Лина Мак

Туман. Непокорная для бандита

Эпилог

Непокорная для бандита.

Лина Мак.

Когда твой лучший друг решил жениться на женщине с отвратительным характером, да ещё и против её воли, ожидать можно чего угодно. Даже неземной любви и превращения этого самого друга в полного осла, который только и смотрит в рот своей жене.

— Брат, я всё понимаю, но у меня работы много, — отвечаю я и сажусь в кресло у панорамного окна. — Кто-то же кинул меня и решил, что я могу теперь сам справиться.

— Тебя никто не кидал, брат, — спокойным и до оскомины уверенным голосом произнёс Север. — Ты всегда можешь приехать к нам, и я помогу. А Люба ещё и даст совет.

— Что-то мне подсказывает, что даст она что-то другое, — отвечаю и радуюсь тому, что я сейчас нахожусь подальше от этого вертепа любви.

— Туман, я сейчас забуду, что ты мне как брат, и приеду, — слышу предупреждающие ноты в голосе Севера и не могу удержаться от смеха.

— И куда ты собрался, милый мой? — слышу мелодичный голос Любы, жены Севера. — Если к Туману, то можешь до завтра быть свободным. Но я знаю, что у него в гостинице один из поваров готовит просто невероятную чурчхелу. Хочу с мясом.

Я не смогу сдержаться и заржал так, что меня, вероятно, услышала бы вся гостиница, если бы я лично не знал, насколько здесь отличная звукоизоляция.

— Ведьмочка моя любимая, ты же знаешь, что чурчхела — это сладость? — я слышу, как Тимур аккуратно спрашивает у Любы, и радуюсь, что далеко от этого семейства.

Ах да, совсем забыл. Люба же беременна, а это просто... Да я даже не знаю, как назвать то, что происходит с этой женщиной. В прошлом месяце Север искал мяту, которая должна пахнуть как «мята». Вот где был пизд*ц!

— Конечно, знаю, — спокойно и даже расслабленно отвечает Люба. — Но я хочу с мясом. Должно быть божественно.

— Так, предлагаю вариант, — решаю, что пора всё же спасать этого возрастного идиота, который решил, что любовь должна быть не только чувством, но и его женой. — Я сейчас спущусь в ресторан и попрошу нашего шефа сообразить тебе чурчхелу с мясом, — произношу это и даже представить боюсь, как на меня будут смотреть повара. Но ради брата, так и быть, потерпеть можно. — А Тимур пусть остаётся рядом с тобой, королева грозных перевалов, — говорю, уже не скрывая улыбки.

— Спасибо, Маратик, — пропевая, отвечает Люба. — Тогда жду вкусности завтра.

— С тебя вертушка, брат, — говорю уже это Северу и, попрощавшись, отключаюсь.

Но ловлю себя на мысли, что счастлив. Счастлив до пизд*ца, что не я женат. И что зимой, когда мы решали проблемы с крысами, которые питались у нас с руки, Север решил пойти таким неординарным путём: украл Любовь Стальнову, женился на ней и теперь сам отдувается за всё.

А я только плоды пожинаю. Меня вполне устраивает то, что теперь бизнес пошёл ещё лучше. Да и спокойнее всё же стало. Здесь и скрывать не буду: клан Стальновых-Чернобор — мощь такая, что даже в подмётки не годится ни одному из тех, что я когда-либо знал.

Вот где семейные ценности стали основой для всего, что они имеют сейчас.

Но ценности ценностями, а вот лично моё мнение: лучше одному, чем с отбитой башкой. Я готов отвечать только за себя. А бабы... Их всегда в достатке. И пускай так и остаётся. Зачем мне терять башку из-за одной, когда каждый раз можно иметь разных?

Тело начинает расслабляться, а вечер за окном, где горы отливают темнотой, только притягивает взгляд своей мощью. Люблю тишину своего номера. Да и отдельное крыло даёт больше преимуществ.

Но всё же нужно сходить в душ да спуститься в ресторан. Лучше сразу пережить этот позор с мясной чурчхелой.

Скидываю рубашку, которую успел расстегнуть до того, как сел в кресло. Расстёгиваю ремень и замираю от странного, почти невозможного звука.

Дверь в мой номер открывается.

