот момент, когда она берет Люциана в руку, он резко просыпается.

— Что ты делаешь? — заплетающийся язык подтверждает, что он пьян. — Прекрати.

— Тссс, — говорит она, отпихивая его руку, когда он пытается оттолкнуть её. — Просто расслабься.

— Пошла на хрен от меня! — он толкает её так сильно, что она отлетает назад на задницу, и судорожно застегивает штаны. Поднявшись с дивана, он встает над ней, немного покачиваясь. — Если ты еще раз меня коснешься, я позабочусь о том, чтобы ты больше не нашла работу на этом острове, — бросает он и уходит из кадра.

Рэнд ставит видео на паузу, и когда он поворачивается, на его губах играет усмешка.

— Похоже, отказ для вас — вещь весьма болезненная, мисс Андерс.

— Он первый ко мне приставал, до того, что на видео.

— Нет, не думаю, что это правда. Хозяин Блэкторн всегда оставался предельно профессионален в общении с вами. Это вы вели себя неподобающе.

— Это он вам так сказал?

— Он вообще ничего не говорил мне об этом инциденте. Мне пришлось найти это самому. И на основании того, что вы нарушили условия контракта, боюсь, нам придется вас уволить.

— Что? Уволить? Вы не можете... мне нужна эта работа.

Вдруг она забеспокоилась о работе? Мне хочется сказать, что надо было думать об этом до того, как она решила поливать босса грязью, но, видимо, некоторые люди просто непрошибаемы.

— Мне жаль, но позволить вам остаться — это конфликт интересов.

— Да что это

— Я в курсе, что вы докладывали частному детективу, который пытается собрать дело против семьи Блэкторн и доктора Пауэлла.

Выражение лица Рэнда напоминает мне те сериалы про копов, когда детектив наконец уличает преступника во лжи и начинается самое интересное. Кто вообще знал, что люди до сих пор нанимают частных детективов? Я всегда думала, что это фишка низкобюджетных ТВ-шоу.

— Вы определенно внесли в это свой вклад своими ложью и сплетнями, — продолжает Рэнд.

— Я вела записи по уходу, как мне и велели. Если он получил несанкционированный доступ к моим заметкам, это не имеет ко мне никакого отношения.

Склонив голову, Рэнд прищуривается и открывает ящик стола. Он достает фотографию — немного зернистую, будто увеличенную, — и кладет её перед ней. На фото она сидит напротив мужчины, которого я не узнаю, и улыбается так, что я назвала бы это флиртом, даже если бы никогда её не встречала.

— Кажется, вы проводили немало времени с мистером Гудманом.

Опустив плечи, она хмуро и молча смотрит на снимок.

— Уходите, мисс Андерс. И если я еще раз поймаю вас рыскающей по поместью, я прикажу немедленно арестовать вас за вторжение в частную собственность.

Она даже не смотрит на меня, поднимаясь со стула. Проходя мимо, она хватает меня за руку, и я вздрагиваю, думая, что она собирается меня ударить. Вместо этого она сжимает моё плечо, и её брови взлетают вверх с выражением, которое кажется скорее сочувственным, чем злым.

— Береги себя, Иса. Не доверяй никому.

— Вон. Живо. — как только она уходит, он поворачивается ко мне. — Я прошу прощения, что заставил вас присутствовать при этом, мисс Куинн, но я счел нужным поставить вас в известность на случай, если вы делились с ней чем-то личным.

В памяти всплывают мои разговоры с ней, где я запросто могла ляпнуть лишнее. Что-то, что подставило бы под удар меня или тетю Мидж. А именно — историю с наркоторговцем.

Он вздыхает, и хмурая складка на его лбу становится глубже.

— Я не знал об этом до недавнего времени. Скажите, вы замечали что-то необычное в её поведении за время совместной работы?

— Только... однажды она попросила меня подменить её, чтобы уладить какие-то дела. Я решила, что это связано с её сыном.

— Понятно. И в чем заключалась подмена?

Быстрый взгляд на Лауру — та смотрит на меня в упор.

— Просто присмотреть за миссис Блэкторн пару часов.

— Мы стараемся, чтобы медсестра была рядом постоянно. По выходным, когда Нелл уходит, её сменяет Шона. Поэтому важно сообщать мне о таких вещах.

— Прошу прощения. Это больше не повторится. — я опускаю взгляд, нервно перебирая пальцами. — Я так понимаю, Люциан передал вам мои слова.

— Да. И хотя я считаю её поступки весьма серьезными, мы пришли к выводу, что она должна быть уволена немедленно.

— Просто это не кажется...

— Что?

— Она говорила, что так упорно трудилась, чтобы вернуть сына. — я не стала говорить ему, что она прошла через реабилитацию, чтобы завязать, прежде чем стать медсестрой. — Странно, что она позволила чему-то встать у неё на пути.

— У некоторых людей весьма саморазрушительный подход к собственному благополучию.

— Ну, что касается меня, я ей никогда не доверяла. — Лаура сидит, сложив руки на коленях, и качает головой. — Вещи, которые она говорила и делала... гадкая девчонка.

— И что же она говорила? — спрашивает Рэнд, разворачивая кресло к ней.

— Она сказала, что Иса украла у меня кое-что. — Лаура фыркает и отворачивается, хмурясь, а я опускаю глаза, чтобы не смотреть на неё.

Я могла бы прямо сейчас сказать ей правду и очистить имя Нелл хотя бы от одного обвинения, но когда я поднимаю взгляд на Рэнда, он качает головой — его лицо служит предупреждением.

И я молчу. Нелл ушла. Полагаю, обелять её репутацию теперь бессмысленно.

ГЛАВА 50

Люциан

Институт — это единственное место на Восточном побережье, которое мне хочется залить бензином и сжечь дотла. Это определенно избавило бы страну от половины ее психопатов. Холодок пробегает по затылку, когда я иду по коридорам, которые всего несколько лет назад были свидетелями моих страданий и мучений. Сейчас это место служит лишь точкой сбора для «Коллектива», но я не думаю, что когда-нибудь смогу полностью стереть из памяти кошмарные картины своего пребывания здесь.

Задумка была в том, чтобы довести меня до агрессивного состояния — так им не пришлось бы оправдываться за ложноотрицательный результат в моем ДНК. Отвергая свои садистские наклонности, я, по сути, дискредитирую всю организацию, так как моя родословная — самая изученная среди всех членов. Здесь хранится столько образцов моей ДНК, спермы и стволовых клеток, что они, вероятно, могли бы начать штамповать моих клонов. Если только уже не начали, и именно в этом суть нашей нынешней бесполезной встречи.

Я дохожу до двери кабинета Фридриха. После пары ударов она распахивается, и передо мной предстает сам хозяин с улыбкой, в которой мог бы поместиться небольшой поселок.

— Люциан, замечательно тебя видеть! Спасибо, что приехал. — он приглашает меня внутрь, похлопывая по плечу, пока я прохожу мимо. Придурок не посмел бы прикоснуться ко мне так, как делал это в мои шестнадцать — за эти годы я изрядно раздался в плечах. Не говоря уже о финансировании, которым он рискует, если перегнет палку.

Моя непредсказуемая натура, вероятно, тоже заставляет его нервничать.

Хорошо.

Теперь он ограничивается лишь осторожным жестом руки на моем плече. Осторожными ответами.

Указав на одно из кресел перед столом, он обходит его и плюхается в свое собственное.

— Я полагаю, у тебя есть что-то важное, раз ты потребовал личной встречи, а не звонка по Скайпу. — я откидываюсь на спинку кресла, мечтая о выпивке, чтобы притупить чувства перед тем научным дерьмом, которое он несомненно будет изрыгать следующие десять минут.

— Ты же знаешь, я не доверяю встречам через компьютер.

Конечно, знаю. На входе меня просканировали металлоискателем, чтобы убедиться, что на мне нет записывающих устройств, включая телефон. Поскольку это не первый мой заезд в этот цирк, я оставил всё в машине с нанятым водителем.

— Суть вот в чем: я изучил семейную историю мистера Бойда, — начал он. — И у него действительно

— И кого же?

— Их биологического отца. У которого тоже была судимость за нападение и убийство их матери, когда оба мальчика были совсем маленькими.

— Звучит как чертовски паршивое семейное древо.

— Безусловно. Что делает Патрика очень любопытным экземпляром. Я бы с удовольствием покопался в его мозгах на предмет того, что он помнит о своем детстве.

Я не сомневаюсь. Буквально, с помощью ледоруба.

— Я так понимаю, мой голос «против» больше не имеет веса.

Вскинув руки, он улыбается и качает седой головой.

— Ну, я этого не говорил. У нас нет его базовых показателей, так что большая часть данных все равно будет неубедительной. Это скорее мое личное любопытство. Была ли Амелия его единственным отпрыском?

Я пожал плечами, уже задыхаясь от скуки.

— Насколько мне известно.

— Мы это проверим, разумеется. Пока что я просто понаблюдаю, прежде чем принимать по нему решение.

— И это то, ради чего ты просил личную встречу?

— Конечно нет. — он поднимается из кресла и засовывает руки в карманы лабораторного халата. — Пойдем со мной. Я хочу показать тебе, что дало твое щедрое финансирование.

Тихо фыркнув, я следую за ним из кабинета по коридору к лифтам. Оказавшись внутри, он нажимает кнопку нижнего этажа института. Места, где происходит вся «магия» этого шоу уродов.

Исследовательский отдел.

Двери разъезжаются, открывая слишком яркий коридор, от люминесцентного света которого я щурюсь. Он ведет меня по белым коридорам с белыми дверями и белым плиточным полом, насквозь пропахшим едким дезинфектором.

— Ты не думал о более серьезной операции по удалению шрамов? — спрашивает он через плечо.

Сволочь.

— Нет. — я бросил попытки стереть все следы той аварии. Если ничего другого не осталось, они служат напоминанием о том, что я не являюсь и никогда не был настолько неуязвим, как мне хотелось думать.

— Жаль. У меня есть знакомый хирург, если передумаешь.

— Спасибо. Я дам знать, когда мне станет не плевать. — раздражение от этой поездки окончательно испортило мне настроение.

Его улыбка — фальшивка, сочащаяся презрением. Наша взаимная благожелательность держится на тонком слое вранья.

Громкий гортанный крик заставляет меня резко остановиться перед дверью с маленьким квадратным окошком, за которым видна тускло освещенная комната. Я замечаю фигуру, забившуюся в угол, которая дрожит и скребет стены. Девушка, судя по длинным, спутанным волосам, торчащим во все стороны.

Любопытство подталкивает меня ближе к двери. Глядя на нее в профиль, я вижу, что её губы шевелятся, но из-за двери доносится лишь тихое бормотание. Я стучу, и она перестает царапать стены, на которых видны длинные красные полосы — должно быть, кровь: она стерла кончики пальцев в мясо. Когда она наконец поворачивается ко мне, я хмурюсь, узнавая это лицо.

— Мелоди Лахлан. — Фридрих оказывается рядом со мной. — Дочь...

— Дэниела, — перебиваю я, изучая девушку, которая снова принялась за стены. — Я её знаю.

В голове всплывает обрывок воспоминания: теплый летний день в поместье её родителей. Её отец владел сетью роскошных отелей и пригласил мою семью на благотворительный вечер. Мне тогда было одиннадцать, ей — около семи. Пока взрослые общались, она повела нас с Джудом в сад, где в огромной клетке жила яркая экзотическая птица. Как только Мелоди просунула палец внутрь, птица села на него, и я наблюдал, как Мелоди ластится и целует своего питомца. Она была самым нежным существом из всех, кого я знал — всегда доброй и живой. Улыбчивой. В отличие от большинства «золотых» девочек, она была приземленной и искренней.

— Что с ней случилось? — я не могу оторвать глаз от грязи на её руках и лице, смешанной с тем, что я принимаю за кровь.

— Её отец попросил нас провести тесты, так как у нас было мало данных по его семейной истории.

Насколько я помню, он был миллионером, сделавшим себя сам, которого мой отец вечно подкалывал, называя «нуворишем».

— В процессе, — продолжает Фридрих, — Мы наткнулись на триггер, который заставил нас поверить, что в какой-то момент она подверглась нападению или насилию.

Мелоди прижимает ладони к ушам и кричит, раскачиваясь в углу. Вполне возможно, что отец её и обидел.

— Что вы с ней сделаете? — спрашиваю я.

Фридрих вздыхает и наклоняет голову, не отрываясь от окна.

— Ну, на данный момент она явно не готова к выписке. Будем продолжать тесты.

Мой собственный опыт подсказывает, что они и не собираются лечить её психику.

— Какого рода эти тесты?

Щека Фридриха дергается, будто он вот-вот улыбнется.

— Чтобы изучить склонность субъекта к насилию, его нужно немного... подтолкнуть. — он указывает в угол напротив Мелоди, и я перевожу взгляд туда — на кучу птичьих тушек, разбросанных по полу, с оторванными головами. Заметив белый помет на цементе, я поднимаю глаза к балкам на потолке. Там сидит около полудюжины ярких птиц, точь-в-точь как та, в клетке много лет назад.

— Она начала откусывать им головы, как дикая кошка. Удивительное зрелище.

— Что ты с ней сделал?

— Ничего такого, чего в ней не было бы изначально. Подумай о последствиях, если бы она сорвалась за пределами этих стен. Она могла бы кого-нибудь убить. Мы лишь дали её жестоким наклонностям выход. — он откашливается и поворачивается ко мне. — Пойдем. Мне нужно показать тебе еще кое-что.

Мы продолжаем путь по коридору и останавливаемся перед дверью, за которой открывается зал стеклянным куполом, вокруг которого расставлены кресла. В креслах сидят мужчины с проводами, присоединенными к шлемоподобным штуковинам на головах. Внизу, на нижнем уровне, на столе лежит человек, пристегнутый ремнями. Другой — в лабораторном халате и толстых перчатках — поднимает клеймо с раскаленным докрасна куском металла.

Человек на столе всхлипывает и дергается, крича сквозь зажатый в зубах кляп. При первом же треске горящей плоти я замечаю вспышку боковым зрением: на мониторах скачут волны. Мозговые волны, полагаю.

— Мы пытаемся измерить эмпатический нейронный отклик с помощью ЭЭГ.

— Эмпатический? То есть вы проверяете, не плевать ли этим людям на то, что вы только что прижгли человека раскаленным металлом?

— Именно так.

— Нельзя было просто показать им видео с клеймением? Зачем это?

— Разве ты сам сейчас практически не почувствовал вкус этой жженой

Я засовываю руки в карманы брюк — это единственное, что удерживает меня от того, чтобы придушить этого ублюдка. Вот во что мой отец вливал деньги все эти годы? Вот на чем этот старый хрен настаивал, требуя, чтобы я продолжал финансирование после его смерти? Чтобы эти козлы продолжали штамповать свои дебильные исследования.

И это одна из главных причин, по которой я никогда не позволю себе ничего серьезного с Исой. Если они хоть на секунду заподозрят, что у меня к ней чувства, за ней установят слежку, её биографию разберут по косточкам. Моя мать ни черта не знала о «Шадэнфройде» (Радости от чужого горя), но они знали о ней всё, вплоть до её цикла.

— В данном случае субъект — известный педофил, — продолжает болтать Фридрих.

— Мы теперь платим педофилам?

— Нет. Мы предложили оплату тюрьме, в которой он сидел. — он отходит к мониторам, изучая кривые на экране. — Нет преступника более презираемого, чем растлитель детей. Интересно, что именно эта прослойка нашего вида вызывает оправдание жестокого возмездия. Даже самый эмпатичный человек может проявить полное равнодушие, наблюдая за их страданиями. — всё еще улыбаясь, он оглядывается на меня. — Мы используем их как контрольную группу. И, если это успокоит твою совесть, они никогда не покидают Институт. — пока он идет ко мне, я замечаю, как второй лаборант снова разогревает прут для второго раунда. — Вот что дает твое финансирование. Каждая комната фокусируется на определенном виде садизма. Соседняя — на сексуальном садизме. Хочешь взглянуть?

— Нет. Не хочу. Я вообще не понимаю, как это можно называть наукой.

— Эти индивиды являются гомозиготными по определенному генотипу...

Я поднимаю руку, приказывая ему замолчать.

— Мне не нужна диссертация. Буду честен с тобой, Фридрих. Мне плевать, чему ты надеешься научиться во всем этом дерьме. Я продолжу платить, потому что так завещал отец и, к твоему счастью, назначил исполнителем не меня. Но я больше не хочу иметь ничего общего с этим балаганом.

Рэнда бы сейчас вывернуло наизнанку на эти чистые белые полы, если бы я взял его с собой. Рад, что не взял.

— На... на кого ты повышаешь голос, Люциан? — удивительно, как у этого типа не гаснет улыбка, даже когда я отвешиваю ему пощечину своими оскорблениями. — Ты думаешь, ты говоришь с одним из сотрудников своего отца? Этот «балаган», как ты его назвал, может похоронить тебя так, что никто и не заметит твоего исчезновения.

— Так почему же вы этого еще не сделали? — усмехнувшись, я наклоняю голову. — Ах, точно. Потому что финансирование длится ровно до тех пор, пока жив наследник. То есть оно умрет вместе со мной. У тебя, несомненно, есть влиятельные связи, но смирись — никто не был так предан делу, как мой отец. — засунув руки в карманы, я делаю шаг к нему, вторгаясь в его личное пространство. — Больше никогда мне не угрожай.

Откашлявшись, он отступает.

— Что ж. Ежеквартальные встречи. Это всё, о чем я прошу. И периодические отчеты о здоровье. Тебе не обязательно участвовать в экспериментах.

— Я подумаю. — я хлопаю его по плечу, чувствуя, как он вздрагивает, и выхожу.

Было время, когда это место плело кошмары, как паутину, которая всегда была на задворках моего сознания, готовая опутать меня своими ледяными нитями. Теперь оно не может меня тронуть.

Когда я наконец добираюсь до машины, я нахожу в телефоне два сообщения от Рэнда. Сначала я думаю, что он собирается вежливо отчитать меня за встречу, которую он наверняка счел бы провальной, но второе сообщение гласит: проверь почту. Открыв письмо, я нахожу полный отчет, который заказывал на прошлой неделе. Глубокое расследование прошлого Исы.

Один из документов — полицейский отчет о нападении на вечеринке; в целом он совпадает с тем, что она рассказывала, но есть кое-что новое. То, о чем я и сам догадывался. То, что ей удавалось скрывать от всех.

Я не могу сдержать улыбку, просматривая другие вложения: записи терапевта с её еженедельных сеансов. Моя черноволосая красавица куда опаснее, чем я воображал.

***

Тьма окутывает поместье, пока я поднимаюсь по лестнице; предвкушение жжет меня изнутри, не утихнув даже после трехчасового полета. Коробка, зажатая у меня под мышкой, — это подарок, на выбор которого я потратил слишком много времени перед самым отъездом из Вермонта.

Дверь в комнату Исы закрыта, а когда я щелкаю замком, внутри оказывается темно. Приоткрыв её ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, я нахожу её спящей на кровати. Вид её тела пробуждает во мне зловещую жажду: мне нужны её тихие стоны, ногти и зубы. Замерев у края постели, я откладываю коробку и наклоняюсь, чтобы коснуться губами гладкого изгиба её шеи.

Она вздрагивает и просыпается, перекатываясь на спину. Серебристые полосы лунного света мерцают на её лице, привлекая моё внимание к пухлым губам, которые мне хочется искусать. Я убежден, что она — моё наказание от Бога. Моё проклятие.

Запретное прикосновение.

Украденный поцелуй.

Моё искушение во плоти.

Когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать её, мягкие, теплые губы отвечают мне, погружая в фантазии о том, как я оставлю её только себе. Моя собственная маленькая куколка, точь-в-точь как та чертова коллекция, которую держит моя мать. Всё внутри меня молит сопротивляться, знает слишком хорошо, что не стоит поддаваться этой иллюзии, но соблазн чересчур силен. Она быстро стала моей слабостью, навязчивой идеей, от которой я не могу избавиться, и опасной ставкой для человека, чьи враги годами копили ненависть к фамилии Блэкторн из-за моего отца.

Я отстраняюсь и беру коробку, оставленную в ногах кровати. Её глаза расширяются при виде подарка.

— Еще один подарок? Люциан...

— Открывай.

С легким колебанием она разрывает плотную красную ленту и поднимает крышку, под которой обнаруживается тонкое белое белье. Я наблюдаю, как её удивление сменяется робкой улыбкой; она поднимает крошечные кружевные трусики и подходящий к ним лифчик.

— Ты хочешь, чтобы я надела это сейчас?

— Нет. Не сейчас. Я хочу, чтобы ты пошла со мной. — я протягиваю ей руку и помогаю подняться, любуясь ею в одной лишь тонкой белой футболке и шортах.

— Ты говорил «не жалко». Мне стоит надеть штаны?

— В этом нет необходимости.

— Обувь?

— Если хочешь. Нам нужно пройти через двор к воде.

Взяв её за руку, я веду её из комнаты по коридору. В воздухе висит тяжелая тишина — кажется, все уже спят. Кроме Сампсона, разумеется. Он встречает нас в фойе, виляя хвостом, и Иса останавливается, чтобы погладить его.

— Вижу, ты ему приглянулась.

Опустившись на колени, она поднимает подбородок, позволяя псу лизнуть её в щеку.

— А я решила, что он вовсе не тот злой и страшный монстр, каким показался сначала.

— Забавно, что происходит, когда даешь себе труд узнать кого-то поближе. Я решил то же самое насчет тебя.

С этим её характерным смешком она поднимается на ноги.

— Куда ты меня ведешь?

— Я подумал, раз уж ты так любезно показала мне своё любимое место вчера, я покажу тебе своё. — слегка потянув её за руку, я вывожу её через главный вход на знакомую тропу к холму. Полная луна стоит высоко, освещая протоптанную дорожку. Я оборачиваюсь и вижу, что Иса оглядывается с опаской, будто ждет, что на неё кто-то набросится. Поместье всегда выглядит жутковато, но ночью кажется, будто тени оживают.

У кромки леса я замираю и хлопаю себя по плечу.

— Давай. Забирайся.

— Что?

— Ветви исцарапают тебе ноги. Прыгай.

Схватившись за мои плечи, она запрыгивает мне на спину; я чувствую, как её гладкие, подтянутые ноги обхватывают мой торс, перехватываю её за бедра и шагаю через заросли.

Небольшая роща выводит к тропе, спускающейся к пещере. Прохладный бриз смешивается с теплым летним воздухом, навевая легкую дрожь. Непрекращающийся грохот волн возвращает меня в те годы, когда я сидел в этой пещере часами напролет. Я опускаю её на мягкий песок и снимаю пиджак, чтобы набросить ей на плечи; она принимает его с благодарностью.

Прилив уже начался, но вода еще не заполнила пещеру. Я скидываю туфли, носки и закатываю брюки.

— Мы пойдем в воду? — спрашивает она.

Прежде чем она успевает возразить, я закидываю её на плечо, улыбаясь её смеху, и бреду по воде к входу в пещеру. В паре метров внутри песок еще сухой, и я спускаю её на землю перед валуном. Опустившись перед ней на колени, я достаю из кармана наброшенного на неё пиджака фонарик, включаю его и отдаю ей вместе с пачкой спичек. Она медленно осматривается, и когда её взгляд возвращается ко мне, глаза искрятся восторгом.

— Я приходил сюда ребенком. Это было единственное место, где я мог спрятаться от родителей.

— Правда? Ты же живешь в чертовом замке. С отдельными крылами.

— Ты удивишься, как мало там личного пространства. Кто-то всегда наблюдает. — пара коряг и сухие водоросли, разбросанные по пещере, служат идеальной растопкой; я быстро собираю их. Отойдя подальше от воды, я выкапываю неглубокую ямку в песке и сваливаю туда сушняк. Чиркнув спичкой, я разжигаю костер; маленькие языки пламени вспыхивают оранжевым светом, отбрасывая тени на стены.

Осмотрев пещеру, она выключает фонарик и переводит взгляд на меня

. — Зачем они за тобой наблюдали?

— Когда я был совсем маленьким, мой лучший друг утонул. Прямо здесь, в этой пещере.

Нахмурившись, она снова оглядывается, будто я спрятал его останки где-то здесь.

— Так... как это место может быть твоим любимым?

— Галлюцинации начались именно здесь. Я сидел тут часами и разговаривал с ним. Те беседы, которых у нас больше никогда не могло быть в реальности. Казалось, он никуда не уходил. Это приносило мне покой.

— Так они следили за этими галлюцинациями?

— Они следили за всем. — я вспоминаю все те случаи, когда чувствовал на себе чей-то взгляд. Уборщики, повара. Всем было велено присматривать за мной. — С галлюцинациями или без.

— Должно быть, это был ад, когда ты подрос.

— Так и было. Пока я не научился перестать прятаться. Как только всё выплыло наружу, они перестали следить. — я вспоминаю день, когда отец настоял на том, чтобы мы солгали прессе о смерти Рорка. То чувство, будто меня снова заперли в герметичном ящике. — К сожалению, нельзя всегда быть открытой книгой. Некоторым секретам не суждено быть раскрытыми.

— Каким, например?

— Ты спрашивала, как погиб Рорк. Пресса состряпала историю, что он пропал из замка. Они предположили, что он мог оказаться здесь и его смыло в море. — я смотрю куда-то сквозь неё, воспоминания о той ночи кружат на грани сознания, и я заставляю себя не погружаться в них слишком глубоко. — Амелия всегда очень строго следила за своими лекарствами. Я это знаю. Но однажды ночью она почему-то этого не сделала. Он их нашел. — хмурясь, я опускаю взгляд на свои руки, потирая большим пальцем ладонь. Я до сих пор помню вес сына у себя на руках. Изгиб его головы в моей ладони. — Это был несчастный случай.

— Мне жаль, Люциан. Прости, что я в тебе сомневалась.

— Ты была бы дурой, если бы совсем игнорировала слухи. Ложь никогда не сходилась до конца, но она была нужна, чтобы защитить Амелию. — при упоминании её имени в голове эхом отдаются крики. — Наверное, она просто не смогла жить с тем, что случилось. В общем, я никогда и никому не рассказывал правду о той ночи. До этого момента.

— Клянусь, я не скажу ни слова.

— Я знаю. Поэтому и рассказал. — я провожу пальцами по её щеке и обхватываю подбородок, всматриваясь в мягкую серость её глаз. — В признании есть определенная свобода. С тобой я чувствую себя... освобожденным.

Схватив край её футболки, я притягиваю её к себе для поцелуя, поглаживая ладонью её живот; по коже бегут мурашки, и дело не только в холоде. Мои пальцы натыкаются на резинку её трусиков.

— Ложись на песок, — шепчу я ей на ухо, сжимая её ягодицы.

Без колебаний она опускается передо мной и ложится на песок, сдвинув колени; мой пиджак соскальзывает с её плеч. Волны уже начинают тянуться к ней, и скоро они её настигнут. Я опускаюсь на колени и раздвигаю её ноги, пока она смотрит на меня.

Проводя ладонями по её бедрам, я впиваюсь пальцами в плоть и сжимаю, мечтая, чтобы эти ноги обвили мои плечи. Почувствовав первое касание набегающей волны, она вскидывает голову туда, где море играет с её волосами.

—

Покачав головой, я расстегиваю рубашку, не сводя с неё глаз, скидываю её с плеч и швыряю в сторону. Я цепляю край её трусиков, стягиваю их вниз по бедрам, через колени, и отбрасываю куда-то за спину.

— Положи руки на колени.

Как только её ладони касаются коленей, я широко развожу её лодыжки; она ахает, глядя на меня.

— Не убирай руки, поняла? Держи их там, что бы ни случилось. Ты меня поняла?

Она кивает, впиваясь ногтями в кожу коленей; её частое дыхание выдает волнение.

Оторвав взгляд от её глаз, я смотрю туда, где её нежная плоть умоляет о ласке. Первая тяжелая волна накатывает, окатывая её плечи и намочив тонкую футболку, которая становится почти прозрачной, облепляя её восхитительную грудь. Соски просвечивают сквозь мокрую ткань; я подаюсь вперед, чтобы слизать соль, и прикусываю затвердевшую плоть зубами.

Она извивается и корчится подо мной, её рука тянется к моей голове.

Нарушает правила.

Я слегка кусаю её, вызывая вскрик, и возвращаю её руку на колено.

— Руки там, где я сказал.

Крепко схватив ткань её футболки, я разрываю её пополам, обнажая грудь, и позволяю лоскутам упасть по бокам. Широко раскрытыми глазами она приподнимает голову, глядя на свою разорванную одежду. Она выглядит как прекрасный беспорядок, который я хочу вылизать дочиста.

Вид обнаженной кожи искушает; я провожу ладонями по её груди и легонько шлепаю по одному из сосков, прежде чем снова взять его в рот. Еще одна волна накрывает её, её мышцы вздрагивают под моими губами, пока я спускаюсь ниже, оставляя поцелуи на мокром животе, пока не достигаю центра её бедер. Когда мой язык касается чувствительной плоти, сладкий вкус ударяет в горло, и я едва не теряю голову. Будто пьешь сок перезрелого персика. Обхватив её бедра, я притягиваю её ближе, а звуки её стонов эхом отражаются от стен пещеры.

