Выбери меня! или Двойное счастье после развода

Пролог Чешуйчатый изменник

Выбери меня! или Двойное счастье после развода

Пролог Чешуйчатый изменник

- Скверный характер? - рявкнула я, глядя на полуголого мужа.

Мой супруг, драконьей милостью лорд Казель ар Риверн, в этот исторический момент был без штанов, без достоинства и, если уж говорить откровенно, без единого шанса выпутаться красиво. Он стоял возле нашей супружеской постели босой, взъерошенный, с тем туповатым величием, какое иногда принимают мужчины, внезапно застигнутые в процессе морального разложения. Вид у него был такой, словно он еще не до конца понял, что именно произошло, но уже подозревал, что слава, признание и нежные женские слезы в программу вечера не входят.

- Это у меня скверный характер? Да я тебя придушу, шлюх ты чешуйчатый!

Я шагнула вперед.

Казель икнул.

Потом, дрожащей рукой шаря по кровати в поисках неизвестно чего, он нашел парик. И, что особенно восхищало, вместо того чтобы сделать из этой находки хоть какой-то разумный вывод, напялил его себе на голову.

На секунду в спальне повисла та особая тишина, в которой вселенная сама отходит на шаг, чтобы лучше рассмотреть происходящее.

Парик был каштановый. С локонами. Парадно-выходной.. И теперь мой муж, высокий светловолосый дракон, стоял передо мной практически голым, но в парике, придававшим ему вид провинциальной актрисы, спившейся на ролях обманутых королев.

Я уставилась на него.

Он уставился на меня.

Из кровати донесся пронзительный визг.

- Не троньте его!

Любовница, до этого лежавшая рядом, вцепившись в одеяло так, словно оно было последней цитаделью человеческой цивилизации, резко села. Наружу из складок торчали только огромные испуганные глаза и копна золотистых волос, уложенных с тем преступным тщанием, которое всегда отличает женщин, "совершенно случайно" оказавшихся в чужой постели. Это была Миранда. Мими. Конечно, Мими. Как же иначе. У подобных созданий никогда не бывает имен, которыми можно рубить дрова или подписывать имущественные акты. Только Мими, Лили, Сюзи, Нини и прочие звуки, подходящие скорее комнатным собачкам, чем стихийному бедствию на ножках.

Она моргала так часто и трагично, что по спальне действительно гулял сквозняк.

- Он не виноват! - взвыла она.

Я медленно повернула к ней голову.

- Разумеется. Он же, видимо, шел мимо. Споткнулся. Потерял штаны. Упал тебе в объятия. А парик, надо полагать, пытался спасти вас обоих.

Казель снял парик.

Потом зачем-то снова надел.

Я не знаю, что именно происходило в его прекрасной драконьей голове в ту минуту. Возможно, мыслительный процесс у мужчин вообще устроен иначе. Возможно, вид разъяренной жены стирает последние следы разума. Возможно, все ресурсы мозга были брошены на поддержание вертикального положения и трагического профиля. Но факт оставался фактом. Мужчина, который еще вчера рассуждал о древней чести рода, сейчас стоял передо мной без нижнего белья, в вычурном парике и с выражением лица "давай обсудим это как взрослые", будто у взрослых повсеместно заведено ловить мужей на любовницах под собственным балдахином.

- Мирта, - начал он тем тоном, которым обычно сообщают о стихийных бедствиях, росте налогов и собственной непричастности ко всему перечисленному. - Я могу все объяснить.

- Очень на это надеюсь. Особенно парик.

За окном занималось утро. Свет лился в спальню такой свежий и ясный, словно сам мир специально явился посмотреть на унижение драконьего лорда в лучшей декорации. Шелковые простыни были скомканы. На прикроватном столике стояли два бокала – между прочим, из свадебного сервиза. На полу валялось платье Миранды, настолько воздушное и прозрачное, что его можно было использовать как символ ее моральных принципов. В камине догорали угли. На ковре лежала моя вчерашняя заколка. Вся сцена выглядела как иллюстрация к дешевой балладе "Измена в драконовых тонах", если бы автор баллады ненавидел людей и имел безупречное чувство юмора.

Я, к слову, тоже была в отличной форме. Не в той жанровой, где брошенная жена непременно бледна, прекрасна, хрупка и дрожит, прижимая ладонь к сердцу. Это, видимо, очень удобно для читателей и совершенно бесполезно в реальной жизни. Нет, я стояла босиком, в наспех наброшенном халате, с растрепанной косой и каминной кочергой в руке, которую прихватила по дороге сюда из чистого вдохновения. Вид у меня был не нежный, а такой, с каким обычно берут крепости, ломают фамильную спесь и выбивают дурь из поколения самоуверенных аристократов.

Казель, видимо, это понял.

- Успокойся, - сказал он.

Глава 1 Успокойся

Успокойся. Ах. Какое сладкое слово.

Нет, правда. Мужчины всегда выбирают именно его в тот момент, когда женщина застает их за чем-то настолько омерзительным, что любой здравомыслящий человек уже прикидывает, как быстро добежать до границы. "Успокойся". Как будто я буря, а он бедный рыбацкий домик. Как будто не он лежал с любовницей в моей постели, а я, дура такая, преувеличивала из-за мелочей.

- Успокоиться? - переспросила с таким ласковым изумлением, что даже Мими перестала трепетать ресницами. - Казель, радость моя, ты притащил в супружескую спальню эту кружевную катастрофу, разлегся на моих простынях, пил из моего бокала и теперь предлагаешь мне успокоиться? Я сейчас так успокоюсь, что тебе в родовой летописи отдельную страницу посвятят. С пометкой "подавился кочергой при загадочных обстоятельствах".

- Мирта! - ахнула Мими.

Я перевела на нее взгляд. Она была прехорошенькая. Увы. Такие всегда прехорошенькие. Нежные плечики, огромные глаза, маленький рот, волосы, сияющие как свежевымытая ложь. На таких смотришь и сразу понимаешь, почему мужчины теряют голову. Потому что голова у них, как правило, и так держится на честном слове.

- Что? - спросила я. - Ты рассчитывала, что я войду, тихо охну, прижму платочек к губам и удалюсь умирать в розарий? Простите, жанр перепутали. Розарий у нас только для роз. И пары ядовитых тетушек.

Казель наконец стянул с головы парик и швырнул его на кровать. Это было единственное разумное действие за все утро, но и его он испортил, наступив при этом на край одеяла и едва не рухнув лицом в ковер.

Я посмотрела на потолок. Если боги и существуют, в ту секунду они, наверное, рыдали от счастья.

- Все не так, как ты думаешь, - сказал он.

Я снова посмотрела на него. Светловолосый. Высокий. Красивый. Дракон. Мой муж. Стоит полуголый рядом с любовницей. В моей спальне. На моей кровати. Без штанов, но с неистребимой тягой к высоким

- Думаю, - медленно произнесла я, - что ты голый, а на нашей кровати лежит чужая девушка. И, должна признать, эта мысль на редкость исчерпывающая.

Мими всхлипнула.

- Мы любим друг друга.

Вот за что я всегда буду благодарна любовницам, так это за способность делать даже самый мерзкий скандал еще смешнее. Пока мужья мнутся, лгут, строят из себя трагических героев и пытаются усидеть между похотью и репутацией, любовницы обязательно выдают что-нибудь безупречно глупое. Что-нибудь такое, после чего хочется уже не убивать, а налить себе валерьянки и поаплодировать.

- Конечно, - сказала я. - И потому решили начать эту прекрасную историю с супружеской постели. Очень символично. Любовь ведь всегда расцветает там, где ей совершенно нечего делать.

Казель стиснул зубы. Мими снова попыталась спрятаться в одеяле. Кочерга в моей руке приятно оттягивала кисть и напоминала о том, что справедливость иногда должна быть тяжелой, холодной и из хорошего металла.

Я сделала еще шаг вперед.

- Мирта, не устраивай сцен, - выдохнул Казель.

Я даже остановилась. Потому что вот это было уже оскорбительно. Не измена. Не ложь. Не голый дракон в чужом парике. Нет. Сцена. Сцена, видите ли.

Как будто виновата я, а не его светлость, который решил, что между честью рода и юбкой Миранды нет принципиального противоречия. Как будто это я вломилась в спальню с любовницей, дурно воспитанным восторгом и отсутствием штанов.

Я улыбнулась. Очень медленно. Очень ясно. И, судя по тому, как побелел Казель, эта улыбка понравилась ему даже меньше кочерги.

- Сцену? - переспросила его. - О, милый, если бы я решила устроить сцену, тебе бы уже подавали свидетелей, врача и плотника. Пока что это только вступление.

Я отбросила кочергу на кресло. Она звякнула о резное дерево с тем довольным звуком, который издают вещи, успевшие поучаствовать в большом семейном разговоре. Потом шагнула к кровати, подняла парик двумя пальцами и встряхнула его перед носом мужа.

- Итак. Последний шанс. Ты сейчас быстро, внятно и желательно без поэзии рассказываешь мне, что за балаган здесь устроил. А потом я решаю, ограничусь ли разводом, ссылкой кого-нибудь в Кривые Пни или сразу перейду к удушению.

Казель сглотнул.

Мими пискнула.

А я вдруг поняла, что не чувствую ни желания плакать, ни слабости, ни даже того благородного внутреннего надлома, который так любят лепить к обманутым женам в романах. Знаете, это когда героиня непременно должна пошатнуться, сжать занавеску и осознать, что весь ее мир рухнул. Мой мир не рухнул. Мой мир, оказывается, просто давно нуждался в генеральной уборке. И вот теперь стоял передо мной, настоятельно требуя начать с самого очевидного мусора.

Что ж. Уборку я всегда проводила тщательно.

Глава 2 Шлеп

Я выпрямилась, сжимая в руке парик так, будто это был не жалкий клок чужих локонов, а знамя моей внезапно начавшейся личной войны.

Казель смотрел на меня с осторожностью человека, который только что понял, что ошибся не в любовнице, а в оценке собственной жены. Это, надо сказать, мужская классика. Сначала они годами принимают твое терпение за слабость, твое молчание за покорность, а умение не устраивать публичных истерик за полное отсутствие темперамента. А потом наступает утро, когда ты стоишь посреди спальни, держишь в руке парик, а они вдруг с ужасом осознают, что вообще-то ты не тихая. Ты просто долго была занята.

- Мирта, - начал он с тем фальшивым спокойствием, каким обычно разговаривают с лошадью, уже взбесившейся, но еще не успевшей выбить копытом полконюшни. - Я понимаю, что ты расстроена...

- Расстроена?

Я шагнула к нему. Он инстинктивно отшатнулся.

Ах, как приятно. Есть на свете музыка, шум дождя, звон бокалов, шелест шелка. А есть это маленькое, бесценное движение мужчины назад, когда он наконец понимает, что сейчас ему действительно прилетит.

- Казель, - сказала я сладко, - когда женщина расстроена, она плачет, пишет подруге письмо на шести страницах и перестает есть десерт. Когда же ты стоишь перед ней в белье, это уже не расстройство. Это начало воспитательного процесса.

И прежде чем мой дорогой супруг успел опять изобразить оскорбленное достоинство, я подняла руку с париком и размахнулась.

Шлеп.

Парик звонко припечатался к его левой щеке.

Казель застыл.

Мими взвизгнула.

Я размахнулась еще раз.

Шлеп.

На этот раз по правой.

О, это было великолепно. Возмутительно. Недостойно леди. Абсолютно не по правилам хорошего тона. То есть ровно то, чего я жаждала последние несколько лет брака.

- Это тебе, - сказала, хлестнув его снова, - за мою постель.

Шлеп.

- Это за мою спальню.

Шлеп.

- Это за то, что ты посмел сказать "успокойся".

Шлеп.

Казель закрывался руками, пятился, моргал и выглядел так, будто сама судьба в лице разъяренной законной супруги внезапно решила объяснить ему значение слова "последствия". Удивительно, как быстро с мужчины слетает аристократическая невозмутимость, если лупить его по щекам чужими локонами.

- Мирта, прекрати сейчас же! - рявкнул он.

- Еще чего.

Шлеп.

Парик оказался неожиданно удобным орудием возмездия. Легкий, звонкий, унизительный. В нем было что-то особенно правильное. Не меч, не кочерга, не подсвечник. Нет. Именно парик. Чужой. Каштановый. Душистый. Идеальное оружие для мужчины, решившего, будто измена это вопрос личного счастья, а не приглашение к семейному мордобою.

Мими наконец выпуталась из одеяла. Зря. Потому что стоило ей вскочить на ноги и попытаться с достоинством, которого у нее отродясь не было, броситься к Казелю на помощь, как достоинство немедленно закончилось. Одеяло сползло. Под ним обнаружилась вся ее нежная, розовая, тщательно ухоженная натура, совершенно не предназначенная для утренней пробежки в условиях боевых действий.

Она ахнула. Я прищурилась.

- А ты куда, конфетка?

Мими пискнула и рванула к двери. Я метнулась следом. Парик свистнул в воздухе и с сочным шлепком опустился ей на голую задницу.

Господи, какое это было чувство. Если на свете есть справедливость, она должна звучать именно так.

- Ай!

- Это за мой бокал!

Шлеп.

- Это за мои простыни!

Шлеп.

- А это за твое "мы любим друг друга"!

Мими с визгом понеслась по комнате, прикрываясь руками, локтями и остатками самоуважения. Вид у нее был такой, словно розовый пудинг внезапно ожил и в панике пытается спастись от женщины, что слезла с долгой диеты. Она металась между креслом, ширмой и туалетным столиком, а я, вдохновленная, решительная и к тому моменту уже прекрасно понимающая,

- Мирта! - завопил Казель.

- Не мешай! - рявкнула в ответ. - У меня воспитательная работа!

Мими налетела на стул, едва не рухнула, взвизгнула так, что, кажется, в соседнем крыле перекрестились портреты предков, и, наконец, нашла дверь.

Я успела еще раз.

Шлеп.

- На память! И вот еше, - я швырнула ей вслед россыпь разноцветных сгустков магического пламени. Те разъяренными шмелями понеслись за бесстыжей девицей.

Та завизжала и пушечным ядром влетела в закрытую дверь. Распахнутая ею створка с грохотом ударилась о стену.

Мими вылетела в коридор совершенно голая, сверкая белыми ягодицами, золотыми волосами и тем неподдельным ужасом, который только украшает некоторых женщин. Из-за поворота донесся дружный вдох слуг. Затем чей-то вопль. Затем топот.

Представляю эту дивную картину. Горничные с подносами. Лакей с бельем. Старшая камеристка, едва не уронившая чайник. И посреди всего этого несется по галерее голая любовница драконьего лорда, шлепая босыми пятками по мрамору и пытаясь прикрыть сразу все места, которые природа так неосмотрительно выдала ей без расписки о тщательной эксплуатации.

Я прислонилась к косяку и с наслаждением крикнула ей вслед:

- Беги быстрее, не то догоню, бесстыжая ты моль в кружевах!

В ответ донесся только новый визг и грохот опрокинутой вазы.

Глава 3 Ааааай

Я медленно обернулась. Казель стоял у кровати. Злой. Красный. Униженный. И, что приятно, уже не такой уверенный в неприкосновенности собственной чешуйчатой персоны.

- Ты с ума сошла, - прошипел он.

- Нет, - ответила, отбрасывая парик на пол. - Я прозрела. Это разные состояния. Второе обычно наступает позже и куда веселее.

У драконов, даже у таких избалованных светловолосых паразитов, как мой муж, была одна неприятная особенность. В моменты сильных эмоций у них начинала прорываться магия. Вот и сейчас воздух вокруг Казеля задрожал. На пальцах заплясали золотистые искры. В глазах вспыхнуло то самое опасное свечение, которым он обычно впечатлял послов, молодых офицеров и женщин поскучнее.

Меня это никогда особенно не впечатляло.

- Не вынуждай меня, Мирта, - процедил супруг.

Я медленно подняла брови.

- О, а ты что сделаешь? Спалишь меня на месте? Очень достойно. Изменил, опозорился, получил по морде париком, а потом сжег жену. Просто образец семейных ценностей.

Он вскинул руку.

Плохо. Я терпеть не могу, когда в меня тычут руками. Особенно мужчины. Особенно мужья. Особенно мужья без штанов.

В ладони у меня вспыхнул огонь - почти сам собой. Горячий, злой, тугой, как давно копившаяся ярость, которой наконец разрешили обрести форму. Ну да. С магией у меня тоже все было в порядке. Просто, в отличие от некоторых, я не устраивала из этого уличные представления.

Первый огненный сгусток сорвался с моих пальцев раньше, чем Казель успел открыть рот.

Он врезался ему прямо в плечо.

- Ай!

Второй я запустила в грудь.

Третий чуть ниже.

Казель отпрыгнул, зашипел, завертелся, пытаясь одновременно сохранить гордость, укрыться от огня и не показать, насколько ему, собственно, больно. Что в условиях отсутствия нижнего белья и полного морального краха было задачей почти невыполнимой.

- Мирта, ты... ты...

- Да, я, - согласилась и метнула четвертый сгусток.

Тот пролетел в волоске от его уха и врезался в резную стойку кровати. Занавеска вспыхнула.

Казель выругался.

Я выругалась еще лучше.

Он метнулся в сторону.

Я двинулась на него.

Это была уже не семейная сцена. Это был балет возмездия. Плохо поставленный, очень дорогой по последствиям и бесконечно приятный для исполнителя главной партии.

Пятый сгусток попал ему в бедро. Шестой в бок. Седьмой, честно говоря, я метила в самодовольство, но промахнулась и подпалила подушку.

В спальне запахло гарью, духами Мими и торжеством. Казель, поняв наконец, что дворянское достоинство штука прекрасная, но сгореть за него целиком все же обидно, метнулся к окну.

- Ты ненормальная! - крикнул дракон, распахивая створки.

- Это мне говорит мужчина, который приташил любовницу домой!

Он оглянулся на меня с той смесью ужаса и оскорбления, которую я надеялась помнить до старости. Потом, видимо, решив, что из двух бедствий разъяренная жена страшнее высоты, перевалился через подоконник и сиганул вниз.

Последовала короткая пауза.

Шлеп.

Треск.

И затем снизу, из сада, донеслось длинное, выразительное:

- Аааааай!

Я подошла к окну. Под ним буйно колыхались мои любимые колючие розы. Те самые, которые самолично велела высадить прошлой осенью, потому что считала, что красота должна уметь защищаться. В центре куста, среди веток, листьев и шипов, барахтался мой супруг. Босой. Голый. Поцарапанный. Светловолосый. Униженный почти до святости.

На моем лице медленно расплылась широкая улыбка. О, не сказать, чтобы жажда мести покинула меня полностью. Нет. Для полного внутреннего умиротворения еще очень пригодились его банковские книги, фамильная печать и возможность лично наблюдать, как Мими пытается отличить зимний погреб от бельевой комнаты. Но все же, надо признать, утро заметно улучшилось.

Хотя бы частично. Хотя бы для начала. Хотя бы до такой степени, чтобы мир снова обрел краски, а воздух вкус. Я облокотилась на подоконник и ласково крикнула вниз:

- Казель, дорогой, осторожнее. Розы нынче особенно колючие. Чувствуют скверный характер.

Снизу донесся такой набор слов, что старые садовые статуи, вероятно, покраснели и пошли трещинами от стыда.

Я закрыла окно. В спальне дымилась подушка. На полу валялся парик. Простыни были безнадежно испорчены. Из коридора все еще доносились далекие визги Мими и восхищенный хохот слуг. День начинался просто превосходно.

Я расправила плечи, поправила халат и вдруг поняла, что теперь у меня есть выбор. Либо упасть в кресло и начать рыдать, как полагается всякой порядочной жене, чью жизнь только что разнесло взрывом супружеской мерзости. Либо пойти умыться, одеться и довести этот скандал до логического совершенства.

Я, разумеется, выбрала второе. Потому что слезы, в отличие от хорошей мести, никогда еще не делали утро по-настоящему продуктивным.

Глава 4 Что здесь случилось?

Я дернула шнурок вызова с таким чувством, будто не прислугу звала, а объявляла новую эпоху. Колокольчик где-то в глубинах дома отозвался мелодично, почти радостно. Видимо, даже он понимал, что сегодня не просто утро. Сегодня вершилась история. В самых лучших семейных традициях, то есть через измену, крики, беготню голых любовниц и дракона в розах.

В комнату первой влетела Лисса, моя

Лисса вдохнула. Потом еще раз.

- Миледи, - выдохнула она благоговейно. - А что здесь случилось?

Я посмотрела на нее. Есть вопросы, которые человек задает не ради ответа, а чтобы получить право пересказывать его как можно дольше и с подробностями. Этот был именно таким.

- Семейная жизнь, Лисса, - сказала я. - В своей естественной среде.

Снизу снова донеслось приглушенное:

- Ай! Да снимите меня отсюда, идиоты!

Лисса моргнула, перевела взгляд на окно, потом на дымящуюся подушку, потом снова на меня. Ее глаза расширялись все больше. Еще немного, и она смогла бы видеть будущее.

- Это... его светлость?

- Частично. Не считая тех кусков его наглой неверной плоти, что сейчас, вероятно, осталось на шипах.

Лисса закрыла рот обеими руками. Не от ужаса. Чтобы не расхохотаться мне в лицо и не потерять место. Я ценила самообладание.

Следом в спальню ворвались еще двое лакеев с кувшином воды, старшая камеристка госпожа Этель, бледная от возбуждения, и дворецкий Морвин, который выглядел человеком, давно принявшим мысль, что служба у аристократов закончится либо ударом, либо позором, но до сих пор не решившим, что из этого предпочтительнее.

Все они замерли, увидев то же, что и Лисса. Картину морального краха, слегка тронутую гарью.

- Потушите подушку, - велела я. - Откройте второе окно. И уберите это. - Указала на парик.

Морвин посмотрел на него как на вещественное доказательство конца света.

- Куда убрать, миледи?

Я чуть подумала.

- Для начала подальше от его светлости. А там, если повезет, можно будет отдать на благотворительность. Хотя нет, пожалуй, это слишком жестоко по отношению к бедным.

Лисса издала звук, подозрительно похожий на хрюк. Этель, напротив, прижала ладонь к груди.

- Боже правый...

- Не преувеличивайте, - сказала я. - Боже правый тут, скорее всего, отвернулся еще на моменте, когда Миранда полезла в мою постель.

На имени Миранды все вздрогнули с той сладкой, почти профессиональной жадностью, с какой люди узнают главную сплетню сезона из первых рук. Ах вот оно что. Не "какая-то женщина". Не "досадное недоразумение". Миранда. Мими. Та самая блестящая кукла с ресницами, на которые, если привязать ленточки, можно запускать воздушных змеев.

- Она... - начала Лисса, едва дыша. - Она правда выбежала... так?

- Совершенно так, - ответила я. – Как мать родила. В первозданном виде, так сказать. Слегка мною подпорченным. И, смею заметить, с поразительной скоростью. Раньше я не подозревала в ней столь решительного отношения к физической активности.

Морвин кашлянул. Один из лакеев отвернулся к стене и затрясся плечами. Подушку наконец залили водой, и та издала последний жалобный вздох. Запах паленого пуха пополз по спальне, смешиваясь с духами Мими. Получалось нечто среднее между пожаром и дешевым романом.

Снаружи, в саду, происходила активная спасательная операция. Кто-то искал лестницу. Кто-то утверждал, что лестница не нужна, потому что его светлость уже почти сам вылез. Кто-то, судя по звуку, высказывал очень здравую мысль, что сперва надо бы надеть на его светлость штаны, а потом уже заниматься достоинством рода.

Я подошла к зеркалу. Из отражения на меня смотрела женщина с растрепанной косой, горящими глазами и таким выражением лица, будто только что лично подписала мирный договор после удачной небольшой войны. Щеки слегка порозовели. На губах цвела улыбка. О да. Живая. Очень живая. И, что особенно приятно, совершенно не сломленная.

У жанра, в котором муж изменяет жене, а потом торжественно выгоняет ее в глушь, есть одна непростительная слабость. Он слишком любит делать из женщины страдание. Нежное. Молчащее. Благородное. Обязательно с одной слезой на реснице и полным отсутствием желания кого-нибудь пришибить подсвечником. Как будто предательство способно породить только хрупкость, а не ярость. Как будто любовь, закончившись подлостью, обязана превратиться в печаль, а не в ясное и очень деятельное желание устроить виновным небольшую, но качественную катастрофу.

Какая досадная мужская фантазия.

- Лисса, - сказала я, снимая подпаленный халат и бросая его на кресло. - Подготовь темно-синее утреннее платье.

Она моргнула.

- С высоким воротом или с открытым?

Я задумалась. С одной стороны, высокий ворот отлично подходил для образа женщины, которой предстоит семейный разговор. С другой стороны, открытый лучше подчеркивал шею, а ничто так не раздражает неверных мужей, как жена, которая после измены выглядит не убитой, а особенно хорошенькой.

- С открытым, - решила я. - И жемчуг.

Этель ахнула.

- Жемчуг, миледи?

- Разумеется. Если уж мой брак окончательно превратился в балаган, я хотя бы буду самой нарядной его частью.

Глава 5 Ты должна извиниться

Лисса кинулась к гардеробу. Морвин все еще держал парик двумя пальцами, как ядовитую морскую тварь.

- Может быть, вызвать лекаря? - осторожно спросил он. - Для его светлости.

- Обязательно, - ответила я. - Пусть осмотрит царапины, уязвленную гордость и полное отсутствие мозговой деятельности. Хотя последнее, боюсь, неизлечимо.

Снизу грянул новый вопль. Затем чей-то деловитый голос сообщил, что кусты придется подрезать. Я невольно улыбнулась шире.

О, розы. Мои чудесные розы. Я сама выбирала этот сорт. Крупные, темно-алые, благоухающие и с такими шипами, что ими можно было воспитывать небольшие армии. Многие тогда удивлялись, зачем высаживать столь колючую красоту прямо под окнами супружеского крыла. Ну что я могу сказать. Иногда у женщины должно быть чутье. Или просто здоровая паранойя.

- Где сейчас Миранда? - спросила я.

Лисса, уже возившаяся со шнуровкой платья, оживилась так, будто ждала именно этого вопроса.

- Бегает по саду, миледи.

- Какая молодец.

- Говорят, - Лисса понизила голос до восторженного шепота, - она плакала и кричала, что вы зверь.

Я подняла брови.

- Правда? Как быстро люди прибегают к зоологии, когда получают по заднице – притом, совершенно заслуженно.

Лисса поперхнулась смехом. Этель с видом глубоко оскорбленной нравственности отвернулась к шкафу, но я заметила, как у нее дрогнули плечи. Хорошо. Значит, душа еще жива.

Платье легло на меня как обещание. Темно-синий шелк, элегантная жемчужная нить, волосы Лисса уложила быстро, но тщательно. Лицо я трогать не позволила. Ни пудры, ни румян. Пусть все видят естественный цвет торжества.

- Войдите, - сказала я.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Казель. Он успел одеться. Частично. Рубашка была застегнута криво. Волосы растрепаны. На щеке красовалась длинная красная полоса от шипа, на шее две, на руках целая коллекция, а взгляд был такой, будто его только что вытащили не из роз, а из преисподней с сообщением, что вскорости ждут обратно. За его спиной маячил лекарь с саквояжем и выражением человека, которого оторвали от приличного завтрака ради чужих супружеских неудач.

Я медленно оглядела мужа с головы до ног.

- Тебе идет, - сказала я. - Очень освежает. Раньше в тебе не хватало колючести.

Казель так стиснул челюсть, что я почти услышала скрип зубов.

- Оставьте нас, - бросил слугам.

Никто не двинулся. Я чуть склонила голову.

- Оставьте нас, - попросила их. - Но, Морвин, не уходите далеко. Вдруг его светлость снова почувствует непреодолимую тягу к окнам.

Слуги удалились с явным сожалением. Последней вышла Лисса, бросив на меня такой восхищенный взгляд, что я невольно ощутила себя не женой, а военачальником перед решающим сражением.

Мы остались вдвоем. Ну, почти вдвоем. Лекарь, к счастью, все еще торчал за спиной Казеля, делая вид, что его не существует. Очень полезное качество при дворе.

- Ты перешла все границы, - прорычал муж.

- Ты тоже. Причем еще до рассвета.

Он шагнул ко мне. Я не шелохнулась. Какая прелесть. Мужчины всегда считают, будто если подойти ближе и понизить голос, их слова обретут большую силу. На самом деле они просто начинают сильнее пахнуть проблемами.

- Ты опозорила меня перед всем домом.

Я рассмеялась. Нет, правда. Громко. От души.

- Казель, ты вывалился из окна в розы после того, как тебя застали без штанов с любовницей. Поверь, я в этой истории всего лишь редактор.

На его лице дернулась мышца. Ах, как чудесно. Оскорбленное самолюбие, слегка подкопченное магией и проткнутое шипами. Мой любимый оттенок мужского раскаяния.

- Миранда в истерике.

- Какая жалость. А я-то надеялась, она в философских размышлениях относительно неправильности своего поведения.

- Ты немедленно извинишься.

Я уставилась на него. Иногда человек говорит что-то настолько бессовестное, что на секунду даже теряешься. Не потому, что не знаешь, что ответить. А потому что мозг занят единственной мыслью: он это правда сказал?

- Извинюсь? - уточнила я.

- Да.

Я медленно подошла к нему вплотную. Дракон был выше. Шире в плечах. Красив, как дорогостоящая ошибка природы. И все же в тот момент мне казалось, что если захочу, то смогу раскатать его в блин одной только интонацией.

- Казель, любовь моя, внимательно слушай. Я не буду извиняться перед женщиной, которую застала голой в своей постели. Не буду извиняться перед мужчиной, который эту женщину туда положил. И уж тем более не буду извиняться перед теми, кто получил по заслугам, по щекам, по заднице и, в особо удачном случае, по розам. Мы друг друга поняли?

Лекарь за его спиной издал тихий, но очень отчетливый звук, похожий на подавленный кашель. Или смех. Пусть сам разбирается. Казель побледнел. Потом покраснел. Потом, как это часто бывает с драконами без достаточной внутренней культуры, снова начал светиться магией. На пальцах мелькнул золотой отблеск.

Я зевнула.

- Только не снова. У меня платье свежее.

Он опустил руку. Вот и правильно. Потому что если бы супруг вновь решил перейти к огненным аргументам, я с удовольствием показала бы ему, что утренний урок был только вводным.

- Собирайся, - ледяным тоном сказал муж после паузы. - К вечеру тебя не должно быть в этом доме.

Глава 6 Изгнание

А вот и оно. Классика жанра. Сначала измена. Потом разоблачение. Потом изменник, внезапно обнаружив, что жена почему-то не желает красиво страдать молча, переходит к коронному номеру: изгнанию. Обязательно в глушь. Обязательно с видом великодушного монарха, который не казнит, а всего лишь отсылает.

Еще немного, и он бы, наверное, предложил мне старое поместье, пару сундуков и великолепную возможность там тихо зачахнуть, чтобы потом встретить новую любовь с правильным мужчиной. Желательно демоном. Желательно брюнетом. Желательно с зелеными глазами и проблемным прошлым. Ах, как предсказуемо все это было, что даже почти уютно.

Я прищурилась.

- Неужели? И куда же ты вышвыриваешь неудобную жену, которая недостаточно нежно и без ожидаемого понимания отнеслась к твоей измене и вместо того, чтобы заботливо прикрыть вас с любовницей одеялом и выйти на цыпочках из этого гнезда разврата, наказала обоих? На болота? В горы? В фамильную дыру с романтичным названием?

Казель холодно улыбнулся и провозгласил:

- В поместье Кривые Пни.

Я замерла. Потом медленно выдохнула. Кривые Пни. О, это было так хорошо, что даже дурно. Если уж ссылать законную супругу, то непременно в место, которое звучит не как владение, а как диагноз. Не в Серебряные Ключи, не в Лунный Лог, не в Ясные Ветры. Нет. В Кривые Пни. Прямо слышу, как сам жанр, хрюкая от восторга, катается где-то под креслом. Я подняла взгляд на мужа.

- Ты сейчас серьезно?

- Более чем.

- Кривые Пни?

- Да.

- Настоящее название именно такое?

- Мирта...

Я подняла ладонь.

- Нет, подожди. Дай мне насладиться. Ты изменил мне с Мими. Получил париком по морде. Выпрыгнул в розы, поцарапал зад. А теперь, чтобы окончательно не уронить драматический градус, высылаешь меня в Кривые. Пни. Казель, да ты не муж. Ты бродячий театр.

Он побелел окончательно. Прелесть. Я медленно улыбнулась. Потому что в эту секунду внутри у меня что-то щелкнуло. Не сломалось. Наоборот. Встало на место. Хорошо. Пусть будут Кривые Пни. Посмотрим, кто потом пожалеет об этом решении первым. Я или светловолосый дракон, которому еще только предстояло осознать, что именно идиот только что выбросил из своей жизни.

Я подошла к окну, наблюдая, как Мими бешеной нимфой носится по саду, удирая от моих жалящих ее прекрасное тело сгустков магии. Ни дать, ни взять шмель по весне. Картина была настолько прекрасна, что ради нее стоило пережить даже брак.

Моя дорогая соперница, теперь укутанная частично, потому что один из слуг, что гонялись за ней, сжалился

За ней, как это и бывает в лучших домах, уже тянулся хвост из свидетелей. Две горничные. Один младший лакей. Старый садовник. Кухарка, выбежавшая на крыльцо с ложкой в руке и совершенно не стеснявшаяся выражения восторга на лице. Даже псы, кажется, проснулись и теперь с вежливым любопытством наблюдали, как чужой стыд галопом носится по гравию.

- Стойте! - визжала Мими, придерживая разъезжающийся халат. - Не смотрите на меня!

Поистине поздно пришедшая мысль.тЯ вздохнула с тихим удовольствием. Есть в мире сцены, от которых душа расправляется, как кошка на теплом подоконнике. Вот это была одна из них.

Казель за моей спиной шумно вдохнул.

- Прекрати улыбаться.

Я не обернулась.

- Не могу. У меня тут весеннее явление природы.