Слишком быстро, но не полностью, а только настолько, чтобы пропустить в номер тонкую, стройную фигуру в костюме горничной моего отеля.

И, судя по всему, эта «горничная» немного не представляет, как на самом деле выглядит. В коротком платье, которое ей явно немного мало, красные туфли на шпильке держит в руках, а волосы рассыпались чёрным водопадом по плечам.

Она прижалась спиной к двери и замерла, прикрыв глаза. Приглушённого света хватает, чтобы всё это подметить. За несколько движений я уже спрятался за тёмной шторой, которую не успел задёрнуть, а ствол, который так и не отвык оставлять в сейфе, так удачно лёг мне в руку.

А вот «горничная», будто что-то почувствовала, нервно осмотрелась и сделала несколько несмелых шагов вглубь номера.

И да, «горничная» — только по маловатому костюмчику. Но то, как она держит спину, даже крадучись, как чётко выхватывает детали, говорит намного больше, чем любые слова.

Меньше минуты нужно ей, чтобы заметить мой мобильный, быстро, почти бесшумно подойти и взять его.

Я уже готов выйти и приставить ствол к её голове, в полной уверенности, что ни у кого не хватит мозгов сломать защиту моего смартфона, как понимаю, что она его уже разблокировала.

Интуиция уже сигналист всеми возможными маяками. И да, если меня пришли грохнуть, то для начала нужно хотя бы выяснить кто, а потом уже и в расход можно пускать. Вот только жаль. Это могла бы быть сладкая крошка для кого-то.

Медленно выхожу из своего укрытия.

— Может, помочь? — спрашиваю лениво, хотя адреналин херачит по мозгам так, что готов пристрелить её сразу же.

Она замирает. Не оборачивается, не визжит, как любят все бабы, не пытается бежать. Она просто поднимает голову, смотрит в отражение зеркала, что находится как раз напротив неё, и я, сука, теряюсь. Не в глазах — в ней целиком. Секунда, даже меньше — но её хватает, чтобы эта тварь поняла: я дал слабину.

— Сомневаюсь, — произносит она уверенно и, развернувшись, впечатывает мне в плечо острый каблук тех самых туфель.

— Да, бл*дь! — рявкаю я, матерясь больше от неожиданной и острой боли, чем от того, что она сделала.

Знаю, что делаю больно, но это взаимно. Плечо пульсирует, но ствол не отпускаю.

— Сука, — шипит эта бессмертная, а я ногой выбиваю у неё из рук эти еб*чие туфли, чтобы не получить по яйцам, и бросаю эту дуру на кровать.

Приглушённый удар заставляет её зашипеть и растеряться. Приложилась головой о спинку кровати. Но, надеюсь, не убил. А то будет неинтересно.

Но, судя по тому, что теряется она всего на пару секунд, а потом начинает отползать, быстро перебирая идеальными ногами, нужно всё же либо добивать, либо трахать.

И самое хреновое, что оба варианта мне очень нравятся!

Захватываю одну её ногу рукой, дёргая со всей силы на себя, слыша противный хруст суставов. Покрывало под ней сминается, но она не кричит, что заставляет думать ещё активнее. Онемевшими пальцами взвожу курок и навожу на эту «горничную».

Вот теперь она замирает. Не дёргается, не отбивается и смотрит чётко в дуло ствола.

Мы молчим. Оба тяжело дышим, но никто не решается заговорить первым. Но зато её глаза говорят столько, что я даже не сразу соображаю, откуда в обычной, пускай охренительно красивой бабе, может быть столько осознания и понимания происходящего.

— Мобилу, — произношу низко и стискиваю зубы сильнее, так как адреналин хоть и не отпустил, но боль в плече начинает пульсировать, а кровь, что льётся довольно сильно, неприятно холодит кожу и уже капает на кровать.

Она сжимает губы плотнее, но от этого они не становятся меньше, а вот глаза становятся как две щели. И самое паршивое, что она сжимает мой мобильный ещё крепче.

Ставлю колено на кровать, продавливая своим немалым весом, и приближаю ствол, упирая его в лоб.

— Не люблю повторять дважды, — скалюсь и замечаю, как одна жирная капля крови капает ей на щеку.

Она вздрагивает, но вместо того, чтобы отдать мой мобильный, она со всей силы швыряет его в стену, и тот разлетается на несколько частей.