Очередная волна, и она дергается в моих руках.

— Люциан. — в её севшем голосе слышны нотки паники, от которых у меня мурашки по спине. — Волны... — она пытается оттолкнуть меня, упираясь в макушку, но я не прекращаю ласкать её, снова возвращая её руку на колено. Снова. — Вода... она поднимается. — еще один стон отскакивает от стен: кажется, она из последних сил пытается сохранить ясность ума.

— Я остановлюсь, только когда ты кончишь.

Задыхаясь, она извивается на песке, её бедра дрожат в моих ладонях.

— Я не могу... я утону раньше!

— Тогда советую тебе замолчать и расслабиться.

Один затяжной глоток её клитора, и её всхлип растворяется в стоне, спина выгибается, отрываясь от песка. Очередная волна разбивается вокруг нас, её бедра напрягаются, но я удерживаю её и прохожусь языком по шелковистым стенкам её узкой киски. Её пальцы вцепляются в мои волосы, но на этот раз я не пытаюсь вернуть её руки на колени, потому что она сама раскрывается мне навстречу еще шире.

— Хорошая девочка.

Следующая волна идет сразу за первой, окатывая моё лицо, и когда я отрываю голову от её скользкой плоти, замечаю, что уровень воды уже у её ушей. Я снова ныряю вниз, и она вскрикивает, впиваясь ногтями в мою кожу.

Больше ласк.

Больше жадных глотков.

Волны приходят всё быстрее, прилив поднимается с каждой секундой.

Её стоны становятся громче, и очередная волна накрывает нас с головой; я чувствую вкус соли во рту, пока ласкаю её под водой. Она кашляет, судорожно вдыхая воздух, прежде чем на неё накатывает новая волна.

Я скольжу двумя пальцами в её бархатную глубину, пока вода отступает; она снова выгибается, но её крик обрывает очередной накат.

Вода больше не уходит до конца, прилив прибывает с каждым мгновением. Поднявшись на колени, я продолжаю входить в неё пальцами, наблюдая, как её снова и снова накрывает стихия.

Она пытается приподняться, но я впиваюсь в её губы поцелуем, заставляя снова лечь на песок.

— Кончай для меня, Иса, — шепчу я ей в рот, прежде чем очередная волна заглушает весь мир. Эта уже не отступает, и жжение от её ногтей, впившихся в мою кожу, её напряженные и дрожащие мышцы говорят мне о том, что её тело наконец на грани.

Я чувствую, как внутри неё всё достигает пика; она меньше дергается и больше дрожит, словно бережет кислород для финального аккорда.

Она резко вскидывается, глотая воздух, и откидывает голову назад, испуская самый мучительный стон, который я когда-либо слышал. Нечто среднее между экстазом и агонией, пока её тело бьется в конвульсиях. Крошечные сокращения пульсируют вокруг моих пальцев, всё еще находящихся внутри неё. Она тяжело и хрипло дышит, пока волны швыряют её тело. Когда её глаза находят мои, в их глубине вспыхивает что-то новое.

Что-то более темное.

Более сексуальное.

Я хочу почувствовать этот вкус на её губах, как зависимый, наблюдающий за чьим-то первым кайфом.

Намотав прядь её волос на кулак, я дергаю её голову назад и захватываю рот, поглощая пьяную эйфорию её оргазма.

Она забирается ко мне на колени, обвивая шею руками, и целует меня с яростью дикого зверя.

— Что со мной случилось?

— La petite mort.

— Что это значит? — её удовлетворенное мурлыканье только раздувает мою нужду в разрядке, как раскаленные угли, готовые вспыхнуть.

— Маленькая смерть, — отвечаю я, залезая рукой в карман брюк и выуживая презерватив. Я немного приподнимаю её, чтобы расстегнуть ширинку и освободить член. Разорвав упаковку, я натягиваю презерватив на ствол и приставляю головку к её входу. Прямо на мокром песке я оттаскиваю нас обоих подальше от прилива, ближе к теплу потрескивающего огня, и она насаживается на меня всей своей длиной. Положив ладони ей на бедра, я опускаю её на свой жаждущий член, и звук её стона окутывает мои чувства, как ядовитый пар. После того как я увидел её оргазм, мне самому много не потребуется; удерживая её, я смотрю в её безупречное лицо, вбиваясь бедрами в её тесное маленькое тело.

Эта девчонка развратила каждую клетку моего существа, и после неё никто и никогда не будет достаточно хорош. Никто не сравнится с этой фантазией из плоти и крови передо мной. Она моя.

Глоток новой жизни. Ровный пульс в моих венах. Долгожданный стук сердца, которое слишком долго было мертвым.

Моё родственное пламя.

Каждая мышца в моем теле натянута как струна, готовая лопнуть, пока

Волны поднимаются выше, разбиваясь вокруг нас белыми солеными брызгами.

Её стоны нарастают, проникая до самых костей; я стону, мой живот сводит от возбуждения, когда её соки смачивают мой член при каждом движении. Она часто дышит носом, и первые проблески оргазма искажают её лицо.

Выгнув брови, она впивается ногтями в мою грудь, стискивая челюсти.

— Давай, детка. — я направляю её бедра, заставляя принимать меня до самого основания каждый раз, когда она опускается.

Она вскрикивает, её спина каменеет, мышцы дрожат, и звук её долгого, мучительного стона звучит для меня как музыка.

Я выхожу из неё, она сползает с меня, пока я срываю презерватив и заканчиваю сам. Белые ленты семени брызгают с моего кончика, и она ловит их ртом.

— Ах, блядь... — я смотрю вниз, наблюдая, как она слизывает каждую каплю, пока разряды удовольствия прошивают мои мышцы, оставляя после себя теплое покалывание. Тяжело дыша, я чувствую, как её язык танцует на моем животе, подбирая упавшие капли.

Когда она поднимает голову, мне хочется взять в рамку это лицо, на котором блестит моё семя.

Восхитительно.

В тот день, когда я научился достигать пика, задерживая дыхание, я думал, что коснулся небес, балансируя на грани жизни и смерти.

Оказалось, небеса — это девятнадцатилетняя девчонка, которая спит с выкидным ножом под подушкой.

А я — тот эгоистичный ублюдок, который намерен оставить её только себе.

ГЛАВА 51

Исадора

Еще одна неделя пролетела незаметно, и вот каким-то образом снова наступила пятница. Каждый день проходит в воровстве взглядов Люциана, робких улыбках, тайных прикосновениях; мы прячемся от остального персонала, чтобы поцеловаться в тенях. Мы как дети, шныряющие по поместью, будто они и так не знают, что происходит.

Каждую ночь Люциан приходит ко мне и берет меня часами, в позах, которые я и представить себе не могла, а потом относит в ванную, чтобы отмыть. Зачастую, когда я просыпаюсь, его уже нет. Я до сих пор не видела его постели — подозреваю, это его способ напомнить мне, что именно между нами происходит, и я это помню. Но я хочу большего, и я ненавижу это в себе. Ненавижу то, что его прикосновения ощущаются на коже гораздо дольше, чем я готова признать, и что звук его голоса неизменно превращает мои трусики в мокрое месиво, будто меня каким-то образом подготовили и натренировали так на него реагировать. Сны о нем в его отсутствие стали ярче, темнее, чем раньше, и я начала меньше их бояться. Точно так же, как звуки и тени в моей комнате по ночам больше не заставляют меня просыпаться в испуге.

Мои желания тоже обострились. Этим утром в душе я позволила воде из крана течь прямо по лицу и ласкала себя, возбужденная нехваткой воздуха. Воспоминание о завороженном выражении лица Люциана в пещере в ту ночь, искрящемся каким-то родственным пониманием, кружилось в голове, пока свидетельство моего оргазма стекало по ноге.

Я еще не решила, поеду ли домой на выходные или проведу их в поместье, как настаивал Люциан. Не считая короткого визита в бар, я почти не видела тетю Мидж. Но, возможно, мне нужны пара дней вдали от него. Чтобы дистанцироваться от этой растущей одержимости, которая наверняка разрушит то, что мы построили. Я не знаю, что со мной случилось за последнюю неделю, но с той ночи в пещере мои мысли о хозяине этого поместья привели меня к такой острой потребности, которая меня немного пугает. Будто он единственный, кто способен понять мою внезапную завороженность этим новообретенным трепетом.

Снаружи мимо окна промелькнуло что-то черное, прервав мои мысли. Оно заковыляло и затрепетало на подоконнике с той стороны, но эти черные крылья нельзя было не узнать. Ворон или ворона. Когда птица наконец устроилась, она наклонила голову, и я уставилась на создание с отсутствующим глазом. Возможно, тот самый, которого я видела в первый день, когда ехала с тетей Мидж. Странная птица каркнула, снова захлопала крыльями и через секунду взлетела, врезавшись в стекло.

Мои мышцы непроизвольно дернулись, я отступила, хмурясь. Птица ударилась в окно снова. И снова. Будто пыталась пробраться внутрь, не замечая преграды. Её карканье становилось громче, а решимость прорваться заставила меня пятиться вглубь комнаты, пока дверь за спиной не уперлась мне в позвоночник. Невыносимый ор продолжался, и я выскользнула из спальни, решив сегодня пойти к Лауре пораньше. Дрожь гудела под кожей, пока я оглядывалась на свою дверь, проверяя, не пробилась ли она внутрь, а затем поспешила по коридору на первый этаж.

Когда я вошла в комнату Лауры, доктор Пауэлл как раз собирал сумку, убирая внутрь стетоскоп. Лаура улыбалась, сидя в кресле и наблюдая за ним. Новая медсестра, с которой я еще не знакома, суетилась у кровати и на секунду прервалась, чтобы выбросить в мусор синюю пеленку.

— А, посмотри, кто пришел, Лаура. Твоя нянька явилась!

— Компаньонка. И она не так уж плоха. Полагаю, — Лаура сегодня кажется более сообразительной. Может, присутствие доктора так действует? Или новая медсестра — приятная перемена.

— Я немного изменил дозировку, так что она должна быть менее... — Доктор Пауэлл покрутил пальцем у виска, подтверждая мои наблюдения. — Ку-ку.

— Перестань, — Лаура шлепнула его по руке и добродушно рассмеялась. — Я еще не окончательно выжила из ума.

— Какое-то время вы были не в себе, — я подоткнула одеяло вокруг её ног и пригладила выбившийся локон.

— Ну, за это время я точно не забыла, какая ты заноза.

— Вижу, она к тебе чудесно привыкает, — доктор опустил брови и кивнул мне головой. — Можно тебя на пару слов? Буквально на минутку.

— На пару слов? Наедине? Это обо мне? — перебирая пальцами ожерелье, Лаура улыбнулась доктору.

Слегка наклонившись вперед, он взял руку Лауры и поцеловал её костяшки пальцев.

— Конечно нет, дорогая. Уверен, ты удивишься, узнав, что не каждая тема касается тебя. Мне пора на следующий прием, так что веди себя хорошо.

— Значит, ты не очень-то хорошо меня знаешь.

Лукавая ухмылка прорезала его лицо, но как только мы вышли из

— Я, э-э... подумал, что лучше мне сказать тебе самому, чем ты узнаешь это от Лауры: Нелл нашли мертвой сегодня рано утром.

Воздух в моей груди будто испарился; я уставилась на него, пока в голове воевали шок и недоумение.

— Мертвой?

— Да. Похоже, передозировка.

— Передозировка? Это... это как-то не вяжется.

— Она довольно долго подворовывала таблетки у Лауры. Я ничего не говорил, потому что, ну... у меня не было прямых доказательств. Просто рецепты заканчивались быстрее, чем должны были. Но, насколько мне известно, это был героин. Её нашла экономка в мотеле.

Я знаю героиновых наркоманов. Нелл определенно излучала вайб зависимой, но не может быть, чтобы она активно употребляла всё это время. Должно быть, срыв. Я снова подняла на него взгляд:

— Мотель? Что она делала в мотеле?

— Один из тех, где платят за неделю.

Если я ничего не путаю в этой истории, я была уверена, что у Нелл есть своё жилье.

— А как же её сын?

— Сын? Я и не знал, что у неё есть сын.

Может, она нечасто о нем говорила или не делилась ничем личным.

— Это в городе? На острове?

— Мотель? Да, это... — Он приложил палец к подбородку, на мгновение задумавшись. — «Воронье гнездо».

Я знаю это место. Примерно в полутора милях от того места, где работает тетя Мидж. Там сдают номера не только по неделям, но и по часам, насколько я знаю.

— Не верится, что она всё так бросила.

И в то же время я прекрасно в это верю, потому что именно так работают торчки. Нет ничего ценнее дозы. Даже ребенок. Я знаю это на собственном горьком опыте — именно так я и оказалась на пороге у тети.

— Ну, она всегда была немного мутной. Зависала в каком-то сомнительном баре. Любила цеплять местных, тащить их в мотель и ширяться.

— В «Отмели»?

— Почти уверен, что именно там.

Конечно, в «Отмели» бывают интересные персонажи, но я выросла со многими из этих парней. Работала с ними летом. Они не самые законопослушные граждане острова, но я не могу представить, чтобы кто-то из завсегдатаев потащил молодую девушку в мотель колоться. Я видела места куда более злачные, чем этот бар. С другой стороны, может, я знаю их не лучше, чем знала Нелл.

— В общем, мне пора, иначе опоздаю. Просто хотел дать тебе знать.

— Я ценю это. Спасибо.

Я вернулась в спальню Лауры. Она сидела, вскинув одну бровь, а я просто покачала головой:

— Просто уточнял кое-что про ваши новые лекарства.

— Значит, всё-таки обо мне. Этот человек такой лжец, — сказала она с улыбкой.

Мне хотелось спросить её, правда ли это, и до какой степени он может лгать.

— На улице прекрасно. Я подумала, может, посидим в саду и почитаем?

— В каком саду? Ты имеешь в виду это кладбище лоз и кустов во дворе?

— Да. Если только вы не настроены поиграть в баскетбол или типа того.

Её лицо сморщилось в гримасе.

— Значит, читаем.

Я вывезла её на первый этаж и дальше — в «руины», как я их называла. Солнце сегодня яркое, но новости о Нелл как-то притупили его тепло. Усевшись на каменную скамью, наполовину покрытую птичьим пометом, я открыла книгу на том месте, где мы остановились — закладкой служило фото юного Люциана и его друга.

— Думаю, сегодня я предпочла бы послушать твою историю.

Оторвав взгляд от новой главы, я нахмурилась:

— Мою?

— Да. Ты всегда жила на острове?

Не знаю, почему я сначала замялась.

— Нет. Мы с матерью много переезжали, когда я была маленькой. Казалось, каждый месяц.

— Она была военной? Или бизнес-леди? Инженеры ведь часто переезжают, не так ли?

Инженер. Единственное, что моя мать сумела «спроектировать» — это дерьмовую жизнь для нас обеих.

— Ни то, ни другое.

— Ну, а чем же она занималась, раз вы так часто кочевали?

— Наркотиками. Она была торчком, и... мы часто бежали.

Косой взгляд, который она на меня бросила, был полон осуждения, но мне плевать. Скрывать свое прошлое в последнее время стало слишком утомительным занятием.

— Не похоже на здоровую среду для маленькой девочки.

— Совсем нет.

— А твой отец?

— Он умер раньше, чем у меня появился шанс с ним встретиться.

— И как же тебе удалось не пойти по стопам матери?

— Тетя Мидж растила меня с десяти лет.

— Твоей матери понадобилось десять лет, чтобы понять, что она не справляется? Или что-то подтолкнуло её к этому решению?

В паузе после её вопроса перед глазами мелькнула картинка.Ребенок, держащий светящееся сердце. Вокруг тьма. Но лицо ребенка почти сияет. Грустные глаза. Нежные руки. Красное сердце. Глубокие вдохи. Красный. Везде красный цвет.

Я моргнула, отгоняя видение; книга на коленях снова стала четкой.

— Ну? — в выжидающем тоне Лауры слышались нотки раздражения. — Почему десять лет?

— Не знаю. Наверное, она просто сдалась.

— Матери так не поступают, дорогая. Могу поспорить, ты никогда этого не узнаешь. Женщины делают то, что должны, иногда. Даже рискуя невообразимой болью.

В её голосе появилась странная ясность, и мне пришлось отвести взгляд от её глаз — казалось, она ищет во мне что-то, хотя я и не могла сказать, что именно.

— Поэтому вы с Люцианом почти не общаетесь? — это был коварный вопрос, учитывая, что она явно чувствует к сыну.

Вместо ответа она скривилась и уставилась на двор.

— Он злится на меня. Считает, что я заставила его жениться. — расправив плечи, она опустила взгляд на руки. — Будто у меня был выбор.

— Но вы ведь любили Амелию. Правда?

— Любовь — слишком сильное слово, дитя. Его лучше приберечь для собственных детей.

— Значит, в романтическую любовь вы не верите?

— Если бы верила, полагаю, мой муж мог бы до сих пор быть жив, если верить в теорию, что от любви сердце становится крепче. — она потерла руки и наклонила голову. — Мой сын тебя уже трахнул?

Боже мой, её прямолинейные вопросы никогда не перестанут выбивать меня из колеи. Даже сейчас по венам прошла волна тревоги. Пока мой мозг лихорадочно искал, что ответить, чтобы не лгать ей прямо в лицо, она махнула

— Неважно. Уверена, рано или поздно это случится. Такая молоденькая вещь, как ты — слишком сильное искушение для аппетитов мужчины из рода Блэкторнов. Его отец был таким же. Младшие всегда привлекали его внимание больше всего. Отвратительно, если честно. Будь у Люциана дочь вместо сына... — она на мгновение замерла, её глаза стекленели с каждой секундой, брови поползли к переносице. — Я устала. Я хочу прилечь.

ГЛАВА 52

Люциан

Четыре года назад…

Поток холодного воздуха обдает мою кожу ознобом и вырывает меня из пустоты. Услышав завывание ветра, я приподнимаюсь на здоровом локте и часто моргаю, прогоняя остатки сна. На другом конце моей темной спальни дверь на балкон распахнута настежь, и за задернутыми портьерами колышется тонкая белая занавеска.

Какого черта?

Я перекатываюсь на бок и выбираюсь из постели; за пределами одеяла ледяной воздух становится болезненно ощутимым. Гипс с правого бока наконец сняли, но ноющая боль от штифтов и пластин в такие холода кажется острее. Словно мороз тянется к металлу сквозь слои моей кожи и плоти.

Ковыляя к двери, я замечаю мелькающее движение на балконе и вижу там Амелию. Она стоит в одной лишь шелковой розовой ночной сорочке, её светлые волосы танцуют на ветру.

— Что ты делаешь? — сон всё еще цепляется за мой голос, когда я подхожу к ней сзади, протирая глаза, чтобы убедиться, что это не очередной странный кошмар. Не первый в моей жизни, но в последние недели они немного поутихли.

— Ты помнишь ту ночь в атриуме… когда мы поцеловались? — спрашивает она, не потрудившись обернуться.

Потирая затылок, я усиленно моргаю, пытаясь сосредоточиться.

— Да.

— Это был лучший поцелуй в моей жизни. Неделями я думала о нем. О тебе. Я была уверена, что стану той самой девушкой, которая завоюет холодное, недоступное сердце Люциана Блэкторна.

Хотя гнев, который я питаю к Амелии, всё еще течет по моим венам, со временем он притупился, пока я наблюдал, как она вместе со мной погружается в депрессию. Теперь я знаю, что это была ошибка с её стороны — оставить те таблетки на виду. Простая человеческая оплошность. Но я не могу заставить себя простить её, и что бы она сейчас ни затеяла, это лишь укрепляет мои чувства — мне нет дела до какого-то детского поцелуя.

Смерть сына превратила меня в пустую оболочку. Если я когда-то и был способен на такие глупости, как любовь, то это время давно прошло.

— Когда я забеременела Рорком, у меня был выбор. Оставить ребенка, сына мужчины, за которого, как я знала, мне суждено выйти замуж. Или уничтожить его, а вместе с ним и все связи с тобой. — она протягивает руки, вцепляясь в перила балкона, и смотрит вниз. От этого зрелища у меня зубы сводит.

— Давай лучше поговорим здесь, внутри.

— Тебя ведь это возбуждает, не так ли? Смотреть смерти в лицо?

— Амелия. Брось. Пойдем в комнату.

Она оборачивается, и по красным, опухшим глазам я вижу, что она плакала.

— Я любила Рорка. Знаю, ты в это не веришь, но я любила. Каждое утро я просыпалась с мыслью: «Сегодня тот самый день, когда я стану матерью, которую он заслуживает». — её голос срывается, вызывая новый поток слез, которые она быстро смахивает со щек. — И каждый день я подводила его. Подводила, потому что была в полном смятении, не понимая, как мне угодить мужу.

Конечно, она винит в этом меня, но я не рискую раздувать пламя её настроения, так как еще не понял, какого дьявола она пришла ко мне на балкон.

— Мне жаль. Жаль, что я не дал тебе шанса. Заходи внутрь. — я протягиваю ей руку, маня пальцами. — Мы обсудим это здесь. В моей комнате.

— Но, кажется, теперь я понимаю, — говорит она, продолжая игнорировать мою просьбу. — Эту свободу знания о том, что со следующим вздохом ты можешь просто перестать существовать. Как думаешь, Рорк это чувствовал?

Сердце колотится где-то в горле, я делаю шаг к ней, и в этот момент она перекидывает ногу через перила, буквально оседлав грань между жизнью и смертью.

— Амелия, не делай этого. Тебе не обязательно так поступать. Давай поговорим. Мы можем начать сначала. — я сам не понимаю, что несу и верю ли в возможность такого исхода, но жажда вернуть её на эту сторону балкона, кажется, сама управляет моими связками. Я делаю еще шаг, и она дергается — резкое движение заставляет меня отступить, чтобы она не совершила глупость.

— Никакого «сначала» не будет. В ту ночь, когда Рорк умер… я видела в твоих глазах чистую ненависть. Если ты когда-то и чувствовал что-то ко мне, оно умерло вместе с ним. И я тебя не виню. — её взгляд опускается, она пытается перевести дыхание. — Но я продолжала любить тебя вопреки всему. Не было ни минуты, когда бы я перестала любить тебя, Люциан.

Она соскальзывает, срываясь за край перил, и паника взрывается в моих мышцах. Я инстинктивно бросаюсь вперед, тянусь и хватаю её за руку. Только поймав её запястье, я осознаю свою ошибку. Боль пулей прошивает запястье и уходит в плечо — весь её вес повис на моей когда-то сломанной руке.

— Ах, твою мать! — хриплю я сквозь агонию, разрывающую мышцы. — Кто-нибудь, помогите!

В её глазах блестят слезы, она смотрит на меня снизу вверх, удерживаемая лишь за тонкое запястье.

— Ты можешь отпустить меня сейчас.

— Нет. — упершись ногой в край перил, я тянусь к ней другой, здоровой рукой. — Хватайся за вторую руку. Пожалуйста, Амелия. Этой рукой я смогу тебя вытянуть.

— Я хочу, чтобы ты меня отпустил. Я хочу быть с Рорком. Обещаю, в этот раз я буду ему хорошей матерью. Тебе не придется беспокоиться.

Моя рука дрожит, я перегибаюсь через перила еще сильнее, пытаясь дотянуться до неё крепкой рукой. Я не могу даже приподнять её настолько, чтобы перехватить за предплечье.

— Пожалуйста, возьми меня за руку. Я умоляю тебя.

Сосредоточившись до предела, я пытаюсь напрячь плечо, чтобы подтянуть её и схватить, но невыносимое ощущение раздирает мои мышцы, словно они отделяются от тела.

Ей удается вырваться.

Звук мучительной боли вырывается из моей груди, разлетаясь эхом в ночи.

Через секунду она ударяется о мостовую, и красная лужа расползается по цементу, создавая кровавый ореол

Сжав дрожащие руки в кулаки, я прижимаю их к вискам и сползаю по стене на пол. Мир снова вспорол меня до костей, и я истекаю той самой скорбью, что была заперта внутри меня.

ГЛАВА 53

Исадора

Наши дни...

Я должна это выяснить. Эта мысль гложет меня изнутри, свербит в голове и не дает покоя. Неужели Нелл действительно умерла от передозировки? Была ли она постоянным клиентом в баре моей тети? Лгала ли она всё это время? И что, черт возьми, значило то предупреждение, которое она оставила перед уходом? И почему она работала с частным детективом?

В голове роится уйма вопросов, сталкивающихся друг с другом.

Если я прямо расскажу тете Мидж о случившемся, это просто станет очередной порцией сплетен о Блэкторнах. Она предупредит меня держаться подальше от этого места и скажет, что я ищу неприятностей, связываясь с Люцианом.

Но что, если у Нелл не было передозировки? Что, если с ней что-то случилось? Может, тетя Мидж видела её в баре. Может, она видела, как Нелл уходила с кем-то. Я смогу хотя бы немного успокоиться, если просто спрошу. Я уверена, что к этому моменту весь город уже знает, что в номере мотеля нашли мертвую женщину. Подобные вещи в Темпест-Коув случаются не настолько часто, чтобы их можно было полностью замять. И если есть человек, который в курсе всех подноготных — тем более что это произошло всего в полутора милях вверх по дороге, — то это тетя Мидж.

Я заталкиваю пару вещей в сумку на выходные, твердо решив уехать отсюда на несколько дней, но замираю, услышав стук в дверь.

Черт. Люциан.

Ранее он настаивал на том, чтобы я осталась, и последний час я пыталась сформулировать не вызывающее подозрений оправдание.

— Иса? — голос Джулии пробивается сквозь дверь, и я выдыхаю с облегчением.

— Входи.

Дверь щелкает, и в комнату входит Джулия, её лицо искажено тревогой.

— Ты слышала новости о Нелл?

Кивнув, я сажусь на кровать, сложив руки на коленях.

— Не могу в это поверить.

— Я тоже не могу, — скептицизм в её голосе подтверждает мои мысли. — Я знала Нелл пару лет. Она ни за что бы не бросила всё вот так. Я видела, как упорно она училась.

К сожалению, я-то знаю, как легко зависимый может пустить всё под откос, лишь бы утолить свою жажду. Даже ценой потери того, что он любит больше всего. Жаль, что это не самая тревожная часть, потому что тогда я могла бы просто отмахнуться от этого. Это было бы логично. Но проблема в том, что если Нелл была просто очередной торчком, решившей разрушить свою жизнь, зачем ей было из кожи вон лезть, работая с частным детективом и предупреждая меня держаться подальше от Блэкторнов? Наркоманам плевать на всё, кроме следующей дозы.

— Её уволили на прошлой неделе. Может, это спровоцировало срыв.

— Может быть, — оглянувшись на дверь, она пересекает комнату и садится рядом со мной на кровать. — Могу я тебе кое-что сказать? Ты должна пообещать, что не проронишь ни слова.

— Да. Конечно.

То, как она оглядывает комнату, делает её похожей на параноика, но, с другой стороны, после ночей, проведенных здесь, это, пожалуй, оправданно.

— Я рассказывала ей всякое, — шепчет она. — То, о чем не стоило болтать. Она расспрашивала меня о той секретной группе и людях, которые в неё входят. Что, если они узнали? — сжимая край фартука, она опускает голову и резко выдыхает. — Что, если следующей придут за мной?

— Почему они должны прийти за тобой?

— Ты не знаешь, кто эти люди, Иса. На что они готовы, чтобы остаться анонимными. Чтобы защитить свои личности. То, чем они занимаются. И они знают обо мне всё. И о Джеки, — её лицо искажается в панике, она обхватывает живот и наклоняется вперед, будто её сейчас стошнит. — О Боже, а если они доберутся до моей дочери?

Доберутся до её дочери?

— Люциан тоже состоит в этой группе?

— Да. Но с Люцианом всё иначе. Он не во всём разделяет их философию.

— Философию чего?

Резко выдохнув, она поднимает на меня глаза.

— Они платят деньги за то, чтобы пытать других.

Холод проползает по моему позвоночнику.

— Что ты имеешь в виду? В смысле... причинять людям боль? Всё это время я была под впечатлением, что это какая-то элитная эскорт-служба.

— Люди приходят к ним с проблемами. Возьми, к примеру, меня. Мне нужен был выход. Поэтому некоторых они калечат за деньги. Других могут использовать иначе, — она отводит взгляд, словно не может смотреть мне в глаза. — За деньги. Общая черта — боль. Эти люди получают удовольствие, причиняя её и наблюдая за процессом.

То, что она говорит, не укладывается в голове. Группа, которая платит за пытки людей? Такое случается только в темных закоулках интернета. Не здесь. Не в маленьком рыбацком поселке вроде Темпест-Коув.

— Люди сами приходят к ним, чтобы им причинили боль? И ты обратилась к ним за этим? И что еще хуже, ты предлагала мне обратиться к ним?