Мими метнулась в сторону фонтана, потом резко передумала, едва не поскользнулась, взмахнула руками и чудом удержалась на ногах. Халат распахнулся. Внизу кто-то одобрительно присвистнул. Она взвыла, запахнулась и понеслась дальше с удвоенной скоростью.

- Боже, - пробормотала я. - У нее и бег драматический.

- Мирта, это не смешно.

Вот тут я все же повернулась.

- Не смешно? Казель, твоя любовница только что пронеслась по родовому саду в распахнутом халате, словно обиженная муза скандалов. Ты валялся в розах. На мне жемчуг. Конечно, это смешно. Это не просто смешно. Это почти искусство.

Он смотрел на меня так, как смотрят люди, осознавшие, что спорить со мной сейчас не только бесполезно, но и опасно для остатков их внутренней конструкции. На щеке у него алела царапина. На шее тоже. В волосах, клянусь, застрял лепесток.

Я прищурилась.

- У тебя роза в голове.

Казель машинально дернулся, вытащил лепесток, уставился на него и побледнел еще сильнее. Если так пойдет дальше, к обеду дракон станет цвета прокисшего молока. Придется переименовывать его в хамелеона. Что ж, надо признать, все это отлично сочеталось с его моральным обликом.

В саду Мими наконец догнали. Не люди, к сожалению. Только халат. Тот окончательно сполз у нее с плеч и повис на локтях, как последняя капитуляция приличий. Она взвизгнула еще раз, сорвала его, прижала к груди и, босая, раскрасневшаяся, с волосами дыбом, заметалась уже не нимфой, а натуральной курицей, случайно угодившей на бал.

- Поразительно, - сказала я. - А я думала, хуже сцены "мы любим друг друга" сегодня уже ничего не будет.

- Замолчи.

- Нет.

Муж шагнул ко мне. Я медленно подняла брови. Он остановился. Очень мудро. После утреннего общения с кочергой, париком, моими ладонями и огненными сгустками даже дракон иногда приходит к мысли, что дистанция между супругами это не охлаждение чувств, а мера безопасности.

Глава 7 Казель он и есть Казель

Я снова посмотрела в окно. Сад был чудесен. Умытый дождем, проснувшийся после зимы, чуть растрепанный, весь в прозрачном утреннем свете. Капли висели на ветках, как хрустальные сплетни. Из влажной земли тянуло запахом сырости, корней и той честной весенней свежести, которая очень идет семейным скандалам. Розы под окном были слегка примяты. Видимо, Казель все же оставил им что-то на память. Надеюсь, кожу.

Мими тем временем все-таки прорвалась к боковой двери, но на ступенях ее перехватила госпожа Флорен, старшая камеристка, женщина сухая, прямая и суровая, как воскресный устав. Она накинула на любовницу плотный плед с таким выражением лица, будто спасала не бедную деву, а дурно завернутый кусок ветчины. Мими вцепилась в плед и заревела уже по-настоящему. Даже отсюда было видно, как ее трясет.

Я задумчиво постучала пальцем по стеклу.

- Ты бы утешил свою весеннюю пчелу, - сказала я. - А то она сейчас захлебнется в собственном унижении. Хотя, признаться, в этом доме уже давно ничто не выглядело так искренне.

Казель ничего не ответил. Он стоял, весь напряженный, злой, красивый и совершенно бессильный. И вот это, пожалуй, было лучшим зрелищем утра после Миминых голых маневров. Мужчины вроде него свято верят, что контролируют сюжет. Что они герои, двигатели событий, вершители женских судеб. А потом однажды жена отказывается рыдать по правилам, любовница теряет халат, а сам ты торчишь среди роз с царапиной на заднице и понимаешь, что сюжет, оказывается, давно живет своей жизнью и вообще-то откровенно над тобой хохочет.

- Когда ты уедешь, - сказал супруг наконец, - дом успокоится.

Я повернулась к нему медленно. С интересом. Почти с жалостью. Такая чистая, неприкрытая мужская глупость всегда трогала меня до глубины души.

- О да, - кивнула. - Непременно. Я уеду, и сразу воцарятся мир, порядок и разум. Миранда возьмет в руки хозяйственные книги. Ты начнешь отличать винные счета от долгов по зерну. Погреб сам себя инвентаризирует. Слуги из уважения к вашей любви перестанут воровать по мелочам, повара из вдохновения научатся кормить гостей воздухом, а западная крыша, растроганная вашим чувством, сама собой перестанет течь. Да, Казель. Именно так обычно и работает большая любовь.

Он дернул щекой. Я любила этот жест. В нем всегда было что-то утешительное. Маленькое, нервное, почти интимное признание того, что мои слова все-таки находят путь в его роскошный, но не слишком заселенный разум.

- Ты все сводишь к хозяйству, - процедил дракон.

- А ты, дорогой, всю жизнь жил так, будто хозяйство существует где-то отдельно, как погода. Само случается, само проходит, иногда требует денег, но в целом не должно отвлекать тебя от трагических взглядов в окно.

Я снова посмотрела вниз. Мими уже увели. К сожалению. Ее уносили почти торжественно, как павшую героиню дешевой любовной баллады. Плед был намотан так туго, будто пытался не согреть ее, а запечатать. Надеюсь, покрепче. Сад понемногу успокаивался. Лакеи расходились, но не слишком далеко. Каждый уважающий себя слуга понимал: день еще не закончился, и если уж судьба однажды выдала тебе такое представление бесплатно, надо держаться поближе к сцене.

- А что касается дома, - продолжила я, - то он не успокоится. Он сначала удивится. Потом начнет

- Прекрати говорить загадками.

- Это не загадки. Это прогноз.

Я развернулась к нему и медленно прошлась по спальне, рассматривая разгром так, словно выбирала, с чего начнет рушиться моя прежняя жизнь. Подушка дымилась уже символически. Простыни были смяты, на полу валялась сорочка Мими, рядом блестела жемчужная пуговица от мужской рубашки. Все выглядело так, будто порок здесь не просто ночевал, а устроил тематический завтрак.

- Ты уверен, что хочешь меня выслать? - спросила я наконец.

Казель вскинул подбородок.

- Более чем.

- Даже после этого утра?

- Особенно после этого утра.

- Даже понимая, что я, возможно, единственный человек в этом доме, кто знает, как он устроен?

- Ты слишком высокого мнения о себе. Ты всего лишь магисса средней руки.

Я остановилась и очень ласково улыбнулась.

- Нет, Казель. Это ты слишком низкого мнения обо мне.

Вот тут муж по-настоящему разозлился. Не из-за измены, не из-за побега в кусты, не из-за парика по щекам и не из-за Мими, носившейся по саду в голом отчаянии. Нет. Его задело то, что я была права. Мужчины вроде него могут пережить любую подлость, если она совершается ими. Но они смертельно болезненно переносят точное описание собственной беспомощности.

- Ты получишь Кривые Пни, содержание и все необходимое, - процедил он холодно. - Больше я тебе ничего не должен.

Я склонила голову набок.

- Как щедро. Меня всегда умиляло, с каким величием мужчины распоряжаются тем, что и так во многом появилось благодаря мне.

- Мирта...

- Нет, правда. Ты сейчас стоишь передо мной, весь в царапинах, после любовницы, роз и попытки магического шантажа, и с выражением лица объявляешь мне ссылку так, словно это не жалкий акт запоздалой власти, а королевская милость. Неужели тебе самому не смешно?

- Мне не до смеха.

- Это я заметила. А зря. Тебе бы очень помогло.

Супруг отвернулся к окну, будто я стала слишком невыносима даже для обозрения. Очень мило. Еще недавно он прекрасно обозревал Мими. Но, видимо, у той угол наклона был удобнее.

Я неторопливо подошла к туалетному столику и взяла гребень. Волосы немного растрепались после утреннего сражения, а я не видела причин обсуждать ссылку в образе фурии, когда можно было делать это красиво. Я провела гребнем по прядям раз, другой, третий. В зеркале отражался Казель. Высокий, светловолосый, на диво породистый и так глубоко нелепый, что временами мне казалось, будто сама судьба вылепила его как насмешку над женскими мечтами.

Глава 8 Сборы

- И когда же я должна покинуть это гнездо высокой нравственности? - спросила изменника.

- Завтра утром.

Я рассмеялась.

- Завтра? Ах, как трогательно. Ты думаешь, после такого утра я захочу провести здесь еще ночь? Нет, дорогой. Я уеду сегодня. Не стоит искушать судьбу. Вдруг к вечеру мне снова попадется на глаза что-нибудь кудрявое и безмозглое.

- Ты ведешь себя недостойно.

- Зато ты последователен. Продолжаешь путать мою реакцию с причиной своих проблем.

Я отложила гребень, встала и подошла к нему почти вплотную.

- Послушай внимательно. Ты можешь выставить меня из этого дома. Можешь отправить хоть в Кривые Пни, хоть к черту на кулички, хоть в фамильное болото, где живут одни цапли и дальние родственники. Но не смей делать вид, будто это я здесь испортила утро. Утро испортил ты. Когда полез не в ту кровать. Хотя, если быть честной, ты и в ту полез совершенно зря.

У него полыхнули глаза. Ах, драконье самолюбие. Вечный источник домашнего освещения.

- Ты пожалеешь о своих словах.

- Сомневаюсь. А вот ты, возможно, пожалеешь о Кривых Пнях.

На миг что-то дрогнуло на его лице. Совсем чуть-чуть. Даже не сомнение. Скорее инстинкт. Звери иногда чувствуют пропасть раньше, чем люди. Но разум у Казеля был упорный, как репейник, и значительно менее полезный. Он быстро снова надел маску ледяного великодушия.

- Сборы начнутся немедленно. Я распоряжусь.

- Благодарю, - сказала я. - И проследи, чтобы мне не подсунули из твоих милых запасов что-нибудь подпорченное. Не хочу начинать новую жизнь с запаха старого предательства.

Он резко развернулся и пошел к двери. Уже на пороге остановился.

- Миранда останется здесь.

Я моргнула. Потом не удержалась.

- Конечно, останется. Не таскать же ее с собой в Кривые Пни. Там, боюсь, местные куры заклюют ее как слишком яркую.

Он вышел, хлопнув дверью с той безнадежной мужской силой, которая должна была означать последнее слово, но по факту означала только отсутствие аргументов.

Я постояла немного в тишине. Потом села в кресло и расхохоталась. Не из истерики. Не из горя. Из чистого, почти праздничного изумления. Ну надо же. Вот так заканчивается двенадцатилетний брак. Не слезами в кружевной манжет, не последним прощальным взглядом на закате и не тонкой беседой о разбитых чувствах. Нет. Парик. Голая любовница в саду. Дракон в розах. И ссылка в Кривые Пни. Если однажды миссис Амеличева решит это записать, ей не поверят. Скажут, слишком вульгарно. Слишком смешно. Слишком неправдоподобно.

А ведь это было мое утро.

В дверь тихо поскреблись.

- Войдите.

Лисса скользнула внутрь с видом человека, который только что совершил паломничество к главным святыням дворцовой сплетни и вернулся преисполненный откровений.

- Миледи, - прошептала она. - Весь дом гудит.

- Надеюсь.

- Госпожу Миранду отпаивают лимонной водой. Она плачет и говорит, что вы чудовище.

- Пусть будет благодарна, что чудовище попалось воспитанное и не спустило на нее собак.

Лисса судорожно кивнула.

- А его светлость приказал собрать ваши вещи.

- И правильно. Не будем же мы задерживать развитие их великой любви.

Я поднялась. Комната вдруг показалась мне маленькой. Не физически. Душно. Слишком много здесь было оставлено нервов, терпения и бессмысленных усилий. Даже воздух словно состоял из моей старой роли. Той самой, в которой жена должна быть умной, удобной, красивой и благодарной уже за то, что ее не забыли на собственном юбилее.

Нет уж. Хватит.

- Лисса, - сказала я. - Собери мои личные письма. Шкатулку с документами. Мамины серьги. Темно-зеленое платье, дорожный плащ и книгу рецептов госпожи Альсены.

Она моргнула.

- Книгу рецептов, миледи?

- Разумеется. Если меня высылают в Кривые Пни, я хотя бы буду знать, как прилично запекать гуся, пока жизнь катится к черту.

Лисса издала тот тонкий звук, который у благовоспитанных девушек заменяет хохот, и

Я подошла к окну в последний раз. Сад уже почти вернул себе пристойный вид. Только примятые розы под окном выдавали, что еще недавно здесь происходило нечто историческое. На дорожке лежал обрывок светло-розовой ленты. Доказательство. Улика. Памятник. Я мысленно пожелала, чтобы ветер унес ее прямо к ногам самой болтливой кухарки.

Кривые Пни. Ну что ж. Название было чудовищное. Перспектива туманная. И, подозреваю, именно поэтому впереди наконец замаячило что-то живое.

Я медленно улыбнулась собственному отражению в стекле.

- Посмотрим, Казель, - тихо сказала, пришурившись. - Кто из нас первым поймет, что ты совершил ошибку. Ты или я.

Но если честно, ответ был мне уже известен.

Сборы в ссылку оказались занятием на редкость душеспасительным. Я всем сердцем советую женщинам, которых внезапно решили унизить, не падать в кресло и не бледнеть у окна. Это устаревшая, слабая и совершенно экономически невыгодная модель поведения. Гораздо полезнее взять пустую шкатулку, список совместно нажитого имущества и пройтись по дому с выражением лица человека, который пришел не страдать, а проводить инвентаризацию в аду.

Именно так я и поступила.

Для начала села посреди гардеробной, подозвала Лиссу, велела принести большие дорожные сундуки, три пустых ящика, мешочек для драгоценностей – самый объемный, ножницы, маленький перочинный нож и, на всякий случай, бутылку кваса. Не пить. Для настроения.

- Миледи, - робко спросила Лисса, глядя на разложенные передо мной инструменты. - А ножницы зачем?

- Для справедливости, - ответила я.

Это был честный ответ. Просто не полный.

Глава 9 Начнем

Я начала с бумаг. Их всегда нужно спасать первыми. Любовь может сгореть, мужья скакать в окна, любовницы бегать по садам, но документы - это хребет цивилизации. Я собрала письма матери, долговые расписки, записи по северным поставкам, копии договоров, список арендных земель и три пухлых тетради, в которых много лет подряд аккуратно фиксировала все семейные доходы, расходы и особенно те суммы, которые Казель с выражением вдохновенного идиота называл "незначительными пустяками". Пустяки в нашем браке обычно стоили как маленькое поместье или два очень приличных скандала.

Потом я открыла его гардероб. О, какое это было чувство. Ровные ряды сюртуков, жилетов, камзолов, сорочек и дорожных комплектов смотрели на меня с той безупречной мужской невинностью, какая бывает только у вещей, купленных на приданое жены и носимых с убежденностью, что это и есть природное право красивого дракона. Все было тщательно развешано, надушено, рассортировано. Слева темные ткани. Справа светлые. Внизу сапоги. На верхней полке коробки с перчатками. И среди всего этого великолепия стояла я, женщина, которую только что попытались заменить на Мими.

Нет уж. Некоторые ткани не обязаны переживать предательство без последствий.

Я выбрала три пары его лучших брюк. Те самые, в которых он любил появляться перед послами, ужинать с видом усталого властителя и сидеть, раскинув ноги, как будто весь мир был создан исключительно ради удобства его бедер. Полюбовалась минуту. Потом взяла ножницы.

Лисса ахнула.

- Миледи!

- Тише, - сказала я. - Я работаю с наследием.

Первый надрез между штанин получился удивительно удовлетворительным. Ткань разошлась мягко, послушно, почти благодарно. Я вырезала аккуратное отверстие сердечком, отступила на шаг, оценила результат и испытала тот редкий миг внутренней гармонии, который не всякому дается при жизни.

- Вот, - сказала я. - Теперь в них будет больше правды.

Лисса зажала рот обеими руками, но ее плечи уже ходили ходуном.

- Следующие две, - распорядилась я. - На всякий случай. Вдруг он решит, что это случайность, злой рок или происки моли с художественным вкусом.

Вторая пара пострадала еще сильнее. Третья, признаюсь, вышла почти декоративной. Там я позволила себе творческий порыв и сделала прорези более изящными. В конце концов, даже месть должна быть эстетичной.

- А теперь рубашки, - сказала я.

Казель обожал дорогие пуговицы. Особенно с перламутром, серебряными ободками и мелкими зачарованными камешками, которые должны были подчеркивать статус, родовитость и то печальное обстоятельство, что иногда мужчина выглядит как сокровищница, а ведет себя как амбарный кот. Я сняла с вешалки его любимую белую рубашку и принялась методично срезать пуговицы.

Чик.

Чик.

Чик.

Они сыпались мне в ладонь маленьким дорогим дождем.

- А что, - заметила я, - по закону половина этого моя.

Я взвесила горсть в руке. Пуговицы приятно холодили кожу. Потом задумалась.

- Хотя почему половина?

Лисса смотрела на меня, как на женщину, которой вот-вот откроется великая истина. И она открылась.

- Мне же положено возмещение за моральный ущерб, - сказала я вслух.

Лисса чуть не села мимо стула от восторга. А я довольно кивнула самой себе и ссыпала все пуговки в шкатулку. Небольшую, аккуратную, отделанную бархатом и размером почти со шкаф. Когда женщина много лет жила при большом доме и не доверяла ни мужу, ни его родне, у нее неизбежно появляется правильная система хранения ценностей.

Туда же отправились серебряные запонки, булавки для галстука, несколько драконьих пряжек, агатовая печатка и маленькая золотая цепочка, которая однажды была подарена мне, но каким-то мистическим образом перекочевала в его ящик. Мистика, как правило, очень боится свидетелей и быстро исчезает, если рядом кто-то есть.

Затем я перешла к главному. Семейные украшения. О, вот тут я работала уже с настоящим вдохновением. На верхней полке в кладовой за гардеробной стоял большой ларец из темного дерева, окованный серебром, с защитным плетением от воров и одной особенно мерзкой охранной искрой, которая шипела на всех, кроме меня. Потому что угадайте, кто в этом доме следил, чтобы магические контуры обновлялись вовремя? Не Мими, уж точно. У той максимум хватило бы магии правильно накрасить ресницы.

Я приложила ладонь к замку. Искра недовольно треснула, узнала меня и стихла. Крышка откинулась. Внутри лежал весь накопленный блеск нашего рода. Диадемы, ожерелья, серьги, браслеты, броши, тяжелые старинные цепи, тонкие наборы для приемов, фамильные камни, драконьи гребни для волос, кольца, которые надевали на помолвки, крестины, похороны и иные официальные формы семейного лицемерия. Все это мерцало, переливалось и смотрело на меня с тем безмолвным достоинством, которым наделены только драгоценности и старые портреты.

- Ну здравствуйте, мои хорошие, - сказала я. - Переезжаем.

- Все? - пискнула Лисса.

Я повернулась к ней с самым невинным видом.

- Лисса, девочка моя, если муж изменяет жене в супружеской постели, он автоматически теряет моральное право на блеск. Это общеизвестно.

Она сглотнула и принялась помогать мне

Диадему я взяла сразу. Не потому, что носила ее часто, а из принципа. Есть вещи, которые нельзя оставлять мужчине из обиды. Иначе потом увидишь, как он вручает их Мими под соусом новой любви, и будет уже не смешно, а просто антисанитарно.

Потом ожерелье с сапфирами. Серьги с каплями лунного камня. Два тяжелых браслета работы старого мастера. Три семейные броши. И, подумав, еще гранатовое колье, которое свекровь всегда считала "слишком смелым для Мирты". Вот именно поэтому оно и поехало со мной.

Глава 10 Продолжим

Следующими пошли серебряные канделябры. Тут, признаюсь, даже Лисса перестала притворяться, что удивлена.

- Но миледи, - сказала она уже почти деловито, - они же из большой столовой.

- Конечно. А я, Лисса, много лет жила в большой столовой. Значит, у нас с ними прочная эмоциональная связь.

Канделябры были тяжелые. Красивые. Четырехрожковые, с резными драконьими головами у основания и отличным балансом. Я давно подозревала, что в случае необходимости ими можно не только украшать ужин, но и решать некоторые моральные разногласия. Один я велела завернуть в плед. Второй в старую скатерть, которую никогда не любила.

- Может, и чайный сервиз? - робко предложила Лисса, уже полностью приняв мой метод.

Я задумалась.

- Нет. Сервиз оставим. Пусть они каждый раз пьют чай и вспоминают, что канделябров не хватает.

Ах, воспитательная сила пустоты.

Потом были магические кристаллы. Без них я и правда не выживу. Большой накопительный кристалл из кабинета, два бытовых из восточного крыла, один согревающий из зимней гостиной и маленький, но крайне полезный световой из моей туалетной комнаты. Казель, если что, мог светиться сам. У него это прекрасно получалось всякий раз, когда задевали самолюбие.

Я лично сняла кристалл с подставки в его кабинете. Это было особенно приятно. Комната еще хранила следы его присутствия. Книги на столе, перья, карты, чернильница, бокал с недопитым вином и тот особый запах мужской уверенности, который всегда предшествует большим финансовым провалам. Кристалл вспыхнул у меня в ладони мягким синим светом.

- Миледи, а если заметят? - шепнула Лисса.

- Пусть попробуют сказать, что я не заслужила немного света после такого брака.

Книги я собирала уже почти с нежностью. Человек может пережить многое. Даже измену. Даже ссылку. Даже дракона с Мими. Но без книг жизнь быстро начинает напоминать семейный совет, а я была не готова к таким лишениям. Потому взяла все, что считала необходимым для выживания цивилизованной женщины в Кривых Пнях. Поваренные книги, лечебные травники, сборник по домашней магии, два альманаха по садоводству, старый том о праве наследования, книгу о драконьих родах, чтобы однажды сжечь ее особенно торжественно, и три романа. Не потому, что верила в любовь, а потому, что в дороге должен же кто-то врать красиво.

С каждым новым предметом мои сундуки наполнялись, а душа светлела. Я отправила туда шали, пледы, два ковра, чернильный набор, дорожный письменный ларец, серебряные ложки, фамильный кубок, который никогда не нравился Казелю, и маленькую статуэтку дракончика, которую мне однажды подарил отец. На нее я смотрела особенно долго. Потом завернула в мягкую ткань и положила сверху.

А после этого настал черед той категории имущества, которую ни один мужчина никогда не сочтет важной, пока не лишится ее разом. Нитки. Иглы. Запасные свечи. Хорошее мыло. Дорогие масла. Два ящика специй. Лучший котелок из кухни. Три новых сковороды. Каменная ступка. Медный таз для варенья. Полотенца. Постельное белье. Шторы из западной гостевой, потому что они мои любимые. И шесть банок вишневого конфитюра, потому что если уж ехать в ссылку, то с вареньем, а не как дикари.

К тому моменту Лисса уже бегала по дому с видом пиратского юнги, впервые допущенного к настоящему делу.

- Миледи, а фамильные подсвечники из Красной гостиной?

- Берем.

- А шкатулку с янтарными гребнями?

- Естественно.

- А меховую накидку леди Аделины, которую она забыла у нас прошлой зимой?

Я задумалась.

- Нет. Мы, в конце концов, не звери. Оставим Аделине хоть что-то, чтобы она плакала в приличном мехе.

К полудню гардеробная выглядела так, словно через нее прошла очень образованная, крайне обиженная и жадная саранча. На кровати росли стопки белья. У стены высились сундуки. Шкатулки были полны. Канделябры блестели. Книги лежали башнями. Пуговицы тихо позвякивали в бархате, как личная музыка моего морального возмещения.

Я окинула все это взглядом, устало опустилась в кресло и взяла в руку еще одну горсть срезанных пуговиц. Тяжелые. Холодные. Дорогие.

- Знаешь, Лисса, - сказала задумчиво, - есть в разводе что-то чрезвычайно хозяйственное.

- В каком смысле, миледи?

Я ссыпала пуговицы в шкатулку и довольно улыбнулась.

- В том, что при правильном подходе он может очень удачно пополнить дом. Даже если дом пока только предстоит найти среди Кривых Пней.

Нет, это было не все. О нет. Это была только имущественная часть моего душевного выздоровления. А неверному мужу, как известно, полагается не только финансовое опустошение, но и хорошо продуманное, глубоко личное, пахучее возмездие.

Я уперла руки в бока и замерла посреди разгромленной гардеробной, оглядывая масштабы уже совершенного добра. Сундуки. Шкатулки. Канделябры. Украшения. Книги. Магические кристаллы. Брюки с выразительными вентиляционными отверстиями. Рубашки без пуговиц, которые теперь смотрелись как моральный облик моего брака - расползающийся и ни на чем не держащийся.

Но нет. Чего-то не хватало. Чего-то тонкого. Изящного. Такого, что не сразу заметишь, но уж если заметишь, то никогда не забудешь. Я задумалась. Потом просияла. Лисса, как раз складывавшая в дорожный ящик столовое серебро с тем одухотворенным видом, какой бывает у людей, искренне влюбившихся в грабеж по справедливости, настороженно подняла голову.

- Что придумала миледи?

Я медленно повернулась к ней.

- Месть, - сообщила я так, будто объявляла меню на праздничный ужин.

Лисса сглотнула.

- Какого рода?

- Ароматного.

Глава 11 Вонючки

Она побледнела. Совсем чуть-чуть. Но в глазах уже мелькнуло то знакомое выражение обреченного уважения, с которым хорошие служанки смотрят на хозяйку, окончательно решившую, что пределы приличий придуманы для скучных людей.

Я подошла ближе и, понизив голос до почти заговорщицкого, перечислила, что мне нужно. Лисса моргнула. Потом еще раз. Потом так же медленно, с выражением глубочайшего внутреннего потрясения, перевела взгляд с моего лица на пустую тарелку на столе, потом обратно.

- Все это? - переспросила она шепотом.

-

- Прямо... вместе?

- Конечно, вместе. Мы же не варенье варим. Мы наказываем мужчину.

Я потерла ладони друг о дружку. Честное слово, некоторые идеи согревают лучше камина.

- Как скажете, миледи, - вздохнула Лисса с тем фатализмом, который появляется у человека, понимающего, что спорить со мной равносильно попытке уговорить ветер не дуть. - И ушла на кухню.

Я осталась одна и с удовольствием оглядела поле будущих работ. План складывался в голове быстро, красиво и с прекрасной, почти симфонической логикой. Мужчины очень самонадеянны в вопросах мести. Им все кажется, будто возмездие должно быть шумным. Скандал. Пощечина. Разбитая ваза. Дуэль. Магический пожар. Они даже не подозревают, насколько страшнее женщина, у которой есть время, ясный ум и доступ к мужскому гардеробу.

Лисса вернулась минут через десять. Вошла она осторожно, как входят в комнату, где может сидеть либо благородная леди, либо очень воспитанная ведьма. В руках она держала тарелку. На ней лежало оно. Возмездие.

Запах вошел в комнату первым. Селедка. Креветочные хвосты. Маленькие мясные обрезки, те самые подозрительно ароматные кусочки, которые на кухне обычно без лишних вопросов отдавали кошкам, поварятам или природе. Все это было нарезано, собрано и уложено с той деловитой точностью, какая возможна только в доме, где слуги уже поняли: хозяйка не просто переживает измену, а переживает ее творчески.

- Чудесно, - сказала я, принимая тарелку. - Просто чудесно.

Лисса нервно сморщила нос.

- Миледи... а это точно необходимо?

Я посмотрела на нее ласково.

- Девочка моя, мужчина, который изменил жене, выпрыгнул в розы и после этого все равно считает себя правым, нуждается не в прощении. Он нуждается в образовательной программе. Желательно многослойной. И с душком.

Она затихла. Правильно.

Я поставила тарелку на стол, взяла щипчиками первый кусочек селедки и на секунду даже залюбовалась им. Скромный. Серебристый. Простой. Кто бы мог подумать, что именно такие маленькие существа иногда становятся орудием великой нравственной коррекции.

- Идем, - сказала я.

- Куда, миледи?

- Туда, где чешуйчатый гад никогда не подумает искать причину своих страданий.

Первым делом мы направились в его кабинет.

О, кабинет Казеля. Темное дерево, тяжелые портьеры, карты на стенах, запах кожи, чернил и мужской уверенности в собственной значимости. Именно здесь он любил сидеть с видом человека, на чьих плечах покоится полмира, хотя на деле на его плечах обычно покоился только дорогой сюртук и последствия моих многолетних усилий.

Я огляделась. Тайные места в мужском кабинете искать несложно. Мужчины прячут вещи там, где их удобно доставать им самим, а не там, где умно. Настоящие тайные места создают женщины. Но и в этом святилище самолюбия нашлось достаточно щелей, полостей и благословенных уголков.

Первый кусочек селедки я аккуратно запихнула за внутреннюю деревянную накладку письменного стола, там, где резьба образовывала декоративный завиток. Снаружи красиво. Внутри полость. Великолепно.

Второй отправился под бархатную подкладку выдвижного ящика, в тот угол, который никогда не вычищают до конца. Потому что мужчина, открывая ящик, смотрит на письма, печати и карты. Никто из них не интересуется, что прячется в дальнем левом углу, пока оно не начинает активно участвовать в атмосфере.

Третий кусочек мяса я пристроила внутрь полой ножки кресла. Нашла маленькую щель у основания, отодвинула декоративную накладку ногтем и с истинным вдохновением втиснула туда возмездие. Потом вернула все как было.

- Миледи, - выдохнула Лисса за моей спиной, уже не скрывая благоговения, - вы страшная женщина.

- Нет, - возразила я. - Я последовательная.

Следующей была гардеробная. Вот тут я развернулась. О, если бы существовал орден женщин, переживших измену с достоинством и фантазией, меня следовало бы назначить туда великим магистром.

Кусочки селедки отправились в подгибы зимних плащей. Особенно того серого, в котором Казель любил выезжать на охоту с выражением лица "я древний и опасный хищник". Посмотрим, как он будет чувствовать себя древним и опасным, когда через три дня его начнет сопровождать аромат приморского порта в августовскую жару.

Креветочные хвосты я распределила более тонко. Один вшила, если можно так выразиться, в складку подкладки любимого бархатного камзола. Еще два отправились в носы парадных сапог. Не глубоко. А ровно настолько, чтобы сначала никто ничего не понял, потом заподозрил слуг, потом погоду, потом магию, а потом начал медленно терять душевное равновесие.

Кусочки мяса я припрятала в особенно нежные, интимные и унизительные места. Под внутреннюю обивку дорожного ларя. За изголовье кровати. В складки тяжелых портьер. В полость декоративной ширмы. Под сиденье мягкой банкетки у окна. И, не без внутреннего ликования, один особенно выразительный ломтик я умудрилась пропихнуть внутрь набивки его любимой подушки в кабинете, той самой, на которую он откидывался во время чтения писем, изображая усталого властителя.

- Боги, - прошептала Лисса, наблюдая, как я с хирургической точностью приподнимаю шов на подушке маленьким ножом. - Если это откроется...

- Оно откроется, - сказала спокойно. - Но не сразу. В этом вся красота.

Я зашила подушку обратно так аккуратно, что сама растрогалась. Право, если уж мстить, то без халтуры.

Глава 12 Вонючки - 2

Потом мы направились в спальню. Место преступления требовало особого подхода. Я осмотрела постель, ковры, балдахин, камин, резное изголовье и прикроватные столики с видом военного стратега, решающего судьбу кампании. Под матрасом слишком банально. В камине сгорит. Под ковром найдут. В вазе нелепо. Но вот внутренняя складка тяжелого балдахина... ах, вот это уже было достойно.

Я поднялась на маленькую скамеечку, запустила руку в скрытую тканевую сборку и, ощущая себя почти художницей, вложила туда два кусочка селедки и один креветочный хвост.

- Для романтики, - пояснила я. Лисса тихо пискнула.

Еще один хвост я отправила в декоративную подушку на скамье у камина. Кусочек мяса спрятала внутрь пустотелого резного шара у кроватного столбика. Маленький, но очень перспективный ломтик селедки уютно устроился в щели между досками за комодом, откуда запах со временем должен был разливаться ровно и уверенно, как дурная репутация.

Но моим шедевром, безусловно, стала тайная ниша в основании туалетного столика. Я сама знала о ней, потому что много лет назад велела сделать ее для писем, которые не стоило видеть свекрови. Свекровь уже три года как не жила в доме, а ниша осталась. И теперь в нее отправилась настоящая композиция. Селедка. Два хвоста. Мясо. Немного соуса, который я соскребла с тарелки кончиком ножа.

И все это без малейшего следа моего участия.

Я поставила пустую тарелку на столик и довольно отряхнула ладони.

- Вот теперь, - сказала тихо, - почти готово.

Лисса смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

- Миледи... а если он все поймет?

Я усмехнулась.

- Мужчина, который додумался залезть в постель к любовнице, когда она ночевала в его с женой доме, не поймет ничего. По крайней мере, не сразу.

Она закивала с такой убежденностью, что я чуть не рассмеялась.

Мы вышли из спальни, и я бросила последний взгляд назад. Комната выглядела как всегда. Богатая, красивая, чуть излишне торжественная. Идеальное место для того, чтобы в ближайшие дни начать подозрительно попахивать моральным разложением в буквальном смысле.

Ах, возмездие. Все-таки я глубоко верю в воспитательную силу деталей.

Я сочла, что после столь плодотворного утра непременно заслужила еще одно представление, и потому отправилась в Малую зеленую гостиную, где, как мне уже донесла Лисса, разыгрывалась сцена "утешение падшей голубки драконом при свидетелях".

Ах, эти гостиные. Каждая приличная аристократическая катастрофа почему-то стремится именно туда. Не на кухню, где было бы честнее. Не в коридор, где полезнее для вентиляции. Нет. Обязательно в гостиную. Среди шелка, фарфора, камина и мебели, которая повидала столько чужого лицемерия, что давно заслужила право на крепкое вино.

Я остановилась в дверях. Картина была прелестна. Мими, укутанная теперь в новый халат цвета разбавленного персика, сидела на диване и всхлипывала в кружевной платочек так жалобно, словно ее не хлестали париком за дело, а вытащили из горящего монастыря после трех дней мученичества.

Казель устроился рядом и держал чашку с чаем, к которой Мими прикладывалась с той преувеличенной дрожью, какая обычно появляется у женщин, искренне убежденных, что чем трагичнее они трепещут, тем сильнее их будут жалеть. На столике перед ними стояли лимон, нюхательная соль и целая батарея сочувственных мелочей, как будто не любовницу отпаивали, а национальное бедствие.