Вот дрянь! Нажать бы на курок, да, мать вашу, это же будет пиздец! И тогда не узнать, кто послал и зачем.

Губы сами расплываются в оскале, когда я понимаю, что она не будет сдаваться. Вижу по взгляду чёрных глаз, которые обрамлены шикарными — и нужно отметить, настоящими — ресницами, что она сейчас уже просчитала кучу вариантов, как грохнуть меня.

Туман, тебе всего-то и нужно — нажать на курок. В этом же никогда не было проблемы.

Но с бабами я войну не веду. Пугаю — да. Убиваю — нахер. Хотя эта, похоже, не из тех, кто испугается.

Но всё же...

— Я так понимаю, ты решила проверить, что быстрее: твои ручки или моя пуля? — спрашиваю тихо и радуюсь тому, как она вздрагивает.

Она уже готова открыть рот, как в дверь моего номера — на минуточку, в закрытом крыле, куда есть доступ только у меня, Севера и начальника охраны, который проводит сюда только одну-единственную горничную, — никто не может постучать.

— Кто? — громко спрашиваю я, вдавливая ствол в красивую мордашку этой суки, замечая, как она кривится от боли.

— Уборка номера, — раздаётся с той стороны низкий мужской голос, а я скалюсь, как перед прыжком с самого высокого водопада.

Но вот же незадача. Моя «горничная» не радуется. Она бледнеет, а её взгляд с решительного становится затравленным. И что-то мне подсказывает, что меня она только проверяла на прочность, а вот того, кто пришёл «убраться» уже проверила.

Как интересно!

— Помощник или бежишь от кого-то, красавица? — спрашиваю я, но ствол предусмотрительно не убираю.

Она же молчит. И если бы не сиськи, которые выделяются под простой тканью платья, и кружевные трусики, что отлично дополняют образ тех самых злополучных туфель, я бы подумал, что передо мной сейчас кто-то из спецуры.

Таких учат молчать, даже когда ты уже сломан полностью.

Но сидеть и ждать, когда второй войдёт в мой же, сука, номер, так же, как только что вошла эта ведьма, нет ни сил, ни желания. Да ещё и злость поднимается новой волной, так как плечо начинает гореть от боли.

— Красавица, у тебя была возможность открыть свой прелестный ротик, — скалюсь и замахиваюсь рукояткой ствола.

— Не... — только и успевает она пискнуть, как её отключает.

Не уверен, что надолго, но мне хватит. Что-то подсказывает мне, что с той стороны уже даже глушак накрутили на ствол. А он там есть.

Движения чёткие, ничего лишнего. Жизнь научила, что любой просчёт может обойтись слишком дорого. Тёмно-синий халат беру со шкафа и снимаю штаны. Нахера это делаю? Да чтобы удобнее было.

А халат нужен, чтобы спрятать кровь. Мне сейчас не нужны проблемы.

Иду к двери спокойно, но, подойдя к ней, понимаю, что она заперта. А как же ты вошла, ведьма? Бросаю взгляд на «горничную» и, оскалившись, открываю дверь так, чтобы видно было только меня.

На меня уставились две пары глаз.

Шакалы. Другого определения нет. А если уж быть точнее — шавки.

И возле них действительно стоит тележка со всеми принадлежностями из моей гостиницы.

— Мужики, а вы ничего не перепутали? — спрашиваю спокойно, но ствол уже приставил с другой стороны двери так, чтобы первым лёг тот, кто стоит с неудобной для меня стороны.

— Приносим извинения за неудобства, но нам сообщили... — начинает говорить тот, кто и сказал об уборке номера.

И, судя по тому, что они даже не представляют, кто перед ними, не местные. Но это не мои проблемы.

— Извинения не принимаются, — перебиваю я и бью с левой так, что это уёбище отлетает к противоположной стене и, врезавшись в неё, отключается.

Выдёргиваю руку и направляю на того, кто тоже уже держит меня на прицеле.

Улыбаюсь ему и качаю головой.

— Что же вы за долбодятлы? Прежде чем проникать в закрытое крыло гостиницы, нужно было узнать, кто хозяин и как он выглядит. Или вас не учили этикету? — спрашиваю я и в одно движение делаю шаг, уклоняюсь от выстрела, зато, приложив ствол к плечу этого ублюдка, прошиваю пулей навылет.