— Помнишь, в каком отчаянии ты была? Представь тысячи долларов, выплаченные тебе. Деньги, которые не нужно возвращать. Все твои долги и проблемы — пшик, и нет.

— В отчаянии или нет, но я пыталась избежать того, чтобы меня пытали и убили.

— Потому что ты не знала условий или границ, — она поворачивается ко мне, её глаза полны мольбы. — Но представь, если бы тот торговец наркотиками четко обозначил, что именно он с тобой сделает, и после этого твои долги были бы аннулированы. И тебе никогда больше не пришлось бы его видеть.

Может быть. Может, в тот момент я и была в отчаянии. Кто знает? Я определенно была готова тогда сделать предложение Дьяволу Боунсолта.

— Люциан делает это? Платит, чтобы причинять боль?

— Не думаю, что он сам участвует. По-моему, он просто один из тех, кто обеспечивает финансирование.

— Зачем? Что он может получать взамен?

— Я не знаю, ясно? Мне вообще не следовало тебе рассказывать.

— Как ты вообще узнала об этой группе?

— Услышала от кого-то. На улицах они как... боги, — в её глазах вспыхивает блеск, когда она говорит

— Они тебя пытали?

— Мои обстоятельства сложились так, что... они не были заинтересованы. Я была матерью-одиночкой с ребенком. На то, что я была готова пойти, они не согласились — не захотели брать нас обеих. Признаю, это было глупо. Но мы голодали, и ты не представляешь, на какое дно можно опуститься, когда у тебя на руках голодный ребенок. Если бы Рэнд не подошел ко мне, я бы сейчас ошивалась на улицах Бостона в поисках клиентов. Я этим не горжусь, но ради своей малышки я сделаю что угодно. Что угодно.

— Значит, ты заключила сделку с Люцианом... — я с самого начала знала, что он спит с ней, но слышать причины этого почему-то неприятно.

— Да. Но это было до того, как появилась ты. С тех пор он ко мне не прикасался.

— И он когда-нибудь причинял тебе физическую боль?

— Никогда, — непоколебимый тон её голоса смягчается, когда она добавляет: — Но он просил меня о кое-каких вещах.

— О чем именно?

— Резать его.

— Резать? В смысле, чтобы кровь шла у него?

— Да. Я ненавидела это. Каждую минуту. Это мерзко и отвратительно. Но я делала это, что бы он ни просил. Ради Джеки.

Я знала, что у Люциана страсть к ножам, и он сам признавал, что лезвие у горла его заводит. Шрамы на его коже, не связанные с аварией, подтверждают, что он и сам причинял себе боль. Просто странно слышать, что он требовал этого от неё.

— Зачем ты рассказала об этом Нелл? Зачем так рисковала?

— Они знают, в какую школу ходит Джеки. Офицер полиции навещал её там, вызывал в кабинет, расспрашивал о Люциане и обо мне.

— О группе? Я не совсем понимаю, — нахмурившись, я покачала головой, пытаясь увязать всё воедино. — С чего ты взяла, что это они знают, где она учится?

— Кольцо. Джеки сказала, что на нем было кольцо с молью. Такое же, как носит Люциан. Такое же, как у них всех. Он — один из них.

— Так почему ты её не забрала? Почему не увезла сразу же, как только узнала?

— Потому что я уверена: если я побегу, они меня найдут, — она подносит дрожащую руку к лицу и смахивает слезу. — Если со мной что-то случится, мне нужно, чтобы кто-то знал. Чтобы защитил мою дочь. Поэтому я рассказала Нелл.

— И ты не веришь, что Люциан её защитит.

— Я хочу верить. Но как можно доверять человеку, который финансирует таких людей?

Финансирует их. Мой мозг лихорадочно пытается осознать услышанное. Люциан спонсирует тайную группу, которая платит за пытки людей. Платит за пытки. Сколько бы раз я ни прокручивала это в голове, это всё равно звучит дико.

— Кто эти люди?

— Ты видела некоторых из них на маскараде. Они влиятельны и богаты. И у них связи с другими влиятельными и богатыми людьми.

— Как ты могла не понимать, что так и будет? Что они будут следить за тобой после? Что они поставят под сомнение твои отношения с Люцианом?

— А ты долго думала, прежде чем упомянуть эту группу Люциану? Минуту? Десять? Думаешь, ты просчитала все последствия? Нет. Ты была в отчаянии. В таком состоянии люди именно так и поступают. Так что не смей меня судить.

— Я и не сужу. Слушай, я собираюсь выяснить, что случилось с Нелл. Поговорю с тетей. Есть шанс, что она что-то знает.

Она сжимает мои руки, её глаза полны мольбы.

— Пожалуйста, не говори Люциану, что я тебе всё это рассказала. Я не могу рисковать — вдруг он вышвырнет нас с Джеки на улицу. Особенно сейчас.

— Обещаю. Я не скажу ему ни слова об этом.

***

Макаио притормаживает у обочины перед «Отмелью».

— Ты уверена, что не хочешь, чтобы я подбросил тебя до дома?

— Нет, я хочу немного посидеть с тетей Мидж. — я подхватываю свою сумку и сама тянусь к ручке двери, не дожидаясь, пока он выйдет и откроет её для меня.

— Как долго?

Я замираю.

— Прости?

Опершись локтем о спинку переднего сиденья, он поворачивается ко мне.

— Как долго ты планируешь там пробыть?

— Есть причина, по которой ты это спрашиваешь?

— Мне нужно знать, сколько мне здесь ждать.

— Э-э... Я планировала остаться на выходные. Поэтому и взяла дорожную сумку.

— Босс велел мне отвезти тебя обратно.

— Ну, передай ему, что я решила остаться.

— Нет. — выражение его лица такое же непоколебимое, как и ответ; по спине пробегает неприятный холодок.

— Нет? Почему?

— Потому что ты должна вернуться в поместье. Таковы инструкции. Привезти тебя назад.

— Послушай, я... я не на работе.

— А я на работе. Так что я подожду тебя здесь.

— У меня есть право выбирать, где проводить выходные, и я выбрала дом, — парирую я, чувствуя, как под кожей закипает раздражение.

— Ну, похоже, босса об этом не предупредили. Так что я здесь. Жду тебя.

— Что ж, ждать тебе придется долго, это я тебе обещаю.

— Как долго?

— Три часа. Может, четыре, если решу здесь поесть.

— Окей, круто. — он опускает руку и отворачивается. — Тогда я просто подожду на парковке.

— Отлично. И я обязательно поговорю об этом с Люцианом.

— О чем вы там цапаетесь — не моё дело. Я просто выполняю свою работу. — тон, которым он это сказал, задевает меня за живое. Я не могу выйти из машины, пока не буду уверена, что он уедет, а не будет торчать на стоянке, как какой-то безумный телохранитель, которого я не нанимала.

— Это бред, Макаио. Серьезно, просто уезжай. Со мной всё будет в порядке. Я с тетей Мидж.

— Твой таймер уже пошел. — он хлопает по запястью, на котором нет часов. — Ты тратишь минуты на разговоры со мной.

Вне себя от злости, я пулей вылетаю из машины и иду через парковку. Распахнув дверь бара, я вижу тетю Мидж — она опирается на стойку, болтая с Маком и Доэрти.

— О-о, посмотрите-ка, ребята, кого к нам занесло! — говорит она, выпрямляясь при моем приближении.

— Можно тебя

— Я в чем-то провинилась? Судя по твоему лицу, я бы сказала «да».

— Нет. Я просто... — взбешена. — Можем поговорить?

— Да, конечно. — она поворачивается к мужчинам. — Ребята, маякните, если кто-нибудь еще зайдет. — кивком головы она приглашает меня в кабинет за баром и закрывает дверь. — Всё в порядке? — игривый тон мгновенно сменяется тревогой.

— Да. У меня просто вопрос. Вчера... ты не замечала в баре девушку? Чуть старше меня? Думаю, она заходит довольно часто.

— Ты про ту девчонку Андерс?

— Ты её знаешь?

— Не лично, — она пожимает плечом. — Заходит иногда встретиться с мужчиной. Пожилым.

— Видела её вчера?

— Ага, была тут. С ним.

— Как он выглядел?

Раздув щеки, тетя выдохнула.

— Седой, довольно плотного телосложения. В очках.

Частный детектив, готова поспорить.

— Она когда-нибудь пила? Или уходила тусоваться куда-то еще с кем-то из парней?

— Ну, знаешь, что они делают, когда выходят за эти двери — не моё собачье дело. — она покачала головой. — Но я никогда не видела её с выпивкой. Обычно заказывает колу. Ты её знаешь?

— Она была медсестрой миссис Блэкторн.

— Да ладно? — вспыхнувший в её глазах интерес заставил меня пожалеть о сказанном. Без сомнения, эта сплетня разлетится по острову быстрее, чем герпес. — Видимо, то, что она вкалывала себе в вены, было чем-то посерьезнее. Не лучшая кандидатура в медсестры.

— Да, наверное. Никто из парней не упоминал, что зависал с ней в «Вороньем гнезде»?

— Не-а. Единственный, с кем я видела, как она уходила — это тот пожилой тип. Ты уверена, что всё нормально?

Я киваю.

— Просто шок.

— Для нас тоже. Не часто у нас находят такие трупы. Уж точно не среди молодых. — она на мгновение замолчала. — Так ты остаешься на выходные? Думала завтра сделать чили.

— Да. Мне просто нужно... сначала разобраться кое с чем.

— Ничего серьезного?

Всего лишь огромный гавайский охранник, который отказывается уезжать.

Я качаю говолой, поправляя сумку на плече.

— Слушай, можно я воспользуюсь компьютером Джека? — мне любопытно, попала ли Нелл в новости и упомянули ли там что-нибудь про её сына. Владелец бара часто разрешал мне пользоваться своим «динозавром» для учебы.

— Валяй. Хочешь чего-нибудь?

— Может, картошку фри с сыром и спрайт? — это было моим любимым набором в старшей школе, и улыбка тети Мидж подсказала мне, что ей приятна эта ностальгическая просьба.

— Будет сделано.

Деревянный стул скрипит, когда я сажусь за древний компьютер, у которого всё еще есть дисковод и привод для CD. Проходит вечность, прежде чем открывается браузер.

Анель Андерс Воронье Гнездо Смерть.

Единственный результат — короткая заметка в «Газетт»: умерла от передозировки, полиция ведет расследование. Больше ничего. Ни слова о сыне, ни о том, сколько она прожила на острове. Никаких следов в соцсетях, что, впрочем, неудивительно — я и сама их не веду. Но меня поразило, как мало внимания уделили её смерти.

Просто очередная торчушка.

Грустно, что человек может жить и вкалывать, а в итоге всё, что о нем скажут — это то, что он сдох от дозы.

В кабинет входит тетя Мидж. Поставив еду на стол, она хмурится.

— Послушай, там какой-то мужчина. Тот самый, о котором я говорила, что он приходил с той девушкой. Говорит, он детектив. Хочет задать тебе пару вопросов о ней. Если не хочешь с ним говорить, я его выставлю. Наверное, прознал, что вы работали вместе?

— Я поговорю с ним. — я встаю и выхожу вслед за тетей в зал. Там пока только несколько завсегдатаев, но скоро нахлынут туристы.

В стороне стоит плотный мужчина с седыми волосами и в очках — точь-в-точь как описывала тетя. Он приветливо улыбается и машет мне. Когда я подхожу, он протягивает руку; я жму её с некоторой неохотой.

— Эл Гудман. Вы Исадора?

— Можно просто Иззи.

— Нелл много о вас рассказывала. Уделите мне минутку?

— Хорошо.

Мы садимся в кабинку в глубине зала. Я оглядываюсь, проверяя, не зашел ли Макаио. Меньше всего мне нужно, чтобы он доложил Люциану, что я встречаюсь с тем самым детективом, из-за которого уволили Нелл.

Тетя приносит мой заказ.

— Вам принести что-нибудь? — спрашивает она незнакомца.

— Просто колу. — как только она уходит, он наклоняется ко мне. — Полагаю, вы слышали о вашей коллеге, Нелл?

— Городок маленький. Думаю, уже все знают.

— Перейду сразу к делу. — его глаза сканируют зал, после чего он шепчет: — Вопреки тому, что вам сказали, Нелл умерла вовсе не от передозировки героина.

Холод прошивает меня до костей. Я всматриваюсь в его глаза, пытаясь распознать ложь.

— Она сама говорила мне, что раньше употребляла.

— Да, это так. Что сделало её смерть очень «удобной». Но это был не героин. Мои источники сомнительны, но это подтвердили. На улицах это называют «серой смертью», потому что смесь похожа на бетон. Героин, фентанил и транквилизатор для слонов. Смертельная штука. У меня есть все основания полагать, что её убили.

— Кто? — сердце пустилось вскачь. Неужели он сейчас назовет имя Люциана?

— Если бы я знал, я бы не сидел здесь с вами.

— Вы думаете, я знаю, кто её убил?

— Я думаю, если у кого и есть мысли о том, кто мог желать ей смерти, так это у вас.

— Я почти не знала её. Мы проработали вместе всего пару недель.

— Я в общих чертах знаю специфику вашей работы. Чего я не знаю — так это что привело к её увольнению.

Я даже не уверена, настоящий ли он детектив. Вдруг репортер?

— Она воровала таблетки и распускала слухи. Слушайте, я мало что смыслю в вашей работе, но разве у вас нет доступа к отчетам полиции? Я не думаю, что Блэкторны решили завалиться к ней в мотель и накачать наркотой.

— Она не снимала этот номер. Он был оформлен на другое имя. На имя, которого не существует в природе. А полиция в этом деле не очень-то горит желанием со мной сотрудничать.

— Вы можете просто... сказать, что вы думаете? Я терпеть не могу загадки.

— Вы знакомы с понятием Schadenfreude? — он снова оглядывается и практически ложится на стол, приближаясь ко

— Нет. Это что, немецкий?

— Да. В сущности, это означает получение удовольствия от чужих страданий. А еще это название секретной группы, которую я расследую. Вы слышали о чем-то подобном? О людях, которые платят за удовольствие смотреть, как кто-то мучается?

Я снова колеблюсь, стоит ли мне откровенничать; в голове всплывают лица Джулии и её дочери.

— Возможно, я что-то слышала. Но я ничего об этом не знаю.

— И как бы вы об этом узнали, если бы слышали?

Как бы Джулия ни была напугана, я не собираюсь сдавать её этому типу.

— А кто об этом не слышал?

— Многие. Они отлично умеют держаться в тени. Я узнал это название только от своего контакта, которого нашли мертвым в нью-йоркском отеле месяц назад. Я здесь, чтобы расследовать деятельность этой группы.

— Кто вас нанял?

— Не могу разглашать, но это семья девушки, которая погибла.

— Местная?

— Снова не могу вдаваться в подробности, скажу лишь, что верю: она была как-то связана с этой группой.

— Чего вы хотите от меня?

— Расскажите мне всё, что знаете о Люциане Блэкторне.

При упоминании его имени я инстинктивно отвожу взгляд, боясь, что он увидит мою одержимость.

— Я ничего о нем не знаю. Он не самый открытый человек.

— Я знаю, что вы с ним стали весьма близки. — Боже. Неужели Нелл разболтала ему всё? — Я также немного навел справки о вашем прошлом.

Сохранять спокойствие, когда внутри всё буквально вопит, невозможно.

— Я знаю об инциденте на вечеринке пару месяцев назад. Знаю, что вы посещали терапевта.

— Не вижу, как это относится к вашему расследованию.

— Я знаю, что вы живете с тетей, потому что ваша мать — наркоманка, которая отказалась от родительских прав, когда вам было десять.

Отодвинув тарелку с едой, я пытаюсь выбраться из кабинки, но он хватает меня за руку. Паника взрывается в мышцах. Мне достаточно просто закричать, и почти все в этом баре набросятся на него.

Он лезет в сумку на соседнем сиденье и достает конверт.

— У меня предчувствие, что вам будет очень интересно узнать, что внутри.

Глядя на конверт, я вдруг пожалела, что у меня нет рентгеновского зрения. Явно он не отдаст мне это просто так.

— Что там?

— Расскажи мне о Люциане.

— Вы просите информацию, хотя я даже не знаю, стоит ли того содержимое конверта.

— Стоит. И уверяю вас, я рискую не меньше вашего. Мне есть что терять в этом обмене. — моё любопытство подскочило еще на градус, но этого было мало, пока он не произнес: — Здесь информация о твоем отце.

Черт.

Нет. Не может быть, чтобы он это знал. Всю жизнь я жаждала ответа на этот вопрос. Я искала, копала, но безрезультатно.

А вдруг это правда?

Мой взгляд снова падает на конверт. Что, если тайна личности моего отца прямо здесь? Практически на расстоянии вытянутой руки.

Проведя рукой по лбу, я закрываю глаза и качаю головой. Я не собираюсь выкладывать этому типу всё подноготную о Люциане и рисковать тем, что за мной установят слежку, как за Джулией. Но ради информации о папе я скажу ему то, в чем уверена.

— Он не убивал Нелл. Он был со мной в ту ночь, когда её нашли мертвой.

— Ой, брось, ты же понимаешь, что ему не обязательно совершать убийство самому. Человек вроде Люциана Блэкторна не может позволить себе кровь на руках, учитывая его прошлое. Пожалуй, это единственное, чего он не может себе позволить.

— Ты намекаешь, что это он её заказал?

— Она регулярно встречалась со мной. Они об этом знали. Вопрос лишь в том, почему он не избавился от неё раньше?

— И теперь я рискую разделить её участь.

— Дай мне то, что я ищу, и ты больше никогда обо мне не услышишь. Клянусь.

— Что именно ты ищешь?

— Ты видела или встречала кого-то из членов «Schadenfreude»?

Если верить Джулии, мужчины, присутствовавшие на маскараде, были членами группы, хотя я и не видела их лиц за масками. Кроме мэра Бойда.

— Только одного. Но я даже не знаю, состоит ли он там. Он может быть ни при чем.

— Кто?

— Мэр Бойд.

Приподняв уголки губ, он фыркает.

— Отец Амелии. Тот самый скандальный мэр Бойд, у которого был роман с семнадцатилетней девчонкой. Поверь мне на слово: он далеко не невинная овечка. Он единственный, кого ты видела в поместье?

— Да.

— А ты знаешь, в каком качестве Люциан служит этой группе? Ты когда-нибудь видела его рабов или замечала какую-то необычную активность? Кого-то, кто приходил в поместье и, возможно, больше его не покидал?

— Рабов?

— Да. Эта группа известна сексуальным рабством и садизмом.

— Я... я знаю, что он помог Джулии. Горничной, которая у них работает.

— О Джулии мне известно. Еще кто-то?

— Нет. — я не стала упоминать Франко, потому что это заставило бы его копать еще глубже, а мне не нужно, чтобы за мной охотился торговец наркотиками за то, что я его сдала.

— Боюсь, мне нужна еще одна деталь, прежде чем я отдам тебе это.

— Какая?

— У твоей тети случайно не завалялся школьный ежегодник? Скажем, за тот год, когда твоя мать была в десятом классе?

— Да, наверное. У бабушки с дедушкой на чердаке хранилось старье. А что? Копии ежегодников есть в библиотеке.

— Я знаю. Но именно этот год там отсутствует.

Раздраженно вздохнув, я еще раз оглядываю бар.

— Ладно, я могу посмотреть в вещах на чердаке.

— Хочешь, я подброшу тебя?

Макаио, скорее всего, взбесится, если увидит, как мы вдвоем выходим из бара и садимся в его машину.

— Нет, это недалеко. Я сбегаю домой и вернусь до темноты.

— Уверена? Мне не трудно подвезти.

Если судьба Нелл была предрешена из-за того, что её поймали на встречах с частным детективом, я, черт возьми, точно не хочу, чтобы меня застукали рядом с ним.

— Нет, я быстро. Можно спросить, что именно ты ищешь?

— Любые фотографии, на которых есть твоя мать.

Я хмурюсь, подозрения снова начинают закрадываться в душу.

— Какое она имеет отношение к твоему расследованию?

— К «Schadenfreude» она отношения не имеет, насколько мне известно. Но она имеет прямое отношение к

— Хорошо. Я скоро вернусь. — я выбираюсь из кабинки и натыкаюсь на недоуменный взгляд тети Мидж, проходя мимо стойки к черному ходу, чтобы Макаио меня не заметил. — Мне нужно кое-что забрать из дома, по-быстрому.

— Из дома-дома? Или из того замка?

— Из дома-дома.

— А чего это ты через заднюю дверь?

— Срежу через переулок.

— Пешком пойдешь?

— Да. Это займет всего пару минут.

— Эй, Мак, не подбросишь Ису до дома и обратно?

Прежде чем он успевает ответить, я качаю головой.

— Он выпил. Слушай, я в последнее время мало выбираюсь на улицу. Будет приятно пройтись. Я не бегала почти два месяца. Мне нужен свежий морской воздух. Знаешь, в замке как-то душновато.

Скрестив руки на груди, тетя вздыхает.

— Вернись до темноты, ладно? Та девчонка, может, и просто словила передоз, но вся эта чертовщина доводит меня до паранойи.

Она даже не представляет, насколько права.

— Обещаю.

***

Дорога от центра до моего района занимает полчаса. Я скучала по этим ранним прогулкам по набережной и теплому соленому воздуху с тех пор, как устроилась к Блэкторнам. Если не считать трупа, Темпест в целом довольно безопасный остров. Убийства случаются редко, и когда это происходит, об этом трубит каждый угол, а значит, вокруг становится в разы больше лишних глаз.

Наверное, стоило сказать тете Мидж, чем я занимаюсь — я ненавижу ей лгать, но она просто бесконечный пылесос для тревог. К тому же, мне нужно время, чтобы всё переварить. Из-за Джулии и мистера Гудмана у меня в голове бушует настоящий ураган. Обрывки разговоров всплывают в сознании, как облако тегов, но ничего из этого не складывается в ясную картину.

Ты не доверяешь Люциану?

Он просил меня о кое-каких вещах. Резать его.

Расскажи мне всё, что знаешь о Люциане Блэкторне. Человек вроде него не может позволить себе кровь на руках с таким-то прошлым.

Я хочу верить, что всё это — такие же слухи, как и всё остальное на этом острове, и что доверять этому стоит не больше, чем россказням о холодильнике, забитом человеческой кровью. Но моя голова идет кругом от лжи и фактов, которые мелькают, как мелкие рыбешки на мелководье. Я не могу ни за что зацепиться, а пульсирующая боль в висках перерастает в мигрень, готовую расколоть мой череп.

Перейдя через лужайку соседа, я наконец добираюсь до дома и взбегаю по ступенькам к входной двери. Заперто.

Она всё-таки начала запираться? Потребовались смертельные угрозы наркодилера, не меньше.

Я нашариваю ключ, который сунула в карман, и захожу внутрь. В доме тихо и темно. Как бы я ни старалась от этого избавиться, во мне всегда будет сидеть эта частичка тревоги, если в кармане нет ножа.

Когда я переехала к тете Мидж, она настояла, чтобы я оставляла нож дома — пятикласснице с ножом в школе делать нечего. Мы пошли на компромисс, и я стала класть его под подушку. Тете эта идея не особо нравилась, но в том-то и дело, когда растешь на улице — люди относятся к тебе иначе. Я обедала в библиотеке, пока одноклассники бегали на перемене. В средней школе меня освободили от физкультуры, потому что я не хотела переодеваться при других девчонках, и, конечно, мой консультант решил, что со мной случилось что-то ужасное, раз я так себя веду, и выписал освобождение. В старшей школе никто не капал мне на мозги, когда я прогуливала уроки, чтобы отоспаться или почитать в парке — у меня были приличные оценки, и я хотя бы не планировала никого пристрелить.

Я всегда была и чувствовала себя другой благодаря матери, которая подарила мне десять лет постоянной самообороны в тех передрягах, в которые она нас втравливала. Это не проходит. Инстинкты. Взвинченность. Я чувствую это даже сейчас, пробираясь через пустой дом к чердаку. Кажется, что кто-то может выпрыгнуть на меня в любую секунду.

Потянув за кольцо на двери чердака, я опускаю лестницу. Не помню, когда я в последний раз сюда забиралась. Много лет назад это было моим убежищем, где я пряталась с книгами, и меня никто не беспокоил.

В тесном пространстве пахнет сырым деревом и нафталином; мышцы непроизвольно дергаются — боюсь наткнуться на какую-нибудь живность.

Я дергаю за цепочку, и голая лампочка заливает комнату тусклым светом. Большинство вещей здесь принадлежали бабушке с дедушкой. Старые платья и бижутерия, спрятанные в деревянных ящиках и контейнерах. Я иду вглубь, туда, где на полке над стопкой картонных коробок стоят старые трофеи тети Мидж по софтболу. Снимаю первую коробку и роюсь в фотографиях и плакатах групп из восьмидесятых с начесанными хаерами и бесконечным спандексом.

Одна фотография привлекает моё внимание. Моя мама и тетя Мидж. Маме здесь лет пятнадцать, она еще не беременна. Насколько я могу судить.

Пока мы жили на улице, у неё не было никаких фото из дома, так что я никогда не видела её подростком, не считая пары школьных снимков на стенах внизу.

Длинные рыжие волосы рассыпаны по плечам ленивыми локонами, яркие глаза обрамлены густыми темными ресницами — кажется, будто она накрашена. В ней была какая-то экзотическая красота, и в сочетании с её стройной, уже оформившейся фигуркой, становится ясно, почему она притягивала взгляды суровых рыбаков. Словно они поймали собственную русалку.

Бросив фото обратно в коробку, я продолжаю поиски и минут через десять нахожу ежегодник на самом дне.

Любые фотографии, на которых есть твоя мать.

Я открываю указатель и ищу её фамилию. Она значится на трех страницах. Первая — её портрет для ежегодника, где она улыбается из-под длинной рыжей челки, зачесанной набок. Такая молодая и живая. Вторая — фото в хоре, на ней длинное фиолетовое платье с черной накидкой в цветах школы. Третья — фото Национального общества почета.

Я и понятия не имела, что мать хорошо училась. Она об этом никогда не говорила, как и тетя Мидж. Я смотрю на неё, стоящую в группе на трибунах, и скольжу по другим лицам, пока не замираю на одном, очень знакомом.

Твою же мать.

Мэр Бойд стоит по другую сторону от моей матери, на его лице та самая слишком белоснежная улыбка. Судя по темным волосам, ему тут около сорока — полагаю, он единственный взрослый на снимке. Наставник, наверное.

Я возвращаюсь к указателю,

Женщина на этих снимках не имеет ничего общего с той, которую я знаю. Словно я смотрю на её двойника. Зажав книгу под мышкой, я замечаю, как свет в иллюминаторе меркнет — скоро стемнеет.

Я спускаюсь по лестнице, складываю её и закрываю люк. Когда я оборачиваюсь, в гостиной меня ждет чья-то фигура, и я вскрикиваю.

Моя мать сидит на диване, стряхивая пепел в пепельницу на кофейном столике.

— Привет.

— Привет.

— Мидж... она не знает, что я здесь.

— Как ты вошла?

— Она дала мне ключ. — она лезет в карман и достает пачку наличных, протягивая их мне. — Просто хотела занести.

Я не беру деньги, оставаясь на месте.

Она бросает пачку на стол.

— Подумала, может пригодиться.

— Теперь ты вдруг решила помогать?

Она кусает губу и чешет голову рукой, в которой держит сигарету.

— Как ты? Слышала, ты, э-э... устроилась к Блэкторнам.

Вместо ответа я позволяю ей продолжать этот монолог. У меня нет желания ей что-либо рассказывать.

— Мидж говорит, ты проводишь много времени с Люцианом Блэкторном. — улыбка скользит по её губам. — Какая мать, такая и дочь, да?

— Я на тебя совсем не похожа.

— Ты похожа на меня больше, чем думаешь, — говорит она сквозь облако дыма. Её взгляд падает на браслет на моем запястье, и я готова поспорить, она уже прикидывает, сколько кокса можно за него выручить. — Большая власть для такой молодой девчонки. Будь осторожна с таким мужчиной.

Как будто она в том положении, чтобы давать советы о мужчинах.

— И что это? Искупление? Думаешь, немного бабла покроет то, что ты вышвырнула меня на её порог?

— Я... просто пытаюсь всё исправить. Взяться за голову.

— Зачем? Ты уже одной ногой в могиле. К чему эти перемены?

— Я хочу... хочу вернуть семью. Хочу вернуть тебя, Иззи.

— Не вешай мне эту лапшу на уши. Я прекрасно знаю, почему ты здесь. Ты прознала, что я с Люцианом Блэкторном, и решила, что для тебя это отличный шанс.

— Нет. Нет, это неправда. Вообще-то, я думаю, тебе стоит держаться подальше от всей этой чокнутой семейки.

— Конечно. Только вот именно Люциан вытащил тебя из дерьма в прошлый раз.

Она смотрит на меня с недоумением, будто слышит об этом впервые.