При виде меня все это великолепие приобрело особенно сладкий оттенок. Мими подняла глаза. Увидела меня. Застыла. Побледнела. Потом, надо отдать ей должное, попыталась вскочить с достоинством. Но достоинство было ей не по росту. Она дернулась, охнула, прижала руку ко лбу и рухнула обратно, правда не на диван, а чуть мимо, в эффектный полубоковой обморок, достойный провинциальной сцены. При падении край ее халата плавно, почти задумчиво сполз с кушетки и лег прямо в камин.

Я моргнула. Потом еще раз. Нет, ну правда. Судьба иногда обладает таким чувством ритма, что хоть аплодируй стоя и кричи «бис».

- Мими! - вскрикнул Казель и кинулся к ней.

Он подхватил ее за плечи, потряс, начал что-то шептать, хлопать по щекам и вообще суетиться с тем вдохновенным ужасом, с каким мужчины обычно лечат женские обмороки, хотя в девяти случаях из десяти женщине нужен не лекарь, а зритель.

Рядом застыла служанка с подносом. Глаза у нее стали круглые, как чайные блюдца. Она осторожно, почти незаметно, одним только взглядом указала мне на камин, где край халата уже мирно тлел, а затем, приободрившись, начал принимать живое участие в происходящем.

- Мадам... - прошептала она.

Я сложила руки на груди.

- Тссс, - ответила я. - Не мешай судьбе.

Она так и замерла, разрываясь между чувством долга и естественным человеческим желанием досмотреть до конца. Я ее понимала.

- Сегодня на редкость насыщенный день, - заметила, любуясь картиной. - Столько зрелищ. Признаться, начинаю подозревать, что до обеда мы успеем перейти к жанру народной комедии с элементами балагана.

Казель тем временем продолжал будить свою драгоценную страдалицу.

- Мими, очнись. Посмотри на меня. Все хорошо.

О да. Все было просто великолепно. Халат за ее спиной уверенно занялся. Сначала робко, с уважением к обстановке. Потом с воодушевлением. Огонек побежал по ткани такой веселой рыжей дорожкой, словно и сам давно ждал случая поучаствовать в этом брачном кризисе.

- Миледи... - снова пискнула служанка.

- Я же сказала, тссс.

Глава 13 Козочка подгорела

Мой козлик тем временем все-таки пробудил свою козочку. Хотя, если быть честной, не исключено, что это сделал огонь. Мими распахнула глаза, томно всхлипнула, вцепилась в рукав Казеля и прошептала:

- Где я?

- Все хорошо, - повторил он. - Не волнуйся. Эта горгона тебя больше не тронет.

Я подняла брови. Горгона. Какое высокое звание. Особенно с утра, когда ты еще не завтракала.

- Ты такой милый, - выдохнула Мими и посмотрела на него с восторгом человека, которому в жизни хватило бы и ложки, но вдруг выдали целый половник. Потом замерла. Нахмурилась. Пошевелила носом. - И теплый. - Еще пауза. - Даже горячий.

Я медленно улыбнулась.

- Палёным пахнет, - пробормотала служанка.

- Да неужели, - откликнулась я.

Мими моргнула. Попыталась повернуть голову. Не смогла. Тогда просто завела руку назад и, кажется, коснулась чего-то очень убедительного.

Следующий звук сложно передать буквами в полной мере. Это был не крик. Не визг. Не вопль. Это был тот первобытный, чистый, пронзительный "Аааааай!", перерастающий в «Оооооо», а затем и в «Уууууу», который вырывается из женщины в тот момент, когда она понимает, что быть героиней любовной драмы неприятно, а быть героиней любовной драмы в огне неприятно вдвойне.

Она подскочила. Казель подскочил вместе с ней. Халат вспыхнул уже всерьез, нежно обнимая ее сзади огненными язычками, словно сама стихия решила, что в этой гостиной мало страсти и пора добавить декораций.

- Вот теперь не только у меня подгорело, - удовлетворенно констатировала я.

Мими заметалась по комнате. О, какое это было зрелище. Прекрасная любовница, еще минуту назад томно всхлипывавшая над чаем, теперь с лицом новообретенной мученицы металась между диваном, столиком и креслами, раскинув руки и издавая звуки, которыми, вероятно, в древности призывали конец света. Вид у нее был поистине мифологический. Не нимфа. Не

- Какая горячая женщина, - отметила я, цокнув языком.

Казель, наконец выйдя из ступора, кинулся за ней. Что характерно, ни один из них не додумался просто сорвать халат. Нет. Они носились кругами, как две очень красивые и очень плохо обученные трагедии. Он хватал воздух и локти. Она махала руками и подпрыгивала. Огонь веселел.

- Лови ее, - посоветовала я.

Это было искренне. Потому что Мими уже неслась к двери. И вылетела прочь из гостиной факелом. Ну конечно. Почему бы и нет. Пусть уж утро окончательно превратится в легенду.

Мы все рванули к окну. Точнее, Казель рванул первым. Я величественно подошла следом. Служанка, забыв о подносе, тоже прижалась к стеклу. На улице уже начиналась новая глава позора.

Мими, полыхая сзади и вопя как обиженная курица, неслась через парадный двор к фонтану. Видимо, древний женский инстинкт подсказал ей единственное разумное направление. Лакеи шарахались. Горничные крестились. Псы лаяли так восторженно, будто им наконец показали театр.

Казель припустил следом. Надо признать, бегал дракон хорошо. Особенно когда впереди горела любовница, а позади маячила перспектива объяснений. Он догнал ее у самого фонтана. Остановился. На миг завис, как человек, который в обычной жизни привык иметь дело максимум с налогами, дипломатами и собственным эго, а не с пылающими женщинами. И, не найдя ничего лучше, просто схватил ее в охапку и швырнул в воду.

С плеском.

С душой.

С тем размахом, какого я от него давно не видела в браке.

Огонь с шипением погас. Из фонтана взлетела стая брызг. Одна кувшинка сорвалась с места и прилипла Мими прямо на макушку. Вторая зависла у плеча. Третья, кажется, уплыла в декольте, но это уже подробности, достойные отдельных мемуаров.

Сначала Мими зашипела, когда тушилась. Потом, когда вынырнула, зашипела еще громче. Это было удивительное, почти змеиное шипение, в котором смешались вода, унижение, холод, кружево и крушение девичьих надежд. Она сидела в фонтане по пояс, мокрая, растрепанная, с кувшинками на голове и глазами, полными того чистого потрясения, какое бывает у женщин, еще вчера уверенных, что уведение чужого мужа это про шелк, страсть и сладкие поцелуи, а не про бег в огне по двору и внезапную ботанику.

- Красота-то какая, - умилилась я.

Служанка рядом издала звук, похожий на подавленный всхлип счастья. Внизу Казель стоял по колено в разбрызганной воде, промокший, взъерошенный и с таким лицом, будто его собственная жизнь только что укусила его за все доступные места разом.

- Отожгла, так отожгла, - сказала я с искренним уважением.

Мими медленно сняла с головы кувшинку и уставилась на нее с выражением глубокой личной обиды.

- Я... я... - начала она.

Но вода, видимо, окончательно вымыла из нее связную речь.

- Кваааааа, - сообщила огромная жаба, выбравшись из ее декольте.

- Аааааааа, - выдохнула девица и шлепнулась в воду, потеряв сознание.

На поверхности надулся пузырем подол халата. Из-под него торчали женские ступни. Светлые волосы вспыли, как выцветшие водоросли. Чуть ниже колыхались большие груди, похожие на удивленно выпученные глаза. Чуть позже всплыла и сама Мими полностью.

- Не тонет, - констатировала я. – Жаль.

И, честное слово, в тот момент почти полюбила это утро. За размах. За жанровую щедрость. За готовность нести мне одно зрелище за другим без всякого стыда.

Некоторые дни приходят, чтобы изменить судьбу.

Некоторые, чтобы принести несчастье.

А некоторые являются с одной-единственной благородной целью - показать тебе, как догорает чужая любовь в фонтане, с кувшинками и свидетелями.

Глава 14 Флора и фауна

Я отошла от окна с тем спокойным удовлетворением, которое обычно испытывают люди после хорошо поставленного спектакля, если в нем, конечно, не горела любовница их мужа. Хотя, если уж быть честной, именно этот нюанс и придавал постановке особенную пикантность.

- Миледи, - прошептала служанка рядом, все еще не в силах отлепиться от стекла. - Это... это было...

- Поучительно, - подсказала я.

Она с жаром закивала. В коридоре уже гремели шаги. Через несколько секунд дверь в гостиную распахнулась с таким размахом, будто ею хотели не просто войти, а лично обвинить воздух в соучастии. На пороге возник Казель. Влажный. Взъерошенный. С мокрыми рукавами, мокрыми волосами и лицом человека, которого утро протащило за волосы по всем кругам семейного позора. На одном сапоге у него налип лист кувшинки. Я молча указала на него пальцем.

- У тебя флора на ноге. А у любовницы фауна за пазухой. Вы друг друга определенно стоите.

Он стиснул зубы. Ох, как чудесно. В такие минуты мой муж особенно напоминал очень породистого, очень дорого купленного коня, который внезапно обнаружил, что мир не вертится вокруг его копыт. Светловолосый, красивый, злой и насквозь промокший. Казалось, если сейчас его хорошенько встряхнуть, из него посыплются вода, остатки самолюбия и несколько особо неудачных решений последних суток.

- Ты довольна? - процедил супруг.

Я задумалась. Честно.

- Еще не до конца. Но утро движется в верном направлении.

Служанка рядом издала тихий страдальческий звук и испарилась за дверь. Правильно. Умные люди знают, когда надо дать семейной драме пространство, чтобы она могла расправить плечи и укусить всех самостоятельно.

Казель вошел в комнату и захлопнул за собой дверь. Вокруг него ощутимо повеяло мокрой шерстью, тиной, оскорбленной мужественностью и тем специфическим жаром, который драконы излучают, когда их довели до точки, а они все еще не поняли, что сами туда пришли.

- Ты переходишь все границы, Мирта.

- Да что ты? А я-то думала, это мы с тобой просто вышли на новый уровень общения.

Он сделал шаг ко мне. Я не отступила. Ах, как мужчины любят надвигаться на женщин с лицом "я сейчас все поставлю на место". Всегда умиляет. Особенно когда мужчина уже получил париком по щекам, огненными сгустками по бокам и наблюдал, как его любовница шипит в фонтане с кувшинками на голове.

- Миранда могла серьезно пострадать.

Я моргнула. Потом еще раз. Потом медленно улыбнулась той самой улыбкой, которая у приличных жен появляется только на похоронах чужих иллюзий.

- Правда? А ты, значит, только сейчас обнаружил, что огонь опасен? Удивительно. А я вот уже давно знала. Особенно после того, как ты пытался им в меня кидаться.

- Я не

- Конечно, нет. Ты просто очень эмоционально светился и размахивал руками. Почти как Мими, только в одежде.

Он резко выдохнул через нос. Это был плохой признак. Для него. Потому что чем злее становился Казель, тем красивее звучали мои реплики. Я прямо чувствовала, как мое внутреннее вдохновение надевает серьги и выходит на охоту.

- Ты не понимаешь, насколько все серьезно.

- О нет, дорогой. Это как раз ты не понимаешь. Ты лежал с любовницей в нашей постели. Она потом бегала голая по коридору. Затем едва не сгорела в гостиной и была героически утоплена тобой в фонтане. Если здесь кто-то и не понимает масштаб трагикомедии, то только не я.

- Ты чуть не убила ее!

- Да если бы я хотела убить ее, она бы не плавала сейчас с кувшинками. Не преувеличивай мои промахи.

Казель уставился на меня с тем выражением, какое иногда бывает у людей, внезапно осознавших, что они женились не на удобной леди, а на стихийном бедствии с хорошими манерами.

Я обошла его, взяла с столика печенье и задумчиво надкусила. Хрустнуло оно великолепно. Даже печенье сегодня поддерживало меня морально.

- И вообще, - сказала, жуя, - кто ее просил падать в обморок в опасной близости от открытого огня? Есть вещи, которых не стоит делать в шелковых халатах. Например, кокетничать с чужим мужем. Или тлеть.

- Как ты можешь быть такой... такой...

- Голодной? Да, кстати, спасибо, что напомнил.

Я развернулась к двери.

- Куда ты собралась?

- Завтракать.

Он уставился на меня.

- Мирта!

- Что?

- Мы не закончили.

Я посмотрела на него с искренним недоумением.

- О, прости. Я не знала, что у этой сцены еще остались несыгранные ноты. Тебе, может быть, надо еще пару раз обвинить меня в жестокости, а потом пойти обнимать свое мокрое счастье у камина?

- Миранде нужна помощь.

- Так иди и помогай. Как хочешь, дорогой, иди мажь попку мазью своей шлюшке, а я намерена позавтракать. С аппетитом.

Казель побагровел так быстро, что, кажется, будь он человеком попроще, у него бы лопнуло что-нибудь важное.

- Следи за языком!

- Зачем? Он у меня пока единственное, что в этом доме работает без перебоев.

Он шагнул ближе. Очень близко. Лицо у него было мокрое, злое, красивое и такое ошеломленно-оскорбленное, будто весь мир вдруг отказался соблюдать сценарий, написанный лично для его удобства.

- Ты ведешь себя недостойно.

- Казель, дорогой, я застала тебя без штанов с любовницей. Не надо после этого говорить со мной о достоинстве. Оно сегодня уже и так сильно пострадало. В основном твое.

Он сжал кулаки. Я даже залюбовалась. Есть в мужской ярости нечто бесконечно трогательное, когда она совершенно бессильна. Особенно если этот мужчина только что спасал из фонтана свою подкопченную пассию и теперь пытается вернуться в позу оскорбленного главы семейства, хотя от него пахнет прудом, дымом и провалом.

- Ты невыносима, - процедил муж.

- Вот и прекрасно. Значит, развод пройдет с искрой.

Дракон, кажется, хотел сказать что-то еще. Даже рот открыл. Но тут снаружи донесся тоненький, надрывный голос Мими:

- Казеееель...

Я повернула голову к окну и театрально вздохнула.

- О, тебя зовет твое бедствие. Иди, не томи. Вдруг на нее жабы набросились опять.

Глава 15 Подкрепиться

Казель стоял, тяжело дыша, разрываясь между желанием добить этот спор, придушить меня, защитить Мими, восстановить мужское достоинство и, вероятно, просто лечь где-нибудь лицом вниз до завтрашней зимы. Жаль, что все сразу было невозможно. А я бы посмотрела.

- Ты пожалеешь обо всем, что сегодня устроила, - сказал он наконец.

Я улыбнулась.

- Очень сомневаюсь. Подпаленные любовницы так способствуют аппетиту, ужас.

На секунду в комнате наступила божественная тишина. Потом у него дернулся глаз. Супруг зарычал. О, сладкая музыка.

- Вон, - произнес он хрипло.

Я подняла брови.

- Из гостиной? С удовольствием. Из дома? Тоже не беда. Из твоей жизни? Уже почти.

И, проходя мимо него к двери, я чуть замедлила шаг, окинула его сверху вниз и добавила почти с нежностью:

- А ты все-таки поторопись. Если мазь не поможет, попробуй холодный компресс и раскаяние. Хотя второе, боюсь, в вашей паре в хроническом дефиците.

Я вышла, не дожидаясь ответа. Коридор встретил меня чудесным запахом свежего хлеба, копченого мяса и кофе. О, вот это уже был язык, который я любила по-настоящему. После нескольких часов супружеского краха и утопления любовницы в фонтане завтрак представлялся не просто приемом пищи, а почти священным актом восстановления справедливости.

Лисса поджидала меня у лестницы с лицом человека, который очень хочет узнать подробности, но боится моргать, чтобы не пропустить главное.

- В столовую, миледи? - шепнула она.

Я расправила плечи.

- Немедленно. И скажи на кухне, что сегодня я хочу яйца, свежие булочки, сыр, холодную телятину, клубничный джем и что-нибудь особенно сытное. Утро выдалось утомительным.

Лисса просияла.

- Как скажете, миледи.

Я двинулась вниз по лестнице, и, клянусь, никогда еще мрамор под ногами не казался мне таким торжественным. За окнами сверкал мокрый сад. Где-то вдали опять ныл голос Мими. Где-то рядом слуги уже начинали раскладывать новости по полочкам. А у меня впереди был завтрак.

Некоторые женщины после измены теряют сон, вес и веру в человечество. Я же, судя по всему, приобрела зверский аппетит. И это, если вдуматься, было крайне обнадеживающим началом новой жизни.

Столовая встретила меня тем благородным покоем, который возможен только в местах, где еще не успели официально признать семейную катастрофу, но уже все о ней знают. Высокие окна. Светлые скатерти. Серебро. Теплый запах хлеба, масла, кофе и поджаренного бекона. И та особенная утренняя тишина большого дома, в которой слуги двигаются почти бесшумно, зато новости скользят по воздуху быстрее сквозняка.

Стоило мне войти, как все присутствующие приняли тот самый безупречный вид, который у прислуги означает высшую степень заинтересованности. Спины прямые. Лица невозмутимые. Взгляды опущены. Но я-то видела. Видела эти напрягшиеся уши, эти едва заметно дрогнувшие уголки губ, эту коллективную внутреннюю дрожь людей, которые прямо сейчас будут подавать завтрак женщине, выгнавшей любовницу мужа голой в коридор, подпалившей ей халат и, по слухам, едва не зажарившей самого дракона.

Честно говоря, я чувствовала к ним почти родственную теплоту.

- Доброе утро, - сказала я.

По комнате прошел едва уловимый шорох. Если бы

- Доброе утро, миледи, - отозвались сразу три голоса, причем с такой трепетной почтительностью, будто я была не хозяйкой дома, а военачальником, лично выигравшим битву при Бешеной Швабре.

Я села во главе стола. О, до чего же приятно бывает занять свое место с полным пониманием, что, возможно, надолго ты его уже не сохранишь, зато уходишь красиво и с правильным пищеварением. Это, между прочим, очень важный момент. История слишком часто молчит о том, что великие женские решения обычно принимаются либо на голодный желудок, либо после того, как кто-то очень вовремя подал масло.

Передо мной немедленно выросли кофе, корзинка с булочками, масло в серебряной розетке, яйца, сыр, телятина, мед, клубничный джем и маленький горшочек сливок. Я посмотрела на все это великолепие и ощутила такую приливную волну нежности к жизни, что чуть не прослезилась. Впрочем, слезы были бы здесь лишними. Гораздо уместнее был нож для масла.

Я намазала булочку густо, вдумчиво, с уважением к моменту. Сверху положила ломтик сыра. Потом еще телятину. Откусила. О, да. Некоторые люди недооценивают терапевтическую силу хорошего завтрака после плохо начавшегося брака. А зря. Вкус у булочки был ровно такой, каким и должен быть вкус первого часа свободы - теплый, масляный, чуть солоноватый и с обещанием, что дальше станет только интереснее.

- Еще кофе, миледи? - спросил дворецкий Морвин, который, судя по выражению лица, уже перешел ту опасную грань, за которой верноподданная скорбь начинает подозрительно напоминать восхищение.

- Непременно.

Он налил мне вторую чашку с тем почтением, которого Казель от него за последние годы, вероятно, ни разу не добился. Что ж. Не каждому дано устроить людям утро, которое они будут рассказывать внукам.

Снаружи донесся крик. Я замерла с чашкой в руке. Все в столовой тоже замерли. Потом крик повторился. Уже слабее. Видимо, это Мими вспомнила, что у нее есть спина. Или гордость. Или обе беды сразу. Я сделала глоток кофе и отметила:

- Какой прекрасный день.

Морвин кашлянул в серебряную крышечку от кофейника. У дверей тихо содрогнулась одна из горничных. Полагаю, от усилий не расхохотаться.

- Передайте на кухню мою благодарность, - продолжила я. - Яйца сегодня особенно хороши.

- Будет исполнено, миледи.

Ах, как все-таки многое зависит от тона. Скажи я то же самое дрожащим голосом брошенной жены, и это звучало бы жалко. Но сказать это после того, как твоя соперница едва не вспыхнула как новогодний фонарь, а муж носился с ней к фонтану - это уже стиль.

Глава 16 Продолжаем

В дверь осторожно просунулась Лисса. Лицо у нее было такое, будто ей доверили держать чашу с самим сердцем дворцовой сплетни, и теперь она не знает, можно ли уже нести ее ко мне.

- Миледи?

- Да.

- Его светлость велел передать... - тут она опасливо покосилась на слуг и закончила уже шепотом, - что карета для вас будет готова к четырем часам.

Я намазала джем на вторую булочку.

- Прекрасно. Значит, у меня еще есть время закончить сборы, лишить дом последних полезных вещей и морально подготовиться к Кривым Пням.

Лисса моргнула.

- Да, миледи.

- А как поживает наша мокрая нимфа?

Вопрос ушел в столовую как брошенный в воду камень. Все вроде бы остались на местах, но круги пошли моментально.

- Госпожа Миранда... - Лисса сглотнула. - Ее отпаивают настоем ромашки. Ищут мазь. Она плачет.

- От боли или от разочарования?

- Полагаю... от всего сразу.

- Очень комплексная натура, - одобрила я. - Передай, если будет возможность, что я глубоко сочувствую ее столкновению со стихиями.

Лисса изобразила реверанс и исчезла так стремительно, как исчезают люди, несущие хорошую новость в мир, жаждущий подробностей.

Я съела яйцо, потом второе. Принялась за телятину. Потом за булочки. Потом решила, что раз уж утро и так пошло по пути великого безобразия, нет смысла скромничать, и велела подать пирог с ягодами.

Морвин моргнул, но тут же взял себя в руки.

- Немедленно, миледи.

О, этот пирог. Пышный, еще теплый, с хрупкой сахарной корочкой и густой темной начинкой, которая тянулась за ножом почти неприлично. Я взяла кусок и ощутила настоящее, глубокое, почти религиозное удовлетворение. Где-то в доме мой муж скрипел зубами, его любовница шипела на мазь, слуги раскладывали по полочкам увиденное, а я ела пирог. Если это не победа, то что тогда вообще считать победой?

Я как раз допивала третью чашку кофе, когда в столовую ворвался Казель. Он уже успел переодеться. Опять. Удивительно, сколько комплектов одежды может извести мужчина за одно богатое событиями утро. Теперь на нем был темный сюртук, застегнутый чуть криво, и выражение лица "я пришел восстановить порядок". Очень амбициозно, если учитывать, что порядок к этому моменту уже давно упаковывали в мои сундуки.

Он остановился в дверях, увидел меня за столом, пирог, кофе, масло, мое безмятежное лицо и буквально оцепенел.

- Ты... ешь?

Я подняла на него глаза.

- Нет, дорогой. Это сложный ритуал изгнания бесов. Конечно, ем.

Он, кажется, не знал, что именно его оскорбило сильнее - мой аппетит, мой тон или сам факт, что после всех драм я не заламываю руки, а намазываю масло на теплую булочку.

- У Миранды ожоги.

Я кивнула.

- Так и знала, что чай ей сегодня не поможет.

- Тебя это ничуть не трогает?

Я задумалась и честно ответила:

- Трогает, конечно. Как всякая яркая бытовая сцена. Но не в том смысле, на который ты рассчитываешь.

Дракон сделал шаг вперед. Я отрезала себе еще пирога.

- Сядь, - сказал он.

Я уставилась на него в полной тишине. Потом медленно опустила вилку.

- Казель. Я уже сижу. Если ты не заметил.

В столовой стало так тихо, что, кажется, сахар на пироге перестал хрустеть из уважения к моменту.

Муж выдохнул и провел рукой по лицу. Да, выглядел он неважно. Слишком много для одного утра. Измена, разоблачение, парик, розы, фонтан, пылающая любовница, я за завтраком. Мужчины вообще плохо переносят ситуации, в которых женщина не разваливается вовремя. Их это нервирует. Они не знают, куда девать свою вину, если ты не хочешь ею красиво страдать.

- Ты специально это делаешь, - сказал он.

- Что именно?

- Ведешь себя так, будто тебе все равно.

Я отломила кусочек булочки.

- А тебе хотелось бы,

- Мне хотелось бы хоть капли приличия.

- О, с приличием у меня все прекрасно. Завтракаю за столом, а не сплю с чужими мужьями в гостиной. По сравнению с некоторыми я просто образец воспитания.

Супруг снова покраснел. Славно. Видимо, день решил не отступать от общей цветовой гаммы.

- Ты уезжаешь сегодня, - сказал он.

- Да, я уже в курсе. Твоя забота о моей логистике трогает до глубины души.

- И забираешь только свои личные вещи.

Вот тут я медленно отложила нож. Морвин у стены едва заметно напрягся. Умный человек. Понимал, что столовые ножи в такие минуты становятся не приборами, а аргументами.

- Что именно ты называешь личными вещами? - спросила я очень спокойно.

- То, что принадлежит тебе по праву. Не более.

- Потрясающе. Значит, семейные украшения, которые я носила, берегла, чинила замки на ларце и спасала от твоей беспечной родни, внезапно не мои? Серебро, купленное на деньги из моего приданого, тоже не мое? Магические кристаллы, которые я оплачивала обновлять? Книги, собранные мною? Половина дома, которую я держала в порядке, пока ты изображал древнюю кровь на ножках? Очень интересное у тебя чувство права, Казель. Удивительно гибкое. Особенно в вопросах чужого вклада.

- Не начинай.

- Уже начала.

Я встала. Медленно. Без суеты. Иногда женщине не нужен крик. Достаточно просто подняться из-за стола после хорошего завтрака и посмотреть на мужа так, словно он не глава рода, а особенно назойливая ошибка в счете.

- Я возьму то, что сочту нужным, - сказала я. - И если тебе придет в голову меня останавливать, советую сначала проверить, не осталось ли где-нибудь в доме еще одного окна рядом с розами.

Он побледнел. Да. Вот так. Сила воспоминаний иногда работает лучше магии. Я обошла стол, взяла салфетку, промокнула губы и с почти нежной вежливостью добавила:

- А теперь, если позволишь, вернусь к сборам. У меня еще остались канделябры, книги и чувство справедливости. Все три требуют внимания.

И, оставив его стоять посреди столовой с лицом человека, которого жизнь только что повторно ударила сковородой, я вышла, чувствуя себя удивительно легко.

За спиной остался запах кофе, пирога и его ошеломленного молчания. Передо мной были коридоры, сундуки, Кривые Пни и неизвестность. Но, честно говоря, после такого завтрака неизвестность уже не казалась чем-то страшным. Скорее многообещающим.

Глава 17 Рэйвенар Дальрен

После плотного завтрака я лично проследила, чтобы все мои вещи аккуратно погрузили за задник кареты. Не потому, что не доверяла слугам. Слугам я как раз доверяла куда больше, чем мужу. Но есть в отъезде женщины после измены особая священная стадия, когда необходимо собственными глазами убедиться, что канделябры завернуты, шкатулки не забыты, книги уложены, магические кристаллы не треснули, а брюки бывшего супруга с художественно вырезанными отверстиями случайно не затесались в число дорожных пожертвований.

Сундуки легли ровно. Ящики плотно. Шкатулки надежно. Один из лакеев, перетаскивая серебро, посмотрел на меня с таким выражением уважения, какое обычно заслуживают полководцы и особенно удачливые разбойники. Я кивнула ему почти ласково. Честный труд должен быть признан.

Потом я поднялась к себе, переоделась в любимое дорожное платье цвета темного вина, села у зеркала, позволила Лиссе уложить мне волосы так, чтобы ни одна прядь не выдавала бурного утра, и накинула плащ. Из отражения на меня смотрела женщина, которую только что предали, пытались унизить, сослали в Кривые Пни, а она в ответ собрала половину полезного имущества, организовала маленький бытовой апокалипсис и при этом все еще выглядела так, будто собирается не в ссылку, а на крайне интересную охоту. Что, если подумать, было недалеко от истины.

Я спустилась в гостиную и остановилась на пороге. Комната выглядела почти мирно. Камин горел ровно. Диваны стояли на месте. Чайный столик уже прибрали. Если не знать, что еще совсем недавно здесь всхлипывала Миранда, тлел халат и металась по коврам пылающая страсть, можно было бы подумать, что дом все еще соблюдает приличия.

Я медленно обвела взглядом стены, окна, тяжелые шторы, кресла, в которых столько раз сидела с прямой спиной и правильной улыбкой. Здесь я принимала гостей, выслушивала свекровь, мирила поваров, считала расходы, терпела скуку, глотала раздражение и годами играла роль женщины, у которой все хорошо. Хорошо не было. Красиво - да. Благополучно снаружи - возможно. Но счастлива я тут не была ни одного дня. По крайней мере, настолько, чтобы это запомнить.

- Прощай, дом, - прошептала, обернувшись. - Прости, но скучать не буду.

Я улыбнулась. Чуть-чуть печально. Не по Казелю. И не по Миранде, да не смилуются над ней боги приличия. По себе прежней. По той Мирте, которая так долго старалась сделать чужое место своим. Что ж. Не получилось. Попробую сначала. Только уже без дракона, любовниц и необходимости объяснять взрослому мужчине, зачем дому крыша.

Развернувшись, я слишком резво стартовала по направлению к холлу. И с размаху врезалась в кого-то, возникшего у меня на пути.

Руки. Твердые, уверенные, мгновенно подхватили меня за талию, не дав позорно растянуться на мраморе. Я вскинула голову.

И на секунду забыла, как дышать.

Передо мной стоял мужчина.

Нет, это было слишком бедное слово для такого зрелища. Мужчина - это Казель, когда не бесит. А это... это было явление. Темное, стройное, невозможное. Высокий, в черном дорожном плаще поверх идеально сидящего сюртука, с волосами цвета свежей ночи, гладкими, тяжелыми, чуть отливающими синевой. Лицо резкое, породистое, с тем точным соотношением красоты и хищности, от которого женщина либо немедленно глупеет, либо, напротив, начинает соображать с удвоенной скоростью. Скулы. Прямой нос. Твердый, насмешливый рот.

И глаза - зеленые, яркие, холодноватые, как темное бутылочное стекло на солнце. В этих глазах было слишком много ума, слишком много иронии и то опасное спокойствие, которое всегда означает: перед вами не просто красавец, а беда с хорошими манерами.

Демон.

Это я поняла сразу. Не по рогам, хвосту или сере, боже упаси. Никаких дешевых театральных эффектов. Просто от него веяло той собранной, бархатной, ядовитой силой, какая свойственна существам, привыкшим не входить в комнату, а подчинять ее себе одним фактом присутствия.

Красавец такой, что дыхание остановилось. И едкий, как скипидар. Я это тоже поняла сразу. Он держал меня бережно, но без намека на смущение, словно женщины каждый день с разгона падали в его объятия прямо в холле чужих домов. Одна

- Вы столь гостеприимны, миледи, что сразу в мои объятия бросаетесь?

Ах. Мое сердце почувствовало себя бабочкой, которую пронзили булавкой. Больно. Неловко. И почему-то очень живо.

Я медленно выпрямилась, но отстраняться сразу не стала. Глупо отрицать очевидное - вблизи он был еще хуже. То есть лучше. То есть опаснее. Пахло от него дорогой, холодным воздухом, кожей, чем-то острым, травяным и еще чем-то сугубо демоническим, чего определить не смогла, но немедленно захотела унести с собой в память, на случай долгой зимы.

- Это зависит, - сказала я, заставив голос звучать ровно. - Всем ли гостям вы так удачно подставляетесь.

Уголок его рта дрогнул. Вот мерзавец. Красиво дрогнул. Он отпустил меня не торопясь, с той особенно невыносимой вежливостью, которая у некоторых мужчин работает не хуже флирта.

- Не могу взять на себя такую заслугу. Скорее, вы слишком решительно покидали поле боя.

- Скорее, покидала цирк. Хотя различие, признаю, местами размыто.

В зеленых глазах мелькнул живой интерес. Не мужская пошлость, не привычное оценивающее самодовольство, не вялое любопытство светского бездельника. Нет. Интерес был настоящий. Острый. Будто перед ним внезапно оказался не очередной элемент интерьера, а нечто потенциально занимательное.

- Я так понимаю, - произнес незнакомец, - прибыл не в самый скучный день.

- Скука здесь сегодня официально отменена.

Он склонил голову.

- Рэйвенар Дальрэн.