— А-а-а-а! — орёт второй.

И в этот момент в коридор врывается Грек, начальник охраны, с парными. Дикий взгляд быстро сканирует обстановку. Работают чётко, а я продолжаю стоять на месте.

— Не

— Да ты, мудила, хоть знаешь, на кого мы работаем? — вопит раненый.

— Вот ты мне это и расскажешь, — твёрдо отвечает Грек и, подхватив этого урода, который заливает мне весь коридор кровью, толкает его парням.

Второго выволакивают под руки. Он в себя так и не пришёл ещё. Удар у меня поставлен так, что лучше не попадаться под руку. Грек же замирает, осматривая меня слишком придирчиво. Он один из тех, кто никогда не предавал нас с Севером. И сейчас, когда этот каблук ублажает беременную супругу, только Грек и остался на моей тёмной стороне.

— Я решил, что оставлю тебя без премии в этом месяце, — отвечаю ему ровно, но перед глазами всё немного плывёт.

— Ключ умыкнула какая-то девка, — нервно отвечает Грек. — Заметил только через двадцать минут.

Хмыкнув, киваю в сторону своего номера. Мы оба входим, и Грек замирает буквально на несколько секунд, а потом уже готов сорваться, чтобы и эту отправить к тем уёбкам. Но я не даю ему двинуться.

— С этой я сам поговорю, — отрезаю.

— Туман, слушай... — я слышу, что в его голосе проскальзывает вина, но перебиваю.

— Вали нахер, — отрезаю я и киваю на дверь, но вовремя вспоминаю о чём я забыл: — Хотя стой, мне нужна новая мобила. И желательно быстро. Повару скажи, чтобы сообразил чурчхелу с мясом, — Грек даже воздухом давится, смотря на меня, как дебила. Закатываю глаза и поясняю: — Это для Любы.

Я даже не слышу, по его глаза читаю, что это будет пизд*ц, когда он скажет сейчас это на кухне. Но это уже не моя проблема. Не я буду говорить и на том спасибо. Но вот всё за еду нужно подумать. С пробитым плечом сильно не походишь по гостинице.

— А ещё сообрази ужин, — говорю Греку, но, подумав, добавляю: — на двоих. И врача организуй.

Грек молча сверлит меня взглядом. Вероятно, пытается взглядом понять, всё ли нормально у меня с башкой. А я вот не могу ему ничего по этому поводу сказать.

Но и отчитываться не собираюсь.

Грек уже собирается уйти, а я вспоминаю то, что мне ещё может пригодиться.

— А ещё мне нужен лёд и верёвка.

— Вы с Севером местами поменялись? — спрашивает Грек обречённо. — Сначала один был с причудами, теперь другой? Женись ещё на ней, пока она в отключке, — бросает он с раздражением и выходит из номера, не закрывая дверь.

И мне бы разозлиться, но я только хмыкаю и, бросив ещё один взгляд на бледную «горничную», иду сам закрыть дверь. А ещё мне нужно проверить плечо, но сначала я приведу эту дрянь в чувства и выпытаю у неё всё, как того желает моя тёмная душонка. А потом уже...

Я уже почти закрыл дверь, как замечаю, что дверь в номер, который обычно занимает Север с Любой, приоткрыта. Мозг срабатывает быстрее инстинктов. Всё же сильно она меня приложила.

Но я открываю дверь и иду к номеру. Ствол всё так же сжимаю в руке. Толкаю дверь — и она открывается. Стискиваю зубы посильнее и делаю медленный шаг в номер. Иду так, как умел всегда: тихо, чтобы никто не сообразил, что за ним пришла смерть, пока я не окажусь за спиной.

Но в номере пусто. Будто никого и не было. Вот только чуйку не обмануть. Здесь кто-то есть. Да и номер невозможно открыть без ключа, который эта «горничная» и умыкнула у Грека.

Уже собираюсь уходить, как где-то совсем рядом раздаётся тихий «ик».

Замираю буквально на мгновение у кровати. А потом тупо опускаюсь на пол и заглядываю под неё.

На меня смотрят огромные глазища ребёнка!

«Да это что за пиздец такой?!» — звучит в голове, но, натренированный Аней, старшенькой дочкой Северцева, рот не открываю, а только стараюсь улыбнуться.