— Что это у тебя в руках?

— Ничего.

— Мой ежегодник? Зачем он тебе?

— Хочешь сделать мне одолжение, мама? Я дам тебе один шанс. Одну возможность. Хочешь всё исправить и снова стать семьей? Скажи мне, кто мой отец.

Она отворачивается, снова стряхивая пепел, и когда подносит сигарету к губам, я замечаю, как дрожат её руки.

— Я не могу.

— Почему? Потому что ты переспала с таким количеством мужиков, что понятия не имеешь, кто он?

— Потому что он кусок дерьма, который никогда не заслуживал быть в твоей жизни.

— О, идеально. Значит, вы были отличной парой.

Она издает смешок и кусает губу — так она делает всегда, когда задето её самолюбие.

— Ты права. Может, мне и стоило остаться с ним. — она шмыгает носом и вытирает его рукавом. — Но я не смогла. Я отказалась оставаться с ним на этом сраном острове.

— Ты эгоистка. Всегда ей была. А всё это нытье про «стать семьей» — просто куча собачьего дерьма.

— Ты не понимаешь, Иззи. Я не... я не говорю тебе не из-за себя. Я не это хотела сделать.

— Ты сама себя слышишь? Ты несешь бред. Наркотики совсем выжгли тебе мозг. Кем бы ты ни была в этом... — я вскидываю ежегодник. — Ты больше не тот человек.

— Ты права. Ты абсолютно права. Той девочки больше нет. Давно нет.

— Я ухожу. Запри дверь, когда будешь уходить. И сделай одолжение нам с тетей Мидж — выкинь на хрен этот ключ. Ты мне не нужна, мама. Та маленькая девочка, которой ты была нужна, тоже давно исчезла.

Ярость пульсирует в моей крови, когда я с грохотом закрываю входную дверь и бегу через соседский газон. Дорога назад полна смятения и злости, и я не сразу замечаю черный «Бентли», припаркованный на углу за квартал от меня, пока его фары не вспыхивают.

— Черт! — я резко останавливаюсь и сворачиваю направо в парк, бегу через огромное поле, пока не приходится остановиться, чтобы отдышаться. Наклонившись вперед, я глубоко вдыхаю и выдыхаю, пытаясь успокоиться.

Тьма сгущается надо мной, и в тишине я зажмуриваюсь от мешанины информации, которая бьет в череп. Мне хочется плакать, но я не стану.

Соберись, Иса.

Проходит минута, я выпрямляюсь, чтобы поспешить назад, пока Макаио меня не догнал, и тут на мой путь ложится тень.

— Ну-ну. Посмотрите-ка, кто тут у нас. — голос Эйдена Росса заставляет волосы на затылке встать дыбом.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти в другую сторону, но натыкаюсь на Брэди. Ужас и паника скручивают живот.

— Вам... вам нельзя ко мне приближаться. — по решению суда им запрещено разговаривать со мной или находиться рядом, что было легко соблюдать, пока они были в колледже.

Услышав смешок Эйдена за спиной, я кручусь на месте, пытаясь держать их обоих в поле зрения. Инстинктивно рука хлопает по карману, где должен быть нож, но я оставила его в поместье.

— Нет-нет, милая, — говорит Эйден, подходя ближе. — Это ты должна держаться от него подальше. Но мы не скажем, если ты не скажешь.

Я бросаюсь влево от Эйдена, пытаясь проскочить, но он хватает меня за руку. Я рефлекторно замахиваюсь свободной рукой, но промахиваюсь. Крик рвется из груди, но его мгновенно заглушает его ладонь, зажимающая мне рот. Моё тело волокут назад, пятки зарываются в траву, пока они тащат меня к зданию за нами.

Туалеты в парке.

Резкий запах канализации бьет в нос, когда мы вваливаемся внутрь. Сбоку стоят писсуары, бетонный пол царапает подошвы туфель. Эйден держит меня, одной рукой прижав мои руки к груди, а другой перекрывая воздух. Брэди подходит ближе, на его лице играет темная улыбка, полная злобы и долгожданной мести.

Брэди достает из заднего кармана складной нож, точь-в-точь как мой, и вертит им перед моим лицом. Соленые слезы смешиваются с соплями; Брэди хватает меня за ноги, не давая брыкаться. Я пытаюсь схватить Эйдена за пах, но в этот момент меня сбивают с ног, и спина встречается с грязным цементом. Боль от удара затылком прошивает до самых пазух, перед глазами плывут пятна.

Еще один крик вырывается в этой свалке, отражается от стен и тут же обрывается ладонью Эйдена. Он подминает мои руки под свои колени и зажимает мою голову своими бедрами. Брэди фиксирует мои ноги под собой — я растянута на полу, в ловушке между ними обоими. Брэди наклоняется вперед, всё еще сжимая лезвие, и зарывается носом мне между бедер.

— От тебя воняет членом, Иса. От тебя всегда воняло чужим членом, — он снова поднимает лезвие, и я кричу в ладонь Эйдона, извиваясь и корчась на этом грязном полу в туалете. — Я верну тебе должок за то, что ты со мной сделала. Я позабочусь о том, чтобы ты больше никогда не получила удовольствия от траха. Слышал, в некоторых странах это обычная практика — удалять клитор.

Голова раскалывается от крика, который не может прорваться сквозь пальцы Эйдена. Наваливается головокружение. Окружающая тьма начинает смыкаться.

Звук с грохотом распахнувшейся двери вырывает меня из этого падения в бездну, и Брэди оборачивается.

— Какого хрена? — слышу я голос Эйдена прямо над ухом.

— Тебе чего надо, придурок? Проваливай!

Я смотрю поверх своего тела туда, где огромная темная фигура загораживает собой весь дверной проем.

Макаио.

В следующее мгновение тело Брэди взмывает в воздух — его просто швыряют назад, и он с грохотом проламывает дверь ближайшей кабинки.

Эйден отпускает меня, и я чувствую, как он судорожно пытается отползти от моей головы.

Я ловлю момент, чтобы оттолкнуться ногами и забиться в угол у стены, наблюдая за тем, как Макаио разделывается с этими пацанами. Он швыряет их, словно тряпичных кукол. Прижав ладони к ушам, я пытаюсь заглушить их крики.

Звуки моих кошмаров.

Меня подхватывают с пола, мир становится невесомым, когда он разворачивается и выносит меня из туалета, будто я вообще ничего не вешу.

Я наконец обвиваю руками его шею, пока он шагает через парк. Всё моё тело ледяное от ужаса; я смотрю через его плечо на здание туалета.

Когда тяжесть произошедшего наконец накрывает меня, из груди вырывается рыдание.

В конце концов мы добираемся до парковки «Отмели», он усаживает меня на мягкую дорогую кожу «Бентли» и закрывает дверь. Пока он обходит машину, я бросаю взгляд на бар. Всё, чего я хочу сейчас — это чтобы тетя Мидж обняла меня, но я не нахожу в себе сил вернуться туда и рассказать ей, что только что случилось. Месяцами она пыталась вытащить меня из той тьмы, и сейчас я чувствую, как эта тьма поднимается изнутри, словно мертвецы со дна мутной лагуны плохих воспоминаний. Я оставила ежегодник там, в парке, но сейчас это волнует меня меньше всего — тело колотит крупная дрожь, я отчаянно пытаюсь согреться.

Макаио падает на водительское сиденье и какое-то время сидит молча, не оборачиваясь.

— Ты в порядке?

Я шмыгаю носом, пытаясь сдержать слезы.

— Я не знаю.

— Если я расскажу ему, что случилось сегодня ночью, он захочет, чтобы они были наказаны должным образом.

«Наказаны должным образом». Что это вообще значит, учитывая всё, что я узнала о Люциане за последние несколько часов? Что бы он сделал, будь у него такая возможность?

Мне нечего ответить, потому что правда в том, что если бы Люциан стоял сейчас здесь и спросил, хочу ли я, чтобы Макаио вернулся и выбил из них всю дурь, я бы, наверное, сказала «да».

— Как ты меня нашел?

— Браслет.

Нахмурившись, я смотрю на украшение на своем запястье.

— Ты меня выслеживал?

— Именно ради таких случаев, как сегодня. Он хочет, чтобы ты была в безопасности. — Мотор взревел, машина рванула вперед, и Макаио выехал с парковки.

— Пожалуйста, отвези меня к тете. Пожалуйста, Макаио.

— Нет. Сейчас тебе безопаснее с Люцианом.

ГЛАВА 54

Люциан

Следователь сидит напротив моего стола, его напарник — в кресле рядом. Судя по всему, новичок решил поиграть в «большого дядю» и берет на себя все вопросы, пока его наставник тихо сидит сбоку. Наблюдает за мной, без сомнения.

Жаль их, ведь у меня ученая степень по части пускания пыли в глаза. Это заложено в моей ДНК наряду с цветом глаз, темными волосами и пристрастием к жесткому сексу. Этим парням повезет, если к концу допроса они вытянут из меня хотя бы один прямой ответ.

— Я так понимаю, она проработала у вас пару лет медсестрой вашей матери?

Попытка сосунка звучать официально разбивается о неуверенный взгляд в сторону опытного копа. Видя это, я едва сдерживаю усмешку. Отдам пацану должное — он пытается быть дотошным, просто делает свою работу. Но если они думают повесить на меня очередное убийство после всего того дерьма, через которое я прошел со смертью жены и сына, то они просто психи. Я не собираюсь быть дежурным козлом отпущения этого города каждый раз, когда на поверхность всплывает очередной труп.

— Она работала в агентстве, которое мы наняли.

— Ладно. И, э-э... — уткнувшись в свои записи, парень, кажется, не имеет ни единой собственной мысли по поводу этого дела. Большую часть времени он просто пялится в то, что нацарапал перед тем, как постучать в мою дверь. — Её уволили за неделю до этого. Какова была причина?

— У моей матери пропадали таблетки.

— То есть вы уволили её, потому что она воровала лекарства?

— Я уволил её, потому что она не подходила на эту роль. Такое случается. Некоторые люди просто не созданы для определенных задач.

Его напарник проводит рукой по лицу, будто пытаясь скрыть ухмылку, которую я всё равно замечаю. Я присматриваюсь к перстню на пальце старшего офицера. С этой его криво застегнутой рубашкой и прической, которую он, похоже, подправляет себе сам, этот тип выглядит как человек, у которого нет терпения ни на что, а уж тем более на сопляка-подражателя на тренировочных колесиках.

— Мы нашли флакон с рецептом на имя Лауры Блэкторн.

— И это та причина, по которой

Пацан смотрит на напарника, затем снова на меня, хмурясь.

— Мы просто проверяем факты.

— Были ли улики, указывающие на насильственную смерть?

— Нет, мы... сняли отпечатки. Никого, кроме горничной и мисс Андерс, разумеется. Лаборатория проверяет содержимое шприца. Но номер был снят на имя Джеймса Смита. Вам знакомо это имя?

— Да. Пожалуй, это самое распространенное имя в стране. У вас есть данные кредитки? Записи с камер?

— Нет. Похоже, за номер платили наличными за неделю вперед. А в «Вороньем гнезде» нет наружных камер, насколько нам известно. Только одна в офисе, чтобы следить, не воруют ли сотрудники.

— Тогда мое предположение? Она хотела найти место, где можно упороться так, чтобы её никто не нашел.

— Забавно, я подумал о том же, — подает голос старший офицер, наклоняясь вперед. — Думаю, на этом вопросы к вам исчерпаны, мистер Блэкторн. Спасибо за уделенное время. — поднявшись, он протягивает руку, которую я пожимаю через стол.

— Разумеется. Я буду рад помочь следствию чем смогу.

— Еще один вопрос. — новичок снова зарывается носом в блокнот, его глаза бегают по строчкам. — Она работала у вас пару лет. Почему вы вдруг решили, что она «не подходит», так внезапно?

— Я стараюсь не вникать слишком глубоко в личные дела своих сотрудников, но скажу так: качество её работы постепенно снижалось. Недавно произошел инцидент, когда она ушла, никого не предупредив, подвергнув мою мать риску. Кроме того, она становилась всё более нетерпеливой по отношению к матери.

— Вы не возражаете, если я... пообщаюсь с вашей матерью минутку?

— Возражаю. Моя мать вам ничем не поможет. Её душевное состояние уже не то, что прежде.

— И всё же, это могло бы...

— Мы не будем беседовать с миссис Блэкторн. У нас есть дела поважнее, чем наркоманка, решившая забиться в нору на выходные и передознуться героином.

— Конечно. Благодарю за ваше время, мистер Блэкторн.

Офицеры выходят из кабинета вместе с Рэндом, который не проронил ни слова с того момента, как впустил их. Я наливаю себе выпить, возвращаюсь к столу и проверяю телефон.

Последнее сообщение было от Макаио: Иса ушла из бара и направилась домой пешком. Зачем? Без понятия. На обратном пути она, похоже, что-то заподозрила и бросилась от него наутек через парк. В этот момент Макаио и вышел на связь.

Я набираю его номер, он отвечает после второго гудка.

— Да, босс, я нашел её.

— И?

— Она в порядке. Немного напугана. Какое-то мелкое отребье в парке к ней пристало.

— Надеюсь, ты вмешался.

— Еще как.

— Все живы? — я залпом выпиваю стакан, пытаясь стереть из памяти этот час затупляющего мозг общения с копом-младенцем.

— Да.

— Хорошо. Мне не хватало еще одного расследования на мою голову.

— Будьте спокойны, я их просто немного поучил жизни.

— Надеюсь, этого хватит, чтобы они всё поняли.

— Не думаю, что они еще раз к ней сунутся. А если сунутся — я объясню доходчивее.

Это заставляет меня улыбнуться. Я наливаю себе еще бурбона.

— Как только приедете, веди её прямо ко мне в кабинет.

— Понял, босс.

Как только я кладу трубку, звенит лифт, и ко мне заходит Рэнд.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — спрашиваю я, откидываясь в кресле и закидывая ноги на стол.

— Могу заверить вас, я выполнил приказ в точности. Я дал женщине понять, что нам известно о частном детективе, и отпустил её. Это был последний раз, когда я её видел или слышал о ней.

— Я не люблю сюрпризов. И визит двух полицейских — это паршивый сюрприз.

Скрестив руки на груди, Рэнд опускает взгляд.

— Мои извинения, сэр.

— Ты знал о её зависимости?

— По информации от наших источников, у неё было прошлое, связанное с наркотиками, но последние тесты были чистыми.

— Значит, выдалась плохая ночь. Срыв, бывает.

Приятное тепло от алкоголя начинает притуплять раздражение, и я переключаюсь на кое-что другое — не менее тревожное, но более достойное моего внимания.

— Я ценю информацию об Исе. Похоже, у неё сегодня случилась стычка в городе.

— Надеюсь, она в порядке?

— Да. Со слов Макаио, она просто взвинчена. Если я узнаю, что это как-то связано с теми ублюдками, которые напали на неё раньше, я велю отрезать им яйца и отправить их родителям в подарочной упаковке.

Нервная дрожь Рэнда подсказывает, что он верит каждому моему слову.

— Мудро ли это, мастер? Учитывая то внимание, которое мисс Андерс уже привлекла к нам?

— Мне плевать, мудро это или нет.

Снова звенит лифт. На этот раз выходят Макаио и Иса. Она выглядит растрепанной и бледной.

— На этом всё, господа, оставьте нас.

Рэнд и Макаио быстро исчезают за закрывающимися дверями лифта. Иса стоит посреди комнаты, опустив взгляд.

В тишине я осматриваю её, проверяя, нет ли на её коже синяков — один вид которых окончательно вывел бы меня из себя.

— Насыщенная выдалась ночка, как я погляжу.

То, как она отводит глаза, блестящие от слез, заставляет меня гадать: не утаил ли Макаио чего-то важного?

— Что случилось?

Вместо ответа она качает головой, и дрожь её губ заставляет волосы на моей шее встать дыбом. За последние недели я усвоил одно: Иса не из тех, кто плачет по пустякам.

— Они причинили тебе боль. — я с трудом выдавливаю слова сквозь стиснутые зубы. Мое тело напряжено, готовое пробить кулаком что угодно, в зависимости от её ответа.

Когда она качает головой, я выдыхаю ярость, заставляя мышцы расслабиться.

— Макаио пришел раньше, чем что-то случилось, — наконец произносит она. — Твой подарок. Это устройство слежения.

— Да.

— Зачем?

— Думаю, ответ вполне очевиден.

— Почему ты считаешь нужным следить за мной?

Самое время еще раз выпить.

Я наклоняюсь и наполняю стакан из графина.

— Зачем мы ставим GPS в телефоны? На домашних животных? На всё, что не хотим потерять?

По её возмущенному лицу ясно, что ответ ей не по вкусу.

— Так вот я кто? Вещь? Питомец, который не должен сбежать?

— Я не вживлял его в тебя, Иса. Это просто гребаный браслет.

— Который ты велел мне никогда не снимать.

Если эта ночь станет еще хуже, я пойду и куплю лотерейный билет. Поднявшись, я обхожу

— Ты злишься. Ты напугана. Тебе нужно отдохнуть.

Как только я протягиваю к ней руку, она отшатывается, отдергивая руку так, будто мои пальцы — раскаленный металл.

— Не смей, блять, ко мне прикасаться!

Я делаю рывок к ней, она пытается улизнуть. Перехватив её за руку, я притягиваю её к себе, удерживая, пока она извивается и упирается мне в грудь в забавной, но тщетной попытке вырваться.

— Почему ты сбежала?

Очередной толчок в грудь не заставляет меня разжать руки.

— Почему ты велел Макаио притащить меня обратно? Выходные — это больше не мое личное время?

— Не тогда, когда одну из моих бывших сотрудниц находят мертвой в мотеле.

Она замирает, её глаза вспыхивают обвинением.

— Ты убил её? Нелл? — на этот раз в её голосе нет и тени извинения, как тогда, когда она спрашивала о сыне. Она действительно в ярости из-за браслета.

— Нет. Не я. Похоже, в этот раз слухи правдивы. Передозировка.

— А как насчет Франко? Ты и его убил?

Я всматриваюсь в её глаза, пытаясь понять, откуда вдруг столько вопросов. Что произошло, когда она покинула поместье? Почему она бежала?

— Нет.

— Нет? Значит, ты мне лжешь?

Хитрая девчонка.

— Нет. Я его не убивал. Технически — это сделал Макаио. — видя, что силы бороться её покидают, я слегка ослабляю хватку, но не отпускаю. — Он угрожал убить твою мать и тетю. Я должен был стоять и ничего не делать?

— Ты мог дать мне деньги. Договориться со мной. — она снова толкает меня, на этот раз стиснув зубы и оскалившись, как загнанная в угол росомаха. — Вместо этого ты — убийца!

— И теперь ты у нас святая? Что-то ты не выглядела расстроенной, когда узнала, что он исчез из твоей жизни, пока угроза еще была реальной в твоей голове.

— Я бы никогда не попросила тебя убивать ради меня.

— Что ж, очень жаль. Потому что именно так я поступаю, когда кто-то угрожает тому, что принадлежит мне. — я сжимаю её плечи и встряхиваю сильнее, чем собирался, но, черт возьми, эта девчонка весь вечер выводит меня из себя своими выходками. — Я не просил об этом, Иса. Я держал дистанцию. Я предупреждал тебя держаться от меня подальше. Но ты не послушала. А теперь? Теперь ты узнаешь, как я защищаю то, что принадлежит мне.

— Принадлежит тебе? Я никогда тебе не принадлежала. Мы прояснили это в самом начале, помнишь?

— Нет. Я ясно дал понять, что не могу строить с тобой отношения. Это не значит, что я не убью ублюдка за то, что он посмел распустить руки.

Она вздрагивает и выкручивает руки, пытаясь вырваться.

— Мне не нужна твоя защита!

А мне не нужно напоминать ей о том, что случилось сегодня, доказывая обратное. Не потому, что я не верю, что она может постоять за себя, а потому, что она понятия не имеет, с чем столкнется, если Фридрих и остальные узнают о ней.

Нахмурившись, она перестает сопротивляться.

— Я уже не знаю, кто тут, черт возьми, врет, а кто говорит правду.

— Так начни обращать внимание на факты.

Её взгляд снова прошивает меня, как лазер.

— На то, что ты держишь женщин в качестве секс-рабынь? На то, что каждый, кто на тебя работает, до смерти тебя боится? На то, что у тебя есть власть заставлять замолчать тех, кто тебе угрожает, без всяких последствий? На какие именно факты мне стоит обратить внимание, Люциан?

Я тесню её к дивану, и легким толчком она падает на подушки через подлокотник кресла, где я нависаю над ней, загоняя в ловушку. Еще секунда — и я заткну её своими губами.

— Нелл умерла из-за передозировки. Что еще ты хочешь услышать? Чего ты хочешь?

Она скалится так, будто готова разорвать меня в клочья, будь у неё шанс

. — Я хочу убраться отсюда! Не иметь ничего общего с этим местом! Ничего общего с убийцами! Или рабовладельцами! Или с тобой!

Мое терпение лопается. Я крепко сжимаю её челюсть, тяжело дыша, чтобы сдержать подступающую ярость.

— Я не убийца. И ни одна женщина не удерживается здесь против её воли. — мой взгляд падает на её губы. Больше всего на свете я хочу поцеловать её прямо сейчас, но я уверен — она не упустит возможности откусить мне губу к чертовой матери.

— Докажи. Отпусти меня.

— Ты хочешь уйти? Хочешь бросить всё? — сама мысль о её уходе бьет под дых. Мощный удар, вышибающий дух, от которого голова идет кругом, а мышцы сводит судорогой ярости.

— Да.

Скрежетнув зубами, я смотрю на неё, заставляя себя не прикасаться к этим губам. Я отпускаю её лицо. Мне требуется вся сила воли, чтобы сделать шаг назад.

— Ладно. Макаио отвезет тебя завтра утром первым же делом.

ГЛАВА 55

Исадора

Вибрация мобильного телефона вырывает меня из сновидений, и я резко сажусь в постели. Утренний свет пробивается сквозь шторы. Я протираю глаза и беру телефон: звонит тетя Мидж. Вчера вечером я написала ей, что решила остаться на ночь у Келси. Ненавижу лгать ей, но от правды она бы только места себе не находила.

— Алло?

— Иса… тебе нужно приехать домой. — даже через трубку её голос кажется тяжелым от горя, и по моей коже пробегает неприятный холодок.

— Что случилось? Что произошло?

— Твоя мать… её нашли мертвой сегодня утром. Тебе нужно вернуться домой.

***

Макаио закрывает пассажирскую дверь «Бентли», и пока он обходит машину, я замечаю Люциана в окне его кабинета — он смотрит на меня сверху вниз. Руки в карманах брюк, та же суровая поза, что и в день моего приезда; я знаю, что он злится на меня. Я не потрудилась ни попрощаться, ни рассказать ему о матери.

В этом нет смысла.

Мое возвращение к тете Мидж нужно лишь для того, чтобы поддержать её.

Новость о смерти матери не стала для меня сюрпризом — я ждала этого звонка почти десять лет. Нельзя жить так рискованно и не столкнуться с фатумом рано или поздно. Внутри меня холодная пустота, но это не то горе, которое раздавит тетю Мидж в ближайшие дни. Моё чувство — это тоска. Жажда найти в себе хоть крошечный осколок, которому всё еще

Наш разрыв с Люцианом прошлой ночью был похож на то, как если бы я обрезала последнюю нить, связывающую меня с миром, помимо тети. Теперь я чувствую себя щепкой, которую несет ветром.

Пока машина отъезжает, мое сердце сжимается. На какое-то мимолетное мгновение я была уверена, что то, что было между нами — по-настоящему. Что впервые в жизни я почувствовала что-то подлинное.

Рядом с Люцианом есть безопасность, но только если ты готова прыгнуть со скалы в бездну, чтобы её достичь. Мне следовало знать лучше, чем связываться с таким мужчиной — божеством гнева и пламени, когда я всего лишь смертная, играющая с огнем.

Я не росла с такой властью, какой обладает он — властью, позволяющей устранять угрозы и конкурентов без последствий. Властью, способной выследить опасного наркодилера и закопать его прямо у меня под носом. Я была наивна, думая, что он заключил сделку с Франко или откупился. Как глупо было воображать, что два хищника могут прийти к какому-то соглашению.

Акулы не идут на компромисс, они охотятся, чтобы убить, и Люциан — один из самых хитрых хищников в этом море коррупции.

Пока мы ехали до дома тети Мидж, Макаио не проронил ни слова. Я разрывалась между желанием поблагодарить его за то, что он пришел за мной, когда Эйден и Брэди прижали меня в том мерзком туалете, и страхом перед ним. Как и Люциан, он, очевидно, вполне способен уничтожить всё, что стоит у него на пути. И я точно не хочу становиться причиной его гнева сегодня.

Я расстегиваю браслет и кладу его на консоль рядом с собой. Когда Макаио открывает дверь, я выхожу на тротуар, и он тянется за моей сумкой. На этот раз я кладу руку ему на плечо, останавливая его.

— Я сама.

Он отступает на шаг и просто кладет руку на дверь.

— Макаио... — слова даются мне с трудом. Слова благодарности и признательности для меня почти невозможны. — Если бы ты не появился вчера, всё закончилось бы очень плохо. Мне снились кошмары о том, что могло случиться.

— Мне было велено защищать тебя. Босс приказал, чтобы ты была в безопасности.

Я качаю говолой, пытаясь найти ответы среди обрывков мыслей.

— Зачем? Он не мог знать, что они нападут.

— Он не о них беспокоится. Эти придурки — херня.

— Тогда о ком он беспокоится?

Отводя взгляд, гигант расправляет плечи.

— Послушай, я знаю Люциана давно. Годы. Я никогда не видел, чтобы он так вел себя с женщиной. Никогда.

— Как «так»?

— Он помешан на тебе, Иса. Сошел с ума, просто спятил. Тебе стоит знать: он так просто тебя не отпустит. Он даст тебе время, даст пространство. Но для него это еще не конец.

— Он передумает, когда поймет, что для меня — это конец. Я не могу быть с человеком, который убивает людей так, будто это обычный будничный день. Мне плевать, если это плохие люди. Это не дает ему права отнимать чужую жизнь.

— Мы, люди, пытаемся быть цивилизованными, но в конечном счете мы животные. Все мы. А в мире животных выживает сильнейший.

Я опускаю взгляд и качаю головой.

— Его мир — не мой мир. Прощай, Макаио.

— Береги себя.

Я прохожу мимо него к входной двери. Взявшись за ручку, я провожаю взглядом его машину, и как только он скрывается за углом, я вхожу в дом. Тетя Мидж сидит за кухонным столом и курит.

В доме пахнет табаком и кофе, и мои мышцы напрягаются при мысли о том, что мне придется пробираться сквозь её горе по матери. Я не чувствую того, что чувствует она, и не хочу чувствовать.

Я сажусь на стул рядом. Её глаза красные и опухшие от многочасовых слез, под ними залегли темные круги. Растрепанные волосы торчат в разные стороны — видимо, она всё утро запускала в них руки. Выглядит она ужасно.

— Мне, э-э... нужно будет пойти на опознание позже. — она встряхивает пепел и делает затяжку. — Кажется, бегун нашел её утром на пляже под пирсом. Думают, она приняла дозу и утонула.

Со вздохом я встаю и иду к шкафу за стаканом. Достаю из холодильника пакет молока, наливаю и, стоя спиной к тете Мидж, выпиваю его залпом.

— И это всё? Это всё, что ты можешь сказать? — я знаю, что напряжение в её голосе направлено не на меня. Она зла и раздавлена, а я буду её эмоциональной боксерской грушей, как и тогда, когда дядя Хэл бросил её.

— Тебя это действительно удивляет?

Она хочет что-то возразить, но лишь качает головой.

— Ну ты и кремень, малая.

Поставив стакан, я вцепляюсь в край столешницы, чтобы не швырнуть что-нибудь через всю комнату.

— Прости, а что я должна делать? Грустить, что она разрушила нашу жизнь, а потом продолжала разрушать свою до самого конца?

Слезы снова катятся по её щекам. Она с силой тушит сигарету.

— Он не хотел тебя. Знаю, я, наверное, попаду в ад за эти слова, но это правда.

— О чем ты?

— О твоем отце. — вытерев слезы, она шмыгает носом и сцепляет пальцы в замок. — Этот гнилой ублюдок тебя не хотел. А она хотела. Веришь ты в это или нет, но она тебя хотела. — её взгляд расфокусируется, она будто уносится в прошлое, и когда её брови хмурятся, я понимаю, что ей там не нравится. Но я молчу. Мне нужно знать. Я слишком долго этого ждала.

