Вязьма - 1941. Крах Тайфуна

Глава 1

Вязьма — 1941. Крах Тайфуна

ДИРЕКТИВА НА ПРОДОЛЖЕНИЕ ОПЕРАЦИЙ.

Командование группы армий 'Центр’Штаб группы армий.

Оперативный отдел30.10.41.

№2250/41 сов. секретно

1. Для достижения цели, поставленной приказом группы армий (опер. отдел 3, № 1960/41 сов. секретно от 14.10) по окружению Москвы, необходимо в первую очередь разбить противника, находящегося между устьем р. Москва и г. Калинин.

Вся подготовка для новых операций должна быть организована с таким расчётом, чтобы использовать без замедления и в полном объёме непродолжительное время бесснежной морозной погоды.

2. 2-я армия продолжает выполнение своей прежней задачи: она должна прежде всего овладеть общей линией Курск, Малоархангельск и к северу от неё продвинуть без замедления моточасти в направлении г. Воронеж.

2-я танковая армия наносит удар через р. Ока в направлении между г. Рязань и районом Кашира. Поскольку ещё позволяют условия дорог, необходимо использовать все возможности на северном и восточном флангах для того, чтобы выбросить вперёд особо подвижные, хорошо снабжённые достаточным количеством горючего подразделения для систематического перерыва линий железных дорог, ведущих с юга на Москву, и внезапного захвата переправ через р. Ока; частям должны быть приданы группы сапёров для разминирования фугасов замедленного действия. Вопрос о дальнейшем наступлении танковой армии, восточнее или западнее устья р. Москва — зависит от возможностей переправ и обстановки после захвата Тулы.

Обращается особое внимание на захват промышленных районов Сталиногорск и Кашира.

3. 4-я армия ведёт подготовку к тому, чтобы возобновить без дальнейшей потери времени наступление по важнейшим направлениям южнее и севернее автодороги, как только это станет возможным в связи с условиями дороги и обеспечением достаточного снабжения фронта боеприпасами. Намеченные направления главных ударов подлежат дальнейшему уточнению…

4. 9-я армия очищает от противника район г. Калинин и в глубине восточного фланга севернее района Ярполец. Армия должна отбросить противника на участке р. Лама и захватить переправы на западном берегу Волжского водохранилища. После этого, как приказано, армия перебрасывает 3-ю танковую группу в исходное положение для наступления в северо-восточном направлении южнее Волжского водохранилища.

Дневник генерал-фельдмаршала Бока.

Запись от 30 октября 1941 года.

Гудериан (2-я танковая армия) выходит своими ослабленными передовыми частями к самой Туле, обороняемой неприятелем. Все остальные силы далеко оторвались, увязнув на непроезжих дорогах. В остальном — при этой ужасной погоде на фронте никаких существенных изменений…

Днём следует телеграфное подтверждение поступившего в устной форме приказа ОКХ от 28 октября о начале наступления 2-й танковой армии Гудериана на Тулу; подтверждение дополнено указанием на важность задачи срочно перерезать идущие из Москвы на юг железные дороги. Днём поступает «Директива по дальнейшему проведению операций против неприятеля между Волгой и Ладожским озером»…

Из Перхушкова, где теперь находился штаб Западного фронта, я выехал под Можайск. Туда вышли из окружения части шестнадцатой армии Рокоссовского, вышли из-под Вязьмы, у которой они до последнего удерживали коридор для отхода войск Западного фронта, всё таки в основном успевших выйти из того котла, что готовил им генерал-фельдмаршал Фёдор фон Бок. Вышли-то они вышли, да только Рокоссовский попал сам в окружение, причём получается попал во второй раз за месяц, выполняя сложное и ответственное задание командования фронтом. Но что было делать? Никому иному поручить подобное я не мог. Только Рокоссовскому. К счастью, и на этот раз всё обошлось благополучно. Сегодня утром я получил известие, что Константин Константинович благополучно сумел выйти на соединение со своими. На этот раз он лично не получил ни царапины, в отличие от первого раза.

Войска Западного фронта сумели всё-таки вовремя отойти на Можайскую линию обороны. Как ни старались немцы замкнуть свои клещи у Вязьмы, у них ничего не получилось. Конечно, кое-какие отдельные части и подразделения оказались отрезанными, но и только. Но в целом план «Тайфун» потерпел крах. Немцы вышли к Можайской линии, которую успели занять отошедшие части и соединения моего фронта. Вышли и упёрлись в неё. На этом их наступление практически остановилось.

Конечно, фон Бок попытался с хода прорвать новый оборонительный рубеж, который предстал перед его войсками. Попытался, да у него ничего не вышло. К тому же распутица до крайности осложнила проблемы со снабжением группы армий «Центр». Отчаянные усилия противника преодолеть Можайскую линию в конечном итоге не привели ни к какому результату. Фашистам волей-неволей пришлось взять паузу.

Похожая пауза в моей, первой реальности длилась до середины ноября, пока наступившие морозы не сделали проходимыми дороги. Только после этого группа армий «Центр» начала своё второе наступление на Москву. Наступление, которое изначально никем не планировалось и не задумывалось. Но к которому привёл сам ход событий.

И вот теперь мне приходилось ломать голову, где и на каких направлениях опять ударят немцы. Мне следовало учитывать и тот фактор, что теперь линия фронта проходила совсем в других местах, значительно западнее нежели в той, моей, первой реальности. А следовательно моё послезнание могло быть не только бесполезным, но и прямо скажем вредным. Я оказался совсем в иной ситуации, нежели полтора месяца назад.

Насколько я помнил события, предшествующие второму немецкому наступлению на Москву, то разведка вновь, как и предыдущих случаях, сыграла далеко не на «отлично». К сожалению, это было сплошь и рядом в реалиях 1941 года. Начиная с июня месяца. Именно тогда советская разведка прошляпила начало стратегического развёртывания германской армии вдоль западных границ СССР. Не сумела вскрыть ударные группировки немцев, определить направления их главных ударов, и так далее. Да и с определением даты нападения на Советский Союз всё было совсем не так прекрасно, как пишут об этом в популярных источниках. Ошибки разведки продолжались и далее. Причём ошибки, ведущие к тяжелейшим последствиям. Достаточно хотя бы вспомнить «Киевский котёл» и то, как советская разведка не сумела во время засечь переброску на Кременчугский плацдарм первой танковой группы Клейста.

В общем, не совсем хорошо сработала разведка и в ноябре 1941 года. В том ноябре. Жуков, естественно, полагал, что немцы вновь предпримут операцию на окружение. Осуществят глубокий охват Москвы. Но где и какими силами они нанесут удар? Надо сказать, что разведка сработала тут далеко не на «отлично». Немецкая группировка не была полностью вскрыта, и кроме того, в качестве направлений, на которых противник будет наносить удар, были названы Серпуховское и Малоярославецкое.

В своих размышлениях я исходил всё же из того утверждения, что фон Бок будет наносить удары там

Мы ехали по Подмосковью. Мой водитель-старшина по привычке бурчал что-то себе под нос, я — тоже по привычке — старался не замечать этого. В общем, для меня его бурчание стало уже привычным фоном. Андреич, точнее, старшина Балакин, любил побурчать.

Я посмотрел на сидящего впереди Никодимова, подумал, подумал и спросил его:

— Слушай. Игорь, ты говорил, что у тебя были трудности при приёме в комсомол из-за соцпроисхождения. Расскажи поподробнее, что там произошло.

— Мой отец известный в городе человек, — ответил мне Никодимов, — он к нам и в школу приходил пару раз, рассказывал о гражданской войне. В областной газете статью опубликовал раз. Называлась «Как и почему я порвал со своим классом и перешёл на сторону трудового народа». Когда меня принимали в кандидаты в члены комсомола, всё было нормально. Ни одного голоса против. Я, честно говоря, был спокоен за себя, когда настала пора переходить из кандидатов в полноправные члены. Оказалось напрасно. У меня был одноклассник Лёва Флейшман. Его отец был секретарём горкома. В общем довольно противный тип. Стукач. Его все побаивались. И одноклассники и учителя. Ещё бы, такой отец! Кстати, и отец у него был довольно вредный. У нас был директор школы. Пётр Ильич Бабичев. Он тоже происходил из бывших дворян. Но, несмотря на это, он был очень хорошим и учителем, и директором. Он преподавал физику. Очень хорошо преподавал, кстати. Его все любили и учителя и ученики. Так отец Флейшмана добился его снятия, а затем ареста. Уже в тридцать седьмом году. Он всё доказывал, что социально чуждый элемент не может возглавлять советскую школу, а тем более учить советских детей.

Так же говорил и его сын. Когда зашла речь о моём переводе в полноценные члены комсомола, Лев поднялся со своего места — мы, кстати, сидели рядом — и начал говорить, что мой отец социально чуждый элемент, дворянин, и что я как как его сын не имею права состоять в комсомоле. Для меня это было самым настоящим шоком. Ничего подобного я не ожидал. Мы с Лёвой друзьями не были. Так, здоровались только, да словами перекидывались и всё. Но я от него такого не ожидал. Мне никто про отца так не говорил. Нет все знали, что он дворянин, офицер бывший, но и только. Я даже втайне гордился этим. Вот, мол, дворянин, а к народу перешёл. И вдруг такое! Я даже вскочил, и Лёве говорю: «Что ты, мол так, всё же по-другому было!» А он своё и своё говорит. Я как-то растерялся даже. В классе все притихли. А Флейшман продолжает своё и своё. Да ещё таким твёрдым голосом. Меня прямо холодом окатило. Думаю, сейчас не примут. Тем более класс так затих. Мне показалось, даже как-то зловеще.

Лёва говорил минут десять. Потом Слава Петрищев поднялся, что-то невнятное произнёс. И наконец Света Никитина. Чётко так. Мол Отец Никодимова из бывших, мы это знаем. Но, хотя он и из бывших, тем не менее, он полностью разоружился и в гражданскую войну был на стороне народа, за что награждён. В общем голосуем. Против были Лёва и ещё пара человек. Остальные «за». Вот так я и стал комсомольцем. Не без труда. Я так тогда и не понял, что подвигло тогда Лёву. Пытался пару раз поговорить с ним, но он отказывался.

— А что с ним потом стало? — спросил я.

— Осенью тридцать седьмого его отца сняли с должности, исключили из партии, а потом арестовали. Троцкистом он оказался. А зимой Лёву на собрании исключили из комсомола. Я тогда «за» проголосовал.

Да-а, в очень интересное и специфическое время я попал. Репрессии, которые касались и членов семьи. Тогда мало кого интересовало, прав ты или виноват. Если ты сын или дочь разоблачённого врага народа (а арест зачастую и был таким разоблачением), то извольте! И вот тот, кто совсем недавно разоблачал, сам уже разоблачаем. В общем доразоблачался! Судя по всему, участь этого Лёвы-разоблачителя в дальнейшем сложилась не очень хорошо, если, конечно, его отца не освободили (бывало и такое в то время)

— Что было дальше?

— Дальше? Дальше, товарищ командующий, отца Лёвы расстреляли как врага народа летом тридцать восьмого года. У нас как раз каникулы были. Я как то встретил Лёву в городе совсем вскоре после этого. Он был весь какой-то всклокоченный. Подошёл, хотел поздороваться. Но увидев меня как-то отпрыгнул. Это было в июле. А через неделю Флейшман утонул при купании в реке. Хотя многие говорили, что он утопился. Но я не знаю, так это или не так. На похоронах я не был. Не пошёл. Болел.

Закончив свой рассказ, Никодимов замолчал. Я ещё раз подумал о времени в которое попал. Очень оно отличалось от того в котором я прожил свою первую жизнь. Значительно отличалось!

— В военное училище под влиянием отца пошёл? — вновь спросил я Никодимова.

— Ну, он прямо об этом не говорил. Скорее под влиянием его примера, — ответил мне Никодимов, — у меня и дед и прадед военными были. Так что как-то само собой получилось.

— У тебя дворяне значит, а у меня крестьяне, — сказал я, — вот так! А теперь воюю против самого что ни на есть прусского аристократа. Вот так-то!

Я прервался и посмотрел в окно ехавшего по разбитой дороге автомобиле. Сотни людей работали по обе стороны от дороги. Копали траншеи. Возведение тыловых полос Можайской линии обороны велось весьма интенсивными темпами.

КП вышедшей из окружения шестнадцатой армии разместилось неподалёку от от восточной окраины Можайска. Город,

Константина Константиновича я заметил ещё издалека. Он стоял возле высокой сосны и разговаривал со своим начальником штаба генералом Малининым.

Увидев мою машину, Рокоссовский весь подобрался. Я вышел наружу и махнул рукой.

— Вольно, Константин Константинович, вольно.

Подойдя к нему я крепко обнял Рокоссовского за плечи.

— Ну, Константин Константинович, поздравляю тебя с успешным выходом из окружения. Ты уж прости меня, что ты второй раз за месяц по моей воле попадаешь. Сам должен понимать — у меня самых боевых генералов всего два человека. Ты да Лукин. А поскольку Михаил Фёдорович в госпитале, тебе теперь за двоих отдуваться придётся. Ты моё приказание выполнил. Держал коридор через Вязьму до последнего. Как фон Бок ни старался, так и не смог захлопнуть его. Я в Москву подал представление на тебя. На Героя Советского Союза. Не знаю, как там решат. Но на мой взгляд, ты этого звания достоин.

— Спасибо, Иван Степанович, — ответил мне Рокоссовский, — а как там дела у Михаила Фёдоровича? Он же как-никак моим соседом был. И армию мою ему потом передали.

— Лечится. Руку, славу богу, удалось сохранить. Даже повторной операции не понадобилось. Здесь у нас всё сделали на «отлично». Но полежать ему придётся. Хотя, как он сообщает, заживает на нём, как на собаке. Так что вполне возможно, что вскоре мы увидим Михаила Фёдоровича опять в строю! У тебя потери большие?

Рокоссовский в ответ поморщился.

— Очень большие. И в людях и в технике. Михаил Сергеевич, — и он кивнул головой в сторону Малинина, — сейчас отчёт готовит. Куда нас теперь?

— Под Волоколамск. Это направление прикрывает тридцать вторая армия Вишневского. Но, что-то говорит мне о том, что немцы избрали его для нанесения своего основного удара. Так что район Волоколамска нуждается в срочном усилении. Так что уж извини, но тебе опять выпадает самый сложный участок фронта. Так что не обессудь.

Я развёл руками. В самом деле, а кого мне было послать на самое трудное направление? Только Рокоссовского! Сергей Владимирович Вишневский, конечно, боевой генерал, неплохо, очень неплохо проявил себя при обороне Днепровского рубежа и при последующем отходе войск своей армии, но до Константина Константиновича ему всё же далеко. Рокоссовский — он такой один. Пока, во всяком случае. Пока не выздоровел Лукин. Так что именно Волоколамское направление, на котором немцы планируют нанести свой главный удар, как раз предназначено для Рокоссовского.

Глава 2

— А каково общее положение на фронте? — спросил меня Рокоссовский, — а то, знаешь ли, во дни скитаний в окружении мы регулярных сводок от штаба фронта не получали.

— Положение? Положение в целом неплохое. Как ты понимаешь, мы стабилизировали ситуацию на Можайской линии. Немцы, конечно, попытались её прорвать то тут, то там, но всё безуспешно. Единственное, что им удалось, это захватить Калугу. Но и только. Можайскую линию мы заняли плотно отходящими войсками, плюс получили подкрепление из внутренних округов. Так что у фон Бока ничего и на этот раз не вышло! Ты, конечно, знаешь, что из крайних армий правого крыла нашего фронта сформирован Калининский фронт. И что им Масленников командует. Пока справляется. Я бы на этой должности хотел видеть скорее тебя или Лукина, ты бы даже был предпочтительней, чем Михаил Фёдорович на данной должности, но во-первых, ты был занят, когда этот фронт создавался, а во-вторых, думаю, что Ставка не утвердит тебя на подобной должности. Пока не утвердит. Надеюсь ты понимаешь почему.

— Да, понимаю, — ответил мне Рокоссовский.

— Ну сейчас-то может быть и утвердят, ты за последний месяц здорово прославился, но пока с этой должностью и Масленников здорово справляется. Хотя, если бы это зависело от меня, я бы вместо Масленникова уже сейчас бы поставил бы тебя командовать Калининским фронтом. Причём в преддверии не сколько немецкого, сколько нашего наступления!

— Ничего себе, Иван Степанович, ты ещё не отбил немцев, а уже думаешь о нашем наступлении! — воскликнул Рокоссовский, — ещё же неизвестно, как и где будет пролегать линия фронта!

— Думаю, что не намного восточнее.

— Вот как.

— Да вот так, Константин Константинович. Войска и их командиров я за эти полтора месяца узнал достаточно. Как, впрочем, и немцев. Знаю, кто на что способен и кто что может. Выводы сделать способен. А если бы было не так, то какой я, к чёрту, командующий фронтом? Меня поганой палкой с этой должности тогда гнать надо! И противника я узнал. На что он способен. Немец ещё силён, не спорю. Да ты и сам, на своей шкуре это почувствовал. Но и мы больше не лыком шиты. Сейчас не июль месяц. Так что пора подумать и о наступлении. Хватит пятиться. А так на фронте пока затишье. Нет, конечно, немец время от времени пытается укусить то тут, то там. Но всё это на тактическом уровне. Как говорят в сводках Совинформбюро, бои местного значения и поиск разведчиков. Распутица. Она и нам, и немцам не даёт действовать. Да ты и сам мог это заметить.

— Да, распутица здорово по немцам бьёт, — сказал Рокоссовский.

— Она и по нам бьёт не меньше. Хоть и Москва рядом. Представляешь какие у нас проблемы с доставкой боеприпасов на передовую и с эвакуацией раненых⁈ Все просёлки и грейдеры превратились в самые настоящие болота. Машины на них по брюхо садятся! Трактора надрываются, когда их вытаскивают! Так что не только у немца проблемы. Поэтому то сейчас затишье такое. Все ждут когда мороз ударит. Тогда можно по подмёрзшим дорогам хоть как-то передвигаться. Так что перехода к активным действиям стоит ожидать не ранее второй половины ноября.

Поговорив с Рокоссовским, я заехал на КП к Ершакову. Он вкратце доложил мне об остановке. Немцы продолжали свои попытки захватить Можайск. Бои шли на знаменитом Бородинском поле и на шоссе, ведущем на город.

— Эсэсовцы там наступают, — сказал мне Ершаков, — дивизия «дас Райх». Сегодня опять атаковали. Захватили Бородино. Всё пытаются наш заслон на шоссе обойти. Пока у них ничего не выходит. Сейчас контратаку готовим. Вот так и бодаемся. Они туда, а

Я взглянул на карту. Позади двадцатой армии, которой командовал Ершаков была развёрнута пятая резервная армия, под командованием Говорова, тоже будущего Маршала Советского Союза.

Вечером я вернулся в Перхушково. Войдя в свой кабинет, я первым делом вызвал к себе Корнеева.

— Что, Тарас Федотович, каковы последние разведывательные данные? — спросил я его, стоило Корнееву преступить порог моей комнаты.

— В общем, ничего нового, товарищ командующий, — ответил мне Корнеев.

— Всё так же, Волоколамск, Серпухов и Малоярославец?

— Совершенно верно. По полученным разведанным, противник концентрирует свои мотомехчасти именно на этих направлениях.

В той, прежней реальности, командованию Западного фронта так и не удалось до самого последнего момента вскрыть ударные группировки немцев и направления главных ударов. Вернее оно сделало это это не вполне правильно. Жуков правильно угадал Волоколамское направление, но ошибся с Серпуховским и Малоярославецким. Мне же предстояло угадать направления главных ударов фон Бока во втором его наступлении на Москву, которое было просто неизбежно. Причём оно должно произойти совсем в других условиях. Вяземского котла не случилось. Случился только Брянский и там на юге всё развивалось так же как и в моей реальности. Хотя нет. Теперь Брянским фронтом командовал Жуков, быстро наведший на нём железный порядок. Тем не менее, Гудериан вчера вышел к Туле. Вернее даже не Гудериан. А передовой отряд второй танковой армии под командованием полковника Эбербаха. Увы, но даже Георгий Константинович не мог исправить все промахи Еремёнко. Да и сил, говоря честно у него было маловато. Главные силы шли сюда на Западный фронт. Здесь Москва, здесь самое главное. По сравнению с Жуковым я был богач несказанный. Интересно, но в той прежней реальности Брянский фронт, был ликвидирован в ноябре месяце, а его войска были слиты с войсками с Западного фронта. Произойдёт ли это сейчас? Если произойдёт то получается, что я украду у Жукова все лавры его самой наверное великой победы, победы в битве под Москвой! Недаром Георгия Константиновича называли «спасителем Москвы!». Да и он сам больше всего гордился этой победой. Да-а. Сильно же я изменю историю в этой реальности! Но с другой стороны я её уже основательно изменил дальше некуда и иного выхода у меня больше нет. Надо менять дальше. Нет у меня иного выхода. Хотя, конечно, всё это мой бред и мои галлюцинации. Я нахожусь ни в каком не в 1941 году, а лежу в реанимации, и мне всё это просто-напросто видится. Кто знает? В любом случае я буду поступать сообразно обстоятельствам, не иначе. У меня нет иного выхода и иного выбора.

— Итак вы считаете, Тарас Федотович, что из района Малоярославца противник нанесёт удар на Московском направлении силами двенадцатого армейского и пятьдесят седьмого моторизованного корпусов? — спросил я Корнеева.

— Да именно так, товарищ командующий.

— И такой же удар нам следует ожидать и из района Серпухова?

— Пока разведывательные данные говорят об этом.

Я крепко задумался. Вот как фон Бок поступит в новой для него ситуации? Когда ему не удалось окружить и уничтожить армии Западного и Резервного фронтов?

— Вот, что Тарас Федотович, надо сосредоточить всё внимание на районе Волоколамска, естественно не забывая и о других направлениях.

— Слушаюсь.

— Может быть опять попросить помощи у Лаврентия Павловича, — подумалось мне, — если конечно Яковенко и его группа сейчас свободны. Хорошая идея. Да — надо позвонить Берия.

Отпустив Корнеева я вызвал к себе Соколовского. Когда он появился в моём кабинете я прямо спросил его:

— Ну, что, Василий Данилович, как ты оцениваешь сложившеюся обстановку?

Он задумался и сказал:

— В общем-то, как своеобразный пат. В октябрьских боях и мы и немцы понесли очень большие потери. Плюс распутица. Она здорово мешает как фон Боку, так и нам. Поэтому никто активно действовать сейчас не может. Так если только покусывать понемногу друг друга. Вот и всё.

— И долго это будет продолжатся?

— Ну, на месте фон Бока я вообще бы в такой ситуации настроился бы на зимовку.

— Ну, фон Бок не один. Над ним Гитлер. А ему Москву вот так надо! Впрочем, я тебе уже говорил об этом.

— Тогда до наступления устойчивых заморозков. Пока дороги не станут проходимы.

— Значит, время перехода немцев в наступление — середина — начало второй половины ноября?

— Значит, так.

— И опять операция на окружение?

— Полагаю, что да. Это стандарт для немцев в этой войне. А уж у фон Бока тем более.

— А где будут нанесены главные удары?

— Где будут нанесены удары? — Соколовский подошёл к карте с нанесённой на неё обстановкой и внимательно всмотрелся в неё, — я бы на месте фон Бока действовал, пожалуй, следующим образом: запланировал бы, пожалуй, создание двух котлов. Большого и малого. Наступление ведь надо вести с опорой на магистрали, верно? Одно кольцо или котёл сформировать непосредственно в районе Москвы. Это малый котёл. Его формируют ударом по Волоколамскому шоссе на Москву, и от Малоярославца на Подольск. С последующим же ударом на Москву. Можно также нанести удар на Можайск. После его захвата продвигаться на Москву от Дорохово.

— Это малое кольцо?

— Совершенно верно.

— А большое?

— Большое? Ну вот, скажем, так, — и Соколовский провёл рукой по карте, — от Волоколамска, на Клин, Дмитров, Загорск, Александров, Орехово-Зуево. И встречный от Серпухова с поворотом на Орехово-Зуево. Следовательно, надо ожидать удар на Серпуховском напавлении.

Я всмотрелся в карту. В общем, это были как раз те же самые предположения командования Западного фронта в той самой реальности, из которой я прибыл сюда в этот 1941 год. Те же самые! Видимо тогда их подсказал Жукову тоже Соколовский. Предположения интересные, но увы, оказавшиеся полностью неверными. За исключением пожалуй одного — Волоколамского направления. На нём немцы действительно развернули свою ударную группировку, которая, кстати, так и не была до конца вскрыта нашей разведкой.

— Хорошо, что ты не фон Бок, — произнёс я оторвавшись от карты.

В ответ Василий Данилович лишь пожал плечами. Мол, не фон Бок я, что поделаешь?

— Тебя, что-то смущает в этом моём предположении? — спросил он меня.

— Смущает.

— Что?

— Слишком большая очевидность всего этого. И потом, где во

— Ну, у Гудериана хлопот полон рот. Ему с начала надо с Тулой разобраться. Тоже задачка не из простых.

— Не из простых, согласен. А если он бросит решать эту задачку. Такой вариант не предполагаешь?

— Подожди, Иван Степанович, это как?

— А вот так. Повозится Гейнц наш Гудериан с Тулой, и увидит, что орешек сей слишком крепок. А затем оставит его «на потом». А сам пойдёт, скажем вот сюда. — И я указал рукой на карту.

— Сталиногорск, Венёв. Кашира? — Соколовский бросил на меня быстрый взгляд.

— И ещё Рязань.

Василий Данилович задумался, глядя на карту. Затем он замотал головой и, оторвавшись, от неё, произнёс:

— Ну это же авантюра! Оставить фактически в тылу у себя невзятую Тулу, и нанести такой удар! Да это даже не удар. А так. Тычок растопыренными пальцами!

Да, тычок. Но именно этот тычок и нанесёт Гудериан и в итоге едва едва не форсирует Оку.

Всего этого я естественно сказать Соколовскому не мог. Не мог подкрепить своё предположение весомым аргументом. Мол, «в действительности так оно и случилось». Понимал, что всё, что я сейчас сказал, выглядит не очень убедительно. И никаких доводов «за» привести я не мог. Мол интуиция мне так говорит. Но любая интуиция хороша лишь тогда, когда опирается хоть на какие-то факты. А вот с фактами у меня было откровенно плоховато. Что и говорить.

Соколовский ещё раз вернулся к карте, внимательно всмотрелся в неё и вновь замотал головой.

— Нет, Иван Степанович, при всём уважении к тебе, нет! Я представить себе не могу такой удар. Это же чистое самоубийство! Гудериан, чтобы нанести такой удар, должен сначала как минимум взять Тулу. Иначе всё это авантюра. Чистая авантюра, без малейшей примеси. Немцы, конечно, авантюристы, не спорю, одно их нападение на нас об этом говорит, но такое… Нет я себе это даже представить не могу.

— Хорошо, положим, я не прав. Как же, по твоему мнению, будет действовать Гудериан?

— Ну, сначала ему надо взять Тулу. Сейчас к городу вышел только его авангард. Но в самое ближайшее время подойдут и основные силы. Тогда немцы сумеют собрать солидный кулак и попробуют захватить Тулу.

— Хорошо. Согласен с тобой, что ближайшие действия Гудериана будут именно такими. Положим, он захватит Тулу. Что дальше?

— Ну, возможно продвижение в сторону Серпухова. Выход к Оке с последующим её форсированием.

— То есть моё предположение ты отметаешь начисто?

— Ну если Гудериану удастся захватить Тулу…Но впрочем даже в этом случае всё это слишком авантюрно. Это же распыление сил! Иван Степанович, я очень ценю твою интуицию, твои аналитические способности, но по-моему сейчас ты даешь маху! Вот честное слово!

— Ладно посмотрим. Время нас рассудит, Василий Данилович.

— Да и Верховный не думаю, чтобы с восторгом такую идею воспринял, — произнёс задумчиво Соколовский, — хорошо, а где ещё по твоему нанесут свои удары немцы?

— Ну один точно на Волоколамском направлении. Второй от Старицы в сторону Московского моря далее на Клин и Дмитров. Затем форсирование канала Москва — Волга и продвижение в сторону Ногинск — Орехово-Зуево навстречу Гудериану. Кольцо должно сомкнуться где -то в районе Ногинска или Орехово-Зуево.

— А от Волоколамска удар по шоссе?

— Именно так.

Соколовский вновь склонился над картой.

— Интересное предположение. Но как я понимаю оно увязано у тебя с предположением насчёт Гудериана?

— Разумеется.

— Ну тогда не знаю, — сказал это Соколовский и распрямился, — не знаю, — повторил он.

— На мой взгляд, Василий Данилович, немцам иначе действовать нельзя. Только так! Не иначе.

В ответ Соколовский лишь покачал головой.

— Я бы сказал конечно, что время рассудит, но ты сам, Иван Степанович, знаешь, что такое ошибка с определением направления на котором противник будет наносить свой удар.

— Вот то-то и оно!

— Не знаю, как тебе удастся убедить Верховного. Хотя ты у него сейчас на очень хорошем счету. Так что, может быть, и удастся.

— Попробую, Василий Данилович, непременно попробую. Иного выхода у меня нет. Ошибиться с направлениями главных ударов нам нельзя. Сам понимаешь.

— Ну это всё же пока гипотезы. А вот реальность. Герман Капитонович был сегодня на Малоярославецким направлении. Там чёрт-те что творится. Во многих местах окопы ещё и не начали копать. И неизвестно, когда приступят. А те, которые выкопаны, неполного профиля, убежищ не имеют. Огневая система построена неправильно. Нет огневых точек косоприцельного, фланкирующего и кинжального действия…

— Это где такое безобразие происходит?

— В расположении пятого воздушно-десантного корпуса. Он во втором эшелоне находится.

— Кто командующий? Безуглый кажется?

— Да совершенно точно. Иван Семёнович Безуглый.

— Ну он у меня надолго запомнит всё это своё раздолбайство.

Я подошёл к столу, поднял трубку телефона и позвонил в штаб пятого воздушно-десантного корпуса.

Когда Безуглый взял трубку я поздоровавшись, сказал ядовитым тоном.

— Иван Семёнович, а, что твои богатыри брезгуют окопы рыть? Не брезгуют? Тогда как ты объяснишь мне всё то, что увидел у тебя генерал Маландин?

Отчитав как следует полковника Безуглого и пообещав ему приехать с проверкой в самое ближайшее время, я положил трубку и сказал:

— Чёрт-те что творится. Уже рытьё окопов надо лично на контроль брать! Нет, действительно чёрт-те что!

Соколовский в ответ лишь закивал головой. В этот момент в дверь застучали.

— Войдите, — произнёс я.

В комнату вошёл Никодимов.

— Товарищ командующий фронтом. К вам пришёл один писатель. Сотрудник фронтовой газеты. Добивается приёма. Я и так, и так говорю ему, что, мол, не время, но он настаивает. Уходить не желает.

— Что за писатель? Как фамилия?

— Сурков. Его фамилия — Сурков.

Глава 3

— Сурков? И долго он сидит там? — спросил я Никодимова взволнованным голосом.

— Да наверное, с полчаса.

— Игорь, ну, что же ты! Зови его немедленно!

Никодимов пожал плечами. На его лице было написано: «Ну, меня не предупреждали, что этот самый Сурков такой важный визитёр».

Мой адъютант, закрыв дверь, вышел в приёмную. Я, повернувшись, заметил ироничный взгляд Соколовского.

— Иван Степанович, я и не знал, что ты с поэтами находишь время общаться. Ты, часом, сам стихи писать не начал?

— Не начал, Василий Данилович, не волнуйся. Поэт из меня так себе. В

Дверь приоткрылась, и в комнату вошёл Алексей Сурков собственной персоной.

— Товарищ генерал-полковник, разрешите войти?

— Алексей Александрович, ну вы ещё спрашиваете! Конечно, заходите, — сказал в ответ я, — проходите и садитесь.

Сурков прошёл к столу, выдвинул один из стульев и сел на него.

— Ну, что Алексей Александрович, чем вы нас порадуете на этот раз? — спросил я его, чувствуя, как у меня буквально замирает сердце.

Сурков откашлялся, пригладил волосы и начал:

— Знаете товарищ генерал-полковник, наша встреча с вами тогда произвела на меня очень большое впечатление. Особенно вот эти строки, которые вы надиктовали мне: — «до тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага». Очень мне эти строки запали в душу. И просьба ваша тоже. Действительно, лирические стихотворения сейчас очень нужны нашим бойцам, всем тем, кто сейчас на передовой. Я как понял это, даже марш защитников Москвы отложил. Марш я всегда успею написать. А о лирическом стихотворении до встречи с вами я как-то даже и не думал. И вдруг такой совет! Знаете, это был самый необычный заказ в моей жизни. Ещё бы! Командующий фронтом заказывает лирическое стихотворение для своих бойцов. И в какое время!

— И как у вас обстоят дела с моим заказом? — спросил я Суркова.

— Ну сначала они обстояли очень и очень плохо. Я пытался написать стихотворение по тому сюжету, который вы мне подсказали, пытался вставить ту строку, которая пришла вам на ум, но у меня ничего не выходило! Вот просто ничего. Либо само стихотворение никак ни шло, либо эта ваша строка решительно не помещалась в нём. А я сразу решил, что эта строка непременно будет в этом моём стихотворении. Непременно! И вот у меня ничего не выходило. И со строкой, и без неё. Я уже мало-помалу стал впадать в уныние. Как же! Пообещал командующему фронтом написать очень нужное лирическое стихотворение, но стихотворение всё никак не выходит и не выходит. Как мне потом при встрече, если такая случится, смотреть вам в глаза?

— Вы, Алексей Александрович, не наказания часом боялись? — с улыбкой спросил я Суркова, — если это так, то вы это напрасно делали. Я понимаю, что у людей творческих далеко не всё по заказу получается. Заказать-то легко. Не всегда легко этот самый заказ выполнить.

— Нет, что вы! Наказания я не боялся. Но меня совесть грызла. Пообещал мол. Даже обещал посвятить лично командующему фронтом. А на выходе что? Да ничего! Получается так, что Алексей Сурков — пустобрёх? Так, что ли?

Я с интересом смотрел на Суркова. Лицо его раскраснелось Он горячо жестикулировал руками. Видно, действительно все те слова, что он говорил мне сейчас, у него шли от самого сердца. Фальши, какой-то натянутости, или, не дай бог, лести я в его словах сейчас не улавливал. На мой взгляд, Сурков был совершенно искренен передо мною. Говорил, как на духу.

— Вы вот сейчас, товарищ генерал-полковник, про какое-то наказание обмолвились, — продолжал Сурков, — не боялся ли я его, если не напишу стихотворение. Да я бы сам себя наказал, если бы не сделал это! Разве я не понимаю, что этот самый заказ — это заказ всех бойцов, которые сейчас на передовой бьются с фашистами! В случае чего — это я бы их заказ, их просьбу не выполнил бы. Им бы пообещал, а не сделал. Им бы по сути в душу плюнул!

— Ну хорошо, Алексей Александрович, я вас понял. Надеюсь, что понял. Понял все мотивы, которые двигают вами. И всё же стихотворение, как вы только что сказали, вам решительно не удавалось. Но не за тем же вы пришли ко мне. Значит, что-то произошло? Интересно, что?

— Да, вы правы. Стихотворение мне решительно не удавалось. Не шло, и всё. Как я ни старался. То есть, конечно, что-то получалось, но на мой взгляд это никуда не годилось. Отдавать такое в печать было решительно невозможно! Но тут на днях у меня случилась очередная поездка на передовую. В расположение одного из стрелковых полков, который держит оборону на Волоколамском направлении. И я оказался в расположении одной из рот. Зашёл в землянку. Там возле маленькой печки собрались бойцы. А один красноармеец сидел чуть поодаль и читал письмо. Я подошёл к нему и спросил от кого письмо? Он поднял на меня глаза и ответил, что, мол, от невесты. А красноармеец совсем молодой. Я расспросил его. Оказалось, что он из Поволжья. А со своей невестой он знаком ещё со школы. Вместе в одном классе учились. И вот посмотрел я на эту землянку, на печку, которую обступили бойцы, и строчки стихотворения сами из меня полились. Разрешите прочесть?

— Конечно, Алексей Александрович, что вы спрашиваете!

Сурков встал со стула и начал читать.

Бьётся в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза.

И поёт мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Ты сейчас далеко-далеко

Между нами снега и снега.

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге назло,

Заплутавшее счастье зови.

Мне в холодной землянке тепло

От твоей негасимой любви.

Прочитав стихотворение Сурков замолчал, вопросительно глядя на меня. Я чуть помолчал и сказал ему:

— Вы знаете, Алексей Александрович, я, конечно, не силён в поэзии, моё основное занятие военное дело, но, на мой дилетантский взгляд, этому вашему стихотворению, которое вы только что прочли, уготовано бессмертие. Именно так! Бессмертие!

— И вашим строчкам, товарищ генерал-полковник, место нашлось, — с облегчением в голосе сказал Сурков.

— Ну, что мои строчки! Так, в голову ни с того ни с сего пришли. Тоже нашли поэта. Всё сделали вы. Стихотворение опубликовано?

— Нет. Пока нет.

— Публикуйте немедленно!

Похоже, что всё-таки я своим вмешательством здорово изменил судьбу «Землянки».

Мало того, что стихотворение появилось на месяц раньше. Оно раньше будет и опубликовано. А значит, почти наверняка и раньше появится песня. В той иной реальности она появилась лишь в феврале 1942 года. И впервые её исполнила Лидия Русланова. Самое интересное, что цензура придралась к тексту, найдя его

— А с посвящением? Как быть с посвящением лично вам? — спросил меня Сурков.

В ответ на это я лишь рассмеялся и махнул рукой.

— Да бог с ним, с этим посвящением! Вы главное опубликуйте стихотворение. Мне это ваше посвящение совсем не требуется. Вы лучше посвятите его всем тем бойцам, которые сейчас Москву вместе с нами защищают. Вот это будет дело! А мне славы достаточно! Как, кстати настроение в войсках? Вы же, как я понимаю, часто там бываете?

— Да, приходится.

— Ну и что? Как настроение у бойцов? Вы сами должны понимать, что я лично в основном в штабах бываю, да донесения Политотдела фронта читаю. А этого, на мой взгляд, всё же недостаточно. А вот так с живым человеком, который на передовой бывает, не всякий раз поговорить удаётся.

Сурков задумался, а потом произнёс:

— Крепкое настроение в войсках, на мой взгляд. Крепкое.

— Это как?

— А вот так! Бойцы уверены, что если даже немцы и перейдут вновь в наступление, то ничего у них на этот раз не выйдет. Учёные мы уже. Вы знаете, товарищ генерал-полковник, октябрьское отступление очень здорово подняло дух войск.

— Вот даже как?

— Да, это именно так.

— Растолкуйте мне это Алексей Александрович.

— Ну как бы это объяснить… Раньше немцы нас, чего уж скрывать, гнали. А сейчас всё было по-другому. Бойцы же не дураки. Они видели, что фашисты и на этот раз хотели нас окружить и разгромить. Но ничего у них не вышло. Все их планы рухнули. Мы вовремя отошли и оставили их с носом. Да, территорию оставили, и приличную, но главного добились. Войска сберегли. И потери у нас немаленькие, но ведь и немец кровью умылся. А то, что он пока сильнее нас и вынуждает пока отступать, так это всё временно и поправимо.

— Значит, так настроены бойцы?

— Именно так, товарищ генерал-полковник. В отличие от немцев. Мне же протоколы допросов немецких пленных тоже читать приходится. У них мало-помалу уныние наступает. Нет той наглости, которая летом была. Исчезла она куда-то. Испарилась. Всё больше немецких пленных начинают в Гитлере сомневаться. В нём лично и в его планах. Ещё бы! Перед ними реально участь армии Наполеона замаячила! Боятся они этого. Погибели своей здесь под Москвой боятся. Чувствуется это.

— Ну что же, я понял вас, Алексей Александрович. Большое спасибо вам. И за стихотворение, и за информацию. Правда, не будем пока впадать в безудержный оптимизм. Как-никак враг ещё очень и очень силён. Так что забот и хлопот у нас предстоит впереди очень и очень немало! Не скрою от вас, мы ожидаем, что вскоре немцы возобновят своё наступление на Москву. Сил у них пока ещё очень много. Так что впереди ещё немало горячих и трудных дней.

Когда Сурков вышел из моего кабинета, Соколовский сказал мне с иронией в голосе:

— А ты, Иван Степанович, как я посмотрю, поэт! Что это были за строчки, которые Сурков не мог вставить в своё стихотворение, хотя очень хотел? Ты правда их сочинил?

— Да пустяки! — и я махнул рукой, — тоже скажешь. Ну какой я там поэт?

— И всё же?

— Да выезжал я как-то в войска. Это ещё в самом начале было. И вот еду, еду, а у меня рифмованная строчка в голове всё вертится и вертится.

— И что это за строчка?

— «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага». Приехал обратно к себе в штаб, а тут мне докладывают, что по мою душу корреспонденты явились. Сурков и Петров. Ну это ещё в тот день было, когда Мехлис к нам приезжал. Они, кстати, с ним и прибыли. Помнишь?

— Конечно помню. Лев Захарович весь Политотдел фронта за полчаса раком поставил. Хорошо хоть, Николай Александрович Булганин за политотдельцев немного вступился. А то я думал, что уже до расстрелов перед строем дело дойдёт. На Лестеве лица не было. В ту ночь ещё Рокоссовский из окружения через Днепр выходил. Это товарища Мехлиса отвлекло немного.

— Правда, потом он погром в медсанбате устроил. В том самом, в котором Константину Константиновичу первую помощь оказывали.

— Да уж. Лев Захарович, как всегда был в своём репертуаре. Начальника Политотдела фронта дивизионного комиссара Лестева отчитывал как мальчишку. В присутствии подчинённых между прочим. Какие он у него там нарушения и недостатки нашёл, о том ведает лишь Господь Бог. Ну и товарищ Мехлис, естественно.

— Ну Так что же дальше-то было? — спросил меня Соколовский, — узнал ты, что к тебе корреспонденты прибыли. И что?

— Ну как что? Я, как ты понимаешь, не лишён толики тщеславия. А тут такие знаменитые авторы! Особенно Петров. Как-никак соавтор «Двенадцати стульев» и «Золотого телёнка»! Хотя времени у меня тогда в самый обрез было, решил их принять. Ну, сидим, разговариваем. Кстати, из них двоих говорил в основном один Петров. Всё-таки корреспондент от Совинформбюро. Фигура! Сурков-то наш местный. Поэтому он в основном больше помалкивал. Ну, а я, видя, что ко мне зашёл в гости самый что ни на есть настоящий поэт, решил этим воспользоваться. И сделал ему заказ на стихотворение.

— Вот даже как!

— Да вот так. Ну, а что? Война-то, она и в умах идёт. Не только на поле боя. Помнишь, что Наполеон говорил о соотношении морального и материального факторов в войне?

— Помню конечно. Но мне раньше думалось, что такими вещами всё больше Политотдел должен заниматься.

Ну вот они почему-то не догадались.

— Значит правильно их товарищ Мехлис их раком поставил.

— Ну их он ставил раком, как я понимаю, совсем не за это. В основном за неполадки в бумажной отчётности.

— И что было дальше?

— А дальше…Дальше я и говорю Суркову, что, мол, не хватает у нас лирических стихотворений, которые не хуже всяких маршей, Сурков как раз сказал, что имеет намерение написать марш защитников Москвы, вдохновляли бы красноармейцев и командиров. И представляешь даже рассказал ему возможный сюжет такого стихотворения. И строчку эту привёл, что у меня пол-дня в голове болталась. И вот видишь — итог

— Да-а, не устаю тебе удивляться твоим разносторонним талантам, Иван Степанович, ты, оказывается, не только фон Бока дурить умеешь. Ты ещё и поэтам сюжеты стихотворений подсказываешь! Да ещё и предлагаешь им готовые строчки из него.