Глава 18 Вон пошла

Конечно, подумала я. Разумеется, Рэйвенар. С таким лицом нельзя зваться иначе. Никаких Патриков или, не приведи бог, Освальдов. Только Рэйвенар. Имя, которое надо не произносить, а снимать с языка как перчатку.- Мирта ар Риверн, - ответила я. - Пока еще.- Пока еще? - переспросил, и это короткое "пока" в его устах прозвучало так, словно он уже хотел услышать остальное.Я мило улыбнулась.- Именно.Демон оглянулся через мое плечо, на холл, лестницу, суету у двери, лакеев с последними коробками, Лиссу, которая застыла в отдалении с лицом человека, получившего бесплатный билет сразу на две пьесы.- Я приехал по делу к лорду Казелю, - сказал Рэйвенар. - Не подскажете, где его найти?Вот тут я улыбнулась уже по-настоящему.- Немного затруднительно, - ответила с самым любезным видом. - Он сейчас, знаете ли, немного занят. Мажет своей любовнице задницу мазью от ожога.Пауза.Зеленые глаза сверкнули.А потом Рэйвенар усмехнулся.О, до чего же это была опасная усмешка. Не громкая, не развязная. Тонкая, ленивая, хищная, словно демон вдруг получил именно ту информацию, ради которой стоило вообще приезжать. Казалось, если эта усмешка когда-нибудь коснется чьей-то шеи, женщина потом добровольно подпишет любые бумаги, даже завещание.- Какое... насыщенное утро, - заметил он.- Не то слово.- И ожог серьезный?- Для самолюбия - разрушительный. Для кожи, думаю, поправимый.Гость тихо хмыкнул. Боги, какой звук. Так, Мирта, собралась. Именно в этот момент сверху раздалось:- Мирта!О, этот голос я узнала бы и на том свете. Возмущенный, гневный, оскорбленный и уверенный, что весь мир обязан замереть, когда дракон проорал имя жены с лестницы.Мы оба подняли головы. Казель стоял на площадке второго этажа, в темном сюртуке, мрачный, красивый и взбешенный настолько, что, кажется, еще немного - и сам воспламенится за неимением рядом новой порции халатов. При виде меня внизу, рядом с Рэйвенаром, его лицо приобрело то редкое выражение, когда муж понимает, что день почему-то не желает прекращать его добивать.Я радостно закивала.- Знаю, знаю. Прочь пошла, постылая жена. Все помню.Казель открыл рот. Я не дала ему такого счастья, как последнее слово.- Прощай! - послала воздушный поцелуй. - Жду документы на развод и возврат приданого. Прощай, дорогой. Удачи с лечением Мими!Лисса за моей спиной тихо хихикнула. Рэйвенар, клянусь, чуть сильнее приподнял бровь. Видимо, даже демоны не каждый день становятся свидетелями столь бодрого распада брака.Я прошествовала к выходу, не оглядываясь. Лисса засеменила за мной, давясь смехом и старательно делая вид, будто кашляет от пыли, скандала и переизбытка счастья.На крыльце стояла карета. Лошади переступали копытами. Ветер нес запах сырой земли, весны и уже начинающейся дороги. Где-то вверху хлопнуло окно. Где-то в доме опять кто-то забегал. Все это быстро отодвигалось назад, как дурной сон, который слишком долго считали браком.Кучер помог мне подняться.- Горюшко-то горе, миледи, - вздохнул он, устраиваясь на козлах. Вздох был такой искренний, что ему бы впору сопровождать похороны большого состояния.Я устроилась на сиденье и выглянула в окно. Горе? Странно. Я чувствовала совсем не его. Да, где-то глубоко еще ныло. Не по Казелю. По утраченной иллюзии. По годам, ушедшим в чужую жизнь. По себе прежней, которая так долго старалась быть хорошей женой тому, кто оказался всего лишь красивым бедствием в дорогом сюртуке.Но поверх всего этого уже разливалось другое чувство. Трепетное. Острое. Живое. В солнечном сплетении дрожало не горе, а предвкушение. Будто внутри меня просыпалась маленькая золотая искра и шептала: "Ну вот, Мирта. Наконец-то. Теперь начнется".- Поехали, - сказала я.Карета тронулась. Дом медленно поплыл назад. Ступени, колонны, окна, сад, фонтан, в котором не так давно шипела Миранда с кувшинками на голове, все это отъезжало, таяло, становилось частью прошлого. На верхней лестнице мелькнула темная фигура Казеля. В холле, у самых дверей, по-прежнему стоял Рэйвенар.Даже отсюда я чувствовала его взгляд. Зеленый. Насмешливый. Внимательный.Карета качнулась на выезде. Я откинулась на спинку и улыбнулась, сама не зная чему больше - свободе, дороге или тому странному, обжигающему ощущению, которое оставил после себя брюнет с лицом греха и манерами ножа. Кривые Пни ждали меня впереди. И почему-то впервые за много лет мне казалось, что это не ссылка. Это приглашение – к приключениям.

Приключения начались, едва мы отъехали на пару часов от замка моего чешуйчатого козла. Я, признаться, даже растрогалась. До чего же жизнь, оказывается, умеет быть внимательной к женщине, если та наконец перестает просить у нее мелочей вроде спокойствия.Дорога шла через редкий лес. Весна только разворачивалась, и деревья стояли полупрозрачные, серо-зеленые, как будто природа еще не до конца решила, хочет ли в этом году вообще иметь дело с людьми. Колеса мягко подпрыгивали на выбоинах. Лошади фыркали. Лисса задремала, уронив голову на узел с пледами. Я сидела у окна, смотрела на дорогу и с удивлением обнаруживала, что мне легко. Не пусто, не больно, не страшно. Легко. Словно внутри много лет была затянута тугая шнуровка, а теперь кто-то наконец перерезал ленты.И вот именно в тот момент, когда я почти начала верить в спокойный путь, из кустов

Глава 19 Разбойники

Первые двое выскочили вперед с таким энтузиазмом, будто очень торопились успеть на собственную казнь. Один размахивал дубинкой, второй арбалетом, третий, кажется, вообще запутался в плаще и на секунду застрял в ветках, но тоже старался выглядеть грозно. Следом с дороги сбоку вынырнули еще трое. Лошади шарахнулись. Кучер охнул. Лисса проснулась с таким воплем, будто ее лично укусило все лесное население разом.

- Разбойники! - взвизгнула она.

- Неужели? - переспросила со смешком. - А я уж было решила, это сельская делегация с приветственным оркестром.

Кучер натянул поводья. Карета резко дернулась и остановилась. Снаружи началась та обязательная мужская суета, которая сопровождает любую внезапную опасность. Кто-то кричал "стоять". Кто-то требовал деньги. Кто-то ругался. Один особенно вдохновенный голос велел всем "не дергаться", словно люди в такой ситуации обычно только этим и занимаются, что мирно пьют чай и шьют салфетки.

Лисса вцепилась мне в рукав.

- Миледи, что делать?

Я поправила манжету.

- Для начала не визжать. Это нервирует лес.

Снаружи загрохотали сапоги. Кто-то подошел к дверце. Потом ручка дернулась. Я подняла ладонь.

- Стоять, - сказала кучеру, которого видела сквозь проем для стекла в стенке кареты.

Он обернулся ко мне с лицом человека, который только что увидел бездну и теперь не знает, достаточно ли вежливо на нее смотреть.

- Но, миледи...

Снаружи раздался рык, полный суровой, но несколько переигранной преступной решимости. Дверца распахнулась.

На пороге возник, вероятно, глава шайки. Вид имел внушительный. Широкий. Бородатый. В кожаном жилете. С кинжалом в зубах и той напряженной театральностью, которая бывает у мужчин, твердо решивших производить впечатление, но не определившихся, какое именно. Он уже начал было принимать позу "гроза дорог", когда увидел меня.

И застыл.

Я видела, как это произошло. Сначала лицо у него было свирепое. Потом просто удивленное. Потом смущенное. Потом вдруг стало почти трогательно вежливым. И, наконец, он окончательно превратился в пушистого зайчика, случайно надевшего сапоги разбойника.

Главарь вынул кинжал изо рта так быстро, будто только сейчас понял, насколько нелепо выглядит.

- Доброе утро, мадам.

Я хмыкнула.

- Доброе? Вашими стараниями уже нет.

Тот моргнул.

Я смерила его взглядом с головы до ног. Потом посмотрела на остальных. Весь этот цвет лесной преступности топтался у дороги с выражением щенячьей настороженности. Один все еще держал дубинку, но уже так, словно опасался, что я сейчас заставлю его вытереть ею пыль с колес. Другой старательно прятал арбалет за спину. Третий улыбался мне так широко, что наглядно демонстрировал трагическое состояние местной стоматологии.

- Объяснитесь, - велела я.

Глава разбойников сглотнул.

- Мадам, мы... э... по ошибке...

- По какому праву вы устраиваете тут беспредел, за который полагается виселица?

Он открыл рот. Я назидательно подняла палец и приняла вид карающей справедливости.

- И не вздумайте снова совать кинжал в зубы. Это моветон и портит эмаль.

За его спиной кто-то тихо кашлянул. Кажется, чтобы скрыть смех. Лисса рядом со мной постепенно переходила из состояния "мы все умрем" в куда более приятное "миледи сейчас кого-то морально зарежет, а я это вижу".

- Мадам, простите, что потревожили ваш вояж, - забормотал разбойничий главарь, рассыпаясь в поклонах, извинениях и выражениях такого почтения, будто еще минуту назад не собирался обнести меня до чулок, а пришел поздравить с именинами. - Мы не знали... то есть не думали... увидели карету... дорога пустая... люди всякие ездят...

- И вы решили, что среди "всяких" не попадется женщина с дурным характером и памятью на лица?

Он побледнел.

- Мадам, упаси боже.

- Именно, - согласилась я.

Я чуть высунулась вперед, опираясь локтем о дверцу.

- Сколько вас тут?

- Семеро, мадам.

- А мозгов на сколько?

Он явно не нашелся.

- Мадам, мы люди простые...

- Это заметно. Но простота не освобождает от виселицы.

Все семеро вытянулись так, будто я лично уже держала в руках королевский указ и веревку.

- В шеренгу, - распорядилась я.

Они выстроились. Мгновенно. Так быстро, слаженно и покорно, что я невольно испытала уважение. Надо же, а у Казеля с приказами почему-то всегда было хуже.

Передо мной стояла полная банда ножа и топора. Лохматые, щетинистые, в заплатах, сапогах, кожаных куртках и с оружием. И все улыбались. Широко. Честно. Покорно. Демонстрируя такие явные проблемы по части стоматологии, что мне захотелось немедленно открыть при Кривых Пнях бесплатную лечебницу, а их использовать как наглядные плакаты против дурных привычек.

- Вот, - сказала я Лиссе вполголоса. - А ты еще утром удивлялась, зачем брать книгу по травам и хирургии.

Глава шайки тем временем собрал в кулак все остатки своей разбойничьей отваги.

- Мадам, примите глубочайшие извинения. Мы бы никогда... если бы знали... да мы, можно сказать, сами пострадали от обстоятельств.

- Поразительно, - заметила я. - Мужчины и преступники удивительно похожи. И те и другие почему-то очень любят "обстоятельства", когда надо объяснить собственную подлость.

Он покраснел так искренне, что я почти смягчилась. Почти.

- У вас есть выбор, - сказала я. - Либо вы сейчас очень быстро исчезаете с моей дороги, либо я по прибытии в ближайший город описываю стражникам вашу рожу. Эту особенно. - Указала на главаря. - С носом, как у обиженного кабана.

Он поспешно прикрыл нос ладонью.

- Мадам, не нужно стражников.

- Тогда компенсация.

Он моргнул.

- Что?

Глава 20 Нас спасают

- За моральный ущерб. Вы напугали мою служанку, остановили карету, испортили мне дорожное настроение и вынудили вести воспитательную беседу до обеда. Я считаю, вы мне должны возмещение.

Разбойники уставились на меня так, будто до этого момента грабеж был для них сферой куда более понятной, чем разговор с леди, требующей компенсацию за неудобства. Главарь засуетился, зашарил по карманам, потом полез за пазуху, потом в сапог, чем вызвал у меня легкое отвращение, и наконец извлек что-то маленькое и блестящее.

- Вот, мадам, - сказал он с видом человека, добровольно вырывающего у себя кусок печени. - Камешек. Хороший. Честный. Не краденый почти.

Я подняла брови.

- Почти?

- Ну... - он замялся. - В смысле давно. Уже как родной. Главное, любовь притягивает, говорят. Сильную, чистую и, это, навсегда которая.

Я протянула руку. Он вложил в мою ладонь зеленоватый полупрозрачный камень. Не бриллиант,

Я повертела камешек на свету.

- Сойдет.

Главарь выдохнул так шумно, будто ему только что вернули душу.

- Благодарствую, мадам.

- Не за что. И запомните. Следующий раз, если уж грабите, делайте это с хоть каким-то достоинством. Без кинжала в зубах. Это вульгарно.

Он кивнул с таким видом, будто только что получил от меня не выговор, а основы высшего светского воспитания.

- Как скажете, мадам.

Я махнула рукой.

- Разойдись.

Они разошлись. Правда, не сразу. Сначала все семеро поклонились. Почти синхронно. Потом еще раз широко улыбнулись. Потом главарь зачем-то пожелал мне доброй дороги. В ответ пожелала им не попасться на виселицу. После чего мы действительно расстались в лучших традициях цивилизованного общества.

Я поехала в ссылку. Они отправились дальше бандитствовать. У каждого свой список обязанностей прописан в трудовой книжке. Что ж поделать.

Когда карета снова тронулась, Лисса смотрела на меня так, как, вероятно, деревенские дети смотрят на особенно талантливую грозу.

- Миледи, - прошептала она, - а вы их... совсем не боялись?

Я опустила камешек в карман и улыбнулась.

- Лисса, девочка моя. После дракона с любовницей, горящей Мими и дележа имущества меня уже трудно напугать мужчинами, которые хотя бы честно признаются, что хотят ограбить. В них, по крайней мере, есть ясность намерений.

Она подумала.

Потом закивала с таким уважением, будто я только что открыла ей главную тайну женского взросления.

- А если честно, - я подмигнула. – Мы просто с ними уже встречались. Им не повезло встретиться со мной в лесу, когда травы собирала. Думали, наивные, легкую добычу нашли. Но просчитались. Я магию подключила.

- И что? – Лиса затаила дыхание.

- Разбойники доставили меня домой в целости и сохранности и долго благодарили за науку. А потом, наверное, ушли на больничный. – Я рассмеялась.

Что ж. Если так пойдет и дальше, Кривые Пни получат меня в прекрасном настроении. А это, подозреваю, для них уже само по себе приключение.

Я собралась радоваться поездке, но тут налетел демон. Разумеется. Потому что если уж день задался в жанре "все штампы сразу, но с огоньком", то без внезапно явившегося на вороном коне красавца, решившего спасти даму от воображаемой опасности, он был бы неполным.

Сначала я услышала стук копыт. Быстрый. Тяжелый. Уверенный. Не сельская кляча, не крестьянская телега, не случайный путник. Кто-то несся так, словно впереди его ждали честь, бой и повод красиво смотреть из-под темных ресниц.

Я выглянула в окно. И, конечно же, это был он. Рэйвенар. На вороном жеребце, таком черном, будто ночь решила обзавестись копытами. Сам демон сидел в седле с той невыносимой легкостью, которая всегда присуща либо людям, рожденным для войны, либо тем, кто прекрасно знает, насколько хорошо на них смотрятся плащ и опасность. Черный плащ бил по бедру. Волосы от ветра чуть выбились из гладкой темной массы. Зеленые глаза уже охватили взглядом сцену у дороги, где мои недавние разбойники еще не до конца успели разойтись по своим лесным профессиональным делам.

Разумеется, вывод он сделал мгновенно. Карета остановлена. Вооруженные мужчины вокруг. Леди внутри. О, как все это должно было чудесно сложиться в его демонической голове. Сейчас мужчина, вероятно, видел себя последним оплотом цивилизации, грозой злодеев и, возможно, обладателем весьма благодарного женского взгляда. Ах, мужчины. Им дай только повод.

- Ой, - сказала я.

- Что такое, миледи? - пискнула Лисса.

- Нас сейчас будут спасать.

Рэйвенар даже не замедлился. Он влетел в эту мирную, почти бюрократическую сцену так, словно лично задолжал всем разбойникам по унижению. Вороной конь взвился на дыбы. Главарь шайки, как раз собравшийся с достоинством отступить в кусты, только и успел моргнуть. Первый удар Рэйвенара пришелся одному под дых, второго он смел с дороги движением плеча, третьего выбил из сапог таким изящным разворотом, что я невольно оценила технику. Не демон, а хореографическая угроза.

- Стоять! - рявкнул во всю мошь легких.

Разбойники, надо отдать им должное, попытались было объясниться. Очень зря. Объяснения всегда плохо проходят через летящего в тебя демона на боевом коне.

Через несколько секунд трое уже валялись в пыли, двое сидели в кустах с лицами людей, внезапно пересмотревших профессиональный выбор, а главарь был впечатан спиной в траву у колеса кареты. Рэйвенар спешился так стремительно, будто вырос из земли, и занес кинжал над его горлом.

- Еще раз дернетесь, - произнес тихо, а от этого почему-то еще страшнее, - и повешу ваши шкуры на первой же заставе.

Глава 21 Никакого пиетету

Главарь, лежа в траве с разбойничьим достоинством, уже заметно примятым, издал звук, полный глубокого жизненного разочарования.

- Вот черт...

- Я демон! - взвился наш спаситель.

- Какой чувствительный, - пробормотала я и распахнула дверцу.

- Стойте! – рявкнула, найдя глазами красавчика.

Рэйвенар даже не оглянулся, лишь бросил:

- Сидите в карете, миледи.

- Уберите кинжал от этого человека!

Вот тут он все-таки повернулся. Медленно. Очень медленно. И посмотрел на меня с выражением, в котором сплелись три вещи: боевой азарт, раздражение и та особенная мужская растерянность, которая наступает, когда дама вместо положенного ужаса начинает руководить спасательной операцией.

- Простите? - спросил он.

- Вы слышали. Он мне уже не мешает. Вы, в данный момент, куда активнее.

Главарь на траве приподнял голову и поспешно закивал.

- Именно так, мадам! Мы уже почти разошлись!

- Молчать, - бросил Рэйвенар, не сводя с меня глаз.

- Нет, это вы молчите, - сказала, выходя из кареты. - И уберите кинжал. Они меня не грабили.

Пауза. Та самая короткая, великолепная пауза, в которую вся сцена на секунду перестала понимать сама себя.

- Что? - спросил демон наконец.

- Не грабили, - повторила терпеливо, как будто разговаривала не с опасным рогатым, а с особенно красивым, но слегка контуженным гусем. - Не обижали. Даже были вежливы. В рамках своих профессиональных возможностей.

Лисса в окне кареты закивала с такой силой, что рисковала потерять чепец.

- Они извинились, - добавила я. - Выплатили компенсацию. И уже собирались удалиться, когда вы решили всех героически переработать в отбивные.

Рэйвенар медленно перевел взгляд на главаря. Тот лежал в траве, раскинув руки, с выражением оскорбленного труженика. Весь его вид

- Это правда? - сухо спросил демон.

Главарь осторожно покосился на лезвие у своего носа.

- Ну... смотря в каком смысле... но в общем-то, да.

- Мы вообще-то культурно все решили, - подал голос один из тех, что сидели в кустах. - Через эту, компенсацию.

- И мадам еще замечание по поводу эмали дала, - добавил другой, явно не до конца понимая, стоит ли считать это смягчающим обстоятельством.

Я сложила руки на груди.

- Вот видите. Воспитательный элемент тоже был.

На лице Рэйвенара мелькнуло нечто дивное. Очень тонкая трещина в холодной невозмутимости. Кажется, он стоически пытался не рассмеяться и не выругаться одновременно.

- То есть, - произнес демон, медленно выпрямляясь, - я только что вмешался в... дорожные переговоры?

- Довольно продуктивные, замечу.

Он убрал кинжал. Главарь немедленно сел, потом встал, потом охнул и схватился за бок, явно заново вспоминая все этапы только что полученного спасения.

- Вот так завсегда, - обиженно пробурчал, отряхивая траву с жилета. - Никакого пиетету к труженикам ножа и топора.

Я чуть не прослезилась от совершенства момента. Бандит поднялся окончательно, выпрямился, поморщился и продолжил уже с усталым достоинством человека, не первый год страдающего от общественного непонимания.

- А у нас ведь работа сложная. И нервная. Лес, погода, люди дерганые, стража опять же. А не ценит никто.

Махнул рукой. Сплюнул. И, прихрамывая, поковылял прочь в сторону кустов с такой скорбной обреченностью, будто не разбойничал на большой дороге, а тридцать лет прослужил в налоговой без отпуска.

Остальные потянулись за ним. Один держался за челюсть. Второй за локоть. Третий за плечо. Четвертый, кажется, за профессиональную самооценку.

- До свидания, мадам, - мрачно бросил главарь через плечо.

- И вам, - ответила я. - Постарайтесь в следующий раз не попадать под демонов.

- Да уж постараемся, - буркнул он.

Когда лес снова проглотил их потрепанные силуэты, на дороге воцарилась тишина.

Я повернулась к Рэйвенару. Тот стоял у кареты, высокий, темный, с еще не остывшей боевой яростью в глазах и крайне интересным выражением лица. Мужчина, который несся спасать даму, а в итоге выяснил, что дама уже сама решила вопрос, провела переговоры и теперь, возможно, мысленно выставляет ему счет за излишнюю инициативу. Честно говоря, это делало его еще привлекательнее. Я вздохнула.

- Ну вот. Люди почти мирно разошлись, а вы взяли и испортили им рабочий день.

Уголок его рта дрогнул.

- Люди?

- В широком социальном смысле.

- Разбойники с арбалетами и дубинками.

- Зато вежливые.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

- Вы всегда так ведете переговоры?

- Только когда мне скучно в дороге.

- И часто вам выплачивают компенсацию?

Я вынула из кармана зеленоватый камешек и показала ему. Он опустил взгляд на мою ладонь. Потом снова на лицо.

- Удивительно.

- Я тоже так думаю.

На секунду между нами повисло что-то очень странное. Тонкое. Искрящее. Не флирт еще. Но уже и не просто разговор. Скорее узнавание. Демон смотрел на меня так, будто пытался понять, что за существо стоит перед ним. Я смотрела на него примерно так же. С той лишь разницей, что у меня уже имелись некоторые предположения, и все они были весьма тревожны для душевного спокойствия.

- Позвольте хотя бы сопроводить вас дальше, - сказал он наконец.

Я вскинула брови.

- Чтобы отбивать от меня тех, кто уже извинился?

- Чтобы в следующий раз сначала спросить, не завершены ли ваши переговоры.

Вот мерзавец. Я улыбнулась.

- Что ж. Это, пожалуй, уже похоже на прогресс.

И, возвращаясь в карету, поймала себя на том, что улыбаюсь вовсе не из-за разбойников, не из-за свободы и даже не из-за того, как чудесно этот день продолжает оправдывать самые смелые ожидания. Нет. Я улыбалась потому, что на дороге в Кривые Пни меня нагнал демон на вороном коне. И, подозреваю, это было только началом новых осложнений. Самых интересных из возможных.

Глава 22 До свидания

Мы тронулись дальше, но далеко уехать не успели. Стук копыт снова догнал карету быстро, уверенно, с той безошибочной настойчивостью, которая бывает либо у очень любопытных людей, либо у мужчин, решивших, что раз уж судьба свела их с кем-то столь занятным, отпускать это просто неприлично. Я и без того знала, кто это. Все же некоторые звуки обладают характером. А у копыт вороного жеребца Рэйвенара характер был скверный, красивый и совершенно не склонный к отказам.

Лошади чуть сбавили шаг. Кучер покосился назад с видом человека, который уже не удивлялся ничему и внутренне просто записывал этот день в разряд тех, о которых потом либо молчат, либо рассказывают десятилетиями.

Рэйвенар поравнялся с окном кареты так легко, словно всегда и ездил рядом со мной по дорогам, отбивая от меня сначала разбойников, потом мое же чувство покоя. Он чуть наклонился в седле. Вороной под ним шел пружинисто, черный, лоснящийся, с умными злыми глазами. Сам демон выглядел так, будто дорога, ветер и опасность были придуманы специально под его цветовую гамму.

- Объясните, - сказал он, и голос его был мягок, но в зеленых глазах горело самое настоящее, неприкрытое любопытство, - почему они вас так уважают? Я бы даже сказал, боятся. Иначе, боюсь, умру от любопытства.

Лисса, сидевшая напротив меня, вскинула глаза и, прикрыв рот ладонью, прошептала:

- Миледи, нельзя, чтобы такой... добрый господин умер.

Хихикнула. Предательница. Я покосилась на нее.

- Да, нельзя, - согласилась со всей серьезностью. - Это было бы расточительно.

Рэйвенар усмехнулся. О, до чего же скверно он это делал. Скверно в том смысле, что у женщины после такой усмешки либо начинаются беды, либо уже можно не притворяться, что она не заметила, насколько хороша эта линия рта. Я вздохнула с видом человека, вынужденного в сотый раз рассказывать крайне простую, но почему-то всем интересную историю.

- Все просто, милорд. В свое время мы как-то встретились в лесу.

Он приподнял бровь.

- Уже интригует.

- Я собирала травы, - продолжила я. - А эти... не особо достопочтенные господа решили, что из меня выйдет неплохая добыча.

Рэйвенар посмотрел на меня так внимательно, что мне на секунду стало очень жарко, несмотря на прохладный воздух и расстегнутую шторку окна.

- Мне их уже жаль, - пробормотал с улыбкой.

- Вот еще, - фыркнула я.

Лисса рядом тихо пискнула от восторга, хотя слышала эту историю не впервые. Я, между прочим, не была уверена, восторгается она мной или самой формулировкой. Скорее и тем и другим.

- Урок они усвоили, полагаю, - добавила я.

- И теперь боятся вас как огня, - кивнул Рэйвенар. - Отлично их понимаю.

Я посмотрела на него. В его лице не было насмешки. Или, по крайней мере, не только насмешки. Он говорил это с тем ленивым, внимательным спокойствием, какое бывает у людей, способных оценить не только красоту, но и последствия. И от этого фраза почему-то ударила сильнее, чем если бы он рассыпался в комплиментах.

Ах, как неприятно быстро этот мужчина учился говорить со мной именно тем тоном, который хотелось слушать еще.

Он помолчал немного, разглядывая меня с задумчивостью ученого, наткнувшегося в лаборатории на вещество, способное взорвать этаж, но зато как интересно.

Я тоже не молчала. Внутри. Снаружи же сидела прямо, спокойно, с тем вежливым выражением лица, которое женщины веками вырабатывали против особенно опасных мужчин.

- Простите, - сказала наконец, потому что еще немного, и этот обмен взглядами начал бы напоминать что-то подозрительно приятное, - мне пора.

Слегка постучала пальцами по раме, давая понять кучеру, что спектакль окончен, по крайней мере на этот акт. Потом села глубже в карету и кивнула демону.

- Прощайте, милорд.

Тот посмотрел на меня еще секунду, чуть щурясь от ветра, и ответил, усмехнувшись:

- До скорой встречи.

Сердце у меня сделало такую глупость, что я чуть не сжала юбку в кулак.

До скорой встречи. Как будто он не прощался, а обещал. Как будто у дороги уже были на нас свои планы. Как будто Кривые Пни внезапно перестали быть краем света и стали точкой пересечения чего-то нового, опасного и явно не очень благоразумного.

Я не позволила себе выдать ничего, кроме легкого кивка. Шторка опустилась. Карета тронулась. Лисса выждала ровно три удара колес о камни и только потом прошептала:

- Ой.

Я закрыла глаза.

- Даже не начинай.

- Но миледи...

- Лисса.

- У него глаза, как...

- Как у демона, да. В этом и состоит их обидная особенность.

Она хихикнула в ладонь. Я отвернулась к окну, будто крайне занята пейзажем. Пейзаж, надо сказать, полностью разделял мою внутреннюю смуту. Холмы, перелески, облака, ветер, свет - все выглядело так, словно мир тоже слегка взбудоражен и сам не прочь посмотреть, чем кончится эта история. Я, если честно, тоже. И это было уже тревожно. Очень. Прекрасно тревожно.

Дальше дорога потекла мягче, тише, почти обманчиво мирно. После разбойников, демона на вороном коне и этого его "до скорой встречи" мир, видимо, решил сделать вид, будто способен на передышку. Очень благородно с его стороны. И совершенно бесполезно. Потому что внутри меня уже все равно что-то шло ходуном.

Лисса сидела напротив с лицом человека, который поклялся молчать, но внутри уже написал подруге пять писем, одно донесение на кухню и, возможно, балладу. Я смотрела в окно. Лес редел. Дорога выходила на холмистую местность. Поля тянулись в обе стороны влажные, темные, блестящие после недавних дождей. Кое-где в низинах лежал туман, как забытое молоко. Ветер шевелил голые ветви. В небе расползались облака, и между ними временами прорывался свет - холодный, ясный, как мысль, пришедшая слишком поздно, но все равно вовремя.

Глава 23 Постоялый двор

Я коснулась пальцами кармана, где лежал разбойничий камешек. Странный день. Еще утром я была женой дракона. К обеду стала бывшей женой дракона, почти вдовой собственных иллюзий, обладательницей канделябров, чужого морального превосходства и зеленоватого камня за дорожные неудобства. А теперь ехала в Кривые Пни, и где-то за спиной по дороге уже, вероятно, возвращался демон, который слишком внимательно на меня смотрел.

- Миледи, - не выдержала Лисса.

- Мм?

- А вы правда думаете, что встреча будет скорой?

Я повернула к ней голову.

- Что именно в моем лице навело тебя на мысль, что я способна предсказывать демонов?

- Ничего, - быстро сказала она. - Просто... он так сказал.

- Мужчины часто так говорят. Особенно красивые. Это не пророчество, это привычка.

Но голос у меня прозвучал не так уверенно, как хотелось бы.

Лисса, естественно, заметила. У хороших служанок слух тоньше, чем у придворных музыкантов, когда дело касается хозяйских интонаций.

- Но он ведь не просто красивый, - прошептала она с тем восторженным ужасом, какой бывает у девушек перед краем пропасти, если пропасть хорошо сложена в плечах и едет на вороном коне. - Он... такой.

- Какой "такой"?

- Такой, что прямо ой.

Я прикрыла глаза.

- Исчерпывающе.

- И смотрел на вас.

- У него глаза в рабочем состоянии. Было бы странно, если бы он ими не пользовался.

- Не так.

Ах да. Не так. И вот тут я предпочла снова отвернуться к окну, потому что некоторые темы лучше не трогать, пока они еще теплые и не решили разрастись в полноценную неприятность. А неприятность, судя по всему, уже примеряла черный плащ и зеленые глаза.

К вечеру небо потяжелело. Дорога стала хуже. Пару раз колеса так ухали в выбоины, что один из ящиков с серебром внутри кареты подозрительно звякал, как будто напоминал: "Я, между прочим, украден не зря. Не роняйте меня". Кучер наверху бормотал что-то про распутицу, королевские налоги и распущенность местных дорог. Лошади устали. Я тоже, если честно. Но усталость была хорошая. Дорожная. Живая. Совсем не похожая на ту медленную вязкую усталость, которая годами жила во мне в браке и пахла чужим эго.

Мы остановились на постоялом дворе уже в сумерках. Он назывался "У старого моста", хотя никакого моста поблизости не наблюдалось. Подозреваю, мост либо давно сгнил, либо, как и многие мужчины, не выдержал регулярной нагрузки и ушел из истории без объяснений. Сам двор был крепкий, приземистый, с чистыми окнами, дымом из трубы и той честной деревенской хозяйственностью, которая сразу внушает доверие. Не роскошно. Зато, по крайней мере, никто не попытается поговорить с тобой о вечной любви, пока ты ешь суп.

Нас встретила хозяйка - полная краснолицая женщина с руками как у мясника. Увидев карету, сундуки и меня, она сперва подобралась, потом оценила платье, плащ, осанку, Лиссу,

- На ночь, миледи?

- Если у вас чисто, тихо и никто не играет на скрипке под окнами, то да.

- Скрипки нет, - заверила она. - Слава богу. А чисто будет.

Меня провели в комнату, что оказалась неожиданно уютной. Низкий потолок с темными балками. Широкая кровать. Умывальник. Кувшин с теплой водой. Плед. Стол. Два стула. На окне занавески в мелкий цветочек, которые, конечно, были чудовищны, но зато старательно выстираны. После дворцовой роскоши с ее вечным переизбытком всего, кроме покоя, это простое, аккуратное пространство вдруг показалось почти роскошью.

Я сняла перчатки, села на край кровати и на секунду закрыла глаза. Тишина. Не абсолютная, конечно. Снизу тянуло голосами, бряканьем посуды, шагами, запахом жареного мяса, лука и хлеба. Но все это было человеческим. Прямым. Без придворной игры. Без тонких уколов. Без мысли, кто что скажет завтра за обедом.

Лисса тем временем уже распаковывала мои вещи с такой деловитостью, будто не ехала весь день, а только и ждала возможности начать обживать новую крепость.

- Миледи, - сказала она, раскладывая платье на стуле. - А если он и правда догонит нас здесь?

Я устало посмотрела на нее.

- Кто? Казель?

Лисса перекрестилась почти оскорбленно.

- Да не ваш бывший, упаси боже. Демон.

Я подумала. Потом, к собственному неудовольствию, поняла, что в воображении картина его приезда уже сложилась слишком легко. Вороной конь. Темный плащ. Этот взгляд. И тихий голос: "До скорой встречи". Это было нехорошо. Совсем.

- Если он догонит нас здесь, - сказала максимально ровно, - значит, у него есть дела поблизости.

- Конечно, - закивала Лисса так быстро, что чуть не уронила гребень. - Исключительно дела.

- Именно.

- В черных волосах. С зелеными глазами.

- Лисса.

- Молчу.

Я встала.

- Закажи ужин. Мяса. Хлеба. Чего-нибудь горячего. И ванну, если у них есть силы на такую роскошь. После такого дня я, пожалуй, заслужила утонуть не в фонтане, а прилично.

Она прыснула и умчалась вниз.

Оставшись одна, я подошла к окну. Во дворе постоялого двора горели фонари. Лошади жевали овес. Кучер спорил с конюхом о погоде. Где-то лаяла собака. Вдалеке чернела дорога, уходя в сумерки туда, откуда мы приехали и куда, если уж совсем честно, я больше не смотрела как на прошлое. Там остались замок, Казель, Мими, фонтан, розы и весь тот спектакль, из которого меня наконец вытолкнули прямо в жизнь.

А впереди были Кривые Пни.

Название, конечно, оставалось кошмарным. Но теперь я уже чувствовала к нему почти нежность. В конце концов, если женщина пережила измену, сборы, разбойников и демона за один день, какое-то поместье на краю света уже не выглядит трагедией. Скорее вызовом. А вызовы я любила. Особенно когда от них зависело, сдохну ли я от скуки или построю себе что-то новое.

Глава 24 Письмо

В дверь несмело постучали. Я обернулась. На пороге стоял мальчишка с подносом. Суп, мясо, хлеб, кувшин кваса. Он поставил все на стол и уже собрался уйти, когда вдруг замялся, явно борясь между воспитанием и нестерпимым желанием спросить.

- Что? - спросила я.

Он выпалил:

- Это правда, что вы дракона из окна вышибли?

Я помолчала. Потом медленно улыбнулась.

- Не вышибла. Он сам выпрыгнул. Но вдохновение я действительно создала.

Мальчишка просиял так, словно ему лично пожаловали титул.

- Я так и думал, - сказал он с благоговением.