— Если бы ты спросила её тогда, она бы сказала, что любит его. Может, так и было. Говорят, в любви всегда есть тайна, и я в это верю. Она забеременела тобой. Помню день, когда мы сидели в ванной. Я пошла и купила тест, потому что, если бы родители узнали, они бы скормили её акулам, как только отец вернулся бы из моря. — она выдавливает смешок сквозь слезы. — Ну, не буквально, но она была напугана до смерти. Когда появились две полоски, я сказала ей, что это может быть ошибкой. Предложила свозить её в клинику в город, чтобы подтвердить, прежде чем она что-то скажет, потому что я знала: это разрушит жизни. Разрушит всё. — она переводит дух и снова тянется к пачке сигарет. — Когда всё подтвердилось, она решила ему сказать. Тогда ей было

Я рассматриваю стены, чтобы не смотреть на неё. Чтобы не показывать слезы.

— Почему ты мне не говорила?

— Она не хотела. Думала, так будет лучше. Для тебя, по крайней мере. Самой ей, с другой стороны, пришлось несладко. — её голос срывается, и я начинаю понимать, почему тетя Мидж всегда была так непреклонна, когда дело касалось моей матери.

— Кто он?

Дрожащей рукой она подносит сигарету к губам, делает глубокую затяжку и качает головой.

— Я дала обещание, Иса. Она заставила меня поклясться, что я никогда тебе не скажу.

— Пожалуйста. Я должна знать.

Она продолжает качать головой, опуская взгляд.

— Ты сдержала каждое обещание, тетя Мидж. Каждое! Какая теперь разница? Она мертва!

— Теперь это важно как никогда.

— Пожалуйста. Я умоляю тебя.

Тишина повисает между нами, мое нетерпение растет с каждой секундой.

— Зачем ей было возвращать меня сюда? Тебе не кажется, что это было глупо с её стороны?

— У неё не было выбора. Поверь мне, она бы этого не сделала.

— Так почему она сделала это, если здесь так опасно?

Тетя хмурится и смотрит на меня так, будто не верит, что я спрашиваю о таких вещах.

— Ты правда совсем ничего не помнишь?

— О чем?

Со вздохом она качает головой.

— Ты просишь меня открыть слишком много ящиков пандоры разом, Иса.

— А ты всё еще держишь всех чертей внутри. Дай мне хоть что-то. Хоть зацепку. Я всю жизнь верила, что моя мать — кусок дерьма и наркоманка, а ты пытаешься сказать мне обратное. Мне нужно знать, что заставило её вернуться. Что заставило её рискнуть и привести меня обратно к человеку, который хотел меня уничтожить.

— Имя «дядя Джордж» тебе о чем-нибудь говорит?

Не успевают слова сойти с её губ, как в моей голове, словно отмычкой, открываются воспоминания. Образы.

Ребенок, держащий светящееся сердце. Вокруг темнота. Лицо ребенка почти светится. Грустные глаза. Нежные руки. Красное сердце. Глубокие вдохи. Красное. Повсюду красное.

Мой разум впадает в транс, затягивая меня в это воспоминание.

— Я звала его дядя Джордж. Он был... мужем тети Тессы.

— Она не была тебе настоящей тетей. Она присматривала за тобой, когда матери нужно было на работу или она уходила по делам. Пожилая женщина, жила по соседству. Твоя мать ей доверяла.

— Я проснулась посреди ночи. Кто-то шептал мне на ухо. Я видела на стене картину: ребенок... со светящимся сердцем. — воспоминания налетают быстрее, ярче, я качаю головой. — Нет, не ребенок. Мужчина. Иисус, наверное?

— Да, Святое Сердце Иисуса. Твоя мать говорила, что та женщина была очень набожной. Продолжай.

— Он сказал мне... расслабиться. Что мама за мной не придет. Что мы просто посидим вдвоем с дядей Джорджем. — холод заполняет грудь, ледяные ветви страха прорастают откуда-то из глубины живота. — Он положил руку... мне на живот. А потом в штаны. — я зажмуриваюсь, будто это поможет стереть картинку, которая продолжает крутиться перед глазами. — Я закричала, и он сказал, что если кто-то услышит, ему придется сделать им больно. Я помню боль. Такую сильную, что я потеряла сознание. — я судорожно выдыхаю и открываю глаза. Тетя Мидж смотрит на меня, её глаза полны слез. — Когда я очнулась, везде была кровь. Море крови. И пришла мама, она подхватила меня на руки. — голос срывается, я начинаю рыдать. — Она говорила: «Всё будет хорошо, малышка», а я посмотрела в сторону — у него кровь была на горле и на всех руках.

— Она прыгнула в машину и гнала много миль, пока не добралась до этого острова. Когда она привезла тебя ко мне, ты вся была в его крови. Мы с дядей Хэлом забрали тебя, я отмыла тебя и завернула в одеяло, просто качала на руках, пока твоя мать билась в истерике. — она шмыгает носом и вытирает свежие слезы. Мои слезы застыли пеленой перед глазами. — Она сказала, что должна оставить тебя со мной. И заставила меня пообещать, что я защищу тебя. Что никогда не скажу тебе, кто твой отец на самом деле.

Она кладет руку мне на плечо, достает что-то из сумки, висящей на стуле, и пододвигает ко мне. Тут я окончательно срываюсь. Все мои школьные фотографии лежат стопкой, а сверху — большой снимок, где мы с мамой, когда я была совсем маленькой, лет пяти. Она улыбается и указывает в камеру, её лицо здоровое и сияющее, обрамленное теми самыми огненно-рыжими локонами.

— Я забрала это сегодня утром. Там, где она жила, под путепроводом. Я не мать, так что не мне судить, кто хорошая мама, а кто плохая. Но одно я знаю точно: она любила тебя. Настолько, насколько может любить наркоманка, она тебя любила.

Я окончательно ломаюсь, и тетя Мидж обнимает меня, притягивая к себе.

— Я наговорила ей столько ужасных вещей. И теперь она никогда не узнает, как мне жаль.

— Она знает, маленькая. Она знает.

ГЛАВА 56

Люциан

Я взбалтываю напиток в стакане, не отрывая взгляда от пустой постели на экране монитора. Скрежеща зубами, я прокручиваю в голове её последние слова перед уходом. «Отпусти меня». Они звучат в унисон с тем вечером, когда Амелия висла на моей руке, пытаясь разжать мои пальцы.

Я швыряю стакан через всю комнату, и он разлетается вдребезги

— Твою мать!

О чем, черт возьми, я думал, связываясь с этой девчонкой? Я знал, какими будут последствия, если я влюблюсь в нечто столь необузданное, как Иса. Молодая, дерзкая девица из тех, что выкалывают тебе глаза палочкой для еды. Пытаться удержать её — всё равно что пытаться засунуть ураган в пробирку. Она — это шквалистый ветер и сорванные крыши, коварные волны и опасные течения, и я, блять, никак не могу ею насытиться, по какой-то неведомой причине. Уж не знаю, метеоролог я в душе или чистокровный мазохист, обожающий пытки.

Звенит лифт, и выходит Рэнд. Он косится на осколки стекла, обходя их стороной по пути к моему столу. Он кладет браслет, который я подарил Исе, на столешницу, и при виде него мой кулак невольно сжимается.

— Мне сообщили, что сегодня утром был найден еще один труп, — говорит он, отступая на шаг и складывая руки перед собой. — Похоже, очередной передоз.

— И с чего бы мне это должно быть интересно?

— Это тело Дженни Куинн. Мать Исы.

Откинувшись в кресле, я задумчиво потираю челюсть.

— Она ничего не сказала, когда уходила.

— Нет, полагаю, она и не стала бы.

— Есть связь с Нелл? Какое-то сходство?

— Только то, что в руке обнаружили иглу. С ней тоже подозревают героин. Хотя, насколько я понимаю, мать Исы была наркоманкой со стажем. Полагаю, в этом нет ничего необычного.

— Есть новости об Исе? Как она?

— Боюсь, ничего.

Я поднимаюсь на ноги и убираю телефон в карман.

— Мастер... возможно, стоит дать ей пару дней. Чтобы она могла оплакать потерю и всё такое.

Последние пару лет после смерти отца я взял за правило игнорировать советы Рэнда, считая его рекомендации по большей части бесполезными, но, возможно, здесь он прав. Может, ей нужно время.

— Я хочу присутствовать на похоронах. Как только станет известно, сообщи мне дату и время.

— Обязательно.

— И, Рэнд, что ты об этом думаешь? Совпадение?

— Трудно сказать. Я не вижу причин, по которым кто-то стал бы охотиться за Исой.

— Если только этот «кто-то» не знает, что она для меня значит.

— Верно, но единственный, у кого мог быть мотив — это Стефано Скарпинато, а он, казалось, был относительно удовлетворен вашим предложением при встрече.

Так уж вышло, что Рэнд не в курсе о моей встречи с Фридрихом. Я не исключаю возможности, что этот ублюдок меня проверяет, и если это так, то у него будет повод сжаться от страха не только из-за прекращения финансирования.

— Макаио говорит, что те подонки, напавшие на неё в парке — это те двое, что донимали её несколько месяцев назад на той вечеринке. Я хочу, чтобы за ней приглядывали.

— Я немедленно отправлю Макаио.

— Нет. В ту ночь она улизнула только для того, чтобы избежать его компании. Мне не нужно, чтобы она пустилась в бега, как только увидит его. И давайте признаем — Макаио вписывается в обстановку так же «незаметно», как клоун на похоронах.

— Мне стоит заняться поиском наемного человека?

Потирая пальцы, я задумчиво прикусываю губу.

— Да. Думаю, пришло время поболтать с нашим другом — частным детективом.

— С мистером Гудманом? Не уверен, что это хорошая идея, мастер.

— Убийство Франко тоже не было хорошей идеей, но я всё равно это сделал.

ГЛАВА 57

Исадора

Я ненавижу похороны. Будь я пожирательницей скорби, я могла бы весь день пировать на печали и нищете духа, которые приходят, когда тебя заставляют пялиться на гроб. Зачем мы это с собой делаем? Зачем продлеваем мучения, сувая в них свои лица на целый день?

Это что, должно облегчить боль? Неужели наступает момент, когда тебе так надоедает смотреть на безжизненное тело, что ты принимаешь смерть?

Моя мать лежит в гробу, окруженная белым шелком и цветами. Четыре дюжины роз в вазонах расставлены по полу вокруг нее; полагаю, они от Люциана, хотя на карточке написано просто «От друга». Её длинные рыжие волосы уложены локонами, дорожки от уколов на руках скрыты под слоем густого грима. В этом еще одна ложь похорон: они всё приукрашивают. Если бы они были про правду, моя мать лежала бы в картонной коробке с грязными волосами, собранными в небрежный хвост, а вокруг валялись бы использованные шприцы.

Тетя Мидж выбрала для неё изумрудное платье, в котором мать стала похожа на куклу из коллекции Лауры.

На что-то ненастоящее.

Цвет лица сияющий, идеальный — как будто наркотики никогда не касались её крови. Снимки, которые собрала тетя Мидж, расставлены вокруг тела, и я заставляю себя смотреть на наше общее фото, пока пастор тараторит какие-то писания, которые я не в силах понять.

Я отказалась произносить прощальную речь. Вместо этого я написала матери письмо, которое сожгут вместе с прахом. Выступления перед толпой никогда не были моим коньком, но когда тебя просят поделиться мыслями о матери, которую ты большую часть жизни презирала... нет, я не хочу это воспевать.

Пришло всего несколько человек, в основном мужики из бара, где работает тетя, — они пришли её поддержать. Сжав мою руку в своей, тетя Мидж рыдает в платок, пока остальные отдают последние почести. Эта женщина — просто неиссякаемый резервуар слез. В какой-то момент он же должен пересохнуть? Наверное, я уже на этой стадии. Должно быть, со стороны я выгляжу странно: единственная на похоронах, чьи глаза сухи как пустыня.

Мне нужен воздух.

Срочно.

Это место душит меня.

Сдавливает.

Тетя Мидж сжимает мою ладонь, и в груди вспыхивает новый приступ паники. Кажется, начинается паническая атака. После того случая с Эйдоном и Брэди они стали частыми: тяжесть в груди, комната идет кругом — верные признаки очередного эпизода.

К нам нетвердой походкой подходит Мак — несомненно, пьяный — и целует меня в лоб. Пока он заключает тетю Мидж в объятия, пахнущие виски, я кладу свою ладонь на её руку.

— Я выйду подышать.

— Хорошо, милая, — отвечает она, и её голос приглушен объятиями Мака.

Как она это выносит, не знаю. Я, наверное, начну задыхаться, если кто-то попытается меня обнять, так что это отличный повод свалить. Сейчас начнутся объятия. Время, когда соболезнования, воспоминания и сожаления изливаются из каждого рекой скорби.

Тяжело дыша, я выхожу из зала, иду по коридору через фойе и вылетаю за входную дверь похоронного бюро. Вцепившись

Дыши, Иса. Просто дыши.

Открыв глаза на длинном выдохе, я вижу перед собой знакомое лицо.

— Привет, Иса. — Мэр Бойд стоит, поставив ногу на ступеньку и положив руку на бедро. — Как ты?

— Я в порядке. Что вы здесь делаете?

— Я просто... э-э... увидел в газете, что Дженни не стало. Она была моей ученицей. Еще в те времена, когда я преподавал в школе. — пока он говорит, в моей голове прокручиваются те фотографии из маминого ежегодника. — Не видел её... десятилетиями.

— Она часто переезжала.

— Да. Я слышал.

Между нами повисает неловкая пауза, и я киваю большим пальцем себе за спину.

— Хотите... зайти внутрь? Служба закончилась. Сейчас просто прощаются.

— Нет-нет. Не хочу мешать. Мне просто любопытно. Откуда ты... Кем ты ей приходилась?

— Она была моей матерью.

— Твоей матерью? — в его голосе проскальзывают нотки удивления. Он прочищает горло и поправляет очки. — Интересно. Полагаю, она не рассказывала ничего хорошего о своем любимом учителе права? — его последовавший смех звучит глупо и нелепо, совершенно неуместно для момента.

— Хм. Мы не очень ладили, пока она была жива.

— Ах, как жаль. — он расправляет плечи и снова откашливается. — Слушай, может, мы могли бы...

— Здравствуй, Иса. — голос, прервавший его, глубокий и богатый, он приятно щекочет мне слух. Я поднимаю взгляд за спину Бойда, туда, где стоит Люциан. В идеально сшитом, строгом черном костюме он выглядит так, что на него больно смотреть, и мое тело инстинктивно откликается, несмотря на то, как скверно мы расстались. В петлице его пиджака — черная роза, что очень в его стиле. Даже на похоронах он выглядит чужим для этого города.

Бойд вытягивает шею, отшатывается на шаг и посмеивается, пытаясь сохранить равновесие.

— Ну, легок на помине...

Я хмурюсь, не припоминая, чтобы в нашем разговоре хоть раз упоминался Люциан.

Засунув одну руку в карман брюк, Люциан делает шаг ко мне, другой рукой он проводит по однодневной щетине, и мой взгляд невольно приковывает шрам на его челюсти. Сердце буквально ноет при виде него.

— Я, пожалуй... оставлю вас наедине. — Бойд спускается на тротуар, он весь какой-то дерганый, расправляет плечи, будто ему неуютно рядом с этой надвигающейся тьмой за его спиной. — Иса, еще увидимся.

Игнорируя его, я не свожу глаз с Люциана, пока он поднимается по лестнице.

— Что ты здесь делаешь?

— Я узнал о твоей матери. Хотел убедиться, что ты в порядке.

Скрестив руки на груди, я отвожу от него взгляд и замечаю его машину у обочины. Ту самую машину, в которой мы чуть не занялись сексом, когда я была готова поклясться, что Люциан Блэкторн — самый невероятный человек, которого я встречала.

— Я в порядке. Я так понимаю, розы были от тебя?

— Да. Ты хорошо выглядишь.

— Прошла всего неделя с нашей последней встречи.

— И я думал о тебе каждую минуту каждого дня с тех пор. Это чертовски сводит с ума — то, как ты засела в моей голове.

Я не стала говорить ему, что каждую ночь просыпаюсь в холодном поту, выкрикивая его имя. Что я представляю его руки на себе, его губы на моих, нехватку воздуха, стук сердца — весь тот хаос, что взрывается внутри меня при мысли о нем.

— Ага, ну. Жаль только, что я понятия не имею, кто ты такой на самом деле. — я разворачиваюсь, чтобы уйти, но он крепко хватает меня за руку. — Отпусти.

— Ты — единственный человек в мире, который действительно меня знает. — он резко дергает меня на себя, и я влетаю прямо в него. — Всё, что я тебе показывал — это и есть я.

— Я хочу в это верить. Поверь мне. Я хочу думать, что я та самая девчонка, которая взломала Дьявола Костяной Соли. Но я не думаю, что ты настолько глуп, Люциан. Не думаю, что ты настолько неосторожен, чтобы впустить какую-то местную девчонку в свой мир.

Он ничего не отвечает, лишь проводит пальцем по моему виску. Его прикосновение почти невыносимо — настолько сильно я по нему скучала.

— Я хочу, чтобы ты вернулась. Вернись ко мне.

Он берет мое лицо в ладони и целует меня в лоб, и я клянусь — мне требуются все силы, чтобы не обвить его руками и не потеряться в этих объятиях. Я так сильно этого хочу. Последние дни я чувствовала себя потерянной, неприкаянной. Я жаждала, чтобы кто-то дернул за ниточки и приземлил меня, удержал и не дал окончательно раствориться.

— Всё, что тебе нужно — просто попроси, и это будет исполнено, — говорит он.

— Мне нужно время. — последние дни я пыталась убедить себя, что Люциан убил Франко просто ради моей защиты, без других мотивов. Что он не дьявол, который пытает людей ради удовольствия. — И ответы.

— Справедливо. Я дам тебе время. Но то, что между нами... это неизбежно, Иса.

— Посмотрим. — я оглядываюсь на похоронное бюро, замечая движение в окне прощального зала. — Мне пора возвращаться.

— Я буду на связи. — взяв меня за подбородок, он прижимается своими губами к моим, и мой мозг так и подмывает меня вцепиться в него и не отпускать. Вместо этого я прерываю поцелуй и отстраняюсь. Если раньше у меня кружилась голова, то теперь я на полном аттракционе «Твистер».

Он спускается по лестнице — легкая, уверенная походка человека, который может явиться на похороны без тени сомнения и уйти так, будто украл последний глоток воздуха.

Я хочу пойти за ним, закрыв глаза на всё, что мне стало известно, — на ложь и правду, которые сталкиваются в моей голове.

Я разворачиваюсь и захожу обратно в похоронное бюро.

***

Прах моей матери наполняет урну, которую я прижимаю к коленям, пока тетя Мидж везет нас обратно домой.

— Она бы возненавидела каждую секунду этой церемонии, твоя мать. Никогда не любила внимание, — слезы всё еще тяжким грузом звучат в её голосе, кажется, она вот-вот снова сорвется.

— Я тоже никогда не любила внимание.

— Ты удивишься, как много у вас общего.

— Например?

— Пианино, для начала.

Я хмурюсь, глядя на латунную урну.

— Моя мать

— Она пела, играла и танцевала, была умной и спортивной. Она была всем тем, чем не была я, и я годы потратила на борьбу с завистью.

— Поэтому ты продолжала впускать её? Поэтому не могла от неё отвернуться?

Глядя в лобовое стекло, она качает говолой.

— Когда любишь кого-то, трудно «разлюбить». Они совершают ошибки, делают вещи, которые ты ненавидишь, с которыми не согласна, вещи, которые сводят тебя с ума, но когда доходит до дела? Ты всё равно их любишь. Ты ничего не можешь с собой поделать. Полагаю, поэтому я никогда не понимала концепцию ада и дьявола. Мысль о том, что Бог или Иисус могут отвернуться от тех, кого так сильно любят, просто не укладывается у меня в голове. Даже если бы ты кого-то убила, Иса. Я была бы глубоко разочарована, но перестать любить тебя? Это невозможно.

Её слова проникают в самую душу, глубже, чем когда-либо прежде, и я невольно думаю о Люциане.

— Тетя Мидж, если бы я сделала что-то ужасное, но сделала это, чтобы защитить тебя, ты смогла бы простить такое?

— Ты сделала что-то ужасное?

— Нет. Это просто предположение.

— Конечно, я бы простила. Я именно об этом. Нет ничего сильнее любви.

Интересно, если бы она знала, что я говорю о Люциане, ответила бы она иначе?

— Как понять, что любишь кого-то?

Она переводит взгляд на урну у меня на коленях, а затем снова на дорогу.

— Когда ты пытаешься представить мир без этого человека и не можешь, вот тогда ты понимаешь, что это любовь.

Целую неделю я пыталась забыть о Люциане, и у меня не вышло. Я пыталась игнорировать образы его лица. Звук его голоса. Запах его кожи.

У меня не получается, и мне физически больно думать о том, что я могу никогда больше его не увидеть, несмотря на его обещания.

Мы подъезжаем к дому, где у обочины припаркована чужая машина. Я всматриваюсь через стекло водительской двери и вижу мистера Гудмана, который машет мне в ответ.

— Это еще что такое? — ворчит тетя Мидж рядом. — Как он узнал, где я живу?

— Он следователь. Это его работа.

— Или ты ему сказала.

— Не говорила. — как только машина замирает на дорожке, я выхожу и передаю урну тете Мидж. — Я буквально на минуту.

— Если этот тип начнет докучать — кричи.

— Обязательно. — я жду, пока она, прихрамывая, зайдет в дом, и только потом направляюсь к машине. — Если вы ищете ежегодник, я его потеряла.

— Я понимаю. Не стоит беспокоиться. Я просто почувствовал, что после той информации, которой вы так охотно поделились, я задолжал вам это. — он протягивает мне конверт. — Насколько это возможно.

Глядя на пакет, я секунду медлю, прежде чем выхватить его из его рук — боюсь, что он передумает.

— Я слышал о вашей матери и соболезную вашей утрате.

— Спасибо. Что именно вы искали в ежегоднике?

— Доказательства.

— Чего?

— Того, что ваша мать могла вступить в контакт с самим дьяволом.

Нахмурившись, я смотрю на него, и желание узнать, что внутри, становится невыносимым.

Я вскрываю конверт и вытаскиваю документ. Развернув его, я вижу анкету при поступлении, заполненную, судя по всему, рукой моей матери. Глаза бегут по строчкам, пока не находят графу, которую я искала всю свою жизнь. Ту самую, что раскрывает, кто мой настоящий отец. Ту, которую она намеренно оставила пустой в моем свидетельстве о рождении.

В желудке начинает тошнить, пока я пялюсь на имя, размашисто написанное на странице.

Патрик Бойд.

ГЛАВА 58

Люциан

Я пришел к пониманию, что всё в этой жизни сводится к правилу трех.

Для меня правила всегда были просты:

Никогда не поддавайся искушению.

Никогда не раскрывай свои карты.

Не влюбляйся.

С Исой я нарушил все три. По крайней мере, я почти уверен в этом. Я никогда раньше не испытывал подобной любви, но полагаю, что желание убить любого и каждого, кто приближается к ней слишком близко, должно же чего-то да стоить.

И вид Бойда, подошедшего к ней в похоронном бюро, раздул во мне необъяснимую ярость. Как бы иррационально это ни звучало, я мог бы с легкостью сломать шею своему бывшему тестю, как стебель одуванчика, просто за то, что он стоял рядом с ней.

Я неспешно подхожу к парковой скамье, щелчком отбрасываю недокуренную сигарету и сажусь напротив человека на другом конце. Глядя на море, я наслаждаюсь моментом покоя перед тем, как начнется шквал вопросов.

— Спасибо, что вышли со мной на связь, мистер Блэкторн.

— Я не выходил. С вами связался мой помощник.

— Да, мистер Рэнд? — он прочищает горло, елозя на сиденье так, будто у него тяжелый случай геморроя. Этот парень напоминает мне нечто среднее между типичным ищейкой и одиноким айтишником, который мастурбирует на тентакли — весь этот прикид из клетчатой рубашки с коротким рукавом и серых брюк чинос.

— Я частный детектив...

— Я уже знаю, кто вы такой и что вы ищете.

— И вы согласились на эту встречу?

Я продолжаю смотреть вперед, не удостаивая его чести разглядывать мои шрамы.

— У меня есть на то свои причины.

— Ладно. Не буду тратить ваше время на формальности. Я хочу знать, кто входит в состав «Schadenfreude».

— Нет, не хотите.

— Прошу прощения?

— Знание подвергает вас смертельному риску. Считайте одолжением то, что я держу вас в неведении. Рассказав вам, я фактически нарисую огромную мишень на вашей спине, и вся та тяжелая работа, которую вы вложили в это дело? Всё прахом. — сжав губы в тонкую линию, я качаю головой. — Я не стану называть имена участников.

— Хорошо. Тогда какова ваша роль?

— Моя роль туманна. Я не разделяю их философию и не связан их законами. Я — свободный агент, привязанный к ним лишь долгой родословной преданного членства и дерьмовой генетикой.

— То есть вы хотите сказать, что не согласны с ними, но всё равно следуете за ними.

— Если вам от этого легче, то пусть будет так.

Звук его фырканья смешон — вылитый капризный ребенок, которому отказали в конфете. Даже если у него есть хоть малейшее представление о том, чем занимается группа, под поверхностью скрывается айсберг размером с небоскреб, который он будет скалывать десятилетиями.

— Возможно, потому, что это именно то, что вы ищете. Воздух. Пустота. Пауза перед вдохом. Пространство между одним предложением и следующим. Даже если бы я выдал вам всю информацию, которую вы ищете, вы бы их никогда не нашли. Они годами оттачивали искусство скрывать свою сущность.

— Ладно... — Он качает головой с безрадостной усмешкой. — В чем тогда смысл всего этого?

— Я рад, что вы наконец спросили. Настоящая загадка во всём этом — что будет с Исой.

— С Исой? А что с ней? Какое отношение она имеет к «Schadenfreude»?

— Или, вернее, какого отношения она к нему не имеет? — я бросаю на него мимолетный взгляд и снова смотрю на бескрайнее море. — Будущее этого сообщества держится на мне. Когда я уйду, у них не будет ни финансирования, ни исследований. Никакого подтверждения их бреду.

— И при этом вы совершенно не одобряете их методы.

— Вы внимательно слушали, мистер Гудман? — на горизонте замер парусник, просто точка на линии. Точка схождения. Ориентир. Направление в огромном море. Чем дольше я на него смотрю, тем больше кажется, что он воплощает мои мысли. — За пределами Исы Куинн для меня — черная дыра. Точка на горизонте, за которую я не могу заглянуть. Если вам нужны ответы, советую пристально следить за ней.

Последовала пауза, прежде чем он откашлялся.

— Вы просите меня следить за ней?

— Я настаиваю, чтобы вы следили за ней.

— С какой целью? Вы не дали мне ничего ценного.

— Дал. Признав то, что для меня ценнее всего. Но если этого недостаточно, я готов удвоить любую сумму, которую вам сейчас платят за то, чтобы вы были занозой в моей заднице.

Он хмыкает и трет лоб, будто там начинает зарождаться головная боль.

— Ладно. Вы считаете её ценной. Тогда я буду пристально за ней наблюдать.

— Хорошо. И если вам нужно будет связаться со мной, вот данные, по которым вы можете выйти на меня напрямую. — я пододвигаю визитную карточку по скамье, и он забирает её.

— Спасибо, мистер Блэкторн. Я буду на связи.

ГЛАВА 59

Исадора

Маленький пластиковый контейнер, наполненный прахом моей матери, стоит в песке рядом со мной, пока я прикладываюсь к бутылке «Boone’s Farm», которую стащила из заначки тети Мидж.

Я взяла лишь малую часть праха, чтобы развеять его над океаном — в том единственном месте, где моей маме наверняка понравилось бы оказаться. Это место — небольшая бухта, куда тетя Мидж приводила меня купаться, когда я только приехала в Темпест. Вдали от всех туристов и любопытных глаз, крошечный кусочек рая, который принадлежал только нам.

— Помнишь ту ночь, когда мне было восемь? Мы с тобой прибежали к океану, плюхнулись в песок, и ты впервые дала мне попробовать клубничный «Boone’s». Ты сказала, что он твой любимый, потому что напоминает о жарких летних ночах и закатах в бухте Темпест. А потом мы разделись до белья и нырнули в волны, чтобы поплавать ночью. — глядя на розовый алкоголь в бутылке, я улыбаюсь. — Думаю, это был мой любимый момент с тобой. — заходящее солнце окрашивает поверхность воды в яркие цвета; я делаю глоток и втыкаю бутылку в песок рядом с собой.

Я подхватываю контейнер с прахом и подцепляю крышку, стараясь не просыпать содержимое раньше времени. Закатав синие джинсы до икр, я захожу в воду, позволяя волнам разбиваться о мои щиколотки. Вытянув руку в сторону, я рассыпаю прах в неглубокую воду вокруг себя и наблюдаю, как он собирается на поверхности, а более крупные фрагменты оседают на песок.

Через секунду стайка крошечных гольянов собирается вокруг меня, обгладывая мелкие частички останков моей матери.

Чертовы рыбы едят её.