— Да ладно тебе, Василий Данилович! Скажешь тоже. Один раз-то и вышло. Да и то, честно говоря совершенно случайно.

— Кстати, это стихотворение в большую печать может и не пройти.

— Это почему?

— За пессимизм.

— Ты и вправду так считаешь?

— Я-то нет. А вот цензоры могут и посчитать. Так что ты зря сказал Суркову снять посвящение лично тебе.

— Да ладно тебе, Василий Данилович! Лирическое стихотворение и посвящено мужику! А если и возникнут какие-либо трудности, то я думаю, вступимся за «Землянку»! Вступимся и защитим. Ты как сам-то думаешь?

— Ну, мне лично стихотворение очень понравилось. А если ещё и песня появится на этот текст, то вообще чудесно будет.

— Ну вот видишь! Тебе понравилось. Мне тоже. И бойцам очень понравится, я уверен. Гениальное стихотворение! Если даже Сурков ничего стоящего больше и не напишет, то всё равно слава ему обеспечена. Такие стихи и песни народными становятся. Их века помнить будут!

— А у истоков этой славы стоял командующий фронтом, генерал-полковник Конев Иван Степанович!

— Ну и ехидный ты Василий Данилович! Да, стоял. Иногда появится в нужном месте и сказать нужные слова дорогого стоит! Понятно тебе? Вот я сказал и появился очередной шедевр. Все довольны. В том числе и командующий фронтом. Отобрал, конечно, хлеб у Политотдела, каюсь, но что поделаешь?

Я вдруг подумал, что сейчас на моих глазах рождается великая военная советская песенная и стихотворная военная лирика. И тут же подумал, что у немцев за годы второй мировой войны так ничего подобного и не появилось. Нет, немецкие солдаты пели, конечно, «Лили Марлен» и тому подобные песни, но они созданы ещё в девятнадцатом веке. Ничего подобного советским военным песням, многие из которых пошли в народ, нацисты так и не создали. Хотя, наверное, старались. Но не всё подчиняется желанию. Весь огромный аппарат Геббельса в этом случае сработал вхолостую. Не это ли является прямым указанием на полную и даже какую-то мрачную духовную бесплодность режима Гитлера? А так же на то, что все войны, которые вёл он, являлись воистину и полностью чудовищно несправедливыми? Получается, нацисты в первую очередь, не смотря на все свои усилия, проиграли войну в духовной сфере! И кроме того, это прямо указывало на то, что как ни старались после 1991 года антисоветчики всех рангов, но советский строй имел свою опору в народе. Несмотря на все свои тяготы и, что говорить, местами и на чудовищные несправедливости. То, что это обстоит именно так, я видел даже на примере своего адъютанта. Вряд ли его отец-дворянин выбрал сторону красных в гражданской войне только из шкурнических соображений. Непохоже на это. Шкурник не воспитал бы такого сына. А в Игоре я не заметил пока никакого двоедушия и лицемерия. Советскому строю он был предан, как говорится, до мозга костей. Совершенно искренне. И не походил он на человека, оболваненного пропагандой (хотя влияние пропаганды я не отбрасывал до конца). Во всяком случае, он совершенно не был похож на зрителей многочисленных телевизионных полит-шоу, которые при случае превращались в разъярённых «теле-зомби», абсолютно не приемлющих аргументы противной стороны. Здесь в 1941 году всё было иначе. Хотя, наверное, имелись и оболваненные пропагандой. Вроде того самого Льва Флейшмана, одноклассника Никодимова о котором он рассказал мне. Да, наверное, потом этому человеку было очень трудно ощутить себя в шкуре отверженного. Но самое интересное, что вот сейчас если бы он был жив, то был бы в окопе. И дело даже не в том, что он еврей. На его месте был бы и такой же русский соотечественник, испытавший точно такую же несправедливость. В момент начала гитлеровского вторжения все обиды и память обо всех пережитых несправедливостях мгновенно исчезала из головы этих людей. И в этом заключалась пока непонятная мне сила Советского строя.

Глава 4

— Ну что, Пётр Петрович, что случилось? — отчитывал я Собенникова, — ещё совсем недавно боевой генерал был, а сейчас что? Ни рыба, ни мясо. Почему в полосе твоей армии так вяло и, я бы сказал, безобразно ведутся окопные работы? И это при том, что по данным разведки на Малоярославецком направлении ожидается один из главных ударов немцев. Я проехал сегодня по расположению твоей армии и чуть за голову не схватился! Траншей в полный профиль почти нет, проволочных заграждений тоже. Ходы сообщений не отрыты. Бойцы в полный рост передвигаются! Мины так, кое-где понатыканы. Немцы скоро перейдут в наступление, а у тебя что? Какая-то богадельня, а не полоса обороны! Чёрте — что у тебя творится, Пётр Петрович, чёрте что. Одно сплошное раздолбайство!

Я продолжал отчитывать стоящего передо мной на вытяжку Собенникова, а в то же время мне пришло в голову воспоминание о поездке в соседнюю тридцать третью армию которой командовал комбриг Онуприенко. Там дела обстояли едва ли не хуже. Вообще обустройство обороны в вверенных мне армиях велось, что называется, нога за ногу.

Мне давно хотелось заменить Онуприенко на посту командующего тридцать третьей армии. В той иной реальности он был снят с должности и заменён на Ефремова. Как-то не ладились дела на фронте у бывших пограничников, находившихся у меня в подчинении (за исключением, пожалуй, Масленникова), несмотря на то что Онуприенко, как и Ракутин, закончил в своё время Академию Фрунзе. Впоследствии, правда, Онуприенко дослужился до генерал-лейтенанта, но всё это было впоследствии. Сейчас же он откровенно не тянул должность командарма. Но вот на кого заменить его? Особенно если учесть ту роль, которой суждено сыграть тридцать третьей армии в ходе зимнего наступления? Кандидатуру Ефремова я отмёл сразу. Ни разу её не рассматривал. Хотя ему довелось и короткое время покомандовать целым фронтом. На мой взгляд, генерал, чьи приказания не исполняли подчинённые, и который так и не смог добиться должного авторитета среди них, никоим образом не подходил на роль командующего армией, которой предстояло сыграть очень важную роль в грядущих событиях.

— Вот что, Пётр Петрович, даю тебе на исправление текущего положения вещей срок в десять дней. Понял? Если через десять дней я увижу ту же самую картину, пеняй на себя. И я не шучу. Поверь мне. Ты не думай, что

Понял я — ответил мне Собенников, — но и вы войдите в моё положение. Людей катастрофически не хватает.

— Слышать ничего не желаю. Онуприенко тоже на нехватку людей ссылался. Ты это и фон Боку говорить будешь? Не знаю и ничего не хочу знать. Привлекай местное население, делай что хочешь, но чтобы через десять дней я застал совсем другую картину. Понял?

— Понял.

— Тогда исполняй.

— Есть.

В Перхушково я вернулся поздно вечером. Зайдя к Соколовскому, сказал ему:

— Не знаю как вам, Василий Данилович, но вот по мне Онуприенко совершенно не тянет должность командарма.

В ответ Соколовский лишь пожал плечами.

— В октябре вроде справился.

— Ага, справился. Благодаря тычкам и затрещинам с нашей стороны.

— Ну, что было, то было не стану скрывать. Но если его менять, то на кого?

— Пока не знаю, вот в том то всё и дело. Знал бы, немедленно заменил. А так…

В этот момент зазвонил телефон ВЧ — связи. Соколовский поднял трубку и произнёс:

— Соколовский слушает.

Выслушав то, что ему сказали Василий Данилович протянул мне трубку и произнёс:

— Вас.

Итак, назавтра к пятнадцати часам меня вызвали в Ставку к Сталину. Ехать из Перхушкова до Кремля было всего ничего, но доклад Сталину, это очень серьёзное испытание для любого руководителя, а особенно для командующего фронтом на главном направлении, к которому без преувеличения было приковано внимание большей части человечества этой осенью. Поэтому о сне этой ночью пришлось забыть.

Сон вообще с самого моего момента попадания в 1941 год стал для меня какой-то бесценной наградой, какой-то несбыточной мечтой. О восьми часах сна и мечтать не приходилось. И я лично, и мой штаб работали буквально на износ. Счастьем было уже поспать три-четыре часа подряд. В иные моменты я чувствовал, как буквально валюсь с ног и засыпаю на ходу. Но приходилось терпеть. Даже сейчас, в момент оперативной паузы и в общем-то некоторого затишья на фронте (хотя бои, пусть даже и на местном уровне, на нём не прекращались ни на день), дел было столько, что работа оставалась столь же интенсивной, как и в те дни, когда дивизии фон Бока рвались к Вязьме. А впереди было очередное немецкое наступление. В общем, работать приходилось буквально на износ. Великая война требовала великих усилий для того, чтобы одержать победу в ней.

Всё же под утро удалось поспать пару часов. Проснувшись, я продолжил работу над своим докладом Верховному Главнокомандующему.

В Москву я выехал с таким расчётом, чтобы перед докладом Сталину успеть заехать в Генеральный штаб и успеть ознакомится с актуальной обстановкой на фронте. Сейчас, в конце октября, темпы немецкого наступления, конечно, ощутимо снизились, распутица и возросшие потери уже не позволяли им продвигаться им в прежнем высоком темпе, но тем не менее знать актуальную обстановку я считал совершенно необходимым.

Да, распутица…Она, конечно, здорово выручала нас, но одновременно и сильно вредила нашим войскам. СССР начала сороковых годов по уровню оснащённости дорожной сети, наличию дорог с твёрдым покрытием это совсем не то, что Советский Союз сорок лет спустя. Сейчас здесь преобладали просёлки и грейдеры, превратившиеся с началом дождей в самые настоящие болота. Мне вспомнились неоднократные доклады начальника тыла фронта, в которых он сообщал мне о возникших с началом распутицы огромных трудностях по доставке на передовую боеприпасов, горючего и продовольствия. Так что распутица больно била не только по немцам. Доставалось от неё и нам.

В Генеральном штабе, как обычно, царила деловая обстановка. Судя по количеству людей, которые встретились мне пока я шёл по коридору, его эвакуации в Арзамас не было. Генеральный штаб по-прежнему работал в Москве в полном составе, несмотря на то что фронт уже совсем близко подошёл к столице.

Как и в первый раз, ещё в сентябре месяце, в курс обстановки, сложившейся на фронте, меня ввёл Александр Михайлович Василевский. Он начал своё традиционно — с севера на юг.

— Ну, под Ленинградом у нас сложилась фактически патовая ситуация, — говорил он, — фон Лееб пытается и не может прорваться к Тихвину, хотя, надо сказать, очень старается. Очевидно, переброска на Московское направление двух последних танковых дивизий из состава группы армий «Север» сказалась самым негативным образом на её наступательных возможностях. Хотя, надо сказать, немцы очень настойчиво стремятся прорваться к Тихвину и Волхову. Но пока у них это получается не самым лучшим образом. Сам понимаешь, что потеря и Волхова, и Тихвина была бы для нас крайне нежелательным вариантом развития событий. Особенно Волхова. Но пока, в общем и целом, на данном направлении инициативой владеют немцы. С другой стороны, все наши попытки прорвать блокаду Ленинграда в районе «бутылочного горлышка» пока окончились ничем. Немцы сумели создать там достаточно мощную оборону.

— А как обстановка в городе? -спросил я Василевского.

— На грани полномасштабного голода. С продовольствием в городе дела обстоят очень плохо. Если в самое ближайшее время не будет открыт маршрут через Ладогу, то последствия могут быть самые катастрофические.

Да-а теперь начинали сказываться те ошибки, которые допустило руководство города летом. До смыкания кольца вокруг Ленинграда было целых два месяца! За это время вполне было возможно разгрузить город от значительной части избыточного населения. Всего до двадцать восьмого августа было эвакуировано шестьсот тысяч человек (из них двести тысяч беженцев из Прибалтики и оккупированных районов Ленинградской области). На мой взгляд число эвакуированных могло быть значительно большим. Ведь на момент смыкания кольца блокады в Ленинграде оставалось четыреста тысяч детей! Многие ленинградцы не желали уезжать летом в далёкий тыл из патриотических соображений, а городские партийные и советские власти не проявляли в данном вопросе должной настойчивости. Да и к тому же имевшиеся в их распоряжении запасы продовольствия расходовались не вполне рационально. В этом сразу же убедился присланный в Ленинград в качестве уполномоченного ГКО по снабжению продовольствием населения города Ленинграда и личного состава войск Ленинградского фронта и Балтийского флота Дмитрий Васильевич Павлов. Лишь только с его прибытием в Ленинграде в

— Хорошо, я понял тебе, Александр Михайлович, — сказал я Василевскому, — дела под Ленинградом обстоят не очень хорошо. Особенно если учесть грозящую перспективу массового голода. И очень туманные перспективы прорыва блокады. Они очень туманные даже если немцы перейдут на данном направлении к глухой обороне.

— В этом случае они становятся ещё более туманными, — сказал мне в ответ Василевский.

— Ну мой фронт пропустим, а что у нас происходит на данный момент на Брянском у Жукова?

— Кстати, он тоже вызван к хозяину, — сказал мне Василевский, — и так же заходил к нам для того, чтобы ознакомиться с текущей обстановкой. Только пораньше тебя. У него Гудериан вышел к Туле. К самым её окраинам. Сейчас он интенсивно подтягивает силы для штурма города. К счастью, из окружения вышла пятидесятая армия. Её и бросили на защиту Тулы. Хотя от армии там осталось…В дивизиях числится по семьсот-восемьсот штыков, не более.

— А армией командует Ермаков?

— Он. Не знаю, как он сработается с комфронта. У Георгия Константиновича на него похоже зуб вырос.

— А на юге?

— Да всё тоже самое. Сдали Харьков и Сталино. Кстати, после потери Харькова хозяин стал выказывать большое нерасположение к Семёну Константиновичу. В Крыму немцы, их одиннадцатая армия, вплотную подступили к Севастополю. Керченский полуостров мы пока держим. Но не уверен, что сможем удержать достаточно долго. А если потеряем его, то обстановка под Севастополем станет совсем напряжённой. Я тебе, Иван Степанович, скажу даже больше. Если сдадим Керчь, то Севастополь долго не продержится.

Без пяти минут пятнадцать я был в приёмной Сталина. Там же уже находился Жуков.

Я подошёл и поздоровался с ним.

— Ну что как дела у тебя на Брянском? — спросил я его.

Жуков прямо скривился от этого моего вопроса.

— А то ты не знаешь, Иван Степанович! Не фронт, а дыра. На командовал Андрюша Ерёменко. На момент моего вступления в должность от фронта, по сути, один штаб и остался. Все войска в окружении! А направление, ты сам понимаешь, наиважнейшее. Прикрывает Москву с юга. Но слава Богу, сейчас хоть какой-то порядок навести удалось.

— Как оцениваешь обстановку под Тулой?

— Ничего там у Гудериана не выйдет. Костьми ляжем, а город не сдадим. Тем более что из окружения вышла пятидесятая армия. Конечно, потери она понесла сам понимаешь какие, но боеспособность сохранила. Так что обломает Гудериан, зубы об Тулу, вот увидишь. Меня другое направление беспокоит.

— Это какое же?

— На Рязань и Каширу. Как бы немцы там не ударили. Ты сам понимаешь, что войска Брянского фронта понесли очень большие потери, а главные пополнения сейчас, как ни крути, идут к тебе под Москву, и я всё прикрыть не могу. Но вот есть у меня такое нехорошее ощущение, что если немцы потерпят неудачу под Тулой, то они могут рискнуть. Оставить её в стороне, а сами ударить на северо-восток.

Да, в полководческой интуиции, в её наличии Жукову не откажешь. Что и говорить военачальником он был Божией милостью. Я всегда очень высоко ценил его именно за это. Все недостатки характера Георгия Константиновича перевешивались его дарованием полководца. Это был настоящий человек войны! И прошёл он этих войн целых четыре! Поэтому-то меня возмущала та грязная пропагандистская кампания, которая была уже развёрнута против Жукова, против его памяти как великого полководца в двадцать первом веке! А ведь в ходе неё договорились даже до такой чуши, что Жуков посылал пехоту на минные поля, чтобы разминировать их таким вот людоедским образом! А ведь многие люди, ничего не понимавшие в военном деле, читали подобную ахинею и потом верили в неё! А характер. Что же, характер у таких людей зачастую бывает не самый лёгкий. Попробуй покомандуй сотнями тысяч людей, в самые ответственные моменты войны, да ещё добейся от них беспрекословного выполнения своих приказов и правильной реализации своих замыслов! Далеко не каждому дано это. А у Жукова это получалось. Но ценой всего этого был не самый приятный (это ещё мало сказано) характер Георгия Константиновича. И не самая лучшая его манера обращения с подчинёнными, которую лично я всё же принять не мог. Для меня жуковские методы управления были глубоко чужды. Хотя и мне приходилось порой прибегать к накачкам и разносам своих нерадивых подчинённых.

Ровно в пятнадцать часов тихо, без звука открылись обшитые дубом двери и из них вышел Поскребышев.

— Проходите товарищи, — и он указал нам рукой, — товарищ Сталин ожидает вас.

В кабинете Верховного Главнокомандующего кроме него самого, за длинным столом сидели Берия, Маленков и Ворошилов.

— Здравствуйте товарищ Жуков, здравствуйте, товарищ Конев, — приветствовал на Сталин, — проходите садитесь.

Я с Георгием Константиновичем прошли в глубь кабинета и подойдя к столу, вытащив из= него стулья уселись на них.

Сталин тихим шагом прошёлся по кабинету. Я вообще успел заметить, что он любил тишину, избегал громких звуков, и порывистых движений всякого рода.

— Я вызвал вас, товарищи Конев и Жуков, для подробного и обстоятельного разговора об остановке на вверенных вам фронтах, — произнёс он, — тем более что обстановка на них мало-помалу стабилизировалась. В этом разговоре, кроме меня, будут участвовать и иные члены ГКО, — и Сталин указал рукой на Маленкова, Берия и Ворошилова. Мы обсудим также потребности ваших фронтов ну и, само собой, вероятные планы противника. В общем, разговор планируется быть обстоятельным и долгим. С кого начнём? Я полагаю, с вас, товарищ Конев. Доложите самым подробным образом об обстановке, сложившейся на Западном фронте к текущему моменту, а мы внимательно выслушаем вас.

Ну что же первым, так первым. Что такое я и предполагал, когда всю ночь и значительную часть утра готовился к этому. Не буду же я спорить с самим Верховным Главнокомандующим! Тем более по таком мелкому, в сущности, поводу, как порядок докладов.

Я встал со стула и неторопливо, негромким голосом произнёс доклад. Поскольку основные данные я помнил, как говорится наизусть, то в лежащую передо мной папку с бумагами мне пришлось заглядывать не особенно часто.

Сталину, видимо, мой доклад понравился. Ещё по его ходу он время от времени задавал мне те или иные вопросы, а когда я завершил то

Наконец Сталин закончил выслушивать меня. Он молча походил по кабинету, затем вернулся на своё место во главе стола и, хмыкнув, сказал:

— Ну хорошо. Я думаю, что докладом товарища Конева мы все довольны. Это так, товарищи?

Ответом на этот вопрос ему было молчание. Лишь Берия одобрительно закивал головой. Сталин обвёл взглядом присутствующих в кабинете членов ГКО, помолчал и произнёс.

— Теперь нам хотелось бы выслушать предположения командующего Западным фронтом о предстоящих возможных действиях противника на Московском направлении.

Глава 5

— В какое время немцы перейдут в наступление на Москву? — спросил меня Сталин

— Я уже указывал, товарищ Сталин, — не раньше середины ноября. В период, когда установятся стабильные заморозки, и, следовательно, станет возможным движение мотомехчастей по просёлочным и грунтовым дорогам, — ответил я на этот вопрос Верховного Главнокомандующего, — я уже неоднократно указывал вам в своих докладах и сообщениях.

Боковым зрением я заметил, как согласно закивал мне Жуков. Было ясно, что он придерживается аналогичной со мной точки зрения.

— Да мне приходилось читать ваши соображения подобного рода, — ответил мне Сталин, — и они нашлись мне достаточно аргументированными. Как, впрочем, и аналогичные соображения товарища Жукова. Он в общем целиком согласен с вами. А каковы основные мотивы, толкающие немцев к переходу в наступление? Середина ноября — это уже фактически зима. Положение германских войск под Москвой нельзя назвать блестящим. И вдруг наступление!

— Ну кроме политических, я уже называл их вам, есть и чисто военные, заставляющие фон Бока перейти к активным действиям.

— И какие же они?

— Ну он, наверное, исходит очевидно из следующего соображения:

«Да, дела у меня обстоят неважно. Войска понесли серьёзные потери, и очень ослаблены. Со снабжением дела обстоят очень и очень плохо. Но у противника-то всё обстоит ещё хуже! Его части не удалось, правда, окружить и разгромить, но зато они основательно потрёпаны! Многие дивизии выбиты наполовину, а то и ещё больше. В общем ещё один удар, ещё одно усилие и цель — Москва — будет достигнута!»

Сталин опять согласно кивнул в ответ эти мои слова.

— Это вполне возможно, товарищ Конев. Для немцев это наступление фактически последний шанс захватить Москву. Другого такого шанса у них не будет. А что вы думаете о направлениях главных ударов немцев? В прошлый раз вам удалось здорово угадать их.

— Я полагаю, что как и в прошлый раз, немцы будут стремится осуществить операцию на окружение.

Сталин опять кивнул мне головой в знак согласия.

Далее я сжато изложил свои соображения о возможных направлениях главных ударов противника в ходе этого второго наступления на Москву.

— А что данные разведки? Они подтверждают эти ваши соображения? — спросил меня Сталин.

— Пока нет.

— И как же быть с этим? Всё-таки интуиция интуицией, но данные разведки тоже кое-что значат!

— Ну, времени до перехода противника в наступление ещё достаточно. Вполне возможно, что данные, добытые разведкой, ещё переменятся. Кстати, товарищ Сталин, разрешите обратится к товарищу Берия.

— Разрешаю, — ответил на это Сталин.

— Товарищ Берия, — обратился я к наркому внутренних дел, — можно будет ещё раз воспользоваться вашими услугами?

— Ты, Иван Степанович, опять хочешь попросить у меня Яковенко? -спросил меня Лаврентий Павлович.

— Да, хотелось бы ещё раз воспользоваться его услугами. Прошлый раз очень много пользы от него и от Васильева мы имели.

— Можно, отчего нельзя, — ответил мне Берия и тщеславно улыбнулся. Вот мол какой я! Без меня и моих подчинённых, глядишь, ситуация на фронте была бы совсем иной!

Конечно, тщеславие не самая лучшая черта человеческого характера, но надо признать, что по крайней мере отчасти Лаврентий Павлович был прав. Услуги разведывательные группы Яковенко и Васильева всего месяц назад оказали неоценимые. Они очень здорово подкрепили моё «послезнание». Без данных, ими добытых, мне куда как труднее было убедить Ставку в истинности своих «предположений».

Ну с, товарищем Берия вы ещё будете иметь время для разговора, — произнёс Сталин.

— А я считаю, что предположения Конева содержат в себе, как минимум рациональное зерно, — внезапно вступил в разговор Жуков, — действительно вот лично мне трудно представить то, что армия Гудериана вот так просто не будет участвовать в захвате Москвы. И предположение Ивана Степановича, надо рассмотреть со всем вниманием. Хотя надо сказать если немцы и решатся на такой вариант действий, то в перспективе они могут подставить фланги своих ударных группировок под наши удары.

—

— Ну авантюру не авантюру, но сейчас Гудериан твёрдо уверен в том, что в самое ближайшее время ему удастся захватить Тулу. Тулу мы ему, конечно, не отдадим. А если это случится, а это случится непременно, то что ему остаётся делать? Только предпринять нечто подобное о чём говорил сейчас, Иван Степанович. Быстрый авантюрный рывок к Оке. С одновременным захватом Каширско — Сталиногорского промышленного района. Подобные рывки и прыжки как раз в его стиле. А совершив такой рывок, он, по сути, окажется в тылу всего Западного фронта. Таким образом может образоваться очень неприятная ситуация. Не стоит недооценивать возможность и такого развития событий!

Выслушав Жукова, Сталин надолго задумался. Взял, а потом отложил в сторону свою трубку. Затем встал со своего места и прошёлся вдоль стола. Я заметил, что он ещё больше похудел с нашей последней встречи, и китель висел на нём, как на вешалке. Лицо его стало ещё более серым и измождённым. Видимо он по-прежнему очень мало отдыхал и очень много работал. Впрочем, в таком режиме сейчас жила вся страна. Я, например, вообще старался без особой нужды не смотреться в зеркало. Чтобы сильно не испугаться.

— Хорошо, мы не будем с хода отвергать предположение командующего Западным фронтом. Помня о том, как он сумел определить направления главных ударов немцев в прошлом месяце, — сказал наконец Сталин, — нужна более тщательная проверка всего этого. Запомните, до Москвы врагу осталось всего ничего. А следовательно, права на ошибку мы с вами не имеем. Но требуется подкрепить данное предположение разведывательными данными. Тут, Лаврентий, — и Сталин кивнул своей головой, в сторону Берия, — ты должен оказать всемерную помощь Западному фронту и его командованию.

Сталин хотел уже переходить к заслушиванию доклада Жукова, как я опять взял слово.

— Товарищ Сталин, я полагаю, что нам пора думать не только об обороне, не только о том, как мы сумеем остановить немцев, а и о нашем контрнаступлении.

— Вот как? — с удивлением в голосе спросил меня Сталин, — вы, товарищ Конев, думаете, оказывается, не только об обороне, но и о контрнаступлении. Не рановато вас стали посещать подобные мысли? Хотя товарищ Мехлис рассказывал мне, что вы говорили ему нечто подобное пару недель назад. Но я воспринял это как благое пожелание, не более.

— Ну тогда это действительно было, скорее всего благое пожелание, не спорю, но сейчас уже нет.

— У вас уже имеется план наступательной операции?

— Нет, конечно, не имеется. Я же не знаю, где конкретно будет проходить линия фронта, скажем, через месяц.

— А почему именно через месяц?

— Потому что именно примерно через месяц немцы окончательно выдохнутся.

— По каким таким причинам?

— Главным образом по причинам плохого снабжения. Оно уже сейчас, мягко говоря, оставляет желать лучшего, а примерно через месяц станет совсем плохим. Ко всему прочему, через месяц настанет окончательная зима, а немецкие войска до сих пор одеты в летнее обмундирование. Вряд ли за оставшийся срок будет решён вопрос с его заменой на зимнее. То есть ко всем проблемам противника прибавится ещё и холод. Вернее, эта проблема имеется уже сейчас, а к концу ноября она станет очень острой и животрепещущей. Так что конец ноября — начало декабря самое время для перехода в контрнаступление. Тут всё сойдётся. И общее истощение войск противника, и наступление зимы, и трудности со снабжением, которые достигнут своего пика. Поэтому это и будет самое что ни на есть подходящее время для нашего перехода в контрнаступление.

— Может быть вы знаете и точное число? — с иронией в голосе спросил Сталин.

— Нет. Точное число мне, к сожалению, не известно.

— Соображения Ивана Степановича не лишены смысла, — вновь вмешался в мой разговор со Сталиным Жуков, — конечно возможно он преувеличивает трудности противника со снабжением, но в целом интересно, очень интересно.

— Спасибо тебе, Георгий Константинович, — поблагодарил я мысленно Жукова, — спасибо. Ты, по сути, сейчас один берёшь под защиту мои высказывания. Пытаешься объяснить этим привыкшим к отступлению Красной Армии людям, что то, что я говорю, не есть обычные досужие мечтания и фантазии.

Сталин лишь хмыкнул в ответ на слова Жукова. Но при этом я заметил, что выражение его лица как-то неуловимо изменилось. Стало внимательнее, что ли. Во всяком случае он не прервал ни меня ни Жукова, а наоборот произнёс:

— Продолжайте, товарищ Конев, ваши рассуждения очень и очень интересны. Хотя…И он повертел в воздухе рукой с зажатой в ней трубкой.

— Необычны и непривычны, товарищ Сталин? — сказал я.

— Да, пожалуй.

— Я понимаю это. Война идёт уже пятый месяц, а всё время Красная Армия отступает. Все мы волей-неволей привыкли к этому. Уже сама мысль о том, что мы можем наступать, а немцы, напротив, отступать и обороняться, многим кажется едва ли не кощунственной. Кажется, именно так будет вечно.

— Не кощунственной, тут вы, пожалуй, хватили лишку, но действительно все мы как-то привыкли к тому, что Красная Армия отступает.

Да привыкли. А ведь перед войной говорили и пели о «малой крови и могучем ударе». А вышло всё совсем, совсем иначе. И крови много, и могучий удар был, и не один, и причём не наш. Конечно, песня это всего лишь песня. Обычная пропаганда. Но всё же, пожалуй, никто здесь в Кремле (да, пожалуй, и в Генеральном Штабе и Наркомате обороны) не предполагал такое вот, настолько неудачное начало войны с Германией и последующее отступление таких масштабов. Да ещё с такими потерями.

— Хорошо, — продолжил Сталин, — что же вам необходимо для будущего контрнаступления? Какие меры мы должны принять уже сейчас, чтобы обеспечить его успех?

— Во-первых, на конец ноября — начало декабря Западному фронту понадобится пополнение в составе не менее чем двух армий. А во-вторых, необходимо значительно увеличить мобильность наших войск. Я, товарищ Сталин, прекрасно понимаю всю сложность переживаемого и страной и армией момента, но тем не менее выношу предложение о срочном начале формирования хотя бы нескольких танковых и мотострелковых дивизий. Без них обеспечить успех нашего будущего контрнаступления будет значительно труднее. Мы должны в ходе него не просто выталкивать немецкие войска с нашей территории, но по возможности добиться полного разгрома его некоторых частей. А это, как показывает практика войны, практически невозможно достичь без

— А кавалерия? — вмешался в разговор Ворошилов, — по-моему кавалерийские соединения обладают не плохой подвижностью. И что не менее важно, гораздо лучшей проходимостью, нежели механизированные части.

— Да, это так, Климент Ефремович. Но, к сожалению, у кавалерийских дивизий недостаточная ударная мощь. Они никак не способны заменить собой танковые соединения. Хотя их правильное использование способно принести Красной Армии ещё немало пользы. Тем более в некоторых условиях, особенно исходя из характера местности, кавалерийские соединения могут оказаться не менее полезными, чем механизированные.

Это было действительно так. Кавалерийские части и соединения со славой прошли в составе Красной Армии всю Великую Отечественную Войну.

— По каким же штатам вы предлагаете формировать эти дивизии? — спросил меня Сталин.

— Естественно не по довоенным. По июльским. Причём, учитывая то сложное время, которое переживает наша танковая промышленность, их тоже можно несколько сократить. Понимаете, товарищ Сталин, ни танковая бригада, ни тем более танковые батальоны не могут служить полноценным инструментом для проведения наступательной операции на значительную глубину.

— Хорошо, положим, — продолжил Сталин, — мы изыщем для ваших дивизий необходимое количество бронетехники. Но где вы возьмёте командирские кадры?

— В качестве ядра будущих танковых дивизий можно использовать наиболее отличившиеся танковые бригады. Например, танковую бригаду Катукова.

— Сформировать всего за месяц боеспособную танковую дивизию? — вновь подал голос Ворошилов, — по-моему, это пахнет авантюрой!

Что я мог сказать на это? Конечно, в мирное время требование всего за месяц сформировать полноценную танковую дивизию лично мне показалось бы форменным безумием. Но в том то и дело, что мирное время закончилось 22 июня. А сейчас время военное. И немцы находятся под Москвой. И один этот факт требует принятия и реализации решений чрезвычайных, которые в дни мира показались бы нелепыми и безумными.

Но похоже, моё предложение всё же заинтересовало Сталина. Он ещё пару раз прошёлся по кабинету, а затем вновь вернулся на своё место.

— Хорошо, что вам необходимо ещё? -спросил меня он.

— Много чего ещё. Маршевое пополнение, боеприпасы, особенно артиллерийские. Вот я здесь изложил все минимальные запросы Западного фронта, — и я вытащил из папки машинописные листы. Понимая трудное время, которое переживает наша военная промышленность, я ещё раз подчёркиваю то, что требования эти минимальные!

— Кажется они настолько минимальны, — раздался голос Берия, — что я не удивлюсь тому, что для того, чтобы полностью исполнить их, нам придётся почти полностью лишить поставок другие фронты.

Сталин бросил короткий взгляд на Лаврентия Павловича и произнёс:

— А вот все вопросы, которые касаются артиллерии, вы и решите после этого совещания лично с товарищем Берия. И учтите, товарищ Конев, мы, конечно, понимаем и ценим ваше горячее намерение перейти в наступление и разбить фашистов, но и вы поймите нас. Ваш фронт и ваше направление сейчас важнейшее, спора нет. Но у нас есть и другие фронты и другие направления, которые тоже важны. И их также требуется снабжать. И боеприпасами, и техникой, и вооружением. Это я говорю к тому, чтобы вы заранее умерили свой аппетит.

По окончании совещания ко мне подошёл Берия.

— Ну что, Иван Степанович, -сказал он, — пойдём решать наши с тобой вопросы.

— На площадь Дзержинского?

— Нет. На этот раз нет. У меня имеется кабинет и в Кремле. Так что пошли. Посидим, подумаем, чем я смогу тебе помочь по артиллерийской и прочим линиям. Но на многое не рассчитывай. Сам понимаешь, какое сейчас время. Но, сколько сможем, всё тебе дадим. Не сомневайся.

— Ну что же, пойдёмте.

Я вошёл в госпитальную палату, в которой находился Лукин. Михаил Фёдорович лежал на койке и читал книжку. Его соседа в палате не наблюдалось.

— Здравствуйте, товарищ командующий фронтом, — приветствовал меня Лукин и попытался встать с кровати.

— Лежи, лежи, Михаил Фёдорович, — сказал я ему, как у тебя дела?

— Ну, несколько лучше, чем ожидалось, но всё равно поваляться в госпитале придётся.

— Возвращайся скорее. Мне тебя очень не хватает.

— Сам хочу, но врачи пока не пускают. А ты у Сталина был?

— Да. Вызван для доклада к Верховному Главнокомандующему.

— Ну и как?

— Готовимся к отражению нового немецкого наступления. А ты, как я посмотрю, читаешь. Расширяешь кругозор. Кто это у тебя? Лиддел Гарт, как я посмотрю. Интересный автор!

Здесь я нисколько не лукавил. Бэзилл Лиддел Гарт был одним из самых моих любимых авторов и в моей первой жизни.

— Не хватает мне тебя, Михаил Фёдорович, — сказал я Лукину, — очень не хватает. Генералов, поверишь много, а таких как ты, ты да Рокоссовский. Что доктора то говорят?

— Да что они говорят, — ответил мне Лукин, — рука, говорят спасена. А насчёт всего прочего, помалкивают. Вернее, каждый своё говорит. А так думаю не меньше месяца мне ещё здесь бока пролёживать. Это как минимум. До середины ноября точно. А там как видно будет.

Утром седьмого ноября я находился на своём КП в Перхушково. С минуты на минуту в Москве должен был начаться военный парад. Тот самый легендарный парад сорок первого года. Много парадов видела Красная площадь, но этот был, наверное, самым известным

— Ну что, — сказал я вошедшему Соколовскому, — что, Василий Данилович, параду быть!

— Да, и погода похоже нам благоприятствует. Небо всё затянуло. Немцам даже при всём их желании долететь до Красной площади будет очень непросто.

— Не дадут им долететь. Даже если они очень сильно захотят. Я в этом уверен. Так что проведём парад на самом высшем уровне. Не сомневайся!

— Знаменательный факт. Немцы в ста километрах от Москвы, а мы проводим парад. Вряд ли кто-нибудь другой решился бы на подобное.

В этот момент из радиоприёмника раздался перезвон курантов. Парад начался.

После окончания парада я сказал Соколовскому:

— Всё-таки Ставка приняла моё предложение о формировании танковых дивизий. Пока начато формирование трёх из них. Командовать будут соответственно Катуков, Ротмистров и Рыбалко. Штаты, конечно, более сокращённые по сравнению с июльскими, но главное начать! Без танковых соединений мы будем как без рук! Пока дивизии. А там, к весне, наша промышленность наберёт обороты, и начнём корпуса формировать! Конечно, с командными кадрами пока туговато, но ничего, наберём!

— Поражаюсь я вашему энтузиазму, —

— Без этого невозможно командовать фронтом, Василий Данилович, — ответил ему я. Без этого, как вы говорите, энтузиазма и без этой веры в успех. Причём в успех скорый. Я уверен в нём! Да, пока нам многого не хватает, и много не умеем. Но это пока. И я уверен, что мы быстро всему научимся.

Глава 6

15 и 16 ноября немцы начали своё второе наступление на Москву.

К сожалению, мне не удалось полностью убедить Ставку во всех своих предположениях. Поэтому удар второй танковой армии Гудериана на Сталиногорско — Каширском направлении оказался в значительной мере неожиданным. К тому времени Брянский фронт был уже ликвидирован, его войска были слиты с войсками Западного фронта, а Георгий Константинович Жуков заменил маршала Семёна Константиновича Тимошенко на должности командующего Юго-Западным фронтом.

Вторая танковая армия немцев 18 ноября атаковала четыреста тринадцатую на Болховском, а двести девяносто девятую дивизии на Дедиловском направлениях. Атаковала после часовой артиллерийской подготовки.

Командующий пятидесятой армией генерал Ермаков стал предпринимать экстренные меры, чтобы предотвратить прорыв противника.

В этот момент в Узловой выгружалась спешно переброшенная с Дальнего Востока двести тридцать девятая стрелковая дивизия. Именно ей выпала главная тяжесть боёв на Венёвско-Сталиногорском направлении.

В этот момент меня очень занимала сложившаяся на Волоколамском направлении серьёзная обстановка, поэтому звонок генерала Ермакова (хотя я и ждал его) очень и очень встревожил меня.

— Вот что, Аркадий Николаевич, твоей задачей является не допустить немцев к Узловой и Венёву. Ну и соответственно дальше. Помощь тебе окажем. Какие силы ввёл противник в бой?

— По первым прикидкам, не менее двух танковых, двух пехотных и одной моторизованной дивизий, — ответил мне Ермаков.

В прежней реальности дивизии Гудериана были остановлены лишь под Каширой, усилиями переброшенного туда кавалерийского корпуса генерал-майора Белова. Самому Ермакову этот прорыв немцев стоил должности командарма и отдачи под суд. Как всё будет здесь? Сказать это было трудно. Всё теперь зависело от усилий бойцов и командиров, вступивших в бой с немцами.

Соколовский докладывал мне на следующий день-

— На левом крыле пятидесятой армии противник продолжает свои атаки. Генерал Ермаков перебросил на это направление свои резервы. Стрелковый батальон 290-й стрелковой дивизии, части 11-й танковой бригады и 34-й полк НКВД. Для нанесения контрудара так же привлекаются части сто восьмой танковой дивизии.

— Негусто, — ответил ему я.

В ответ на это Соколовский лишь пожал плечами. Пятидесятая армия вышла из Брянского котла в очень потрёпанном состоянии. А основные и, надо сказать, весьма немногочисленные её резервы были сосредоточены на её правом фланге и в центре.

— Двести тридцать девятая выгружается?

— Выгружается.

— Немедленно передать её в полное подчиненнее командарма-пятьдесят!

— Есть!

Ну что же, в своё время Ставка не очень восприняла мои аргументы на предмет возможного удара армии Гудериана от Тулы на северо-восток. Мне было приказано обращать главное внимание на район Тула — Серпухов. Все мои аргументы о возможности нанесения второй танковой армией удара в общем направлении на Каширу не были восприняты всерьёз. Естественно, что козырять своим послезнанием я никак не мог. Да и к тому же я уже ни в чём не был уверен. Фон Боку не удалось в октябре окружить и уничтожить войска моего фронта. Кто знает какие контуры примет его новая наступательная операция на Московском направлении? И будет ли в ней этот удар? Я, естественно, не мог знать этого. Но он всё же состоялся. И теперь у меня появился хороший шанс нанести Гудериану куда более значительный ущерб, нежели он претерпел в той реальности, из которой сюда прибыл я. Только для этого требовалось время. Время и силы.

— Сколько личного состава в сто восьмой танковой дивизии? — спросил я своего начальника штаба.

Соколовский посмотрел в свой блокнот и сказал:

— На сегодняшний день две тысячи сто сорок восемь человек.

— А техники?

— 10 танков КВ, 2 БТ-7,18 Т-60,2 БА-10, 2 Б-20, две 76 миллиметровых и две 45 миллиметровых пушки, две 122 миллиметровых гаубицы, пять тридцати семи миллиметровых зенитных пушки и два миномёта.

Нд-а и это называется танковая дивизия! Жалкие обломки это, а не танковая дивизия! Но что же приходится воевать с тем, что имеется. Полнокровных танковых корпусов и армий мне сейчас никто не предоставит.

— Вот что, Василий Данилович надо немедленно организовать директиву Ставки для передачи в состав пятидесятой армии сорок первой кавалерийской дивизии и трёх миномётных дивизионов из состава девятого гвардейского миномётного полка.

— Ясно. Выполним.

— Пусть генерал Ермаков действует как можно более активно. Не отсиживается в обороне. При первой возможности надо контратаковать противника!

Днём я позвонил командующему пятидесятой армии и повторил ему эти же слова.

— Всё понятно, товарищ командующий, — отвечал мне Ермаков, — но противник постоянно упреждает нас. К тому же наши части очень малочисленны, а имеющиеся в распоряжение командования армии резервы, прямо скажем, не богаты.

— Я прекрасно понимаю сложившеюся обстановку, Аркадий Николаевич. И в каком состоянии части вверенной тебе армии, тоже понимаю. Тебе передается сорок первая кавалерийская дивизия и три дивизиона гвардейских миномётов. И, кроме того, свежая и полнокровная двести тридцать девятая стрелковая дивизия, которая заканчивает выгрузку в Узловой. И немцы сейчас уже не те. Сейчас вторая половина ноября, а не начало октября. В общем, направление на Сталиногорск и Венёв держи изо всех сил. Понял меня?

— Понял, товарищ командующий.

— Тогда выполняй.

— Есть.

Вечером я спросил у Соколовского.

— А как там проходит формирование танковых дивизий?

— Насколько мне известно, лучше всего обстоят дела у Катукова. Дивизия уже сформирована в большей мере. У Ротмистрова и Рыбалко дела обстоят значительно хуже.

— Д-а-а, Василий Данилович, времечко. Меньше чем за три недели сформировать буквально с чистого листа боеспособную танковую дивизию! Да ещё при таких обстоятельствах!

— Ну, ты сам говоришь про обстоятельства. Они и диктуют темпы.

Тут мне в голову пришла мысль, что возможно я сам не желая того оказал существенное влияние на будущую структуру советских бронетанковых войск в годы Великой Отечественной Войны, поспособствовав возвращению в них утраченного в сражениях лета и осени 1941 года дивизионного звена. Помог тем самым преодолеть так называемую «бригадную ересь» (по выражению одного популярного в двадцать первом веке военного историка).

ШАПОШНИКОВ: здравствуйте, товарищ Конев.

КОНЕВ: здравия желаю, товарищ

ШАПОШНИКОВ: доложите сложившуюся на Венёвско-Сталиногорском направлении обстановку.

КОНЕВ: на вечер двадцатого ноября на данном направлении сложилась следующая обстановка.