И убежал. Я подошла к столу, налила себе вина и рассмеялась в полный голос. Ну конечно. Почему бы и нет. К утру, если повезет, полкоролевства уже будет знать, что я выгнала любовницу по коридору, подпалила ей халат, довела мужа до роз и теперь еду в ссылку с половиной дома за спиной. Что ж. Пусть знают. Иногда репутация женщины формируется слишком долго и скучно. А иногда достаточно одного хорошего утра.

Я подняла бокал.

- За Кривые Пни, - сказала своему отражению в темном оконном стекле. - И за то, чтобы они оказались не глуше, чем мой бывший муж.

И где-то глубоко, под усталостью, под остатками боли, под дорожной пылью и вином, снова шевельнулось то самое чувство. Предвкушение. Потому что день еще не закончился. И я почему-то была почти уверена, что это важно.

Ужин я съела до последней крошки. Это, между прочим, тоже показатель душевного здоровья. Если после развода, ссылки, разбойников и демона у женщины все еще есть силы честно доесть мясо с подливой и намазать хлеб маслом, значит, либо она исключительно крепка духом, либо еще просто не осознала масштаб грядущего. В моем случае, подозреваю, верны были оба варианта.

Суп оказался густой, чесночный и до крайности честный. Мясо мягкое. Квас терпкий, но не мерзкий, а это для постоялого двора уже почти форма уважения к гостю. Я ела и чувствовала, как вместе с теплом пищи по телу расползается странное спокойствие. Не мир, нет. Для мира день был слишком хорош. Скорее собранность. Та самая, что приходит после бури, когда понимаешь: все уже случилось. Теперь можно не бояться, а разбирать последствия.

Лисса вернулась с известием, что ванну греют и что хозяйка двора лично пожелала мне "сил, удачи и чтобы козел тот подавился". Я велела передать хозяйке мою искреннюю признательность и мысль, что женская солидарность пахнет лучше любых придворных духов. А служанке велела болтать поменьше, хоть и было поздно это делать.

Когда ванну наконец внесли, я почти полюбила человечество обратно. Горячая вода, пар, мыло, тишина, закрытая дверь и ни одного мужчины в радиусе видимости - вот истинные основы цивилизации. Я распустила волосы, погрузилась в воду и закрыла глаза. Тело ныло. Не жалобно. Сладко. Дорога, напряжение, утренний скандал, быстрые решения, постоянная необходимость держать спину прямой, голос ровным, мысли острыми - все это наконец догнало меня и село на плечи. Но я все равно улыбалась. Перед внутренним взглядом всплывал день. Казель в парике. Мими, несущаяся по саду. Розы. Разбойники, выстроившиеся в шеренгу. И Рэйвенар.

Ах, вот тут я открыла глаза. Пена лениво колыхнулась. Где-то внизу хлопнула дверь. За стеной кто-то прошел. Я положила голову на край ванны и уставилась в потолок с видом человека, которого внезапно осенило, что главная проблема дня, возможно, началась вовсе не с измены.

Потому что измена, как ни крути, была вещью банальной.

- Миледи? - раздался из-за двери осторожный голос Лиссы.

- Что?

- Вам принесли еще дров для камина. И... э... письмо.

Я села в воде так резко, что плеснула через край.

- Письмо?

- Да, миледи. Мальчишка какой-то принес. Сказал вручить лично.

О, прекрасно. Вот оно. Либо Казель внезапно решил вспомнить о моей чести. Либо Мими обгорела не вся и желает сообщить мне об этом в письменной форме. Либо судьба окончательно сошла с ума и продолжает развлекаться.

- Положи на стол. Сейчас выйду.

Я вытерлась, накинула халат, подсушила волосы полотенцем и подошла к столу. Конверт лежал рядом со свечой. Плотная темная бумага. Ни герба, ни печати. Только мое имя, написанное быстрым, уверенным почерком.

Мирте.

Не "леди ар Риверн". Не "миледи". Не "госпоже". Просто Мирте.

Я уже заранее знала, кто это. И, к собственному неудовольствию, ощутила, как где-то под ребрами что-то очень глупо и очень живо вздрогнуло.

Лисса стояла у кровати с лицом святой, случайно застрявшей в ярмарочном театре.

- Мне выйти? - прошептала она.

- Если не хочешь умереть от любопытства, лучше да.

- Уже хочу.

- Тогда оставайся. Все равно потом выведаешь по выражению моего лица.

Она просияла. Я вскрыла конверт. Внутри лежал один лист.

"Надеюсь, дорога была тише, чем ее начало.Если по пути вам снова встретятся плохо воспитанные разбойники, постарайтесь не перевоспитывать их без свидетелей. Мне начинает казаться, что я слишком много пропускаю.Завтра к полудню я буду в Кривых Пнях по делам.Если судьба окажется благосклонна, вы успеете доехать раньше, чем местные совершат что-нибудь непоправимое.Р."

Я прочитала письмо дважды. Потом третий раз. Медленно. Уже не по словам. По интонации. И только потом поняла, что улыбаюсь.**************Мои хорошие, у нас с Музом стартовала новинка: веселая, добрая, полная деток, зверюшек и любви) В наличии героиня-пышка, чтто не собирается становиться похудевкой, герой #какойдемонмамочки и другие персонажи))) Приходите в гости))Какой нахал! или Тайна подъюбникаПервый брак? Сгорел вместе с париком мужа. Второй? Мама пытается сделать из меня похудевку и уже подыскивает, кому бы спихнуть отменно откормленную дочь-переростка. А родственники первого мужа зарятся на наследство.

В том числе и на мой дом, где живет целый зверинец: беглый демон-герцог (при встрече он спрятался у меня под юбкой!), его племянница с бесенком, подкидыш, от которого отреклись при дворе, лопоухий щенок, поросенок-диверсант и хорек с уголовным прошлым.

Враги подсылают убийц. Соседки — сплетниц. Демон — томные взгляды поверх моих пирогов.

Не пойму, это он меня соблазняет или просто хочет, чтобы я его накормила?

И главное, меня вообще кто-нибудь боится? Нет? Зря!

героиня-пышка

герой #какойдемонмамочки

ехидные перепалки

искры, океан юмора

любовь откуда ни возьмись

дети в беде (всех спасем)

хорек-симулянт Персик

бесенок Заза (берегите ложки)

Хрюнь и Трюфель (напарники)

дворцовые тайны (и тут они)

ах да, и судьбоносный подъюбник!

ЧИТАТЬ

Глава 25 Снова в путь

- Ой, - благоговейно произнесла Лисса.

- Даже не начинай, - сказала, не поднимая глаз от письма.

- Но он же...

- Лисса.

- Я молчу.

Она не молчала. Она светилась. Я тоже, боюсь, выглядела не лучше. Это было возмутительно. Совершенно недопустимо для женщины, которая еще утром застала мужа с любовницей. По законам приличного жанра я должна была находиться в стадии "никого не подпускать, всем мужчинам не верить, задумчиво смотреть в огонь". А я стояла посреди комнаты в постоялом дворе, с мокрыми волосами, в халате, с письмом от демона в руках и совершенно неприличной искрой внутри. Что ж. Значит, жанр опять просчитался.

Я сложила письмо, убрала его в шкатулку с документами, подумала и переложила в ящик прикроватного столика. Потом подумала еще и вовсе спрятала под подушку. Это, разумеется, было глупо. Но некоторые вещи хочется держать ближе, пока сама не разобралась, чем они тебе грозят.

- Значит, завтра к полудню, - тихо сказала Лисса.

- Он пишет, что будет в Кривых Пнях по делам.

- Конечно.

- Что значит "конечно"?

- То и значит, миледи. По делам. С зелеными глазами и в черном.

Я посмотрела на нее так, что она тут же уткнулась в складки пледа, изображая крайнюю занятость.

Ночь опустилась быстро. За окном потемнело. Во дворе утихли голоса. Внизу еще брякали кружки и кто-то смеялся, но все это уже было далеко, приглушенно, как чужая жизнь за стеной. Я легла в постель и укрылась одеялом.

Сон, однако, не спешил. Я лежала, глядя в темноту, и слушала, как ветер шуршит по крыше. Перед глазами снова вставали картинки дня, но теперь между ними все чаще проскальзывало его лицо. Зеленый взгляд. Темные волосы. Спокойствие. Насмешка. Эта манера смотреть так, словно он не только слышит, что ты говоришь, но и ловит то, что ты недоговариваешь.

Опасный человек. Опасный демон. Опасный интерес. Очень некстати. Я перевернулась на бок. Подушка хранила слабое тепло головы и тайну спрятанного письма. Это было совсем нехорошо. Совершенно.

- Миледи, - сонно пробормотала Лисса со своей узкой кровати у стены. - Вы не спите?

- Нет.

- Я тоже.

- Тебе-то что не спится?

- Я думаю, - призналась она шепотом, - что Кривые Пни будут не такими уж скучными.

Я чуть улыбнулась в темноте.

- У меня есть подозрение, Лисса, что скучать нам там действительно не дадут.

И только сказав это, я вдруг впервые по-настоящему поняла, что верю в это. Не в счастье. Для счастья я была еще слишком умна. И уже достаточно обожжена, чтобы не ждать от жизни подарков с бантиком. Но в движение - да. В перемены. В то, что впереди меня ждет не затхлый конец, а начало чего-то шумного, трудного, вкусного и, возможно, опасно живого. С этой мыслью я наконец уснула.

А утром нас разбудил петух, который орал так, словно лично ненавидел женщин после разводов. Я открыла глаза с чувством, будто меня разбудила не горлопанистая вредная птица, которой место в супе, а очень мелкий, очень злобный чиновник, решивший огласить список моих грехов на всю округу.

- Чтоб тебя в суп,

Петух не устыдился. Наоборот, проорал еще раз, уже с тем воодушевлением, какое бывает только у существ, уверенных в собственной значимости и абсолютной безнаказанности. Надо же. Даже вдали от дворца меня продолжали будить самовлюбленные самцы.

Я села в постели, откинула волосы с лица и несколько секунд просто смотрела в окно, где раннее утро размазывало по стеклу холодный свет. Воздух в комнате был свежий, почти кусачий. Внизу уже гремела посуда. Где-то во дворе фыркали лошади. Запах дыма, хлеба и мокрой земли пробирался даже сюда. Утро было деревенским, прямым, без кружев, без реверансов и без притворства. Очень освежающе.

Потом я вспомнила письмо под подушкой. Ах да. Вот оно. Сунула руку под край одеяла, нащупала листок и вытащила его с тем неприличным внутренним трепетом, который приличная женщина обязана испытывать разве что при виде подписанного возврата приданого.

Бумага чуть помялась за ночь. Строчки были те же. Никаких новых признаний, к счастью. Никаких "не мог забыть ваш взгляд". Никаких "ночь была длинна, а мысли обо мне еще длиннее". Боже упаси. Это был все тот же короткий, суховатый, ехидный, нестерпимо точный текст. И именно поэтому он был хуже всяких признаний.

- Ой, - сказала проснувшаяся Лисса, увидев письмо в моей руке. - Вы с ним спали?

Я подняла на нее взгляд.

- С письмом, Лисса. Только с письмом. Не надо с утра делать мою репутацию еще интереснее, чем она уже есть.

Она захихикала и тут же прикрыла рот.

- Простите, миледи. Но у вас лицо.

- Какое еще лицо?

- Такое, будто вы сейчас не в Кривые Пни собираетесь, а... - она задумалась, подбирая слово, - во что-то захватывающее.

Я свернула письмо и убрала за корсаж дорожного платья, которое как раз начала надевать.

- Между прочим, это одно и то же. Просто не все это сразу понимают.

Мы спустились вниз к завтраку, и я, к собственному изумлению, обнаружила, что предвкушение во мне ничуть не угасло за ночь. Наоборот. Оно стало спокойнее, плотнее, как хорошее тесто, которое поднялось и теперь знает себе цену.

Хозяйка постоялого двора подала кашу, яйца, мед, сыр и такие толстые ломти ветчины, что ими можно было забивать гвозди. Я оценила. После дворцовой кухни, где все было изысканно, тонко, соусно и часто бессмысленно, эта простая деревенская пища казалась почти философской. Мир груб, но хотя бы кормит.

- В дорогу? - спросила хозяйка, подливая мне кофе.

- В Кривые Пни.

Она перекрестилась. Я не обиделась.

- Настолько плохо?

- Да не то чтобы, - она почесала нос. - Просто место... э... своеобразное.

- Уже люблю.

- Дом там старый, люди упрямые, земля тяжелая, староста с характером, а мельник жулик.

- Значит, жизнь есть.

Она посмотрела на меня с легким подозрением человека, которому внезапно показалось, что не Кривым Пням не повезло получить такую леди, а наоборот.

- Ну... это да, - признала она.

Глава 26 Кривые пни

Через час мы снова были в пути. Утро тянулось свежее, звонкое, ветреное. Дорога становилась уже не лесной, а деревенской. Появились изгороди, низкие домики, пашни, редкие коровы, гуси с выражением лиц налоговых инспекторов и дети, которые, увидев карету, неслись к обочине с той смесью восторга и подозрения, какая бывает у провинции при столкновении с любой формой аристократии.

- Далеко еще? - спросила я.

Кучер почесал затылок.

- К полудню будем, миледи. Если дорога не решит, что она болотце.

Дорога, к счастью, еще держалась. Хотя местами ей очень хотелось разложиться прямо под колесами из чистой вредности. Я смотрела в окно и замечала, как мир вокруг меняется. Становится ниже, проще, честнее. Исчезали нарядные усадьбы. Исчезали приличные каменные дома. Исчезали даже красивые руины, которые так любят дворяне, когда хотят, чтобы их упадок выглядел элегантно. Здесь все было без кокетства. Если забор кривой, то кривой. Если сарай косой, то косой. Если грязь, то полноценная, деловая, без всякой романтической дымки. Честно говоря, мне это нравилось.

Ближе к полудню дорога вдруг взобралась на пологий холм, и кучер, вскинув кнут в воздух, буркнул:

- Вот и оно, миледи. Ваше новое счастье.

Я выглянула вперед. И увидела Кривые Пни.

Во-первых, название полностью соответствовало реальности. Внизу, у дороги, действительно торчало несколько древних, корявых, наполовину сгнивших пней, кривых до такой степени, будто сама земля однажды устала от них и попыталась вытолкнуть наружу. За ними тянулась деревня. Невысокие дома. Дым из труб. Сараи. Огороды. Куры. Собаки. Белье на веревках. Люди. Много людей, которые уже заметили нашу карету и теперь в точности делали то, что веками делают жители маленьких мест при виде чужой беды на колесах: выходили смотреть.

Во-вторых, над всей этой деревенской честностью на пригорке стоял дом. Мой дом. Ну, если слово "стоял" вообще применимо к строению, которое выглядело как человек после неудачного брака - еще держится, но уже не из принципа, а чисто назло. Большой. Серый. С двумя крыльями, центральной башенкой, облупленной штукатуркой и крышей, местами настолько подозрительной, что даже с расстояния хотелось послать за плотником. Окна смотрели мрачно. Крыльцо перекосилось. За домом чернел запущенный сад. Слева виднелись хозяйственные постройки. И все это производило удивительно цельное впечатление: "Ну давай, попробуй меня спасти. Мне самому любопытно".

Я медленно выдохнула.

- Очаровательно.

Лисса, выглянув рядом, пискнула:

- Миледи... он же разваливается.

- Разумеется. А ты чего ждала? Что Казель отправит меня в цветущий рай с мраморными колоннами? Нет, Лисса. Когда мужья ссылают жен, они всегда надеются на сырость, сквозняки и нравственное тление. Им почему-то кажется, что это очень символично.

Карета покатила вниз, к деревне. На улице уже собирался народ. Женщины в платках. Мужики в рабочей одежде. Дети. Даже старуха с козой. Все они смотрели на нас с тем неподдельным интересом, который нельзя купить никакими дворцовыми спектаклями. Столичные дамы сплетничают красиво. Деревня же просто выходит смотреть всем телом.

Когда карета остановилась у дома, на крыльце уже ждали. Седой мужчина в старом, но чистом сюртуке. Худая женщина в темном платье и с лицом, способным одним взглядом прекратить всякое баловство. И парень лет шестнадцати, тощий, вихрастый, с таким выражением, будто жизнь еще не успела его испортить, но уже очень старалась.

Я сошла на землю. Ветер немедленно тронул подол платья. Сад пах сырой землей, дымом, мокрой корой и чем-то еще. Запустением. Но

Седой мужчина поклонился.

- Миледи. Я Освальд. Управляющий.

Женщина сделала короткий, очень правильный реверанс.

- Грета. Экономка.

Парень дернул головой.

- Том.

Я кивнула.

- Мирта. Ваше несчастье или спасение. Это мы уже посмотрим по обстоятельствам.

Том хмыкнул. Грета моргнула. Освальд, кажется, подавился воздухом. Отлично. Значит, начало удалось. Я поднялась на крыльцо, остановилась и еще раз окинула взглядом двор, дом, людей, деревню за изгородью. Кривые Пни смотрели на меня. Я смотрела на Кривые Пни. И, к собственному удивлению, не чувствовала ни страха, ни сожаления. Только азарт. Такой ясный, сухой, почти злой. Как перед игрой, в которой тебе подсовывают дрянные карты и уверяют, что ты проиграешь. А тебе уже интересно, насколько громко они удивятся потом.

- Ну что ж, - сказала я. - Показывайте мои руины. И давайте сразу договоримся. Я не плачу, не падаю в обморок и не собираюсь тут тихо чахнуть на радость бывшему мужу. Если в этом доме что-то течет, горит, ворует или воняет, говорите сразу. Я предпочитаю знать своих врагов в лицо.

Освальд уставился на меня с благоговейным ужасом. Грета, напротив, чуть заметно выпрямилась. О, вот это был хороший знак. Женщины вроде нее очень быстро понимают, приехала ли новая хозяйка умирать от тонкой натуры или наконец начнется работа. Том посмотрел на дом, потом на меня и с неожиданным уважением сказал:

- Тогда вам сперва на кухню.

Я улыбнулась.

- Умный мальчик. С этого обычно и начинается всякая настоящая власть.

Я сразу прониклась к Тому глубокой человеческой симпатией. Мальчик, который первым делом ведет новую хозяйку не в парадную гостиную, не в спальню, не в часовню и даже не к портретам унылых предков, а на кухню, явно имеет шанс вырасти в редкого, почти мифологического мужчину - полезного.

- Веди, - велела ему с достоинством женщины, которая уже пережила брак, ссылку и утреннее барбекю из любовницы, а потому знала цену правильным приоритетам.

Глава 27 Знакомство

Мы вошли в дом. Холл встретил нас запахом пыли, влажного камня, старого дерева и той многолетней запущенности, которая обычно возникает там, где хозяева давно махнули рукой, слуги устали махать за хозяев, а дом все еще не развалился исключительно из чувства противоречия. Лестница скрипела так подозрительно, словно заранее хотела предупредить, что не отвечает за моральные и физические последствия подъема. Со стен смотрели предки. Все как один с лицами людей, которые при жизни тоже не любили сюрпризов, но получили целое родовое древо. Под ногами лежал ковер, давно утративший цвет, надежду и связь с приличным обществом.

- Здесь уютно, - заметила я.

- Правда? - с надеждой переспросил Освальд.

- Нет. Но не переживайте. Уюта здесь еще столько же, сколько у моего бывшего мужа совести. То есть можно наращивать с нуля и не бояться повредить исходный материал.

Том фыркнул. Грета очень быстро отвернулась. Ага. Значит, и у этой суровой женщины внутри еще живет душа. Просто сидит глубоко и никому не доверяет. Как я ее понимаю.

Кухня оказалась ровно такой, какой и должна быть настоящая кухня в полуживом поместье. Большая, темная, закопченная, с низкими балками, могучим столом, печью размером с маленькую религиозную реформу и запахом капусты, золы, теста, лука, куриного бульона и тяжкого, но честного труда. В углу висели травы. На полках стояла посуда. У стены замерли две девушки. Одна веснушчатая, рыжая и очень настороженная, как дикая белка у мешка с орехами. Вторая круглая, крепкая, с добрым, но крайне подозрительным лицом человека, которого жизнь уже не раз обманывала, и он намерен встречать новое начальство с половником наперевес.

- Это Мейла и Бет, - представила их Грета.

- Ага, - сказала я. - Кто из вас лучше печет, а кто лучше врет?

Девушки переглянулись. Рыжая вскинула подбородок.

- Я печь умею.

Круглая вздохнула.

- А я больше по похлебкам.

- Отлично. Уже честнее, чем при дворе.

Том опять хмыкнул. Освальд посмотрел на меня с той трогательной растерянностью, с какой старые управляющие смотрят на женщин, не желающих быть декоративными. Я медленно прошлась по кухне, проводя пальцами по краю стола, по полке, по каменной кладке печи. На кончике пальца осталась пыль.

- Итак, - сказала я. - Сразу плохие новости. Сколько у нас катастроф, кроме очевидных?

Грета, как приличный человек, не стала юлить.

- Печь треснула. Правая часть дома сырая. В кладовой крысы. В погребе сырость. У кур болезнь. У колодца неприятный вкус. У мельника неприятный характер. У старосты и то и другое.

Я с уважением посмотрела на нее.

- Выходите за меня, Грета. Я люблю точность.

Она моргнула. Потом, кажется, едва заметно смягчилась. Ну вот. Я и до нее когда-нибудь доберусь.

- А деньги? - спросила я.

Освальд закашлялся так тяжело, будто сама тема была для него физически вредна.

- С деньгами... э... известная умеренность.

- То есть, их нет.

- Я бы сказал...

- Не надо. Я и так слышу пустоту.

Подошла к окну. Двор был виден плохо, стекла давно требовали не просто мытья, а духовного очищения. За окном по грязи важно шагала курица, видом напоминавшая уволенного чиновника.

- Запасы?

- Муки недели на две, - сказала Грета. - Крупы на месяц, если не шиковать. Мяса мало. Масла мало. Сахара почти нет.

- А джем?

- Есть яблочный.

- Уже легче.

Я повернулась к ним.

- Значит так. Сегодня я смотрю дом. Потом кладовые, погреб, колодец, конюшню и всех, кто считает себя незаменимым. Завтра займемся деньгами. Послезавтра людьми. К концу недели я хочу понимать, что у нас течет, кто ворует, кто халтурит, кто дурак по природе, а кто от безнаказанности. Вопросы?

Они молчали. Я подождала.

- Хорошо. Тогда мой первый вопрос. Почему здесь пахнет как в достойной крестьянской жизни, но пол такой липкий, будто на нем три поколения варили грех?

Бет вспыхнула.

- Мы вчера квас пролили.

- И не вытерли?

- Вытерли.

Я наклонилась, тронула носком ботинка доски и посмотрела на подошву.

- Ммм. Значит, квас был бессмертный.

Том согнулся от смеха пополам. Грета кашлянула в кулак, но глаза у нее уже подозрительно блестели. Освальд стоял, как человек, внезапно обнаруживший, что новая хозяйка разговаривает не как леди,

Следующие два часа я обходила дом. И, честное слово, если бы мне кто-то заранее сказал, что Казель отправит меня не в поместье, а в архитектурную форму отчаяния, я бы хотя бы взяла с собой больше вина.

Южное крыло было сырое, как взгляд отвергнутого поэта. Из-под обоев там тянуло плесенью с той искренностью, которая обычно свойственна только дурным родственникам и старым обидам. В одной комнате потолок провис так выразительно, что я отступила на шаг, словно он уже собирался объясниться и обрушиться мне на голову от избытка чувств.

- Это давно? - спросила я.

- С осени, - сказал Освальд.

Я медленно повернулась к нему.

- То есть вы полгода ходили мимо потолка, который явно готовится покончить с собой у всех на глазах, и ничего не предприняли?

Он опустил глаза.

- Денег не было.

- А мозгов? Подпереть балкой? Вывести людей? Закрыть комнату? Написать в столицу, что дом медленно, но уверенно превращается в исторический урок о вреде мужского безразличия?

Том сделал вид, что очень изучает стену. Грета смотрела на потолок с выражением "ну наконец-то кто-то сказал это вслух".

Мы перешли в кладовую. Там меня встретили запах муки, сушеных яблок, старого дерева и крысиной самоуверенности. Одна особенно жирная крыса даже не сразу соизволила убежать, а посмотрела на меня с той презрительной деловитостью, с какой очень давно сидящие на месте чиновники смотрят на нового начальника.

- О, - сказала я. - У вас здесь еще и местное самоуправление.

- Мы ставили ловушки, - виновато проговорила Бет.

- И?

- Они их едят.

Я закрыла глаза.

- Замечательно. Значит, крысы у нас еще и с предпринимательской жилкой.

Глава 28 И снова демон

Потом был погреб. Потом колодец. Потом курятник, где на меня уставились двенадцать кур с лицами вдовствующих тетушек, недовольных наследством. Две из них выглядели так, будто давно приняли решение умереть не от болезни, а чисто назло окружающим.

- Этих отдельно, - велела, качая головой. - Остальных осмотреть. И если кто-нибудь в этом доме еще раз скажет "оно само", лично начну выдавать подзатыльники как форму административной реформы.

Когда мы вернулись в холл, я уже чувствовала себя не сосланной леди, а полководцем, которому выдали армию из сырости, долгов, куриц и тихого саботажа. И знаете что? Мне это нравилось.

Да, дом был в ужасном состоянии. Да, денег почти не было. Да, вокруг ходили люди с лицами тех, кто давно перестал ждать хорошего. Но во всем этом кошмаре была одна бесценная вещь - честность. Ничто здесь не притворялось благополучием. Все было сломано ровно настолько, насколько выглядело. После жизни с Казелем это казалось почти глотком свежего воздуха.

Вечером я потребовала счета. Освальд принес их с таким видом, будто нес мне не бумаги, а собственное сердце в тазу. Стопка была пухлая, потрепанная и пахла бедой. Я села в бывшем кабинете, за стол, который явно помнил лучших людей и лучшие времена, пододвинула свечу и начала разбирать.

Через четверть часа поняла три вещи. Во-первых, Освальд не вор. Во-вторых, Освальд не гений. В-третьих, мой бывший муж содержал это поместье ровно так, как мужчины обычно содержат все, что не видят каждый день. То есть никак. Деньги приходили нерегулярно, на расходы не хватало, половина нужных работ откладывалась, а местный мельник, судя по цифрам, драл с нас столько, будто молол зерно не жерновами, а собственной золотой спиной.

- Я его убью, - сказала, не поднимая головы.

Освальд вздрогнул.

- Кого, миледи? Мельника?

- Пока мысленно. Но у него хорошие шансы перейти в практическую фазу.

Я подняла взгляд на Грету, которая стояла у двери с руками, сложенными на животе, и выражением лица "я же говорила миру, что он плохо кончит".

- Завтра с утра хочу видеть старосту. Мельника. Кузнеца. И кого тут еще боятся достаточно, чтобы он немедленно пришел, если его позвать.

- Ведьму, - подсказал Том, торчавший в коридоре с видом человека, совершенно случайно ставшего свидетелем власти.

Я оживилась.

- У вас есть ведьма?

- В лесу живет, - кивнул он. - Ее все сторонятся.

- Прекрасно. Значит, хоть один нормальный человек в округе уже есть.

Том просиял. Грета на секунду прикрыла глаза, вероятно, благодаря всех известных богов за то, что новая хозяйка не нежная фиалка. И именно в этот дивный, чуть пыльный, пахнущий воском, счетами и надвигающейся расправой момент во дворе раздался стук копыт.

Я подняла голову. Том первым метнулся к окну.

- Кто там? - спросила я.

Он высунулся, замер, потом обернулся ко мне с выражением дикого, почти непристойного восторга.

- Миледи, - прошептал он. - Там... какой-то очень красивый господин.

Я медленно отложила перо. Ну конечно. Потому что едва ты успеваешь решить, что день наконец-то решил тебя отпустить, как судьба снова стучит копытами во двор. Причем на этот раз на вороном коне и с зелеными глазами.

Я встала. Поправила манжеты. И, чувствуя, как в солнечном сплетении опять что-то дрогнуло, почти ласково сказала:

- Что ж. Похоже, Кривые Пни решили начать развлекать меня немедленно.

Я подошла к окну и посмотрела вниз. Во дворе, прямо посреди грязи, кур, тележных следов и общей сельской честности, стоял Рэйвенар. На вороном коне, конечно. Где еще должен стоять мужчина, явно рожденный для того, чтобы портить женщинам покой самым эстетичным образом? Только на вороном коне, среди моих Кривых Пней, как насмешка над всеми моими попытками прожить хотя бы полдня без новых осложнений.

На нем был черный дорожный плащ, и, клянусь, даже местная слякоть вокруг как будто слегка подтянулась, чтобы не выглядеть слишком уж деревенской на его фоне. Вороной жеребец под ним нервно перебирал ногами и явно всем своим видом сообщал, что не в восторге от грязи, крестьян и моей курицы, которая уже с полным отсутствием страха подбиралась к его копыту и, кажется, собиралась установить здесь новые законы.

Рэйвенар смотрел на дом. Дом, разумеется, смотрел на него в ответ всеми своими покосившимися окнами, как старая тетка на особенно неприличного, но очень дорогого любовника племянницы. Воздух во дворе ощутимо сгустился. Даже куры притихли. Одна только моя самая наглая, полосатая, с характером разбогатевшей сплетницы, продолжала кружить у его сапога, как будто проверяла, можно ли это есть, бояться или выгодно обсудить.

- Миледи, -

- Боюсь, что уже да.

- А красивый, - выдохнула Бет из коридора. Вот так и узнаешь, что у тебя в доме завелась жизнь. Она еще не устроена, но уже высовывается из-за дверей и шепчет про мужчин.

Грета, к ее чести, ничего не сказала. Только очень медленно перевела взгляд с окна на меня. Взгляд был сухой, умный и содержал один-единственный вопрос: "Это беда какого рода? Хозяйственного, политического или женского?" Очень хороший вопрос. Сама хотела знать. Я развернулась и велела:

- Все вон.

Никто не двинулся.

- Особенно ты, Том, с этим лицом. Я вижу в нем будущую легенду деревни, а не полезное молчание.

Том покраснел, но попятился к двери. Бет и Мейла исчезли мгновенно. Освальд тоже. Только Грета осталась стоять, как человек, который не уйдет, пока не поймет, придется ли завтра копать канаву или прятать труп. Я вздохнула.

- Грета.

- Я скажу, чтобы гостю подали чай, - ответила она.

Ах, благослови небеса эту женщину.

- И крепче обычного, - сказала я. - Кажется, вечер у нас затянется.

Глава 29 Гость

Я спустилась в холл, ощущая при этом удивительное раздвоение. С одной стороны, я была хозяйкой старого, сырого, обиженного дома, который только что приняла в свое несчастное, но крепкое управление. С другой - женщиной, к которой приехал демон. Красивый. Опасный. Зеленоглазый. И, что хуже всего, явно не просто так.

Дверь открылась. Холодный вечерний воздух вошел в дом первым. За ним - гость. Рэйвенар переступил порог так, будто всегда умел входить в любые пространства без единого лишнего движения и мгновенно делать их чуть более напряженными. Он снял перчатки, оглядел холл, слегка приподнял бровь, рассмотрев лестницу, сыроватые стены, старый ковер и все общее величие запущенности.

- Итак, - сказал он. - Вот он, бастион вашего нового счастья.

- Не завидуйте, - ответила я. - Не каждому выпадает такое архитектурное испытание характера.

Демон перевел взгляд на меня. О, этот взгляд. Неторопливый. Внимательный. Слишком собранный. Я прямо почувствовала, как в моем доме внезапно стало меньше воздуха и больше потенциальных осложнений.

- Признаться, - произнес он, - ожидал худшего.

Я чуть склонила голову.

- Вы очень плохо думаете о моем вкусе или о мести моего бывшего мужа?

- О вашем бывшем муже. Он производит впечатление человека, который, если уж мстит, то делает это с размахом, но без фантазии.

Я рассмеялась.

- Вы удивительно быстро его поняли.

- Это несложно. Я видел его лицо, когда вы с ним прощались.

Я сделала шаг вглубь холла, предлагая ему идти следом.

- Проходите. Только осторожнее на третьей доске у лестницы. Она скрипит как доносчик.

- Прелестно.

- Нет. Но функционально.

Мы прошли в бывшую малую гостиную, которую Грета уже успела привести в относительный порядок. Камин разгорелся, свечи горели, чай стоял на столике, а само помещение изо всех сил делало вид, будто не пережило последние десять лет в забвении и сырости. Если дом и может краснеть, этот бы, наверное, уже полыхал от смущения.

Рэйвенар снял плащ. Под ним оказался черный сюртук, сидевший на нем с тем безупречным бессовестным совершенством, какое встречается только у хорошего кроя и очень самоуверенных мужчин. Волосы чуть растрепал ветер. На сапогах подсыхала деревенская грязь, которая, как я уже заметила, на нем смотрелась не унизительно, а почти вызывающе. Ненавижу таких мужчин. Именно потому, что они слишком хороши.

- Чай? - спросила я.

- Если он не содержит перевоспитанных разбойников, то с благодарностью.

- Пока только листья. Но вечер молод.

Он сел напротив. Я тоже. Между нами стоял чайник, чашки, сахарница и то напряженное, странное, почти электростатическое молчание, которое возникает, когда два человека уже успели заинтересовать друг друга, но оба слишком умны, чтобы делать вид, будто не замечают этого.

- Итак, - сказала, разливая чай, - вы говорили, что будете здесь по делам.

- Говорил.

- И?

- Это были дела.

- Очень любопытные, надеюсь.

Он взял чашку, не сводя с меня глаз.

- Безусловно.

Ах вот как. Значит, сегодня у нас вечер тонких издевательств.

- Я начинаю подозревать, милорд, что у вас с правдой отношения еще сложнее, чем у моего бывшего мужа с верностью.

Уголок его рта дрогнул.

- Это несправедливо. Я, по крайней мере, стараюсь лгать красиво.

- А он, значит, нет?

- Он вообще не старается.

Чай был горячий. Хороший. Крепкий. Я отпила глоток и решила, что на голодную голову такого мужчину выдержать было бы значительно труднее.

- Тогда скажите честно, - произнесла я. - Зачем вы приехали?

Он поставил чашку. И ответил без обычной усмешки, что было даже хуже:

- Убедиться, что вы доехали.