Спустя пару минут меня окружает плотное кольцо рыбешек, пирующих тем немногим, что еще плавает на воде, и из моей груди вырывается смех. Я наклоняюсь вперед, смеясь так сильно, что боюсь обмочиться. Пять минут кряду истерический хохот сотрясает меня, и я позволяю ему полностью поглотить себя.

Мама бы тоже смеялась, я в этом уверена. Если и было что-то, что мы действительно разделяли, так это любовь к макабрическому юмору. Черный юмор — она была достаточно дерзкой, чтобы смеяться там, где другие предпочли бы промолчать. Возможно, это одна из тех вещей, за которые я её любила.

В считанные секунды прах поглощен, и стайка рассеивается, уплывая на глубину.

Вздохнув, я смотрю на океан и думаю о том, как это, должно быть, невероятно — закончить свой путь в крошечных рыбьих животах. Навсегда стать частью моря.

***

В бутылке осталось около трех четвертей, и я выбрасываю остатки в одну из ближайших урн, после чего забираю свою обувь с песка. Последний час я просидела здесь, раздумывая, что делать дальше, теперь, когда все недостающие кусочки пазла у меня в руках.

Тогда, когда мать была беременна мной, Бойд, по-видимому, готовился к своему первому баллотированию в мэры. У него была жена, дочь, вся жизнь, выстроенная вокруг фасада добропорядочного человека. Роман с одной из учениц, закончившийся беременностью, разнес бы всё это в щепки. Это уничтожило бы его политические перспективы и, возможно, его брак.

Но что теперь?

Теперь, когда жена ушла от него, карьера разрушена каким-то скандалом, о котором упоминала тетя Мидж, а дочь мертва — испытывает ли он всё ту же ненависть ко мне? Буду ли я для него всё так же нежеланна?

И стоит ли мне вообще иметь дело с человеком, который когда-то угрожал моей матери, требуя избавиться от меня?

Я иду по тропинке к дому, теплый морской воздух оседает соленой дымкой на моем лице. Услышав звук мотора, я оборачиваюсь и вижу, как рядом со мной притормаживает машина. Из окна на меня смотрит Патрик Бойд с сияющей дружелюбной улыбкой, как и всегда.

Интересно, знает ли он, кто я. Видит ли он в моем лице свои черты?

— Подвезти? — спрашивает он через опущенное стекло.

— Нет, я как раз иду к тете Мидж. Но всё равно спасибо.

Машина останавливается окончательно, заставляя и меня замереть. Я вижу, как он выходит из салона.

— Иса, нам нужно поговорить. — тон его голоса изменился, в нем появились нотки признания. Это совсем не тот человек, которого я встречала несколько раз

В глубине души шевелится какое-то гадкое чувство, приказывающее мне бежать, но оно подавляется искренностью его тона. Пугающе, насколько искренне это звучит.

Но я — девчонка с улиц. И я всегда доверяю нутру.

— Откуда вы узнали, что я здесь?

— Твоя тетя сказала мне, где тебя искать.

Брехня. Тетя Мидж не сказала бы даже агенту ФБР, где я, а уж этому типу — тем более.

— Послушайте, мне правда пора. Тетя Мидж ждет меня. У неё запланирован ланч.

— Я с удовольствием подброшу тебя, и мы поговорим по дороге.

— Я ценю это, но мне нужно время, чтобы всё переварить. — я и сама не сразу замечаю, что пячусь от него, пока не упираюсь ногой в ограждение.

Сжав губы, он кивает.

— Конечно, нужно. — он заводит руку за спину, и в моей голове что-то щелкает. Предупреждение.

Беги.

Я разворачиваюсь на пятках и бросаюсь вперед.

Сзади раздается хлопок, и боль взрывается в моей лодыжке — раскаленные белые полосы прошивают ногу. Хриплый крик вырывается из груди, когда я рухну на землю. Я подтягиваю колени и вижу кровь, сочащуюся из темно-красной дыры, в которой белеет осколок кости. Каждая мышца в моем теле дрожит от прилива адреналина; я смотрю, как кровь стекает по коже и впитывается в песок. К горлу подступает тошнота, руки становятся ледяными и липкими, я сглатываю горькую желчь.

— О Боже, о Боже, о Боже.

Услышав приближающиеся шаги, я ползу в противоположную сторону, отталкиваясь одной здоровой ногой.

— Помогите! Кто-нибудь! — Впиваясь ногтями в песок, я тащу себя вперед, тело горит от паники.

— Прости, я не хотел этого делать. Но у меня не было выбора. Ты такая же упрямая, как твоя мать. — он лезет в мой карман, вытаскивает телефон и швыряет его в сторону океана.

Его руки обвивают меня под мышками. Когда он пытается меня поднять, я вцепляюсь ногтями в его кожу и снова кричу:

— Пожалуйста, помогите мне!

Здесь никого нет. Только обрывы, тихий шелест деревьев и далекий шум прибоя.

Вот где я умру. Стану кормом для рыб, как и моя мать.

— Замри, или клянусь богом, я нажму на курок. — волна облегчения захлестывает меня при звуке знакомого голоса. Я оборачиваюсь и вижу мистера Гудмана, направляющего пистолет на Бойда. — А т-т-теперь опустись на колени и р-р-руки за спину. Чтобы я их видел.

Глаза Бойда полны злобы, он не сводит с меня взгляда, отпуская меня и опускаясь на колени.

Я отползаю от него как можно дальше, всхлипывая, когда боль от пули в лодыжке вспыхивает с новой силой.

— Дави на рану, Иса. Зажми её. — Мистер Гудман на долю секунды переводит взгляд с Бойда на мою ногу, и в этот момент Бойд извивается, как змея, швыряя в воздух пригоршню песка. — Ах, черт! — зажмурившись, Гудман отшатывается назад. — Беги, Иса!

Ужас снова разрывает меня изнутри. Я перекатываюсь на живот и пытаюсь встать.

Позади раздается пронзительный крик, который тут же обрывается, а затем слышится тяжелый глухой удар.

Не оглядывайся, — приказывает мне рассудок. Я переваливаюсь через ограждение и скатываюсь по песчаному склону. Лодыжку пронзает агония, в груди жжет от нехватки воздуха. Прятаться негде. Только бесконечные дюны на мили вокруг, но я продолжаю путь, тяжело пробираясь по мягкому песку, который забивается в рану. Грохот сзади заставляет меня резко замереть. Я оборачиваюсь и вижу машину Бойда, которая несется прямо на меня по песку.

О мой бог!

Крик рвется из меня, звеня в ушах. Я ковыляю вперед, отчаянно пытаясь игнорировать мучительную боль при каждом шаге. Ноги заплетаются, и я влетаю лицом в землю.

Машина останавливается, я судорожно пытаюсь снова подняться. Стоит мне выпрямиться, как нога выскальзывает, и я ударяюсь плечом о песок. Шершавая поверхность сдирает кожу, когда меня волокут назад; я брыкаюсь, и боль прошивает лодыжку в тот же миг, когда она входит в контакт с чем-то твердым.

— А-а, блять! — кричу я. Бойд хватает меня за обе ноги и тащит за голени. Я пытаюсь за что-нибудь уцепиться, но под пальцами только мягкий песок. Схватив пригоршню, я швыряю её в него, используя его же метод против Гудмана, но он отворачивается, продолжая тащить меня за собой.

Оказавшись у машины, он отпускает мои ноги.

Приподнявшись на локтях, я пытаюсь перевернуться, но вспышка сбоку становится единственным предупреждением перед тем, как удар по челюсти заставляет мои зубы клацнуть. Еще один удар откидывает мою голову в сторону, и я лежу в дезориентации, глядя на свое отражение в хромированном колпаке колеса.

Челюсть ноет, я усиленно моргаю, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Должен признать, вы, молодые сучки, просто так не сдаетесь. Та, последняя, тоже боролась.

Это он убил Нелл. Это был не Люциан и не «Schadenfreude». Это был мой отец.

Мир сужается до крошечной точки и поглощает меня целиком.

ГЛАВА 60

Люциан

Мой телефон завибрировал. Я взглянул на экран и нахмурился, увидев номер Фридриха. Он редко звонит мне по пустякам, так что, полагаю, дело важное. Я ответил на третий гудок.

— Люциан, я только что говорил с нашим связным, который контактировал с мистером Бойдом. Похоже, ты ошибался насчет его отпрысков. Существует один внебрачный ребенок, который может представлять интерес для нашего исследования.

Меня это не удивило. У Бойда было полно интрижек во время брака. Наверняка обрюхатил какую-нибудь шлюху.

— И что это значит теперь? — спросил я.

— Это значит, что ее стоит рассмотреть, учитывая происхождение. Она молода, но у нее уже есть своя история. Ее мать была студенткой Бойда и, судя по всему, недавно скончалась.

Студентка Бойда. Значит, местная.

— И кто это, если не секрет?

— Ее зовут Исадора Куинн. Я хочу привезти ее в Институт.

Мать твою, сука. Мышцы свело от напряжения, я сжал руку в кулак при одной мысли о том, что Фридрих доберется до Исы. Они запрут ее и будут изучать как подопытную свинку, как изучали меня. Или того хуже — она станет как Мелоди Лахлан, что раскачивается в углу над кучей мертвых птиц.

— Она уже у вас?

— Нет. Пока нет. Он упомянул, что свяжется с нами, как только поговорит с девчонкой. Тем временем я отправил человека в Темпест-Коув, чтобы забрать ее, как только мы получим сигнал.

— И вы еще не получали от него вестей?

— Пока нет. Подозреваю, он встречается с ней прямо сейчас.

Встречается с ней. Контактирует. Я лично прикончу этого ублюдка.

— Вы случайно не знаете, где именно?

— Нет. К сожалению, не знаю.

Я провел ладонью по лицу и внутренне застонал.

— Спасибо за новости, Фридрих. Жду дальнейших сообщений.

— Разумеется.

Я повесил трубку и тут же набрал Рэнда, не дав ему даже поздороваться.

— Мне нужен номер Гудмана. Живо.

— Да, конечно. Хотите, чтобы я связался с ним?

— Нет! Номер мне нужен сейчас же!

Пока он диктовал цифры, я записывал их на листке бумаги, и как только закончил — сбросил вызов.

Я набрал номер.

Тишина, только длинные гудки.

Никто не отвечает.

Я набрал снова.

Гудки, гудки...

— Сука! — Адреналин ударил в голову, я вскочил из-за стола, лихорадочно листая приложения в телефоне. Открыл трекер, привязанный к браслету Исы, который я отдал следователю в конце нашей встречи. Мигающая точка скользила по шоссе штата — этот козел был в движении.

Дзынькнул лифт. Я поднял взгляд на Рэнда, который торопливо вошел в кабинет.

— Вы звучали встревоженно, мастер. Все в порядке?

— Ни черта не в порядке. — Я достал из ящика стола пистолет. Заткнув оружие за пояс, я схватил телефон, заметив, как расширились глаза Рэнда. — Звонил Фридрих. Они заинтересовались Исой.

— С чего бы это?

— Она, оказывается, моя невестка. — я обогнул стол и зашагал к лифту. — Как наш связной упустил эту деталь?

— В ее свидетельстве о рождении не был указан отец, — бросил он мне в спину, когда я проходил мимо. — Хозяин, я велю Макаио подать машину.

— Пусть едет следом, если хочет, но мне нужно что-то побыстрее.

ГЛАВА 61

Исадора

Землистый запах пропитывает всё вокруг, я чувствую его привкус на языке, когда сознание медленно выплывает из черной пустоты. Тяжелый глухой удар заставляет меня вздрогнуть и прийти в себя. Я открываю глаза: вокруг тьма и деревья, и только пятно света от прожектора над головой выхватывает клочок земли. В щеку впивается дорожная пыль и песок.

В голове густой туман и невыносимая, пульсирующая боль. Зажмурившись, я пытаюсь поднять руку, но не могу пошевелить и пальцем. Руки заломлены за спину и туго стянуты веревкой — или чем-то похожим, что больно впивается в запястья. Ноги тоже не слушаются; опустив взгляд, я вижу белый нейлоновый шнур, обмотанный вокруг щиколоток.

Накатывает паника, мышцы становятся холодными и деревянными.

Сзади снова раздается глухой звук. Я перекатываюсь через связанные руки и вижу Бойда: он с силой вгоняет лопату в землю. Куча грунта рядом с ним красноречиво говорит о том, что он копает яму.

Крик вырывается из моей груди, я извиваюсь, пытаясь высвободить руки.

— Помогите! Кто-нибудь, помогите мне!

Бойд замирает, с кряхтением поднимает полную лопату земли и бросает ее в кучу.

— Кричи сколько влезет. Здесь тебя никто не услышит.

Я кричу снова, еще громче. И еще. Кажется, я кричу целую вечность, пока голос не садится, а в горле не вскипает сухой кашель.

— Я же сказал. Тебя никто не услышит.

Всё еще как в тумане, я утыкаюсь лицом в землю, судорожно хватая ртом воздух.

— Зачем... ты... это делаешь?

Он вонзает лопату в землю и, закатав рукава рубашки, вытирает пот со лба.

— Скажи мне, Иса, ты что-нибудь понимаешь в политике? — спрашивает он, направляясь к багажнику своей машины. Откинув крышку, он заглядывает внутрь и переводит взгляд на меня, будто действительно ждет ответа.

Я молчу.

— Это самая азартная игра в моей жизни. Грязный матч между тобой и публикой. Каждый ход решает, победишь ты в итоге или проиграешь. Ошибаться нельзя, потому что, давай признаем, люди — те еще неблагодарные ублюдки. — он ныряет в багажник и вытаскивает частного детектива на край. Вид его безжизненных, стеклянных глаз, уставившихся на меня, пока половина тела свисает из машины, вызывает приступ тошноты. Бойд переваливает тело через край, и оно мешком падает на землю. — Когда твоя мать рассказала мне о тебе все те годы назад, я был на пике успеха. Пожалуй, это были лучшие годы моей жизни, если быть честным. — схватив детектива под мышки, он тащит его к разверзнутой пасти ямы.

За спиной я лихорадочно перебираю пальцами веревку, пытаясь нащупать узел, чтобы его ослабить.

Бросив тело рядом с неглубокой могилой, Бойд замирает, упершись руками в бедра и пытаясь отдышаться.

— Известие о ее беременности было сродни удару, выбившему меня из игры. Этот город никогда не простил бы обожаемого учителя, тренера и будущего мэра, который трахнул свою ученицу и обрюхатил ее.

— Тебе следовало подумать об этом до того, как ты распустил свои грязные руки.

Усмехнувшись, он опускается на колени и толкает детектива в яму.

— У меня всегда была слабость к молоденьким девочкам. Узкие, розовые, иногда совсем еще гладкие... Это мой криптонит. Единственный порок, от которого я не смог бы отказаться, даже если бы пытался. — он хватает лопату, а мои пальцы сводит судорогой, пока я пытаюсь содрать ногти о слишком тугой узел. — Помню, как впервые зажал ее в раздевалке. Это было после тренировки. Она всегда ждала, пока остальные девчонки уйдут, чтобы переодеться. — зачерпнув землю, он бросает ее на тело детектива. — Она была более... взрослой, поэтому всегда... стеснялась. И не без... причины. — его голос прерывается от тяжелой работы, пока он хоронит свою жертву. — Ее грудь... была как искусственная... такая идеальная.

— Ты больной. И просто омерзительный ублюдок!

Он замирает, выпрямляется и улыбается мне.

— Неужели? Похоже, твоему кавалеру тоже нравятся молодые девчонки. Он ведь не намного моложе, чем был я тогда.

Он не был моим учителем и

— Не то чтобы я его винил... — Бойд с натугой сбрасывает последнюю порцию земли в яму. — если бы ты не была моей дочерью, я бы и сам не отказался от твоей узкой задницы.

От этой мысли к горлу подступает желчь, я плотно сжимаю губы, чтобы меня не вырвало.

Глядя на могилу, я тяжело дышу носом, стараясь подавить подступающую истерику.

— Что ты собираешься со мной делать?

Он отшвыривает лопату в сторону леса и потирает ладони.

— Ты мой билет к власти. Иронично, не правда ли? Дочь, которая едва не разрушила мою карьеру, теперь единственная, кто может ее спасти.

— Как?

— Когда тебя вышвыривают с политической арены и изменчивая толпа отворачивается, вернуть тебя в игру могут только деньги и влияние. На данный момент у меня нет ни того, ни другого. — уперев руки в бока, он глубоко вдыхает, оглядываясь по сторонам. — Раньше это были мои владения. Мое королевство. Теперь всё иначе. Но с правильными связями и силой за спиной я смогу прибрать к рукам весь этот чертов штат. И Люциана Блэкторна в придачу.

— Какое отношение это имеет ко мне?

— Я знаю кое-кого, кому будет очень интересно с тобой познакомиться.

Сердце колотится в груди, когда он смотрит на меня этой своей отрепетированной улыбкой злобного политика.

— Кому?

— Неважно. Ты его не знаешь. Но он, пожалуй, единственный человек, которому твой бойфренд не посмеет перейти дорогу. — когда он делает шаг ко мне, я жалко пытаюсь отползти назад. Он опускается на колени рядом, и когда тянется, чтобы коснуться моих волос, я резко отворачиваюсь. Всё мое тело дрожит от ярости и страха. — Я так понимаю, многие из этих людей любят молоденьких не меньше моего. Когда они закончат тыкать в тебя пальцами, уверен, у них найдется немало неординарных тестов. — погладив меня по голове, он внезапно наматывает прядь на кулак и резко дергает, отчего кожу на черепе обжигает болью. — Они будут проверять твой болевой порог так, словно ты подопытная крыса в блендере.

— Он найдет тебя. — мой голос срывается от слез, которые я не дам ему увидеть, чтобы не доставлять удовольствия. — Люциан убьет тебя.

— Люциан склоняет голову перед «Коллективом». Если я окажусь им полезен, моя жизнь станет куда ценнее твоей.

По словам Джулии, Люциан никогда не разделял идеологию «Schadenfreude», но он всё равно их спонсирует. Что, если Бойд прав?

Что, если преданность Люциана сильнее, чем его чувства ко мне?

ГЛАВА 62

Люциан

Двигатель ревет, когда я поддаю газу. Точка на трекере замерла в глухой части острова. Лесистая местность с хижинами, которые местные иногда сдают в аренду.

Вот тебе и доверие частному детективу.

Мне следовало знать, что его интересы будут корыстными. Я просил его связаться со мной, если что-то покажется подозрительным, но в нем, должно быть, проснулся ищейка, который увидел в этом шанс прихлокнуть одного из плохих парней в одиночку.

В нескольких милях позади Макаио на Бентли изо всех сил пытается не отстать. Мой адреналин зашкаливает; если я доберусь до глотки Бойда, то могу просто сломать ее по неосторожности.

В черепе пульсирует боль, за глазами вспыхивает белый свет. Я трясу головой, растирая висок основанием ладони.

Только не сейчас.

Впрочем, неудивительно, что меня накрыла мигрень: у Бога паршивое чувство юмора, и разве есть время лучше, чтобы зрение поплыло, чем когда ты несешься на скорости сто пятьдесят миль в час?

Сквозь марево и белый туман я концентрируюсь на сплошной желтой линии, отделяющей меня от встречки.

Еще один разряд тока прошивает череп.

Раз-и-два, три-и-четыре...

Пульсирующая боль оседает глубоко внутри, я двигаю челюстью в отчаянной попытке заставить ее уйти.

Я сосредотачиваюсь на мыслях об Исе. Ее улыбка. Звук ее голоса. Мягкая кожа под моими пальцами.

Расслабься.

Муть по краям начинает обретать четкость, боль растворяется. Воздух в легких становится разреженным, и я выдыхаю, когда ясность возвращается.

Оранжевое сумеречное небо сменяется густой тенью деревьев. Я еще раз проверяю телефон — точка не сдвинулась. Судя по всему, до цели около мили. Я притормаживаю и замечаю указатель «Уитмен Вудлендс». Свернув на узкую дорожку, я гашу фары. Гравий хрустит под шинами, пока я медленно качусь по неприметному пути. Не доезжая до хижин, я сворачиваю с дороги, глушу Бугатти и ставлю на паркинг.

В полумиле впереди ряд хижин погружен во тьму, и только перед одной припаркован одинокий автомобиль. Я крадусь через лес, стараясь держаться в тени. Коснувшись пистолета, заткнутого за джинсы, я пробираюсь сквозь заросли, но замираю, почувствовав легкую вибрацию телефона на бедре. Вытащив его, я бросаю взгляд на мигающую точку и останавливаюсь. Пользуясь тусклым светом экрана, я направляю его вниз, осматривая землю. Впереди замечаю кучу земли. Подойдя ближе, я вижу кончики пальцев, торчащие из свежей могилы.

Полагаю, это наш частный детектив.

Спрятав телефон, я продолжаю путь к хижине, осторожно огибая ореол света от прожектора. Достигнув южной стены, я прижимаюсь к ней и прислушиваюсь, пытаясь уловить голоса внутри.

Тишина.

Пригнувшись, чтобы меня не заметили, я заглядываю в окно и вижу Ису. Она привязана к кровати, все конечности растянуты к четырем столбикам. Мое внимание привлекает белая марля на ее лодыжке, пропитанная чем-то похожим на кровь. Рот заклеен серебристым скотчем, она извивается на кровати в отчаянной попытке освободиться.

Выхватив пистолет, я передергиваю затвор и, держа оружие наготове, обхожу дом, поднимаясь по ступеням к переднему окну. Осмотр остальной части дома не дает никаких признаков Бойда. Только скудная мебель и открытая кухня. Осторожно повернув ручку единственной двери, я толкаю ее, морщась от пронзительного скрипа ржавых петель.

Иса на кровати замирает. Из-за угла видны только ее ноги. Я пробираюсь к задней комнате.

— Не двигаться. — знакомый голос доносится сзади. Я замираю, продолжая держать пистолет перед собой. — Передай пистолет назад.

— Если ты отдашь ее им, ты больше никогда ее не увидишь.

— Отдай. Мне. Чертов. Пистолет. — в тоне Бойда всегда сквозила напускная доброжелательность, и враждебность, исходящая от него сейчас, звучит непривычно. — У меня есть пуля с твоим именем, Люциан. Мне нужно только нажать на спуск.

Из другой комнаты доносятся приглушенные крики Исы — она слышит наш разговор.

Холодная волна адреналина пульсирует во мне, пока секунды тикают до момента, когда этот

— Это ты убил Нелл, верно?

— Эта мелюзговая сука просто не могла не совать свой нос куда не следует.

— Ты боялся, что она узнает правду об Амелии. И Рорке. И Исе.

— Она собиралась всё разрушить. Она рассказала этому чертову детективу всё. — слова со свистом вылетают сквозь его зубы.

— Откуда ты знаешь, что она ему рассказала?

— Как ты думаешь, кто нанял этого ублюдка?

Бойд был последним, кого я подозревал. Честно говоря, я бы скорее поставил на Фридриха, чем на этого козла.

— Зачем?

— Были вещи, которые мне нужно было знать. То, о чем ты мне не договаривал. А потом я узнал об Исе. О дочери, о которой я никогда не ведал.

— Так зачем ты отдаешь ее им? — я слегка поворачиваю голову, ловя его тень периферийным зрением в нескольких шагах позади. Пистолет направлен прямо на меня.

— Если бы я думал, что, разрезав ее на мелкие кусочки и подарив ее органы «Schadenfreude», я заслужу там место, я бы сделал это не раздумывая.

И я бы сделал то же самое с ним, если бы узнал, что он за этим стоит. Только я бы не утруждал себя подарочной упаковкой.

— Ты бессердечный ублюдок, Патрик. Больной и ненормальный человек.

— Говорит Дьявол Костяной Соли.

— Ты убил мать Исы?

— Дженни? А ты как думал? Что я буду стоять и смотреть, как эта наркоманская шлюха возвращается в мою жизнь, словно кошмарный сон?

Я-то думал, что у меня проблемы с женщинами. Этот парень — просто крестный отец хреновых решений.

— Убьешь меня, и они придут за тобой. Ты же это понимаешь?

— Мне не обязательно тебя убивать. Ты сейчас же отдашь мне пистолет.

— И с чего бы мне делать такую глупость?

— Потому что я знаю правду о твоей девчонке. Почему она вернулась в Темпест-Коув. Что на самом деле произошло в ту ночь на вечеринке.

— Ты не говоришь мне ничего из того, что я бы уже не знал. Хорошая попытка. — о том, что произошло на самом деле, я узнал из конверта от Рэнда, который накопал информацию через одного из наших многочисленных связных.

— Отдай пистолет.

— Пошел на хрен, Патрик.

— Ты и впрямь Безумный Сын. Отдай, мать твою, пистолет!

— Нет.

— Любишь ходить по краю между жизнью и смертью, да? Посмотрим, сколько ты там продержишься с пулей в черепе.

При звуке выстрела и звоне разбитого стекла позади я падаю на пол. Не знаю, кто стрелял, но это был не мой пистолет. Мучительный вскрик Патрика дает понять, что пуля достала его, а не меня. Я оборачиваюсь и вижу массивную фигуру по ту сторону разбитого окна рядом с дверью.

Макаио, готов поспорить.

Тяжелый удар сотрясает деревянные половицы. Я оглядываюсь: Патрик прижимает колено к груди, отползая к стене в другом конце комнаты. Когда наши взгляды встречаются, он тянется к выроненному оружию. Я стреляю, пуля проходит в сантиметрах от его руки, заставляя его отпрянуть.

— Сука! — цедит он, снова пытаясь схватить пистолет.

Секунду спустя я разворачиваюсь, и звучит еще один выстрел. Пуля пролетает над моей головой и врезается в стену, поднимая облачко гипсовой пыли.

Звук криков Исы, пробивающихся сквозь скотч, продирает до костей. Моя первая и единственная мысль — в нее попали. Тревога вспыхивает в жилах. В комнате эхом отдается еще один выстрел. Четвертый. Крики Исы становятся громче. Я пригибаюсь под очередным выстрелом и, даже не пытаясь оглянуться на Патрика, ползу по-пластунски в соседнюю комнату, чтобы добраться до нее.

Еще одна пуля проносится мимо, и обжигающая боль полосует плечо.

— Черт! — Я стискиваю зубы, игнорируя рану, пока не оказываюсь за дверью, отделенный от Бойда стеной спальни.

Крики Исы заставляют меня броситься к кровати, где она бьется в путах.

Я накрываю ее тело своим, чувствуя, как она вздрагивает при каждом новом выстреле. Патрик снова кричит, будто в него попали второй раз.

Наконец, звуки перестрелок стихают.

Услышав тяжелые шаги, я наставляю пистолет на дверь спальни. Мышцы расслабляются, когда в комнату входит Макаио с двумя пушками в руках.

— Босс? Вы в порядке?

— Зашибись. — отстранившись от Исы, я срываю скотч с ее рта и быстро осматриваю ее на предмет ранений. Единственная кровь, которую я вижу, — это пара капель с моего плеча на ее щеке и сочащаяся рана на щиколотке. Красная полоса на моем плече без входного отверстия говорит о том, что пуля лишь задела меня.

— Люциан, — шепчет она, задыхаясь, прежде чем разрыдаться. — Мне жаль. Прости меня.

— Тсс. — Я глажу ее по волосам и целую. — Всё будет хорошо. Успокойся, Иса.

Убедившись, что серьезных ран нет, я начинаю развязывать узлы. Стон из соседней комнаты заставляет меня замереть.

— Ты его не убил? — спрашиваю я Макаио.

— Вы сказали, что не хотите новых расследований, так что я всадил ему по пуле в каждую ногу. Но если хотите, я могу его добить. — он делает шаг в сторону человека, которому только что наподдали.

— Нет. — подхватив Ису на руки, я поднимаю ее. — Он ее отец. Он заслуживает чего-то получше.

Макаио открывает входную дверь хижины, и я замираю, увидев вдалеке свет фар. Прижавшись к стене, я прячусь от яркого луча, ползущего по подъездной дорожке, и киваю Макаио. Тот захлопывает дверь.

— Тебе конец, — слабый голос Бойда прерывается тяжелым дыханием. Он сидит, истекая кровью. — Я позвонил... им. Чтобы ее забрали здесь.

Стиснув зубы так, что челюсть сводит, я опускаю Ису на пол. Мысли лихорадочно сменяют друг друга: что делать?

— Хотите, я с ними разберусь? — Макаио вытягивает пистолет из кобуры. Я качаю головой.

— Нет. Ты спровоцируешь расследование, которое мне сейчас ни к чему.

Гадкий смех отражается от стен, заставляя мои мышцы напрячься. Я впиваюсь взглядом в Бойда — этот ублюдок явно пытается наделать как можно больше шума. Я резко киваю Макаио в сторону этого шумного подонка, и глухой удар кулака заставляет того замолчать.

Пригнувшись, чтобы выглянуть в окно, я вижу, что люди еще не вышли из машины.

— В задней комнате есть окно. Уводи их обоих отсюда.

У меня еще нет четкого плана, я знаю только одно: я уйду отсюда вместе с Исой.

Чего

Иса крепко хватает меня за руку.