413-я стрелковая дивизия в течение всего дня двадцатого ноября вела бой с превосходящими силами противника за БОЛОХОВО, к исходу дня, находясь под угрозой окружения, дивизия была вынуждена оставить БОЛОХОВО и начать отход на северный берег р. ШАТЬ и на рубеж МАРЬИНО — ПЕТРОВО, на котором должна закрепиться к утру 21 ноября. Согласно донесению генерала Терешкова, вверенная ему дивизия за три дня боёв понесла очень тяжёлые потери и в значительной мере утратила боеспособность. В составе дивизии практически полностью отсутствуют средства ПВО и ПТО.

К вечеру 20 ноября подвижные части противника достигли района в 6 километров северо-западнее СТАЛИНОГОРСКА и попытались с хода через КУКУЙ прорваться к ВЕНЁВУ. Эта попытка отражена частями 50-й армии.

Противник вышел на фланги 239-й стрелковой дивизии.

ШАПОШНИКОВ: Какие мероприятия собирается предпринять командование фронта и пятидесятой армии для нормализации обстановки на данном направлении?

КОНЕВ: Командование пятидесятой армии планирует создать оборонительный рубеж на левом фланге армии, проходящим по северному берегу реки ШАТЬ и далее КЛЮЧЕВКА, СТАЛИНОГОРСК, ДОНСКОЙ, ДУБОВО, КАРАЧЕВО (12 километров восточнее ДОНСКОГО). Для этого 413 -я дивизия с 32-й танковой бригадой должна удерживать северный берег реки ШАТЬ на участке МАРЬИНО — ПЕТРОВО. Особенно прочно надлежит удерживать переправы у населённых пунктов ПОБЕДА, КУРАКИНО, СЛОБОДКА, ПЕТРОВО. Все переправы южнее р. ШАТЬ приказано уничтожить.

108 -я танковая дивизия должна занимать рубеж по северному берегу р. ШАТЬ на участке ПЕТРОПАЛОВКА — УРУСОВА, со сосредоточением танков в КУКУЕ И ГОРОДИЩЕ. В распоряжение командования дивизии переходят части 299-й сд и 11-й тбр, а также все войсковые части сосредоточенные в районе СТАЛИНОГОРСК-2, за исключением батальона 180-го полка НКВД, который после уничтожения им переправ восточнее и южнее СТАЛИНОГОРСК-2, должен войти в подчинение командование 239-й сд. Которая в свою очередь к 12.00 21 ноября должна завершить отход на рубеж КЛЮЧЕВКА — СТАЛИНОГОРСК-1, МОИСЕЕВСКИЙ, БОБРИК, ДОНСКОЙ, НИКОЛЬСКОЕ, КАРАЧЕВО.

41-я кавдивизия выводится из района КАМЕНКА-КАРАЧЕВО на прикрытие шоссе ЕПИФАНЬ-ВЕНЁВ. Следует заметить, что данные соединения, за исключением 239-й сд, сильно ослаблены и испытывают большой некомплект как в людях, так в технике и вооружении. Особенно ослаблена 413-я сд. Противник же, по данным на сегодняшний вечер, ведёт наступление силами двух пехотных и двух танковых дивизий. Находящиеся на левом крыле 50-й армии соединения, как правило, не имеют сплошной обороны. Необходимо срочное укрепление обороны армии на данном направлении.

ШАПОШНИКОВ: Какие мероприятия для этого планирует предпринять командование фронта?

КОНЕВ: С согласия Ставки я имею намерение передать в состав пятидесятой армии части формирующейся в КАШИРЕ 173-й сд. Со сосредоточением её частей по мере готовности в ВЕНЁВЕ. Немедленно туда отправляется 1315-й полк данной дивизии, сапёрный батальон и артиллерийская батарея. Также для обороны ВЕНЁВА перебрасывается 702-й полк ПТО с подчинением ему 168-го и 4-го отдельных зенитных артиллерийских дивизионов. Мною лично потребовано от генерала Ермакова не допустить проникновения противника в район ВЕНЁВА.

ШАПОШНИКОВ: Ставка предлагает командованию Западного фронта создать Венёвский боевой участок. Необходимо любой ценой предотвратить прорыв немцев к КАШИРЕ и переправам через ОКУ,

КОНЕВ: ясно, товарищ Шапошников.

ШАПОШНИКОВ: внезапное обострение ситуации на левом крыле 50-й армии очень беспокоит Ставку. Вам необходимо принять срочные меры для локализации прорыва противника на ВЕНЁВ и недопущение его выхода к КАШИРЕ. Вам ясна задача?

КОНЕВ: ясна, товарищ маршал.

ШАПОШНИКОВ: учтите, в случае захвата КАШИРЫ и переправы через ОКУ положение Западного фронта может сильно осложниться. Необходимо самым срочным образом не допустить подобное развитие событий.

КОНЕВ: мне это понятно.

ШАПОШНИКОВ: тогда у меня всё.

КОНЕВ: у меня тоже всё.

ШАПОШНИКОВ: до свидания, товарищ Конев.

КОНЕВ: до свидания, товарищ Шапошников.

Покидая переговорный пункт, я испытывал смешанные чувства.

Во-первых, конечно, досаду на Ставку и Генеральный штаб, которые не стали всерьёз рассматривать мои предположения о возможности нанесения удара Гудерианом в обход Тулы на Венёвско-Каширском направлении.

Во-вторых, досаду на себя, что не сумел убедить вышестоящее руководство в возможности нанесения такого удара. Не проявил должной уверенности и не подобрал нужных слов.

Но кроме того, зная, как будут развиваться события в дальнейшем, я как-никак получил в руки уникальный шанс потрепать Гудериана под Каширой куда как сильнее чем это было в моей реальности. Посмотрим, посмотрим, «быстроходный Гейнц», кто окажется хитрее и сильнее! К Кашире-то выйдешь — это понятно. А вот как уйдешь и уйдешь ли — это ещё надо посмотреть!

— Ну что, очередной кризис? — спросил меня присутствовавший при переговорах Соколовский.

— Очередной, но не последний, Василий Данилович. К тому же этот кризис при желании может перейти в наш очень значительный успех. Так что ещё бабушка надвое гадала, кому сейчас надо больше опасаться. Гудериану или нам.

На следующий день, двадцать первого ноября, положение на Венёвском направлении продолжало ухудшатся. Венёвский боевой участок был создан, командовать им был назначен командир 413-й стрелковой дивизии генерал-майор Терешков. Прибыло к нему и подкрепление — сто двадцать пятый отдельный танковый батальон, да только это мало изменило обстановку. Противник, владея инициативой, всё время упреждал наши намерения и, действуя очень активно, опережал наши действия, занимая рубежи, намеченные для развёртывания ударных группировок пятидесятой армии. Вести активную оборону, наносить контрудары и осуществлять контратаки, мешая тем самым врагу продвигаться вперёд, никак не получалось.

— Терешков доносит, что в составе вверенной ему дивизии в строю осталось всего-навсего пятьсот семьдесят два человека. Не дивизия, а батальон! А фронт обороны как у дивизии! А вооружении я даже не говорю. На всю дивизию имеется всего двадцать восемь лошадей! Всего двадцать восемь! Полагаю, что и остальные части, входящие в состав Венёвского боевого участка, по своей численности и вооружению не особенно отличаются от дивизии Терешкова. За некоторым исключением, конечно, —говорил я стоявшему рядом со мной Маландину.

В этот момент раздался телефонный звонок. Я взял трубку и услышал в ней голос генерала Ермакова.

— Товарищ командующий, — сказал он мне, — мне недавно позвонил командир двести тридцать девятой дивизии. Около сорока танков противника ворвались в Узловую. Дивизия вынуждена отступить на рубеж Сталиногорск-1 — Смородино!

— Аркадий Николаевич! Необходимо во что бы то ни стало вернуть Узловую! С потерей Узловой единственной линией снабжения для Тулы остаётся Симферопольское шоссе и железная дорога Москва — Тула!

— Мартиросян не уверен, что для этого у него хватит сил. Он, конечно, контратакует немцев, но скорее всего успеха не добьётся.

— Аркадий Николаевич, твой КП находится

— Да именно там.

— Переезжай в Тулу! И руководи боевыми действиями оттуда. Понял?

— Понял.

— Раз понял, то исполняй.

Положив трубку, я сказал Маландину.

— Захвачена Узловая. Полковник Мартиросян будет контратаковать, но в успехе не уверен.

— То есть железная дорога Москва-Ростов перерезана, — ответил мне Герман Капитонович всматриваясь в карту.

— Это так. И теперь к тому же само снабжение Тулы под вопросом.

— Да, ситуация обостряется. Час от часа. Похоже, Гудериан стремится пробиться к Кашире и Оке.

— И тем самым он может оказаться в нашем тылу. Ты предполагал такое развитие событий три недели назад! А мы тогда ещё всерьёз не воспринимали твои слова! А они оказались правильными. Но каков авантюрист этот Гудериан! Не захватив Тулу, ударить на северо-восток! Мы и подумать не могли об этом! Пожалуй, ты единственный, Иван Степанович, кто постиг авантюрный характер этого самого немецкого генерала. Как тебе это удаётся! Я бы на месте Гудериана ни за что не решился на такой шаг!

— Оставь, Герман Капитонович, всякую лесть, — ответил я Маландину и склонился над картой, не до неё сейчас. Гудериан, конечно, затеял авантюру. Он рассчитывает на то, что у нас нет сил. Сплошной обороны у нас нет, и он таранным ударом хочет пройти до самой Оки. Далее захват переправ, и он тем самым заходит нам в тыл. Вот такой его замысел. Тула для него оказалась крепким орешком. Он её оставил на потом. Сейчас он рвётся к Кашире. В районе Каширы необходимо сосредоточить сильные резервы! Иного выхода я не вижу.

За окном стояла густая ночная тьма. Гудериан говорил фон Боку по телефону:

— Господин генерал-фельдмаршал! Сегодня после четырёхдневного ожесточённого сражения на рубежах рек Шиворонь и Упа, под населёнными пунктами Дедилово и Присады мне удалось прорвать хорошо оборудованную оборону русских. Мне удалось форсировать реку Шат и, овладев Узловой, получить свободу действия для двадцать четвёртого моторизованного корпуса. Разгромлены части трёх русских пехотных дивизий и одной танковой бригады. Железная дорога Москва — Ростов перерезана. Противник понёс чрезвычайно высокие потери. Всё это при морозе в –10 градусов! Захвачено 3498 пленных, 12 орудий, 24 танка, 13 противотанковых пушек, 10 зениток. Все это достигнуто в очень сложных условиях. Завтра я овладею Сталиногорском! Я могу твёрдо гарантировать. Противник разбит! Каширско-Сталиногорский промышленный район в самые ближайшие дни перейдёт в наши руки! Можете твёрдо передать это фюреру.

Глава 7

Дневник начальника Генерального штаба ОКХ генерал-полковника Гальдера.

Запись от 22 ноября 1941 года. 154-й день войны.

…Напряжённость на фронте 2-й танковой армии, по-видимому, ослабевает. Сам Гудериан теперь считает возможным дальнейшее наступление. Русская оперативная сводка говорит об угрожающем положении в районе Тулы.

Фельдмаршал фон Бок лично руководит ходом сражения под Москвой со своего передового командного пункта. Его необычайная энергия гонит войска вперёд…Войска совершенно измотаны и не способны к наступлению (например, в моей бывшей 7-й пехотной дивизии одним полком командует обер-лейтенант, батальонами командуют лейтенанты)…Фон Бок сравнивает сложившуюся обстановку с обстановкой сражения на Марне, указывая, что сложилось такое положение, когда последний брошенный в бой батальон может решить исход сражения.

Дневник генерал-фельдмаршала Бока.

Запись от 22 ноября 1941 года.

…Танковая армия ещё вчера сумела обеспечить себе прорыв на северо-восток и сегодня овладела Сталиногорском.

— Таким образом Сталиногорск захвачен противником, — докладывал мне генерал Маландин, — несмотря на все усилия командования пятидесятой армии противник продолжает своё продвижение на её левом крыле. По сути, возникла угроза рассечения армии на две части.

— Двести тридцать девятая дивизия фактически в окружении? спросил я.

— Да — это именно так. На настоящий момент двести тридцать девятая стрелковая дивизия находится в окружении.

— Так вот что, Герман Капитонович, в свете происходящих событий необходимо срочно перебросить в район Каширы дополнительные силы. Занять переправы через Оку. Нельзя допустить их захвата немцами! Если мы допустим это, то может произойти настоящая катастрофа!

Генерал Маландин ничего не ответил мне. А что тут ответишь? Захват войсками Гудериана переправ через Оку мог действительно привести к самой настоящей катастрофе. Или, как минимум, к очень большим и поэтому крайне нежелательным сложностям в самом ближайшем будущем.

— Где будем изыскивать силы для переброски под Каширу? — спросил он меня.

— Ну, силы у нас имеются. Важно использовать их с наибольшей пользой. Кстати, я не уверен, что у противника имеются сколько-нибудь значительные резервы. Этот удар на Каширском направлении может для Гудериана очень плохо закончиться. Хотя он мог и вовсе бы не состояться, если в своё время Ставка и Генеральный штаб прислушалась к моим предположениям. Но впрочем, что говорить о минувшем! Надо думать о настоящем.

Я внимательно всмотрелся в карту. В моей реальности положение под Каширой спасла переброска на это направление кавалерийского корпуса Белова. А почему бы и сейчас мне не воспользоваться этим соединением? Тем более как показали события, генерал Белов оказался весьма толковым военачальником. Надо только дополнительно усилить его корпус.

— Вот смотри, Герман Капитонович, в районе Серпухова у нас находится второй кавалерийский корпус. По-моему, его можно перебросить в район Каширы. А когда он прибудет туда, использовать его соответственно сложившейся обстановке. Естественно, его части нуждаются в дополнительном усилении.

— То есть ты, Иван Степанович, совсем не исключаешь прорыва немцев к Кашире, раз планируешь такие меры?

— Естественно, не исключаю. Да ты сам посмотри, Герман Капитонович, части пятидесятой армии находятся в очень потрёпанном состоянии, тем более что её главные силы сосредоточены на правом крыле и в центре. Значительных резервов в распоряжении генерала Ермакова нет. В этой ситуации прорыв противника к Кашире более чем вероятен.

— Ставка не очень будет довольна таким твоим выводом. Особенно если учесть осложнения на Волоколамском направлении. И возникшую в перспективе угрозу прорыва немцев к Клину.

— Не красны девицы, потерпят. Сейчас главное остановить противника. Всё остальное потом. Сочтёмся и разочтёмся после войны. Кто был прав, а кто виноват. А я тебе скажу так, Герман Капитонович, я чувствую, что дела обстоят следующим образом. Немцы сейчас наступают из последних сил. Если мы сейчас выдержим их натиск, то всё! Не видать фон Боку Москвы, как своих ушей. А резервы для контрнаступления у нас имеются. Первая ударная и десятая армии уже заканчивают своё формирование. К началу декабря они уже могут быть введены в дело. Думаю, что их появление будет для немцев очень

Я подошёл к телефону ВЧ-связи и позвонил начальнику Генерального штаба.

— Шапошников у телефона, — услышал я голос маршала.

— Это Конев. Здравия желаю, Борис Михайлович.

— Здравствуйте, голубчик.

— Борис Михайлович, я тут посовещался с товарищами в штабе и вот к какому выводу мы пришли. В связи со складывающейся обстановкой совсем нельзя исключать выхода подвижных частей противника в район Каширы. Поэтому мы решили предложить превентивные меры для парирования угрозы захвата города немцами.

— Вы уверены в этих своих выводах, товарищ Конев, — голос Шапошникова сразу стал сухим и официальным.

Вот вечный перестраховщик! Главным стремлением маршала Шапошникова было, по-моему, одно — как угодить Сталину! При этом, будучи безусловно грамотным и толковым офицером, он не мог не видеть того, как складывается обстановка на Каширском направлении, и не понимать правоту моих предположений.

— Да, товарищ маршал (я тоже поддал официальности в свой голос), уверен. Вы прекрасно знаете, какие проблемы имеет пятидесятая армия с резервами и с личным составом. Одной двести тридцать девятой дивизии не хватит. Я уверен, что над Каширой и переправами через Оку нависла реальная угроза скорого захвата. Нужно срочно перебросить на это направление резервы.

— И какие же соединения вы планируете использовать для этой цели?

— В первую очередь второй кавалерийский корпус генерал-майора Белова. Он в настоящий момент дислоцируется в районе Серпухова. Естественно, он нуждается в дополнительном усилении. Я планирую нанесение по немцам мощного контрудара из района Каширы. Этот контрудар по моему замыслу и замыслу штаба фронта должен окончательно остановить продвижение противника на данном направлении.

— Хорошо, я понял вас, голубчик.

— Это решение необходимо принять как можно раньше, товарищ маршал. Необходимо же время для переброски корпуса Белова на новое направление!

— Я понимаю вас. Считайте меня своим союзником в данном вопросе.

Закончив свой разговор с Начальником Генерального штаба, я немедленно позвонил в штаб второго кавалерийского корпуса. На том конце провода трубку взял начальник штаба корпуса полковник Грецов.

— Где в настоящий момент находится генерал-майор Белов? — спросил я его.

— В настоящий момент командующий корпусом находится в войсках. В расположении девятой кавалерийской дивизии.

— Так, передаю вам приказ командующего фронтом. Немедленно вывести корпус из боя и начать готовить его самым срочным образом к маршу на Каширу. Вам ясен приказ, товарищ полковник?

— Ясен, товарищ командующий фронтом.

— Тогда выполняйте.

— Есть.

Закончив разговор, я опять склонился над картой. Необходимо было срочное усиление перебрасываемого под Каширу корпуса Белова. Для задуманного мною контрудара его сил явно недостаточно.

От этих раздумий меня прервал звонок телефона ВЧ-связи. Когда поднимал трубку то на сто процентов был уверен, что мне позвонил Сталин.

Так и оказалось. Я услышал глуховатый голос с лёгким грузинским акцентом.

— Здравствуйте, Конев.

— Здравия желаю, товарищ Сталин.

— Шапошников только что сказал мне, что вы планируете переброску второго кавалерийского корпуса Белова под Каширу. Это правда?

— Правда, товарищ Сталин.

— То есть вы всё-таки не исключаете прорыва немцев в этом направлении?

— Не исключаю, товарищ Сталин. Складывающаяся обстановка, к сожалению, заставляет меня думать, что выход противника к Кашире весьма и весьма вероятен.

В телефонной трубке наступила тишина. Очевидно, Сталин размышлял над моими словами.

— Мне ясен ход вашей мысли, — наконец отозвался он, — действительно, положение складывается тяжёлое. Пятидесятая армия слишком сильно ослаблена и части, входящие в состав Венёвского боевого участка, довольно малочисленны, и есть риск того, что они не смогут остановить фашистов. Тогда Гудериан действительно может выйти к Кашире захватить её и форсировать Оку.

Да форсировав Оку, вторая танковая армия может прямиком пойти в обход Москвы. Противостоящих ей войск будет совсем немного. Все войска сосредоточены на западном направлении.

— Необходимо срочно усилить второй кавалерийский корпус, — вновь донёсся до меня голос Сталина, — мы сейчас подумаем об этом в Ставке. Вы, как передал мне товарищ Шапошников, планируете нанесение мощного контрудара. Имеющихся у Белова сил может не хватит для этого.

Да я планировал сильный контрудар. Фактически речь шла о создании целой сводной группы, которая должна была жестоко потрепать немцев на Каширском направлении. Немцы не должны были отделаться так легко, как они отделались тогда, в ином 1941 году. По возможности они должны быть разбиты. Силы для этого имелись!

Не успел я закончить разговор со Сталиным, как м не позвонил генерал-майор Белов.

— Михаил Дмитриевич Грецов сообщил мне, что мой корпус спешно перебрасывается под Каширу, — произнёс он озабоченным голосом, — это правда, товарищ командующий фронтом?

— Чистая правда, Павел Алексеевич, — ответил я ему, — причём перебрасывается в очень быстром темпе. Управлению корпуса уже надо выехать на новое место.

— Ясно, — ответил мне Белов, — а мы хотели организовать ковку и перековку лошадей. У нас, знаете ли, масса некованых лошадей из маршевого пополнения!

— Ну придётся пока всё это отложить. На Венёвском направлении сложилось очень тяжёлое положение. Немец может выйти к Кашире, захватить переправы через Оку. Сам понимаешь, что это может означать. Так что по-быстрому выводи свой корпус из боёв и шагом марш на новое место дислокации! Время не ждёт!

— Расстояние приличное!

— Тем более!

Не успел я положить трубку, как раздался новый звонок. На этот раз мне позвонил генерал Захаркин, командующий сорок девятой армией, именно той в составе которой и числился второй кавалерийский корпус.

— Товарищ командующий фронтом, но вы меня буквально без ножа режете! Корпус Белова мне заменить некем и нечем. Пока во всяком случае. Я даже не знаю, как и чем прикрыть их участок!

— Не прибедняйся, Иван Григорьевич, сил у тебя достаточно. И положение у тебя не такое тяжёлое. Так что заменишь корпус Белова. Найдёшь кем заменить!

Естественно, ни один командарм не любит, когда у него забирают целый корпус! И Захаркин не был тут исключением. Да ещё, прямо скажем, далеко не самый худший корпус.

— Пойми ты, Иван Григорьевич, это ведь не пустая блажь! Мол захотелось комфронта, ни за что, ни про что взять и передислоцировать второй кавалерийский корпус совсем в другое место! Значит для этого есть основания. Туда, куда перебрасывают Павла Алексеевича жарко, очень жарко. Не думаю, что ты захотел бы оказаться на его месте! Захаркин ещё побурчал немного, и я прекратил свой разговор с ним. В самом деле положение сорок девятой армии было куда как лучше, чем положение левого крыла пятидесятой.

Ермаков запланировал нанесение контрудара с целью отбития Узловой, — докладывал мне Соколовский, — для этого он решил подчинить сорок первую кавалерийскую дивизию комдиву двести тридцать девять полковнику Мартиросяну и завтра в двенадцать часов дня этими силами перейти в наступление на Дедилово и Узловую.

— Ясно. Что ещё?

— Контрудар в районе Теребуш.

— Какими силами

— Сто восьмая танковая и тридцать первая кавалерийская.

— Понятно. Считай ничто. Это не дивизии, а по сути, призраки.

— Ну других в его распоряжении не имеется. И вот ещё что, Иван Степанович, Ермаковым очень недовольны наверху. Фактически стоит вопрос о его замене. На кого будем менять Ермакова?

На кого менять Ермакова! Можно подумать, что у меня генералов некуда девать. Вот на Болдина я его менять решительно не хочу. Хотя он и боевой генерал, не спорю, отважный, но как военачальник отнюдь не блещет. За два с половиной месяца я успел в этом убедится. Будь моя воля я ни за чтобы не стал менять Ермакова. Вполне себе нормальный генерал. Звёзд с неба, конечно, не хватает, но в тоже время вполне себе грамотный. Но менять всё же видимо придётся. Раз недовольство им идёт с самого верха. Понятно с какого это верха. Свой недовольный взгляд на Аркадия Николаевича Ермакова обратил Иосиф Виссарионович Сталин. А недовольство Сталина игнорировать не приходится. И главное придётся менять командарма в такой горячий момент! Но в данном случае со Сталиным не поспоришь!

— Надо подумать, Василий Данилович, крепко подумать над этим вопросом. И момент острый и направление важное. Абы кого на пятидесятую армию не поставишь. Согласен со мной?

— Может быть кого-нибудь из твоих замов поставим? Вот хотя бы Болдина. Он, по-моему, давно не против, в войска просится. Так-то в принципе он вполне себе боевой генерал. Опять-таки, лично известен товарищу Сталину. Отмечен в приказе №270. За героический выход из окружения. По-моему, толк из него будет. А то, что он киснет в твоих замах?

— Болдина, говоришь? А что он, правда в войска просился? Я что-то не припомню такого факта.

— Да один раз точно. Я ещё свидетелем был. Ты обещал ему вернутся к этому вопросу чуть позже, но, как видно, запамятовал.

— Может быть. Может быть.

Похоже всё — таки сама судьба генерала Болдина вела его к должности командующего пятидесятой армией. Как я ни пытался избежать этого, но похоже, другого выбора у меня не оставалось и не было. Вот чёрт! Во всей этой истории с прорывом Гудериана на левом крыле пятидесятой армии вины нынешнего её командующего было не особенно больше, чем у всех иных. Конечно, можно предъявить в обвинение генералу Ермакову, что он не доглядел, не досмотрел и всё такое прочее. А кто доглядел и досмотрел? Ваш покорный слуга тоже не особенно блистал на этом поприще. Хотя и заранее знал о том, что немцы могут начать наступление на данном направлении. Но тем не менее… Получается и проглядел, и не досмотрел вместе со всеми остальными.

Вообще меня безумно раздражала эта манера вышестоящего начальства перекладывать ответственность за собственные промахи на подчинённых. Именно это делал сейчас Сталин. По его мысли срочно требовалось наказать кого-то за случившуюся неудачу. Но не наказывать же себя любимого! Комфронта тоже не годится в роли мальчика для битья, тем более что он лично предупреждал о таком развитии событий. Не сумел убедить, это да. Можно, конечно, наказать и за это (кстати наказание подобного рода было вполне в духе Сталина), но сейчас не время. Припомним потом. Так что в роли крайнего оказался командарм генерал Ермаков. Интересно отдадут его под суд? Я лично для этого пальцем не пошевелю. По-моему, Аркадий Николаевич не заслужил ни снятия с должности, ни отдачи под суд. В конце концов именно он командовал пятидесятой армией в самый тяжёлый период обороны Тулы и по факту именно он сумел отстоять город. Если Сталин решит, что его надо судить, то пусть судит. В конце концов, его не расстреляют и не посадят — это точно. Но я к этой судебной комедии пальца не приложу. Достаточно уже того, что мне, судя по всему, всё-таки придется назначить на его место генерала Болдина, чего делать мне очень и очень не хотелось.

Я уже собирался раскрыть рот, чтобы согласиться с Соколовским, как вдруг раздался стук в дверь.

Глава 8

Дневник начальника Генерального штаба ОКХ генерал — полковника Гальдера.

Запись от 23 ноября 1941 года.155 -й день войны.

На фронте группы армий «Центр» отмечено продвижение наших войск на правом фланге 2-й армии. 2-я танковая армия наступает. Наши войска достигли новых успехов на северном фланге группы армий…

Разговор с фон Боком: Он доложил об обстановке на его фронте. В каком направлении должен наступать Гудериан? Сам Гудериан полагает, что он сможет ещё несколько продвинутся вперёд. Ответ: Гудериан должен наступать на Коломну, выдвинув охранение на правом фланге в направлении Рязани, а на левом к Кашире. Северный фланг 2-й танковой армии должен наступать через Оку на Каширу.

Дневник генерал — фельдмаршала Бока.

Запись от 23 ноября 1941 года.

2-я танковая армия сумела углубить прорыв на Венёв и расширить его в восточном направлении. Противник осуществляет отвод сил, ранее сосредоточенных против её левого фланга…

И Браухич, и Гальдер, тем не менее высказываются за продолжение наступления танковой армии, даже осознавая возможность её отвода в дальнейшем

Во второй половине дня приезд Гудериана, командующий 2-й танковой армией докладывает о том, что сможет достичь оперативной цели, хотя боеспособность его танковых и пехотных дивизий пугающе низка. Если даже армия к Оке между Рязанью и Коломной, ей суждено там остановиться, но вследствие этого удара противник вынужден отступить перед фронтом 4-й армии (Клюге)… И Браухич, и Гальдер, тем не менее высказываются за продолжение наступления танковой армии, даже осознавая возможность её отвода в дальнейшем…

2-я танковая армия (Гудериан) получила приказ продолжить наступление; необходимо овладеть Каширой.

— Да, — громким голосом произнёс я.

Дверь со скрипом отворилась и в комнату собственной персоной вошёл Михаил Фёдорович Лукин.

На нём была новая шинель, а его правая рука находилась на повязке.

— Михаил Фёдорович! — воскликнул я, — рад тебя видеть! Подожди, подожди ты, что из госпиталя сбежал?

— Здравствуй, Иван Степанович, здравствуй, Василий Данилович, как же сбежишь от них! Это же

Я быстро переглянулся с Соколовским. Лукина мне похоже послала сама судьба. Лучшей кандидатуры на должность командующего пятидесятой армии, пожалуй и не сыскать. Особенно в такой напряжённый момент.

— Садись, Михаил Фёдорович, садись, — сказал я и выдвинул из-за стола стул, — ну как у тебя дела? Болит?

— Рука? А что рука? Главное голова цела!

— Но у тебя как никак врачи гангрены опасались! Об ампутации речь шла!

— Да мало ли, что они там опасались! Цела рука. Цела. И гипс уже сняли. Только повязка осталась. Немного побаливает только, а так всё в порядке. У вас то, что происходит?

— У нас много что интересного происходит. Вот смотри сам. И я вкратце ввёл Лукина в курс обстановки на Западном фронте, уделив особенное внимание ситуации сложившейся на левом крыле пятидесятой армии.

— Да-а, — произнёс Михаил Фёдорович, выслушав меня, — давит, как я вижу фриц, из последних сил, но давит.

— Давит. Не спорю. Особенно здесь. Под Волоколамском и Венёвом. Изо всех сил давит. Всё мечтает к Москве прорваться. Изо всех своих последних сил.

— А силы у него точно последние?

— Последние, последние, не сомневайся. Об этом допросы пленных свидетельствуют. Пополнения они давным-давно не видели. В ротах по двадцать человек осталось. Со снабжением у них дела обстоят просто швах. Разница с сентябрем- началом октября просто огромная! С начала они на грязь жаловались, а сейчас всё больше на холод. Ну и на плохое обмундирование. Сейчас всё больше снабжение клянут. Вот хорошо помню протокол допроса одного пленного читаю я их иногда. Жалуется он, что нет ни зимних сапог, ни рукавиц, что шинель у него тонкая летняя и это его просто бесит. Обмороженных в роте много. От холода куда более тяжёлые последствия ранений. А наши солдаты экипированы куда как лучше. Завшивленность у них просто громадная! Продовольствия им на передовую подвозят все меньше. Особенно горячую еду. Они фактически уже недоедают. Летом они могли овощами местного населения питаться, а сейчас уже овощей нет. В общем туго им. Начинают они сомневаться в своём командовании сомневаться. До фюрера правда дело пока не дошло. Фюрер у них пока святыня. Ну ничего. Скоро и до фюрера доберёмся.

— Ладно понял я тебя, Иван Степанович, — произнёс Лукин, — ты мне вот, что скажи, должность какая — ни будь мне найдётся? Я не гордый. Могу и в комдивы пойти! Мне бы лишь поближе к передовой. А то, честно говоря, уже достал вот так этот госпиталь! Врачи эти. Хотя медсестрички даже очень хорошенькие попадались.

Мы с Соколовским почти синхронно переглянулись. Вот она замена Ермакову! Можно сказать сама к нам явилась! Пришла на своих двоих!

— Михаил Фёдорович на пятидесятую армию пойдёшь?

— А, что там с Ермаковым случилось?

— Да, видишь ли, наверху им сильно недовольны. За то, что допустил прорыв Гудериана на своём левом крыле.

— Из огня да в полымя, — сказал Лукин, — всмотревшись в обстановку на карте, — Гудериан значит на Каширу прёт. И надо не допустить её захвата. Нд-а задачка, однако. Как я понимаю от дивизий этой армии практически одно воспоминание осталось.

— Правильно понимаешь. Армия очень и очень потрёпана. Как никак из окружения вышла. Сам понимаешь в каком состоянии.

— Ну особенного выбора у меня, как я понимаю нет, — сказал Лукин, — так, что согласен.

Я с облегчением переглянулся с Соколовским. Проблема с командармом — пятьдесят была решена.

Я поднял трубку телефона ВЧ — связи и позвонил Шапошникову.

— Товарищ Шапошников, из госпиталя прибыл генерал — лейтенант Лукин. Да в хорошем состоянии. Он согласился принять должность командующего пятидесятой армии. Вводится нами в курс дела.

У меня отлегло от сердца. Во — первых, вернулся к работе Лукин, а во -вторых, мне удалось избежать назначения командармом Болдина, чего мне делать решительно не хотелось. Михаил Фёдорович принимал армию в сложное время и в тяжёлом состоянии, но я был уверен, что он справится с порученным делом. Так как он справился в октябре месяце.

СТАЛИН: здравствуйте товарищ Конев.

КОНЕВ: Здравия желаю, товарищ Сталин.

СТАЛИН: доложите обстановку на левом крыле 50-й армии.

КОНЕВ: Генерал — лейтенант Лукин вступил в должность командующего 50-й армией. К исходу дня 23-е ноября противник занял ХАВКИ и подошёл к ВЕНЁВУ, мотострелковый полк 108 -й танковой дивизии потерял до 60% личного состава и два орудия, 115-й железнодорожный полк войск НКВД до 20% личного состава. Подбито 10 танков (2КВ,1 Т-34 и 7 Т-60). Потери противника до полка пехоты и 14 танков.

СТАЛИН: удалось вернуть УЗЛОВУЮ?

КОНЕВ: Нет.

СТАЛИН: `Дальше по обстановке.

КОНЕВ: 413 сд удерживает рубеж по северному берегу реки ШАТЬ на участке МАРЬИНО- ИЗОРГ- ВЕРХНЕЕ ПЕТРОВО имея перед собой в районе НОВОЕ СЕЛО — ВЕРХНЕЕ ПЕТРОВО скопление пехоты и танков противника. За предшествующие три дня боёв дивизия товарища Терешкова понесла очень тяжёлые потери и практически небоеспособна.

31 кд, полк 299 сд и остатки 11 тбр после упорных боёв с противником силою до пехотного полка с 65 танками отошли на рубеж БЕЛЬКОВО — КРЮКОВО.

108-я танковая дивизия после боёв на подступах к городу СТАЛИНОГОРСК −2 сосредотачиваются в городе ВЕНЁВ.

239 сд после ожесточённых боёв с противником в районе станция УЗЛОВАЯ отошла на рубеж УРВАНКА- РАБОЧИЙ ПОСЁЛОК- МОИСЕЕВСКИЙ — СМОРОДИНО.

15 танков выгружено на станции ВЕНЁВ.

41 кд вела бои с противником. Рубеж СМОРОДИНО, ЛЮТАРИЧИ, КАМЕНКА,

стрелковый полк 173 сд вышедший из КАШИРА на ВЕНЁВ, находится в движении.

СТАЛИН: 2-кавалерийский корпус готовится к выступлению на КАШИРУ. Ставкой принято решение усилить его 9-й танковой бригадой. Штаб 2-го кавалерийского корпуса уже выехал в направление КАШИРА.

КОНЕВ: ясно, товарищ Сталин.

СТАЛИН: Ставка требует от 50-й армии как можно дольше удерживать район ВЕНЁВА,

КОНЕВ: понятно, товарищ Сталин.

СТАЛИН: у меня пока всё. До свидания, товарищ Конев.

КОНЕВ: до свидания, товарищ Сталин.

Буквопечатающий аппарат «Бодо» замолк. Телеграфная лента остановилась. Я рассеяно улыбнулся хорошенькой телеграфистке — сержанту и вышел из переговорного пункта.

Поднявшись к себе в кабинет, я вызвал Соколовского. Когда он пришёл я сказал ему:

— Только что, я, Василий Данилович, разговаривал по прямому проводу с Верховным.

—

— Приказал, от имени Ставки, конечно, как можно дольше удерживать район Венёва.

— Приказы в армии не обсуждаются, Иван Степанович. Ты знаешь это не хуже меня.

— Знаю, Василий Данилович. Знаю. Но тем не менее гарантировать длительное удержание Венёвского боевого участка не могу. Ты сам должен понимать это. А приказать Гудериану притормозить своё наступление тоже не могу. Он мне не подчиняется.

— А, что? — сказал Соколовский, — частей для обороны Венёвского боевого участка привлекается немало. Это конечно если судить по номерам.

— Вот именно если судить по номерам. Ты сам прекрасно знаешь в каком состоянии находятся эти самые части. От некоторых из них, по сути, только номера и остались! Как например от дивизии Терешкова. И ещё одна проблема. Для запланированного мною контрудара нужен мощный кулак. Одного корпуса Белова, пусть даже и усиленного отдельной танковой бригадой для этого недостаточно. Надо, где -то ещё изыскивать дополнительные силы. А время, как ты сам понимаешь не терпит!

— Слушай, Иван Степанович, — сказал Соколовский, — а что, если привлечь для контрудара одну из формирующихся танковых дивизий? Заодно и выйдет им боевое крещение.

— Они ещё не сформированы.

— Ну у Катукова, насколько мне известно дела идут очень неплохо. Дивизия почти готова. А обстоятельства чрезвычайные. Всё равно изыскать дополнительные силы негде. В иное время я конечно и не заикнулся бы о таком варианте.

Я задумался над этими словами Соколовского. В конце концов обстановка, складывающаяся в 1941 году, зачастую требовала нестандартных решений. В конце концов насколько мне было известно дела с формированием танковой дивизии шли у генерал — майора Катукова и в самом деле не плохо. Особенно если учесть, что формироваться она стала первой. И ядро дивизии боевое и обстрелянное. Первая гвардейская танковая бригада (благодаря этому факту вся дивизия получила наименование гвардейской). Дело ускорялось ещё и тем, что на темпы формирования дивизии обращала самое пристальное внимание Ставка Верховного Главнокомандования и лично Сталин.

— Если мне не изменяет память, Катуков формирует свою дивизию в Раменском.

— Совершенно, верно.

Я вновь задумался.

— И близко, — сказал мне Соколовский, — в случае необходимости сумеем быстро перебросить под Каширу.

Подумав ещё, я решительно поднял трубку телефона ВЧ — связи.

Короткий ноябрьский день уже подходил к концу, когда машина генерала Белова въехала в Мордвес. Почти одновременно с ним в посёлок приехали генералы Лукин и Ермаков. Первый принимать, а второй сдавать должность командующего армией. Днём Мордвес неоднократно бомбили немцы и поэтому сейчас на его улицах было пустынно. Жители посёлка, те кто не успел или не захотел эвакуироваться до сих пор прятались по подвалам. С большим трудом Белову удалось отыскать дом, в котором находились старый и новый командующие пятидесятой армией.

Выйдя из машины Белов ощутил, как крепчает мороз. Одновременно прислушавшись, он

уловил глухие звуки разрывов авиабомб, доносящихся со стороны Венёва.

— Бомбят, товарищ генерал — майор, — донёсся до него голос водителя, — а раз бомбят то наступать будут. Как раз в том месте, где бомбят. Примета солдатская — верная.

— Да он, пожалуй, прав, — подумал Белов, — но раз бомбят Венёв, значит город ещё наш.

Войдя в дом, он увидел склонившихся, при свете керосиновой лампы, над расстеленной на столе картой генералов Лукина и Ермакова.

— Здравия желаю, товарищи генералы, здравствуйте Аркадий Николаевич, здравствуйте Михаил Фёдорович поздоровался он с ними.

— Приветствую тебя, Павел Алексеевич, — обратился к нему Лукин, — как добрался?

— С трудом. Дорога одни ухабы! Потом несколько раз приходилось пережидать немецкие самолёты. Как у тебя дела со здоровьем, Михаил Фёдорович? Я слышал тебя серьёзно в руку ранили?

— Да, зацепило немного. А сейчас как видишь всё нормально. Ну раз я здесь, а не в госпитале.

— А я вот дела, Михаилу Фёдоровичу сдаю, — сказал оторвавшийся от карты генерал Ермаков.

— Мой корпус согласно приказу Ставки перебрасывают на Каширское направление, — сказал Белов, -прошу ввести меня в обстановку. Что тут у вас происходит?

— А происходит, Павел Алексеевич, у нас следующее, — сказал Лукин, — вот смотри сюда. Начиная с восемнадцатого числа Гудериан атакует левое крыло вверенной мне теперь пятидесятой армии. И несмотря на сопротивление наших войск, несмотря на все меры принятые командованием армии сумел — таки добиться кое -каких успехов. Вот на карте это хорошо видно.

Белов внимательно всмотрелся в карту. Хмыкнул. Потом спросил:

— Но как я посмотрю Венёв всё ещё наш.

— Да ты прав, — ответил ему Лукин, — Венёв всё или пока ещё наш. Создан Венёвский боевой участок.

— Но частей в его состав входит достаточно. Смотри три стрелковых, одна танковая и одна кавалерийская дивизии. Плюс две танковых бригады и два отдельных танковых батальона.

В ответ на это Лукин лишь махнул рукой.

— По сути от этих частей и соединений одни номера и остались. Они мало того, что были основательно потрёпаны противником до этого, так за последние несколько дней понесли ещё дополнительные и весьма тяжёлые потери. В четыреста тринадцатой в строю осталось народа на батальон! И почти нет средств ПВО и ПТО. И у остальных дела если и обстоят лучше, то ненамного. А сил у немцев значительно больше. Так, что оборона Венёва под большим вопросом. А мне командующий фронтом передал категорический приказ Верховного. Удерживать Венёв как можно дольше. А чем скажи мне его удерживать? Если от дивизий и бригад остались фактически одни огрызки!

— Если немцы захватят Венёв, то путь на Каширу для них открыт, — произнёс задумчиво Белов.

— Вот то -то и оно! Никаких наших войск между Каширой и Венёвом нет. А части Венёвского боевого участка усилить нечем. Все резервы уже введены в бой. Ситуация сам понимаешь складывается хреновая. Если город падёт, то немцу прямая дорога на Каширу!

Генерал Белов ещё раз всмотрелся в карту и в нанесённую на её обстановку. Да, похоже на то, что ему и его корпусу придётся иметь дело с той самой правой клешней, которая должна охватить Москву с юго- востока.

— Всё ясно, Михаил Фёдорович. Надо мне срочно ехать в Каширу. Тем более, что туда сейчас уже прибыла часть моего штаба. Необходимо немедленно взять под охрану переправы через Оку. И ускорить, самым срочным образом ускорить сосредоточение частей корпуса в Кашире, Зарайске и Озёрах. Обстановка сложилась такая, что ни даёт

— Ну раз ты пришёл к такому выводу, то считай это своей первоочередной задачей, — сказал Лукин, — а я лично сейчас поеду в Тулу. Надо брать дело в свои руки и налаживать управление вверенными мне войсками. Времени на раскачку совсем нет.

В этот момент в дверь постучали и в комнату вошёл адъютант генерала Белова.

— Товарищ генерал- майор, я подыскал вам квартиру для ночлега, — обратился он к нему.

— Спасибо, — ответил ему Белов, в общем так, Михаил Фёдорович, я рано утром поеду в Каширу, встречать части корпуса. Для связи оставляю тебе полковника Таранова.

— Добро, — ответил ему на это Лукин.

— Шапошников слушает, — раздался в телефонной трубке голос маршала.

— Борис Михайлович, это Конев.

— Слушаю, вас голубчик.

— Борис Михайлович, у меня есть предложение.

— Какое?

— Задействовать в намеченном под Каширой контрударе части первой гвардейской танковой дивизии Катукова.

Глава 9

Дневник начальника Генерального штаба ОКХ генерал- полковника Гальдера.

Запись от 24 ноября 1941 года, 156-й день войны.

…На фронте группы армий «Центр» танковая армия Гудериана добилась больших успехов. Наши войска с боями заняли Михайлов и Венёв. К сожалению, обостряется положение с горючим…3-я танковая группа ведёт успешное наступление.

Дневник генерал — фельдмаршала Бока.

Запись от 24 ноября 1941 года.

…2-я танковая армия (Гудериан), правый фланг которой продолжает вести бои под Ефремовым, овладев Михайловым, наносит удар под Венёвом и преодолевает реку Осётр. Враг продолжает перебрасывать на этот участок силы из Москвы. В ответ на просьбу о подкрепление даю в распоряжении танковой армии треть 296-й дивизии (Штеммерман).

— Голубчик, но насколько мне известно, данная дивизия находится в стадии формирования, — услышал я ответ Шапошникова.