На секунду я замолчала. Очень глупо, между прочим. Я вообще-то умею отвечать быстро. Но некоторые фразы уколом входят под кожу и на мгновение выбивают воздух.

- Это... неожиданно заботливо, - сказала наконец.

- Не привыкайте, - мягко заметил он. - Я все еще демон. Мы крайне нестабильны в бытовых проявлениях участия.

- Жаль. Я уже почти начала строить иллюзии.

- Не советую. Они идут вам меньше, чем сарказм.

Ох. Вот мерзавец. Красивый, наблюдательный, своевременный мерзавец. Я поставила чашку на блюдце чуть громче, чем требовали манеры.

- Вы чрезвычайно опасны для женского самообладания.

- Я заметил, вы и без меня прекрасно справляетесь с опасностями.

- Это не делает их менее утомительными.

Он откинулся на спинку кресла и наконец позволил себе открыто рассмотреть комнату. Взгляд скользнул по выцветшим шторам, треснувшему подлокотнику, скромной полке с книгами, старому ковру.

- И что вы намерены делать со всем этим? - спросил с интересом.

Я посмотрела вокруг. Мой новый дом. Мои руины. Моя ссылка. Моя проблема. Моя. И это было удивительно приятно.

- Оживлять, - сказала я. - Сначала дом. Потом хозяйство. Потом деревню. Потом, если останется время, местные нравы и экономику.

- Скромно.

- Я вообще женщина умеренных амбиций. После утреннего опыта решила не брать на себя слишком много. Только то, что плохо лежит, течет, гниет и требует реформ.

Он медленно кивнул.

- Мне кажется, Кривые Пни вас еще не вполне оценили.

- Ничего. Я терпелива. Они успеют испугаться как следует.

За дверью что-то шлепнуло, звякнуло и затихло. Мы оба повернули головы. Из коридора донесся

- Это мои новые подданные. Уже формируют о нас легенду.

- О нас?

- Разумеется. Вы же приехали вечером, в черном, на вороном коне. Если завтра в деревне не будут говорить, что демон прибыл за бывшей женой дракона, я сильно разочаруюсь в местной наблюдательности.

- И вас это не смущает?

Глава 30 Беседа

Я посмотрела на него поверх чашки.

- Милорд, после того, как полкоролевства узнает о Мими в фонтане с кувшинками, меня уже мало что может смутить.

Он тихо рассмеялся. Низко. Коротко. Без излишней веселости. Но так, что в комнате стало еще теснее. Ах, пропасть. Я вдруг очень ясно поняла, что этот вечер уже опасно хорош. А хорошие вечера с красивыми демонами редко заканчиваются невинно - если не в смысле действий, то уж точно в смысле мыслей.

И потому, как женщина опытная, я решила немедленно сменить тему на что-нибудь безопасное. Например, на деньги. Деньги всегда охлаждают кровь лучше ведра воды.

- Кстати, раз уж вы здесь по делам, - сказала ему, - вы не случайно знаете, как быстро в этой дыре можно найти приличного плотника, честного мельника и человека, способного объяснить мне, почему мой колодец пахнет так, будто в нем утонула совесть прежнего владельца?

Рэйвенар поднял чашку к губам и посмотрел на меня поверх края с тем выражением, которое обещало еще одну реплику, после которой я либо рассержусь, либо улыбнусь, либо и то и другое сразу.

Что ж. Вечер действительно обещал быть содержательным.

- Приличного плотника, - сказал демон, задумчиво вращая чашку в пальцах, - найти можно. Это редкий, но не вымерший вид. Честного мельника - уже сложнее. Такие обычно либо очень молоды, либо уже мертвы. А вот насчет колодца...

Гость сделал паузу.

Разумеется. Некоторые мужчины умеют использовать паузы, как другие используют ножи - тонко, точно и с отчетливым намерением оставить след.

- Да? - спросила я.

- Боюсь, для ответа мне придется его осмотреть.

- Колодец?

- Если повезет, только его.

Я посмотрела на него поверх чашки. Рэйвенар ответил мне тем же взглядом - спокойным, чуть ленивым, совершенно не смущенным. О, до чего же это была неприятная, опасная, прекрасно отточенная форма мужского существования. Казель, когда хотел понравиться, начинал сиять, расправлять плечи и говорить таким голосом, будто сам себе любовная баллада. А этот... этот просто сидел, пил мой чай и был настолько естественно невыносим, что любой лишний жест только испортил бы картину.

- В таком случае, - сказала я, - осмотр отложим до завтра. Сегодня вы еще недостаточно заслужили знакомство с моим колодцем.

Уголок его рта дрогнул.

- Печально. Я был полон надежд.

- Не сомневаюсь.

За дверью снова шлепнуло. На этот раз особенно выразительно. Я закрыла глаза.

- Если это Том, - сказала громко, не оборачиваясь, - то завтра ты чистишь курятник.

Из коридора донеслись поспешно удаляющиеся шаги. Рэйвенар тихо усмехнулся.

- Вы быстро устанавливаете дисциплину.

- Нет. Это не дисциплина. Это профилактика будущей легенды, в которой вы уже наверняка обручены со мной, тайно владеете здешним лесом и по ночам пьете кровь соседей.

- А я-то надеялся начать с чего-нибудь менее вульгарного.

Я чуть не поперхнулась чаем. Пришлось поставить чашку и очень медленно вдохнуть. Нельзя же, в самом деле, демонстрировать демону, что у него получается попадать точно в центр моей словесной обороны. Это было бы крайне неосмотрительно. А я, между прочим, только что вступила в должность хозяйки руин. Мне нельзя распускаться.

- Вы всегда так разговариваете с женщинами в чужих домах? - спросила я.

- Только с теми, кто не падает в обморок, не просит меня убить разбойников и не делает вид, что рада новой крыше, если старая падает им на голову.

- То есть с нормальными?

- С интересными.

Вот тут я решила, что камин внезапно стал слишком горячим. Поднялвшись, подошла к огню, будто исключительно ради того, чтобы поправить кочергой полено. Полено, конечно, не нуждалось ни в какой помощи. В отличие от моего душевного равновесия, которое начинало вести себя подозрительно.

- А вы, - сказала, не оборачиваясь, - всегда вот так приезжаете к женщинам вечером, сообщаете, что заботились об их дороге, и портите им характер еще до ужина?

- Нет. Иногда уже после ужина.

Я тихо рассмеялась. Против воли. Вот ведь зараза.

Камин отбрасывал на стены теплый свет. За окнами сгущалась ночь. Дом поскрипывал, как старое существо, не до конца уверенное, нравится ли ему новый ход событий. И во всем этом было что-то такое... неправильное. Неправильное в хорошем смысле. Я должна была чувствовать усталость, раздражение, осторожность. А чувствовала внимание. Живое, обостренное, почти голодное внимание к происходящему.

Я обернулась.

- Допустим, вы осмотрите мой колодец, - сказала я. - Допустим, найдете мне плотника и, если боги все еще не уволились, приличного поставщика муки. Что вы за это хотите?

Он поставил чашку на блюдце с тихим звоном.

- Прямо сейчас?

- Я предпочитаю заранее знать смету бедствия.

Он смотрел на меня так спокойно, что это уже почти начинало раздражать.

- Пока только ужин. И возможность наблюдать, как вы собираетесь завоевывать Кривые Пни.

Я прищурилась.

- Слишком скромно для демона.

- Я терпелив.

О да. Вот это, пожалуй, и было самым тревожным. Красивые мужчины опасны. Умные мужчины еще опаснее. Но по-настоящему гибельны те, кто красив, умен и никуда не спешит. Такие не давят. Не суетятся. Не требуют. Они просто садятся напротив, говорят голосом, от которого у приличных женщин портятся планы, и смотрят так, будто и так знают - ты сама подойдешь ближе. Позже. Когда сочтешь это своей идеей.

- Ужин вам, пожалуй, дадут, - сказала я. - Если переживете местную кухню.

- Уже пережил разбойников, вашего бывшего мужа и слухи о горящей любовнице. Думаю, с похлебкой справлюсь.

- Не загадывайте. У Греты суровый характер и странные отношения с солью.

Глава 31 На чердаке кто-то есть

Будто призванная добрым словом, в дверях появилась сама Грета. На подносе у нее стояло блюдо с мясом, миска с картофелем, хлеб, сыр, кувшин кваса и выражение лица женщины, которая все видит, все понимает, но комментировать будет только на собственных похоронах, если успеет. Она

- Ужин, миледи.

- Благодарю, Грета.

Она коротко кивнула. Перевела взгляд на Рэйвенара. Задержала на нем на полсекунды дольше, чем требовали приличия. И только потом спросила:

- Еще что-нибудь?

Я открыла рот. Но Рэйвенар меня опередил:

- Если можно, завтра утром осмотреть колодец.

Грета моргнула. Потом очень медленно перевела взгляд на меня. О, как быстро иногда немногословные женщины учатся делать беззвучные, но крайне содержательные выводы.

- Конечно, милорд, - сказала она. И вышла.

За дверью тут же раздалось тихое, но очень эмоциональное шипение. Судя по интонации, там уже стояли как минимум Бет, Мейла, Том и половина местных домовых духов.

- Поздравляю, - сказала я. - Теперь к завтрашнему утру вы официально стали главной новостью деревни.

- После вас это почти честь.

Мы сели ужинать. И это тоже оказалось удивительно... естественно. Как будто ужинать с демоном в ссылке, обсуждая колодцы, плотников и разбойников, было вполне разумным продолжением дня. Мясо было простое, но хорошее. Картофель чуть пересолен. Хлеб отличный. Квас кислый, но честный. Рэйвенар ел без капризов, без жеманства и без того мучительного мужского желания превратить ужин в демонстрацию превосходства. Он просто ел. И слушал.

А я, как ни странно, говорила. О доме. О том, что увидела за день. О трещинах, крыше, курятнике, запасах, крысах, колодце, мельнике и старосте. О том, как все здесь запущено и как именно я намерена это разворачивать обратно к жизни.

Он слушал внимательно. Не изображая героического терпения, не делая одолжения, не превращая мой хозяйственный пыл в милую женскую блажь. И это, признаться, подкупало куда сильнее, чем следовало бы.

- Значит, вы действительно собираетесь поднять это место, - сказал он, когда я закончила миниатюрную лекцию о том, почему люди, не чинящие крыши, должны быть лишены права на фамильные гербы.

- Собираюсь, - кивнула я. - Назло.

- Бывшему мужу?

- Миру. Мужу в частности.

- Очень здравый мотив.

- Самый надежный из доступных.

Он поднял бокал.

- За назло.

Я подняла свой.

- За то, чтобы оно окупилось.

Мы выпили. И тут, словно вечер решил, что слишком уж гладко идет, где-то наверху что-то грохнуло. Мы оба вскинули головы. Потом раздался топот. Потом крик. Потом из коридора в гостиную влетел Том, красный, встрепанный и совершенно счастливый оттого, что в доме наконец происходит нечто достойное живого участия.

- Миледи! - выдохнул он. - У нас на чердаке кто-то есть!

Я медленно поставила бокал.

- Прекрасно.

- Может, вор! - восторженно добавил Том.

- Или крыса, - мрачно сказала я.

- Или привидение, - пискнула из коридора Бет, уже тоже, конечно, тут как тут.

Я поднялась.

- Если это привидение, - сказала я, - пусть сперва покажет бумаги на проживание. Я только приехала и не намерена делить дом с кем попало.

Рэйвенар тоже встал. Зеленые глаза блеснули так, словно он вот уже весь вечер терпеливо ждал хоть какого-нибудь дополнительного абсурда.

- Полагаю, колодец подождет до завтра.

Я взяла свечу.

- Полагаю, да. Пойдемте посмотрим, кто именно решил встретить меня первым на чердаке. Если это вор, ему не повезло. Если привидение - тоже.

И, клянусь, в тот момент я была почти счастлива. Потому что дом скрипел, слуги волновались, демон шел рядом, а впереди на чердаке нас ждало что-то новое. А я, как выяснилось, именно этого и хотела от жизни больше всего. Чтобы она наконец перестала быть унылой и начала шуметь.

Мы двинулись наверх целой процессией, достойной плохой баллады и хорошего скандала. Я шла первой со свечой в руке, потому что, как показывает опыт, если в доме завелась загадочная тварь, лучше сразу обозначить, кто здесь главный источник проблем.

За мной двигался Рэйвенар - молчаливый, высокий, темный и настолько естественно опасный, что лестница, кажется, даже перестала скрипеть под его шагами из чистого уважения.

Следом топал Том, полный той сияющей мальчишеской готовности к катастрофе, которая заменяет юношам и разум, и страх. За ним тащились Бет, Мейла и, разумеется, Лисса, потому что упустить такое она бы не смогла даже под угрозой немедленного замужества.

Грета шла последней. Не суетясь. С той сухой неумолимостью, с какой порядочные женщины идут на пожар, похороны или выяснять, кто опять припрятал в кладовке пустую банку и считает, что никто не заметит.

Лестница на чердак начиналась в конце длинного коридора и выглядела как путь к чужим налоговым грехам - узкая, темная, с подозрительными ступенями и стойким ощущением, что ничем хорошим наверху не пахнет. Впрочем, пахло там как раз очень даже чем-то. Пылью, старым деревом, мышами, сыростью и легким намеком на яблоки, давно прекратившие борьбу за право называться едой.

- Кто первый заметил? – спросила у слуг, поднимая свечу выше.

- Я, - гордо сказал Том. - Слышал, как там стукнуло.

- А раньше на чердак кто-нибудь ходил?

- Нет, - отозвался Освальд из-за моей спины. Вот и он подтянулся. Отлично. Скоро у меня здесь будет не чердак, а народное собрание.

- Почему?

Он замялся.

- Там... ну... всякое старое.

- Изумительный ответ. Если бы я спросила, что в браке с Казелем пошло не так, получила бы не хуже.

Глава 32 Казель

Я толкнула низкую дверцу. Она открылась с таким скрипом, будто столетиями ждала возможности пожаловаться миру на несправедливость.

Чердак встретил нас чернотой, пылью и полной внутренней убежденностью, что здесь давно никто не имеет права шуметь. Свеча дрожала в моей руке. Свет выхватывал балки, старые сундуки, накрытую простынями мебель, покосившиеся ящики, кучу рам, мешки, мотки веревок и общую атмосферу забытого родового мусора, который когда-то был важен, а теперь просто пугал домочадцев своим фактом существования.

Из темноты снова донеслось: шурх. Потом: бум. Мейла пискнула. Лисса вцепилась в мой локоть. Том, напротив, выпрямился так, будто наконец дождался часа славы.

- Кто здесь? - рявкнула я.

Тишина. Потом из дальнего угла снова что-то зашелестело. Рэйвенар взял у меня свечу и молча шагнул вперед. О, как же раздражающе красиво он двигался. Даже по чердаку, даже среди пыли и старых сундуков, даже в доме, где все вокруг словно нарочно пыталось обесценить любое благородство. И все равно демон шел так, будто не искал в темноте вора, а открывал бал. Нет, это просто

- Осторожнее, - сказала я.

- Вы мне это говорите? - тихо отозвался мужчина.

- Да. Потому что если вас укусит мышь, местная деревня до зимы будет считать это романтическим знаком.

Он негромко хмыкнул. Еще шаг. Еще. И тут из-под старого кресла с отчаянным воем вылетело нечто.

Бет завизжала. Лисса ахнула. Том издал звук восторга, от которого любой разумный человек немедленно бы отстранил его от воспитания детей и принятия решений.

Рэйвенар отшатнулся на полшага, уже явно готовый к кинжалу. Я подняла свечу выше. Нечто вылетело прямо в свет.

Это был козел.

На секунду все замолчали. Даже дом, кажется, молчал.

Козел был серый, лохматый, с одним сломанным рогом и выражением морды, которого я не ожидала от копытного, но сразу узнала. Так на людей обычно смотрят старые чиновники, давно разуверившиеся в системе, но все еще продолжающие вредить ей из любви к процессу.

Козел уставился на нас. Мы уставились на него. Потом он с достоинством чихнул.

- О, - сказала я. - Да это, кажется, прежний владелец.

Том согнулся пополам от смеха. Даже у Греты дрогнули губы. Бет села на сундук, прижав руку к сердцу. Лисса начала хихикать так судорожно, словно весь вечер экономила силы именно на это. Рэйвенар медленно опустил руку с кинжалом и перевел на меня взгляд.

- И это, - очень спокойно произнес он, - ваш таинственный злоумышленник?

- Нет, - ответила я. - Это, похоже, председатель местного беззакония.

Козел тем временем, не получив должного ужаса и преклонения, надменно обошел нас по дуге и полез к какому-то мешку у стены, как будто все присутствующие были здесь исключительно затем, чтобы не мешать ему жить его сложную козлиную жизнь.

- Откуда он здесь? - спросила я.

Освальд кашлянул.

- Это... э... старостин.

- Почему старостин козел живет на моем чердаке?

Освальд отвел взгляд.

- Он... привязался к месту.

Я медленно повернулась к нему.

- Освальд. Если вы сейчас не дадите внятного ответа, начну подозревать, что это не козел, а один из ваших родственников под проклятием.

Том поднял руку, весь сияя.

- Можно скажу?

- Ты, вижу, вообще сегодня живешь на пределе счастья. Говори.

- Староста прошлой осенью привел его на ярмарку продать. Но козел от него убежал и пришел сюда. Потом еще раз. И еще. А потом все привыкли.

Я посмотрела на козла. Тот жевал какую-то ленту, найденную, вероятно, среди многолетних семейных трагедий, и делал это с таким видом, будто имеет на нее законное право как последний трезвый участник местного управления.

- Прекрасно, - сказала я. - В моем доме уже поселились крысы, сырость, долги и чужой козел. Очень символично.

- Он не злой, - поспешно сообщил Том.

Козел поднял голову и так выразительно боднул ногой пустой ящик, что я сразу поняла - врет.

- Конечно, нет. У него просто лицо жизненного опыта. Но как эта животина вообще сюда залезла, скажите на милость?

Рэйвенар стоял рядом, свеча отбрасывала золото на его скулы, а в зеленых глазах читалось то редкое мужское состояние, когда человек понимает: всё, абсолютно всё происходящее настолько нелепо, что спорить бессмысленно, остается только наблюдать и, возможно, внутренне влюбляться в хозяйку этого безумия.

Нет, последнее я, конечно, додумала сама. Но вечер был хороший. Почему бы не позволить себе маленькую приятную фантазию.

- Что будем с ним делать? - спросил он.

- С козлом? - Посмотрела на животное. - Для начала назвать. Нельзя же командовать существом, если оно безымянно.

- Уже назван, - вздохнул Освальд.

- И как?

Тот мучительно замялся. Том радостно выпалил:

- Казель!

На чердаке повисла тишина. Потом Лисса согнулась пополам. Потом Бет фыркнула. Потом Рэйвенар, к моей глубочайшей радости, все-таки рассмеялся. Не громко. Но совершенно искренне. И, боже мой, это был страшно красивый смех. Короткий, темный, почти хрипловатый. Очень непорядочный звук. От него хотелось одновременно обидеться, запомнить и попросить повторить.

Я же медленно прикрыла глаза. Ну конечно. Разумеется. Мир не просто сошел с ума. Он еще и обладал великолепным чувством юмора. Я снова посмотрела на козла.

Козел по имени Казель уставился на меня в ответ с таким же высокомерным, слегка оскорбленным выражением, какое я слишком хорошо знала по прошлой жизни.

- Нет, - сказала твердо. - Это уже чересчур. Одного Казеля я только что выбросила из своей судьбы. Второй в доме мне не нужен. Переименовать.

Том вытер глаза от смеха.

- А во что?

Я задумалась. Козел между тем подошел ближе и демонстративно попытался пожевать край моего плаща.

- Ага, - сказала я, отступая. - Манеры, как у оригинала. Значит, назовем... Лордом. Лордом Казелем.

Козел фыркнул.

- Видишь, - заметила я. - Уже откликается.

Глава 33 Отбытие демона

Все окончательно расхохотались. Даже Грета. Это было, пожалуй, самым удивительным событием вечера. Ее сухое, сдержанное лицо вдруг раскрылось на секунду совсем иначе. И я подумала, что, возможно, этот дом еще не умер окончательно. Раз в нем все еще умеют смеяться.

- Завтра, - сказала я, когда общий приступ веселья немного схлынул, - староста лично заберет своего Лорда Безобразие. И если вздумает спорить, я всучу ему еще счет за постой, моральный ущерб и съеденную ленту.

- А если козел опять сбежит? - спросила Бет.

- Тогда, - ответила, пожав плечами, - придется признать, что у Кривых Пней патологическая тяга к рогатым мужчинам. Но я надеюсь, что боги хотя бы в этом смилостивятся.

Рэйвенар все еще улыбался. Улыбка делала его опаснее. Потому что без нее он был просто красив. А с ней - живой. Настоящий. Человек... то есть демон, способный не только наблюдать мои бедствия, но и получать от них удовольствие. Это уже было слишком интимно для одного вечера. Я вздохнула.

- Что ж, - сказала я. - Тайного злодея на чердаке мы обезвредили. Все вниз. Том, если еще раз увижу, что ты пытаешься кормить моего бывшего мужа яблоками, ты сам будешь объяснять это старосте.

- Он не ваш бывший муж, а козел, - тут же возразил Том.

- Именно. И я очень хочу, чтобы эта разница сохранялась как можно дольше.

Мы начали спускаться. И в этот момент Лорд с истинным чутьем на хаос внезапно решил, что вечер недостаточно насыщен. Он опустил голову, прицелился и с разбегу боднул Рэйвенара под колено.

Его рука легла мне на талию. Моя ладонь уперлась ему в грудь. Мы замерли. Совсем близко. Слишком близко. Настолько, что я отчетливо почувствовала и тепло его тела, и запах дыма, кожи, холодного ночного воздуха, и то, как опасно ровно он дышит.

Где-то сверху довольно фыркнул козел. Разумеется. Ему тоже надо было участвовать. Я подняла глаза. Зеленый взгляд встретил мой. И, клянусь, если бы не толпа на лестнице, куры внизу, Грета, дом, прошлый брак, здравый смысл и общая необходимость не делать из себя полную дурочку в первые же сутки ссылки, я бы, возможно, прямо там и совершила что-нибудь очень неосмотрительное.

К счастью, Том внизу сипло выдохнул:

- Ой.

И реальность вернулась.

Я отстранилась первой. Конечно. Кто-то же должен был сохранить остатки достоинства на этой проклятой лестнице.

- Поздравляю, - сказала сухо. - Теперь вас официально принял дом. Через нападение козла.

Рэйвенар медленно выпрямился.

- Я польщен.

- Не стоит. Он, похоже, нападает на всех.

- Тогда я, пожалуй, еще более польщен.

Вот и все. Опять. Опять этот тон, из-за которого хотелось то ли закатить глаза, то ли прижать его к ближайшей стене и выяснить, насколько он невыносим вблизи без свидетелей. Ужасный мужчина. Прекрасно ужасный.

Я отвернулась и начала спускаться вниз, всем видом показывая, что абсолютно не потрясена, не взволнована и не ощущаю на себе его взгляд между лопаток.

Лисса, проходя мимо меня, прошептала:

- Миледи, у вас уши красные.

- А у тебя завтра будет метла.

- Стоит того, - так же шепотом ответила эта бессовестная девица.

О да. Стоило. К сожалению.

К счастью для моей репутации и к величайшему сожалению для моего внутреннего покоя, Рэйвенар все-таки уехал. Не сразу, разумеется. Сначала был еще чай. Потом еще один обмен колкостями, в котором никто не победил, а потому оба остались довольны. Потом он все-таки осмотрел двор, колодец, крыльцо и даже крышу конюшни, притом с такой деловой невозмутимостью, будто не бросал на меня каждые несколько минут взгляды, от которых у приличной женщины в голове должны были немедленно включаться церковные песнопения. У меня, к сожалению, включалось совсем не то.

Ночь окончательно легла на Кривые Пни. Воздух похолодел. Во дворе лениво тявкнула собака. Куры уже сидели, где положено и никого не осуждали. Дом поскрипывал во сне, как старый человек, который не доверяет новым жильцам, но пока готов их терпеть из любопытства.

Рэйвенар остановился у крыльца, уже в плаще, с перчатками в руках. Вороной под ним темнел, как хорошо оформленная опасность. Я стояла на ступеньках, сложив руки перед собой и всем видом демонстрируя, что меня совершенно не волнует тот факт, что этот мужчина уезжает. Абсолютно.

- Значит, до завтра, - сказал он.

- Если вас снова не отвлекут воспитанные разбойники.

- Я учту и сперва уточню, завершены ли переговоры.

- Сделайте милость.

Он задержал на мне взгляд. Задержал дольше, чем было необходимо для простой вежливости. Но, к счастью, недостаточно долго, чтобы я не смогла потом убедить себя, что все это мне привиделось от дорожной усталости, недоеденных иллюзий и чрезмерного количества событий за двое суток.

- Спокойной ночи, Мирта.

Ах. Вот так просто. Без титула. Без оговорок. Без "миледи", которое поставило бы между нами приличную, спасительную ширму.

- И вам, милорд, - ответила я ровно. Почти ровно.

Он чуть склонил голову, развернул коня и уехал.

Я смотрела ему вслед ровно до тех пор, пока черная фигура не растворилась в темноте за поворотом. Потом еще немного. Потом, когда уже было очевидно, что возвращаться демон не собирается, развернулась, вошла в дом и обнаружила в холле Лиссу, Тома, Бет и, кажется, половину местных сквозняков, которые смотрели на меня с тем выразительным, коллективным молчанием, какое хуже любого допроса.

- Если хоть один из вас сейчас скажет "ой", - предупредила строго, - завтра будете чистить конюшню посменно.

Все разом уткнулись в пол. Правильно. Потому что некоторые вещи в доме надо задавить в зародыше, пока они не превратились в деревенскую легенду с песнями и ярмарочным пересказом.

Глава 34 Пашок

Наутро я проснулась уже не как изгнанная жена, а как хозяйка места, которое, кажется, добровольно не собиралось приходить в порядок. Значит, придется приходить мне.

Петух, к сожалению, тоже проснулся. Я быстро позавтракала, переоделась в старое, но удобное платье, высоко подоткнула подол, сунула волосы под косынку и объявила, что иду обследовать хозяйство. Лисса попыталась было предложить мне сопровождение, но после короткого обмена взглядами поняла, что лучше не спорить. Некоторые женщины после развода ищут утешение в музыке. Я же, судя по всему, находила его в ревизии сараев.

Двор при дневном свете выглядел еще честнее, чем вечером. Навоз, грязь, лужи, скрипучие телеги, сараи с лицами старых пьяниц, конюшня, которая уже давно стояла не на опорах, а на личной неприязни к гравитации, и сад, где яблони, похоже, последние годы росли не по воле природы, а назло запустению.

Я шла между хозяйственными постройками, а за мной тянулся Том - технически как проводник, а по факту как ребенок, внезапно получивший право смотреть на взрослую жизнь без купюр.

- Здесь амбар, - сообщил он.

Амбар был большой, кривой и пах так, будто внутри него много лет хранили зерно, сырость и чужие сомнительные решения.

- А там сарай.

Сарай выглядел еще хуже. Как будто амбар хотя бы пытался выжить, а сарай уже давно не видел смысла.

- А дальше сад, старый колодец и заброшенная пасека.

- Прелестно. У вас тут, смотрю, все либо старое, либо заброшенное, либо вот-вот рухнет. Очень цельная концепция.

Том ухмыльнулся.

- Еще мельница плохая.

- Это я уже поняла по цифрам. Мужчина, способный так обсчитывать соседей, либо жаден, либо талантлив. Обычно, к несчастью, и то и другое.

Мы обошли амбар, заглянули в пустой хлев, потом в сарай с инструментами, потом в полуразвалившийся навес, под которым нашлись два ржавых плуга, три бочки и кошка с выражением лица "я не ваша и ничего не знаю". Я как раз мысленно прикидывала, сколько

Резко. Подозрительно. Я остановилась. Том тоже замер. Из-за стога медленно выдвинулась очень худенькая, очень чумазая фигура.

Мальчишка. Лет, может, девяти. А может, двенадцати. С такими детьми никогда не поймешь, потому что голод, грязь и жизнь вечно воруют у них возраст, оставляя вместо него настороженные глаза и тонкие локти. Волосы торчали во все стороны. Щеки были в разводах пыли. На рубахе, кажется, изначально был цвет, но теперь осталась только идея ткани. В одной руке он держал рогатку. Во второй - грязного щенка, такого тощего и лопоухого, будто его слепили из тряпья, пыли и одного большого недоумения к миру.

Мальчишка вскинул рогатку.

- Не подходи!

Щенок у него под мышкой тихо тявкнул. Скорее для порядка.

Я посмотрела на рогатку. Потом на мальчишку. Потом на щенка. Том рядом очень осторожно выдохнул:

- Это Пашок.

- Вижу, - сказала тихо.

Мальчишка стоял, как загнанный зверек, но с тем особым отчаянным упрямством, которое делает самых маленьких существ иногда страшнее взрослых. Взгляд у него был острый, злой, недоверчивый. Не нахальный. Именно готовый кусаться первым, потому что иначе у тебя опять что-нибудь отнимут.

Щенок, к слову, выглядел еще хуже. Грязный, костлявый, с одним ухом, которое упорно не хотело стоять как положено, и лапами такого размера, что, повзрослев, он либо станет приличным псом, либо будет всю жизнь падать на поворотах.

- Он не кусается, - зачем-то сказал мальчишка, еще крепче прижимая щенка.

- А я, значит, по-твоему, кусаюсь? – осведомилась, изогнув бровь.

Он дернул подбородком.

- Не знаю. Все могут.

Ах. Вот оно. Та самая честная, страшненькая детская логика, от которой взрослым хочется либо отвернуться, либо срочно стать лучше.

Я медленно присела на корточки. Не резко. Не суетясь. Чтобы не напугать ни его, ни себя, потому что в такие моменты всегда страшно сделать что-то не так. Дети и пугливые животные это, в сущности, одно и то же. Им нельзя лгать телом.

- Давай договоримся, - сказала я.

Он не опустил рогатку. Очень правильно. Я бы на его месте тоже не торопилась доверять женщине в хорошем платье, если жизнь до сих пор показывала тебе в основном сапоги, крики и пустые руки.

- Какой еще договор? - буркнул зло.

- Очень выгодный. Ты не стреляешь в меня, а я не велю Тому тебя ловить и не отбираю твоего... – прищурилась, глядя на щенка. - Твоего сильно поношенного волка.

Щенок посмотрел на меня мутным собачьим взглядом и чихнул. Уголок мальчишеского рта дрогнул. Очень хорошо. Значит, малыш еще умеет быть ребенком, хотя бы на пол-улыбки.

- Он не волк, - сказал мальчишка. - Он Жук.

- Прекрасно. Тогда ты не стреляешь в меня, а я не трогаю Жука и, возможно, даже делаю вид, что не вижу, как ты прячешься в моем сарае.

- Это не ваш сарай, - мгновенно огрызнулся он. - Он ничейный.

Я медленно обвела взглядом амбар, сараи, двор и дом на пригорке.

- Милый мой, если это все ничейное, то я зря с утра приняла на себя такую административную нагрузку.

Том за моей спиной захрюкал от смеха. Пашок метнул на него взгляд, полный древней мальчишеской вражды к свидетелям собственного замешательства, потом снова уставился на меня.

- А чего вам надо?

Вот это уже был правильный вопрос. Очень взрослый, к сожалению.

- Для начала узнать, почему ты сидишь за моим сеном с рогаткой, грязным щенком и лицом человека, которому мир задолжал по меньшей мере пирог.

Глава 35 Жук

Он пожал плечом.

- Просто так.

- Исчерпывающе.

Я медленно вытянула ладонь.

- Покажи рогатку.

Он отступил на шаг. Щенок тявкнул уже увереннее.

- Нет.

- Хорошо, не показывай. Но если выстрелишь, а промахнешься, будет неловко. Особенно если камнем угодишь по Жуку. По глазам вижу, тот и так уже видел достаточно.

Пашок посмотрел на щенка. Потом на рогатку. Потом снова на меня. Подозрение у него из глаз не ушло. Но к нему примешалось кое-что полезное. Интерес. А это почти всегда первая трещина в обороне.

Я улыбнулась. Не широко. Не с жалостью. С жалостью дети звереют мгновенно. Просто так, будто мы оба здесь не жертва и хозяйка, а двое людей, которым по случайности достался один и тот же дурной двор.

- Ну что, - сказала я. - Будем стрелять или разговаривать, Пашок? Потому что, если честно, второе обычно выгоднее. Особенно когда я еще не ела пирог и потому настроена на переговоры.

Мальчишка стоял, хмурый, как маленькая грозовая туча, и явно не знал, что с этим всем делать. То ли бежать. То ли стрелять. То ли продолжать изображать из себя последнюю оборону человечества от меня и моего подозрительно вежливого тона.

Щенок, то есть Жук, высунул розовый язык, посмотрел на меня с полным отсутствием стратегического мышления и лизнул Пашка в подбородок. Очень своевременно. Всегда полезно иметь рядом кого-то, кто способен напомнить: жизнь, конечно, дрянь, но иногда можно и лизнуть.

- Ну? - спросила я. - Что выбираешь?

- А если я выберу не говорить? - буркнул он.

- Тогда сама начну задавать вопросы. Много. Подробно. С интонацией. Поверь, это страшнее.

Том за моей спиной радостно подтвердил:

- Страшнее.

Я бросила на него взгляд.

- Тебя не спрашивала.

- Но это правда, - честно сказал тот.

Пашок переводил глаза с меня на Тома и обратно. В его лице медленно проступало новое чувство, весьма для меня лестное. Осторожное, злое, почти уважительное понимание, что перед ним женщина не нормальная. А это, как ни крути, уже форма расположения.

- Я ничего не украл, - выпалил наконец.

Ах. Вот, значит, с чего начнем.

- Очень хорошо, - сказала я. - Значит, половину работы мы уже сделали. Ты не украл. Я не ору. Удивительно продуктивное знакомство.

- Я не вру.

- А я пока не обвиняю.