— Я остаюсь с тобой.

— Если они тебя найдут, ты можешь считать себя мертвой после того, что они с тобой сделают. Уходи с Макаио. — подцепив пальцем ее подбородок, я прижимаюсь своими губами к ее губам. — Быстро.

Макаио взваливает обмякшее тело Бойда на плечо, берет Ису за руку и ведет ее к задней комнате.

Дав им время скрыться, я распахиваю входную дверь. Перед домом стоят трое «Черных пиджаков» рядом с блестящим черным авто, припаркованным возле машины Бойда. В двоих я узнаю Доминика и Луиса. Не видел старейшин с тех пор, как они заходили ко мне в офис два месяца назад. Третьего я видел пару раз, но мы не знакомы. Высокий, мощный парень, который мог бы потягаться размерами с Макаио.

— Господа, — говорю я, выходя на крыльцо. — Рад снова вас видеть.

— Что ты здесь делаешь, Люциан? — спрашивает Доминик, перекатывая толстую сигару во рту и хватаясь за перила у подножия лестницы.

Я закрываю за собой дверь, чтобы заглушить любые звуки борьбы, пока Иса и Макаио выбираются через окно. Впрочем, старик со своим слуховым аппаратом всё равно вряд ли бы что-то услышал.

— Фридрих связался со мной. Попросил проверить звонок, который он получил от Бойда.

— Забавно... он просил нас проверить то же самое. Выглядит излишним.

Сохраняя невозмутимое лицо, я киваю.

— Возможно, он думал, что я доберусь до него первым.

— Доберешься? — сомнение в голосе Доминика действует на нервы.

Я мог бы выхватить пушку и рискнуть, перестреляв их всех на месте, но это оставит слишком много вопросов для Фридриха.

— Похоже, он сбежал вместе с девчонкой.

— С чего бы ему это делать, если он сам с нами связался? — голос незнакомца заставляет меня поднять взгляд. Он стоит рядом с Луисом, скрестив руки на груди.

Похоже, он еще не понял, кто я такой в этом «Коллективе», раз позволяет себе такой презрительный тон.

— У него давняя история домогательств к молодым девушкам. Возможно, она показалась ему слишком соблазнительной.

— Если ты не против, мы бы хотели взглянуть сами. — Доминик покосился на того здоровяка и коротко кивнул.

Когда этот придурок проходил мимо меня внутрь, он задел меня плечом. Мышцы обожгло диким желанием размозжить ублюдку череп прямо здесь.

Луис стоял поодаль от Доминика, молчаливый, как и всегда, и сверлил меня взглядом. В моей голове тем временем прокручивалось сразу несколько сценариев того, чем всё это кончится.

Этот качок стреляет мне в спину.

Они втроем затаскивают меня в машину.

Макаио выпрыгивает из теней, валит их всех, а мне потом приходится объяснять всё это дерьмо Фридриху.

Между нами тремя повисла неловкая тишина, пока незнакомец топал по хижине. Когда он появился снова, его глаза так и светились обвинением.

— Там внутри всё в крови.

— Да. Так и есть. Похоже, у Бойда вышла стычка с детективом, который за ним следил. Подозреваю, именно из-за него они оба и сбежали. — я кивнул в сторону неглубокой могилы, что чернела сразу за кругом света от прожектора. — Его останки найдете вон там.

Дергаными движениями оба старика развернулись. Луис, прихрамывая, подошел к указанному месту, после чего обернулся к Доминику и кивнул.

— Это всё очень мило, но тогда почему у тебя кровь на плече? — если я не прикончу этого ублюдка за спиной прямо сегодня, это будет чудом. — И раз уж на то пошло, почему его машина всё еще здесь, если он так спешил?

Я даже не потрудился повернуться к нему лицом, продолжая смотреть на Доминика.

— Его машину узнает каждый на этом острове. Учитывая его прошлые «подвиги», молодая девчонка рядом тоже привлекла бы внимание. Скорее всего, они забрали машину детектива.

— Нет. — он подошел вплотную, вторгаясь в мое личное пространство, и мои пальцы дернулись от непреодолимого желания выхватить пушку и рискнуть. — Я думаю, ты лжешь. Думаю, ты точно знаешь, где девчонка. И Бойд тоже.

— Мне как-то плевать на то, что ты там думаешь. — всё еще стоя к нему спиной, я поудобнее перехватил рукоять пистолета, заткнутого за пояс. — И я по-хорошему прошу тебя свалить, пока я не преподал тебе урок личных границ.

— Я бы посмотрел, как ты попробуешь...

— Хватит! — вынув сигару изо рта, Доминик глянул через плечо на Луиса и молча кивнул. Это могло значить что угодно, но я поставил бы на то, что это сигнал к моей смерти.

В тот момент, когда я заметил, как Луис достает пистолет из кобуры, я вцепился в свое оружие. Плечи свело от напряжения. Одним резким движением я развернулся ровно настолько, чтобы ствол смотрел прямо в ребра стоящему рядом верзиле.

Но прежде чем я успел нажать на курок, меня остановил негромкий хлопок выстрела. Пустое, ошарашенное выражение на лице здоровяка казалось слишком блеклой реакцией на дыру в черепе, отметившую путь пули. Его хватка на моем плече ослабла, а следом раздался тяжелый глухой удар — он рухнул на землю рядом со мной.

Я выдохнул и кивнул. Мышцы в груди наконец отпустило, и я перевел взгляд на двух оставшихся «Пиджаков».

— Что ж, это был интересный поворот событий.

— Честно говоря, мне глубоко насрать, зачем ты здесь и где девчонка. Считай, что мы никого из вас не видели. — Доминик прищурился, засовывая сигару обратно в зубы и затягиваясь. — Верно ведь, Луис?

— Никогда не любил этого ублюдка. — хриплый голос Луиса прозвучал настолько непривычно, что волна шока снова ударила по нервам. — Как и Бойда, если уж на то пошло.

Двое старых «Пиджаков» направились обратно к машине. Взявшись за ручку пассажирской двери, Доминик снова обернулся ко мне.

— Я пришлю чистильщика, чтобы прибрал этот бардак. И займись своим плечом, Люциан. Раны начинают гноиться, если их игнорировать.

ГЛАВА 63

Исадора

Я открываю глаза в полумраке комнаты и уставляюсь в потолок, где яркая, вычурная роспись с греческими богами в разгаре битвы отбрасывает отблески над головой. Оторвав голову от подушки, я хмурюсь, не узнавая обстановку, и осматриваюсь, пока не замечаю в углу темный силуэт — кто-то сидит там и смотрит на меня. Я часто моргаю, пытаясь продраться сквозь туман изнурения в голове.

— Где я?

— В моей спальне. — неподражаемый голос Люциана

Когда я пытаюсь приподняться, руки встречают сопротивление. Я вытягиваю шею и вижу черные кожаные манжеты на своих запястьях.

От паники перехватывает дыхание, и я начинаю дергаться.

— Ты все время пыталась вырвать капельницу. Моя кровать — единственная, что оборудована фиксаторами.

Не знаю, почему сама мысль об этом меня так бесит, но я смотрю на него с нескрываемым презрением.

— Для твоих рабынь?

— Для тебя. Я приказал установить их для тебя в те выходные, когда просил тебя остаться.

— Чтобы держать меня в плену?

— Эта мысль промелькнула у меня в голове. — в его ответе нет ни тени юмора. Он подается вперед, опираясь локтями на бедра. — Если не считать лодыжки, как ты себя чувствуешь?

Этот вопрос заставляет меня горько усмехнуться. Как я себя чувствую? Зная, что мой отец — убийца, прикончивший мою мать? Тот, кто, скорее всего, всерьез намеревался убить и меня.

— Это трудно осознать.

— Согласен. Ты могла погибнуть. Одна шальная пуля — и всё.

Мои мысли быстро трезвеют от его серьезного тона, и тяжесть ситуации снова давит на меня.

— Как ты меня нашел?

— Браслет. Я отдал его детективу.

— Мне не следовало его снимать. — тупая боль пульсирует и в лодыжке, и в голове. Я поворачиваюсь на бок и вижу на тумбочке стоит стакан воды. — Это мне?

— Да. Там лежит таблетка, если понадобится. Но она тебя вырубит.

— Ты не мог бы меня расстегнуть? В пальцах уже покалывает.

Он смотрит на меня, словно колеблясь, и его слова о том, чтобы держать меня в плену, снова всплывают в памяти. Промедлив еще минуту, он поднимается с кресла, пересекает комнату и останавливается у кровати, проводя пальцем по моему виску.

— Я думал, что потеряю тебя. Это такая степень безумия, которую я больше никогда не хочу испытывать.

Еще мгновение он смотрит на меня, а затем расстегивает ремни на моих запястьях.

Я несколько секунд растираю раздраженную кожу, проводя пальцами по следам от оков, а затем тянусь к стакану. Холодная жидкость обволакивает сухую гортань и почти шипит, когда я глотаю.

— Он мой отец, — говорю я, глядя в стакан. — Он мертв?

— Нет. Я настоял на том, чтобы он остался в живых. Но обещаю, он больше никогда тебя не тронет.

Две недели назад я бы требовала объяснений: почему? Как? Я бы расспрашивала о группе, которая платит за пытки других. Но побывав во власти психопата, я поняла: есть вопросы, на которые не нужны ответы.

— Мне было так страшно. — поставив стакан на колени, я замечаю повязку на предплечье, где, должно быть, стояла капельница. — В тот момент, когда он притормозил рядом со мной на машине, я поняла: что-то не так.

— Конечно, поняла.

— Что?

— Большинство хищников обладают такими природными инстинктами. Так мы выживаем.

— Мы? О чем ты говоришь?

— Скажи мне кое-что, Иса... — Люциан медленно обходит кровать, ведя пальцем по одеялу, и останавливается напротив меня. Возможно, это лунный свет заставляет его глаза мерцать, как пламя, пока он смотрит на меня, обхватив пальцами изножье кровати. — Та ночь на вечеринке, когда те парни напали на тебя. Что было потом?

Холодок на затылке служит предупреждением, хотя я не уверена, о чем именно.

— Почему ты спрашиваешь меня об этом?

— Потому что я хочу услышать это из твоих уст.

Я рассказывала ему об этом несколько недель назад. Неужели он уже забыл?

— Я... я забрала подругу и отвезла ее домой.

— А дальше?

— Мы вызвали полицию.

На его лице появляется тень улыбки, полной недоверия. Улыбки, которая говорит о том, что он знает больше, чем я рассказала.

— Ты проскочила слишком далеко вперед. Вернись немного назад. Что случилось сразу после того, как ты отвезла Келси домой?

Паника расцветает в груди, пока я смотрю на него. Воспоминания той ночи выползают из своих герметичных ящиков, из крошечных отсеков, которые я выстроила в своей голове.

— Зачем?

— Рассказывай.

— Я... не... помню. — но я помню. В затянувшейся паузе образы в моей голове будто проецируются на стену за его спиной, прокручиваясь как кинопленка. — Я вернулась на вечеринку. Одна. И нашла Эйдена, Брэди и всех их друзей в домике у бассейна. Они пили и курили. Я чуть не задохнулась от облака марихуаны в воздухе.

— Зачем ты вернулась? — его голос кажется далеким, напоминая о днях, проведенных в кресле терапевта, когда тот копался в моих мыслях в поисках ответов. Причин, которые заставили бы меня сделать то, что я сделала.

— Я была в ярости. Я хотела высказать им всё в лицо.

— Неверно. Что ты сделала, когда нашла их в домике?

Что ты сделала?

Что ты сделала?

Слова тети Мидж эхом отдаются в голове.

— Я сказала Брэди, что... что хочу его. Только его. И он выставил остальных.

— И?

Что-то в моей голове умоляет не отвечать, но я всё равно это делаю, словно подчиняясь неведомой силе.

— Я сняла рубашку, чтобы показать, что я серьезно. И он снял штаны.

Люциан наклоняет голову и потирает челюсть.

— Ты хотела трахнуться с ним?

— Нет. — мои мысли всё еще запутаны в этом сне, вернее, кошмаре, вращающемся в голове. — Вид его тела вызывал у меня отвращение.

— Так что же произошло?

— Я опустилась перед ним на колени, будто собиралась взять его в рот. Он закрыл глаза. А я вытащила нож из заднего кармана. Я ударила его ножом. Снова и снова, я кромсала его пах. — я зажмуриваюсь, чтобы стереть это из памяти, но всё здесь, в моей голове. Крики. Ярость. — Я видела только кровь.

— В ту ночь Брэди пытался изнасиловать не Келси. Тебя.

Я всё еще сижу с закрытыми глазами и качаю головой, но правда в его словах слишком сильна для месяцев отрицания, служившего мне щитом. Потому что если бы — если бы — я хоть кончиком пальца коснулась этих опасных вод, неизвестно, какой урон я бы нанесла себе потом. В выпускном классе я хотела Брэди больше всего на свете, и

— Именно показания Келси спасли тебя от тюрьмы, так ведь?

— Да. — я наконец открываю глаза, шумно выдыхая. — Она видела всё, кроме самой резни ножом.

— Расскажи мне про дядю Джорджа. Помнишь, как у него оказалось перерезано горло?

Опустив взгляд, я качаю головой.

— У меня был провал в памяти.

— Он выжил. Чудом, учитывая глубину пореза. Но его жена нашла нож в твоих руках.

Слезы дрожат перед глазами, размывая темно-серые простыни. «Не дергайся». Я слышу его хриплый голос у себя в ухе, чувствую запах пива, когда он срывал с меня белье. Кряхтение и стоны, от которых меня тошнило, пока он пытался прорвать мою плеву, слишком тесную для его размеров. Жжение. Боль. Вид его складного ножа на тумбочке рядом с деревянной лошадкой, которую он вырезал для меня. Ножа, который он всегда носил с собой и чистил им ногти.

— Он пытался причинить мне боль.

— Все они пытались. А если бы у тебя в руках был нож на днях, когда Бойд остановился рядом с тобой?

— Я бы порезала его.

Люциан обходит кровать и садится рядом со мной.

— Всю жизнь тебя высмеивали и считали монстром. — он проводит рукой по моей щеке и мягко приподнимает мой подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. — А ты всего лишь защищала себя.

— Я не хотела никому причинять боль.

— Но мы делаем то, что должны.

— Я пыталась забыть. Я отчаянно пыталась всё это забыть, но... оно всегда там, Люциан. Всегда там. Прокручивается в голове снова и снова.

— Так будет всегда. Поверь, я знаю.

— Ты убил Амелию?

Отвернувшись, он вздыхает, и на мгновение его взгляд становится задумчивым.

— Да. За время нашего брака я убивал ее понемногу каждый день, когда не дарил ей любви. Но я не мог ей лгать. Даже в самом конце.

— Ты вообще способен любить? — это вопрос, который мне не следовало задавать, ведь мы сразу определили, что между нами. Услышать «нет» сейчас было бы равносильно удару в сердце, так что, возможно, с моей стороны это чистый мазохизм.

— Когда я понял, что Бойд забрал тебя, и увидел тебя привязанной к той кровати... беспомощной, напуганной... в голове была только одна мысль. Что любой, кто посмеет тебя коснуться, умрет долгой, медленной и мучительной смертью от моих рук. Мне было плевать, кто это или что. — его ладонь легла на мое горло, большой палец скользнул по линии челюсти и подбородку, демонстрируя право собственности. — Я бы душу дьяволу отдал за тебя. Если это, мать его, не любовь, то я не знаю, что это такое.

— Моя тетя говорит, что любовь — это когда ты пытаешься представить мир без человека и не можешь.

— Я чувствовал это лишь однажды. Когда мой сын умер у меня на руках. Я хотел последовать за ним, куда бы он ни отправился, потому что не мог вынести мира, в котором его больше нет. И с тех пор я почувствовал это лишь еще один раз.

— Когда? — осмеливаюсь спросить я.

— В тот день, когда ты сказала, что хочешь уйти. Уйти из этого дома. Из моей жизни.

— Тогда я тебя боялась. Теперь — нет.

Всё еще прижимая ладонь к моей шее, он наклоняется и накрывает мои губы поцелуем. Боже, как же мне не хватало этого чувства, его запаха, его вкуса на языке и в моей голове. Он будто оплел каждое нервное окончание в моем теле.

— Я хочу, чтобы ты осталась со мной, — говорит он мне в самые губы. — Ты ни в чем не будешь нуждаться, Иса. И я обещаю тебе: никто и никогда больше не причинит тебе боли.

— А что будет, когда я тебе наскучу? Когда азарт от запретного плода исчезнет?

— Невозможно. Тебе не может наскучить то, что необходимо для жизни. — его губы снова впиваются в мои, и он сжимает ладонь на моей шее ровно настолько, чтобы у меня перехватило дыхание.

Упершись рукой в его грудь, я прерываю поцелуй.

— Я хочу, чтобы ты отпустил Джулию. Соблюдай условия контракта, позволь ее дочери закончить учебу, но саму ее — отпусти.

— Сделаю. — его голос звучит так же решительно, как и выражение лица.

— И я хочу, чтобы ты ушел из «Schadenfreude».

— Если бы я мог, я бы сделал это сегодня же. Но уход поставит нас обоих под удар. Так уж вышло, что я посвящен в вещи, которые гарантируют, что я никогда не смогу просто так хлопнуть дверью.

Я убираю руку с его груди и отворачиваюсь.

— Значит, ты по-прежнему готов заключать сделки и трахать других женщин?

— Нет. Я больше не участвую в ритуалах. Только редкие встречи.

— А что будет, когда они решат, что этого недостаточно?

— Тогда мы доверимся нашим инстинктам, ты и я. — он проводит рукой по моим волосам и приподнимает мой подбородок. — Никто больше не причинит тебе боли. Даже я. Я этого не позволю. Ты голодна? — спрашивает он, нежно целуя меня в лоб.

— Умираю с голоду.

— Я принесу тебе поесть. Никуда не уходи.

— Здесь? В твоей спальне?

— Предпочла бы ковылять обратно в свою комнату?

— Не особо. Я просто... забудь.

— Вот и славно. Жди здесь.

После его ухода дверь щелкает. Я переворачиваюсь на кровати, вдыхая его запах, оставшийся на подушках. Тепло и безопасность этого места, а может, остаточное действие лекарств, погружают меня в зыбкий сон.

— Иса, проснись.

Услышав женский голос, я оборачиваюсь и вижу на стене тень, движущуюся гибким силуэтом. Она бросается ко мне, и пока я вжимаюсь в изголовье, в свете окна проступает лицо Лауры. Ее длинные серебристые волосы мягко лежат на плечах, а красные ободки глаз только подчеркивают глубокие черные провалы расширенных зрачков, поглотивших голубизну.

Ни трости.

Ни инвалидного кресла.

Никакой неуверенности в движениях.

— Что это такое? — я оглядываюсь, но Люциан еще не вернулся. — Я сплю?

Морщинистые

— Я не нашла тебя в твоей постели, дорогая. Догадалась, что ты будешь здесь.

— В моей постели? Вы... Вам что-то нужно?

— Нет. — Ее взгляд смягчается, она наклоняет голову. — Мне просто нравится смотреть, как ты спишь. Я наблюдаю за тобой уже несколько недель. Как ты вздрагиваешь от кошмаров. Как сжимаешь нож под подушкой. Как шепчешь имя моего сына.

В комнате воцаряется хрупкая тишина, кажется, температура упала градусов на десять. Холодок снова пробегает по затылку, спускаясь вдоль позвоночника.

— Почему вы не...

— Не хромаю? — она чешет лицо, на мгновение теряя нить мысли, а затем переводит взгляд на мою лодыжку. — О, боже. Ты поранилась.

— Да. Мэр Бойд. Он выстрелил в меня.

Она ахает и кладет руку на мою лодыжку поверх одеяла, от чего у меня зубы сводит. То, как она ее изучает, заставляет меня подтянуть колени, и она снова смотрит на меня.

Стараясь не выдавать себя, я кошусь на дверь, ловя полоску света под ней, и жду, когда там появится тень Люциана.

— С вами всё в порядке?

— Полагаю, смотря у кого спросить. — закинув голову, она делает глубокий вдох. — Как странно, здесь совсем не пахнет сексом. Ты лежишь на его кровати в такой позе... он точно не мог устоять. — без своей обычной хромоты она почти подплывает ближе ко мне, и эта близость заставляет мои мышцы дрожать. — Такой узнаваемый аромат. Густой, дурманящий. Я отлично помню запах секса. Когда ты замужем за главным кобелем на острове, становишься кем-то вроде ищейки. Он трахал всё, на ком была юбка. И тебя бы со временем трахнул.

Я качаю головой, и она резко прижимает ладонь к моему лицу, лишая возможности пошевелиться.

— Он бы тебя трахнул. О да. Хотела бы ты этого или нет. Он трахнул Амелию всего через пару часов после Люциана. Как по-твоему она забеременела?

О боже. Спина каменеет, шок спиралью закручивается в позвоночнике.

— Рорк был сыном Гриффина?

Она убирает руку.

— Сначала я так не думала. Тест на отцовство показал, что отец — Люциан. Изначально мы просто проверяли, не от ее ли это собственного отца ребенок, раз уж у Бойда всегда была тяга к совсем молоденьким. Но позже я узнала, что генетика отца и сына во многом схожа. И только когда я потребовала расширенный тест, я узнала правду о Рорке. Этот ребенок в одну ночь превратился из прекрасного внука в пасынка.

Блеск в ее глазах меркнет, сменяясь чем-то темным, и в животе поселяется чувство ужаса.

— Вы убили его? Вы дали ему те таблетки?

Безумная улыбка не исчезает с ее лица.

— Знаешь, она ведь снова была беременна. Учитывая, что Люциан к бедной девочке даже не прикасался, как думаешь, кто мог быть отцом на этот раз?

— Вы его убили? — повторяю я, отчаянно желая знать правду.

— Она перестала пить таблетки. Не хотела навредить ребенку в утробе. — её взгляд становится отсутствующим, будто она заново переживает тот момент. — Нет ничего более коварного и решительного, чем оскорбленная женщина.

— Ответьте на вопрос.

— Я не могла вынести этого унижения. И бедный Люциан... верил, что Рорк его единственный сын. Это было уже слишком. В ту ночь я прокралась в комнату Рорка. Видит бог, этот ребенок всего боялся. Он и близко не подходил к кукле на тумбочке Амелии. — легкое касание ее пальцев к моей руке вызывает у меня стаю мурашек. — Я скормила ему таблетки. Я смотрела, как он задыхается. Его лицо стало бледным, как свежевыпавший снег. Когда Люциан вошел, я спряталась в шкафу мальчика. И через десять минут моему унижению пришел конец.

Звон разбитой посуды заставляет меня вскинуть голову к дверному проему. Там стоит Люциан, его руки сжаты в кулаки.

— Что ты наделала?

— То, что должна была. Ты думаешь, я не знала, куда твой отец вкачивал деньги? Что он так отчаянно пытался от меня скрыть?

— Ты убила моего сына.

— Твоего брата. Он не был твоим, Люциан.

— Он был моим гребаным сыном! Единственным, кого я когда-либо любил!

— Он бы разрушил твою жизнь. Она разрушала твою жизнь, и из-за него ты едва не погиб в ту ночь.

Сдвинув брови, он делает шаг в комнату.

— Я все эти годы пытался тебя простить. За то, что вынудила меня жениться. За то, что упекла в этот дерьмовый институт. — оскалившись, он подходит ближе. — Что ты сделала?

— В тот институт тебя поместил отец. Не я. Он слишком верил этому врачу. Они оба клялись, что со временем ты забудешь ту женщину.

Женщину? Амелию?

Кажется, до него начинает доходить. Он поднимает взгляд на Лауру, и его глаза темнеют от осознания предательства.

— Соланж?

Имя той женщины, которое Люциан произнес, когда у него были галлюцинации. Когда я спросила о ней, он ответил, что она не настоящая. Сказал, что это «другой недуг».

— От звука ее имени меня до сих пор тошнит. — Лаура морщится, будто ее и впрямь сейчас вывернет. — Я с самого начала знала, что от нее одни проблемы. То, как она крутилась перед тобой и твоим отцом.

— Она была настоящей. — в его голосе сквозит неуверенность, будто он сам не верит в ответ.

— Конечно, она была настоящей. Удивительно, как ты вообще повелся на всё это промывание мозгов.

Прищурившись, он смотрит на нее, его разум, кажется, теряется в невидимых образах.

— Ты... ты никогда не признавала ее существования.

— С чего бы мне признавать эту женщину? Она была для меня никем.

Он хмурится еще сильнее, опуская взгляд, словно в памяти всплывают новые фрагменты.

— Прислуга... они всегда как-то странно на меня смотрели.

Лаура фыркает и закатывает глаза.

— Еще бы. Вы вдвоем выглядели нелепо. Всем было очевидно, что она помешана на тебе, Люциан. Как она гладила тебя, как тискала. Она рук от тебя не могла убрать.

Он трет голову рукой, снова и снова, будто хочет стереть саму память вместе с волосами.

— Она исчезала на несколько дней. На целые дни.

Расправив плечи, Лаура прочищает горло.

— Я узнала о клетке, которую твой отец держал в своих покоях. Спрятанная в какой-то секретной комнатке. Он запирался там с ней на несколько дней подряд, трахая ее

Странное онемение охватывает меня, и я даже представить не могу, что сейчас чувствует Люциан после этого откровения. Подумать только — его столько лет заставляли верить, что этой женщины не существовало. И ради чего?

— Ты... ты пыталась убедить меня, что она плод воображения. — обхватив голову руками, Люциан мечется в изножье кровати, пока я пытаюсь собрать воедино все эти «как» и «почему». — Ты хоть представляешь, что они со мной там делали? Какими методами заставляли меня забыть! — его рев сотрясает стены, я вздрагиваю от ярости в его голосе. Судя по ледяному отвращению на его лице, это действительно были пытки. — Сколько дряни в меня вкачали!

— Всё это была блестящая идея твоего отца. Он решил: раз уж ты годами страдал от галлюцинаций с Джудом, одним призраком больше, одним меньше. — она вздыхает и рассеянно теребит ниточку на моей рубашке. Я отстраняюсь, присматривая путь к бегству с другой стороны кровати. — В любом случае, я бы ни за что не позволила тебе сбежать с этой грязной растлительницей.

У меня перехватывает дыхание, я снова смотрю на него.

— Люциан? — он упоминал лишь, что она его «учила», но никогда — что это было насилие.

Он бросает на меня лишь короткий взгляд, не считая нужным оспаривать ее слова.

— Ей было двадцать пять. Вдвое меньше, чем моему отцу, когда он ее трахал. И я, по крайней мере, был согласен. По крайней мере, она не угрожала мне в случае отказа. — его лицо снова каменеет, когда он переводит взгляд на Лауру. — Ты убила ее, верно?

— Насколько унизительным, по-твоему, было знать, что и мой муж, и мой сын трахают эту грязную девку? Конечно, я ее убила. И если бы я не остановила твоего отца, он бы и тебя трахнул! — она указывает дрожащим пальцем на меня. — Он так отчаянно хотел внука, чтобы принести его в жертву, что готов был сделать его сам.

— Что значит «остановила его»? — выдавливает он сквозь стиснутые зубы. Напряженные плечи и ходящие желваки — верный знак, что он в секунде от срыва.

Мрачный смешок Лауры звучит совершенно неуместно, заставляя меня гадать, не сошла ли она окончательно с ума.

— Сердечный приступ? Сердце твоего отца было здоровым, как у быка, пока я не подсыпала кое-что в его стакан. Скажи мне, разве жизнь не стала лучше после его смерти? Скажи, что ты не почувствовал свободы в ту минуту, когда Рорк перестал быть твоей обузой.

Осторожно, чтобы не привлечь ее внимания, я отползаю к другому краю кровати.

— Ты заставила меня поверить, что я сумасшедший. — Люциан обходит кровать медленными, осторожными шагами, приближаясь к ней, как к зверю, который может сорваться с места. — Ты позволила им накачивать меня наркотиками и бросила меня там.

— Мать делает то, что должна. Скажи мне, разве тебе не стало лучше без нее? — как только я собираюсь соскочить с кровати, холодное стальное острие ножа прижимается к моему горлу. — Или без этой девки, раз уж на то пошло.

Я тяжело дышу носом, пытаясь унять бешеный пульс.

Такого жаждущего крови выражения лица я у Люциана еще не видела. Даже когда Бойд в нас стрелял.

— Убери нож. Сейчас же.

— Я вижу это в твоих глазах, Люциан. Тот же взгляд, что был, когда ты сох по той французской шлюхе. Одержимость. Ты одержим, а мы знаем, что бывает, когда ты чем-то одержим.

— Клянусь богом, я сам тебя убью, если ты оставишь на ней хоть царапину.

— Доктор Фойгт говорил, что одержимость тебе вредна. Он сказал, важно устранять источники твоей одержимости. Она — этот источник.

— Мама, я предупреждаю. — Люциан обходит край кровати. Лезвие ножа уже прорезает тонкий слой кожи на моем горле, я боюсь даже сглотнуть.