— Я справлялся у Катукова. Формирование танковых и мотострелкового полка практически завершено. Есть только проблемы с противотанковым артиллерийским полком. В принципе я считаю, что даже в таком виде дивизия вполне боеспособна.

Дивизии эти создавались по сильно сокращённому, даже по сравнению со штатами от 8 июля, штату. Предусматривалось наличие двух танковых полков по 75 машин в каждом. В одном это были КВ и Т-34, а во втором лёгкие Т-60. Конечно, он так себе танк, но на безрыбье и рак рыба. В конце концов в грозных немецких танковых дивизиях образца лета 1941 года, числилась просто масса лёгких танков (особенно много было чехословацких), некоторые имели на вооружении только их. И это отнюдь не мешало громить им советские танковые корпуса и бригады на вооружении которых имелось большое количество тяжелых и средних танков. Значит дело не только в ТТХ бронетехники. «Тигров» и «Пантер» в вермахте 1941 года ещё не числилось. А вот, кстати, когда они появились, то не очень -то помогли немцам переломить ход боевых действий на Восточном фронте в свою пользу. Вернее, если быть точным, то совсем не помогли. Конечно, танковые дивизии Красной Армии образца 1941 года были весьма и весьма сырым изделием с неустоявшимися штатами, но тем не менее они были. Имелись в наличии. И были они по своей ударной мощи явно сильнее отдельных танковых бригад. А штаты и всё прочее, это утрясётся в ходе боевых действий. По мере накопления боевого опыта и роста возможностей нашей танковой промышленности.

— Не знаю, не знаю, голубчик, — вновь засомневался маршал Шапошников, — вы же знаете такие вопросы решаются только с ведома Верховного.

— Я только, что разговаривал с товарищем Сталиным. Он от имени Ставки приказал мне как можно дольше удерживать Венёв. Но вы сами знаете в каком состоянии находятся части Веневского боевого участка. Долго удерживать Венёв не получится. А от Венёва до Каширы практически нет наших войск. Вы же понимаете, что после захвата Венёва, немцы могут очень быстро выйти к Оке. Но своей задачей я вижу не только защиту Каширы. Я имею намерение нанести прорвавшемуся противнику максимальное поражение. Немцы не просто должны быть остановлены, а Кашира защищена. Они должны быть разгромлены на подступах к этому городу, на подступах к Оке. Этот контрудар должен стать фактически началом нашего контрнаступления под Москвой. Задать ему тон, но у Белова недостаточно сил для этого. С теми войсками, которые есть в его распоряжении он способен отстоять город, не спорю. Отстоять, но не разгромить врага. А надо как раз, разгромить части Гудериана.

Шапошников очень внимательно выслушал меня. А выслушав произнёс:

— Хорошо я понял вас, голубчик. Но повторю, такие вопросы нельзя решать без ведома Верховного. А переговорю с ним в самое ближайшее время. А как переговорю, так сразу же позвоню вам.

Начальник Генерального штаба не прощаясь положил трубку. Ну, да, в любом случае ему придётся звонить мне сюда. В независимости от того каким будет решение Сталина. Отрицательным или положительным.

Я не мог спокойно сидеть за столом. Мысли о предстоящей операции целиком захватили меня. То, что Гудериан выйдет к Кашире, я не сомневался ни минуту. Пятидесятой армии не хватит сил, сосредоточенных на её левом крыле для того, чтобы удержать порыв «быстроходного Гейнца». Всё опять решится в боях под Каширой.

Пройдясь несколько раз по своему кабинету, я опять подошёл к телефону и решил позвонить командиру первой гвардейской танковой дивизии.

Мне повезло застать Катукова на месте. Услышав голос комдива, я поинтересовался тем, как у него идут дела.

— Хорошо идут дела, товарищ командующий фронтом, оба танковых и мотострелковый полки практически закончили формирование. Вчера получили последние 20 Т-60 из Горького для полка лёгких танков. А сегодня получили сорокапятимиллиметровки для полка ПТО. Уже начали разгрузку. Я как раз на станцию съездить собирался — проследить. Мало ли что.

— Вот, что Михаил Ефимович, говорю тебе по секрету. Возможно, причём в самые ближайшие часы, твою дивизию поднимут по тревоге. Ей предстоит переброска.

— Куда?

— Судя по всему под Каширу. В общем не далеко.

— Там так горячо?

— Да горячо. Причём будет ещё горячее. Так, что учти такую возможность. Понял меня?

— Понял, товарищ командующий. Учту.

Шапошников позвонил мне примерно через час.

— Я переговорил с товарищем Сталиным, — сказал он мне, — ваше предложение использовать под Каширой первую гвардейскую танковую дивизию

Наступило утро двадцать четвёртого ноября и после мощной артиллерийской и авиационной подготовки немцы перешли в наступление на Венёв. Причём сразу с трёх сторон. Жалкие остатки сто восьмой танковой дивизии и сто двадцать пятого танкового батальона как могли пытались не пустить врага в город. Подбитые и вышедшие из строя танки, которые по тем или иным причинам не были эвакуированы в тыл, были превращены в неподвижные огневые точки. Несмотря на ожесточённое сопротивление красноармейцев численное превосходство врага сказалось, причём сказалось достаточно быстро. К одиннадцати часам утра город был полностью окружён. Когда мне сообщили об этом, то я понял. Судьба Венёва решена. А дальше от Венёва до Каширы танкистам Гудериана фактически чистая дорога!

Я позвонил Белову, который находился уже в Кашире в здании почты.

— Вот, что, Павел Алексеевич, Венёв практически полностью блокирован противником. Сам понимаешь, что это означает. Город практически в руках немцев. Дальше им предстоит рывок на Каширу. Так, что будь готов. Дивизии уже на марше?

— Да, на марше.

— Поторопи их. Не дай Бог танки противника упредят тебя и захватят переправы через Оку! Немедленно подними по тревоге все части местного гарнизона! Вышли в сторону Мордвеса сильную разведку! В общем держи уши на макушке.

Следующим мой звонок, был звонок Лукину.

— Михаил Фёдорович ты в Туле?

— Да в Туле.

— Что происходит в Венёве в курсе?

— В общем и целом да.

— Корпус Белова усиливается гвардейской танковой дивизией Катукова. Таким образом под Каширой предстоит дать серьёзный бой немцам. Ситуация крайне тяжёлая. Так, что смотри в оба. Входишь в курс дела?

— Вхожу.

— Побыстрее. Сам видишь, что за обстановка.

День и самом деле выдался, лично для меня очень тяжёлым. И обстановка выдалась очень и очень тяжелой, к тому же быстро менявшейся. Немцы наступали и давили не только под Венёвом. Чувствовалось, что сегодня фон Бок напрягал все свои последние силы, стремясь прорваться к Москве.

К вечеру стало ясно, что участь Венёва уже решена. После того, как весь день на улицах города шли ожесточённые бои, стало понятно, что он фактически захвачен врагом. Одновременно так же стало ясно, что захвачен и районный центр Рязанской области Михайлов.

— Гляди, Герман Капитонович, как размахнулся Гудериан, — показывал я вечером на карте генералу Маландину. И Михайлов, и Венёв! А ведь не июнь — месяц! Дивизии -то у него уже не те!

— Уже не так молод, — усмехнулся на мои слова Маландин.

— Совершенно точно. Не молод он. А размах прежний — молодеческий! Чую выйдет он к Кашире узким клином. Одной — двумя дивизиями. Вот мы им фланги и подрежем. Организуем котёл. Всё! Раньше они нас в котлы и окружения помещали, а теперь мы их. Пора учится. Учится искусству организации котлов. Хватит в битых учениках ходить!

— Но тем не менее пятидесятую армию он сумел рассечь, — добавил в заключение начальник оперативного отдела штаба фронта. Мастер, что и говорить!

— Ну ничего, — сказал на это я, — этого мастера мы немного поучим. Настала пора!

Генерал Белов выехал из Мордвеса в Каширу в половину шестого утра. Садясь в машину, он подумал о том, что немцы, к счастью, очень не любят воевать ночью, предпочитая проводить их в тепле под крышей.

Приехав в Каширу, он зашёл на почту и там узнал, где остановился его начальник штаба. Позвонив ему он узнал о движении кавалерийских полков. Грецов сообщил о том, что в город прибыл начальник штаба пятой кавалерийской дивизии генерал Баранов. Прибыл с частью своего штаба.

Подумав Белов решил организовать свой временный КП, в здании в котором размещалась почта. Танкисты девятой танковой бригады пока запаздывали. Майор Шеер был послан в Зарайск на встречу с ним в качестве делегата связи.

Днём позвонил командующий Западным фронтом генерал — полковник Конев и сообщил о том, что немцы полностью окружили Венёв. Стало ясно, что город вот — вот падёт и противник должен появится под Каширой. Он же приказал объединить под его единой рукой все части городского гарнизона.

Войск в Кашире было немного. Имелся отдельный зенитный дивизион сорок девятой армии, отдельный инженерный батальон особого назначения, школа младших лейтенантов той же армии и школа сержантов. Входил состав гарнизона и истребительный батальон, сформированный из молодёжи Каширы и Ступино. Белов приказал возглавить оборону города генералу Баранову. Зенитные орудия были спешно развёрнуты на южных окраинах города, началось минирование танкоопасных направлений. Подчинил себе Белов и сто семьдесят третью стрелковую дивизию, которая размещалась вблизи Каширы в селе Богуславском, костяк которой составляли москвичи. Эта дивизия уже участвовала в боях и теперь находилась на пополнении и переформировании. В ней насчитывалось около трёх тысяч красноармейцев.

Со стороны Венёва доносилась глухая канонада. Нет вовремя, очень вовремя стронули с места его корпус! Ещё немного и было бы совсем поздно! Захватив Венёв, немцы мигом бы домчались до Каширы! А там и переправы через Оку им бы достались. Ещё немного и они оказались бы в тылу всего Западного фронта!

Я, склонившись над картой обдумывал детали будущей Каширской операции. Если мне не изменяла память Гудериан вышел к городу частями семнадцатой танковой дивизии, авангардом которой командовал знаменитый полковник Эбербах. Вот именно эту дивизию я и собирался окружить. И для этого я стронул с места Катукова, вся воинская слава ещё впереди. Не умела Красная Армия окружать немцев в 1941 году! Не умела! Теперь ей предстояло начать учится этому. Конечно, одна танковая дивизия, к тому же основательно потрепанная в боях, это вам не двадцать с лишним в Сталинграде! Но лиха беда начало! Семнадцатая танковая должна быть окружена, взята в клещи, и уничтожена в этих клещах. Это будет первой местью за все котлы сорок первого года, которые организовал вермахт Красной Армии. Начало мести! Первые шаги к ней. Изведать её в полную силу немцам конечно предстоит позже. Но первые шаги будут сделаны здесь под Каширой. Частями Западного фронта.

Итак, по моему замыслу на одном из флангов группы Белова должна быть развёрнута девятая отдельная танковая бригада, а на другой дивизия Катукова. Они должны были создать внешнее кольцо окружения, кавалерийские дивизии

Поздно вечером раздался ещё один звонок от командующего фронтом.

— Вот, что Павел Алексеевич. Ставка одобрила мой решение усилить твой корпус первой гвардейской танковой дивизией. Слыхал про такую?

— Слыхал. Но насколько мне известно она ещё не закончила своё формирование.

— Почти. Почти закончила. Остались разные мелочи. Я подумал, подумал и решил, так сказать, организовать её боевое крещение. Дивизия как ты, наверное, знаешь не простая. Развёрнута на основе первой гвардейской танковой бригады. Бывшей четвёртой. Та, что отличилась под Мценском. Командует ей генерал — майор Катуков. Между прочим, награждён за дела под Мценском орденом Ленина. Так, что настоящий боевой генерал. Под стать тебе. Надеюсь, что вы с ним поладите.

— Я только рад такому пополнению. С такими силами я не только отстою Каширу, но и задам фрицам хорошего жара!

— Вот именно. Твоя задача отныне заключается в том числе, чтобы задать врагу этого самого жара. Кстати, одновременно тебе полностью подчиняется сто двенадцатая танковая дивизия. Она, конечно, довольно потрёпанная, но около сорока танков имеет. Так, что у тебя собирается мощный танковый кулак. Воспользуйся им умело, Павел Алексеевич. Понял меня?

— Понял, товарищ командующий. Воспользуюсь умело не сомневайтесь!

Катуков появился в Кашире уже глубокой ночью.

— Здравствуй Павел Алексеевич, — сказал он Белову, — вот видишь я впереди своей дивизии. А твои я как я вижу начали уже подтягиваться.

— Да совершенно, верно. Первые полки пятой кавалерийской дивизии уже вступили в город. Марш пришлось пешком совершать. Лошади у нас кованы по — летнему, только на передние ноги, а погода какая стоит сам видишь. Мороз, а снега почти нет. Но в любом случае к вечеру завтра корпус в полном составе сосредоточится здесь. А тебе сколько времени на переброску понадобится?

Думаю, что на сутки больше. У меня хозяйство почти в готовом виде. Как раз для противотанкового артиллерийского полка орудия успели получить.

Секретарь Ступинского горкома обещал мне наладить производство подков на предприятиях города. Так, что надеюсь завершить перековку лошадей, — сказал озабоченным голосом Белов, — там кстати учти у моста через Оку — крутой спуск. Там машины буксуют и лошади падают. Правда, товарищ Егоров, секретарь Каширского горкома обещал к утру всё исправить. Организовать посыпку спуска золой и песком. Девятая танковая бригада, что -то задерживается. Мне ещё переподчинили сто двенадцатую танковую дивизию, но она после боёв сам понимаешь в каком состоянии.

Катуков присвистнул.

— Я смотрю у тебя здесь хороший танковый кулак собирается!

— Похоже командование фронтом запланировало здесь переход к активным действиям. Конев сказал мне, что штаб фронта разрабатывает план контрудара по прорвавшимся к Кашире танковым соединениям немцев.

— Бомбят сильно?

— Сегодня не особенно, но завтра ожидаем усиление налётов.

— Венёв чей?

— Похоже, что немецкий. А от Венёва до нас войск сам понимаешь никаких. Так, что в самом крайнем случае послезавтра надо ждать здесь Гудериана. Как раз это время потребуется нам на сосредоточение. Моего корпуса и твоей дивизии.

До глубокой ночи я с Соколовским и Маландиным работал над планом нашего контрудара под Каширой, который предусматривал окружение прорвавшихся к городу немецких подвижных частей, а именно шедшей на острие немецкой семнадцатой танковой дивизии. Конечно, многое ещё было неясно. В частности, совершенна неясна была та обстановка, которая должна была сложится на Каширском направлении через один- два дня. Но основные наметки плана требовалось создать уже сейчас. Вероятные действия противника были для меня совсем не вероятны, я знал о них и главной моей задачей было обеспечить корпус Белова достаточными силами, необходимыми для того, чтобы наш план из штабной абстракции стал самой, что ни на есть реальностью.

Глава 10

Дневник начальника Генерального штаба ОКХ генерал — полковника Гальдера.

Запись от 25 ноября 1941 года. 157-й день войны.

…Гудериан видимо обеспечил себе свободу маневра в направлении Коломны.

…2-я танковая армия продвинулась в направлении Каширы. Войска, наступающие северо — западнее Москвы, продвинулись незначительно вследствие усилившегося сопротивления противника.

Дневник генерал — фельдмаршала Бока.

Запись от 25 ноября 1941 года.

2-я танковая армия силами танковой группировки Эбербаха с юга вплотную подходит к Кашире…В районе Сталиногорска ожесточённые схватки с почти окружённым и отчаянно обороняющимся противником. Армии приказано, по возможности, продвинутся под Каширой на север и преодолеть Оку.

— Таким образом, — докладывал Соколовский части входящие в состав Венёвского боевого участка опрокинуты противником. Управление ими фактически потеряно. Достоверной информации о положении на Венёвском направлении мы от штаба пятидесятой армии получить не можем.

— А что данные авиаразведки? — спросил я.

— Фёдор Георгиевич посылал сегодня авиаразведку в район Венёва. В самом городе на улицах скопление бронетехники и пехоты противника. От Венёва на Мордвес и далее на Каширу движутся колонны войск неприятеля.

— Связь с Мордвесом имеется?

— Сегодня с утра потеряна. Местные власти ушли из посёлка. На половину восьмого утра немцев в Мордвесе не было.

— Что у Белова?

— Полки начали прибывать в Каширу и Ступино. Туда же прибыл и Катуков с частью своего штаба.

— Переправы через Оку взяты под охрану?

— Да. Как только прибыли первые полки кавалерийского корпуса, так генерал Белов сразу же распорядился об этом.

— Вот, что, Василий Данилович, надо помочь группе Белова артиллерией. Надо срочно перебросить ему пару полков артиллерии резерва Ставки Верховного Главнокомандования. Изыщите такие?

— Изыщем.

— Далее. Михаилу Фёдоровичу и так своих дел хватает. Поэтому корпус Белова и приданые ему части не будут в подчинении штаба пятидесятой армии, и так же они выводятся из подчинения генерала Захаркина. Ведь формально он ещё под ним. Создаётся особая оперативная группа под командованием генерал — майора Белова, которая будет находится во фронтовом подчинении. Понятно?

— Ясно, Иван Степанович.

— Ну раз ясно готовь приказ.

— Есть.

В этот момент раздался звонок телефона ВЧ — связи. Я поднял трубку и услышал голос генерала Василевского.

— Товарищ Конев, какова обстановка на Венёвском направлении? — услышал я его озабоченный голос. И Генеральный штаб и Ставка никак не

— Я тоже, Александр Михайлович. Тоже не могу добиться от своего штаба такой же информации.

— В чьих руках Венёв?

— В немецких.

— Это точно?

— Генерал Мичугин посылал своих лётчиков на разведку. На улицах города зафиксировано скопление пехоты и танков противника. Наличия наших частей в Венёве не зафиксировано.

— У вас имеется связь с частями входящими в состав Венёвского боевого участка?

— Нет не имеется. Судя по складывающейся обстановке, они разбиты и рассеяны противником. Управление ими потеряно.

— То есть левое крыло пятидесятой армии полностью опрокинуто? У меня лично вытекает именно такой вывод после ваших слов.

— Да это именно так.

В телефонной трубке наступила тишина. Судя по всему, Василевский переваривал эти мои слова.

— Что с двести тридцать девятой стрелковой дивизией? — спросил он наконец.

— В окружении.

— Связь с нею имеется?

— Имеется. Полковник Мартиросян принял решение на прорыв. Я одобрил его. Отход будет осуществляться через Спасскую на Пронск. При отходе дивизии придётся оставить значительную часть своей артиллерии и автотранспорта. Полковник Мартиросян собирается поставить в авангарде восемьсот семнадцатый полк- как наиболее боеспособный.

— Ясно. В чьих руках Мордвес?

— Судя по всему, пока в наших. Вернее, Мордвес находится на ничейной территории. Местные власти из него ушли, наших частей в нём нет, а немцы ещё не подошли. Впрочем полагаю, что ещё до вечера сегодня Мордвес будет занят противником. Согласно данным, полученным авиаразведкой в его направлении, движутся танки и пехота немцев.

Я говорил, как рубил. Ну, а что? Не поверили в своё время моим предположениям, теперь получите! А ведь тогда и Жуков меня поддержал! Всё равно сочли мои аргументы недостаточными. Вот вам «быстроходный Гейнц» и преподнёс подарочек! Таранным ударом смёл левое крыло пятидесятой армии и в наглую прёт сейчас на Каширу. Судя по всему, и в Генеральном штабе, и в Ставке очень сильно перепугались этого прорыва. Сейчас все разговоры только о нём. Забыли уже про потерю Волоколамска и грядущую, не именуемую потерю Клина. Переправа немцев через Оку и вполне вероятный заход второй танковой армии в тыл Западного фронта весьма и весьма встревожила Ставку Верховного Главнокомандования.

Я закончил тяжёлый и неприятный разговор со Сталиным по аппарату «Бодо». Верховный, судя по всему, очень нервничал в связи с прорывом Гудериана на левом крыле пятидесятой армии. С начала он даже хотел меня послать на место в Каширу, чтобы я лично разобрался со сложившейся на этом направлении фронта ситуацией. Правда потом передумал. Но нервозность Сталина чувствовалась буквально в каждой его реплике. Надо сказать, что я и сам был не против съездить к Белову, побывать, так сказать, на месте. Правда решил сделать это немного позже. Мне очень легко удалось «выбить» у Сталина для Белова полки АРВГК. Даже целых три. Хотя я с начала просил два. Но товарищ Верховный, напуганный видимо складывающейся ситуацией, дал ещё один полк. Кроме того, в подчинение Белова передавались две стрелковых бригады. Теперь мне предстояло обрадовать Павла Алексеевича Белова этим подкреплением, которого он явно не ожидал. Пока всё шло по моему плану. Под Каширой собиралась очень неплохая группировка. Имея её в своём распоряжении, можно было попытаться окружить вышедший к Оке авангард второй танковой армии фашистов. Начать наконец учится организовывать первые котлы для захватчиков. Не всё фон Боку их делать! Пора и нам начать немцев в них загонять! Пусть хлебнут окруженского лиха!

Я уже совсем было собрался уйти из переговорного пункта, как вдруг заметил, что за аппаратом находится всё — таже хорошенькая девушка — сержант. Я присмотрелся к ней повнимательнее и заметил, что она выглядит очень и очень усталой.

— Так, товарищ сержант, что -то я вас часто стал видеть здесь! Что произошло?

Девушка подняла на меня свои глаза. Я увидел, что они голубого цвета и очень красивые. Да и сама она просто на просто как говорят писаная красавица. Причём без малейших следов макияжа.

— Наряды вне очереди? — спросил я её.

— Нет, — ответила она мне, — просто подруга заболела. Простудилась. Я и взялась её подменить.

— Ясно. А как вас зовут, товарищ сержант?

— Марина.

— А фамилия?

— Четович.

— Белоруска?

— Да. По папе. Он из Борисова. Мама украинка. Из -под Львова.

— Сколько лет?

Двадцать, —сказала она и поднялась со стула.

Сидите, сидите, товарищ сержант, — сказал я ей, — и девушка послушно села обратно.

— Давно в армии?

— С августа месяца.

— А в штабе фронта?

— Первое дежурство двадцать девятого сентября, товарищ генерал — полковник.

— Так давай без этого. Без генерал -полковника. Можешь обращаться по имени — отчеству. Надеюсь, знаешь их?

— Конечно знаю. Их все у нас знают. Иван Степанович.

Получается, что эта красавица — телеграфистка служит здесь уже почти два месяца. А я, что называется в упор не замечал её! Надо же!

— Ну, что морская?

— Почему морская?

— Потому, что имя твоё так переводится с греческого. Марина означает — морская. Не знала?

— В обще то знаю. Бабушка по папе говорила. Она у нас верующая.

— А ты?

— Что?

— Как что? Верующая или нет?

— Да вы что, Иван Степанович? — на лице красивого сержанта отобразился самый настоящий ужас, как я могу быть верующей? Я же комсомолка! Член Союза воинствующих безбожников!

Я мысленно ударил себя кулаком по лбу. Вот идиот! Опять забыл в какое попал время! Только, что отгремела «безбожная пятилетка»!

— Ладно, ладно, извини за глупый вопрос. Учишься где?

— В пединституте.

— Факультет?

— Исторический.

— Курс?

— Перед войной третий окончила.

— А это дело, где освоила? — и я кивнул на аппарат «Бодо».

— А я ещё до войны на курсы телеграфистов ходила.

— Живёшь где?

— Москвичка.

— Понятно. Замужем?

— Нет, — ответила мне сержант и густо покраснела.

— А молодой человек есть?

— Нет. Вернее был. Его убили. Под Смоленском. Ещё в августе месяце. Извините, товарищ генерал — полковник, но я не хочу говорить об этом, — и лицо Марины сразу как-то закаменело.

— Вот старый идиот! — вновь подумал я, — ни такта у тебя, ни умения разговаривать с женщинами. Особенно с красивыми. Нашёл, что ляпнуть. Война ведь идёт. А разве может такая красотка

— Ладно извини старого дурака!

— Ну, что вы, Иван Степанович, -подняла на меня глаза Марина, — какой вы старый! Вы вон, когда по «Бодо» разговариваете прямо совсем молодым делаетесь. Особенно лицо. И движения. Честное комсомольское!

— Не льстите, командующему фронтом, товарищ сержант. Ну ладно я пошёл. А ты смотри не бери дежурств сверх меры. Поняла?

— Ну, что вы, Иван Степанович, я быстро восстанавливаюсь! Так, что мне не трудно.

— Они молодые, — подумалось мне, — они ещё не знают, что такое изношенный организм, с парой инфарктов за плечами.

Я уже совсем было развернулся как Марина вдруг спросила меня.

— Иван Степанович, товарищ командующий фронтом. Разрешите спросить?

— Разрешаю, товарищ сержант. Что у тебя за вопрос, Марина?

— А Москву, Москву не сдадут?

— Выбрось из головы эту мысль. Не сдадим конечно. Скоро так фрицам наваляем. Поняла?

— Поняла. Но они же совсем близко!

— Ну были близко, станут далеко. Поправим мы скоро это дело.

Поднявшись наверх, в свой кабинет я немедленно позвонил в штаб Белова и обрадовал взявшего трубку полковника Грецова о скором прибытии к ним артиллерийской поддержки в лице трёх полков АРВГК.

— В окрестностях Каширы зафиксировано появление подразделений немецкой мобильной разведки, — озабоченным тоном ответил он мне, — в частности в деревне Пятница. Это всего в двенадцати километрах от города. Полчаса назад мне донесли, что Пятницу занимает рота мотопехоты с шестью танками.

— Как обстановка в самой Кашире?

— Весь день непрерывная бомбёжка. Поэтому штаб корпуса и штаб танковой дивизии переехали в Суково. Хотя это тоже не самое удобное место. Рядом находится аэродром 445-го истребительного авиационного полка. Немцы почти постоянно бомбят его. Порой даже ночью.

— Как корпус? Части прибыли?

— Почти все.

— Танковая дивизия?

— На марше. Полностью прибыл только штаб.

— Девятая танковая бригада?

— Тоже на марше. Комбриг подполковник Кириченко, прибыл в Зарайск. Утверждает, что его бригада не может переправится через Осётр из-за отсутствия должных мостов и крутых берегов. Странно всё это.

Действительно странно. Надо срочно послать в девятую танковую бригаду командира штаба фронта, чтобы он ни месте разобрался с причинами её задержки. Насколько я помнил карту берега реки Осётр совсем не крутые. Бригаду Кириченко явно удерживает на марше, какие -то иные обстоятельства.

Об этом я сразу же сказал Соколовскому добавив:

— Если судить по карте берега реки Осётр вовсе не крутые, а не пологие. Надо послать толкового и решительного командира, чтобы он на месте разобрался в причинах задержки танков девятой бригады.

— Исполним, — ответил мне начальник штаба.

— Так, Мордвес судя про всему уже захвачен противником.

— Мичугин недавно посылал разведку. По её данным танки немцев уже подходят к посёлку. Вот- вот войдут в него.

— Василий Данилович, а что это у нас за симпатичный сержант — телеграфистка?

Соколовский усмехнулся в ответ.

Наконец -то ты её заметил, Иван Степанович! Это сержант Марина Четович. Она у нас с конца сентября месяца. За ней безуспешно пытался ухаживать подполковник Тихоновский, кстати тоже белорус. Из Могилева. Командиры помоложе подкатывали, но всё безуспешно. Один ваш адъютант к ней равнодушен. Что и говорить. Красавица редкая. Почти вдова.

— Это как?

— Замуж она собиралась выходить. В июле месяце. А тут война. Жених пошёл добровольцем на фронт. Ну его под Смоленском и убило. Вот такие дела.

— Я заметил, что она несёт лишние дежурства.

— Может быть наряды вне очереди?

— Нет. Говорит, что подменяет заболевшую подругу. Девушка выглядит очень уставшей.

Соколовский в ответ пожал плечами.

— Ну мы все тут не выглядим особенно бодрыми. Особенно сейчас. Да, впрочем, с 22 июня я, честно говоря, и позабыл, когда выспался вдоволь.

— И всё — таки, мы как никак мужики, а это молодая девушка. Надо как -то компенсировать ей лишние дежурства. Ты сам понимаешь на каком она посту.

Соколовский откинулся на спинку стула и как -то очень хитро посмотрел на меня. Каким- то очень хитрым и одновременно весёлым взглядом. Потом видимо справившись с собой, он коротко сказал:

— Хорошо. Твоё поручение будет выполнено

Глава 11

Дневник начальника Генерального штаба ОКХ генерал — полковника Гальдера.

Запись от 26 ноября 1941 года. 158-й день войны.

…Танковая армия Гудериана успешно продвигается несмотря на то, что часть её сил используется для окружения небольших вражеских групп.

Дневник генерал — фельдмаршала Бока.

Запись от 26 ноября 1941 года.

…На участке 2-й танковой армии (Гудериан)попытки окружённого под Сталиногорском противника выйти из окружения; русские спешно собирают силы для оказания отпора наступающей на Каширу ударной бригаде Эбербаха.

— Таким образом никаких достоверных сведений о частях входивших в состав Венёвского боевого участка мы не имеем, — докладывал мне Маландин.

— Интересно, а, что мне в Москву докладывать? — недовольно пробурчал я, — надо как следует потрясти Лукина!

— Трясём, товарищ командующий, но результата пока не особенно густо.

На всё это мне оставалось лишь махнуть рукой.

— Что там у Мартиросяна?

— Прорывается из окружения. По нашим расчётам завтра или в крайнем случае послезавтра выйдет в расположение десятой армии.

Слушая генерала Маландина, я морщился от подступающей боли в желудке. Оказывается, подлинный Иван Степанович Конев страдал язвой желудка! А мне всё же досталось его тело! Первые два месяца меня эта язва как -то не беспокоила. Беспокоили лишь фантомные сердечные боли. И то лишь время от времени. Но стоило пройти этим самым фантомным болям, как о себе напомнила язва. Тем более, что за эти месяца я питался кое -как (иной раз вообще забывал есть), а нервотрёпок и прочих нервных нагрузок мне хватило по самую макушку. И вот она вылезла, напомнила о себе!

— Что у нас под Каширой? — спросил я Маландина.

— Мордвес занят противником. Кашира вчера неоднократно подвергалась налётам вражеской авиации. В городе имеются значительные разрушения и жертвы среди гражданского населения. Части второго кавалерийского корпуса почти

— Подполковник Тихоновский? — подумалось мне, — этот тот, что безуспешно ухаживал за Мариной. Старый идиот! Нашёл о чём думать в такой момент! Увидел смазливую мордашку и всё готов! Спёкся! Она же годится тебе в дочери. Между вами разница в двадцать четыре года! И потом у тебя есть где -то там подлинная жена и двое детей. Которым ты исправно пишешь письма. И получаешь от них ответы. Не зная ни минуты этих людей. Идиот, форменный идиот!

— А, что там под самой Каширой?

— Противник силой до батальона пехоты при двенадцати танках занял населённый пункт Пятница в двенадцати километрах от города. Попытки выбить немцев из этой деревни успехом не увенчались. Противник так же обнаружен в Барабанове, Зендикове и Мицком. Это всё подразделения семнадцатой танковой дивизии. А также ударной бригады Эбербаха.

— Эбербах, Эбербах, — подумалось мне, — вечно командовал авангардом у Гудериана. Затем дивизией, корпусом, а потом танковой армией. В августе 1944 года в чине генерала танковых войск взят в плен британцами во Франции. Сейчас кажется полковник. Лихой офицер! И он первым вышел к Кашире. Может быть, удастся прервать его лихой путь именно здесь?

— Немецкая разведка очень активно действует в окрестностях Каширы, — продолжал свой доклад Маландин, — в частности в северном и восточном направлении.

На переговорном пункте за аппаратом находилась совсем другая телеграфистка. Некрасивая младший сержант, на вид женщина лет тридцати — тридцати пяти. Видимо Марина Четович отдыхала. Мне оставалось только горестно вздохнуть про себя. Я провёл краткие переговоры с Василевским и Беловым и пошёл к себе наверх. Дел у меня на самом деле было по горло! Не до женщин! Какими бы красивыми и молодыми они не были. А вообще интересно почему я два месяца, что называется в упор не замечал Марину? Ходил сюда каждый день и не замечал её? Такую видную девушку. На улице я бы её точно приметил. Я вдруг вспомнил свою курсантскую жизнь. И про то, какие эффектные девушки приходили на свидания к моим товарищам. Да и я в свои курсантские будни совсем не чурался общения с представителями женского пола.

— Немцы появились вблизи города, — говорил мне в телефон генерал Белов, — их авиация почти непрерывно бомбит Каширу, а передовые подразделения появились на рубеже ручья Мутенки.

— Какими примерно силами нацелился противник на Каширу? — спросил его я.

— По данным моей разведки примерно до ста танков и штурмовых орудий. Плюс мотопехота.

Я покачал головой. На мой взгляд такие силы Гудериан, именно сейчас выделить для захвата Каширы уже не мог. Дивизии его мало того, что изрядно потрёпаны, они ещё и очень сильно разбросаны. Но в принципе разведка всегда склонна преувеличивать силы противника.

— Павел Алексеевич, — обратился я к Белову, — пойми, что одной пассивной обороной удержать тебе город будет очень трудно. Как дела у Катукова?

— Мотострелковый полк прибыл практически весь. Танки тоже начали прибывать мало по малу.

— Значит завтра с утра атакуете противника. Понял?

— Понял, как не понять.

Попрощавшись с Беловым, я положил трубку на аппарат. И сразу же позвонил Катукову. На мою удачу он был в штабе и лично взял трубку.

— Михаил Ефимович понимаю, что замучил, но хочу напомнить ещё раз. Свою дивизию вводишь в дело только после полного сосредоточения. Не раньше. Понял?

— Понял, товарищ командующий. Но полностью я сосредоточу свою дивизию не раньше, чем завтра. Ближе к концу второй половины дня.

— Вот значит раньше и не вводишь. Сил, чтобы отбиться у Белова хватит. Даже не отбиться, а атаковать. Ты же пока подожди, не спеши.

— Понятно.

Поговорив ещё с Катуковым, я положил трубку. Чувствовал я себя сегодня, честно говоря, неважно. Проклятая язва похоже разыграгралась не на шутку. Что что, а желудочной боли я не испытывал в своей первой жизни. Сердечная была, а не желудочная нет. И что делать с ней я решительно не знал. А тут ещё такая ситуация на фронте! К тому же я крайне паршиво выспался. Один к одному! Хоть ложись и падай

Поздно вечером я шёл по коридору дома, в котором размещался штаб фронта. Только, что закончилось очередное оперативное совещание. Я уже завернул за угол, как почти столкнулся с Мариной Четович.

— Ой! — воскликнула она, — извините, товарищ генерал — полковник!

— Я же сказал тебе называй меня наедине, Иван Степанович, — буркнул я, — безо всяких этих генерал — полковников!

— Ой извините забыла!

— Плохо забывать приказы командующего фронтом.

Мы остановились друг против друга. Возникла неловкая пауза. Я ещё раз осмотрел девушку сверху вниз. Она была чертовски хороша! Русые волосы, точёная фигурка!

— У тебя братья или сёстры есть⁇- спросил я её

— Сестра-ответила она мне.

— Как зовут?

— Анна.

— Похожа на тебя?

— Больше на маму. Хотя я тоже на маму похожа. У неё русые волосы, как и у меня, только глаза карие. Но всё -таки я больше на папу похожа.

Тут я почувствовал приступ подступившего головокружения. Мне ничего не оставалось как привалится к стене. Я почувствовал, как на лбу у меня выступил холодный пот.

— Товарищ командующий, Иван Степанович, что с вами? — встревоженный голос Марины, — на вас лица нет! Вы весь бледный!

— Так ничего, Марина, — сказал я ей, — ничего. Что-то голова закружилась.

— Давайте я помогу вам дойти до вашей комнаты?

Я отошёл от стены. Головокружение вроде бы уменьшилось. Ещё раз оглядел Марину. С одной стороны, конечно, чертовски приятно, когда тебя провожает до комнаты такая роскошная девушка! А с другой стороны, заметят слухи разные пойдут! Командующий фронтом заигрывает с бодисткой! Ещё мне и этого не хватало. Мигом до Сталина дойдёт! У меня жена вроде имеется (семейная жизнь подлинного Конева для меня была тьма — густая. Помнил только, что на фронте он обзавёлся ППЖ, от которой родилась дочь Наталья, которую мне неоднократно приходилось видеть. Вроде бы после войны он развёлся с первой женой и узаконил отношения со своей фронтовой подругой. Но так

Я видел, что в глазах Марины стоит неподдельная забота. Чёрт и надо было так сплоховать! Этот приступ дурноты был совсем некстати. Как и наша встреча в коридоре! Достаточно мне было вчерашних ухмылок Соколовского.

Марина видимо поняла ход моей мысли. Она отошла от меня в сторону. Я потряс головой и сказал:

— Так, товарищ сержант со мной временное помрачение. Ничего страшного!

— Но всё -таки вас, наверное, надо проводить до комнаты? -спросила она, — вы видимо много работаете. Я заметила это. У вас частые переговоры. Особенно в последнее время.

Да в последнее время. В последнее время Ставка просто затерзала меня. То Волоколамск, то Кашира.Особенно Кашира.

— В последнее время Марина мне действительно приходится много работать, — ответил ей я, — это совершенно точно, — ладно проводите меня, товарищ сержант.

Мы быстро дошли до моей комнаты. К счастью, в коридоре в этот момент никого не было. Голос Соколовского и Маландина раздавался, где — то сзади. Не хватало мне его ухмылочек и усмешек.

Не успел я взяться за ручку двери как меня пронзил приступ острой боли в желудке. Я привалился лбом к двери и глухо застонал. Нет мне решительно не везёт сегодня! Меня точно застукают с этой красивой бодисткой!

— Что с вами- встревоженно спросила Марина, — Опять?

— Да опять. Опять язва. Чёрт и в самый неподходящий момент! -сказал я, — очень не вовремя!

Я имел ввиду, конечно, немцев, приближающихся к Кашире. А совсем не красивого сержанта рядом.

— Ну, что вы, Иван Степанович! Разве болезнь бывает вовремя? И кстати мне прекрасно известно, что такое язва желудка. Она у моего папы. Вам надо тщательнее следить за собой! Особенно за режимом питания. И отдыха тоже. Вам обязательно нужно полноценно отдыхать. От вас сейчас очень многое зависит!

Я ничего не ответил на эти слова. Молча залез в карман кителя вытащил оттуда ключ, сунул его в замок и открыл дверь. Ишь ты какая умная. Всё правильно поняла. Или сделала вид, что поняла? Но в любом случае, чтобы сделать вид в нужном месте и в нужное время тоже мозги нужны.

Я зашёл в комнату и включил свет. Огляделся вокруг. Нд-а картинка. Стол, заваленный картами и бумагами, койка, заправленная солдатским одеялом и пара стоптанных тапочек возле неё. Картина. Ничего кроме тумбочки и пары стульев и телефона на всё том же загромождённом столе здесь не наблюдалось. Довольно безобразный вид. Впрочем, он и не мог быть иным если учесть, что в этой самой комнате мне приходилось бывать в сутки часа три не более. Вообще вид довольно убогий. На апартаменты никак не похоже. Наверное, с точки зрения такой девушки как Марина, командующий фронтом, должен жить всё -же иначе. Может быть побогаче или ещё как. Не знаю, что и сказать.

— Я, Марина, не очень много времени бываю в этом помещении так, что извините меня за столь непрезентабельный вид комнаты, — сказал я ей и развёл руками.

Марина переступила порог комнаты и внимательно оглянулась. Я произнёс:

— Ты куда-то шла. По делу, наверное. А я тебя отвлёк. Так, что, товарищ сержант командующий фронтом в ваших услугах больше не нуждается. Можете и дальше заниматься своими делами.

Но Марина и не вздумала «дальше заниматься своими делами». Она продолжала внимательно обозревать обстановку в комнате.

— Теперь я понимаю отчего у вас случился приступ язвы, — наконец сказала она, — вы не только много работаете. Это как раз не исключение. Сейчас все много работают. Главное — это то, что вы толком не отдыхаете. Разве можно среди всего этого, — и она обвела своей рукой комнату и всю обстановку в ней, -отдохнуть толком?

— Ну как могу, так и отдыхаю, — буркнул я в ответ, — прислуги мне в штате не предусмотрено. Да я и сам не привык к ней.

— Причём здесь прислуга? -ответила мне Марина, — просто должен быть выделен человек, желательно женщина, который сумел бы организовать вам элементарные условия для полноценного отдыха. Это не так трудно. И никакой новой единицы в штате для этого не потребуется.

Я сбоку посмотрел на неё. Ишь какая умная! Желательно женщина! А вот я сейчас и проверю её.

— Говоришь женщина? Ну тогда, товарищ сержант, я своей властью поручаю вам эти обязанности. Вам понятен приказ?

Честно говоря, я подумал, что Марина так или иначе выразит своё недовольство таким приказом. Иной реакции от такой красивой девушки я и не ожидал. Но она никак не проявляла своё недовольство. Оглянув ещё раз комнату, она вздохнула и сказала:

— Вы бы могли сделать это и не в приказной форме, но ладно приказ, так приказ.

Глава 12

Генерал Белов поглядел на часы. До начала артиллерийской подготовки оставалось всего десять минут с небольшим. В оставшееся до атаки время было о чём поразмыслить.

С подходом кавалерийских полков, Кашира и переправы через Оку были надёжно прикрыты. У немцев не осталось ни единого шанса с наскока захватить город. Они видимо прекрасно поняли это и после боестолкновения вблизи южной окраины, немцы быстро свернули все активные действия. Очевидно, решили подтянуть дополнительные силы, чтобы, уже утром на следующий день нанеся мощный удар, быстро овладеть Каширой, точь, в точь, как это они только что проделали с Венёвом.

Конечно, это было их ошибкой. Хотя, положа на руку, шансов захватить город и переправы через Оку у них и вчера было немного. Главные силы второго кавалерийского корпуса уже

Вчера его срочно вызвали в горком партии, где его ожидал на телефонной линии сам Сталин.

Буквально за час до этого известия он закончил телефонный разговор с командующим фронтом. Генерал — полковник Конев известил его, что согласно его приказу (одобренного кстати Ставкой) формируется сводная группа войск под его, личным генерал- майора Беловым командованием. И, что во всё время текущей операции, эта сводная группа будет находится под его, командующего Западным фронтом прямым управлением.

— В общем смело можешь посылать на@й и Лукина и Захаркина. Особенно если они будут к тебе приставать и пытаться руководить. Особенно Захаркина. Он мне уже звонил. Плакался насчёт сто двенадцатой танковой дивизии. Мол без неё ему смерть совсем. До того довёл меня своим и слезами, что я не выдержал честное слово! Пришлось послать его по — мужски. И так же делай. В случае чего на меня ссылайся и на мои приказы. Понял?

— Понял, товарищ генерал — полковник.

— Раз понял то выполняй.

— Есть.

— Ну и прекрасно.

Улицы Каширы были совершенно пустынны. С юга доносились звуки редкой перестрелки. В небе гудели моторы немецких ночных бомбардировщиков.

Кое -как отыскали какого -то местного жителя и спросили у него как выйти к горкому партии. Было всего восемь вечера, но вокруг стояла такая глухая тьма, что казалось, как будто их окружает глубокая ночь.

В кабинете секретаря горкома стаяла густая полутьма, которую еле -еле рассеивала, горевшая в углу керосиновая лампа. Подошедший генерал Баранов сообщил, что звонил Сталин, обстановка ему доложена, но линия осталась разъединённой. Белов подошёл к телефону и взял трубку.