Он чуть опустил рогатку. Самую малость. Но и это было почти как рукопожатие.

- Тогда чего вам надо?

- Видишь, уже лучше. Мы развиваемся. Мне надо знать, кто ты, почему прячешься на моем дворе, почему выглядишь как ребенок, которого жизнь сушила на ветру, и чем провинился этот прекрасный клочок собаки.

Жук, словно услышав комплимент, попытался

Мальчишка шмыгнул носом.

- Он ничем не провинился. Его в реку хотели.

Я замолчала. Том рядом тоже перестал дышать с видом ребенка, который вдруг понял, что это уже не весело.

- Кто? - спросила спокойно.

- Дядька Левон, - буркнул Пашок. - Сказал, дохлый будет. Только жрет. А пользы нету.

Я посмотрела на Жука. Жук посмотрел на меня. Да, пользы в нем пока было немного. Костлявый, грязный, дрожащий, уши врозь, лапы слишком большие, глаза слишком доверчивые. Из таких обычно либо вырастают лучшие собаки в доме, либо люди совершают непоправимую глупость и топят их в реке, а потом удивляются, почему мир кажется пустым.

- Значит, ты его стащил, - сказала я.

Пашок сжал губы.

- Я спас.

Кивнула.

- Согласна. Формально да, стащил. По сути, спас. Юридически мутно, морально безупречно.

Том моргнул.

- Это как?

- Это значит, - пояснила, не сводя глаз с мальчишки, - что иногда закон идиот, а ребенок прав.

Очень полезное знание. Жаль, его редко записывают в учебники. Пашок прижал щенка крепче.

- Вы не отберете?

- Нет.

- И не прогоните?

- Пока не вижу причин.

- И Жука не тронете?

- Еще раз спросишь, и начну подозревать, что ты сам мне не доверяешь.

Он насупился.

- Я никому не доверяю.

- Похвально. Но утомительно.

Я медленно поднялась с корточек и отряхнула юбку. Сено, конечно, немедленно прилипло, потому что одежда всегда чувствует, когда у женщины и так достаточно проблем.

- Значит так, - сказала я. - Сейчас мы делаем следующее. Ты опускаешь рогатку. Я не делаю из этого драму. Жук идет на кухню, потому что, если я правильно понимаю устройство щенков, он либо немедленно поест, либо в ближайший час начнет смотреть в пространство как мой бывший муж, когда ему показывали счета.

Том фыркнул. Пашок, несмотря на всю свою боевую подозрительность, тоже едва заметно хмыкнул. Есть. Вот оно. Попала.

- А я? - спросил после паузы.

Я посмотрела на него сверху вниз. Грязные колени. Тонкие запястья. Острые скулы. Глаза взрослые, злые и очень голодные. Да, мальчик мой, вопрос правильный. Потому что щенкам еще иногда достается жалость. Детям реже.

- А ты, - сказала ему, - тоже идешь на кухню. Мы тебя отмоем, накормим и попробуем понять, откуда именно ты взялся на мою голову. Подозреваю, не от хорошей жизни. Но, к сожалению, я только приехала и еще не успела наладить нормальный оборот чудес, так что начнем с супа.

Он дернулся.

- Не надо меня мыть.

- Надо.

- Не хочу.

- Я тоже многого не хочу, Пашок. Например, заниматься колодцем, мельником и остатками собственной семейной драмы одновременно. Но жизнь, к сожалению, не лавка со сладостями. Моешься.

- Не буду!

- Будешь.

- Нет!

- О, - тихо сказала я. - Пошли знакомые интонации. Том, это у вас все мужчины в округе так плохо переносят женские указания?

Том расплылся в хищной улыбке деревенского мальчишки, которому вдруг разрешили немного позлорадствовать.

- Не все. Только глупые.

- Значит, у нас есть шанс.

Пашок надулся так, будто я публично оскорбила его род, племя и право на личную грязь. Но рогатку все-таки опустил. Я победно кивнула.

- Вот. Уже цивилизация.

Глава 36 Обследование хозяйства

Жук, почувствовав изменение атмосферы, заерзал с таким энтузиазмом, будто заранее одобрял идею кухни. Умная собака. Или хотя бы перспективная.

- А если я убегу? - спросил Пашок.

- Тогда я пришлю за тобой Тома.

Том расправил плечи.

- И Лорда.

Пашок, похоже, не знал, кто это, но по тону понял, что лучше не уточнять.

Я протянула руку к Жуку. Пашок дернулся, но не отступил. Очень осторожно я почесала щенка за ухом. Тот застыл, потом закрыл глаза и привалился ко мне всей своей невозможной грязной мордой.

- О, все, - сказала я. - Меня купили. Это нечестно. Такой прием нужно лицензировать.

- Он всех лижет, - буркнул Пашок, но прозвучало это почти с гордостью.

- И правильно делает. Некоторые взрослые годами живут, не понимая, как завоевывается мир.

Я выпрямилась и махнула рукой.

- Пошли.

Мы двинулись к дому. Я впереди, как полководец, ведущий армию из одного мальчишки, одного щенка, одного деревенского сорванца и огромного количества будущих осложнений. Пашок сначала шел в стороне, настороженно, готовый в любой момент рвануть обратно за стог. Но Жук вдруг снова потянулся ко мне, и мальчишке пришлось подойти ближе. Вот так и начинаются перемирия - не через договоры, а через грязного щенка, которому нравится твоя рука.

На крыльце нас увидела Грета. Остановилась. Молча оглядела картину. Я заранее знала, как это выглядит: новая хозяйка, только что приехавшая в разваливающееся поместье, уже тащит в дом бесхозного ребенка и собаку в состоянии "непонятно, живое ли это вообще". Очень в моем духе. Не успела распаковать все канделябры, а уже открываю приют.

- Это что? - спросила Грета.

- Это, - ответила ей, - моя новая кадровая политика.

Пашок напрягся. Я чуть повернула к нему голову:

- Не бойся. Она просто так разговаривает. У нее сердце есть, просто спрятано очень глубоко, чтобы никто не украл.

Грета посмотрела на меня с тем ледяным достоинством, какое бывает только у женщин, внезапно пойманных на наличии души.

- На кухню, - сказала она коротко.

- Видишь? - заметила я Пашку. - Уже почти любовь.

Мы вошли. Тепло кухни накрыло нас сразу. Пахло хлебом, луком, бульоном, дымом и жизнью. Мейла, увидев нас, замерла с миской в руках. Бет ахнула. Том с торжествующим видом ввалился следом, явно рассчитывая, что теперь ему до вечера будет, что пересказывать самому себе.

- Это Пашок, - объявила я. - Это Жук. Мы их не едим, не выгоняем и не топим. Мы их кормим.

Бет немедленно просияла. Мейла закатила глаза, но уже полезла за миской. Грета молча сняла с крючка старое полотенце и так выразительно посмотрела на Пашка, что стало ясно: мыть его все равно будут. Возможно, даже без его согласия. Иногда порядок - это не дискуссия, а быстрое погружение в лохань.

- Я не останусь.

Я подошла ближе. Не резко. Просто встала перед ним, чтобы он видел - я не шучу, но и не давлю.

- Слушай меня внимательно. Здесь тебя никто не ударит. Щенка твоего не тронут. Накормят вас обоих. А потом уже будешь решать, бежать ли тебе дальше в свою великую уличную свободу, где все прелести жизни состоят из грязи, голода и рогатки. Но сначала - суп.

Он смотрел на меня снизу вверх долго. Очень долго. С той страшной взрослостью в глазах, которая у детей всегда кажется личным оскорблением для мира. Потом медленно, почти нехотя кивнул. Жук в этот момент снова лизнул мою ладонь.

- Вот и договорились, - сказала я. - Видишь? Умнейший из вас двоих уже давно все понял.

Дальше обследование хозяйства пошло куда бодрее. Оказывается, если вместо одного Тома, который знает все, но в основном то, что ему весело, взять с собой еще Пашка, который знает все, потому что лазил везде, где нормальные дети не выживают, то у тебя внезапно появляется не просто экскурсия по владениям, а полноценная разведка местности с приложением в виде грязного щенка.

После тарелки супа, куска хлеба, еще одной тарелки супа, спора с Гретой по поводу мытья, короткой, но яркой трагедии "я не полезу в лохань" и полного поражения Пашка перед лицом Бет и Мейлы, мальчишка был наконец отскоблен до состояния, в котором его можно было считать человеком, а не маленьким упрямым болотным духом. Щенка, к слову, тоже частично привели в порядок. Теперь Жук выглядел не как комок обиды и пыли, а как нормальная, хотя и весьма потрепанная собака с претензией на будущее.

Переодетый в чью-то старую рубаху и штаны, подвязанные веревкой, Пашок выглядел все еще настороженно, но уже не так, будто в любой момент растворится в щели. А главное, после еды начал говорить. И вот тут выяснилось, что господь, если он и существует, очень любит подбрасывать мне полезные кадры в самых неподходящих упаковках.

- Там не ходите, - сказал Пашок, когда мы снова вышли во двор. - За старым сараем доска гнилая.

- Какая именно? - спросила я.

- Третья от угла, если от колодца считать.

Я моргнула.

- Очень конкретно.

Он пожал плечами.

- Я туда проваливался.

- Личный опыт. Прекрасно. Что еще?

И он начал рассказывать. Где у ограды дыра, через которую ходят чужие куры и один особенно наглый баран. Где в саду старая яблоня внутри уже пустая, но снаружи делает вид, будто держится. Где местные мальчишки таскали сушиться сеть, а потом забыли. Где по весне подтапливает нижний огород. Где мельниковы люди срезали дорогу через наше поле, когда думали, что никто не видит. Где в амбаре под половицей раньше держали мешки с хорошей мукой, пока кто-то не начал их подворовывать.

На этом месте я остановилась.**********************Мои хорошие, приходите в мою завершенную книгу с таким же упрямым красавцем)) А уж какая там героиня)))Зло выходит замуж, или Мама для исчадий адаЗло должно быть наказано и… выдано замуж! Так решил император после того, как я подшутила над его дочерью. Р-раз, и я уже невеста герцога-демона! На дух его не выношу, и он отвечает пылкой взаимностью после того, как мне удалось прищемить его мужское самолюбие на гонках ящеров. Надо избавиться от навязанного жениха, и я уже знаю, как. И никакой жалости к рогатому, не дождется!Но что, если этот брак лишь мой билет в самый эпицентр зубастых дворцовых интриг?Ну, вот и узнаем – всеми силами стараясь избежать проклятого замужа!О, еще и два демоненка прилагаются?..героиня-заноза (достанет любого)властный демон (он так думает)искры и ехидные перепалки (в комплекте)упрямая любовь вопрекиехидный фамильярчик Злючка-Колючкаокеан юморащепотка озорствахулиганы-демонятаящеры с характеромневезучий удавинтриги и козни враговХЭ – никто не отвертитсяЗло должно быть наказано и… выдано замуж!Книга вышла на бумаге, купить можно на ОЗОНе и др. маркетплэйсах!ЧИТАТЬ

Глава 37 Будешь помощником?

- Кто-то начал что?

Пашок замялся.

- Ну... брали понемногу.

- Кто?

Он покосился на Тома. Том покосился на него. О, чудесно. Мои первые местные заговорщики.

- Если сейчас соврете, - сказала им очень ласково, - начну задавать вопросы с документами, именами и взрослыми последствиями.

Том вздохнул, как человек, которого жизнь заставила сотрудничать с законом.

- Не мы, - сказал он.

- Уже хорошо.

- Мельников работник. Фадей.

Я кивнула.

- Конечно. А я уж почти начала скучать без него.

Пашок оживился. В человеке всегда просыпается доверие, если ты ругаешь того же мерзавца, что и он.

- Он еще возле пруда сети ставил. И по ночам возил что-то. И врет много.

- Изумительно, - сказала я. - Значит, у нас тут не просто бедственное хозяйство, а хозяйство с интригой. Уже чувствую себя почти счастливой.

Мы обошли нижний огород, старую пасеку, остатки изгороди, полузаваленный навес и дальний луг, где трава пока только начинала просыпаться после зимы. День выдался ветреный, с ясными просветами между облаками. Воздух пах землей, водой, прошлогодней травой и тем особенным весенним ожиданием, которое всегда обещает либо рост, либо грязь по колено. Чаще всего и то и другое одновременно.

Пашок шел рядом уже почти без настороженности. Жук мотался у нас под ногами, временами забывая, что он щенок, а не маленькое стихийное бедствие. Том то забегал вперед, то спорил с Пашком, то показывал что-нибудь с выражением лица "я и без него все знал", но было видно, что на самом деле рад компании. Мне это тоже нравилось. Очень.

Дом постепенно переставал быть набором проблем и начинал превращаться в карту. А карта, как известно, уже почти власть. Нужно только понять, где у тебя крысы, где дыры, где люди, а где - самые ценные находки, вроде чумазых мальчишек с хорошей памятью и дурной жизнью.

Под конец обхода мы остановились у старой яблони в дальнем конце сада. Дерево было кривое, узловатое, с большим дуплом и той удивительной, кряхтящей живучестью, которая свойственна старым деревьям, вредным старухам и очень упрямым женщинам.

- Здесь хорошо, - сказал Пашок.

- Чем?

Он пожал плечами.

- Никто не ищет.

Ах. Я посмотрела на него. На этот раз без шутки. Просто посмотрела, как смотрят на слишком маленьких существ, рано научившихся прятаться там, где взрослые ленятся заглядывать.

- Теперь будут, - сказала спокойно. - Но не чтобы прогнать.

Он ничего не

Когда мы вернулись к дому, я уже знала главное. Где начинать. На кого смотреть. Кого дергать. Кому не верить. И кого, кажется, стоит держать поближе.

На крыльце нас встретила Лисса. Окинула Пашка взглядом, потом меня, потом снова мальчишку. На лице у нее разом отразились умиление, деловитость и решимость женщины, которая уже мысленно распоряжается чужими воротниками, мылом и запасной одеждой.

- Боже, - сказала она. - Ну вот. Еще один.

- Не еще один, - ответила я. - А потенциально полезный.

- Это все меняет, конечно.

Я наклонилась к Пашку.

- Значит так. Сейчас тебя еще раз нормально вымоют, потому что ты, хоть и уже лучше, все еще пахнешь как самостоятельный вид бедствия. Потом переоденут. Потом поешь еще. А потом я решу, что с тобой делать.

Он тут же напрягся.

- Я не пойду обратно.

- А я тебя и не отправляю. Не подпрыгивай раньше времени.

Потом чуть помолчала и добавила:

- Останешься помощником при мне?

Он заморгал. Очень быстро. Так быстро, что кто-то другой мог бы и не заметить, как под всей этой грязной настороженностью, голодом и привычкой к бегству в нем вспыхнуло что-то почти детское. Надежда. Маленькая, злая, колючая, как еж, готовый отрицать собственное существование.

- Кем? - спросил хрипло.

- Помощником. Будешь показывать, что где, бегать по поручениям, смотреть, слушать, не врать мне и не красть. Последнее особенно важно. Я умею замечать пропажу и очень выразительно молчать перед наказанием.

Том вытянулся.

- А я?

Я посмотрела на него.

- А ты будешь помощником при помощнике, пока не научишься не ухмыляться так самодовольно.

Пашок неожиданно хмыкнул. Вот и все. Принят.

- Согласен? - спросила я.

Он кивнул. На этот раз уже тверже.

- Согласен.

- Отлично. Лисса, забирай его. Если к ужину он снова станет похож на найденыша из стога, расценю это как личное оскорбление.

- Слушаюсь, миледи.

Пашок еще раз посмотрел на меня. Очень внимательно. Как будто все еще не до конца верил, что люди могут говорить и не бить следом. Потом пошел за Лиссой. Жук, естественно, поскакал за ним, шлепая лапами по ступеням так, словно ему внезапно выдали право на нормальную собачью жизнь. Я стояла во дворе и смотрела им вслед, пока они не скрылись в доме. Потом выдохнула.

- Ну? - спросила подошедшая Грета.

- Что "ну"?

- Вы его оставили.

- Да.

- Зачем?

Я повернулась к ней.

- Потому что он полезнее половины взрослых мужчин, которых я знала.

Она подумала. Потом кивнула. И это, пожалуй, было высшей формой одобрения, какую эта женщина вообще выдавала без письменного распоряжения свыше.

К вечеру я устала так, как не уставала уже очень давно. Не душой. Руками, ногами, спиной, глазами. Хорошо, плотно, живо. Дом постепенно обрастал в моей голове планом. Кухня - запасами. Двор - голосами. Люди - именами. Даже ветер, казалось, уже не просто свистел в щелях, а знакомился.

Ужин подали в малой столовой. Простой. Сытный. Тушеное мясо, картофель, хлеб, соленые огурцы, пирог с луком. Я ела молча, слушая, как за окном воет ветер и поскрипывают ставни. В доме было тепло. Не роскошно. Уютно. Это разные вещи. Роскошь может быть холодной, как драгоценность на чужой шее. А уют - это когда стены еще не твои, но уже не против тебя.

Глава 38 Хозяйка

Пашок явился к ужину вымытый, причесанный и оттого почти несчастный. На нем была чистая рубаха, волосы наконец легли как волосы, а не как спор с вороной, и только взгляд по-прежнему оставался упрямым. Жук дремал у его ног, сытый и уже нагло уверенный, что так теперь и будет всегда.

- Садись, - сказала я.

Он сел так осторожно, будто ждал, что сейчас его все-таки выгонят за попытку есть ложкой не той стороной.

- Здесь, - добавила, - если ты голоден, говоришь, что голоден. Если что-то сломалось, говоришь, что сломалось. Если кто-то лезет не в свое дело, тоже говоришь. Не надо героически молчать. Это вредная привычка. Я пробовала.

Пашок кивнул. Том, сидевший напротив, посмотрел на него с новым, чуть уважительным интересом. Отлично. Значит, в доме уже образуется не только хаос, но и будущая внутренняя иерархия.

После ужина я обошла комнаты еще раз, отдала последние распоряжения, выслушала Грету про хлеб, Освальда про крышу, Тома про старосту, которого завтра "лучше будить рано, а то потом он пьянеет", и наконец поднялась к себе. Спальня встретила меня мягким светом свечей, чистым бельем, горячим кувшином для умывания и тихим потрескиванием камина. Комната была еще чужой. Но уже пыталась понравиться. Старый шкаф, столик, кровать с высокой спинкой, занавеси, тяжелые шторы, скрип пола, запах воска, мыла и чуть-чуть сырого дерева. Все вместе это создавало впечатление жизни, которую еще не устроили, но уже начали раскладывать по углам.

Лисса помогла мне расшнуровать платье, расчесала волосы и, разумеется, в какой-то момент не выдержала.

- Миледи...

- Нет.

- Я еще ничего не сказала.

- Но собиралась сказать про демона.

Она виновато просияла.

- Только немножко.

Я посмотрела на нее в зеркало.

- Никаких "немножко". Я устала. У меня был дом, хозяйство, ребенок, щенок, староста заочно, мельник заочно, козел на чердаке и один совершенно лишний мужчина в голове. Мне нужен покой.

Лисса очень серьезно кивнула.

- Понимаю.

Потом помолчала. И все-таки шепнула:

- Но глаза у него и правда красивые.

- Вон.

Она, хихикая, исчезла. Я легла в постель. Одеяло было тяжелое, приятное, подушка пахла лавандой и холодным воздухом. За окном ветер завывал в ветвях так, словно лично оплакивал мою репутацию. Дом скрипел. Где-то внизу, кажется, звякнуло ведро. Потом все стихло. Я лежала в темноте и слушала ночь.

Уютно.

Вот слово, которое наконец пришло ко мне. Не счастливо. Не спокойно навсегда. Не безоблачно. Но уютно. Как в начале чего-то настоящего. Когда впереди еще тьма забот, дыр, людей, счетов, случайностей и чужих характеров, но ты уже не в плену. Ты внутри своей жизни. Пусть пока и среди руин.

Я повернулась на бок, натянула одеяло выше и закрыла глаза. И, разумеется, почти сразу увидела зеленые глаза демона. Такие красивые...

Ну почему именно такие мужчины появляются в тот момент, когда женщина только-только решила заняться делом, а не сердцем? Почему не какой-нибудь безопасный бухгалтер с умеренной

- Чтоб тебя, - пробормотала в подушку.

Ветер за окном ответил особенно длинным завыванием, как будто тоже не одобрял. Или, наоборот, прекрасно понимал.

Утро началось с того, что я проснулась раньше петуха. Это, между прочим, уже многое говорит о серьезности намерений женщины. Когда ты начинаешь опережать даже источник деревенского звукового насилия, значит, либо в тебе проснулось призвание, либо мания контроля. В моем случае они давно жили в нежном и прочном союзе.

За окном было серо-голубо, свежо и по-весеннему сыро. Ветер за ночь вылизал небо до ясности. Где-то внизу уже шуршала кухня. Дом поскрипывал тем особенным утренним звуком, каким старые дома признаются, что не померли и даже готовы еще немного поработать.

Я села в постели, потянулась и на секунду позволила себе роскошь просто посидеть в тишине. Моя спальня. Мой дом. Мои заботы. Мои руины. Боже, как приятно иногда обладать хотя бы катастрофой на законных основаниях.

Завтрак подали рано. Каша, яйца, хлеб, масло, густая сметана и чай, который Грета заваривала так крепко, будто с его помощью собиралась отбиваться от судьбы. За столом уже сидел Пашок. Чистый, причесанный, все еще слегка подозрительный, но уже явно укореняющийся в мысли, что здесь можно есть не бегом и не пряча куски за пазуху. Жук лежал у его ног круглым сытым шариком и временами шевелился так, будто даже во сне продолжал переваривать собственное счастье.

Я посмотрела на щенка.

- Вот и все, - сказала я. - Теперь он официально поступил на довольствие в поместье.

Пашок поднял глаза.

- Это значит, можно оставлять?

- Это значит, он теперь ест за мой счет и потому обязан вырасти в приличного пса, а не в волосатую ошибку.

Жук во сне дернул лапой.

- Он вырастет, - серьезно сказал Пашок.

- Вот и прекрасно. Значит, будет на кого свалить часть охраны и моральной поддержки.

Том вошел как раз в тот момент, когда я намазывала хлеб маслом. Волосы дыбом, глаза горят, вид как у человека, который уже с утра успел подслушать жизнь за углом и теперь несет новости в зубах.

- Староста трезвый, - сообщил он с оттенком такого удивления, будто это астрономическое явление.

- Потрясающе. Запишите дату.

- И мельник еще не пришел.

- Тем лучше. Успею поесть без желания кого-нибудь утопить в колодце.

К полудню я уже успела обойти кладовую, пересчитать муку, ужаснуться запасам соли, велеть вычистить половину двора, отправить Тома за кузнецом, Пашка - за мешками для круп, а Освальда - за всеми имеющимися накладными на закупки за последний год. В какой-то момент мне даже стало жаль Кривые Пни. Они, вероятно, не ожидали, что новая хозяйка начнет не умирать от тоски в башне, а штурмовать их быт с расчетливостью полководца и личной обидой.

Глава 39 Ивар

После обеда я решила ехать в лавки ближайшей деревеньки.

- С кем? - спросила Грета.

- С Пашком.

Она подняла брови.

- С мальчишкой?

- Он знает, где у нас тут кто врет, а кто просто плохо считает. Это ценнее половины взрослых.

Пашок, услышав это, сделал вид, что ему все равно, но уши у него чуть покраснели. Очень мило. Детей легко ловить на похвалу, если они до этого долго жили без нее.

Так что вскоре мы с ним уже тряслись в небольшой телеге по дороге к соседней деревеньке. Я в дорожном платье и плаще, с кошелем на поясе и лицом женщины, которая едет не за покупками, а на воспитательную инспекцию. Пашок рядом, серьезный, деловой и гордый тем, что ему доверили дело. Жук бежал следом. Нет, не бежал. Катился сытым пушистым шариком, подпрыгивая на каждой кочке и виляя всем собой с такой счастливой отдачей, будто мир внезапно решил перед ним извиниться.

Дорога была короткой. Деревенька показалась из-за холма - десятка три домов, церковь, лавка, кузница, мелкая площадь, где куры чувствовали себя важнее людей. Все, как положено. Стоило нашей телеге въехать, как головы начали поворачиваться одна за другой. Ах да. Новая хозяйка Кривых Пней. Бывшая жена дракона. Та самая, которая, если слухи уже доползли и сюда, вышибла мужа в розы и подпалила любовнице зад. Прекрасно. Значит, можно не тратить время на формальности.

- Сперва к бакалейщику, - велела я.

- Лучше сперва к старой Вере, - сказал Пашок. - Она честнее.

Я посмотрела на него с уважением.

- Ты, смотрю, уже почти управляющий.

Старая Вера оказалась сухонькой женщиной с крючковатым носом, глазами как гвозди и голосом, которым можно было бы консервировать огурцы без соли. Но Пашок был прав. Она не лебезила, не округляла цифры в свою пользу, не рассказывала мне с порога, какая я прекрасная. Просто показала крупы, муку, масло, свечи, мыло и честно сказала, что мука нынче дрянь, но другой все равно нет.

Я уже прикидывала расходы, когда заметила в конце улицы длинное низкое здание с покосившейся вывеской и кучкой детей во дворе. Дети были разновозрастные, шумные, шапки у половины набекрень, у одной девочки в руках тряпичная кукла без головы, а у мальчишки - палка, которую он явно считал шпагой, судьбой и смыслом жизни.

Над дверью висела табличка. Приют Святой Марты. Я прищурилась.

Здание выглядело так, будто держится исключительно на молитвах, штопке и мужском упрямстве. Из двери как раз вышел мужчина с двумя ведрами. Высокий, плечистый, в простой рубахе, жилете и закатанных по локоть рукавах. Волосы русые, чуть выгоревшие, лицо открытое, сильное, с тем спокойным, надежным выражением, какое бывает у людей, привыкших делать дело без свидетелей и аплодисментов. Не красавец в демоническом смысле. Нет. Красивый иначе. Как добротный дом, хорошо сделанный стол, теплый хлеб, крепкие руки и человек, которому можно доверить мешок муки, больного ребенка и свою спину в тяжелый день.

Он что-то сказал мальчишке на крыльце, и тот засмеялся. Потом заметил нас, поставил ведра и направился к телеге.

- Добрый день, - сказал приветливо.

Голос низкий, спокойный. Без заигрывания. Без напора. Просто добрый день. Как будто в мире еще существуют мужчины, не превращающие каждую реплику в упражнение на власть. Я сразу решила, что это подозрительно.

- Добрый, - ответила ему.

Пашок рядом заметно выпрямился и шепнул:

- Это господин Ивар. Он сиротник

Сиротник. Прелестное слово. Грубое, деревенское и до крайности точное.

Ивар кивнул Пашку, потом перевел взгляд на Жука, который как раз сел в пыль и принял вид уважаемого члена процессии.

- Новый пес? - спросил он.

- Старый щенок, - ответила я. - Просто его наконец начали кормить.

Улыбка мелькнула у него в глазах. Хорошая улыбка. Без самодовольства. Без тени "посмотрим, как вас рассмешить". Такая, от которой почему-то хочется не насторожиться, а наоборот. Очень подозрительное качество.

- Вы, должно быть, новая хозяйка Кривых Пней, - сказал Ивар.

- А вы, должно быть, человек, которому не хватило здравого смысла, и он решил держать на себе сиротский дом.

- Именно так.

- Тогда мы с вами уже коллеги по бедствию.

На этот раз он улыбнулся открыто. Очень зря. Потому что улыбка делала его еще опаснее в своей категории. Не демон. Не грех на коне. А тот редкий, страшный тип мужчины, который хорош в быту. А это, если вдуматься, куда коварнее.

Из двери приюта вышла женщина. И вот она мне не понравилась сразу. Не потому, что была дурна собой - наоборот, приятная, светловолосая, сухощавая, в чистом темном платье, лицо умное, строгое. Но взгляд, которым она меня окинула, был из тех, что мгновенно достают у женщины внутренний нож. Вежливый, оценивающий, чуть прохладный, как будто она уже заранее решила, что я из той породы дам, которые красиво ужасаются бедности, потом дают одну корзину яблок и всю жизнь вспоминают, какая они были милосердные.

- Это моя сестра, Адела, - сказал Ивар. - Помогает мне с приютом. Адела, это...

- Я знаю, кто это, - отрезала она.

Ах так. Я медленно повернула голову.

- Как удобно. Значит, часть знакомства можно смело пропустить.

Ивар кашлянул. Пашок рядом напрягся. Жук, к счастью, был слишком сыт, чтобы участвовать в социальных напряжениях. Адела поджала губы.

- Простите. Не хотела быть грубой.

- Тогда вам это удалось совершенно случайно и с большим талантом.

Она вспыхнула.

- Я просто не очень доверяю богатым дамам, внезапно вспомнившим о деревне.

- А я не очень доверяю людям, которые делают выводы раньше, чем человеку успели продать муку, - ответила ей.

Глава 40 Сиротский дом

Ивар быстро вмешался:

- Прекрасно. Вы уже начали. Значит, день идет как обычно.

Я посмотрела на него. Он, негодяй такой, явно сдерживал улыбку.

- У вас тут всегда так? - спросила я.

- Если Адела не успела выпить чай, то да.

- А если успела?

- Тогда спор начинается позже.

Я едва не улыбнулась. Почти. Адела, судя по лицу, тоже едва не ткнула брата локтем в бок.

- Слушайте, - сказала уже ей. - Я приехала не умиляться сельской бедности и не учить вас варить суп на благородстве. Мне нужны припасы и информация. Если захотите меня ненавидеть после этого, с интересом понаблюдаю. Но хотя бы на фактической основе.

Девушка посмотрела на меня очень внимательно. Потом неожиданно коротко кивнула и сказала:

- Это уже честнее.

- Я вообще крайне неудобна в своей честности.

- Заметила.

Вот и все. Поругание состоялось. Почва подготовлена. Женская дружба, как известно, нередко начинается с обмена уколами, после которых обе понимают: ага, эта не картонная.

Ивар тем временем предложил показать мне сиротский дом, раз уж я все равно здесь. Я согласилась. Ну а что? Мужчина, который держит на себе приют, уже по определению заслуживает хотя бы уважительного осмотра. Даже если потом выяснится, что у него ужасный почерк, плохие сапоги и опасная склонность нравиться мне своим спокойствием.

Мы вошли внутрь. И, честное слово, у меня сжалось сердце. Не театрально. Без драматического заламывания рук. Просто тихо и зло. Комнаты бедные, но чистые. Кровати узкие. Одеяла старые, но заштопанные. На столах детские миски. У окна сушились носки - целая гирлянда человеческой уязвимости. Из соседней комнаты доносился смех. Из кухни - запах жидкого супа и того героического упорства, на котором держатся приюты, вдовы и старые страны.

- Мы справляемся, - сказал Ивар так, словно заранее услышал мои мысли.

Я посмотрела на него.

- Да, вижу. Именно поэтому мне хочется найти того, кто вас до этого довел, и немного поговорить с ним лопатой.

Он тихо рассмеялся.

- Это очень щедрое предложение.

- Я сегодня в настроении помогать. Особенно если помощь включает угрозу тупым предметом.

Адела, стоявшая в дверях, на этот раз не стала спорить. Только посмотрела на меня уже иначе. Не с доверием еще. Но с тем первым осторожным сдвигом, после которого женщины перестают видеть друг в друге врага по умолчанию. Хорошо. Значит, не зря приехала.

Потом мы обсудили муку, молоко, старые долги лавочнику и то, почему местный староста "мягко стелет, да жестко спать", как выразился Ивар с удивительно мягкой, но меткой усталостью. Я в ответ рассказала ему, что мой мельник - вор, крыша течет, колодец подозрителен, а на чердаке живет козел по имени бывшего мужа. Он посмотрел на меня с интересом человека, который не ожидал, что новый сосед окажется настолько содержательным бедствием.

- Знаете, - сказал наконец, - мне кажется, Кривым Пням вас не хватало.

Я склонила голову.

- Мне тоже начинает так казаться. Хотя, возможно, это просто ранний симптом хозяйственного безумия.

Когда мы уезжали, Пашок уже сидел рядом в телеге с видом человека, который узнал мир получше и пока не решил, нравится ли ему это. Жук спал мешком у наших ног. В телеге лежали мешки с крупой, мыло, свечи и две корзины картошки. А в моей голове, к моему неудовольствию, теперь было уже двое мужчин.

Один - темный, опасный, ехидный, с зелеными глазами и плохим влиянием на мой пульс. Второй - светлый в хорошем смысле, надежный, с руками человека, умеющего чинить стол и детскую жизнь одновременно. Ну просто прекрасно. Как будто мне мало было дома, мельника, колодца, козла и бывшего мужа. Нет. Теперь еще и это. Я вздохнула. Пашок покосился на меня.

- Что?

- Ничего. Просто жизнь почему-то решила, что мне скучно.

Он подумал. Потом серьезно спросил:

- А это плохо?

Я посмотрела вперед, на дорогу к дому, на ветер над полем, на небо, в котором уже тянулись вечерние облака. И вдруг поняла, что нет. Пожалуй, уже нет.

- Нет, - сказала я. - Это как раз самое интересное.

Назад мы

- А вы правда дракона из окна выпнули?

Я посмотрела на него.

- Уже и сюда дошло?

- Все знают, - пожал плечами.

- Тогда давай уточним. Не выгнала. Он сам выпрыгнул. Я лишь создала для этого достаточно убедительную атмосферу.

Пашок переварил это. Потом кивнул с выражением глубокого уважения.

- А горела его любовница?

- Крайне частично. И, к сожалению, не настолько долго, чтобы это можно было считать полноценным нравственным уроком.

Пашок уставился на меня с таким благоговением, что почувствовала себя не леди, а народной героиней очень сомнительного, но бодрого эпоса.

- А демон? - спросил после паузы.

Я медленно повернула голову.

- Какой именно? У меня, Пашок, в последнее время жизнь так насыщенна, что придется конкретизировать.

Он смутился.

- Ну... черный. На коне.

- А, этот.

- Он к вам приехал?

Я посмотрела на Жука. Жук спал. Везет некоторым. Никаких тебе демонов, мельников и конкурирующих мужчин. Только жирный живот и полная уверенность, что ужин будет.