Эта женщина безумна, одно неверное движение — и я истеку кровью.

— Ты когда-нибудь задумывался, настоящая ли она вообще? — она гладит меня по голове, крепко держа нож для быстрого удара. — Знаешь, есть только один способ проверить.

Задержав дыхание, я резко отбиваю ее руку, и нож с лязгом падает на пол. Я перекатываюсь в сторону, пока она наклоняется, чтобы схватить его. Резкий рывок за волосы — и перед глазами вспыхивают зигзаги света.

Люциан бросается к ней, и она меня отпускает.

— Я позабочусь о том, чтобы ты провела остаток жизни в клетке, — рычит он.

Уворачиваясь от ее руки с ножом, он прижимает ее к кровати. Я карабкаюсь на другую сторону, чтобы не попасть под раздачу.

— Я скорее сдохну, чем позволю запереть себя как животное! — кричит Лаура откуда-то сзади.

Следом раздается сдавленный хрип.

Я слышу звук падения тела на пол.

Когда я оборачиваюсь, Люциан стоит как вкопанный, подняв ладони. Лицо у него мертвенно-бледное от шока.

И на его коже — кровь.

ГЛАВА 64

Люциан

Ослепительный свет отражается от стен коридора, пока я иду к комнате в самом конце. Из динамиков доносится приглушенная классическая музыка; поправив запонки, я останавливаюсь перед дверью. Я открываю ее и вижу свою мать, пристегнутую к кровати — ее руки и ноги стянуты ремнями. Она поворачивает голову, и ее лицо смягчается при виде меня.

— Люциан! О, я так рада, что ты пришел, дорогой. Я готова ехать домой.

Я не произношу ни слова, просто смотрю на нее сверху вниз. Рана на горле, там, где она полоснула себя лезвием, затянулась, превратившись в уродливый шрам. Темные круги под глазами говорят о хронической бессоннице, а спутанные, неопрятные волосы довершают образ человека, которому самое место в смирительной рубашке.

Услышав шаги за спиной, я оборачиваюсь: в комнату входит Фридрих в белом халате, засунув руки в карманы. Он встает рядом и кладет ладонь мне на плечо.

— Не волнуйся, мы о ней позаботимся.

Глаза матери каменеют от ужаса, брови страдальчески изламываются.

— Нет. Нет, пожалуйста. Я хочу домой.

Слегка сжав мое плечо на прощание, Фридрих выходит из палаты, снова оставляя меня наедине с матерью.

— Ты пыталась покончить с собой. — мой голос звучит так же ровно и безжизненно, как и мое сердце. — Почему?

Она отводит взгляд, на мгновение задумавшись.

— То, как ты на меня посмотрел... Я

— И как оно, мама? Смерть лучше?

Раскрыв рот, она обводит взглядом практически пустую белую палату, ее губа дрожит.

— Это и есть смерть? Чистилище?

— Тебе виднее.

Слезы наворачиваются на ее глаза, и она разражается рыданиями.

— Прости меня. За то, что я с тобой сделала. Ты должен меня простить. Должен! Я же твоя мать.

Эти слезы, надлом в голосе, ее хрупкий вид — будто она может сломаться в любой момент — всё это не трогает меня. Не тогда, когда перед моими глазами стоит спящее лицо моего сына и его посиневшие губы... смерть, которую она ему подарила. Правда в том, что если бы она сама не перерезала себе горло, я вполне мог бы сделать это за нее.

— Я никогда не прощу тебя за то, что ты у меня украла.

— Но мне уже лучше. Я больше не злюсь. Люциан, пожалуйста, забери меня домой.

— Теперь это твой дом. — во мне не осталось ни капли сострадания к этой женщине. То, что она смогла так легко оборвать невинную жизнь без тени раскаяния, доказывает: чтобы быть монстром, не обязательно иметь уродливые шрамы на лице. — Не волнуйся. Доктор Фойгт сказал, что он о тебе позаботится.

Расширив глаза, она тяжело дышит, дергаясь в своих путах.

— Что ты им сказал? Что ты им о со мне наплел, Люциан?!

— А как ты думаешь, мама? Что ты — убийца детей.

***

Я сижу напротив Фридриха и наблюдаю, как он делает пометки в моей медицинской карте.

Поправив очки, он поднимает взгляд, держа ручку наготове.

— Годами мы вели за вами пристальное наблюдение. Вы не проявляете интереса и не желаете участвовать в сессиях. Насколько нам известно, в вашем прошлом нет фактов жестокого обращения, а горничная, которую вы наняли для удовлетворения сексуальных потребностей, не сообщала ни о девиациях, ни о необычных просьбах.

— Возможно, ген садизма передается лишь через определенное количество поколений.

— Или, возможно, вас еще не довели до предела. Будьте осторожнее с тем, над чем решаете иронизировать.

— Прошу прощения. — я подыгрываю ему только ради Исы, не более того.

Он приподнимает очки и читает из папки перед собой.

— Судя по записям, вы заказали убийство Франко Скарпинато, но не проводили эту сессию лично. Вместо этого вы поручили своему телохранителю пытать его от вашего имени.

— Я хотел, чтобы наказание привел в исполнение лучший в своем деле.

Моя апатия, должно быть, окончательно его допекла, потому что он откидывается в кресле и вздыхает. В его глазах — вечное оценивающее выражение.

— Вы боитесь стать похожим на своего отца.

— Уверен, я не одинок в этой мысли.

— Разумеется. Но ваши страхи вызывают опасения в контексте нашего исследования. Если вы не будете честны, то в итоге можете стать угрозой для самого себя и окружающих. Мы существуем для того, чтобы предоставить вам среду для реализации этих садистских наклонностей. Без бремени общества или морали.

Да отправьте меня уже в ад, и дело с концом. Будь я сейчас в офисе, я бы уже допивал вторую порцию виски. Этот парень не отвяжется, пока я вынужден быть частью этого балагана. Так уж устроены эти ученые. Они будут избивать дохлую лошадь, пока она не превратится в кровавое месиво, лишь бы доказать свои теории.

— Признаюсь, иногда у меня возникают порывы.

Подавшись вперед, он откладывает папку и переплетает пальцы. На его лице отражается такой азарт, какой бывает у священника, которому монахиня предложила бесплатный минет.

— Какого рода порывы? Сексуальные, как у вашего отца? Или нет?

— Несексуальные.

— И как вы справляетесь с этими порывами?

— Иногда я режу себя. Но чаще я просто... стараюсь думать о чем-то другом.

— Вы были бы открыты для участия в сессии? Ничего слишком серьезного. У нас есть пожилой джентльмен, который заходит время от времени. Нам кажется, у него вырабатывается склонность к определенным видам насилия. Взамен мы ежемесячно оплачиваем его аренду.

Этим признанием я, вероятно, только что подписал отказ от своих человеческих прав в пользу статуса подопытной свинки.

— Насколько «несерьезно»?

— Несколько порезов. Ничего глубокого.

Нанесение порезов самому себе всегда было для меня способом поймать кайф, чем-то вроде задержки дыхания под водой, но Фридрих вечно стремится превратить это в нечто злонамеренное и извращенное. Я не кончаю от вида чужой крови. По крайней мере, когда речь о невинных людях.

— Я подумаю над этим.

— Превосходно. Тогда мы продолжим наблюдение. Пока что.

Снова открыв мою папку, он делает пару записей, подчеркивая слово, от которого я внутренне стону: «наблюдение».

— Должен отдать вам должное. Учитывая всё, через что вы прошли, и историю садизма в вашей семье, вы демонстрируете колоссальное самообладание. — скрестив руки на груди, он качает головой. — Как?

— Иногда это дается с трудом, но я стараюсь занимать себя делами.

— Есть ли какие-то сексуальные фантазии, которые можно счесть более жестокими?

Мои мысли возвращаются в прошлую ночь, когда я был глубоко внутри Исы. Единственная жестокость во мне рождалась лишь от мысли о том, что я сделаю, если кто-то хоть пальцем ее тронет — я зашел так далеко, что в деталях представил, как отрубаю этот самый палец.

— Совсем нет.

Он захлопывает папку и кладет карту на стол.

— Жаль, что с мистером Бойдом всё так обернулось. Предложить свою дочь для исследования, а потом просто исчезнуть с девчонкой, не сказав ни слова. Нелогично. Ни звонков, ни контактов. Прошли месяцы.

— Жаль. Возможно, он передумал насчет программы.

— Возможно. Очевидно, его интересы никогда не совпадали с нашими.

— Полагаю, что так. Может, когда-нибудь мы еще о нем услышим.

***

Двери лифта открываются в темный коридор катакомб, освещенный лишь редкими прожекторами вдоль стен. С бокалом в руке я неспешно иду к комнате справа и вставляю ключ в замок. Насвистывая мелодию песни, которую написал когда-то давно — той самой, что Иса играет для меня, когда пытается соблазнить, — я щелкаю выключателем.

Тихие всхлипы отражаются от стен, пока я иду к клетке у дальней стены. Внутри,

— Ты снова их ковырял.

— П-п-прости. — его тело бьется в лихорадке при моем приближении. Я опускаюсь на корточки рядом с клеткой, наклоняю голову и замечаю насекомых, ползающих по его последней еде.

— Не голоден?

Опустив взгляд, он отворачивается и качает стонет, качая головой.

— Жаль. — со вздохом я поднимаюсь и снимаю один из длинных металлических штырей, висящих на стене в ряду других инструментов. Когда я беру с верстака горелку и зажигаю ее, чтобы раскалить кончик прута, его всхлипы становятся громче. Он забивается в противоположный угол клетки.

— Давненько, когда мы только начинали эти наши сеансы, ты назвал меня садистским ублюдком. Помнишь? — в ярком пламени я проворачиваю штырь, пока его конец не начинает светиться оранжевым.

— Прости. Я... я не хотел.

— Нет-нет. Это заставило меня задуматься. На самом деле, я размышлял над твоими словами с того самого дня. Скажи мне, Патрик. Ты знаешь разницу между садистом и психопатом?

Он мотает головой, скребя босыми ногами по цементу и пытаясь вжаться в стену еще сильнее.

— Я тоже сначала не знал. Но за последние недели, кажется, наконец-то понял. Разница очень проста: эмпатия. — я кладу горелку на стол и гашу пламя. С раскаленным докрасна прутом в руке я возвращаюсь к клетке и снова приседаю рядом. — Я не думал, что во мне есть то, что позволит лично убить человека. Мой отец описывал это так легко, и я всю жизнь был уверен, что этот ублюдок — психопат. Но вот в чем штука. Дело не в сочувствии к жертве. В данном случае, это сочувствие к твоей жертве, Патрик. Мне достаточно представить Ису, привязанную к той грязной гребаной кровати. Твои руки на ней. Твое дыхание в ее лицо. И внезапно во мне просыпается целая куча всяких чувств. Глубоких таких чувств. Злоба. Ярость.

От его дрожи клетка начинает дребезжать о каменную стену.

— Так что вот как мы поступим. На этот раз я дам тебе выбор. Мы можем продолжать это столько, сколько ты пожелаешь, или я могу вогнать этот штырь прямо тебе в глотку и смотреть, как ты ловишь воздух ртом в последний раз. — я со звоном ударяю концом прута по прутьям клетки, улыбаясь тому, как он дергается. — Твой выбор, Патрик.

Проходит несколько минут, прежде чем он наконец поднимает на меня взгляд. И когда это случается, решение, написанное на его лице, заставляет мое сердце ликовать.

ЭПИЛОГ

Исадора

Четыре месяца спустя...

Повязки на глазах — это самое невыносимое, когда ты во власти Люциана Блэкторна. Никогда не знаешь, что тебя ждет.

Кого я обманываю? Я и без повязки этого никогда не знаю.

Кожаное сиденье, согретое подогревом, кажется блаженством — за последние недели температура резко упала. Мотор (судя по звуку, это «Бугатти») урчит на скорости, которую я даже не берусь рассчитать. Оно и к лучшему, учитывая, что за рулем Люциан.

Желудок сжимается от ускорения, вжимающего мое тело в кресло.

— Но зачем повязка? Я бы хотела хотя бы увидеть смерть в лицо, прежде чем она меня настигнет. — я вцепляюсь в край сиденья, отчаянно нуждаясь в опоре.

Его смешок — звук, который мне никогда не надоест. Темный, порочный, он будто напрямую связан с мышцами моих бедер, заставляя меня то и дело их скрещивать.

— Обещаю, оно того стоит.

— Смерть?

Он снова смеется, поглаживая мое бедро.

— Повязка.

— Ну, если ты так говоришь.

Десять минут спустя я уже едва сдерживаюсь. Виски чешутся от шелковой ткани, завязанной достаточно туго, чтобы я не могла подсмотреть.

К счастью, машина замирает. Его рука выскальзывает из моей. Дверь хлопает. Через секунду в салон врывается поток осеннего воздуха, и, почувствовав теплую хватку на локте, я выбираюсь наружу. Мягкий толчок заставляет меня осторожно шагнуть вперед: одну руку я выставила перед собой, а вторая остается в плену его пальцев.

Мы останавливаемся, и он вкладывает мне что-то в ладонь. Холодное, металлическое, с зазубринами по краю. Я догадываюсь:

— Ключ?

Повязка соскальзывает, и я моргаю, пока плывущие перед глазами пятна не складываются в четкую картинку. Я смотрю на вывеску над головой.

«Vellichor».

Я снова перевожу взгляд на ключ, а затем на Люциана, стоящего рядом.

— Что это?

— Твое.

Холодное покалывание пробегает под кожей. От замешательства на миг кружится голова, я качаюсь, но он подхватывает меня за талию. Я открываю рот, но горло перехватывает, слова застревают в груди.

Шок. Ледяной, онемеляющий шок, когда не можешь вымолвить ни звука.

— На днях я закончил оформление документов с Реей. — его объяснения только добавляют сумбура, кружась в голове, как алфавитный ураган.

— С Реей?

— В тот день, когда я сопровождал тебя по делам. Ты вышла к машине, а я сказал ей: если она когда-нибудь решит продавать магазин, я хочу быть первым в очереди.

— То есть ты... ты... купил это? Для меня? — я тяжело сглатываю, чувствуя первые уколы слез. Начинается дрожь, я шумно выдыхаю. Сейчас я проснусь. Всё это — сон. Люциан, Лаура, поместье Блэкторнов. Всё.

Не просыпайся. Пожалуйста, не просыпайся!

— Если не хочешь управлять сама, мы наймем персонал. Всё, что тебе нуж...

Прежде чем я успеваю осознать, что делаю, я прыгаю на него, обвивая руками его шею, и он ловит меня. Слезы закипают в глазах, я борюсь с ними — какого черта я плачу, если я счастлива?

Он опускает меня на тротуар и накрывает мои губы поцелуем.

— Это место дарило тебе покой, когда все отвернулись от тебя. Я бы заплатил вдвое больше. Ради тебя.

Пелена в глазах рассеивается, и я вижу его лицо сквозь катящиеся по щекам слезы.

— Не верится, что ты это сделал. Спасибо.

Он стирает влагу большим пальцем и склоняет голову, вглядываясь в меня, словно ища хоть тень сомнения.

— Я так понимаю, это «да»? Тебе интересно?

Смеясь, я киваю.

— Определенно. — я приподнимаюсь на цыпочки и снова целую его.

— Ну, тогда ты собираешься стоять здесь на холоде и целовать меня весь день, или всё-таки откроешь дверь своего книжного магазина?

Мой магазин. Мой. От этой мысли в груди расцветает восторг.

— Рея

— Так мне почти ничего не остается делать.

— Тебе нужно читать книги. Много книг. В конце концов, хороший продавец должен знать свой товар от и до.

У меня вырывается смешок. Самый настоящий хихикающий смех. Я никогда не хихикаю, но этот мужчина довел меня до такого состояния, что я не могу сдержаться.

— Люциан, ты купил мне книжный только для того, чтобы мне было где почитать? Ты же знаешь, я могу делать это где угодно?

— Я подсматривал за тобой в ванне, так что да, знаю. Но в данном случае — нет. Я купил его, чтобы у тебя был выбор. И чтобы позлить городское управление. — он подцепляет мой подбородок пальцем, заставляя посмотреть ему в глаза. — Это тебя ни к чему не обязывает, Иса. Ты можешь уйти в любой момент.

— Даже если бы я захотела, а я не хочу, ты бы наверняка вшил мне чип слежения, пока я спала.

— Ты что, его почувствовала? — его суровое лицо озаряется улыбкой, и он снова целует меня. — Иди. Ожидание меня убивает.

Я, наверное, похожа на клоуна с этой приклеенной улыбкой. Я поворачиваюсь и иду к входной двери. Ключ в форме скелета входит в замок, и над головой звякает колокольчик, когда я толкаю дверь.

Теплое, знакомое чувство окутывает меня, я вдыхаю запах старой бумаги. Мой магазин. Мой собственный. Это кажется нереальным.

Проходя мимо полок, я провожу пальцами по корешкам и замираю на середине ряда, увидев за стеклом экземпляр «Дракулы».

— Я доплатил за него отдельно. Он не для продажи. Он твой.

— Почему ты это сделал для меня? — Я оборачиваюсь к нему, часто моргая, чтобы сдержать новый приступ слез.

Небрежно засунув руки в карманы, он осматривается и пожав плечами, говорит:

— Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Я сейчас просто захлебываюсь от счастья, и не могу избавиться от чувства, что в любую минуту ковер выдернут у меня из-под ног. В моем мире счастье мимолетно — это лишь короткий пик после долгой полосы падений. В моем мире, когда тебе начинает везти, нужно пригибаться, потому что за углом уже ждет очередной удар.

Всё это кажется слишком нереальным для той боли, что я пережила.

— А как же ты? Ты счастлив? — спрашиваю я.

— Больше, чем когда-либо. Полагаю, это доказывает, что мы не такие фаталисты, какими хотим казаться.

— В каком смысле?

— Когда ты чувствуешь себя мертвым внутри, ты неизбежно тянешься к вещам, которые заставляют тебя чувствовать себя живым. Боль. Адреналин. Наркотики. Так рождаются пороки. Так ты стала моей одержимостью. Ты — то, что дает мне дышать. Как глоток воздуха после того, как ты почти утонул.

Приложив ладонь к его щеке, я провожу подушечкой пальца по его страшным шрамам — сейчас я их почти не замечаю.

— Кажется, я люблю тебя, Люциан Блэкторн. И тебе не обязательно отвечать мне тем же. — я не могу быть уверена, ведь я никогда никого не любила, и ни один мужчина никогда не говорил мне этих слов.

— Всё, что я когда-либо любил, по-настоящему любил, у меня отнимали. — он сурово сводит брови и заправляет прядь моих волос мне за ухо. — И это пугает меня до усрачки, когда дело касается тебя. — даже когда он был холодным и отстраненным, я чувствовала его заботу. Я знаю, что между нами что-то есть, как те тени на стенах поместья. Мне не нужно это видеть или слышать, чтобы ощущать повсюду. Ему не обязательно говорить это вслух.

Я тянусь к нему за поцелуем. Оглядев магазин, я вздыхаю:

— Теперь я деловая женщина. Знаешь, что это значит?

— Что ты будешь носить юбки чаще, чем обычно?

— Это значит, что тебе придется познакомиться с моей безжалостной стороной.

— Иса, это книги. А не слияние корпораций на миллионы долларов.

— Ты просто не знаешь книжных маньяков так, как я. Они очень серьезно относятся к своим активам.

Наклонившись в сторону, я проверяю табличку «Закрыто» на двери и отхожу назад, снимая свое длинное зимнее пальто.

Золотистые глаза следят за каждым моим движением, он пока не приближается.

Я роняю пальто на пол и отступаю глубже между книжных рядов, подальше от витрин.

Он делает шаг ко мне, с любопытством склонив голову.

— Это что такое?

— Корабли ведь принято крестить? Вот и книжные магазины тоже. Наверное.

Сбросив свой черный плащ на пол рядом с моим, он говорит:

— Я почти уверен, что крестят и то, и другое, но ты еще не доросла до бутылки шампанского.

— Очень жаль. — я продолжаю пятиться к стене из книг, пока не оказываюсь вне зоны видимости случайных прохожих. — Я слышала, это к неудаче, если не «окрестить». Вроде того как перейти дорогу Блэкторну.

Кривая ухмылка трогает уголок его губ, когда он подходит вплотную, прижимая меня к полкам.

— Тогда, полагаю, ты попала.

— Полагаю, что да.

Просунув пальцы под край моего свитера, он срывает его через голову. Его глаза горят восторгом, когда он проводит руками по кружевному бюстгальтеру — тому самому, который он мне купил. Облизнув губы, он стягивает ткань вниз, освобождая сосок, и жадно приникает к его твердому кончику. Он закидывает мою ногу себе на бедро, прощупывая шов юбки, и его глаза закатываются, как только пальцы касаются влажного белья.

— Черт возьми. Ты делаешь это нарочно.

— Если тебя это разочаровывает, я готова с этого дня носить бабушкины панталоны с ежедневками.

— Никаких панталон. И никаких ежедневок. Мне нравятся твои мокрые трусики. — уткнувшись лицом мне в шею, он ищет губами мою плоть, лижет, кусает и целует. Лихорадочно и нетерпеливо он оставляет горячий влажный след на коже — от ключиц и выше, пока пальцы впиваются в мое бедро. Ни один мужчина не заставлял мое дыхание прерываться, а мышцы дрожать от одного поцелуя так, как Люциан. Это реакция всего тела.

Он подхватывает меня и усаживает на гладкую деревянную поверхность читального стола — того самого, за которым я когда-то сидела, зачитываясь любовными романами и мечтая однажды

— Ты сегодня какой-то дерзкий, — шепчу я, прежде чем его зубы впиваются в мое горло, вырывая стон из моих уст.

— Я еще никогда не трахал тебя в книжном. — лязг его ремня служит единственным предупреждением, и вот он уже освобождается от одежды и, раздвинув мои ноги, прижимается к самому входу.

— И это тебя заводит?

— Меня заводит в тебе всё. — В его взгляде вспыхивает пламя, когда он толкает бедра вперед, и я плавлюсь под ним. Его ладонь ложится на мое горло, он слегка сжимает его, пока его жадные губы пожирают воздух между нами. Накал этого поцелуя сильнее, чем когда-либо, будто между нами внезапно что-то изменилось. Он не просто целует меня. Он заявляет на меня права. Завладевает мной. И каждый толчок его бедер подтверждает это, пока я добровольно сдаюсь ему.

Из-за хватки на горле и его рта на моем я не могу дышать. Грудь рвется за воздухом, мышцы напрягаются и дрожат, подталкивая меня к разрядке.

Каждый его удар грубый и решительный, а рычание в мои губы только подчеркивает неистовство его движений. С каждым мощным толчком его мышцы напрягаются — он берет меня как зверь. Первобытная мужественность исходит от каждой поры его тела, и когда он ускоряется, я осознаю, насколько я маленькая и хрупкая под ним.

Как легко он мог бы сломать меня, если бы захотел.

Воздуха в легких не хватает, голова идет кругом от его неумолимого движения к финалу. Будто чувствуя мое желание провалиться в забытье, он отпускает мое горло, и его глаза превращаются в омуты жидкого пламени, выжигающего меня изнутри.

Покрытая испариной, я закидываю голову, издавая долгий, мучительный стон. Он приникает к моей груди, сосет и лижет чувствительную плоть, прежде чем сжать ее в ладони.

— Ты такая чертовски вкусная, Иса. — его голос сорван, он обхватывает мою поясницу, держа одну руку на горле, и продолжает свой натиск. Сильные руки вцепляются в мои бедра, притягивая еще ближе, будто он недостаточно глубоко.

Но я чувствую его так глубоко внутри. Повсюду. На моей коже. Под сомкнутыми веками. На губах.

Люциан.

Мои стоны сотрясают грудную клетку, вспышка света бьет по глазам, и на последнем, карающем толчке его ругательства эхом отскакивают от стен. Покалывание прошивает кожу, согревая кровь, пока он содрогается во мне. Прижавшись друг к другу, мы дышим. Медленнее. Еще медленнее. Пока каждая мышца не становится мягкой и бесполезной, а сердца не начинают биться в унисон.

— Отныне я хочу, чтобы ты была в моей постели. Рядом со мной. — резкий хрип в его голосе напоминает о недавней грубости. Он сжимает в кулаке мои волосы и целует в шею.

— Это звучит как чертовски серьезный сюжетный поворот, — говорю я, так же задыхаясь.

— И?

— Ты уверен? Я имею в виду... спать в твоей постели... для тебя это огромный шаг.

— С тех пор как я встретил тебя, я совершил кучу безумств. Одним больше, одним меньше.

Я пытаюсь в шутку оттолкнуть его, но его массивное тело не двигается, напротив — он прижимается еще теснее.

Всё еще удерживая мои волосы, он заставляет меня поднять голову, ловя мой взгляд. Несмотря на недавнюю шутку, выражение его лица абсолютно серьезно.

— Не буду лгать, Иса. Мои причины абсолютно эгоистичны. Я не позволю никому другому касаться тебя.

— Что заставило тебя передумать?

— Ты. — с выражением, полным досады, он проводит большим пальцем от моего виска к губам. — Быть со мной — это риск. Я обещаю защищать тебя, насколько смогу, но этот риск никуда не денется.

Его слова напоминают мне то, что говорила мама, когда я была маленькой — пожалуй, это был единственный дельный совет от нее.

—Любовь и опасность — залог чертовски хорошей жизни. Так говорила моя мама.

— Она была права.

— Права. Так что я рискну и останусь с тобой.

— Хороший ответ. — крепче обхватив мою спину, он поднимает меня на руки для очередного поцелуя. — Будь я проклят за эти слова, но я люблю тебя, Иса.

Мое сердце трепещет, глаза щиплет от слез, и я крепче обнимаю его за шею.

— Ты точно проклят.

Моя мать первая сказала мне, что сказок со счастливым концом не бывает. Это потому, что она всю жизнь ждала прекрасного рыцаря, который спасет ее от жизни, из которой она так отчаянно пыталась бежать.

Я же отправилась на поиски злодея и нашла его — одинокого, страдающего, живущего в замке из костей. Темную версию маминого рыцаря, чьи доспехи были в вмятинах и трещинах, а руки — в крови. Сломленного человека, от которого пахло солью и пороком, и который забрал меня эгоистично, без извинений. Он — то самое проклятие, о котором она меня предупреждала. Дьявол Костяной Соли, Безумный Сын, в которого я влюбилась безвозвратно.

Этот город может считать нас извращением, будущей трагедией — мне плевать. Вместе мы — безумие. А в безумии есть музыка, и в любви есть безумие.

Неважно, что о нас думает мир.

Потому что мы — композиторы и дирижеры собственной судьбы, и мы пишем ноты прекрасной темной мелодии, которую не слышит больше никто.

БЛАГОДАРНОСТИ

Эта книга была бы невозможна без любви и поддержки этих замечательных людей:

Моего мужа и детей, которые продолжают мириться со мной (другими словами, пока ещё не отправили меня на принудительное лечение), несмотря на то, что я провожу немало часов в день, зависая со своими воображаемыми друзьями. Я люблю вас. И мои друзья тоже передают, что любят.

Моей семье, которая поддерживает меня без осуждения и всегда прикрывает мою спину.

Моему давнему редактору и подруге, Джули Белфилд, которой, к сожалению, ни разу не довелось прочитать одну из моих историй без желания выцарапать себе глаза. Более того, она, вероятно, сейчас морщится от всех неправильно расставленных запятых в этом абзаце. Спасибо тебе за смелость браться за самый первый черновик, каким бы катастрофическим он ни был. Твоя поддержка и вклад в каждую книгу значили для меня больше, чем ты когда-либо узнаешь.

Книге нужна запоминающаяся обложка, и эта просто поразила меня! Огромное спасибо Ханг Ле за то, что она вновь оставила меня без слов своим безумным талантом.

Огромная благодарность Мортену Мунте за его потрясающую фотографию и

Как я уже упоминала, мои рукописи обычно представляют собой катаклизм мыслей, выброшенных на страницу в попытке как можно быстрее выгнать их из головы. Поэтому я должна поблагодарить моих бесстрашных бета-читателей за то, что они осмелились взяться за ранние черновики. Лана, Терри, Дайан и Келли, спасибо, что без колебаний нырнули в это, чтобы сделать книгу лучше.

Если кажется, что у меня всё под контролем, то только потому, что у меня есть потрясающий ассистент (крёстная фея), который держит меня в тонусе. Спасибо тебе, Диана, за всё, что ты делаешь.

Мои Vigilante Vixens, которые заставляют меня улыбаться и дают мне маленький уголок интернета, где я могу отпустить всё и быть собой. Люблю и обнимаю вас всех!

Блогерам, которые рискнули дать шанс моим книгам и делятся этой любовью с другими — я вас вижу и благодарю.

И наконец, моим читателям, без которых ничего из этого не было бы возможным. Пока вы продолжаете читать, я буду продолжать писать. Ваша поддержка значит для меня всё.