Из разговора он узнал многое. И то, что ему подбрасывают ещё подкреплений. Две стрелковых бригады новой организации, партию автоматов, но главное, главное было в самом завершении. Сталин предложил представить обе, входивших в его корпус дивизии к званию гвардейских.

Это конечно неожиданность. Такого предложения он, лично от Сталина, не ожидал. Это было ему можно сказать вдвойне приятно.

По окончании разговора со Сталийным к нему обратился секретарь горкома Егоров с вопросом:

— Ну, что, товарищи военные, сумеете Каширу удержать? Чувствую, драться здесь будете. Посоветуйте, что делать с населением: эвакуировать или подождать?

Белов задумался. Сумеет ли его корпус удержать Каширу? Очень сложный вопрос! Может ли он, генерал, командующий корпус дать такую гарантию? Сколько городов и посёлков уже захватили фашисты?

В конце концов он нашёл, что сказать Егорову. Сказал, что предстоят тяжёлые бои и, что на их время необходимо эвакуировать за Оку женщин, детей и стариков. Ему показалось, что эти его слова все находящиеся в кабинете секретаря горкома восприняли с облегчением.

Заехав на свой НП Белов выслушал доклад начальника разведки корпуса майора Кононенко, который уже давно прибыл в Каширу с эскадроном разведывательного дивизиона, который перебросили на машинах. Коненко успел собрать важные сведения.

Поблагодарив разведчиков за полученную ими информацию, генерал вернулся обратно в свой штаб.

У него уже вырисовывался план действий на следующий день. Немцы находились в четырёх километрах от Каширы. У него инициатива в руках, у него преимущество в танках. Пока по крайней мере. Пока не развернётся полностью дивизия Катукова. Противник, конечно, зафиксирует её прибытие. Но понадеется на свою силу и ловкость. Мол утрата преимущества в танках ничего не значит! Всё равно сумеем разбить этих неуклюжих русских, пусть их даже больше! Значит это только одно немцы завтра будут атаковать! Будут стремится захватить город до подхода главных сил, и разгромить их потом по частям. Значит надо постараться упредить их в этой атаке. Не дать реализовать им их намерения. Действовать активно. А с развёртываний танковой дивизии Катукова обстановка полностью изменится в нашу пользу. Его замыслыполностью совпадали с замыслами штаба фронта! Если они будут реализованы, то, пожалуй, удастся окружить всю семнадцатую танковую дивизию! А окружать и громить немцев Белов очень хотел. Как хотели, наверное, все бойцы его корпуса!

Я посидел в своей комнате совсем недолго. Придя в себя, Я строгим голосом приказал сержанту Четович.

— Так, сержант Четович, все вам данные предшествующие приказания и поручения я отменяю своей властью. Вам понятно?

— Понятно, — ответила, — мне Марина, — кстати их и не было.

— Тем более. Тогда я вам приказываю к моему прибытию навести в этой комнате полный порядок! Так который поможет мне хорошо и правильно отдохнуть.

— А когда, то есть во сколько вы придёте?

Ну и вопрос она задала! Хотя возможно и не знала о весёлой привычке, товарища Сталина, позвонить в любое время ночи. Хотя на Бодо это могло и не распространятся.

По-моему, только Георгий Константинович Жуков сумел противостоять этой его привычке. И Сталин звонил ему глубокой ночью только по серьёзному поводу. Иосиф Виссарионович имел пагубную привычку работать до темна, вернее до светла. Он был истинным «совой» по-своему распорядку рабочего дня и поэтому любой руководитель, любого уровня мог ожидать его звонка в любое время ночи. Днём товарищ Сталин, отсыпался, вставая уже после обеда. В годы правления Сталина, управленческий аппарат Страны Советов, практически не спал.Самое же интересное, что такой же «совой» был и Гитлер. Он мог до двух, а то и трёх часов ночи, мучать людей из своего ближайшего окружения своими бесконечными монологами. В годы войны бдения у фюрера германского народа и Германского Рейха доходили до пяти -шести часов утра. Некоторые из присутствующих на них могли уже падать с ног от усталости. Так, что назвать

— Как наведёте должный с вашего мнения порядок так можете уходить. Я потом проверю.

— И всё?

— Пока всё.

— Хорошо. Только не накладывайте на меня много взысканий как это любит делать подполковник Тихоновский. Он, видите ли, одно время пытался ухаживать за мной, а когда быстро получил от ворот поворот, то начал накладывать на меня одно взыскание за другим. Я всё время хочу сказать ему, что таким способом ему никак не получится заполучить себе девушку, но всё время стесняюсь. Всё — таки он целый подполковник, а я всего лишь сержант. Несопоставимые величины, согласитесь?

Произнеся это, Марина посмотрела на меня каким -то весёлым взглядом. Я оценил его. Девушка явно была очень умна.

— Не волнуйтесь, Марина, — сказал я мягким голосом, — взысканий на вас я накладывать не собираюсь. Как и распекать перед строем и делать прочие глупости. Сделайте так как вам велит сердце. А я посмотрю. И сделаю вывод понравится мне или не понравится. Хорошо?

— Хорошо, — просто и скромно ответила мне Марина, — и добавила, — хорошо, Иван Степанович. Я очень постараюсь, чтобы вам как можно больше понравилось. И я не прошу у вас защиты от Тихоновского. За себя я могу постоять и сама. Хотя я всего лишь на всего сержант, а он целый подполковник.

Белов вновь поглядел на часы. До открытия огня оставалось всего три минуты.

Когда он вернулся вчера в штаб и рассказал о предложении Сталина, сразу возникло оживление. Комиссар корпуса Щелаковский, сразу же притащил из соседней комнаты пачку чистой бумаги, и они засели писать представление. Щелаковский на девятую- Крымскую, а он Белов, на пятую имени Блинова — дивизии. В коротком документе требовалось официально изложить боевой путь обеих дивизий начиная с 22 июня. Где -то за полтора часа они рассчитывали закончить эту работу, а затем направить с нарочным в штаб фронта. Их работу прервал быстро вошедший в комнату полковник Грецов.

— Товарищ генерал, — торжественно произнёс он, — по телеграфу поступил приказ: нашему корпусу присвоено звание гвардейского!

Эти слова удивили Белова. Как присвоено? Он же с Щелаковским только пишет представления на дивизии!

Услышав это Щелаковский вскочил со стула и радостно обнял его. Затем потребовав приказ у Грецова и зачитал его вслух торжественным голосом. Пока он читал, в комнате собралось много людей. Их усталые лица преобразились до нельзя и теперь сияли радостью.

— Если бы решение на переброску дивизии Катукова мы бы приняли на день раньше, то мы сегодня нанесли немцу под Каширой сегодня куда как более сильный удар, — сказал я Соколовскому.

— Это конечно бесспорно. Кстати, слышал корпусу Белова присвоено звание гвардейского?

— Когда?

— Недавно. В штаб фронта приказ пришёл. Мы его естественно сразу же по инстанции передали.

— Здорово. Теперь люди в бой совсем в другом настроении пойдут!

— Уверен! — сказал мне Соколовский.

И хотя я попал сюда из совершенно циничного века, в котором всё и вся измерялось лишь величиной денежной суммы, полученной за ту или иную услугу, то всё равно я почувствовал, что и я и Соколовский сказал сейчас не пустые и официальные слова. Бойцы входившие в состав корпуса Белова, узнав про то, что их соединению присвоено звание гвардейского действительно пойдут в бой совсем в другом настроении. Здесь, в 1941 году эти слова и эти звания совсем не были пустышкой. Особенно если учесть тот факт, что гвардейских частей и соединений было пока совсем мало. А в кавалерии вроде бы их пока не было.

— Белов разработал план контрудара в общем идентичный плану фронта, — продолжил мой начальник штаба, — надёжно прикрыв Каширу и переправы через Оку пятая кавалерийская дивизия совместно со стрелковым полком из сто семьдесят третьей стрелковой дивизии начнёт наступление на деревню Пятница, а главный удар будет нанесён из района Озёр силами девятой кавалерийской дивизии. Позднее к ней присоединится девятая танковая бригада и первая танковая дивизия. Промежуток между дивизиями будут прикрывать две стрелковых бригады которые обещал прислать Сталин. На правом фланге будет задействована 112-я танковая дивизия и два отдельных танковых батальона. Их цель прикрытие Коломны.

— Которые так же, как и девятая бригада пока не подошли в расположение кавалерийского корпуса.

— Ну за этими батальонами Белов послал своего командира — полковника Таранова, а за девятую бригаду, которая так загадочно медлит на марше мы послали своего. Учитывая важнейший характер намечаемой операции. Подполковника Тихоновского.

Услышав фамилию Тихоновского, я, не выдержав поморщился. И тут же поймал себя на этом. Вот те раз! Я похоже уже начал ревновать Марину к этому командиру! Или, что дело дойдёт до того, что я ему начну морду бить! Ничего себе!

Я вдруг вспомнил как в Афганистане два старлея напившись пьяными стрелялись на организованной ими дуэли. Стрелялись из- за взаимной ревности к одной продавщице военторга, по имени кажется Лилия. Или не Лилия вовсе, за давностью лет я, честно говоря, уже и не помнил. Помнил, что женщина в самом деле была роскошная. Но надо сказать честь она блюла. Очень долго отбивала натиски всевозможных прапорщиков и старлеев, пока не запала на одного капитана. Капитан был женат, имел ребёнка, но тут видимо чувство было взаимное, потому как он развёлся со своей первой женой, а продавщица приняла его предложение о замужестве. Надо сказать, что этот капитан, несмотря на жутковатую внешность, был харизматичен прямо до чёрта и тянул за собой длинный шлейф сердечных побед. А два болвана старлея стрелявшиеся естественно безо всякого соблюдения правил, установленных некогда дуэльным кодексом (не уверен, что они вообще слышали о таковом) и всадившие в друг друга по три пули пошли в конечном итоге под трибунал. Вернее, пошёл один, тогда как второй умер, после долгих мучений в военном госпитале. Военная прокуратура, кстати, закатила по этому случаю большой трам и тарарам. Как же советские офицеры вызвали друг друга на дуэль! И не по поводу расхождения в понимании какого -то места в очередном докладе Генерального Секретаря ЦК КПСС! А из -за бабы! В общем шум был знатный. Но надо сказать, что эта самая «баба» была переполнена той самой вульгарной и броской женской красотой и сексуальностью, которая так привлекает многих мужчин. И чего в Марине, кажется не имеется ни грамма. Её красота и её сексуальность совсем из

Я потряс головой изгоняя эти мысли. Чёрт- не хватало ещё во время серьёзного разговора думать о женщине!

— И, что, Тихоновский? -спросил я Соколовского

— Пока молчит.

В этот момент дверь скрипнула мы дружно обернулись и увидели вошедшего в комнату генерала Маландина.

— Уже не молчит, — с порога заявил он, — подполковник Тихоновский уже прислал рапорт о положении дел в девятой танковой бригаде.

— И, что там? Говори, не молчи, Герман Капитонович. Что там произошло в девятой бригаде, что она так задержалась на марше?

— У Тихоновского сложилось такое впечатление, что никакие высокие берега, маршу бригады не препятствуют. Тем более их там и в помине нет. Как и на карте показано.

— Тогда, что произошло? Почему бригада так медлит?

— Трусость.

— Что???

— Да, всё именно так. Командир бригады не желает её скорого ввода в бой из-за элементарной трусости. Не больше не меньше. Вот доклад Тихоновского. Он пришёл именно к такому выводу, — и Маландин протянул мне лист бумаги.

Я схватил протянутый мне лист и быстро пробежал его глазами.

— Чудовищно. Если это так, то это совершенно чудовищно. В тот момент, когда…Василий Данилович, немедленно передайте в штаб бригады, что я отстраняю её командира от должности.Вплоть до полного разбирательства. Исполняющим обязанности назначаю, назначаю подполковника Тихоновского! Если всё изложенное в этом рапорте правда, то у меня нет доверия к начальнику штаба соединения, который видя трусость своего комбрига, умолчал об этом и не доложил наверх. И тем самым потворствовал ему в его пагубной страсти!

Соколовский в знак согласия кивнул мне головой и вышел из комнаты быстрым шагом.

— Кстати Тихоновский боевой командир, — с одобрением в голосе заметил Маландин, — в начале войны как раз танковым полком командовал. И, что немаловажно удачно командовал.

— А в управлении фронта как оказался? — спросил я его.

Маландин слегка пожал плечами в ответ.

— Маршалу Советского Союза чем -то приглянулся. Ну он его и перевёл. Приказным порядком кстати. Тихоновский в начале не хотел. Ну а потом прижился постепенно. Так -то он командир надо сказать очень толковый. Немного с людьми резковат только. И кстати до войны служил преимущественно на штабных должностях.

— Ну раз так обстоят дела то пусть он как можно скорее берёт дело в свои руки и максимально ускорит выход бригады в район сосредоточения.

Уже под утро я решил пойти в свою комнату и отдохнуть хотя бы часок. День 27 ноября обещал быть очень трудным и напряжённым. Как в прочем и все минувшие и последующие дни.

Открыв дверь, я переступил через порог, включил свет и замер на минуту. Комната неуловимо изменилась. Казалось, в ней не произошло ничего не обычного. Просто навели порядок. Честно говоря, я мог, наверное, сам навести такой. Но даже после моих уборок она продолжала выглядеть всего лишь филиалом казармы не более. А тут… Тут в ней поселилось чувство уюта. В такую комнату хочется приходить. Она не просто ночлежка, в которой бывают время от времени. Она полноценное жилое помещение.

Я подошёл к столу, на котором были аккуратно сложены карты и бумаги, надо же Марина отыскала даже нечто вроде скатерти, которой она застелила этот стол! И скатерть какая -то игривая! Интересно, где это женщины берут всё это? Как они в самый короткий срок умудряются делать уютным самое, казалось бы, затрапезное помещение? Честно говоря, меня всегда поражала эта их способность.

Я разделся, аккуратно сложил свою форму на стул, расстелил кровать, выключил свет и улёгшись почти мгновенно погрузился в недолгий сон.

Глава 13

Дневник генерал — фельдмаршала Бока.

Запись от 27 ноября 1941 года.

Чёрный день для 2-й танковой армии Гудериана! Сначала речь шла о лишь слабом натиске на её правый фланг. С севера враг нанёс чувствительный удар через Каширу по остриям клиньев наступающей танковой бригады Эбербаха неприятель перебрасывает силы через Оку и со стороны Серпухова. Окружённым в районе Сталиногорска силам русских ценою потери автотранспортных средств и артиллерийских орудий удается прорваться на северо -восток…

Вечером находящийся на передовой Гудериан через своего начальника штаба объясняет, что танковая армия с учётом значительного численного превосходства неприятеля и вследствие нехватки горючего вынуждена приостановить операцию, поскольку так и не последовало «немедленного вмешательства» из- за Оки правого фланга 4-й армии (Клюге)…От выдвижения сил прикрытия на северо — восток к Оке и на север к Кашире решено отказаться.

Предрассветную тишину нарушил гром артиллерийских выстрелов. Артиллерийская подготовка по изготовившимся к атаке немцам началась ровно минута в минуту. По заранее разведанным целям вели огонь артиллерийские батареи первой гвардейской кавалерийской дивизии. От грохота ведущих огонь в Кашире дрожали уцелевшие после вчерашней немецкой бомбёжки оконные стёкла. Артиллерийская подготовка завершилась громким рокотом. Это дали залп РС дивизионы пятнадцатого полка гвардейский миномётов.

Ещё шла артиллерийская подготовка, когда на НП появился незнакомый Белову незнакомый командир — артиллерист. Он протиснулся к генералу Белову, вскинул руку к виску и произнёс:

— Разрешите представится, товарищ генерал — майор! Командир пятьсот десятого артиллерийского гаубичного артиллерийского полка Резерва Главного Командования подполковник Ушацкий!

Мой короткий сон прервал телефонный звонок. Я подскочил на кровати, сорвал трубку с телефона, произнёс в неё хриплым голосом:

— Конев у телефона. Слушаю!

— Тебя вызывает к прямому телефонному проводу, товарищ Сталин, — услышал я голос Соколовского, так, что уж извини.

— Надо точно сказать ему, чтобы не звонил без особой нужды в любое время дня и ночи. Как это сделал в своё время Жуков. И плевать мне на его обиды. В конце концов нужно какое -то время для отдыха! Он действительно потом до обеда спокойно спит, а тут весь белый день бегаешь как бобик. А как наступает ночь, так начинаются звонки от Верховного! Ни минуты для сна и отдыха! Не может вся страна и армия приспосабливаться к режиму одного человека. Причём к режиму весьма извращённому!

Я едва успел одеться, как раздался осторожный стук в дверь.

— Разрешаю, — выкрикнул я.

Дверь со скрипом открылась и в комнату вошла Марина.

— Потом, потом, Марина! Меня Сталин к прямому проводу вызывает. Так, что всё потом! — сказал я ей довольно раздражённым голосом.

Войдя в свой кабинет, я взял лежащую на столе трубку ВЧ — телефона.

— Здравствуйте, товарищ Конев, я разбудил вас? — услышал я трубке знакомый голос.

— Вот,

— Да, товарищ Сталин, разбудили, — тем не менее ответил я ему я.

— Тогда извините, но вы должны понимать всю сложность сложившейся обстановки!

— Я её понимаю, товарищ Сталин. Но извините меня если я не высплюсь как следует, то у меня будет плохо работать голова. А вы будете иметь возможность спать до обеда. А я увы лишён такой возможности. Поэтому я очень прошу вас без крайней нужды не звонить мне хотя бы после часа ночи. Я не железный и мне тоже нужен отдых, товарищ Сталин!

Сталин замолчал. Потом он сказал удивительно ровным голосом.

— Я понял вас. Хорошо, теперь я не буду иметь обычай беспокоить после часа ночи. Разве только, в случае самых крайних обстоятельств.

Поговорив со Сталиным, я позвонил Белову, а затем узнав, как у него обстоят дела направился к себе обратно в комнату. Возле неё я увидел стоявшего как обычно Рогозу с подносом, на котором стоял обычный для меня стакан крепкого чая и бутерброды с колбасой. Рядом с моими ординарцем находилась Марина, на которую он смотрел исподволь с очень большим неодобрением.

Разглядев это зрелище я едва не захохотал. Рогоза явно опасался потерять своё тёплое местечко вблизи меня. Тем более Марина женщина! И она старше его по званию! Ситуация в самом деле складывалась лично для него довольно сложная!

— Вот ваш завтрак, товарищ командующий, — произнёс он, довольно недружелюбно косясь при этом на Четович.

— Товарищ командующий вам нельзя есть такое утром, при вашей язве, — сказала она на это, — указывая на бутерброды.

— А ты откуда это знаешь?

— Ну я же говорила вам, что у моего папы язва! Все эти столы и диеты при язве желудка я знаю как таблицу умножения!

Лицо Рогозы буквально покраснело от этих слов. Мне при этом стало смешно. Я завёл их в комнату и сказал.

— Так, товарищ ефрейтор, поставьте поднос на этот стол, спасибо большое. Впредь вы выполняете все распоряжения товарища сержанта по составу завтрака. Все распоряжения поскольку она знаток и старше вас по званию. Можете быть свободны.

Когда Рогоза вышел я, сев за стол сказал Марине:

— Не успела ты здесь появится как сразу же началась ревность. Рогоза явно боится потерять своё место. Видит в тебе конкурентку. Тем более ты женского пола. Забавно.

Как вам окружающая обстановка? — сказала на это Марина.

Я ещё раз оглядел комнату и кивнул Четович на стул.

Когда она уселась на нём произнёс:

— Я всегда удивлялся и удивляюсь вашей женской способностью наводить уют. В этой комнате убирался и я, убирался и мой ординарец, но лишь ты сумела превратить в его в помещение, в которое хочется возвращаться ещё и ещё раз. Вот откуда это у вас? До этого тут был просто филиал казармы. Холодный и бездушный. И возвращался я сюда как в казарму. Честное слово!

Марина ничего не сказала мне на эти слова. Я продолжил.

— Я назначу тебя на должность сестры -хозяйки, надзирающей за хозяйством и режимом командующего фронтом. От должности бодистки — телеграфистки я тебя, естественно, не освобождаю. Только сверхурочные дежурства будешь согласовывать со мной. Твои новые обязанности тебе надеюсь понятны?

Марина в ответ кивнула головой.

— В подчинении у тебя будет ефрейтор Рогоза. Он славный парень, постарайся наладить с ним хорошие отношения. А то их начало мне сегодня, что -то не понравилось.

Марина рассмеялась в ответ.

— Он действительно славный. Просто сегодня он дважды испугался. Естественно, испугался меня как красивой женщины, вы мужчины это очень часто делаете. И испугался потерять свою должность. Но он славный и кажется очень смышлёный. Мы думаю поладим. Он, кстати, насколько я успела я заметить преисполнен к вам самого глубокого уважения. Я тоже. Так, что мы поладим. Поладим, как только уйдёт его страх.

— У меня есть ещё адъютант старший лейтенант Никодимов.

— Игорь?

Да. Знакома с ним?

— Конечно знакома! Но он очень странный. Он как -то демонстративно игнорирует меня. Словно бы меня и вовсе не существует. С начала он даже здоровался со мной буквально еле — еле. Я так и поняла почему он так ко мне относится. Хотя мы ведь никогда и не встречались прежде. Может быть, я напоминаю ему кого — ни будь? Кого -то с кем у него сложились не очень хорошие отношения?

— Ну это вы сами решайте. И поскорее. Мне не нужны дрязги в столь незначительном коллективе. Ладно, Марина, надеюсь на твою мудрость. Что ты всё наладишь и устроишь. Это тоже считай испытание тебе. Твоё назначение на новую должность я проведу отдельным приказом. Ну, чтобы всё было официально. Как положено. Ты надеешься это понимаешь?

— Конечно понимаю, Иван Степанович, — сказала она мне.

Положение у Белова складывалось непростое. В начале он предпринял фронтальную атаку изготовившихся к наступлению на Каширу немцев, поскольку подвижные части, которые должны были атаковать противника с флангов фактически ещё не прибыли к месту сосредоточения.

Конечно, атаковать противника, не завершив полностью сосредоточения, вводя в бой прибывающие войска фактически по частям противно всем канонам военного искусства, но что было делать в сложившейся обстановке? Она подчас диктовала нам совсем иные вводные установки нежели те о которых нам рассказывали наделённые опытом и знаниями лекторы в военном училище и академиях. Разгромить немцев под Каширой можно было только так, действуя дерзко с нарушением всех писанных и неписанных правил и уставов.

День двадцать седьмого ноября был очень нервным и полным забот и всякого рода хлопот как для меня, так и для моего штаба. Кстати, самого генерала Белова я лично старался теребить как можно меньше, памятуя о том, что первые часы операции они самые беспокойные и нервные.

Ещё утром от командарма — десять генерала Голикова, пришло известие о выходе в его расположение из окружения частей двести тридцать девятой стрелковой дивизии полковника Мартиросяна. Хотя дивизия и была весьма потрепана в предшествующих боях, но сохранила свою боеспособность. Поэтому моим распоряжением её немедленно перебросили на рубеж Оки.

Подполковник Тихоновский оказался весьма и весьма энергичным командиром. Приняв девятую танковую бригаду, он очень быстро организовал её быстрый марш в место нового сосредоточения на правый фланг фронтовой оперативной группы генерал — майора Белова. Уже к полудню она в полном

Начали прибывать Белову и обещанные Сталиными артиллерийские полки АРГВК. Первым в Каширу прибыл 511-й гаубичный полк АРГВК, на подходе были и ещё два противотанковых два полка АРГВК, вот — вот должны были подойти и две лёгких стрелковых бригады. Утром я позвонил Катукову и вновь поразился его энергии и деловитости. Помимо мотострелкового полка он уже заканчивал сосредоточение на левом крыле ударной фронтовой группировки и одного из танковых полков. Второй же полк был уже тоже на подходе. Михаил Ефимович обещал к вечеру дня двадцать седьмого ноября полностью закончить сосредоточении своей танковой дивизии. В общем сосредоточение ударной группировки под Каширой шло полным ходом. Над боевой группой семнадцатой танковой дивизией второй танковой армии (будущей четвёртой танковой дивизии) нависла угроза окружения.

В середине дня генерал Белов сам позвонил мне и рассказал, как у него обстоят дела с двумя отдельными танковыми батальонами, обещанными ему Ставкой.

— Оказывается, товарищ командующий фронтом полковник Таранов всё пустил на самотёк. Я был вынужден послать к нему своего начальника штаба полковника Грецова. И вот, что он выяснил. Из- за плохой дисциплины марша в результате поломок и повреждений разного типа потеряны практически все Т- 34 и КВ. В район боевых действий исправными прибыли лишь восемнадцать исправных машин. Все лёгкие. Остальные нуждаются как вы понимаете в срочном ремонте и пока не боеспособны. Я распорядился создать Грецову из них сводную танковую группу и возглавив её вступить с нею в бой.

Выслушав это, я готов был покрыть всё окружающее самым чёрным матом. Ну, что за раздолбайство! В тот момент, когда каждый танк буквально на вес золота, бездарно, просто бездарно потерять десять КВ и шестнадцать Т-34! И неизвестно, когда они смогут оказаться на поле боя! Мне хотелось покрыть Белова отборной руганью (хотя я и понимал, что он тут ни при чём). Хотя конечно этот самый Таранов всё же его подчинённый и в конце концов он его отрядил на встречу этих батальонов! О как я местами начинал понимать Жукова! Как понимать! С этими раздолбаями иначе, наверное, и нельзя! Только личная ответственность, только накачки, только разносы! Иначе они и не понимают.

Кое -как стиснув зубы я сдержался в самый последний раз и молча опустил трубку.

Вдруг раздался звонок от Лукина.

— Что случилось у тебя, Михаил Фёдорович? — спросил я его.

— Тула перестала получать электроэнергию от Каширской ГРЭС.

Пришлось срочно перезванивать генералу Белову и узнавать, как обстоят дела с ГРЭС. Оказалось повреждение произошло на ней. С целью организации срочного ремонта вскоре из Москвы прибыла группа инженеров.

Уже поздно вечером я спустился на фронтовой узел связи для очередных переговоров с Начальником Генерального Штаба. На этот раз дежурила Марина. Я поздоровался с ней, она со мной, а когда она подняла свою голову и посмотрела на меня то я заметил на неё лице следы лёгкого макияжа. Подойдя совсем близко, я учуял слабый, но тем не менее заметный запах духов. Заметив всё это, я внутренне усмехнулся. Женщины оставались женщинами. На этот момент у меня уже не было никаких сомнений, что Марина нравится мне, и нравится, как говорится по — серьёзному. Но мне было так же понятно, что я нравлюсь ей. Причём нравлюсь так же серьёзно не взирая на заметную разницу в возрасте несмотря на то, что у меня имеется своя семья. И Марина в общем уже прямо говорила мне об этом. Я видел, что она явно не рассматривала меня так как рассматривали циничные и проститутские девицы из двухтысячных годов в качестве источника своего благосостояния как «папика». Я всё -таки жил в ином времени и люди обладали здесь совсем иной ментальностью. И взаимоотношения между ними строились совсем на иной основе. Цинизм и практицизм здесь совсем не приветствовались. Хотя такие люди здесь и попадались. И я уже чувствовал ответственность за эту девушку за её жизнь и за её будущее.

Глава 14

Дневник начальника Генерального штаба ОКХ генерал — полковника Гальдера.

Запись от 28 ноября 1941 года. 160-й день войны.

…Противник предпринял сильную контратаку из района Каширы.

ШАПОШНИКОВ: здравствуйте, товарищ Конев.

КОНЕВ: здравия желаю.

ШАПОШНИКОВ: доложите обстановку, сложившуюся на данный момент на каширском направлении, а также на левом крыле 50-й армии.

КОНЕВ:50-я армия, удерживая занимаемые рубежи обороны в районе ТУЛЫ, продолжала вести бои с противником в районе г. СКОПИН. Оперативная группа фронтового подчинения под командованием генерал — майора Белова в районе г. КАШИРА.

258,290,260, 217,154 сд и32 тбр — без изменений.

413 сд вела бои с противником на рубеже МАРЬИНО — БАЮЗИНКА — ХРУСЛОВКА.

299 сд оборонялась в районе ДУБКИ.

31 кд данных о её положении не поступало.

239 сд, по данным штарма выходит из окружения в район ПРОНСК.

41кд вела бои с танками и мотопехотой противника в районе ПРОНСК.

По оперативной группе генерала Белова.

Белов с утра начал действовать. После предпринятой артиллерийской подготовки атаковал противника и начал продвигаться вперёд. Имеет продвижение вперёд на три — четыре километра. Это данные на 16.00 27 ноября. Захвачены пленные. Сегодня в бою гвардейская танковая дивизия, танковая бригада и танковые батальоны не участвовали. Заканчивают сосредоточение. Будут участвовать с утра. 112 танковая дивизия на месте и ведёт бой в 16 километрах юго — западнее КАШИРА.

ШАПОШНИКОВ: Какова обстановка на сегодняшний момент в полосе действия фронтовой оперативной группы?

КОНЕВ: на 16.00 2-го кавалерийского корпуса занимали следующее положение:

1гв.кд. вела бой с противником силою до пехотного батальона с 10 танками на северной окраине района ПЯТНИЦА — ТИМИРЯЗЬЕВО. Части дивизии овладели БАЗАРОВО и ЧЕРНЯТИНО, и начали обходить ПЯТНИЦУ с северо — запада.

2гв.кд, овладев районом ОЖЕРЕЛЬЕ — ГРАБЧЕНКИ, продолжала наступать на район

112 тд, в течение дня успеха не имела.

Сводная танковая группа под командованием полковника Грецова уничтожив несколько разведывательных групп противника, продвигавшихся на ЗАРАЙСК и КОЛОМНУ, заняла населённые пункты ТОПКАНОВО и ОСТРОГА, и продолжил наступление в направлении НИКУЛИНО и КИПЕЛОВО. К исходу дня частям сводной группы удалось потеснить противника на КАШИРСКОМ направлении в общей сложности на 3–8 километров.

ШАПОШНИКОВ: какие действия фронтовой группы намечены назавтра?

КОНЕВ: вводом в бой 1гв. танковой дивизии, 90 тбр завершить окружение подвижных частей противника, прорвавшихся в район КАШИРА.

ШАПОШНИКОВ: какова обстановка в воздухе в полосе действия фронтовой оперативной группы?

КОНЕВ: С переходом Белова в наступление действия авиации противника на данном направлении резко активизировались. Самолёты противника большими группами совершали бомбоштурмовые удары по наступающим частям фронтовой группы. Генералом Мичугиным для поддержки наших наступающих войск в район КАШИРЫ были направлены дополнительные силы истребительной авиации. Завтра согласно моему приказу ВВС Западного фронта будут оказывать всемерную поддержку частям и соединениям фронтовой — оперативной группы.

ШАПОШНИКОВ: мне всё ясно, товарищ Конев. Учтите Ставка и Генеральный штаб уделяют самое полное внимание развитию событий на КАШИРСКОМ направлении.

КОНЕВ: мне это ясно.

ШАПОШНИКОВ: тогда у меня всё. До свидания.

КОНЕВ: до свидания.

Закончив переговоры, я ещё раз посмотрел на Марину.

— Кто -то у нас нанёс сегодня макияж и опрыскался духами. Я прав?

Марина вскинула меня встревоженный взгляд и спросила:

— Не надо было делать этого?

— Ну, что ты! Ты конечно и без макияжа чудо! Но с ним ещё замечательнее выглядишь. Главное соблюдать меру, — сказал я вспомнив жутко раскрашенных шалав из девяностых и последующих годов. Потом к ним добавились жуткие татуировки наносимые на разные части тела, подчас на лицо. Я, конечно, человек достаточно терпимый, в том числе и к проявлениям молодёжной моды, но вот всё это повергало меня подчас в очень большое смущение и оторопь. Конечно, не хотелось превращаться в бурчащего старпера, я как -никак не плохо помнил дни своей юности и молодости, но жутковатые «тату» на лбу и щеках меня не вдохновляли.

— Когда я ещё училась в школе у нас в старших классах были дискуссии о том могут ли комсомольцы и комсомолки носит украшения, пользоваться косметикой, носить галстуки и прочее, — рассказывала мне Марина, — а в двадцатые годы говорят было ещё строже. Тогда если девушка приходила в школу с подведёнными глазами или надушенная, то это однозначно считалось признаком мелкобуржуазности. Это могло закончится исключением из комсомола и даже из школы. А вы как считаете, должна девушка пользоваться косметикой и украшениями?

— Я же уже сказал тебе, Марина, всё должно быть в меру. В тои числе косметика и разного рода украшения.

— Когда погиб Сева, я сказала себе, что больше ни разу не накрашусь и нанесу на себя духи. А сегодня…

Я подошёл к Марине совсем вплотную и произнёс тихими голосом:

— Мёртвых не вернёшь. А живые должны жить. Ты поступила правильно. Ты думаешь мне легко посылать причём ежедневно тысячи людей на смерть? Сидя при этом в тёплом кабинете? Я же тоже был солдатом. Хотя им и остаюсь. И меня может не обойти немецкий снаряд, осколок или пуля. Генералов тоже убивают на войне.

Марина внимательно посмотрела мне в глаза и молча кивнула головой.

Утренний удар гвардейской дивизии Катукова похоже застал немцев врасплох. Нет, они, конечно, видели переброску советских войск к Кашире ожидали нашей контратаки, но видимо не сумели оценить в полной мере его силу. Первая гвардейская танковая дивизия как -то сразу стала набирать высокий темп продвижения. После мощной артиллерийской подготовки (поддержанной огнём гаубичного артиллерийского полка из -за Оки) в атаку пошёл мотострелковый полк, а когда он сумел вклинится в немецкую оборону (подготовленную ещё вчера), в дело пошли и танки. Мало по малу немецкая оборона затрещала и стала подаваться.

Часом позже начала наступать сто двенадцатая танковая дивизия, усиленная девятой танковой бригадой, которую я перебросил на правый фланг группы Белова. После первоначальной заминки, танковые и кавалерийские части постепенно стали набирать темп. Кавалерийские и пехотные соединения должны были составить внутреннее, а танковые внешнее кольцо окружения немецкой семнадцатой танковой дивизии.

Немцы уже поняли наш замысел и поэтому с утра 28 ноября пытались самым срочным образом отвести свои вырвавшиеся вперёд части. Нашей задачей являлось не допустить осуществить им этого. Точкой смыкания клещей я избрал Барабаново.

В своих телефонных докладах Белов сообщал о том или ином захваченном населённом пункте. Немецкая группировка в Пятнице сковывалась фронтальными атаками. Дивизия Катукова упорно двигалась в этом направлении. Навстречу ей рвались сто двенадцатая и девятая танковые дивизия и бригада. В общем несмотря на отчаянное сопротивление и попытки контратак немецкая боевая группа, вышедшая к Кашире, постепенно охватывалась в клещи. Для противника было неожиданным то количество сил, которое мы использовали в контрударе под Каширой. Он, например явно не ожидал ввода дивизии Катукова. К тому же генерал Мичугин сумел обеспечить надёжное прикрытие с воздуха наступающих группировок.

В обед я столкнулся с тем, что Рогоза кормит меня молочным супом и паровыми котлетами. Несмотря на то, что я с детства не любил именно молочный суп, я стоически съел его. В конце концов я оказался не в совсем обычной ситуации и здесь как говорится обед не выбирают. Закончив есть, я обратился к своему ординарцу.

— Слушайте, товарищ ефрейтор, в нашем коллективе появился новый человек и я бы сразу же хотел расставить все точки над и. Помолчав я добавил:

— Во -первых, Дмитрий, сержант Четович не претендует на ваше место. Вам это ясно?

— Ясно, товарищ командующий.

— Во — вторых, Марина будет отвечать только за моё диетическое питание и наведение порядка в комнате отдыха. В этом плане вы ефрейтор подчиняетесь ей Вам это понятно?

— Понятно.

Во всём остальном она никак не пересекается с вами. У неё остаются обязанности бодистки — телеграфистки, которые вас никак ни касаются. Надеюсь, вам это понятно?

— Понятно.

— Тогда отсюда следует следующее. К сержанту Марине Четович относится с уважением, выполнять все её приказы и распоряжения, не конфликтовать с ней и так далее. Вам всё понятно?

— Понятно. Товарищ командующий фронтом, присвойте мне хотя бы звание младшего сержанта!

— Что? Зачем?

_ Ну, а как же! Я всего лишь ефрейтор! А она женщина, целый сержант! Меня же дома засмеют, когда узнают про такое

Я помолчал откинулся на спинку стула и расхохотался. Рогоза сумел — таки удивить и рассмешить меня! Ему стыдно быть ефрейтором, когда Марина сержант! Такого извива человеческого тщеславия я, честно говоря, даже не ожидал! Отсмеявшись, я проговорил еле — еле.

— Ладно, Рогоза, иди привинчивай себе второй треугольник, будешь ты младшим сержантом. Сейчас приказ подпишу. Хотя за наглость тебя наказать бы следовало!

Утром двадцать девятого ноября генерал Белов сообщил мне, что до смыкания клещей вокруг немецкой группировки сосредоточившейся под Каширой в районе деревни Пятница осталось всего чуть- чуть, буквально пара километров.

— Катуков уже ворвался в Барабаново, ведёт бой на улицах, — сказал он мне по телефону, — а твой Тихоновский от него максимум в паре километров. Не успеют немцы из клещей выскочить.

— Ты смотри, Павел Алексеевич, не расслабляйся, — ответил ему на это я, -врага мало в клещи загнать, его ещё там удержать надо! Так, что учти это.

— Будем учитывать.

Конечно, не недавним масштабам, когда немцы окружали целые советские фронты в полном составе, планируемое нами окружение противника под Каширой было мизерным. Но с чего-то надо было начинать! Где — то надо было учится бить и окружать врага!

Через пару часов Белов позвонил вновь и сообщил радостным голосом.

— Соединились! Соединились, товарищ командующий. Катуков и Тихоновский. Севернее Барабанова. Немецкая семнадцатая танковая дивизия окружена!

Но положим даже не вся дивизия, а только её боевая группа, но тем не менее и это огромное дело. Начало начал.Начало наших побед и, по сути, начало нашего контрнаступления.

— Ты, Павел Алексеевич, помни, что я только, что сказал тебе про то, чтобы ты не расслаблялся. Срочно уплотняй кольцо окружения. И внешнее, и внутреннее. Немцы они не дураки. Сегодня же ночью попытаются прорваться к своим. И к бабке не ходи. Подтяни артиллерию. Устрой фашистам веселье.

Закончив разговор с Беловым, я немедленно позвонил Шапошникову.

— Товарищ маршал, Борис Михайлович, только что генерал Белов сообщил мне, что части первой гвардейской и отдельной девятой танковых дивизии и бригады соединившись в районе деревни Барабаново, отрезали пути отхода немецкой семнадцатой танковой дивизии!

— Очень хорошо голубчик! Это просто прекрасная весть!

Естественно, что Борис Михайлович не преминул поделится с этой «прекрасной вестью» со Сталиным.Примерно через четверть часа мне позвонил сам Верховный Главнокомандующий.

— Поздравляю вас с крупным успехом, товарищ Конев, — сказал мне Сталин.

Я поблагодарил его в ответ. А если разобраться, то успех -то не выходит за рамки тактического. Но так все изголодались по победам Красной Армии, так все устали от её неудач, что даже этот, в сущности, своей по масштабам всего огромного фронта не очень значительный успех, стал для всех нас очень большой радостью и действительно прекрасной вестью. А я сумел изменить ход истории в параллельном (или в каком я там оказался) мире.

Немцы были конечно не дураки, очень даже не дураки. Осознав тот факт, что оказались в окружении они в первую же ночь предприняли попытку вырваться из котла, пока его стенки не стали слишком толстые. К счастью, генерал Белов сумел правильно определить то направление, на котором, оказавшаяся в окружении боевая группа немецкой семнадцатой танковой дивизии будет пытаться вырваться на свободу. Немецкую колонну в начале встретил плотный огонь, а затем и войска, заранее подтянутые к месту предполагаемого прорыва противника. Тяжёлый и кровопролитный бой шёл всю ночь и практически всё утро. В его итоге прорывающиеся немецкие подразделения были большей частью разбиты. Те, кто не был убит или не попал в плен, оказались отброшены обратно в котёл, зачистку которого части оперативной группы Белова начали с утра тридцатого ноября.

Время уже почти подошло к обеду как мне позвонил генерал Белов.

— Товарищ генерал — полковник, срочная новость! — произнёс он взволнованным голосом, — нами взят в плен, командир ударной бригады, которая и вела наступление на Каширу, полковник Эбербах!

Услышав эту новость, я едва не присвистнул. Ничего себе! Нам в руки попал сам Эбербах! Так сказать, собственной персоной. Командир авангарда у «быстроходного Гейнца» Гудериана! Будущий генерал танковых войск и командующий пятой танковой армией. В моей реальности его пленили британцы. Во Франции в августе 1944 года. А здесь Эбербаху не предстоит стать генералом. Здесь он обречён навсегда остаться оберстом. По крайней мере в Вермахте.

— Обстоятельства пленения? — спросил я Белова.

— Обнаружен раненым в подбитом танке.

— Куда ранен?

— В руку и в ногу. Похоже имеется большая потеря крови.

— Так, Павел Алексеевич, оказать Эбербаху немедленно всю необходимую медицинскую помощь, привести в чувство, а затем сразу же доставить в штаб фронта. Понял?

— Да понял. Будет исполнено.

Ну Эбербах, конечно, не Гудериан, но всё равно пленных такого калибра нам пока не попадалось! А с учётом его будущей биографии и подавно.

К вечеру части группы Белова в основном завершили зачистку котла. По донесению Павла Александровича были взяты богатые трофеи и значительное количество пленных. Я бы с удовольствием съездил бы под Каширу лично, чтобы ознакомится со всем происходящим на месте, но увы был лишён такой возможности. Но, как бы то ни было, непосредственная опасность Кашире больше не угрожала, а наш план окружения и разгрома боевой группы семнадцатой танковой дивизии немцев был исполнен. Да к тому же в руки к нам попал сам Эбербах! Для сорок первого года результаты просто блестящие! Наверху итогами операции, судя по всему, тоже были очень довольны. Естественно, доволен был и я. На планах Гудериана переправится через Оку и попытаться зайти в тыл Западного фронта был поставлен большой и жирный крест.

Глава 15

Я уже совсем было подошёл к дверям переговорного пункта, как, вдруг не дойдя до них совсем чуть — чуть резко затормозил, услышав гремевший за ними голос полковника Тихоновского.

За успешное (безо всяких преувеличений) временное командование девятой отдельной танковой бригадой Тихоновский был щедро отмечен Ставкой. Получил повышение в звании и орден Ленина. Указ о его награждении орденом был напечатан на первой странице «Красной Звезды». Но надо сказать, что командиром он оказался действительно очень и очень толковым и инициативным. И, что самое главное способным принимать быстрые решения. Не всякий вот так, можно сказать «с хода» способен возглавить целую танковую бригаду, и так же «с хода» повести её в бой. И

Воспользовавшись сложившейся ситуацией, новоявленный орденоносец и новоявленный полковник немедленно написал заявление командующему фронтом, то есть мне с просьбой оставить его на должности командира бригады. Я в принципе был не против, хороший комбриг — танкист — это всегда очень нужная вещь, но совершенно неожиданно взвился генерал Маландин. Оказывается, Тихоновский был позарез необходим ему в оперативном управлении штаба фронта. Герман Капитонович просто ложился костьми и не отпускал Тихоновского на строевую службу.

— Я без него как без рук, Иван Степанович, это очень нужный и ценный командир, — говорил он мне, — как хотите, но отпускать его решительно нельзя. Да он очень непрост в общении, слишком хорошо знает себе цену, от него просто стонут подчинённые, но поверьте мне, в оперативном управлении он просто незаменим. Незаменим!

— Так-таки незаменим? -спросил я Маландина.