- Приехал, - сказала я.

- Зачем?

- Вот хороший вопрос. Как только выясню, дам тебе знать.

Пашок почесал нос.

- Он страшный.

- У тебя странные представления о страхе.

- Нет, красивый. Но как гроза. Вроде и красиво, а лучше крышу проверить.

Я помолчала. Потом кивнула.

- Очень точное наблюдение.

Мальчик просиял так, будто вручила ему медаль за выдающиеся заслуги в области понимания мужчин. Что ж. Вполне заслуженно.

Глава 41 Бумаги

Кривые Пни встретили нас вечерним ветром, дымом из труб и таким видом, словно за несколько часов нашего отсутствия уже успели соскучиться по управлению. Том выскочил первым, увидел картошку, мешки, свечи, Пашка, Жука, мое лицо и понял, что день был продуктивный. Это его почти огорчило. Ему хотелось зрелищ, а не бухгалтерии.

- Староста приходил! - выпалил он.

- Живой?

- Пока да.

- Уже хорошо. Где Освальд?

- В амбаре.

- Где Грета?

- На кухне.

- А Лорд Казель?

- На чердаке. Съел тряпку.

- Прекрасно. Никаких новостей. Значит, мы еще не превратились в столицу.

Я слезла с телеги и начала командовать разгрузкой с тем радостным, почти порочным удовольствием, какое испытывает женщина, когда ей наконец есть чем распоряжаться, кроме собственного терпения.

Мешки в кладовую. Свечи в шкаф. Мыло отдельно. Картошку в погреб. Пашка на кухню. Жука с миской туда же. Тома за Гретой. Освальда ко мне со списками. Если в доме и есть музыка, которую люблю больше мужских комплиментов, то это звук четко выполненного распоряжения.

Ужин в тот вечер был особенно хорош, хотя, возможно, это просто во мне говорил азарт. Я сидела во главе стола, ела тушеную курицу с корнеплодами и слушала, как Грета сухо докладывает о запасах, Освальд о крыше, Том - о том, что староста "явно испугался", а Пашок, немного разомлевший после еды и нового мира, осторожно вкраплял свои замечания, каждое из которых оказывалось на вес золота. Он знал, кто из местных возит тайком лес. Кто прячет хорошее зерно и продает худшее. Где мальчишки нашли старый улей. Где у нас в саду удобнее всего наблюдать, не будучи замеченным.

Я уже почти решила, что на этой неделе жизнь, возможно, даже не успеет меня ничем по-настоящему удивить, когда за окнами послышался стук копыт. Неторопливый. Уверенный. Я подняла глаза от тарелки. Том расплылся в ухмылке, как кот, заметивший не закрытый кувшин со сливками.

- Ой, - сказал он.

- Ни слова, - предостерегла я.

Но было поздно. Лисса уже почти сияла у стены. Даже Грета слегка прищурилась, что в ее случае заменяло раскрытый веер и ехидный комментарий "ну-ну".

Во дворе остановился всадник. Я и без окна знала, кто это. Ну конечно. Кто же еще ездит так, будто дорога обязана ему пространство, а ночь - драматический фон.

- Я выйду, - сказала, откладывая салфетку.

- Конечно, - с убийственной невинностью отозвалась Лисса.

Я посмотрела на нее.

- А ты останешься здесь и не будешь потом дышать мне в спину вопросами.

- Как прикажете, миледи.

Ясно, будет. Просто с лучшей маскировкой.

Во дворе было темно, но не настолько, чтобы не видеть Рэйвенара. Черный плащ, вороной, темный силуэт на фоне бледного неба. Он держался в седле так, будто конь был не средством передвижения, а продолжением его собственной вредной, красивой воли.

- Вы зачастили, милорд, - сказала, подходя к ступеням.

- Боюсь, Кривые Пни внезапно стали самым содержательным местом в округе.

- Как лестно для них. И что привело вас сегодня? Колодец? Плотник? Или новое желание посмотреть, как я спорю с местным населением?

- Последнее всегда заманчиво, - признался он. - Но сегодня я привез бумаги по мельнику.

О. Вот это уже было серьезно. Я спустилась еще на пару ступеней.

- Какие бумаги?

Демон достал из сумки сверток.

- Выписки. Долги. Договоры. Оказывается, ваш уважаемый сосед обманывал не только вас. Просто никто не удосужился связать концы.

Я взяла бумаги. Его пальцы чуть коснулись моих. Очень зря. Ночь от этого не стала менее холодной, зато я на секунду снова вспомнила, что мое тело, к несчастью, тоже участвует в общей драме.

- Откуда это у вас? - спросила гостя.

- Я же говорил. У меня были дела.

- Так вот какие дела.

- В том числе.

Я подняла глаза.

- Милорд, вы удивительно подозрительный человек.

- Это почти комплимент.

- Не обольщайтесь. Это форма тревоги.

Он чуть наклонил голову.

- И все же вы вышли.

- Из вежливости.

- Разумеется.

В голосе у него было ровно столько насмешки, чтобы меня уколоть, но не дать законного повода обидеться. Как же это раздражает, когда мужчина умеет дозировать свою невыносимость с такой точностью.

Я прижала бумаги к груди.

- Благодарю. Это полезно.

- Я рад.

Пауза повисла между нами: мягкая, темная, совершенно неуместная для приличной женщины и ссылки. Я вдруг остро вспомнила Ивара. Его спокойные руки. Его открытый взгляд. Его приют. И это почему-то всплыло именно сейчас, когда передо мной стоял совсем другой мужчина. Тот, от которого не веяло надежностью. От него веяло интересом,

- Я сегодня познакомилась с Иваром из сиротского дома, - сказала зачем-то.

Да. Вот так. Возьми и скажи это демону в темноте. Блестящая идея, Мирта. Ты прямо блистаешь взрослыми решениями. Но эффект оказался... любопытным. Рэйвенар почти незаметно замер.

- Вот как, - сказал он. Очень ровно. Слишком ровно. О, а вот это уже интересно.

- Да, - продолжила с невинностью, за которую в аду, вероятно, уже готовят отдельную сковороду. - Очень приятный мужчина. Держит приют. Удивительно спокойный, добрый, надежный. Редкая порода.

Зеленые глаза стали чуть уже. Совсем немного. Но я заметила. Потому что, как выяснилось, к опасным мужчинам быстро вырабатывается почти научная наблюдательность.

- Не сомневаюсь, - сказал демон.

И именно по тому, как он это сказал, поняла: сомневается. О, как же сомневается.

Глава 42 Едем на мельницу

На моем лице, вероятно, отразилось нечто нехорошее. Потому что внутри меня мгновенно проснулась та мелкая, ехидная часть души, которая очень любит, когда кто-то красивый и самоуверенный вдруг перестает быть безупречно спокойным.

- У него к тому же прекрасные руки, - добавила мягко. - Такие, знаете ли... настоящие. Мужчина, который умеет не только сидеть в седле и язвить, но и чинить, носить, строить.

Если бы ревность имела форму, она, возможно, выглядела бы именно как то, что сейчас на секунду мелькнуло в лице Рэйвенара. Очень тонко. Очень сдержанно. Но совершенно чудесно. Ах, боги. Так вот оно как.

- Потрясающе, - сказал гость. - Рад, что в округе нашелся кто-то столь... хозяйственно одаренный.

- Я тоже.

- Это важно для вас?

- После брака с драконом? Невероятно.

Он смотрел на меня молча. И, клянусь, если бы эта тишина длилась еще немного, я бы уже не знала, что хочу сильнее - выиграть этот маленький бой или проиграть его красиво. К счастью, из дома раздался вопль Тома:

- Миледи, Жук украл пирог!

Я закрыла глаза.

- Вот. Видите? Настоящая жизнь зовет.

- Идите, - сказал он.

Но в голосе у него было не "идите". Там было "мы еще не закончили". Очень нехорошо. Очень. Я повернулась к двери, потом снова обернулась через плечо.

- Кстати, - сказала сладко, - у Ивара еще и сестра есть. Вдова. Страшно недоверчивая. Мы с ней почти поругались. Полагаю, это начало большой женской дружбы.

И ушла, не дожидаясь ответа. Потому что некоторые сцены лучше обрывать на пике. За спиной осталась тишина. Потом - тихий, почти неслышный смешок. Проклятье. Он понял. Конечно, понял. Я вошла в дом, прижимая к себе бумаги и очень стараясь не улыбаться как последняя интриганка.

Жук действительно стащил кусок пирога и теперь ел его под столом с выражением полной правоты. Пашок отбирал. Том подсказывал, как именно отбирать. Лисса делала вид, что осуждает. Грета просто смотрела на весь этот цирк так, будто давно смирилась: с тех пор как я приехала, дом перестал быть тихим, зато хотя бы начал жить.

Я села обратно к столу и сказала, раскрывая бумаги:

- Итак, раз уж мужчины в этой округе решили приносить мне либо проблемы, либо полезные документы, будем извлекать из них максимум.

Том поднял голову.

- А который из них красивее?

Я посмотрела на него. Очень. Очень медленно.

- Тебе сколько лет, мальчик?

- Почти шестнадцать.

- Вот через десять лет и обсудим. Если доживешь до моих нервов.

Пашок хмыкнул. Даже Грета, кажется, спрятала улыбку в чашке. А я склонилась над бумагами и подумала, что жизнь определенно пошла вразнос. И, что самое неприятное, мне это почти нравилось.

Утро началось с мукИ. Это, если вдуматься, очень символично. Не с вдохновения, не с надежды, не с нежного света на занавесках, а с того, что Грета влетела ко мне в малую столовую с лицом женщины, которой за тридцать лет службы довелось видеть многое, но такого безобразия ее нервная система по-прежнему отказывается считать нормой.

Я как раз разрезала булочку. Жук лежал у моих ног раздутым от довольствия валенком с глазами. Пашок ел кашу с тем сосредоточенным упорством, с каким дети, пережившие голод, едят все, что не убегает. Том жевал так, словно боялся, что еда укусит первой. Освальд пытался выглядеть человеком, способным пережить любой отчет. Не мог.

- Миледи, - сказала Грета, и уже по одному этому тону стало ясно: миледи сейчас предложат не завтрак, а войну. - У нас пропала мукА.

Я медленно подняла взгляд.

- Вся?

- Нет.

- Жаль. "Немного пропала мука" звучит как досадное происшествие. "Вся пропала мука" уже как достойный повод для линчевания. Сколько?

- Четыре мешка.

Пашок замер с ложкой у рта. Том присвистнул. Я отложила нож.

- Четыре, - повторила задумчиво. - Не один. Не "припухло на дне". Не "кто-то по дурости перепутал". Четыре полных мешка муки ушли из моего амбара пешком, и никто не заметил?

Освальд кашлянул.

- Я заметил, миледи. Сегодня утром.

- Ну слава богу. А то уже начала бояться, что единственным наблюдательным существом в доме остается козел.

Жук сонно вздохнул. Ему нравилось, когда за столом говорили с чувством. Это шло к хлебу. Я встала.

- Том, телегу. Пашок, сапоги и глаза наготове. Освальд, накладные по мельнику. Грета, если к моему возвращению обед не будет готов, решу, что вы тоже вступили в сговор с этой мукой.

- Слушаюсь, миледи, - сказала Грета с той мрачной готовностью, с какой генералы принимают приказ идти в атаку.

- А я? - робко спросила Лисса из дверей.

Я посмотрела на нее.

- Ты будешь делать самое важное. Ходить по дому и многозначительно молчать так, чтобы все боялись. Это у тебя выходит чудесно.

Она расправила плечи.

- Постараюсь, миледи.

Мы выехали через четверть часа. Я сидела в телеге с видом женщины, которую отвлекли от булочки ради преступления. А нет никого опаснее, чем хозяйка, не доевшая завтрак и уже получившая повод кого-то морально раскатать. Том правил. Пашок сидел рядом, острый как гвоздь, уже весь собранный в охотничью настороженность. Жук катился следом и выглядел так, будто едет не на расследование кражи, а на пикник.

Мельница стояла у реки, унылая, шумная и подозрительно самодовольная. Колесо скрипело. Вода бежала мутная. Возле склада валялись мешки, а рядом маячил сам мельник

- Миледи, - сказал с тем фальшивым почтением, от которого у меня всегда начинали чесаться руки и юридические инстинкты. - Какая честь.

- Для кого? - осведомилась сухо. - Для меня - сомнительная. Для вас - временная.

***************Мои хорошие, приходите в одну из моих любимых книг)) Будет вееесееелоооо)))))Замкнутый дракон, или Кто съел кулебяку с катикаком?!Замуж за старика?! Ни за что! И не швыряйтесь в меня его вставной челюстью, папенька, не поможет! А куда это вы меня везете? Замок какой-то страшный. Отца и след простыл. Незнакомец говорит, что я теперь принадлежу ему. Размечтался. От штруделя престарелого избавилась, и от тебя сбегу!Начнем, пожалуй, с горшка нахалу об затылок. Ой, тут дети. И снежный барс. Кто меня первым сожрет, интересно, милые ребятишки, хищная кошка или хозяин замка, когда в себя придет?..героиня с зубкамидракон с тайнами и замкомупрямая любовь вопрекикуча малолетних властелиновпопугай-пройдоха Букаснежный Барсикподлая родняокеан юмора, щепотка ужастейремонт, грядки, кухнязубастые интригиХЭ на сдачу от этого безобразияАвтор предупреждает: в книге летают вставные челюсти, пропадают кулебяки, идут на аборрррдаж «птеродактили», хулиганят детки, в замке идет ремонт, и всех охраняет барс. Будьте осторожны!))Всех построим, накормим и воспитаем! И дракона тоже!))Книга вышла на бумаге! Рекомендую приобретать на Озон, с доставкой до пункта выдачи или курьером)ЧИТАТЬ

Глава 43 Разоблачение мельника

Я слезла с телеги. Пашок уже скользнул к складу. Том важно спрыгнул следом. Жук, как и положено начинающему служебному псу, подбежал к первому же мешку и попытался его укусить. Чудесно. С него будет толк.

- Чем обязаны? - спросил мельник, слишком широко улыбаясь.

- Вами, - сказала я. - Скажите, Фадей, вам в детстве недодали не только воспитания, но и страха? Или это вы его успешно пропили позже?

Он моргнул.

- Не понимаю, миледи.

- Конечно. Это видно. У вас вообще с пониманием явные перебои. Четыре мешка муки ушли из моего амбара. И, какая удивительная географическая случайность, я нахожу вас по колено в муке, рядом со складом, где мои люди уже наверняка сейчас обнаружат нечто интересное. Вы правда хотите разыграть при мне пьесу под названием "я ничего не знаю"?

Фадей побагровел.

- Это серьезное обвинение.

- Еще какое. Сейчас станет совсем прекрасным.

Пашок крикнул со склада:

- Нашел!

Я повернулась. Он стоял у дверей, сияя той мрачной радостью, которая бывает у детей, когда взрослый мерзавец наконец пойман не за ум, а за шиворот. Рядом лежал мешок с нашим клеймом. Потом еще один. Потом Том гордо выволок третий. И четвертый, судя по выражению лиц, тоже был тут где-то неподалеку и не чувствовал по этому поводу ни капли стыда.

Я снова посмотрела на мельника.

- Ну вот. А вы говорили, не понимаете.

Он начал потеть. Крупно. Убедительно. Почти трогательно.

- Это недоразумение.

- Да? И как же оно произошло? Мука сама ночью ушла от нас, разочаровавшись в хозяйственном управлении, и попросилась к вам под крыло?

Том захрюкал. Пашок захлопал глазами с самым невинным видом на свете. То есть, как маленький дьявол на каникулах. К нам уже подтягивались зрители. Две бабы с ведрами. Старик. Трое мальчишек. Потом еще кто-то. Ах, как прекрасно. Любой позор становится полноценным только при наличии аудитории.

- Я это купил, - выпалил Фадей.

- У кого?

- У... у человека.

- Гениально. А человека звали, надо полагать, "никак", и живет он в "не помню где"?

- Вы не имеете права так со мной говорить!

Я медленно подошла ближе.

- А вы, Фадей, не имели права красть у моего дома. Но вот мы оба здесь, и день только начинается.

Он открыл рот. И тут сзади раздался ленивый, знакомый, до неприличия спокойный голос:

- Боюсь, в этой части разговора вы уже проиграли.

Я обернулась. Ну конечно. Рэйвенар. На вороном, разумеется. Черный плащ, невозмутимое лицо и вид человека, приехавшего то ли по делу, то ли полюбоваться, как я ем мужчин живьем без соли. Что характерно, оба варианта были правдоподобны. Он спешился, кивнул мне и протянул бумаги.

- Подтверждение поставок. За последние три месяца. Забавно, как цифры любят выдавать идиотов.

Я взяла листы. Пробежала глазами. О да.

- Забавно, - согласилась я. - Особенно когда идиот еще и жадный.

Фадей побелел уже окончательно. Я повернулась к толпе и сказала:

- Смотрите все! Этот выдающийся представитель сельского предпринимательства не просто таскал у меня муку. Он еще и приписывал поставки, обсчитывал соседей и, судя по этим бумагам, считал всех вокруг либо слепыми, либо совсем уж кретинами. Впрочем, последнее он, вероятно, делал по привычке.

Женщины зашептались. Старик плюнул. Один мальчишка радостно уставился на Фадея так, будто только что нашел смысл жизни.

- Это клевета! - рявкнул мельник.

- Нет, - сказал Рэйвенар мягко. - Это арифметика. Ваше невезение, что леди умеет считать.

Я покосилась на демона. Он стоял рядом так, будто все это его ничуть не забавляло. Лжец. В зеленых глазах у него уже явственно жило то злое, тихое удовольствие, которое появляется у умных мужчин, когда рядом с ними женщина устроила кому-то идеальную публичную казнь. Не люблю, когда меня понимают на таком уровне. Очень распускает.

- Старосту сюда, - велела я.

Староста, как назло, уже был тут. То есть пытался не быть. Стоял в толпе, втянув голову в плечи, как черепаха, внезапно обнаружившая себя на королевском суде. Я указала на него пальцем.

- А вот и он. Великолепно. Идите сюда, любезный. Сегодня вы будете свидетелем редкого природного явления: как глупость сочетается с жадностью и получает по шее документами.

Староста подошел с лицом человека, который очень не хотел быть назначенным на эту роль, но опоздал родиться в другое утро. Через полчаса было решено следующее: Фадей возвращает муку, платит штраф, чинит дорогу к мельнице и еще две недели молотит для нас по сниженной цене. Под моим надзором. И без попыток внезапно забыть математику.

Когда все наконец завершилось, толпа уже окончательно разогрелась. Обсуждения шли бодро. Кто-то одобрял. Кто-то злорадствовал. Кто-то, я уверена, уже бежал передавать подробности соседям. Я села обратно в телегу, довольная, как человек, не зря потративший утро. И именно в этот момент у реки

Ну конечно. Потому что если уж судьба решила, что у меня не жизнь, а балаган на колесах, то все заинтересованные мужчины обязаны появляться на одной площадке в радиусе пяти минут друг от друга.

Он шел от прибрежной дороги, нес на плече мешок и выглядел так, будто может одной рукой поднять этот мешок, другой - ребенка, а третьей, невидимой, мое настроение. Увидел меня. Увидел Рэйвенара. Оценил мельника, толпу, мешки, общее напряжение и явно понял главное: опоздал к самому интересному.

- Похоже, я многое пропустил, - сказал он.

- Всего лишь воровство, разоблачение и общественное унижение, - ответила ему. - Обычное утро.

Рэйвенар повернул голову. Ивар поставил мешок, вытер ладонь о штаны и посмотрел на него с тем очень вежливым спокойствием, которое мужчины используют вместо прямого "а ты кто такой красивый и зачем стоишь рядом с женщиной, с которой я собирался поговорить".

- Лорд Дальрэн, полагаю? - сказал Ивар.

- Полагаете верно, - отозвался Рэйвенар.

- Ивар Хольм.

- Наслышан.

- Взаимно.

Ах. Вот и все. Воздух между ними стал таким вежливым, что им можно было резать хлеб. Я, естественно, немедленно оживилась.

Глава 44 Ивар и Рэйвенар

Если бы мне кто-нибудь год назад сказал, что я буду сидеть в телеге у мельницы, между публично разоренным вором и двумя мужчинами, каждый из которых по-своему крайне вреден для моего душевного покоя, я бы рассмеялась. Или заплакала. В зависимости от фазы брака. Теперь же просто поправила перчатку и спросила с величайшей невинностью:

- Так кто из вас собирается первым делать вид, что приехал исключительно по делу?

Ивар улыбнулся. Рэйвенар нет. Это, разумеется, добавило мне бодрости.

- Я действительно был по делу, - сказал Ивар. - У мельницы должен был забрать мешок крупы для приюта.

- Был, - мрачно буркнул Фадей.

- Уже нет, как я понимаю, - спокойно продолжил Ивар, даже не удостоив его взглядом.

- Почему же, - сказала я. - Теперь, думаю, будет. Лорд Дальрэн как раз великодушно помог вскрыть масштабы местной честности. Стало быть, сиротский дом страдать не должен. Верно, Фадей?

Фадей посмотрел на меня с выражением человека, которому сейчас хотелось бы срочно лечь в реку и прикинуться речной травой.

- Верно, миледи.

- Громче. А то милосердие у вас какое-то неубедительное.

- Верно, миледи! - рявкнул он.

- Вот. Уже почти человечно.

Ивар бросил на меня тот спокойный, теплый взгляд, от которого почему-то становилось труднее язвить без внутреннего румянца.

- Рад, что вы быстро осваиваетесь.

Рэйвенар чуть повернул голову. О, как интересно.

- У меня был хороший учитель, - сказала я. - Жизнь. Очень дорогой курс. Не рекомендую, но знания остаются.

- А я бы рекомендовал, - заметил Рэйвенар. - Результат впечатляет.

Я посмотрела на него. Потом на Ивара. И поняла, что судьба, мерзавка, наконец-то начала разворачиваться ко мне тем местом, где у нее находится чувство юмора. Потому что Ивар был спокоен, надежен, тепл и силен. От него хотелось прислониться и перестать думать. А Рэйвенар был темной катастрофой с хорошими манерами, рядом с которой думать приходилось слишком много и совсем не о том. И оба сейчас стояли в одной грязи у моей телеги, в одном пространстве, оба высокие, оба красивые, оба чертовски мужественные, но по-разному. Ну просто прекрасно.

- Миледи, - сказал Том у меня за плечом с таким восторженным шепотом, будто видел не мужчин, а драку цирковых медведей перед представлением. - А они что, оба к вам?

- Замолчи, - сказала, не поворачивая головы.

- Просто спросил.

- И очень хочешь дожить до зимы, поэтому прекратишь.

Пашок рядом прижал к груди мешок с мукой и сиял глазами. Явно чувствовал, что присутствует при историческом моменте. Жук, лишенный человеческой проницательности, жевал веревку и был счастлив.

- Если миледи закончила социальную реформу на мельнице, - произнес Рэйвенар, - я мог бы проводить ее обратно. На случай, если дорога вдруг снова решит стать содержательной.

- Благодарю, - сказал Ивар прежде, чем успела открыть рот, - я как раз еду в ту же сторону.

Вот оно. Я едва не зааплодировала. Вместо этого сложила руки на груди и посмотрела на обоих так, как смотрят на очень дорогие, очень красивые, но потенциально опасные предметы интерьера, внезапно начавшие спорить о том, кто из них декоративнее.

- Господа, - сказала им. - Я, конечно, глубоко тронута тем, что моя скромная персона внезапно требует такого количества сопровождения, но, смею напомнить, я только что публично размазала мельника по его же бухгалтерии. Думаю, с дорогой до дома как-нибудь не скомпрометируюсь.

- Не сомневаюсь, - сказал Рэйвенар.

- Но? - подсказала я.

- Но наблюдать за этим было бы приятно.

- Я тоже не против, - признался Ивар.

Ах вы ж оба... Я прикрыла глаза на секунду, чтобы не выдать, насколько меня это одновременно раздражает и веселит.

- Прекрасно, - сказала им. - Тогда едем все. Если что, хоть будет кому таскать мешки, защищать меня от куста и, возможно, спасать мою репутацию. Хотя последнее уже вряд ли.

Так мы и тронулись обратно. Телега впереди. Я в ней, как центр небольшого, но крайне многообещающего бедствия. С одной стороны ехал Рэйвенар на вороном. С другой шел Ивар, время от времени придерживая мешок на плече так непринужденно, будто вес вообще был придуман для других людей. Том и Пашок сидели сзади, как два придворных хрониста, изо всех сил стараясь не умереть от восторга. Жук временами носился между всеми четырьмя ногами лошадей и, судя по всему, был уверен, что участвует в великом военном походе.

Тишина длилась ровно три минуты. Потом я не выдержала.

- Итак, - сказала сладко, - кто из вас первым собирается мериться полезностью? Чтобы я могла заранее заказать сено для сравнения.

Ивар кашлянул в кулак. Почти смеясь. Рэйвенар лишь приподнял бровь.

- Не знал, что мы участвуем в состязании.

- Конечно, участвуете, - ответила я. - Мужчины всегда участвуют. Просто половина из вас делает вид, что это благородный разговор.

- И кто же, по-вашему, сейчас делает такой вид? - спросил Ивар.

- О, вы оба. Но по-разному. Один как человек, привыкший выигрывать молча. Второй как человек, привыкший не проигрывать даже внутренне.

Рэйвенар повернул ко мне голову.

- И кто из нас кто?

- Уже тревожно, - заметил Ивар.

- Мне тоже, - сказала я.

Они переглянулись. Коротко. Очень вежливо. Очень нехорошо. Воздух между ними был как новая натянутая тетива - тихо, красиво и с явной перспективой кого-нибудь прострелить.

Чтобы развлечься еще сильнее, я спросила:

- Кстати, Ивар, как ваша сестра? Все еще считает меня надушенной угрозой для деревенской нравственности?

- Нет, - ответил он спокойно. - После вашего вчерашнего замечания про яблоки и благотворительность она решила, что вы скорее боевая неприятность.

Глава 45 Чай

- Это почти комплимент, - отметил Рэйвенар.

- От женщины - да, - согласилась я.

- А от мужчины? - спросил Ивар.

Я улыбнулась.

- Зависит от мужчины.

Вот и все. Я это сделала. Специально. Без капли раскаяния. Потому что иногда женщина, недавно пережившая предательство, ссылку и утренний скандал, имеет полное моральное право сидеть в телеге и слегка, совсем чуть-чуть, опасно играть двумя интересными мужчинами, как кошка клубками. Не потому, что она жестока. А потому, что вдруг может. А это, согласитесь, редкое наслаждение.

К дому мы подъехали почти мирно. Если не считать того, что Том с Пашком явно уже делили между собой право первым пересказать все Лиссе. А Жук, почуяв кухню, рванул вперед так, будто именно он добыл муку, разоблачил мельника и лично приручил обоих всадников.

У крыльца нас встретила Адела. Разумеется. Потому что судьба явно решила: зачем растягивать удовольствие, если можно уже сегодня устроить мне полный комплект напряженных знакомств? Она стояла прямо, в темном платье, с корзиной в руках и таким выражением лица, будто приехала по делу, но увидела вместо дела театр и теперь не знает, то ли возмутиться, то ли купить билет. Взгляд ее прошелся по Ивару, по мне, по Рэйвенару, по телеге, мешкам и общей картине. И остановился на моем лице.

- Я привезла вам книги для детей, - сказала она. - Но, кажется, попала в неудачный момент.

- Почему же, - ответила ей. - Как раз наоборот. У нас тут сельская экономика, мужское самолюбие и мука. Все лучшее сразу.

Она перевела взгляд на брата.

- Ивар?

- Мельник воровал, - спокойно сказал он.

- Миледи его раскатала.

- Лорд Дальрэн помог бумагами.

- А я, - вставил Том, - все видел.

- Этого я и боялась, - пробормотала Адела.

Я улыбнулась.

- Входите. Раз уж вы здесь, составите мне компанию за чаем. Заодно решим, как именно вы собираетесь продолжать считать меня бедствием.

Она чуть приподняла подбородок.

- А вы собираетесь продолжать давать мне для этого поводы?

- Непременно.

Вот тут уголок ее рта дрогнул. Есть. Я это увидела. И поняла, что еще немного - и мы с этой женщиной однажды либо вместе кого-нибудь закопаем, либо хотя бы очень крепко подружимся. А может, и то и другое. Что в приличной жизни, если честно, почти одно и то же.

Чай у меня в Кривых Пнях все чаще приобретал характер дипломатического оружия. Стоило только войти в дом, как все моментально закрутилось. Грета увидела меня в сопровождении сразу двух мужчин, мешков муки, Аделы и общего победоносного беспорядка, коротко прикрыла глаза и пошла ставить чай так, как другие женщины ставят кресты или диагнозы - без слов, но с глубоким пониманием происходящего.

Лисса возникла у лестницы с лицом святой, внезапно попавшей в лучшее представление сезона.

- Миледи...

- Ни звука.

- Я еще ничего...

- Именно поэтому и предупреждаю.

Пашок уже утаскивал мешки. Том бегал вокруг с тем количеством энергии, которое природа обычно распределяет между шестью щенками и одним пожаром. Жук носился в центре событий, виляя всем туловищем и периодически подпрыгивая на каждом повороте, как хлебная булка, в которую по ошибке вселили беса.

Ивар скинул мешок у двери так легко, будто просто поставил чашку. Рэйвенар снял перчатки и оглядел холл с тем чуть насмешливым вниманием, от которого мне всегда начинало казаться, что он видит больше, чем надо, и получает от этого удовольствие, негодяй такой.

Адела тем временем вручила мне книги. Я взяла стопку и невольно замерла. Не старые церковные нравоучения. Не потрепанные учебники. Детские книги. Истории. Азбуки. Песни. Сказки. На обложке одного томика была нарисована глуповатая коза в венке. Очень символично.

- Для ваших мальчиков, - сказала она. - И если у вас в доме еще найдутся дети, которым нужны книги.

Я подняла на нее взгляд.

- Благодарю.

- Не стоит. Ивар сказал, вы спасли одного чумазого дикобраза и его собаку.

- Вообще-то он спас себя сам. Я просто оказалась достаточно близко, чтобы не дать миру в очередной раз облажаться.

Адела медленно кивнула. И в этот момент я окончательно поняла: да, мы с ней еще сцепимся. Неизбежно. Но потом будем на одной стороне. Потому что в основе хорошей женской дружбы редко лежит сахар. Чаще – соль, и нередко от слез.

В малой гостиной уже ждал чай. Я устроила всех так, будто всю жизнь только и делала, что усаживала за один стол демона, сиротодержателя, его вдову-сестру и собственное бурлящее чувство, будто сижу на крышке кастрюли, полной очень хорошо приправленного хаоса. Сама я, разумеется, села во главе этого безобразия. Потому что если жизнь внезапно решила поставить тебе сцену, надо хотя бы занять хороший стул.

- Итак, - сказала, разливая ароматный чай. - Начнем с главного. Кто из вас первым признается, что пришел не только из-за муки?

Том, стоявший в дверях с видом младшего лакея преисподней, поперхнулся. Рэйвенар поднял чашку. Ивар улыбнулся. Адела посмотрела на брата. Потом на демона. Потом на меня. И, клянусь, в ее лице впервые мелькнула тень того сухого женского веселья, которое возникает, когда ты внезапно понимаешь: перед тобой не трагедия, а очень, очень интересный дурдом.

- Начинается, - пробормотала она.

- Нет, - ответила я. - Уже давно идет. Вы просто вошли в удачный момент.

Рэйвенар поставил чашку на блюдце.

- Если быть честным, я пришел из-за муки и мельника.

- Ложь, - сказала я.

Он слегка приподнял бровь.

- Вот как?

- Да. Потому что бумаги можно было передать через кого угодно. Но вы приехали лично. На коне. В плаще. С лицом мужчины, которому не хватает зрителя.

Глава

Ивар кашлянул, пряча улыбку. Рэйвенар посмотрел на меня так, будто мысленно уже придумал три ответа, два из которых были неприлично точными, а третий - просто неприличным.

- А вы, Ивар? - спросила его.

- А я, - сказал он с тем спокойствием, которое уже начинало казаться мне не преимуществом, а формой скрытого оружия, - действительно пришел из-за муки. Детям надо есть.

Ах, вот поэтому с надежными мужчинами всегда труднее. Их нельзя обвинить в театральности. Они слишком заняты делом. И от этого выглядят еще опаснее.

- Скучно с вами, - отметила, вздохнув. - Никакой красивой лжи.

- Зато полезно, - заметил он.

- Это спорный критерий.

- После вашего бывшего мужа - вряд ли.

Я медленно подняла чашку.

- За вас, Ивар. Вы умеете бить туда, где еще не болело.

Рэйвенар чуть склонил голову.

- Неожиданно жестоко.

- Просто честно, - сказала я. - А честность в малых дозах бодрит лучше настойки.

Адела отпила чай и произнесла:

- Мне кажется, вы все трое ужасные люди.

- Благодарю, - ответили мы с Рэйвенаром почти одновременно.

Ивар тихо засмеялся. О, если бы можно было законсервировать такие минуты и доставать зимой. Тепло, чай, язвительность, люди с мозгами, дом уже слегка мой, и чувство, будто жизнь снова сложная, но наконец вкусная.

Но вкусное не длится долго без осложнений.

В дверь постучали. Потом не стали ждать ответа и распахнули. На пороге стоял Казель. Ну конечно. Потому что вселенная, видимо, сочла: если уж жарить меня в одном котле, то на полном огне и с крышкой.

Он был великолепен. В плохом смысле. Светлые волосы убраны. Пальто дорогое. Сапоги блестят. На лице выражение оскорбленного величия, которое всегда бывает у мужчин, привыкших входить в комнаты как закон, а обнаруживать себя в лучшем случае как помеху. За его спиной маячила Миранда. В бледно-розовом, с трагическим лицом и спиной, вероятно, еще не совсем простившей судьбе знакомство с камином и фонтаном.

Я поставила чашку. Очень аккуратно. Потому что некоторые сцены требуют свободных рук.

- О, - сказала громко. - А вот и цирк приехал.Конец первой книги.