— Эй, малыш, ты как там оказался? — спрашиваю я тихо. — Выбирайся, — маню рукой, но ребёнок забивается ещё дальше.

Да, сука! Это что за день?

Не поднимать же мне эту кровать? Так и ребёнка раздавить недолго!

— Тебя кто туда спрятал? Если это та самая тётя, которая сейчас в моём номере, то вылезай, ей помощь нужна, — говорю полную чушь и совсем не ожидаю того, что у ребёнка такой твёрдый, хоть и дрожащий, голос.

— Не обижай Яну! Она меня спасала, — выдаёт мелочь и, снова икнув, начинает всхлипывать.

А через несколько секунд передо мной появляется мелкий пацан с такими же тёмными глазами, как у этой... Яны.

— Ну, пошли, — хмыкаю я, смотря на мелкого, который, нужно сказать, одет довольно прилично. — Я Яну твою не обижу, но ты мне тогда поможешь.

— Яна сказала, что никому нельзя доверять, — снова всхлипывает пацан и нервно вытирает рукавом нос.

— Яна молодец, но ты мне поможешь, — отвечаю я и поднимаюсь на ноги. — Чтобы твоя Яна снова не решила всадить мне каблук, только теперь уже в глаз.

Малой напрягается буквально на мгновение. Но потом, кивнув, протягивает маленькую дрожащую руку.

И вот что-то мне подсказывает сейчас, что влезаю я туда, куда не нужно. Выкинуть её нужно и забыть. Только же всё устаканилось. Но я веду пацана в свой номер, а стоит только толкнуть дверь, как я натыкаюсь на немного расфокусированный взгляд Яны, которая быстро считывает всё происходящее, вскакивает с кровати и замечает рядом со мной пацана.

— Ну что, Яна, теперь поговорим? — спрашиваю я тоном, от которого у моих подчинённых начинается тахикардия.

Она вздрагивает от своего имени, сжимает руки в кулаки, а я опускаю взгляд на пацана, который дёргает меня за руку, пытаясь вытащить ладошку.

— Помоги Яне открыть ротик, — улыбаюсь пацану и подталкиваю в номер.

Она ловит его на лету и вжимает в себя и снова молчит. Что же ты за баба?

Проблемная, Марат! Она тебе нахер не сдалась! Но вместо того, чтобы послушать свой мозг, я прохожу в номер и, заперев дверь, шагаю к комоду, где лежит аптечка.

Я должна была всё просчитать. Должна была понять, что просто не будет. Но когда ты привыкла отвечать только за себя, слишком сложно перестроиться в моменте.

Прижимаю к себе Мишку, который дрожит всем телом, но не плачет. Хотя прекрасно понимаю, что, когда я

В голове всё плывёт, и сил сделать полноценный вдох нет. Я не знаю, куда делись те, кого за нами послал Глебников, но что-то подсказывает мне: их точно не оставили за дверью.

И снова хочется отвесить себе подзатыльник, да посильнее. Дура! Не проверила! Не учла всё!

Но зато сейчас я понимаю, что передо мной не сморчок и больной ублюдок Алекс Глебников. Папин наследник и тварь, которая загубила мою сестру. Этот... хищник? Да, это слово лучше всего подходит к нему.

Этот хищник куда страшнее Алекса.

— Яна, я хочу в туалет, — тихо шепчет Мишка, но его детский голосок звучит в тишине номера слишком громко, заставляя внутренне вздрогнуть.

Поглаживаю его по непослушным волосам, немного отодвигая от себя, чтобы заглянуть в глаза.

— Вторая дверь, — низкий, с характерной хрипотцой голос раздаётся уверенно.

Поднимаю взгляд на хищника и, с задержкой в секунду, молча киваю ему. Я уже вижу его ствол, поняла, что осталась без ключа, а также осознала, что этот индивид не так прост, как кажется.

А ведь мне всего-то была нужна вертушка или что-то такое, на чём можно было бы пересечь перевал, а там бы мне помогли по старой дружбе. И нас бы с Мишкой никто и никогда бы не нашёл.

Поднимаюсь аккуратно, чтобы отвести племянника в туалет, и от неожиданной боли стискиваю посильнее зубы.

Нога в тазобедренном суставе отдаёт острой болью. А всему виной этот идиот, который дёрнул ещё не полностью зажившую ногу. Но я не имею права показывать ни боль, ни малейшую слабость.