— Вот от всего сердца говорю, что незаменим.

— А подчинённые от него почему стонут?

Маландин задумался, а потом ответил:

— Очень требователен. До чрезвычайности!

— Но это же хорошо!

— Хорошо то, хорошо, не спорю. Я и сам требователен. Но тут понимаете какое дело…Очень любит унижать людей. Оскорблять и унижать. И делает это весьма тонко. Он очень умный. Этого у него не отнимешь. И умеет он так тонко поддеть человека, задеть его. В прежние времена его точно на дуэли бы убили. Не простили бы ему такого отношения.

— Ну в Красной Армии дуэли запрещены.

— Ну его только это и спасает.

— Ну а, что же ты, Герман Капитонович, разрешаешь своему подчинённому так вести себя с людьми?

— Да как тебе сказать, Иван Степанович…

— Как ни будь уж скажи.

— Как ни будь скажу. Понимаешь он очень и очень нужный и толковый командир. При этом мнения о себе ого-го. И вот он почти всегда дело умеет повернуть таким образом, что он всегда и во всём прав. Так дело может повернуть. Его не подденешь.

Выслушав Маландина, я откинулся на спинку стула и сказал:

— В общем, как вижу, ты не вполне можешь контролировать такого своего, как я понял весьма своенравного своего подчинённого. А ты, не боишься часом, что этот самый Тихоновский, тебя, Герман Капитонович, в один прекрасный день за нос водить начнёт?

На это Маландин лишь пожал плечами добавив в завершение:

— Я так скажу тебе, Иван Степанович, из оперативного отдела штаба фронта я его никуда не отпущу. Тихоновский нужен мне в нём. Без него я как без рук. Нечего ему делать на строевой! Там и без него людей хватает! А у меня каждый грамотный штабной командир на вес золота!

Теперь стоя под дверью, я слышал, как Тихоновский разносит Марину. На мой взгляд от боевого командира и прекрасного штабного работника в нём не было ничего. Буквально ничего! Я слышал только распоясавшегося хама.

— Как вы смели явится на дежурство накрасившись, сержант Четович? — орал он Вы выглядите как последняя шлюха! Да, вы похожи на проститутку, а не на бойца Красной Армии! Вам понятно?

— Как вы смеете оскорблять меня, услышал я голос Марины, товарищ полковник, как вы смеете оскорблять меня?

— Что???- буквально заревел Тихонович, — вы посмели возразить мне?

— Я посмела лишь спросить…

— Встать!

— Я уже стою перед вами!

— Шлюха, как ты шлюха, посмела возразить мне!! Думаешь я не знаю к кому ты мечтаешь залезть в постель! К этому мерзавцу Янченко из службы тыла! Учти и ты и он могут мигом оказаться на передовой. Вылетишь с этого тёплого местечка! Поняла?

— А я с самого начала просилась на передовую. И я была совсем не рада, когда меня распределили именно сюда.

— А лицо у него, наверное, совсем налилось кровью, и слюна летит в разные стороны, — почему -то подумал я и резко толкнул входную дверь.

Первым, что я увидел было лицо Тихоновского, стремительно обернувшегося на звук открываемой двери. Я ошибся оно было не красным, а бледным. Слюны тоже не было заметно. И вообще его физиономия выглядела даже не перекошенной, а вполне себе спокойной. Как видно, новоиспечённый товарищ полковник вполне владел своей мимикой.

— А он очень опасный человек, — вдруг подумалось мне, — в приступе гнева не краснеет, а бледнеет. Либо он испытывает одновременно гнев и страх, либо он на, что -то решился. Как бы с дуру наш новый орденоносец не начал хвататься за пистолет. Похоже я пришёл очень вовремя!

— Товарищ генерал — полковник, — обратился ко мне Тихоновский, — хочу доложить вам, что сержант Четович, явилась на дежурство накрашенной!

— Он ещё, похоже ничего не знает, — подумал я, а в слух сказал, — с начала поздоровайтесь со старшим по званию, товарищ полковник!

— Здравия желаю, товарищ генерал — полковник, — произнёс Тихоновский вытянувшись, что называется в струнку. Нд-а. Строевая выправка у него конечно, что надо. Разносторонний товарищ что и говорить.

— Я в курсе того, что здесь происходит, — произнёс я, — я слышал, как вы грязно, едва ли не матерно оскорбляли мало того девушку,а к тому же девушку военнослужащую. Военнослужащую Красной Армии, между прочим. Имеющую звание сержант. В чём дело полковник? Что происходит? Вы у нас, конечно, герой спора нет, но кто вам дал право вести себя подобным образом?

Глаза Тихоновского сузились буквально в щель. А лицо стало под цвет снега.

— Осмелюсь возразить, товарищ генерал — полковник, — произнёс он хриплым голосом, -военнослужащим Красной Армии женского пола категорически запрещено заступать на дежурство, с макияжем на лице. А эта…

— А теперь я осмелюсь возразить вам, — сказал я ему в ответ и посмотрел прямо в глаза Тихоновскому, — согласно лично моему приказу от двадцать седьмого сентября сего тысяча девятьсот сорок первого года, в соответствующих условиях женщинам — военнослужащим разрешено заступать на боевое и иные виды дежурства, а равно в соответствующие наряды имея на лице лёгкий макияж. Что мы и видим на лице сержанта Четович. Так, что как автор данного приказа, я не нахожу

Этот приказ я действительно прекрасно помнил. И как составлял его, под свои и Соколовского шуточки и прибауточки. Как запомнил и точное число его подписания.

Похоже, что я попал прямо в точку. Лицо у Тихоновского, кажется, побледнело ещё больше (хотя куда уж больше, итак, практически как снег), он раскрыл было рот, но так ничего и не сказал мне в ответ. В ответ раздался лишь какой -то скрип.

Я помолчал минуты две. Затем вновь поднял взгляд на полковника чётко и размерено спросил его:

— Ну я жду ваших объяснений и разъяснений, товарищ полковник. Что подвигнуло вас на оскорбления подобного рода? Вы вообще в своём уме сейчас? Или вы переборщили, отмечая присвоение вам очередного звания? И награждение орденом? Вы часом не пьяны полковник?

— Товарищ генерал — полковник, произнёс каким -то свистящим шепотом Тихоновский, я вообще не пью. Не употребляю алкоголь. Ни грамма!

— Да? Странно? А когда я вошёл сюда мне показалось, что вы совершенно пьяны! — произнеся это я покачал головой и усмехнулся, — но если вы не пьёте, как вы говорите ни грамма, то пожалуй, что правильно делаете. Если вы способны на такое будучи трезвым, то представляю, что вы можете вытворять, будучи под шофе. У вас имеется семья?

— Имеется. Жена и двое детей.

— И вы вот так орёте на свою жену? Обзываете её проституткой и шлюхой если она хотя бы чуть — чуть переборщит с макияжем? Или, к примеру чуть сильнее чем надо побрызгается духами? Вы очень ревнивы Тихоновский? Вы ревнуете свою жену к посторонним мужчинам?

Тихоновский сильно и заметно дёрнулся. Я понял, что попал в самую точку. Ревнив, ревнив, товарищ полковник. А себе наверняка позволяет очень и очень многое. А вот жену непрерывно ревнует. Шага ей ступить не даёт без постоянного и жёсткого контроля.

— Я считаю, что во всём должен быть порядок, и в семейных отношениях тоже, — тихо произнёс, почти прошептал Тихоновский.

— Порядок? Я тоже за порядок. Куда же без него? Только зачем так и таким образом оскорблять и причём такими грязными словами молодую девушку? Безо всяких оснований заметьте!

Я вплотную подошёл к Тихоновскому и пристально посмотрел ему в глаза. Он сразу же вперил в меня свой безо всякого преувеличений свирепый взгляд. Надо же не боится вести себя подобным образом с командующим фронтом! Рисковый, очень рисковый мужик! И мнения о себе действительно очень и очень высокого. Но я тоже как говорят не пальцем деланный! Выдерживал взгляды Сталина и Жукова! А до них Тихоновскому ещё очень и очень далеко! Хотя он и пыжится изо всех сил. Вообразил о себе много ты, товарищ полковник!

— Ну, я жду, — поторопил я полковника, не сводя с него взгляд.

На щеках Тихоновского набухли желваки. Он закашлялся и отвёл свой взгляд в сторону.

— Вы мне объясните всё то, что произошло здесь?

— Я не знал об этом вашем приказе, товарищ генерал — полковник.

— И?

— Я вошёл в переговорный пункт и увидел макияж на лице товарища сержанта…

— И, что? Положим, что даже сержант Четович нанесла этот самый макияж совершенно незаконно. Это разве основание оскорблять её подобными словами? Молодую девушку! Сержанта! Вы вели себя как распоясавшийся хам, полковник! Командир Красной Армии никогда, я подчёркиваю это, никогда не должен вести себя подобным образом! А вы мало, что командир. Вы орденоносец! Почти Герой Советского Союза! Вы награждены высшим орденом нашей страны! И что я вижу? Орденоносца — хама? То есть, когда будут призывать брать с вас пример во всём, то и вот это ваше безобразное поведение, так же должно будет служить образцом для поведения для миллионов людей?

Желваки на щеках Тихоновского набухли ещё сильнее. У меня вдруг возникло ощущение, что он с трудом сдерживает своё жгучее желание бросится на меня с кулаками.

— Психопат, — вдруг подумалось мне, — умный, чертовски талантливый, но психопат. Не терпит отказа. Просто не переносит его. Но как всякий психопат очень искусен в маскировке своих негативных качеств. Поэтому и сделал такую карьеру. Тем более есть способности. И, судя по всему, немалые. За счёт них и вылезал всегда. А вот на Марине сорвался. Да-а дилемма. Что же с вами делать, товарищ полковник? Вас и здесь, в штабе фронта, оставлять, пожалуй, нельзя, и на танковую бригаду, как вы сами хотите ставить как -то боязно.

— Я не знал об этом вашем приказе, товарищ командующий фронтом, выдавил наконец из себя Тихоновский.

— Какая разница, товарищ полковник, знали или вы не знали о нём! Вы в любом случае должны уважительно относится к женщине. А крыть её подобными словами, которые я только, что услышал. А у вас этого уважения похоже… Скажите Тихоновский вы к своей жене и матери точно так же относитесь? И если они чем -то, по вашему мнению провинятся перед вами, то крестите их точно так же?

Не дожидаясь ответа, я произнёс:

— Полковник Тихоновский! Как старший по званию приказываю вам, немедленно извинится перед сержантом Четович!

Тихоновского будто кнутом ударили. Он вздрогнул, поднял свою опущенную голову (он опустил её, не выдержав «поединка взглядов») и я прочёл выступившее на его лице самое настоящее страдание.

— Я не смогу, товарищ командующий, — почти прошептал он.

— Сможете.

— Лучше накажите.

— Ну кто же накажет героя, орденоносца! Так, что извиняйтесь Тихоновский. Не тяните время. Самому же хуже.

Наступила длительная пауза. Наконец Тихоновский как -то сморщился, сморщился будто набрал полный рот хины и произнёс прерывающимся голосом:

— Сержант Четович! Прошу простить меня

Марина в ответ лишь кивнула головой. Я отошёл на пару шагов назад и сказал:

— Знаете, а мне кажется, что дело совсем не в незнании вами моего приказа. А в том, что вы оказывали товарищу сержанту знаки внимания, но увы не получили в ответ взаимности. Это вас и бесит. Только ором и хамством вы девушку себе не заполучите. Вам понятно, товарищ полковник?

— Зря вы ему сказали ему эти свои последние слова, — сказала мне Марина после того, как Тихоновский вышел из переговорной комнаты.

— Это почему?

— Такие люди как он, бывают очень злопамятны. И очень опасны.

В ответ я лишь махнул рукой.

— Ну ещё бы он решился мстить комфронта.

— Честно говоря, я сегодня была уверена, что он не удержится и выхватит пистолет. Так он был взбешён.

Сказав это, Марина зябко повела плечами.

— Спасибо тебе — вам, — сказала она.

Закончив переговоры, я вернулся в свой кабинет. Усевшись за свой стол, я задумался. Подумав, я позвонил Соколовскому и вызвал его к себе. Когда он пришёл в мой кабинет я прямо спросил его:

— Василий Данилович, а какого ты мнения о полковнике Тихоновском? Герман Капитонович вон за него горой стоит. Ни за что не хочет его из своего управления в строевые отдавать. А сам товарищ полковник просится. Хочет танковой бригадой командовать.

Соколовский лишь поморщился в ответ на мой вопрос.

— Смотрю, судя по выражению твоего лица ты жалуешь этого нового орденоносца.

— Не жалую. И жаловать не собираюсь.

— А что так?

— Специалист он, конечно, хороший. Даже очень. Просто прекрасный. Тут как говорится любо — дорого. А как человек говно. Причём полное. Ты уж извини меня, Иван Степанович, за такую характеристику. Но я готов под ней подписаться собственноручно. Как бы Герман Капитонович не раскаялся впоследствии в своей этой симпатии.

— А что так? Что в нём такого плохого?

— Людей он не за что держит. Люди для него так пыль, мусор. И влюблён в самого себя. Очень так почтительно влюблён. Не знаю как ты, но я таким людям не доверяю.

Я задумался. А подумав спросил.

— А специалист говоришь очень хороший?

— Практически бесценный. Но вот с людьми он совсем не считается. И это все его деловые качества полностью перечеркивает. Честно говоря, на мой взгляд этот самый Тихоновский рано или поздно дел наворочает.

Да-а сложный выбор. Но было понятно, что держать товарища полковника в штабе фронта больше было нельзя. Тем более, что он и сам в строевые просился.

— Ну вот он в комбриги просится. Надо, наверное, удовлетворить эту его просьбу. Тем более орденоносцу как -то неудобно отказывать. Что на это скажешь, Василий Данилович?

Соколовский помотал головой.

— Я бы будь моя воля и на бригаду не поставил бы. Да, что на бригаду! Даже на роту. Ты видел, как он орёт на людей? Даже не орёт, а ядовито так с грязью мешает? Как будто перед ним не человек, а мешок с говном стоит. Жуков человека страшно разносит, но он за дело разносит. А этот только своё Я таким образом утверждает. На других людях. В грязь их втаптывая. Я же тебе говорю, для него люди никто, пыль! Такого вообще из армии гнать надо!

— Но мы его из армии никак выгнать не можем. Согласись с этим! Он сейчас герой, орденоносец! На него обратил внимание сам, товарищ Сталин.

— Делай, что знаешь. Только учти, что Герман Капитонович сильно недоволен будет. У него чуть что: — «Тихоновский то, Тихоновский сё». Он прямо влюблён в него. Честное слово!

— Ну ничего немного огорчим его.

Я покопался в бумагах на своём столе и скоро нашёл заявление Тихоновского с просьбой о его переводе на должность командира девятой отдельной танковой бригады. Прочитав его ещё раз, я с удовольствием поставил на нём свою одобрительную резолюцию.

Глава 16.

Дневник генерал — фельдмаршала Бока.

Запись от 3 декабря 1941 года.

Мне не даёт покоя вопрос, действительно ли до фюрера доходит вся без прикрас правда о ситуации в моей группе армий…Как известно приказ о наступлении по всему фронту никто не отменял, однако уже несколько дней я пытаюсь объяснить, что недалёк тот час, когда войска полностью исчерпают свои силы и возможности. Если мы будем вынуждены остановить наступление, то перейти к обороне будет весьма не просто. Именно переход к обороне наших немногочисленных сил и возможные последствия этого шага служат причиной тому, что я до сих пор продолжаю выступать за это наступление…В полдень получаю поздравительную телеграмму от фюрера по случаю моего дня рождения.

Генерал- фельдмаршал Фёдор фон Бок предавался тягостным раздумьям. Сегодня, именно сегодня в день его рожденья, в день, когда ему исполнился шестьдесят один год, стало окончательно ясно, что наступление на Москву полностью провалилось. С самого утра на него посыпался прямо ворох новостей, одна неприятнее другой. С начала Клюге известил его о полной остановке наступления и о том, что он готовит отвод войск. Причём отвод сразу на нескольких участках полосы действия подчинённой ему четвёртой армии. Затем ему позвонил Гёпнер и известил о том факте, что успехи вверенной ему танковой группы слишком малозначительны, добавив при этом, что, по его мнению, о том, что наступательный потенциал операции в целом исчерпан. При этом обрушив лично на него целый шквал просьб и претензий. Гудериан всё та же пытается захватить Тулу и на этом направлении он добился определённых успехов, но его недавнее поражение под Каширой яснее ясного говорит о том, что и вторая танковая армия практически полностью исчерпала свои ресурсы. Ко всему прочему своим правым флангом он залез далеко на северо — восток и переход к обороне может стать для его армии поистине фатальным решением! По данным, полученным авиаразведкой русские концентрируют крупные силы в районе Рязани. Да и под Каширой у них оказалась на редкость крупная и, что самое главное, очень боеспособная группировка. В этих условиях отвод правого фланга второй танковой армии может стать самой настоящей проблемой! Проклятые русские! Только откуда они вновь и вновь берут резервы? Сколько их дивизий и корпусов за пять с половиной месяцев войны разгромила вверенная ему группа армий! Но всякий раз большевики как из ничего подтягивали новые резервы и быстро закрывали очередной

— В такой войне, в конце концов, будут исчерпаны силы даже самых боеспособных войск, — мрачно размышлял фон Бок, — и похоже этот момент настал.

Что и говорить, лично он, не хотел этого второго наступления на Москву. Но политические последствия отказа от этой операции перевешивали все — чисто военные выгоды. Об этом ему прожужжал все уши Гитлер. Зимовка немецких войск в ста километрах от не взятой столицы большевиков означала только одно- стратегическое поражение Вермахта. Срыв всей восточной кампании. И уже вторую подряд неудачу стратегического характера во всей этой войне. Похоже, что фортуна, которая столь долго благоволила Гитлеру, начинает по-настоящему отворачиваться от него.

Тогда (в конце октября) после того, как его войска уперлись в Можайскую линию, занятую сумевшими избежать окружения под Вязьмой войсками Западного фронта русских, он много выезжал в боевые части, а ещё больше читал докладов написанных командирами этих самых частей, с которыми он прошёл боевой путь от западной границы России до Подмосковья.

И он видел (не мог не видеть), как измотаны эти части, какие они понесли потери, и насколько ослаблены. Особенно это касалось механизированных соединений. А главное заключалось в том, что восполнить, компенсировать эти потери, хотя бы частично не представлялось возможным. Те, прямо скажем, весьма скудные резервы, которые имелись в распоряжении группы армий «Центр» перед началом операции «Тайфун» растаяли как снег под лучами весеннего солнца. Было конечно какое -то маршевое пополнение, плюс раненые, возвращавшиеся в свои части из госпиталей, но это и всё! Вернувшись в свой штаб, из одной такой из поездок он вынужден был признаться самому себе в том, что полноценных дивизий в его распоряжении больше нет. И, судя по всему, в самое ближайшее время не будет. О второочередных дивизиях, которые могли хотя бы частично компенсировать потери немецких войск на Восточном фронте приходилось только мечтать. Когда планировалась и начиналась Восточная кампания о их формировании никто и не думал.

Но кроме потерь, которые нечем и некем было возместить надвигалась и ещё одна беда, ещё одно несчастье. Трудности, связанные со снабжением войск. К началу ноября кризис снабжения в полной мере накрыл его войска, и продолжал усиливаться день ото дня. На железных дорогах царил самый настоящий хаос. Там не хватало буквально всего. Локомотивов, подвижного состава, обслуживающего персонала, в общем всего. Во второй половине ноября в разгар наступления на Москву, бывали дни, когда вверенная ему группа армий получала, хорошо если половину от требующихся для неё грузов от ежесуточной нормы

. Из- за этого проклятого кризиса не удалось переодеть в зимнее обмундирование войска. Уже ударили морозы, а солдаты продолжали мёрзнуть в летней форме! Комплекты зимнего обмундирования лежали на тыловых складах в Польше и доставить их к передовой не представлялось никакой возможности.

Конечно, у Геббельса в выпусках «Ди Дойче Вохеншау» всё по-прежнему выглядело просто замечательно. В Рейхе прошла очередная (уже третья!) кампания зимней помощи. Средства массовой информации подконтрольные Министерству пропаганды очень широко освещали её. В регулярных выпусках фронтовой кинохроники бодрые немецкие солдаты, с довольными лицами примеряли присланные им из глубокого тыла тёплые вещи.Но пропаганда пропагандой, а он, как командующий прекрасно знал, как на самом деле обстоят дела. Эти самые тёплые вещи если и поступали на фронт, то только тонкой — очень тонкой струйкой. Насущных потребностей войск они удовлетворить не могли совсем. Проклятый паралич транспорта не давал сделать это. Основная часть собранных в ходе кампании зимней помощи вещей так же застряла глубоко в тылу. До передовой доезжала лишь их ничтожная часть. Поэтому солдатам приходилось обходится собственными усилиями, отбирая тёплые вещи как у пленных русских (которых на этот раз было совсем мало), так и у местного населения, вызывая у того дополнительную злобу и ненависть. Не то, чтобы фон Бок жалел этих русских, но он был прагматиком и предпочитал иметь спокойный тыл, нежели тыл, кишащий партизанами, которых и без того с каждым днём становилось всё больше и больше. Остатки разбитых летом русских частей сбивались в самые настоящие банды и предпринимали всё большее и большее количество диверсий на растянутых коммуникациях, затрудняя и без того плохое снабжение ушедших далеко на восток немецких войск.

— Сейчас, по сути, огромные пространства в нашем тылу мы не контролируем абсолютно, — мрачно думал фон Бок, — абсолютно! Русские партизаны чувствуют себя там полностью свободно. Они сбиваются в банды численностью уже в сотни человек! А дальше будет только хуже! Эти банды пополняются добровольцами из числа местного населения, которое весьма и весьма недовольно той политикой, которую проводят новые немецкие власти на оккупированных территориях, и растут как снежный ком! И, судя по всему, дальше будет только хуже. В Берлине не собираются хоть как -то менять эту свою глубоко порочную, на мой взгляд политику. А значит число озлобленных на нас немцев русских будет только расти. И соответственно будет расти и число, и численность этих самых партизанских банд. Все наши докладные записки с просьбами коррекции политики на оккупированных территориях, посланные в Берлин, остались без ответа. А значит такое положение вещей сохранится. Ну вот почему судьбу воюющих войск решают люди, которые находятся от передовой за многие сотни километров? Которые знают об их нуждах и бедах только из приукрашенных докладов? И которые никогда не попадут на эту самую передовую!

Он не хотел начинать это наступление. Понимал, что для успеха в нём не хватает, причём не хватает катастрофически самых необходимых ресурсов. Но разве мог он воспрепятствовать воле Гитлера и его неколебимому намерению во, чтобы то ни стало захватить Москву? Для Гитлера захват столицы России стал настоящей идеей — фикс, он, фон Бок убеждался в этом в каждом телефонном разговоре с фюрером. Москва, Москва, ничего кроме Москвы! Не взирая на никакие потери и трудности она должна быть захвачена, причём в самое ближайшее время! Для этого не жаль ничего и никого! Иногда складывалось такое впечатление, что Гитлер ради достижения своей, столь желанной, лично ему цели, готов принести в жертву весь Вермахт, а может быть и всю Германию! Со всеми проживающими в ней немцами!

— Он безумец или фанатик, — думал фон Бок после очередного телефонного разговора со своим фюрером. В начале, в 1933 году, он позитивно отнёсся

Но чем дальше, тем больше ему не нравились ни Гитлер ни возглавляемая им партия. Вся эта арийская идея и всё прочее воспринималась им как нечто странное. Он не понимал как в двадцатом столетии можно проповедовать подобную чушь. Да и гонения на евреев, развёрнутые с какой -то небывалой свирепостью откровенно пугали его. Хотя сам он их откровенно не любил и в рядах Вермахта видеть не желал. Но вот портить отношения с мировым еврейством…Среди них столько влиятельных персон! И в бизнесе, и в политике, да и в сфере развлечений! Нет, нет, он не одобрял, совсем не одобрял этого пещерного антисемитизма нацистов. Тем более, что дело дошло до прямого массового убийства евреев. Он впервые узнал об этом в Польше, и это повторилось здесь, в России.

В 1938 году фон Бока очень возмутило дело Бломберга — Фрича. Он совсем не ожидал применения таких вот грязных приёмов против высшего руководства Вермахта. Генерал — фельдмаршал Бломберг был по мнению Бока вполне достойный офицер (разве что слишком заискивал, перед Гитлером и нацистами, впрочем, как оказалось это ему совершенно не помогло). Конечно, женясь на своей секретарше он должен был самостоятельно по возможности по лучше проверить её прошлое, но то, что произошло вскоре после его скоропалительной свадьбы (шафером на которой был сам Геринг!), превзошло самые дурные предчувствия и ожидания! Оказывается, совсем в недавнем прошлом новоявленная фрау Бломберг подрабатывала порно моделью! Естественно, после такого старый фельдмаршал вынужден был покинуть пост военного министра.

Когда фон Бок узнал об этом, то испытал кратковременный приступ ярости. Нет, нацисты были и оставались плебеями! Грязными плебеями! Совершенно было понятно кто и с чьего ведома подсунул овдовевшему Бломбергу кандидатку в жёны. Всё последующее, включая и шаферство Геринга было обычным гнусным лицемерием. Не больше и не меньше!По его, фон Бока, мнению государственные деятели такого ранга никак не должны были опускаться до низостей подобного рода. Однако опустились и, судя по всему, после всего этого чувствовали себя совсем не плохо. Нет, нацисты совершенно не исправимы.

Уже тогда он понял, что всё это Гитлер затеял только с одной целью. Не допустить ничего подобного появлению Большого Генерального штаба, подобному тому, что существовал в Германии в годы мировой войны. Именно Генеральный штаб, особенно после 1916 года, когда его возглавили Гинденбург и Людендорф, сконцентрировал в своих руках всю полноту власти в стране и армии. Гитлер же, и это было совершенно очевидно, ни желал делится ни толикой власти и поэтому старательно убирал всех возможных конкурентов и претендентов на неё. И это бы фон Бок понял. Одного он не мог понять: — для чего применять, убирая возможных конкурентов, столь низкие приёмы?

Дело главнокомандующего сухопутными войсками генерал — полковника Фрича, вышло ещё омерзительнее, ещё грязнее. Внезапно гестапо обнаружило некоего субъекта, который заявил, не больше и не меньше, что он вступал в гомосексуальную связь с Фричем! Разразился страшный скандал. Фрич вынужден был подать в отставку. Совершенно естественно, что иметь гомосексуалиста во главе сухопутных войск совершенно невозможно! Правда все обвинения против Фрича, очень скоро развеялись как дым. Оказалось, что предоставленный гестапо свидетель дал ложные показания. Однако Фрича никто в должности восстанавливать не стал. Его место занял удобный для Гитлера, Браухич.

Сам же Фрич так и не дождался своей официальной реабилитации. Он искал смерти на поле боя и нашёл её возле одного из Варшавских фортов в сентябре 1939 года.

Уже тогда, в 1938 году, Бок начал жалеть, что связался с Гитлером и нацистами. Уже тогда у него возникло предчувствие того, что Гитлер очень плохо закончит, и с собой утащит в пропасть катастрофы всю Германию. И эта катастрофа по своим масштабам, превзойдёт катастрофу ноября 1918 года.

Западные державы спокойно проглотили аншлюс Австрии, а затем и аннексию Судет. Гитлеру продолжало неслыханно везти. Но з сентября 1939 года везение наконец закончилось. В ответ на состоявшееся двумя днями раньше вторжение в Польшу, Англия с доминионами и Франция объявили войну Рейху.

Тем не менее с Польшей, в общем и целом, удалось расправится всего за три недели. Помогли Советы, ударившие в спину издыхающему польскому государству. Союзники, как и предполагал фон Бок, просто не успели накопить необходимые ресурсы для того, чтобы организовать на Западе полномасштабное наступление. Там всё в итоге перешло в формат «странной войны».

Затем, в 1940 году, последовала прямо — таки оглушительная победа над Францией. Всего за полтора месяца Вермахт достиг того, что в 1914− 1918 годах он не мог достичь целых четыре с лишним года! По итогам этой кампании он, фон Бок, получил фельдмаршальский жезл. А уже в декабре месяце фюрер навестил фон Бока и кратко намекнул о своих восточных планах.

Итак восток! Итак Россия! Честно говоря, тогда в конце 1940 года Бок подумал, что новая кампания не займёт много времени у Вермахта. Да Россия — огромная страна, да её армия колоссальна по своей численности, но уже краткое знакомство с войсками большевиков, состоявшееся в сентябре 1939 года, показало, что выучка их войск очень плохая, плохой по качеству и её командный состав. Всех лучших, Сталин истребил в 1937− 1938 годах, во время очередного приступа своей паранойи. Случившаяся вскоре советско — финская война только подтвердила эту его точку зрения. Маленькая страна с трёхмиллионным населением и совершенно ничтожной армией, сумела не только нанести Красной Армии целый ряд чувствительных поражений, но и в общем вполне достойно выйти из войны (заодно Рейх приобрёл ценного союзника на своём северном фланге).

В новой кампании ему, фон Боку, было поручено командовать не только самой сильной группой армий. Она была развёрнута на главном, Московском направлении. Что и говорить захват Москвы — это достойный венец полководческой карьеры!

Эта кампания началась просто блестяще! Уже через неделю противостоящие группе армий «Центр» войска русского Западного фронта, оказались в котле западнее Минска. Итогом этой первой операции стал захват более трёхсот тысяч пленных и огромные трофеи. Казалось дальше всё пойдёт

Правда уже тогда он, фон Бок, предложил сомкнуть клещи этого первого окружения армий большевиков не у Минска, а значительно восточнее. У Березины, а ещё лучше у Днепра. Однако фюрер отказался от успеха, который сам шёл ему в руки и не согласился с этим его предложением.

В том, что он был прав внося это предложение пришлось убедится уже очень и очень скоро. Русские просто стремительно сумели развернуть на рубеже Днепра и Западной Двины свежие армии своего второго стратегического эшелона. И когда войска группы армий «Центр» в июле начали своё наступление на Смоленск им пришлось столкнутся с ними.

Эта битва под Смоленском стоила ему просто массу нервов и сил. А войскам, находящимся под его началом, обошлась ещё дороже. В конце июля группа армий вынуждена была перейти к обороне. О наступлении на Москву пришлось на время забыть. Тем более, что из её состава был изъят и переброшен на другие направления целый ряд очень ценных соединений.

Лишь в начале сентября Гитлер вновь вернулся к плану наступательной операции на Московском направлении. Так появился замысел операции «Тайфун». Тогда в распоряжении группы армий «Центр» оказались три из четырёх действующих на Восточном фронте танковых групп. Никогда ранее под началом фон Бока не собирались столь громадные силы. Казалось, всё предвещало успех в будущей операции. Русских ожидал очередной разгром, а Вермахт очередная победа. Победа, которая должна была поставить окончательную точку в этой, столь затянувшейся Восточной кампании.

Тем не менее не смотря на всю подготовку, не смотря на привлечённые к участию в «Тайфуне» огромные силы, с самого начала всё пошло не так как задумывалось и, как ожидалось. Нет в начале Гудериану удалось очень быстро прорвать Брянский фронт русских, но вот в полосе Западного фронта большевиков всё не заладилось, причём не заладилось буквально с первых часов немецкого наступления.

В конечном итоге, русским удалось, буквально в самый последний момент, выскочить из приготовленной им ловушки. К тому же под Брянском не смотря на первоначальные успехи, дела так же пошли не важно. На ликвидацию Брянского котла Гудериан потратил времени значительно больше, чем можно было допустить, это, не говоря о том, что не мало русских войск сумело вырваться из окружения под Брянском.

Когда в конце октября наступление его войск окончательно заглохло, фон Бок, пришёл к безрадостному выводу, о том, что необходимо сворачивать всякое активные действия на Московском направлении и окончательно, до весны, переходить к обороне. Он отчётливо понимал, что всякие попытки продолжить наступление приведут к одному результату — не именуемой катастрофе.

В начале ноября он побывал в Ставке фюрера «Вольф шанце», где состоялась его встреча и длинная беседа с Гитлером. Фюрер был настроен совершенно категорически. Необходимо предпринять новую попытку захватить Москву. Это совершенно необходимо сделать в первую очередь из соображений политического характера. Директива о продолжении наступательных операций вышла уже несколькими днями раньше и фон Бок летел в Ставку с надеждой отговорить Гитлера от этой безумной авантюры. Но всё оказалось напрасным. Фюрер и слышать не желал о переходе к обороне. Все рациональные аргументы, которые приводил ему фон, Бок разбивались о его неколебимое упрямство. В конечном итоге не сумев убедить его, Гитлер голосом, не терпящим никаких, даже самых малейших возражений, приказал ему спешно готовить новое наступление на Москву.

Это наступление началось через две недели. А уже через несколько дней после его начала, командующий группой армий «Центр» понял, что его исход будет полностью неудачным и эта неудача в конечном итоге приведёт к совершенно не предсказуемым последствиям.

И вот сегодня, в день его рождения, провал наступления стал ясен и очевиден всем. Никакое упрямство не смогло преодолеть ожесточённое сопротивление русских и те колоссальные трудности, с которыми столкнулись немецкие войска в этой, своей последней наступательной операции в центре Восточного фронта.

Глава 17

— Смотри, Василий Данилович, — сказал я Соколовскому наклонившись над картой, — смотри какие у нас с тобой выходят дела.

Соколовский так же склонился над столом и внимательно прислушался ко мне.

— Про растянутый фланг второй танковой армии тебе, наверное, всё понятно, -сказал я ему, — вся танковая армия Гудериана растянулась по фронту. На юго- восток от Тулы примерно на сто тридцать, а с востока на запад примерно на сто пятьдесят километров. В общей сложности Гудериан растянул свои войска по фронту в триста пятьдесят километров. Потери в его дивизиях, согласно показаниям пленных и в живой силе, и в технике очень значительны. Соответственно их боеспособность существенно снижена. Кстати, боеспособных танков у него осталось совсем мало. Как и штурмовых орудий. В этом отношении котёл под Каширой дав нам пленных, в том числе и офицеров, позволил нам получить просто бесценную информацию об истинном положении немецких войск.

Я вдруг вспомнил полковника (говоря по-немецки оберста) когда его привезли в штаб фронта. Поскольку пленных такого уровня захватывать ещё не удавалось то на него выбежал смотреть практически весь штаб. Вышел и я. Надо же было посмотреть на легендарного гудериановского офицера. Человека, который долгое время шёл в авангарде второй танковой группы, а затем и армии.

Эбербах недолго лежал на носилках на полу в коридоре. По моему приказу ещё у Белова военные врачи оказали ему срочную помощь. Кстати, его осматривал лично начальник медицинской службы корпуса. Я потом лично позвонил ему и спросил про состояние знатного пленника.

— Эбербах ранен достаточно легко, хотя и весьма болезненно налицо, правда, значительная потеря крови.

Повторно его уже осмотрел главный хирург фронта и подтвердил этот диагноз.

На Эбербаха смотрели как на чудо. Командиры бегали вдоль и поперёк коридора, возле стены которого стояли носилки с раненым и перевязанным Оберстом

Герр оберст, наверное, чувствовал себя жирафом, выставленным в зоопарке. Лицо его и без того бледное, стало ещё бледным, а желваки на скулах вздулись. Увидев это, я немедленно распорядился прекратить представление и перенести носилки с раненым в мой кабинет, вызвав одновременно главного хирурга фронта.

Там в кабинете состоялась у нас с Эбербахом приватная (через переводчика) беседа.

Он был сильно подавлен, как и фактом своего пленения, как и тем, что мы с умели быстро и ум ело окружить его группу. А взяв в кольцо практически молниеносно разгромили. Он рассказал мне о тяжёлом положении у немецких войск с зимним обмундированием (что я знал и без него) и вообще о плохом состоянии со снабжением (известно мне было так же не хуже

— Дело состоит не в том, что вы меня взяли в плен. Таких как я, офицеров в Вермахте найдётся ещё очень и очень немало. Дело заключается в том, что вы сделали это очень умело. А смотрю на ваши действия и поражаюсь им, господин генерал — полковник. Они не по-русски очень расчётливы и очень умелы. Вы часом не немец?

— Не имел чести, — ответил ему я. Русский. (Кстати в обеих ипостасях).

— Может быть учились в Германии?

В первой своей ипостаси я был три месяца на стажировке в Бундесвере, в начале нулевых годов, но естественно сейчас умолчал об этом.

— Нет, только в России. Хотя труды Клаузевица, Мольтке и Шлиффена, естественно, читал. И изучал.

— Странно. Вы и ваши подчинённые уже какое время действуете совершенно по — немецки!

— Всё везение, везение, но, когда -нибудь и умение!

— Что?

— Главным образом я хотел сказать, что вы очень хорошие учителя. А мы в свою очередь ученики. Понятливые.

— Да. Получается, что так. Вы знаете, господин генерал — полковник, меня не очень беспокоит моя личная судьба. Я знаю, что она будет нелёгкой. Пленные моего уровня вам ещё не попадались. Верно?

— Положим, что так.

— Естественно. И я понимаю, что потрошить меня будут очень и очень серьёзно. На этой, как её, а вспомнил! Лубянке! И я морально готов к этому. Всего другого я не боюсь. В конце концов вы же солдаты!

— Тогда чего вы больше всего опасаетесь?

— Того, что может произойти с Вермахтом, а потом и с самой Германией, когда вы окончательно завершите курс своего обучения! А вы очень и очень продвинулись по нему! Для меня уже нет никаких сомнений в том, что наше наступление на Москву потерпело крах. Но этого мало. Теперь последует ваше контрнаступление. А то, что нам удастся отбить его вот в этом я далеко не уверен.

— Вы бы не мучили себя сейчас дурными предчувствиями, если бы не произошло то, что случилось 22 июня. Вам предлагали дружбу, а что мы получили взамен? Камень вместо хлеба?

— О русский командующий так хорошо знает Библию!

— С детства запомнил.

— С детства…Вы знаете, господин генерал — полковник, иногда мне кажется, что лучше бы детство не кончалось. Моё по крайней мере.

— Нельзя всё время быть ребёнком, герр оберст, когда-то пора начинать отвечать за свои поступки!

— Согласен с вами. А насчёт 22 июня… Знаете ли в этот день я почувствовал, что Германия и все мы шагнули в пропасть. И этот шаг нас заставили сделать.

— Но вы не противились этому!

— А как? Как мы могли противиться этому? Я военный. Вермахт состоит из солдат. Мы обязаны выполнять приказы. А Гитлер как — ни как Верховный Главнокомандующий. Он приказал, и мы подчинились!

— Но приказы тоже можно исполнять по-разному. Вы же выполняли свой с большим энтузиазмом. Как, впрочем, и миллионы других ваших соотечественников. Вы никак не протестовали против этого, как и иных приказов Гитлера! Вот в чём дело! Иначе вы не дошли бы до Москвы, господин оберст!

— Да вы правы! Исполняли на «отлично». Не протестовали. Согласен с вами совершенно. Исполняли так как учили. А учили исполнять как можно лучше.

— Вот видите!

— Бедная Германия, — прошептал Эбербах и закрыл глаза, — бедная Германия, — повторил он, — ты попала в руки законченного авантюриста и мерзавца. Ради своих химер, их достижения он погубит миллионы немцев!

— И миллионы русских, что, согласитесь, очень и очень немаловажно лично для меня и моих товарищей.

— Да увы. Увы вы совершенно правы. Миллионы русских и немцев напрасно погибнут в этой бессмысленной и страшной войне!

— Не такой уж бессмысленной, если удастся остановить Гитлера. Сорвать реализацию этих, как вы выразились химер! И в конечном итоге спасти жизни миллионов немцев!

— Может быть, может быть, — прошептал Эбербах и замолчал, помолчав с минуту он произнёс:

— Господин генерал-полковник, выполните одну мою просьбу. Выполните?

— Какую?

— Мне очень не нравится, когда меня рассматривают, как зверя в зоопарке. Можно ли впредь избежать этого?

— Хорошо. Я постараюсь исполнить эту вашу просьбу.

— Спасибо.

Вскоре приехали и забрали Эбербаха в Москву.

Всё это вдруг вспомнилось мне. Да такие птицы как Эбербах ещё не попадали в наши сети. Такой улов был впервые. Это потом в руки Красной Армии станут попадать генералы пачками. Включая одного, генерал — фельдмаршала. А сейчас пленение оберста Эбербаха было очень и очень большой удачей. Это сразу чувствовалось в штабе фронта. Поэтому -то на него ходили смотреть как на диковинку.

Победа под Каширой была буквально громом среди ясного неба! Всё отступали, отступали и вдруг такое! Окружили целую немецкую танковую дивизию! Белову присвоили Героя Советского Союза, его портреты не сходили с первых страниц газет. Пусть насчёт танковой дивизии немцев и было некоторое преувеличение, но тем не менее… Тем не менее первый успех был налицо. Я выезжал в это время в Москву и видел как люди обнимались на улицах. Такая победа! Да ещё с пленением самого Эбербаха (его произвели в командиры дивизии, что так же было преувеличением, но ладно). Сталин с радостным лицом пожимал мне руку. Лаврентий Павлович заманил к себе на Лубянку, где мы под приличную закуску выпили с ним бутылочку хорошего грузинского коньяка.

— Молодец ты, Иван Степанович, радостно говорил мне захмелевший Берия,- я в тебя с самого начала верил! Ты мне сразу понравился. Ты уж извини, что я тогда в кабинете Хозяина на тебя чуть не наорал! Извинишь?

— Да ладно, Лаврентий Павлович, я уж и забыл про это,- отвечал не менее захмелевший я. Ведь по сути и это тоже была моя первая победа!

— Как ты видишь, — продолжил я, основные силы Гудериана сосредоточены в северной части «мешка», к востоку от Венева. Здесь у нас действует двадцать четвёртый и сорок седьмой моторизованный корпуса. Мы видим наличие третьей и четвёртой танковых дивизий двадцать четвёртого и семнадцатой танковой сорок седьмого корпусов. Семнадцатая танковая, как вы знаете без своей боевой группы. Фланги этой группировки прикрывают две моторизованные и две и пехотные и одна танковая — всё та же семнадцатая дивизии. Очень соблазнительно подрезать фланги всей этой вытянутой группировки противника.

— А силы, силы для

— Силы. Силы кое какие для этого у нас имеются. Во — первых, как ты знаешь вводится в бой свежая армия под номером десять, под командованием генерал — лейтенанта Голикова. Это почти сто тысяч человек, сосредоточенные в семи стрелковых и, что немаловажно и в двух кавалерийских дивизиях

— Это сброд в шинелях, а не армия, — ответил мне на это Соколовский, — вчерашние мобилизованные. Толку от них ноль. Подвижность этой армии тоже ноль. Танков тоже в её составе не имеется.

— Согласен. Но ты не забывай и то в каком плохом положении находятся немцы. Они измотаны, понесли большие потери, подвижность их частей резко упала, у ни х большие проблемы с топливом. И так далее. Так, что у нас появляется шанс подрезать им фланг. И главное, — это во — вторых.

— Оперативная группа Белова?

— Именно. Подвижная оперативная, конно — механизированная группа Белова! В её составе как ты знаешь находится танковая дивизия и бригада. И десятая армия и конно — механизированная группа наносят удары в общем направлении на Сталиногорск. Пятидесятая армия наступает в южном и юго- восточном направлении с целью поддержать окружение группировки немцев. Сорок девятая армия движется в общем направлении на Калугу. Начало наступления — утро шестого декабря.