Довожу Мишку до двери и взглядом спрашиваю: сам справится или нет? Мишка — мальчик умный. Он спокойно кивает и сам открывает дверь, быстро скрываясь за ней.

Оборачиваюсь — и натыкаюсь на пристальный взгляд этого сгустка тестостерона и дикости в одном флаконе, который прислонился к комоду и методично достаёт из аптечки бинты и пузырьки.

— Хромаешь, — и он сейчас не спрашивает.

— Да ты сама мисс наблюдательность, — осознанно хамлю, потому что боль становится пульсирующей, и прислоняюсь к стене рядом с дверью в ванную.

Он хмыкает и стягивает одним движением халат с того самого плеча, куда вошёл каблук моих туфель. Оголяет настолько, что я могу оценить всё. И я невольно скольжу взглядом по мощному торсу, шрамам, которых там до фига, и поднимаю взгляд к плечу, откуда всё ещё сочится кровь.

— Нравится вид? — усмехается он, перехватив мой взгляд.

— Видела и получше, — огрызаюсь на автомате, хотя вру.

Таких, как он, я не видела. Опасных — да. Сильных — да. Но чтобы вот так, с пробитым плечом, сначала вырубить меня, потом шестёрок Глебникова и, как итог, найти ещё и Мишку... Но финишем приходит понимание, что я в этот раз замахнулась слишком высоко.

Нужно было всё же искать другое место.

— Ври дальше, красавица, — рыкает он и морщится, прижимая к ране марлю, смоченную спиртом. — А теперь давай так: ты мне расскажешь, какого хрена ты вломилась в мой номер, зачем разбила мою мобилу и кто за тобой охотится.

— А ты мне дашь номер твоего психолога, — парирую я и замечаю, как этот хищник замирает от моих слов. Растягиваю губы в той самой улыбке, которая всегда работает безотказно. — Мне же нужно теперь будет проходить реабилитацию. Психологические травмы — они такие непредсказуемые, знаешь.

Но вместо ответной реакции или хотя бы малейшего возбуждения он медленно поднимает взгляд — и я понимаю, что зря дразню зверя. В его глазах загорается что-то такое, что заставляет вспомнить все приёмы, которые я знаю в идеале. И ни один, сука, сейчас не поможет. Даже просчитав самые печальные варианты, я осознаю, что больше не одна. А новая вводная слишком несамостоятельна, чтобы выжить.

— Какая умная маленькая ведьма, — произносит он тихо, и от его интонации мурашки бегут по коже. — Предлагаю воспользоваться моими услугами. И пока я ещё не передумал тебя трахнуть, а поверь, ты меня заставляешь усомниться в собственной адекватности, я задаю вопрос, ты отвечаешь правду.

— Пошёл нахрен, — выдыхаю я каждое слово спокойно и уверенно.

Этот хищник снова замирает. Вот только вместо ленивого взгляда с отголосками боли в нём появляется то, что заставляет напрячься.

— Ответ неправильный, — скалится он слишком неожиданно.

И в следующую секунду уже стоит почти вплотную ко мне, а его рука обхватывает моё горло — не душит, но предупреждает. А вторая впивается в талию, прижимая к стене.

Сердце колотится так, что кажется — сейчас выпрыгнет. Но я не отвожу взгляд. Не имею права. Только руки на инстинктах впиваются в его кисть.

— Отпусти, — шиплю я сквозь зубы.

— Нет, — просто отвечает он и наклоняется ближе. — Ты мне должна, красавица. И мне плевать, что у тебя там за история. Ты притащила за собой неприятности в МОЮ гостиницу. Ранила меня в МОЁМ номере. Так что теперь будешь отвечать.

Я всегда знала, как действую на мужиков. Всегда умела выйти целой из разных ситуаций. Но сейчас... я задыхаюсь от того, что стою слишком близко к хищнику, который мне, возможно, окажется не по зубам. А мне очень нужно просто убежать.

Стараюсь не вдыхать его запах, но рот сам жадно хватает воздух. И вот здесь я замечаю, как он смотрит на мои губы.

«Не такой ты выносливый, да?»