В моей прежней реальности план наступательной Тульской операции был так же именно таким. К сожалению, реализовать его в полной мере не удалось. Войскам второй танковой армии всё же удалось избежать окружения. Нам не хватило ни умения командования, ни подвижности войск. Тем не менее при отходе из — под Тулы немцы потеряли огромное количество техники и вооружения. Но оказавшись здесь и поменяв текущую реальность я рассчитывал на то, что начальный этап нашего контрнаступления под Москвой всё же пройдёт иначе и в конечном итоге нам в его ходе удастся потрепать немцев куда как сильнее, всё же доведя дело до окружения их отдельных частей и даже соединений. И в принципе основания для этого имелись.

— КМГ под командованием генерала Белова наносит удар в направлении Сталиногорска, — говорил я Соколовскому, — ей навстречу движется десятая армия Голикова. Цель — соединившись в этом районе отрезать пути отхода немецким дивизиям, развёрнутым на правом фланге второй танковой армии.

— Ясно, — ответил мне мой начальник штаба.

— Немецкие войска находятся сейчас в очень плохом состоянии, — продолжил я, — но главное даже не в этом. Они очень сильно надломлены психологически. Понимаешь, Василий Данилович? Наступали, наступали, двигались к Москве и вдруг — всё! Тупик! Наступать дальше нет ни сил, ни возможностей. А что это означает? Надеждам на конец войны, на желанный отдых пришёл полный конец! А тут ещё зима и морозы. И снабжение аховое. Такой финал очень сильно потряс немецких солдат, привыкших за пять с лишним месяцев к победам! Для них всё сейчас происходящее — настоящий холодный душ! Хочешь не хочешь, но их дух сейчас надломлен. А, что там Наполеон писал про соотношение морального и материального факторов на войне? Помнишь? Поэтому мы должны, понимаешь должны воспользоваться сложившейся ситуацией! Пусть у нас нет того, нет сего, мы не умеем это и не умеем то, но воспользоваться мы должны! Должны рискнуть. Чтобы потом не кусать себе локти!

— Один к трём, — сказал мне Соколовский.

— Вот видишь! Материальный и моральный факторы соотносятся на войне как один к трём! А Бонапарт толк в войне знал. И войну понимал как никто другой. Завтра у нас, как ты знаешь, в штабе фронта состоится совещание командиров. Накануне перехода в наступление. На нём и подведём итоги и наметим перспективы. Теперь вот, что…Непосредственно на Московском направлении глубоких вклинений противника в нашу оборону у нас не имеется. Ты это знаешь и понимаешь, что это плохо. Фактически это означает то, что нам придётся вести фронтальное наступление, то есть как ты понимаешь выталкивать противника. А чем это чревато сам должен понимать. Однако вот здесь, — и я указал на карту, имеется образовавшийся за последние дни мешок в районе Клина. Мы должны воспользоваться таким начертанием фронта. Мешок в районе Клина должен быть срезан сходящимися ударами, а находящиеся на данном выступе немецкие войска окружены и уничтожены. Далее мы вводим в образовавшуюся брешь наши войска и в темпе развиваем наше наступление на Волоколамском направлении. Замысел ясен?

— Конечно ясен, Иван Степанович. Честно говоря, поглядывая на карту я сам подумывал о чём -то подобном. Да и Герман Капитонович тоже.

— Вот видишь! Думаю и немецкое командование размышляет о подобном, о такой возможной опасности и готовится принять свои меры, дабы обезопасить свои войска от возможного окружения.

— Я бы на их месте вообще бы отвёл войска с этого выступа. Спрямил бы линию фронта, — заметил Соколовский.

— К счастью, ты не командуешь группой армий «Центр»

— Полагаешь фон Бок поступит иначе?

— Ну как поступит фон Бок я не знаю. Знаю только, то, что над ним стоит Гитлер. А он вряд ли согласится вот так запросто, без боя оставить такой значительный кусок Подмосковья. Нет, он заставит фон Бока драться за него. Непременно заставит! И в этом его приказе тоже наш шанс.

Отвечая так Соколовскому, я нисколько не лукавил. Мне прекрасно было известно из моей прошлой жизни о том, что с самого начала нашего контрнаступления под Москвой, Гитлер категорически запретил любой отход, невзирая даже на угрозу окружения в котором могли оказаться немецкие войска. Чуть позже всё это вылилось в знаменитый «стоп — приказ» фюрера от 16 декабря 1941 года. Так, что я был уверен в том, что в такой ситуации фон Бок, даже помыслить не смеет о добровольном оставлении района Клина. И это упрямство Гитлера так же предоставляло нам шанс.

— Хорошо какими силами мы будем осуществлять данную операцию? Так же привлечём резервные первую ударную и двадцатую армии? Кстати, ты в курсе, что командующий двадцатой армии генерал Власов фактически сбежал из госпиталя? Он там лежал с какой -то болезнью. С воспалением лёгких кажется. И вот явился, не долечившись.

Да в этой реальности всё выходит иначе. В той из которой я прибыл, генерал Власов прибыл из госпиталя и присоединился к своей двадцатой армии, когда та была уже под Волоколамском. До того момента обязанности командующего исполнял генерал- майор Сандалов- начальник штаба. Выходит, мне предстоит значительно раньше встретится с Андреем

Всего этого я естественно говорить Соколовскому не стал. Вместо этого я произнёс:

— Сбежал говоришь? Ну если может исполнять свои обязанности, то это одно. А если нет, то это совсем другое. Тогда ему надо объявить взыскание. Больные и не трудоспособные командармы нам вовсе не нужны. А дел и забот предстоит столько, что их и не всякий здоровый потянет!

В ответ на это Соколовский лишь пожал плечами.

— Ну хорошо, в этой операции главными действующими лицами будут три наши армии, — сказал он, — две резервных, хотя их численность и вооружение оставляет желать лучшего и одна уже действующая, о которой можно сказать тоже самое. Но какие ещё дополнительные силы к этому мероприятию ты привлечь собираешься? Всё — таки по данным нашей разведки в районе Клина сосредоточены части по меньшей мере двух немецких корпусов!

Глава 18

— Дивизии Рыбалко и Ротмистрова естественно. Хватим им на формировании пребывать. Катуков вон в дело вступил и сколько нам пользы принёс! И ещё надеюсь принесёт.

— Ну у Рыбалко насколько мне известно, всё к завершению идёт, — ответил мне Соколовский, — а у Ротмистрова какие -то заминки имеют быть место. Причём одна за одной. Так, что третья танковая дивизия ещё весьма далека от завершения процесса своего формирования.

Услышав это, я испытал чувство досады. Не то, чтобы Соколовский сообщил мне какую -то небывалую новость. Отнюдь. Я и сам регулярно справлялся с тем, как идёт процесс формирования второй и третьей танковых дивизий. Особенно часто я стал делать это по мере приближения дня начала нашего контрнаступления. И если у Рыбалко дела действительно шли как надо (он мало в чём отставал от Катукова), то у Ротмистрова, как раз наблюдалась полная противоположность. Всё у него шло как -то нога за ногу, как — то вяло и даже можно сказать бестолково.

Вообще на мой взгляд фигура будущего Главного маршала бронетанковых войск Павла Алексеевича Ротмистрова, на мой взгляд, довольно загадочна. Вернее, загадочно одно — как и каким образом этот человек сделал столь головокружительную карьеру? Как по мне, так совершенно не заслуженную. Причём одновременно с этим, сделавшись едва ли не самым известным и популярным танковым командиром, затмив собою таких безусловно очень способных (значительно способнее себя) танковых генералов как, например Вольский или Лелюшенко. И если Лелюшенко был худо — бедно известен в обществе, то о генерал — полковнике Василии Тимофеевиче Вольском знали только специалисты и те, кто интересовался историей Великой Отечественной Войны. А ведь он был лихой и отважный танкист! Хотя возможно здесь главную роль сыграло то, что Вольский умер от туберкулёза ещё в 1946 году. И соответственно не успел написать мемуары и примелькаться по телевизору. Но надо сказать, что забыт был Вольский весьма основательно. Впрочем, не он один. Кто, например знает такого танкового генерала как Кравченко? А Пушкин? Ну Пушкин, ладно погиб в 1944 году. Но Кравченко бывший командующий шестой гвардейской танковой армией, дожил до 1963 года! Ну и многим известна его фамилия⁈ А ведь при всём этом он дважды Герой Советского Союза! А был ещё генерал Соломатин (он и его первый механизированный корпус были прообразами в фильме «Корпус генерала Шубникова») да и многие другие. Но, пожалуй, можно без преувеличения сказать всех их, за исключением всего лишь нескольких человек, затмил Павел Алексеевич Ротмистров. Как мне помнится в семидесятых годах он был частым гостем на телевидении. Бой под Прохоровкой, в котором ведомая им пятая гвардейская армия потерпела, в общем и целом, неудачу, понеся при этом чувствительные потери и не выполнив поставленных перед нею задач, подавался как выдающаяся победа советских танковых войск. В общем пробивной, очень пробивной был товарищ Павел Алексеевич Ротмистров и имел видимо крепкую волосатую руку на верху.

— Так я позвоню, Ротмистрову и прикажу ему максимально ускорить темпы формирования дивизии, — сказал я Соколовскому, — времени у нас в запасе нет.

Вот не хотел я ставить Ротмистрова на дивизию! Но настояли из Ставки! Пришлось поставить, вопреки своему чувству.

Дебют дивизии Катукова под Каширой на мой взгляд вышел очень и очень удачным. Без неё мы вряд ли сумели бы так быстро окружить боевую группу семнадцатой танковой дивизии немцев. А окружив, так же быстро и полно уничтожить. Надеюсь, что в Ставке остались всем этим довольным. Не исключено, что через некоторое время я тихо подниму вопрос о формировании ещё парочки таких дивизий. Война идёт, впереди наше наступление, планов у меня лично не мало, и танковые соединения, мне нужны позарез! Благо поставки по ленд — лизу позволяют оснастить эти вновь формируемые соединения техникой. Пусть и не совершенной.

Я решительно взял трубку с телефона и позвонил генералу Белову.

— Павел Алексеевич, — сказал я ему, -твоя группа переходит в наступление пятого. Утром пятого. Ты понял меня? Цель Мордвес. Голиков же начинает наступать утром шестого. Ты же пятого. Всё уяснил?

— Да.

— Как у тебя Тихоновский?

— А что Тихоновский? Пока всё нормально. Принимает бригаду.

— Понятно. Ну будь здоров.

Следующий мой звонок был в первую танковую дивизию — Катукову. Узнав у него, что всё в порядке, я позвонил Ротмистрову. Тихоновскому я звонить не стал. Как — то рука не поднялась.

У Ротмистрова тем не менее оказалось всё более или менее. Формирование танковой дивизии подходило к своему логическому концу. Существовали только проблемы с противотанковым артиллерийским полком, но и их Павел Алексеевич обещал решить через пару — тройку дней. В общем состояние третьей танковой дивизии, вопреки словам Соколовского и моим ожиданиям было значительно лучшим. Видимо Ротмистров устал выслушивать мои накачки по телефону и наконец — то взялся за дело. В любом случае он торжественно обещал мне, что вверенная ему дивизия через несколько дней будет полностью готова вступить в бой.

— Рогоза, младший сержант Рогоза, — вы наладили нормальные отношения с сержантом Четович? — спросил я своего ординарца.

— Наладил, товарищ генерал — полковник, — ответил он мне.

— Не врешь?

— Нет не вру. Я вообще не имею привычки врать. Особенно генералам.

— Ну смотри.

— А с

Да отношение Никодимова к Марине удивляло и меня самого. Он словно не замечал её. Еле — еле здоровался и сводил всё общение к двум — трём фразам не более. Причём по словам самой Марины оно всегда было таким и никак не менялось. Мне это, честно говоря, было удивительно. Я всё искал возможность поговорить со своим адъютантом по этой проблеме, но пока всё не находил для этого ни повода, ни времени. Так что отношение старшего лейтенанта Никодимова к сержанту Четович лично для меня, пока оставались загадочными. Конечно, я собирался разобраться в них со временем и выяснить чем это Марина с самого первого взгляда так не приглянулась старшему лейтенанту Никодимову. Правда у меня сейчас до этого у меня элементарно не доходили руки и не было времени. Хватало иных забот и тревог.

Утром пятого декабря перешли в наступление войска Калининского фронта, под командованием Масленникова, которые наносили удары на Старицу и Ржев. Вслед за ним двинулась конно — механизированная группа под командованием генерал — лейтенанта Белова только на совершенно другом направлении. Целью кавалерийского корпуса и гвардейской танковой дивизии был Мордвес, а далее Венёв с конечным выдвижением в район Сталиногорска.

Как ни крути, но советские войска, переходившие в контрнаступление под Москвой, были в очень измотанном и потрёпанном состоянии после предшествующих боёв. Особенно это касалось состояния бронетехники и артиллерии. Изучая данные о численности личного состава армий, входивших в состав вверенного мне Западного фронта, я подчас только грустно вздыхал. Конец сентября казался мне просто — на просто райском временем. Тогда армии численностью в тридцать тысяч человек выглядели до нельзя измотанными, и едва ли способными оборонятся. А сейчас мне предстояло наступать такими армиями! Да не просто наступать! Я планировал окружить немцев под Вязьмой! Сделать то, что нам не удалось в Реальной истории. А для этого требовалось научить и командиров брать немцев в котлы. Кашира был первый такой урок, Клин должен быть вторым.

Ситуация с Клином осложнялась ещё и с том, что линия фронта под Москвой была практически прямой. О чём я совсем недавно говорил Соколовскому. В этих условиях у нас оставался только один путь, выталкивать немцев на запад. А фронтальный натиск — это всегда большие потери. Получалось, что немцы пребывали в очень неплохом положении для себя.

Я вновь задумался, вспомнив о не недавнем успехе под Каширой. О нём, о его провозглашении на всю страну. Портреты Белова были опубликованы во всех газетах. Портреты были уже со звездой Героя Советского Союза. Так же были опубликованы портреты Катукова (он получил второй орден Ленина), Тихоновского и других командиров — участников этой операции. Я с Соколовским и Маландиным были награждены «Красным Знаменем». Было даже предложение провести пленных немцев по Красной площади. Мол куда шли туда и пришли. Только в другом качестве. К счастью, это предложение было отвергнуто. Маловато пока было этих самых пленных, чтобы их так же торжественно вести. Не июль 19944 года. В общем состоялось моё боевое крещение. Крещение как полководца. Полководца наступающего. Теперь после Каширы, мне постояло подтвердить его.

Я летал в Каширу. Видел брошенную немцами технику, и вооружение, колонну пленных. И гордых конвоиров ведущих её. Это была несомненная победа. Победа, добытая тяжёлой работой. И стоила эта работа очень многих жертв.

Тут раздался телефонный звонок, прервавший мои размышления.

— Слушаю, командующий фронтом Конев, сказал я в трубку.

— Товарищ командующий — это Белов, — раздался знакомый голос генерал — лейтенанта и теперь уже Героя Советского Союза Павла Алексеевича Белова.

— А, Павел Алексеевич! Приветствую тебя! Что случилось?

— Катуков набрал обороты. Вышел к окраинам Мордвеса!

— Молодец! Слушай, а он большой молодец! Только пускай не зарывается!

— Ну он, судя по всему, уже к Венёву собирается рваться.

— Я на мгновение задумался. Хотя как сказал генерал — фельдмаршал Манштейн, в наступлении лучшая защита флангов подвижного соединение его движение. Где — то он был прав.

— Вот, что, Павел Алексеевич, немцы сейчас ошарашены, так, что, пуская он по их тылам пройдётся. И ты там сильно от него не отставай.

— Его, пожалуй, догонишь!

— Ну а ты постарайся. Очень сильно постарайся! Как, кстати Тихоновский?

В норме. Идёт с Катуковым, что называется ноздря в ноздрю.

— Да. Фактически у нас получается некая сводная танковая группа, — сказав это я задумался. А, что, чёрт побери! Именно так и получается. Группа Катукова — Тихоновского! Как бы то ни было, но воюют Тихоновской очень хорошо. Пока во всяком случае. Если бы он так ещё и к людям относился! Цены бы ему не было!

— Вот, что, Павел Алексеевич, ты Катукова и Тихоновского не сильно сдерживай. Пускай они немецкие тылы как следует прочешут. Понял?

— Понял, понял, — Иван Степанович.

— Ну а раз понял, то тогда действуй.

Я закончил разговор и положил трубку. Наше контрнаступление началось. Надеюсь, его результаты будут несколько иными, чем в той, иной реальности из которой я прибыл сюда. Возможно, мне удастся отрезать часть второй танковой армии Гудериана.

Поздно ночью я ужинал паровыми блюдами, приготовленными мне по заказу Марины Четович. Ужинал в кабинете. За столом, заваленным картами и бумагами. Соколовский и Маландин уже пошли отдыхать. Спали по-прежнему часа четыре не больше. Хотя в принципе больше и не положено. Я спал ещё меньше.

Доев холодные котлеты, я отодвинул тарелку и упер голову в руки. Голова у

Я поднялся из- за стола, задвинул стул и вышел из — за стола. Самое интересное, что Марину я за последние дня два видел всего пару раз не больше.

Зайдя в свою комнату, я быстро разделся и так же быстро улёгся в кровать. И едва моя голова коснулась подушки, то мгновенно уснул.

Проснулся я как от удара электрического тока. Посмотрев на часы, я едва не выругался матом. На них было без пятнадцати минут два часа дня!

Я вскочил, как ошпаренный! Проспал! Чёрт возьми проспал! Ничего себе надавил на массу! Молниеносно одевшись, я выбежал в коридор и помчался в свой кабинет. Дверь в мой кабинет была естественно закрыта. Я остановился возле неё и вытер холодный пот со лба. Наверняка звонил Сталин! А я спал! Скандал. Из — за угла вышел Соколовский. Увидев меня он радостно улыбнулся

— Проснулись, товарищ командующий! Проснулись, Иван Степанович!

— Василий Данилович! Сталин звонил?

— Звонил. И не раз. А мы тебя всё разбудить не могли. Никто, представь себе, никто. Даже сержант Четович. Так и сказали товарищу Сталину — спит. Добудится не можем!

— А он?

— Засмеялся и сказал в ответ, — ну если так, то пускай выспится. Выспится сам позвонит.

— Ничего себе!

Я растерянно осмотрелся вокруг себя. Ничего себе! Я спал, а Сталин звонил. И меня не могли добудится!

— Вот чёрт, — растерянно пробормотал я, — ничего не помню. Спал как убитый. Первый раз со мной такое. Так и сказал?

— Да. Так и сказал.

— Да-а. Дела. А как обстановка?

— Обстановка? Нормально обстановка. Голиков наступает. Катуков освободил Мордвес и идёт дальше. Все остальные тоже наступают. Пошли в штаб. Герман Капитонович тебе всё подробно изложит.

Тут сзади раздался звук шагов и я, обернувшись на них увидел подходящую Марину.

— Товарищ командующий, мы все вместе пытались разбудить вас, но бесполезно. Ничего не получилось, — виноватым голосом произнесла она.

В ответ я лишь махнул рукой.

— Мне товарищ Соколовский уже всё объяснил.

Услышав мой голос в телефонной трубке, Сталин не выдержал и рассмеялся.

— А вы оказывается любите поспать, товарищ Конев, — с лёгкой укоризной в голосе произнёс он, — да так крепко, что даже начальник штаба не может добудится вас.

— Со мной такое впервые, товарищ Сталин, — виновато произнёс я.

— Ничего, ничего, я понимаю вас, с обстановкой ознакомились?

— В самых общих чертах.

— Ну вот идите и ознакомитесь подробнее. Уверен, что вас ждут весьма приятные новости!

Сталин оказался прав. Новости, которые сообщил мне Герман Капитонович Маландин, действительно оказались очень и очень приятными для меня!

Глава 19

Дневник начальника Генерального штаба ОКХ Генерал — полковника Гальдера.

Запись от 7 декабря 1941 года. 7 декабря 1941 года 169-й день войны.

Япония начала военные действия против Америки.

Группа армий «Центр»: Отвод 10-й моторизованной дивизии у Михайлова (армия Гудериана), по всей вероятности, будет иметь неприятные последствия…Противник совершил прорыв с севера на Клин…События этого дня опять ужасающи и постыдны. Главком превратился в простого письмоносца. Фюрер, не замечая его, сам сносится с командующими армиями. Самым ужасным является то, что ОКВ не понимает состояния наших войск и занимается латанием дыр вместо того, чтобы принимать принципиальные стратегические решения.

Дневник генерал — фельдмаршала Бока.

Запись от 7 декабря 1941 года.

Тяжёлый день.

Правый фланг 3 -й танковой группы ночью начал отвод своих сил…

2-я танковая армия (Гудериан) терпит поражение под Михайловым, которое сдали выдвинувшееся вперёд подразделения 10-й моторизованной дивизии (Лёпер), бросив там часть техники. Отвод сил танковой армии осуществляется согласно плану.

— Голиков захватил в Михайлове тылы целого немецкого моторизованного немецкого полка, — сказал Маландин, — немцы так бежали, с такой скоростью, что побросали просто- на просто массу автомобилей. Естественно, с грузами. Трофеи богатейшие!

— Корреспонденты уже прибыли? — спросил его Соколовский.

— Естественно. Целая куча. Во главе с Симоновым. Он, кстати, Иван Степанович, всё рвётся с вами повидаться. Наверное, хочет у вас интервью взять!

— Генерал — полковник Конев становится международной знаменитостью, — донёсся до меня голос Соколовского, в котором содержалась толика иронии.

Я задумался. В своей жизни я видел Константина Михайловича Симонова всего однажды. Случайно попал на его творческий вечер в Останкино, посвящённой его поэзии. Был совершенно потрясён, хотя лет тогда мне было всего ничего. Подросток по сути! Но с его поэзией с тех пор не расставался. Хотя Симонов был известен у нас больше, как прозаик и автор повестей и романов. Наиболее известные из которых трилогия «Живые и мёртвые». По которой так и не сняли нормального фильма. А тот, что сняли в шестидесятых годах, уже безнадёжно устарел. Хотя может быть хорошо, что и не сняли. Нынешние (я имел ввиду двадцать первый век) режиссёры способны извратить любую вещь! Такого наснимают!

— Симонов говоришь? — спросил я Соколовского, — а, что по — моему не плохой автор. Читал я кое- что у него. Время будет, встретимся! А насчёт международной известности, ты зря, Василий Данилович, всё иронизируешь. Мир обязан знать советских генералов, которые задают перца фашистам. Мы первые в мире страна Советов! Мы не только остановили полчища Гитлера, но мало по малу начали гнать их назад. Причём не итальянцев каких — ни будь, как англичане в Африке, но самых, что ни на есть немцев. Причём лучшие их дивизии, во главе которых, стоят лучшие генералы фюрера. Вот так! Понял? С начала измотали их в оборонительных боях, а затем взяли и погнали на Запад! Вот такие дела! Так, что при возможности Симонова примем, обязательно примем.

— Катуков уже, фактически под Венёвом, — сказал озабоченным тоном, — Маландин, — мы подчинили его дивизии девятую бригаду, но тут возникли проблемы.

— Дай угадаю, Герман Капитонович, — сказал я, — полковник Тихоновский не хочет подчинятся Катукову. Так?

_ Не совсем так, Иван Степанович, формально он подчиняется приказу. Но всё равно делает всё по-своему. Очень и очень своенравный командир. Особенно с теми, кто близок с ним по званию и должности.

— Д-а-а, а Катуков близок.

— А он так говорил?

— Говорил.

— Когда?

— Мне недавно. Тебя при этом не было. Василий Данилович, о твоём Тихоновском кстати самого наихудшего мнения. Даже из армии не прочь его выгнать! Правда, товарищ Соколовский?

Соколовский в ответ лишь безмолвно кивнул головой. Увидев этот жест, Маландин глубоко задумался.

— Чёрт его знает, но, когда он служил в оперативном управлении, я за ним ничего такого не замечал!

— Значит плохо следил, Герман Капитонович, — сказал ему на это Соколовский, -я и Ивану Степановичу и тебе скажу, и повторю, дерьмо этот твой Тихоновский. Полное и законченное. Я это и Ивану Степановичу повторю и тебе. Он, конечно, мужик с головой, слов нет, но как человек полное и окончательное дерьмо. Вот оно из него и полезло. А т ы извини меня, ушами хлопал. Не замечал очевидного. Он ещё дел наворочает, этот наш полковник и орденоносец. Помяни моё слово.

Свои личные соображения о полковнике Тихоновском я предпочёл не высказывать.

Смысл Клинской наступательной операции заключался в следующем: срезать образовавшийся в районе Клина выступ фронта с окружением сосредоточенных на нём немецких войск. Кстати, в моей реальности немцы продвинулись значительно восточнее. Они захватили Солнечногорск, Истру, оказавшись в конечном итоге менее чем в тридцати километрах от цента Москвы. А северо — западнее они вышли на канал Москва — Волга, захватив Яхрому.

Тогда, в том 1941 году, войска Западного фронта так же пытались окружить Клинскую группировку немцев. И окружили. В Клин даже посылался парламентёр, с предложением сдаться. Но сил удержать немцев в котле на хватило. Тем более, что под угрозой окружения оказалось целых четыре танковых и одна моторизованная дивизии. Удержать такую группировку в кольце частям Красной армии в декабре сорок первого года было очень проблематично.

Я хотел не только научить войска вверенного мне фронта окружать немцев. Моей основной тактикой в ходе нашего наступления должно было быть создание небольших котлов для немецких войск. Такие котлы должны были создаваться непрерывно. Тем самым войска учились осуществление осуществлять наступательные операции на окружение немцев, это во- первых. А во — вторых, наши группировки не осуществляли глубокое вклинение в немецкую оборону. И не подставляли свои фланги под возможные контрудары противника. С опасностью их последующего подрезания. К примеру, летом следующего 1942 года. Как это и произошло в той реальности, из которой я прибыл.

— Теряева слобода. «Теряева слобода», —произнёс Маландин.

— Что Теряева слобода? — повторил я вслед за ним.

— Это единственная дорога, по которой немцы могут отойти из Клина!

— Согласен с тобой. Значит, что?

— Значит это одно, Иван Степанович, только одно. После прорыва обороны немцев мы вводим наши танковые дивизии в прорыв, и они рвутся к этой самой Теряевой Слободе. Изо всех сил!

— И как достигают крышка котла закрывается! — на лице Маландина появилось хищное выражение, — Вот так! Раз, два и в дамки! Это тебе не Кашира! Тут покрупнее группировка будет.

— А удержим? — произнёс я, — считай вся третья танковая группа! А у нас войск не сказать, чтобы много.

— Ну войск не так, чтобы очень, зато артиллерии достаточно. Особенно тяжёлой! Мы же из-под Вязьмы считай тридцать полков АРВГК вытащили. Не дали немцу окружить. Твоими считай стараниями. Так, что устроим немцу фестиваль!

Да, а ведь тогда в тот Вяземский котёл попал тридцать один полк АРВГК! А сейчас большая часть их успела выскочить. В потрёпанном состоянии, но успела! И тяжёлая артиллерия очень здорово помогала нам во всё время второго немецкого наступления на Москву и должна была помочь во время контрнаступления! Особенно разбирать пресловутые «ежи», немецкие опорные оборонительные пункты, для разгрома которые нужны были орудия от 122 мм и выше!

Первый день наступления седьмого декабря, на Клинском направлении успеха не имел. Таковы были не утешительные итоги, которые я подвёл на вечернем оперативном совещании. В четырёх наступающих на Клинский выступ армиях было свыше двух тысяч тысяч артиллерийских орудий. Хватало и крупных калибров. Особенно хорошо была усилена шестнадцатая армия Рокоссовского. Конечно это не 1944 год, но всё же. Артиллерийская подготовка была ого -го. А толку чуть! Немцы держались очень крепко.

— Голиков гляди как быстро движется! — сказал Маландин и повернувшись к Соколовскому произнёс, — а ты говорил Василий Данилович, сброд в шинелях, а не армия! А они смотри как быстро продвигаются! А Катуков с Тихоновским завтра, пожалуй, уже в Венёве будут!

— И отдавят друг другу ноги, — с иронией в голосе произнёс мой начальник штаба. Очень большой ходок этот твой Тихоновский! Смотри как бы сапоги на ходу не потерял!

Фон Бок внимательно выслушивал доклад своего начальника штаба генерала Грайффенберга. Все данные, что приводил он были крайне неутешительны.

— Третья и четвёртая танковые группы сегодня отразили все атаки русских. Но это буквально из последних сил. Ещё два дня таких атак и всё! Их оборона начнёт рушится! У противника просто масса артиллерии, включая тяжёлую. Её огнём он просто — напросто равняет с землёй опорные пункты нашей обороны. Если не будет дано разрешение на отход с Клинского выступа, то над сосредоточенными на нём дивизиями нависнет угроза окружения! — произнёс Грайффенберг.

Фон Бок в ответ на эти слова дёрнул своей головой.

— Насколько мне известно, фюрер готовит директиву о переходе к обороне на протяжении всего Восточного фронта. В ней будут предусмотрен отход в случае подготовки тыловой позиции. Особенно это касается танковых и моторизованных соединений, — ответил ему фон Бок.

— Я бы немедленно осуществил такой бы отход из района Клина, — ответил Грайффенберг, — как показывает опыт последних боёв русские начали вновь формировать крупные танковые соединения. И с успехом их применять. Вспомните недавние бои под Каширой и пленение Эбербаха. Я лично не уверен, что у этого самого Конева нет в запасе парочки — троечки свежих танковых дивизий,

— Вы прямо испытываете какой -то прямо — таки мистический ужас перед командующим русского Западного фронта. Перед этим Коневым.

— А вы нет?

Фон Бок выпрямился над картой.

— Не знаю. Но у меня иной раз возникает ощущение, что он просто читает наши мысли.! Откуда у большевиков взялся такой военачальник! В октябре он словно шёл за мной! За моими замыслами. Не знаю как вы, но у меня складывается мысль, что это самый Конев очень опасный для Вермахта человек. Жуков опасный, но Конев опаснее во сто крат! Похоже у Сталина выросла целая плеяда очень талантливых полководцев, которые доставят нам массу хлопот, в самое ближайшее время. И главное ведь ничто не указывало на это!

Фон Бок хотел добавить, что не стоило нападать на Россию, но воздержался от этого. Мало ли что. Его слова уже завтра могут донести самому Гитлеру. Выпутывайся потом из неприятной ситуации.

С некоторых пор генералы предпочитали не разговаривать друг с другом на такие темы. Стало слишком опасно. Особенно сейчас, когда всё больше и больше людей стали наконец понимать, что казавшийся таким лёгким, в начале, поход на Восток, начал оборачиваться серьёзными неприятностями.

— Тем не менее вы правы, Грайффенберг, — произнёс фон Бок, — правы если посмотреть на начертание линии фронта. На фронте третьей и четвёртой танковых групп мы не имеем значительных вклинений в оборону русских. За исключением района этого самого Клина. В отличии от полосы действия второй танковой армии и Рейнгардту и Гёпнеру не составит большого труда переход к обороне. Всё, что остаётся русским в их полосе действия — это одно. Фронтальный нажим. Самый невыгодный способ ведения активных действий. К счастью, наши планы по порыву к каналу Москва — Волга потерпели полную неудачу! В противном случае положение наших войск было бы куда как хуже! Мы имеем сейчас, по сути, только одно крупное вклинение во фронт русских. Это район Клина. И не надо быть Коневым, чтобы понять то, что необходимо срезать это самое вклинение, окружить наши войска, находящиеся на выступе в районе Клина и пробить тем самым достаточно крупную брешь в нашей обороне.

В этот момент раздался телефонный звонок. Фон Бок поднял трубку. Это был Гальдер, сообщивший, что в самые ближайшие часы в войска должна прийти новая, важнейшая, директива фюрера. Для фона Бока стало понятно, что эта директива, будет содержать в себе приказ о переходе к обороне по всему Восточному фронту. Можно было констатировать полный и окончательный крах плана «Барбаросса» и плана «Тайфун». Будущее Рейха, особенно в свете произошедшего нападения Японии на Америку было полностью неопределённым.

— Не ужели он ещё объявит и войну Америке? — напряжённо думал фон Бок, — в сложившейся ситуации это будет полным безумием! 1917− 1918 год показал, насколько быстро Америка умеет мобилизовать свою армию и свою экономику. К ноябрю месяцу 1918 года во Франции находилось свыше двух миллионов американских солдат! США тогда очень быстро заменили собой вышедшую из войны Россию. Заменила в плане живой силы. Экономически же Россия и Америка всегда были совершенно несопоставимые страны. И если сейчас Гитлер объявит войну США, то это будет, пожалуй, самым его неправильным шагом, который приведёт к наиболее печальным последствиям для Рейха!

— Ты, Иван Степанович вон сколько на Дальнем Востоке прослужил, — сказал мне Соколовский, — как считаешь, теперь после Перл — Харбора Германия объявит войну Японии? Они же как — никак союзники!

— Объявит, — коротко сказал я.

— Получается так, что потенциальный Дальневосточный фронт теперь для нас больше не особенно актуален. Вряд ли у Японии хватит сил вести войну на два фронта? Это причём будет в любом случае. Объявит Гитлер войну Штатам или же нет.

— Да, Василий Данилович, всё получается именно так. У японцев теперь главная забота на юге, а отнюдь не на востоке. Впрочем то, что Япония поступит именно так мне было ясно достаточно давно.

— Интересно. Нет — это решительно интересно! Это с какого такого момента тебе стало ясно, что японцы нападут на Америку?

— С момента объявления Рузвельтом нефтяного эмбарго. Слышал о таком?

— Что -то слышал. Подожди оно кажется летом было!

— Совершенно, верно. В июле месяце. Вот после этого самого эмбарго нападение Японии на США стало неизбежным.

— И какая связь?

— Очень простая. Без нефти японской экономии полный швах. Надеюсь, что ты это прекрасно понимаешь.

— Ну это понятно. Дальше то, что?

— А то, что, объявив это самое эмбарго Рузвельт чётко занял сторону в войне и показал это японцам. Где им теперь взять нефть? Только в Индонезии. А снесёт Рузвельт спокойно оккупацию Индонезии, при том, что в ответ на вторжение во французский Индокитай он это самое эмбарго влепил? Думаю вряд ли! Так, что делай выводы, Василий Данилович.

Соколовский задумался над моими словами, покачал головой усмехнулся и сказал:

— А, что логично!

— Логично, логично. Даже не сомневайся.

— Удивляюсь, опять удивляюсь я тебе, Иван Степанович! Откуда у тебя такие способности аналитика?

— Книжек читал много. В свободное от службы время. И потом не забывай главный двигатель войны — экономический интерес! Тебе что этого в Академии не объясняли? Сам понимать это должен.

Соколовский ещё раз внимательно посмотрел на меня и спросил:

— А ты, часом наверх, в Кремль, советы не давал? Ну часом по той же Японии. Мол нападёт или нет она на нас?

— Нет не давал. Думаю, что у них и без меня советников и аналитиков хватает. Так, что я, пожалуй, лишним буду. А тебе скажу так — объявит или не объявит Гитлер войну Штатам нам именно сейчас забота от этого небольшая. У нас сейчас главное что? Окружить немцев под Клином и Сталиногорском. Окружить и из этого окружения не выпустить!

Глава 20

Фюрер и Верховный главнокомандующий Ставка фюрера 8.12.41.

Вооружёнными силами

Главный штаб вооружённых сил

Штаб оперативного руководства

Отдел обороны страны, 1 опер.

№4409/41 сов секретно

ДИРЕКТИВА № 39.

Внезапно наступившие сильные морозы на Восточном фронте и связанные с этим трудности подвоза снабжения вынуждают немедленно прекратить все крупные наступательные операции и перейти к обороне….

В связи с этим я приказываю:

Сухопутной армии:

Главным силам восточной армии по возможности скорей перейти к обороне на участках, намеченных главнокомандующим сухопутной армии, а затем оттягивая

Там, где приходится производить отход (вне зависимости от противника), необходимо заблаговременно подготовить тыловую позицию, которая может обеспечить лучшие условия для отдыха частей и организации обороны… По обмену сил между Восточным и Западным фронтом даю следующие указания:

Находящиеся на Западном фронте полностью боеспособные дивизии 2-й и 3 -й волны и танковые дивизии необходимо обменять на особенно измотанные восточные дивизии.

При этом может быть принято во внимание лишь временное ослабление сил в течении зимы во Франции…

АДОЛЬФ ГИТЛЕР.

— Окружить под Клином и Сталиногорском, окружить и из окружения не выпустить, повторял я про себя. Не выпустить, не выпустить! Вот это самое главное! Важно не только окружить, а не менее важно не выпустить окружённых немцев, не дать им уйти и из образовавшегося котла! Красной Армии предстояло научится не только «окружать». Ей ещё предстояло научится «не выпускать».

Наступил день восьмого декабря. Именно этот самый день, в который Адольф Гитлер издал свою директиву о переходе к обороне на всём Восточном фронте. К обороне переходила на отдельная группа армий, а вся восточная армия! Это был полный и безоговорочный крах блицкрига! Крах пресловутого плана «Барбаросса». Начало конца третьего Рейха.

Я всматривался в карту. Благодаря моим стараниям десятая армия Голикова не наступала на столь широком фронте, нежели планировалось изначально. Кроме того, за несколько дней до её перехода в наступление я позаботился о том, чтобы дополнительно снабдить её части средствами связи. Как раз после начала перехода к активным действиям из штаба командарма — десять полился буквально поток жалоб об их нехватке. Трудно было даже предположить каков был бы он, этот поток, если бы я своевременно не принял меры.

Вообще тот факт, что войскам Западного и Резервного фронтов удалось избежать попадания в котёл означал помимо того, что сохранились войска, ещё и то, что удалось сохранить массу всякого военного имущества, которое в противном случае досталось бы немцам, попало бы в их руки. Это касалось в том числе и средств связи, да и много чего ещё! В начале наступления наши войска не испытывали того дефицита многих и многих вещей, который я в случае чего мог покрыть за счёт того военного имущества, что имелось на тыловых складах фронта. В той реальности из какой прибыл сюда я, оно, это имущество, либо было уничтожено при отступлении, либо досталось немцам. Здесь оно осталось в наших руках, как говорится в целости и сохранности. Кое — что при отступлении конечно потеряли, но основную массу фронтового имущества запасливый как бурундук генерал Виноградов сумел спасти и эвакуировать. И я, теперь запуская руку в тот или иной склад мог покрыть насущные нужды той или иной армии, того или иного соединения в тех или иных вещах. Начиная от зимней обуви и кончая средствами связи.

— Так- сегодня, Лукин начинает удар на юг, на Щёкино, — сказал я Соколовскому.

— Совершенно, верно.

— Что там у Белова?

— Катуков и Тихоновский сегодня похоже освободят Венёв.

— Смотри, Василий Данилович, что творится, и я ткнул в расположение десятой армии, правый фланг Голикова начал более или менее бойко, а левый, напротив, практически стоит на месте. А там имеются как — никак целых две кавалерийских дивизии! В общем нельзя допустить расползания фронта наступления у Голикова, и надо будет ускорить его левый фланг. Особенно кав. дивизий.

— Ну на правом фланге у него, зато целых две танковых бригады!

Это были те танковые бригады, которые очень жестоко пострадали в октябрьских боях, и по моему настоянию были отведены в тыл на пополнение, людьми и техникой. И вот теперь это моё решение начинало приносить пользу. В самом начале нашего контрнаступления эти танковые бригады, подтянутые из тыла и пополненные (некоторые по сути, из- за понесённых в октябре потерь, заново сформированные) значительно усиливали введенные в дело резервные армии.

— И кавалерийский корпус надо подстегнуть, — с заботой в голосе произнёс Соколовский, — а то он, что -то сильно отстаёт от танковой дивизии и бригады.

— Кстати, Василий Данилович, надо подготовить приказ. Немцев — поджигателей в плен не брать. Кого захватили с поличным, ставить к стенке немедленно! Понял?

В течении дня начал намечаться успех на Клинском направлении. Оборона немцев начала подаваться под нашими ударами. Танковая дивизия Рыбалко уже в полном составе вышла в район сосредоточения, дивизия Ротмистрова находилась пока на марше. Надо сказать, что Ротмистров сумел за последние несколько дней проявить просто — напросто не дюжинную энергию и практически завершить формирование своей дивизии.

— Вот, что, Василий Данилович, — сказал я Соколовскому, — танковых или механизированных корпусов в нашем распоряжении нет. Пока во всяком случае. Так, что придётся действовать согласно принципу «чем богаты, тем и рады». Понимаешь меня?

— Хочешь пойти по пути усиления танковых дивизий, кавалерией? — спросил меня Соколовский.

— Именно так. А, что вот создали мы под Каширой конно- механизированную группу? И каков итог? По — моему удачный!

— По-моему тоже.

— Ну вот видишь! Тогда поступим следующим образом. Танковую дивизию Рыбалко дополнительно усилим вторым гвардейским кавалерийским корпусом Доватора, а также восьмой танковой бригадой и сто седьмой мотострелковой дивизией.

— А, что дадим на усиление Ротмистрову?

— Ротмистрову дадим сто сорок шестую и сто сорок седьмую танковые бригады, благо, что они из тыла из пополнения только что прибыли и восемнадцатую и двадцать четвёртую кавалерийские дивизии. Из них сформируем сводную кавалерийскую группу. Под началом, скажем Хетагурова. Главный удар, который будут наносить конно- механизированные группы Рыбалко и Ротмистрова будут направлены на Теряеву Слободу.

Именно сейчас я почувствовал те результаты, которые я сумел достичь в октябре вытащив войска из готовых сомкнутся клещей «Тайфуна». Я чувствовал их и раньше. Но особенно сейчас. Именно когда началось наше контрнаступление я почувствовал, что у нас больше всего. Дивизий, бригад, людей, вооружения, имущества разного рода, всего! Подумав об этом, я невольно склонил голову перед Жуковым. Насколько же ему было труднее, сначала отбить, немецкое наступление на столицу, а затем в довершение всего перейти в контрнаступление! Какие же для этого понадобились усилия и какой интеллект! Побыв здесь, в этой реальности, я начинал потихоньку менять своё первоначальное довольно негативное мнение о Жукове — человеке!

— Кстати корпус Доватора тоже надо основательно пополнить, — сказал я Соколовскому напоследок.

Я ехал на своей машине в штаб в

Когда мы уже порядком отъехали от Перхушкова я спросил Никодимова:

— Игорь, ты меня, конечно, извини, но меня очень интересуют причины твоего, как я заметил, крайне негативного отношения, к Марине Четович, вернее к сержанту Четович. Вроде бы она лично нигде не переходила тебе дорогу. Во всяком случае она лично не припоминает такого случая?

Никодимов ответил на мой вопрос молчанием. Я подождал немного и повторил этот вопрос.

— Она напоминает мне одного человека, который поступил со мной очень плохо, — наконец ответил мне он.

— Девушку напоминает?

— Да.

— Внешне или своим поведением?

— Внешне. Очень и очень внешне. О её поведении мне мало, что известно. Вы, товарищ командующий могли бы заметить тот факт, что я стараюсь общаться с ней как можно меньше.

— И ты считаешь это правильным?

— Нет. Но я не могу ничего с собой поделать!

— Игорь! Ты командир Красной Армии. Орденоносец! И орден ты получил за дело. Я сам был участником боевого эпизода, за который ты был представлен к боевой награде, кстати лично мною, а я как ты заметил наградами такого толка не разбрасываюсь! И вот после того, как ты проявил себя столь мужественно в таком сложном боевом столкновении после того, как я лично, видел, как ты хладнокровно уложил из нагана двух немцев, после всего этого, ты хочешь сказать, что ты не можешь справится с какой -то негативной эмоцией по отношению к, по сути, не знакомой лично тебе женщине⁈ Потому что оно кого — то там тебе напоминает! Я не верю в это.

— Тем не менее это так, товарищ командующий!

— Подожди, давай подойдём к этому делу с другой стороны. Ты не можешь или не хочешь? Ответь мне под таким углом зрения на этот мой вопрос.

Никодимов задумался. А подумав спросил:

— А какая говоря, собственно разница?

— Ну ты сам должен понимать, что большая!

Никодимов вновь задумался, покусал губы и затем произнёс:

— Наверное и то и то.

— То и, то. Но Марина то здесь причём? Она же тебе ничего тебе не сделала, как я понимаю. Просто похожа. Похожа на кого -то.

Никодимов опять замолчал, а помолчав сказал:

— В общем это было ещё в Ленинграде, когда я учился в училище. Я познакомился на танцах с одной девушкой. Она была очень похожа на Четович. И мы сговорились.

— Поженится?

— Да. У нас отношения были всего месяца три. Я даже своим родителям ничего не успел сказать. Только хотел. После.

— Она кто была?

— В медучилище, на медсестру училась.

— Как звали?

— Нина.

— Сильно на Марину была похожа?

— Очень. Как сестра — близнец! Я когда впервые её увидел, сначала даже подумал, что это Нина. Аж вздрогнул.

— И, что было дальше?

— Ничего. Она за другого замуж вышла. За одноклассника своего. А в ЗАГС не явилась. Это было где -то за неделю до моей оправки на фронт, в финскую. Извините, товарищ командующий, но мне неприятно до сих пор вспоминать об этом.

— Ясно. Извини. Игорь. Но ты тоже пойми, Марина ведь ни в чём ни виновата. Она ведь не виновата, что похожа на неё.

— Я не могу. Она с тех пор для меня предательница! А Марина…я понимаю, что она совсем другой человек! Но ничего не могу с собой поделать! При одном её виде меня буквально начинает трясти. Я сразу всё вспоминаю. Меня просто всего выворачивает! Как я её ждал возле Загса тогда! Как искал потом. Думал, что с ней, что -то произошло. Как выяснил всю правду. А ведь я уже написал письмо домой! Хорошо, что не успел отправить!

— Но они всего лишь очень похожи! — сказал я.

— Я это умом понимаю. Прекрасно понимаю. А сердцем…

Мы замолчали. Наступившую тишину нарушало лишь гудение автомобильного мотора и ставшее уже привычным бормотание старшины — водителя.

В штабе Двадцатой армии я увидел Андрея Андреевича Власова. Долговязого и в круглых очках. Именно для того, чтобы увидеть его я первым приехал в штаб двадцатой армии. Чтобы увидеть этого потенциального Главного предателя Красной Армии. Не уверенного в том, что в этой реальности он станет таковым. Кто знает? Может быть, не пошлют его под Ленинград командовать второй ударной армией вместо заболевшего командарма Клыкова. Поскольку фон Леебу не удалось — таки захватить Тихвин и сейчас на северо — западе развивалось успешное контрнаступление Волховского фронта.

— Ну, что, Андрей Андреевич, — поздоровался я с Власовым, — приветствую тебя.

— Здравия желаю, товарищ командующий, — ответил мне командарм.

— Как самочувствие? Не жалеешь, что из госпиталя сбежал?

— Нет не жалею.

— Ну смотри, не пожалей.

— Не пожалею.

— Ну раз не пожалеешь, тогда давай приступим к делу.

Глава 21

Я зашел в свою комнату и наткнулся на убиравшуюся в ней Марину.

— Ой извините, товарищ командующий, — сказала она мне.

Я махнул рукой на это и пройдя в глубь, подошёл к кровати. Сев на неё я стал снимать с себя сапоги.

— Как основным твоим обязанностям не мешает? — спросил я Четович.

— Вы знаете, Иван Степанович нет, — тут убираться -то раз два — три дня. Так, что не мешает.

— Сядь. Не спеши, — и я указал ей рукой на стул.

— Я сейчас уже заканчиваю, — и Марина вышла с ведром и веником в коридор.

Через несколько минут она вернулась и закончив уборку села на стул.

— У тебя родители кто? В смысле кем работают?

— Мама и папа?

— Они естественно.

— В газете.

— В какой?

— В «Гудке». Корреспондентами.

— Где познакомились?

— Во время польской войны. В двадцатом году.

— Ясно.

— А сестра?

— Тоже, как и я хочет. В исторический поступать.

— Хорошо историю знает?

— Увлекается.

Марина посмотрела на меня своими голубыми глазами и сказала:

— У меня с Севой, Всеволодом. Всеволодом Малевским всё ещё на первом курсе началось. Мы друг другу ещё на вступительных экзаменах понравились. И закрутилось у нас!А в июле месяце у нас свадьба должна была должна была быть. У нас всё уже было. А тут война! А Сева отличник был. Его

Я внимательно посмотрел на неё. Сколько их таких ещё будет. Таких вдовиц не успевших стать женами. И спросил её:

— Ко мне ненависти не испытываешь? Мне мстить не желаешь?

— Вам? А вам -то за что?

— Ну как за что? Сколько я таких вот Всеволодов на смерть послал. Сидя в тёплом кабинете, между прочим. Я же генерал как никак!

— Нет, к вам не испытываю. Вы же сказали как -то, что на войне и генералов убивают! И потом вы такой!

— Какой?

— Ну не знаю. Во время переговоров это заметно. Особенно когда вы говорите с товарищем Сталиным…

— Ну какой?

Марина пыталась и пыталась подобрать подходящее слово, но так и не смогла. Потом махнув рукой, она засмеялась.

— Не знаю. Даже не знаю, как и сказать. Слово трудно подобрать. Нужное. Вы словно молодеете. И энергия из вас прямо ключом бить начинает. От вас тогда даже глаза очень трудно отвести бывает.

Девятого декабря немецкая оборона под Клином начала трещать и сыпаться. Настало время введения в бой конно — механизированных групп. Немецкая группировка оказалась глубоко охваченной с флангов. В этот же момент Катуков и Тихоновский освободив давно Венёв, рвались к Сталиногорску. Гудериан спешно отступал, пытаясь вывести свои дивизии из намечающегося кольца. Моей задачей было не допустить этого.

Вечером я выслушал очередной доклад Маландина и заметил:

— Завтра Катуков и Тихоновский должны выйти к окраинам Сталиногорска. Тоже самое должен сделать и Голиков. По крайней мере его правый фланг. Вернее, танковые бригады на этом его правом фланге. И смотри, что у нас получается- сто двенадцатая пехотная, по одному полку семнадцатой танковой и десятой моторизованной явно попадают в окружение. Полки пехотные. Возможно, удастся зацепить и артиллерийский полк всё же той семнадцатой дивизии Остальные похоже ускользают. Но в любом случае котёл мы им организуем. Хоть небольшой. Надо учится, Герман Капитонович, окружать немцев. Кашира — это первый урок для нас и для них.

Я опять застал в своей комнате убирающуюся Марину. Когда я вошёл она уже заканчивала приборку.

— Что -то я стал часто видеть тебя, — сказал я, остановившись у порога, — а как поживают твои дежурства?

— Мои дежурства поживают не плохо, — ответила мне Четович, — вернее сказать, — никак не поживают, и кстати ваш вопрос означает то, что я вам надоела?

— Ну, что ты. Как ты можешь надоесть! А, что там с твоими дежурствами? Я что — то не понял.

— Да всё очень просто. Как вам известно полковник Тихоновский одно время очень добивался взаимности от меня. Не получив её, он решил, что моё упрямство можно сломить назначением нарядов вне очереди. Командир нашего подразделения стоял перед ним навытяжку. И вот этих самых нарядов у меня накопилось очень даже порядочно. А сейчас вс ё резко изменилось. Во — первых, Тихоновский больше не служит в оперативном управлении штаба фронта, а во — вторых, на сержанта Марину Четович как известно обратил свой благосклонный взгляд товарищ командующий фронтом. Так, что теперь мои дежурства отменяются. Согласно мнению товарища старшего лейтенанта, исполнение мною обязанностей сестры — хозяйки товарища командующего фронтом, гораздо важнее чем отбытие ею внеочередных дежурств на аппарате «Бодо». Так, что опасаюсь, что скоро меня вообще освободят от них. А жаль! Обязанности телеграфистки мне очень нравятся!

Услышав это, я не выдержал и усмехнулся. Командир подразделения, в котором служила Марина таким образом явно пытался выслужится передо мной. Поведение подобного рода очень хорошо было известно мне.

— Самое интересное это реакция моих сослуживцев, вернее сослуживок, уж не знаю, как сказать правильно, — продолжила Марина, — особенно тех, кто очень советовал мне отложить в сторону своё самолюбие и интеллигентское чистоплюйство и уступить домогательствам Тихоновского. Как же, целый подполковник!И служит вон где! В самом оперативном управлении штаба фронта! Второго такого шанса не будет! Особенно мне запомнились советы одной многоопытной дамы, одного товарища младшего сержанта. Не буду называть её имя и фамилию. Она очень горячо советовала засунуть подальше свою гордыню и уступить Тихоновскому. Мужчина то ого -го! Целый подполковник! В общем, что тебе, дурочка, ещё надо! А мужиков противных не бывает! Это, кстати, её буквальные слова.

— «Расслабься и получи удовольствие» вспомнил я женскую мудрость времён своей первой молодости.

— В общем я не последовала ее советам и у меня начесался период гонений от товарища подполковника. Он как -то быстро от любезностей перешёл к репрессиям

— А он красиво ухаживал? — перебил я Марину.

— Совсем не ухаживал, -просто давил. Он, кстати, так же общался со всеми нижестоящими. Считал, что раз война, то она всё спишет. Не знаю, я не понимаю такой формы общения. Война конечно — это война, она здорово меняет людей, но не в такую же сторону! А для него война была как другой мир. Мне кажется, она нравилась ему. Словно бы она позволила ему поступать так как в мирные дни он не за что бы не решился бы поступить. Он помню говорил мне ещё в самом начале, что война необходима человечеству, что оно сбрасывает таким образом накопившуюся негативную энергию, что война — это пространство, на котором можно всё, абсолютно всё, что мы не можем позволить себе в дни мира, что война — это своего рода праздник и так далее. Всё — это звучало для меня как какая -то дичь. Тем более я была оглушена ещё похоронкой о Севе. Какой праздник? Праздник в том, что погиб Сева? Я в те дни ходила как сама не своя. А мне говорят такое! Он сравнивал войну с древним карнавалом. В общем молол всякую чушь. Никаких серьёзных чувств по отношению ко мне он, конечно, не испытывал. Они появились у него только когда он оказался отвергнут. Когда он понял это то он очень быстро взъярился. Но это были совсем не те чувства, которые может принять женщина.

— А товарищ полковник, непрост очень непрост, как и я он интересовался метафизикой войны. И как я копал в одном и тоже направлении. Я в своё время даже опубликовал статью на эту

— Ну и что реакция твоих сослуживок, на текущие события? — перебил я Марину, — извини, что перебиваю всё время, — ты вроде бы о них говорила.

— Ах, да! — сказала Марина, — я что -то отвлеклась и уехала на другую тему, — Извините. Так вот та сослуживка…

— Что советовала отдаться тебе товарищу подполковнику, говоря, что мужиков противных не бывает.

— Совершенно, верно. Она ещё говорила, что мёртвым мёртвое, а живым живое.

— Почти как я.

— Почти, да не совсем. Вы совсем иначе это говорите. Вам очень далеко до той степени цинизма и лицемерия, с которым произносит эти слова, эта особа. Вы — солдат. И прекрасно знаете, что такое идти на смерть. Вы сами выполняли приказы, которые отдаёте сейчас. Поэтому вы и имеете право отдавать их. Я, конечно, понимаю, что вы не думаете о каждом красноармейце и командире которые выполняя ваш очередной приказ идут под немецкий огонь. Не думаете. А если бы думали, то, наверное, не смогли бы остаться на той должности, на которой пребываете сейчас. Такая должность не терпит сентиментальности от человека его занимающего. Как думаете, я права или нет?

Произнеся эти слова, Марина внимательно посмотрела мне прямо в глаза. Мне оставалось лишь усмехнутся в ответ.

— Интересные рассуждения мне довелось только, что услышать от рядовой телеграфистки. У вас, что на историческом факультете все такие умные?

— Ну насчёт всего факультета я не могу сказать точно. Насчёт всех тех студентов, которые учатся на нём. Но я права или нет?

— Интересно, когда ты пришла к таким выводам?

— В общем служа уже здесь, на фронтовом узле связи.

— В общем и целом ты, конечно, права. Действительно если бы я думал о каждом красноармейце, о том, что у него есть семья, которая ждёт его дома…А любая операция — это потери. Я скажу даже больше бывает и так, что за большой успех приходится порой очень дорого платить. Так вот если бы я думал о каждом красноармейце, то командовать фронтом я бы конечно не смог. Кажется, Наполеон сказал, что — «тот, кто не может без слёз взглянуть на поле сражения, обречён напрасно погубить множество людей». Такая вот у нас у генералов диалектика. Малые потери закладываются в план операции, умение осуществить его и естественно в план боевой учёбы войск. А не в совершенно излишние и вредные рыдания над «бедными солдатиками». И над их участью. Ну ладно всё — это философия. Что там было у тебя дальше?

— Дальше? Дальше всё было очень просто. На днях, товарищ младший сержант, подошла ко мне и сказала таким ядовитым тоном: — «А ты, Мариночка, не дура оказывается. Не дала Тихоновскому, зато теперь на тебя сам Конев обратил внимание. И от Тихоновского ты защиту получила. Товарища полковника услали из штаба фронта танковой бригадой командовать. Молодец! Продолжай дальше в том же духе и далеко пойдёшь!»

Выслушав эти слова, я не выдержал и рассмеялся.

— Надо же какая гадюка завистливая! Кстати, Тихоновский сам на бригаду попросился. Он вообще не первый раз обратно в войска просится. И к нему генерал Соколовский очень плохо относится. Собственно, в штабе фронта, товарищ полковник, держался благодаря лишь генералу Маландину. Так, что этот самый младший сержант кругом не прав!

— Я знаю, — коротко ответила мне Марина.

— Кстати, я поговорил с Игорем, то есть со старшим лейтенантом Никодимовым, — сказал я, — и узнал причины его негативного отношения к тебе.

— И каковы они?

Я пересказал Марине то, что услышал от своего адъютанта.

— Мне знакомы такие истории, — сказала она мне в ответ, — есть девушки, которые работают, так сказать, на два фронта. Ну так, чтобы была гарантия. Не получится с одним, так выйдет с другим. Видимо Игорь, то есть старший лейтенант Никодимов, попал, как раз в такую историю. Что же я могу только посочувствовать ему. Как я понимаю моя единственная вина, из -за которой он не желает видеть меня заключается лишь в том, что я очень сильно похожа на эту самую Нину.

— Да. По-моему, это так.

— Ну ещё бы — это было бы не так. На месте этой самой Нины я бы точно не оказалась! Поступать подобным образом с мужчинами совсем не в моём обычае. Я имею ввиду так подло. Мне кажется, что и своего этого одноклассника, эта самая Нина не любит нисколько. Иначе она не поступила бы с ним подобным образом. А Игорю можно только посочувствовать. Думаю, что такие душевные раны заживают очень долго. Хотя, надо сказать, что в конечном итоге ему всё же повезло. Не дай Бог, он всё же женился на этой самой Нине! Так, что со временем он надеюсь, поймёт, как здорово ему повезло!

В ночь на десятое декабря немцы начали спешно выводить свои войска с Клинского выступа. Мне не оставалось ничего другого как ввести в дело конно — механизированные группы. Кстати, накануне полковнику Ротмистрову, так сказать авансом присвоили звание генерал — майора. Его карьера продолжала развиваться и здесь в этой реальности. Несмотря на то, что лично я не особенно способствовал этому.

Утром десятого декабря части девятой отдельной танковой бригады достигли окраин Сталиногорска. Ещё через несколько часов они же соединились с частями сто сорок шестой танковой бригады, продвигавшейся на правом фланге десятой армии Голикова. Как я и полагал подразделениям трёх немецких дивизий отход на восток был полностью перекрыт. Сто двенадцатой пехотной практически полностью. Для 1941 года это был очень большой успех. А уже поздно вечером десятого числа (почти ночью) мне

— Иван Степанович, товарищ командующий, есть срочные и я бы даже сказал чрезвычайные новости,- сказал он мне в трубку.

Глава 22

— Доброй ночи, Филип Иванович, — сказал я ему в ответ, что у тебя стряслось такого срочного?

— Только, что мне позвонили из штаба сто сорок седьмой танковой бригады.

— И что у них там случилось? Гудериана в плен захватили? Что молчишь?

— Нет. Гудериана, к сожалению, похоже, что упустили.

— А кого тогда захватили? Что молчишь, Филип Иванович?

— Бойцы мотострелкового батальона сто сорок седьмой танковой бригады захватили в плен командира десятой моторизованной дивизии немцев генерал — майора фон Лёпера. Это мне лично только что доложил сам комбриг.

— При каких обстоятельствах и где?

— Почти под самим Сталиногорском. Наткнулись на небольшую штабную автоколонну. Охрана попыталась было оказать сопротивление, но её быстро перебили.

— Кого ещё кроме Лёпера взяли в плен?

— Начальника штаба, начальника оперативного отдела штаба дивизии и ещё целую группу штабных офицеров.

— Как я понимаю, весь штаб почти в полном составе!

— Похоже, что так.

— Так отлично! Документы, которые были при, них целы?

— Не все. Пытались уничтожить кое — что. Но в основном целы.

Я вдруг вспомнил, что Голиков перед самой войной был начальником ГРУ. Так, что допросить плененного немецкого генерала он, наверное, сумеет. И взятых с ним офицеров штаба дивизии тоже.

— Вот, что Филип Иванович, где сейчас находятся пленные?

— Пока в штабе бригады.

Я вдруг подумал о том, что какую зависть испытает Тихоновский, когда узнает обо всём этом. Что командира немецкой дивизии захватили бойцы не его бригады! А ведь испытает. Как пить дать испытает. Вот такой он человек, я просто уверен в этом!

— Значит как можно быстрее доставь пленных генерала и офицеров штаба дивизии в штаб фронта. Понял?

— Есть, товарищ командующий!

Я вдруг подумал с каким треском сообщат об этом по Совинформбюро! Целый командир немецкой моторизованной дивизии! Совсем недавно был танковой (на самом деле командир боевой группы) а теперь моторизованной дивизии! Советским людям явно предстояло услышать много радостных новостей! И всё в ближайшие дни.

Вообще после успеха под Каширой Совинформбюро не баловало жителей СССР сообщениями об успехах частей Красной Армии. А они были. Успешно на Тихвинском направлении наступал Волховский фронт. Продвигались вперёд на Запад мы. Наконец, Юго — Западный фронт, которым командовал Георгий Константинович Жуков, окружил под Ельцом две немецких дивизии и взял Ростов (о взятии Ростова, случившееся, две недели назад, всё же сообщение было, но об окружении под Ельцом и об успешном продвижении войск Жукова на Орёл нет). Как видно готовилось большое сообщение или обращение ко всем советским гражданам, насчёт побед Красной Армии. Иначе я объяснит себе такое молчание не мог. И времени до того обращения осталось всего ничего.

Выслушав Голикова и отдав ему необходимые распоряжения, я немедленно позвонил Соколовскому и известил его о пленении фон Лёпера. Обрадовав своего начальника штаба, я стал звонить Шапошникову.

— Товарищ маршал, Борис Михайлович, — сказал я ему, как только Начальник Генерального Штаба взял телефонную трубку, бойцами сто сорок седьмой танковой бригады захвачен в плен под Сталиногорском командующий десятой моторизованной дивизией генерал — майор Лёпер. Вместе с офицерами своего штаба.

— Отлично, голубчик! — произнёс радостным тоном Шапошников, — послушайте, товарищ Конев, вы мало — помалу становитесь большим специалистом по пленению крупных немецких командиров!

Что я мог ответить на это? Да в общем ничего. По — моему в сложившейся обстановке такая специальность, право не самая худшая!

Следующей моей проблемой или задачей был Клин. Вернее, клинская группировка противника. Особенно гарнизон этого города, ядром которого являлась первая танковая дивизия. И главная моя задача, заключалась не только в том, чтобы «окружить и не выпустить». Это было ещё пол дела. Главная задача заключалась ещё и в том, чтобы немцы не засели в Клине, в глухую оборону, причём не засели крупными силами. В таком городе, каким был Клин, полно старинных зданий, с крепкими и толстыми стенами, очень удобных для обороны. В таком городе немцы могут оборонятся неделями. Из такого города нашим войсками придётся их выбивать очень долго и стоить это будет очень дорого. А снабжение такого блокированного гарнизона немцы спокойно смогут организовать по воздуху. Пример построения многочисленных «воздушных мостов» к своим окружённым группировкам зимой 1941/42 годов немцы показали достаточный. И этот пример был у меня перед глазами. Иметь у себя в тылу, очередной «Демянский котёл» или предтечу Бреслау, немецкую группировку, которая будет сжирать у меня массу сил, мне совсем не хотелось. Конечно, рано или поздно окружённые немцы вынуждены будут капитулировать. Но когда это произойдёт? Очевидно, что очень и очень нескоро. И прежде, чем они сдадутся, они скуют, отвлекут у меня массу сил, которые будут нужны мне в совсем других местах. Кроме того, ценой штурма такого города, как Клин, неизбежно будет его полное или почти полное разрушение. А этого всё же хотелось избежать. Очень жаль видеть одно пепелище на месте такого милого и симпатичного подмосковного городка.

Голикову в известной мере было значительно легче. Он бил отходящие немецкие дивизии как говорится «в чистом поле». Он преследовал спешно отходящие войска второй танковой армии. Немцы не пытались зацепится за какие — ни будь крупные населённые пункты, организовав их круговую оборону. Там, в полосе наступления десятой армии у них не было такой возможности. Часть отходящих в чистом поле немецких войск удалось окружить. И здесь же в чистом поле они будут добиты и разбиты. На Клинском направлении всё было иначе. Волей, неволей Клин являлся центральной немецкой позицией на всём выступе. И вполне могло сложится так, что немцы могли закрепится и попытаться задержатся в нём.

Обдумав всё это, я позвонил Соколовскому и вызвал его к себе в кабинет. Когда Василий Данилович пришёл ко мне в кабинет, я изложил ему все свои опасения.

— Что же нам делать, Иван Степанович, — ответил мне Соколовский, — ваши соображения действительно имеют под собой основу. Штурм Клина действительно может обойтись нам очень дорого. Хотя у нас имеется сейчас достаточное количество артиллерии, но тем не менее. Крупный немецкий гарнизон в таком городе оттянет достаточно значительные силы нашего фронта. Причём оттянет надолго.

— И город сам понимаешь в каком на

— И это тоже. Да и потери будут немалые. И среди войск, и среди гражданских.

— Главное у немцев немало транспортных самолётов. Они спокойно могут использовать в качестве транспортников старые Ю- 52,- сказал я озабоченным тоном Соколовскому, — и благодаря своей авиации они могут очень долго снабжать всем необходимым свои окружённые в Клине войска. Так, что окружить то мы их окружим. Но вот ликвидировать сможем очень нескоро. Кроме того, Гитлер может объявить Клин и его гарнизон чем -то вроде «крепости» или «важнейшего укрепрайона». И потом неделями рассказывать всей Европе как его эта крепость или укрепрайон отбивает многочисленные атаки большевиков. Использовать всё это для пропаганды. В общем и в плане пропаганды всё нехорошо выйти может. А этот фактор, хотим мы или нет, но учитывать так же совершенно необходимо.

— Да куда ни кинь, везде клин, — сказал мне на это в ответ Соколовский, — но что ты в ответ полагаешь, Иван Степанович? Выпустить их из города?

— Ну или создать видимость того, что из города можно уйти. Понимаешь меня?

— Понимаю. Создав такую видимость, мы сумеем разгромить их в чистом поле. Что безусловно значительно легче.

— Вот нам и надо подумать над тем, как такую видимость нам создать. Чтобы нам потом не биться потом лбом об этот самый Клин. Неделями, а то и месяцами. А то, что в случае необходимости немцы сумеют в кратчайшие сроки построить прочную оборону в городской застройке — это к бабке ходить не требуется.

ВАСИЛЕВСКИЙ: — у аппарата генерал — лейтенант Василевский. Здравствуйте, товарищ Конев.

КОНЕВ: — здравия желаю, Александр Михайлович!

ВАСИЛЕВСКИЙ: — доложите обстановку сложившеюся на Клинском направлении.

КОНЕВ: — на 18.00, сегодня одиннадцатого декабря, обстановка сложилась следующая.

Войска 30-й армии в течении всего дня развивали наступление на своём правом и левом флангах. В центре армии части отражали настойчивые контратаки противника из района ВЫСОКОВСК- КЛИН.

КМГ под командованием Рыбалко, своим правым флангом вела бой у КОПЫЛОВА, а левым овладела СЕМЧИНОМ, продолжая наступать на БОРИХИНО, ПАВЕЛЬЦЕВО (20 километров северо — восточнее ТЕРЯЕВОЙ СЛОБОДЫ).

365 — я стрелковая дивизия была атакована из района ВЫСОКОВСК и КЛИН моторизованной пехотой противника из состава 14-й, 36-й моторизованных и 1-й танковых дивизий противника при поддержке сорока танков и авиации. Контратака противника вынудила отойти части дивизии на южную опушку леса севернее ГОЛЯДИ, ПОЛУХАНОВА И МАЙДАНОВА.

371 -я дивизия и 21-я танковая бригада продолжали вести бои на рубеже СЕЛЮХИНО, М. ЩАПОВО (6–10 километров северо — восточнее КЛИНА).

КМГ под командованием генерал- майора Ротмистрова развивая наступление овладела МЕЛЕНКАМИ, СОКОЛОВОЙ и продолжала развивать наступление охватывая КЛИН с юго — востока.

В общем и целом, части 30-й армии и войска конно — механизированных групп развивая наступление уже фактически полуокружили район КЛИНА, охватив немецкую группировку с северо — востока и юго — востока. В то же время противник продолжает оказывать упорное сопротивление, переходя при первой возможности в контратаки.

ВАСИЛЕВСКИЙ: — что предприняли ВВС Западного фронта в течении сегодняшнего дня на Клинском направлении?

КОНЕВ: — 47 -я авиадивизия производила разведку района КЛИН, ВЫСОКОВСК и ТЕРЯЕВА СЛОБОДА, одновременно производя штурмовку скопления противника у ТЕРЯЕВОЙ СЛОБОДЫ. Авиаразведкой отмечено интенсивное движение колонн противника по дороге КЛИН — ВЫСОКОВСК и далее на ТЕРЯЕВУ СЛОБОДУ.

ВАСИЛЕВСКИЙ: — что происходит на фронте 1-й ударной и 20-й армий?

КОНЕВ: — Немцы напрягают все свои усилия на фронте 1-й ударной и 20-й армий, чтобы избежать окружения своих измотанных частей. Тем не менее в полосе действий обеих этих армий так же отмечены признаки начавшегося отхода противника. Он осуществляется под прикрытием сильных арьергардов из состава частей 23-й пехотной и 1-й и 6-й танковых дивизий противника. В целом обстановка для сосредоточившихся в районе КЛИНА войск 3-й танковой группы противника продолжает стремительно ухудшатся. Из- за нависания частей 30-й и 1-й ударных армий над левым флангом и тылом 3-й танковой группы немцев ставятся под угрозу пути их отхода на запад. В настоящий момент единственной свободной дорогой для отхода частей противника остаётся дорога КЛИН — ВЫСОКОВСК и далее на ТЕРЯЕВУ СЛОБОДУ,

На фронте 1-й ударной армии бои идут на рубеже АКУЛОВО — ЕЛИНО (10 километров юго- восточнее КЛИНА). Моим распоряжением в 16.30. 55- я стрелковая бригада передана из состава 1-й ударной в состав 20-й армии.

ВАСИЛЕВСКИЙ: — какова обстановка на фронте 16-й и 32 -й армий?

КОНЕВ: — на фронте 16-й и 32 -й армий существенных изменений не произошло.

ВАСИЛЕВСКИЙ: — когда по вашему мнению наступит кризис обороны частей 3-й танковой группы противника, сосредоточенных в районе КЛИНА?

КОНЕВ: — На мой взгляд признаки такого кризиса уже на лицо. Согласно данным, полученным при допросах пленных отмечены случаи панического бегства немецких офицеров, которые бросали свои подразделения на произвол судьбы и скрывались в неизвестном направлении. В этом случае командование такими подразделениями брали в свои руки унтер — офицеры или даже ефрейторы. Почти все допрошенные немецкие пленные свидетельствуют о нарастающем моральном и психологическом кризисе, который охватил войска противника и продолжает усиливаться буквально с каждым днём. Этот кризис приводит к неизбежному резкому снижению боеспособности войск противника. В то же время отдельные части и подразделения немецких войск продолжают сохранять относительно высокую степень боеспособности. В целом я считаю, что для развития полноценного кризиса обороны группировки противника, сосредоточенной в районе КЛИНА необходимо ещё не менее двух суток. Выход наших подвижных частей на последние коммуникации противника или прямая угроза такого выхода, будет неизбежно способствовать усиливающемуся развалу обороны противника в районе КЛИНА.

ВАСИЛЕВСКИЙ: — у меня всё, товарищ Конев. До свидания.

КОНЕВ: — до свидания, Александр Михайлович.

Когда я вошёл в свою приёмную ко мне обратился Никодимов.

— Товарищ командующий, только, что звонил генерал Соколовский.

— Да. И, что у него за новости?

— Он просил передать вам, что ожидается срочное сообщение по радио. От Совинформбюро.

— Понятно. И во сколько оно ожидается?

— Похоже, что оно уже идёт.

— Ясно.

Я вошёл в свой кабинет и немедленно включил приёмник. Как я и ожидал передавали сообщение «В последний час» О разгроме немецких войск под Москвой.

Я уже почти выслушал сообщение, как раздался телефонный звонок. Звонил Соколовский.

— Ну, что, Иван Степанович слушаешь?

— Слушаю, Василий Данилович. Конечно слушаю.

— Ну, что, поздравлю тебя с первой победой!

— Так же и тебя поздравлю, как и весь

Глава 23

— Голиков докладывает, что отдельные немецкие подразделения, находящиеся в окружении, стали разбиваться на мелкие группы, и таким образом пытаться выйти из кольца, — сообщил Маландин.

— Это может означать только одно, — подытожил я, — организованному немецкому сопротивлению, в этом районе приходит конец. Раз они стали разбиваться на мелкие группы. Значит они теряют надежду прорваться из котла в составе крупных подразделений.

Я еще раз посмотрел на подборку фотографий, доставленных сегодня из штаба десятой армии и сводной группы Катукова. Да зрелище было потрясающее! Колонны брошенной немцами техники, захваченные нашими войсками орудия и миномёты. Некоторые дороги были настолько забиты оставленной фашистами техникой, что нашим наступающим частям приходилось прилагать буквально титанические усилия, чтобы в самый кратчайший срок возобновить по ним хотя бы какое — ни будь движение! Фактически тылы сразу нескольких немецких дивизий в полном составе были брошены ими в ходе отступления. Да уже не отступления, а самого настоящего бегства!

— А — это, что Сталиногорск? — спросил я у Маландина, протянув ему одну из фотографий. На ней с большой высоты был изображён городской центр, весь забитый вражеской техникой. Техникой, брошенной врагом, брошенной и тем самым навсегда потерянной для него.

— Это? Да — это Сталиногорск.

Я положил фотографии на стол и спросил:

— Что там у Лукина?

— У Лукина дела пока развиваются не очень. После упорных боёв он сумел сломить сопротивление немцев в южных пригородах Тулы, овладеть Косой Горой, но пока это всё. Наступление на Щёкинском направлении пока развивается очень и очень медленно.

— В чём причина такой медлительности? — спросил я Маландина, — что -то я не узнаю Михаила Фёдоровича!

— Причина одна, — ответил мне Маландин, — соединения пятидесятой армии, в предшествующих боях понесли очень значительные потери, а полученного пополнения оказалось совершенно недостаточно. Имея столь низкую комплектность частей и соединений вести активные действия крайне сложно. На мой взгляд генерал Лукин, итак, делает всё возможное.

— Значит надо сделать и невозможное! Пойми, Герман Капитонович, необходимо воспрепятствовать отходу войск второй танковой армии на шоссе Тула — Орёл! Если воспрепятствуем, то нанесём армии Гудериана куда более тяжёлое поражение, чем уже сумели нанести! Ты прекрасно понимаешь, что новых дивизий для Лукина мне взять негде! Сейчас Гудериан всеми силами будет пытаться затормозить продвижение десятой армии, на спешно оборудованных промежуточных рубежах. Притормозить и тем самым выиграть время. Конечно, четыре его дивизии в значительной мере, окружены и сейчас добиваются в котле. Но тем не менее силы у него ещё имеются. Кроме того, не забывай про тот факт, что часть наших сил задействована для зачистки котла. А — это в свою очередь означает, что у Гудериана появляется дополнительный шанс, вытащить из района северо — восточнее Тулы, по крайней мере часть своих сил. А нам надо помешать этому! Если Гудериан и уйдёт из — под Тулы, то он должен уйти с жалкими огрызками и остатками, что останутся от его армии!

Обстановка под Клином медленно, но уверенно, всё больше и больше менялась в нашу пользу. Дорога Клин- Высоковск уже в нескольких местах находилась под нашим артиллерийским огнём. Войска тридцатой армии вели бои практически у самых городских окраин. С юго — востока к ним подходили части первой ударной армии. Немецкий гарнизон Клина ещё оказывал ожесточённое сопротивление, но кажется в самое ближайшее время он вынужден будет оставить город. Мои опасения, на предмет того, что немецкое командование решит превратить Клин в один из первых на Восточном фронте «фестунгов», кажется, не сбывались. Всё — таки послезнание не всегда помогает. Иногда оно может здорово мешать!

Единственное, что не давало мне покоя — это медленные темпы продвижения конно — механизированных групп. Группе Рыбалко оставалось до Теряевой Слободы ещё почти десять километров! Всё это давало немцам возможность вытаскивать свои войска из намечающегося в районе Клина котла.

День двенадцатого декабря уже почти подошёл к своему окончанию, когда, не выдержав я наконец позвонил Рыбалко. Он оказался в своём штабе и сразу взял трубку.

— Здравствуй, Павел Семёнович, — приветствовал я его.

— Здравия желаю, товарищ командующий.

— Очень хорошо, что я застал тебя. А то Ротмистров бегает от меня как заяц. Выбрал манеру скрываться в войсках от командующего фронтом. Для чего звоню тебе, догадался?

— Догадался.

— Ну раз догадался — молодец. Теперь у меня к тебе вопрос: — ты Теряеву Слободу брать собираешься?

— Собираюсь.

— Когда?

— Товарищ командующий, немцы оказывают упорное сопротивление, контратакуют.

— Что делают немцы представь себе, я знаю лучше тебя. В масштабах всего фронта. У тебя сил вполне достаточно, чтобы сбить немецкие заслоны и выйти наконец к этой самой Теряевой Слободе! Или, что ты хочешь, чтобы я лично приехал на твой КП и принял командование твоей группой?

— Нет не хочу.

— Тогда в чём дело? Ты, что решил посодействовать немцам? Дать им время на то, чтобы они успели вытащить свои войска из намечающего окружения? Если ты не справляешься со своими обязанностями, то скажи об этом прямо. Мы мигом найдём замену тебе. Незаменимых людей у нас нет. Представь себе.

— Товарищ командующий фронтом, я обещаю приложить максимум усилий и выйти наконец к этой самой Теряевой слободе. Будь она трижды проклята!

— Когда?

— Завтра к утру. В самом крайнем случае в первой половине дня.

— Смотри, Павел Семёнович, я тебя за язык не тянул.

Завершив разговор с генералом Рыбалко, я не успел положить телефонную трубку, как раздался звонок по ВЧ — связи. Это звонил Сталин.

Получив хорошую головомойку от Верховного, я наконец дозвонился до Ротмистрова и устроил головомойку уже ему. Делать нечего — накачки и головомойки такой же метод управления и командования, как и все прочие. Без них тоже обойтись порой совершенно не получается. Конечно, до стиля управления который демонстрировал Георгий Константинович Жуков мне было далеко, но прибегать к так называемым силовым методам тоже приходилось. По крайней мере время от времени.

За ночь ситуация значительно изменилась. Части тридцатой и первой ударной армий вели бои уже непосредственно на окраинах Клина. В течении ночи поступало всё больше сведений, что немцы явно готовят оставление города. Тем не менее, пока, немецкий гарнизон Клина продолжал отчаянно драться за

— У Лукина дела пошли более или менее, — сказал мне Соколовский, — похоже в самое ближайшее время будет освобождено Щёкино.

— Как бы нам не опоздать, — ответил ему я, — Гудериан всё же успевает вытаскивать свои уцелевшие войска из наметившихся клещей.

— Вот здесь, юго — западнее Тулы возникла брешь в немецкой обороне, — показал мне на карте Соколовский, — в районе Дубны.

— Да — вижу, Василий Данилович, — произнёс я, — через эту брешь очень будет соблазнительно ввести подвижную группу и направить её прямиком на Калугу! Помочь Захаркину. А то, что -то он не мычит не телится. Еле — еле Алексин освободил. А до Калуги ему ещё, при таких темпах продвижения ещё очень долго! Дай Бог к Новому году дойдёт! А брешь очень соблазнительно выглядит! Сорок километров не меньше! И резервов, чтобы прикрыть её по — быстрому Гудериан вряд ли изыщет. По крайней мере в самое ближайшее время.

К исходу дня части Рыбалко сломив наконец отчаянное сопротивление немцев ворвались в Теряеву Слободу. Последняя дорога на запад для третьей танковой группы была перехвачена. Передовые подразделения группы Ротмистрова находились в четырех — пяти километрах от Теряевой Слободы. После вечернего совещания я подошёл к телефону ВЧ — связи и позвонил Сталину. Когда он поднял трубку, я, поздоровавшись с ним кратко доложил:

— Товарищ Сталин, части немецкой третьей танковой группы в настоящий момент находятся в оперативном окружении.

Рано утром я выехал в Клин. Хотелось, непосредственно, на месте, посмотреть на результат всех тех усилий, которые приложили войска вверенного мне фронта. Усилий, которые, уже сейчас, по самым предварительным данным привели к тяжелому поражению всей немецкой третьей танковой группы.

В центре города я уже увидел знакомую мне картину. Брошенные немецкие автомобили легковые и грузовые, несколько бронетранспортёров и танков. Вся эта техника вереницей расположилась на центральной улице Клина. Над самим городом ещё там и тут ещё поднимались столбы чёрного дыма, а западнее со стороны дороги Клин — Высоковск доносились звуки канонады. Бои шли ещё совсем недалеко от города. Попавшие в котёл немецкие войска предпринимали судорожные усилия пытаясь вырваться на запад из сжимающихся клещей. До полного разгрома третьей танковой группы немцев было ещё очень и очень далеко. Тем более, что выход из котла ещё имелся. Да, все дороги были уже перехвачены нашими войскам, но у окружённых немцев оставался шанс прорваться на соединение к своим по бездорожью. Конечно, такой прорыв, даже в случае его успеха, стоил бы противнику потери почти всей техники и значительной части тяжёлого вооружения, но даже в этом случае, командование третьей танковой группы имело бы возможность, попытаться спасти значительную часть своего личного состава.

Я, конечно, допускал, то, что какой -то части немецких войск всё же удастся выйти из окружения. Но в том, ином 1941, они вышли из — под Клина в общем -то ценой совсем незначительных потерь. И отойдя на рубеж реки Лама, сумели надолго задержать на нём продвижение частей Западного фронта. Теперь же я видел свою задачу в том, чтобы, если какие -то немецкие части и сумели бы вырваться из образовавшегося котла, то ценой таких потерь, которые бы крайне затруднили бы им возможность надолго зацепится на новом оборонительном рубеже.

На восточной окраине Клина я разыскал КП командующего первой ударной армией генерала Кузнецова. Судя по тому какими темпами, шло оборудование КП он только, что переехал на новое место.

— Ну, что, Василий Иванович, чем порадуешь? — обратился я к командарму.

— Ну так, Клин -то наш! — произнёс он в ответ.

— Ну, что он наш я это вижу, не хуже тебя. А дальше, что? Как там насчёт Высоковска?

— Преследуем немцев в направлении Высоковска.

— Преследуешь? Ну это ты правильно делаешь. Только преследовать мало. Вернее, надо не только преследовать. Надо приложить максимум усилий, чтобы немцы не выскочили из кольца. Тем более, что оно не сказать, чтобы было очень плотным. Сейчас внешнее кольцо окружение образуют части конно — механизированных групп. Следовательно, и на твою армию, и на твоего соседа возлагается задача формирования внутреннего кольца. Понял меня? Так, что почивать на лаврах ещё несколько преждевременно. Главные усилия ещё впереди. А то, как бы не получилось в рассказе про того охотника. Медведя он поймал, да только тот его не пускает!

Генерал — фельдмаршал фон Бок, только, что закончил очередной и, как всегда, это было в последнее время, очень неприятный разговор с Гитлером.

В районе Клина в самом деле складывалась катастрофическая ситуация. Главные силы третьей танковой группы оказались фактически в оперативном окружении. Теряева Слобода захвачена русскими. Все дороги, ведущие на запад, дороги по которым более или менее спокойно можно было отвести немецкие войска, отныне были перехвачены противником. К тяжёлому кризису, развивающемуся в полосе второй танковой армии Гудериана, добавился ещё и этот. По сути, над группой армий нависла угроза полного разгрома. И в первую очередь над её механизированными соединениями, которые и так были обескровлены и измотаны до последней степени. И никаких резервов, при помощи которых он бы мог поправить положение в его распоряжении больше не было.

По имеющимся у него, фон Бока данным, в самые ближайшие часы Гитлер, должен был издать свой приказ, в котором он категорически запрещал любой отход, без согласования с ним, Верховным Главнокомандующим Вермахтом. В тоже время фон Бок прекрасно понимал ту простую, элементарную вещь, что всякое промедление с осуществлением прорыва из котла в районе Клина, может привести к одному — полной и окончательной катастрофе. Поэтому немедля ни секунды он поднял телефонную трубку и позвонил Рейнгардту.

— Вот, что, Рейнгардт, — сказал он командующему третьей танковой группой, — необходимо немедля ни часа, ни минуты, организовать прорыв из окружения окружённых в районе Клина, наших войск. Я понимаю, что такой прорыв обойдётся нам ценой огромных потерь в технике и вооружении, особенно тяжёлом, но иного выхода из сложившейся ситуации я не вижу. Вы понимаете меня?

— Да, господин, генерал — фельдмаршал, я так же

— Хорошо. Я очень рад, что мы полностью совпадаем в своей оценке сложившейся ситуации.

— Далее. Необходимо назначить ответственного и решительного командира, который бы взял общее руководство всей нашей окружённой группировкой.

— Я предлагаю на эту должность, командующего сорок первым моторизованным корпусом, генерала танковых войск Вальтера Моделя. Это очень решительный и инициативный командир. На него можно полностью поручится. Если кто -то и годится для такой должности, то только он.

— Хорошо. Немедленно оформите это соответствующим приказом.

Фон Бок завершив разговор с Рейнгардтом мрачно подумал:

— Как бы то ни было, в любом случае, по моему предчувствию, неприятности для группы армий только начинаются. Даже если нам более или менее удачно удастся преодолеть этот кризис.

Послесловие

Уважаемые читатели! Цикл «Вязьма — 1941» завершён. Однако не завершено само повествование. В самых ближайших моих планах начало работы над циклом «Вязьма — 1942» в котором будет предпринята попытка создать альтернативную версию событий января — февраля 1942 года. Как обычно я выражаю свою искреннюю признательность всем читателям цикла «Вязьма — 1941» которые своими комментариями и репликами позволили мне по возможности улучшить текст, который был выставлен на ваш суд. Так же и на этот раз выражаю свою признательность colonelrabin который оказал и в этот раз мне помощь в редактировании моего текста.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Вязьма – 1941. Крах Тайфуна