Резкий звук спускаемой воды в ванной заставляет вспомнить нас обоих, что мы не одни здесь, и он отстраняется от меня ровно в тот момент, когда Мишка выходит, бросая на нас испуганный взгляд. Смотрит слишком внимательно, и я вижу, как его губа начинает предательски дрожать.

— Всё хорошо, зайчик, — быстро говорю я и опускаюсь на корточки, несмотря на боль. — Дядя просто... проверял, не заболела ли я.

— У тебя горло болит? — тут же спрашивает Мишка, и его глаза становятся ещё больше. — Это потому что мы бежали по холодной реке?

— Немножко, — киваю я и бросаю быстрый взгляд на хищника, который скрестил руки на груди и смотрит на нас с каким-то странным выражением лица.

— Я могу поцеловать, и всё пройдёт, — серьёзно говорит Мишка. — Мама всегда так делала, когда я болел.

Сердце сжимается так, что больно. Аня... Моя глупая сестрёнка, которая слишком

— Спасибо, солнышко, — шепчу я и целую его в макушку.

Стук в дверь заставляет всех троих вздрогнуть и вернуть меня обратно в номер человека, который явно не понимает, с кем связывается.

— Туман, отрывай, твою мать! Ключ не подходит. Я принёс ужин и Карловича, — раздаётся знакомый голос того, кого я слишком ловко обведала, чтобы забрать ключ-карту и попасть сюда.

Вот только просчиталась. Опять, сука!

Но Туман, как его, вероятно, зовут, хмыкает и идёт к двери. Срабатывает характерный щелчок, и я слышу его голос из коридора:

— Входи.

Сначала в комнате появляется столик с едой — запах, который заставляет вспомнить, сколько же я не ела, — а следом заходит седой мужчина с чемоданчиком и тот самый тип, что и пал жертвой моих чар.

Он смотрит на меня с нескрываемым недоверием, потом на Мишку и только после — на Тумана.

— Она останется? — спрашивает он напряжённо.

— Пока да, — коротко отвечает Туман. — Карлович, — кивает он врачу, который уже достаёт инструменты. — Со мной потом разберёмся. Нужно парнишку осмотреть, — поворачивается он к Мише, и я непроизвольно засовываю его себе за спину. — Пацан, а ты есть хочешь?

Мишка молча кивает, не задумываясь.

— Тогда давай ты сходишь с Карловичем в номер, где ты прятался. Он тебя осмотрит, покормит и покажет, где можно посмотреть мультики, а потом я позову тебя обратно. Хорошо?

— А Яна? — настороженно спрашивает Мишка, и его голос начинает предательски дрожать.

— Яна никуда не денется, — усмехается Туман. — Обещаю.

Я хочу возразить, сказать, что Мишка остаётся со мной, но понимаю, что это шанс для нас. Мне нужно выяснить, что он знает, чего хочет и можно ли его использовать.

— Иди, Миш, — говорю я максимально спокойно и улыбаюсь своему солнышку, которое осталось у меня единственным напоминанием о моей Ане. — Поешь и отдохни. Я скоро приду.

Мишка смотрит на меня долгим взглядом, а я готова глотку разорвать зубами этому Туману за слёзы, что сейчас стоят в глазах моего мальчика. Но спустя несколько секунд Миша кивает мне.

Доктор протягивает ему руку и начинает что-то рассказывать подбадривающее. Он уводит Мишу, а я понимаю, что в номере остаюсь теперь с двумя внушительных размеров мужиками, которые явно очень злы на меня. Хотя странно, с чего бы это?

«Яна, ты сама себя стебёшь, а это означает, что аргументы в пользу правильности действий закончились».

Вот только Туман вдруг разворачивается ко второму, бородатому и перекачанному созданию, и смотрит теперь на него.

— Что? — этот экземпляр бросает на Тумана раздражённый взгляд.

— Вали нахер, Грек, — спокойно, в какой-то слишком скучающей манере произносит Туман. — И за пацаном присмотри.

— Я в няньки не нанимался, — отвечает этот Грек, но, судя по его виду, выхода у него нет.

Так что он через секунду уже разворачивается и идёт на выход, бурча себе под нос что-то похожее на «дебил» и «мне пора на пенсию».

Но стоит двери закрыться, а мне осознать, что мы остались вдвоём, по телу пробегает злость и раздражающее чувство страха.

Туман медленно поворачивается ко мне, и я понимаю, что моё чутьё не обманывает. В его взгляде я читаю, что этот Туман не просто опасен. Он смертельно опасен!

— Ну что, Яна, — произносит он медленно, шагая ко мне. — Теперь поговорим по душам. Или мне придётся вытаскивать из тебя информацию другими способами?

— Можешь попробовать, — бросаю я вызов, хотя понимаю, что это глупо.

Но даже раненая волчица будет до последнего скалиться и кусаться. Я немного хуже. Вот только стоит Туману подойти и слишком демонстративно обвести меня тёмным взглядом, как моя решительность даёт сбой.

— Ты даже не представляешь, что я хочу попробовать с тобой сделать, красавица, — хрипло говорит он, и в его голосе столько обещаний, что внутри всё сжимается от опасного предчувствия. — Но сначала я узнаю, кто ты. Зачем ты здесь. И что мне с тобой, бл*дь, делать.

Жду чего угодно: от банальных угроз до траха. Но вместо ожидаемого этот бандит — а это именно он. Я за столько лет жизни научилась различать, кто находится передо мной. И этот экземпляр непрост. Слишком опасен и слишком непредсказуем.

Что подтверждается почти сразу. Он хватает меня за руку и тащит к столику с едой.

— Садись, — приказывает.

— Не буду, — огрызаюсь я, и вот какого хрена — вообще не ясно.

— Сядешь, — рычит он и толкает меня на стул так, что я шлёпаюсь с тихим шипением.

Ногу снова пронзает боль, и предательский стон срывается с губ, выдавая меня.

Да что вообще происходит? Я знаю, что такое боль. Могу пережить даже то, что не каждый мужик вынесет, но сейчас всё выходит из-под контроля.

Поднимаю ненавидящий взгляд на этого дикаря и посильнее сжимаю одной рукой ручку кресла. Взгляд Тумана мгновенно темнеет.

— Показывай, — требует он и подходит к креслу так, что его пах теперь почти напротив моего лица.

— Что? — не понимаю я.

А может, и понимаю, но мне слишком больно, чтобы сообразить сейчас.

— Ногу, — цедит он сквозь зубы. — Показывай, где болит.

— Тебя это ебать не должно, — шиплю, смотря на него снизу вверх.

— Показывай, — повторяет он уже тише, но от этого не менее опасно, и медленно наклоняется ко мне, так что теперь нависает надо мной скалой. — Или я сам сниму с тебя это дерьмо, которое ты спиздила в моей гостинице, и смотреть уже буду везде.

Я сжимаю челюсть и со злостью задираю подол, открывая бедро. Там, где недавно был глубокий порез от ножа Алекса, теперь красуется свежий шрам и синяк — после того, как этот придурок дёрнул меня на кровать.

Туман присаживается на корточки, и его пальцы аккуратно касаются кожи рядом с раной. Прикосновение шершавых пальцев заставляет кожу покрыться мурашками. Реакция... плохая реакция! Её быть вообще не должно.

— Свежее, — спокойно констатирует он. — Недели две?

Ты смотри, какой наблюдательный.

— Десять дней, — сухо отвечаю я.

— Кто? — спрашивает он, поднимая на меня взгляд уже почти чёрных глаз.

Но я стискиваю зубы покрепче и молчу. Ну нет!

Тем более с моей внешностью, которую когда-то называли роковой, да и сейчас ничего не изменилось, я слишком рано осознала, что всем нужна только картинка, но никак не то, что внутри.

— Мне плевать на того, кто это сделал, — говорит он тихо, и его пальцы сжимаются на моём бедре, чуть выше коленки, вырывая из тяжёлых мыслей. — Но мне очень интересно, почему ты хромаешь и при этом пытаешься сбежать через горы с пацаном.

— Это не твоё дело, — шиплю я.

— И снова неправильный ответ, — усмехается он и поднимается. — Потому что теперь ты и этот пацан — моя головная боль.

От этих слов что-то неприятное скребёт внутри, как раз там, где должно быть сердце. Но его там нет. И очень удобно для такой, как я.

А вот Туман подталкивает ко мне столик с едой и холодно приказывает:

— Ешь.

— Да ты, смотрю, само приличие и воспитанность, — язвлю я. И здесь уже работает инстинкт, который отвечает за то, чтобы скрыть боль под бронёй суки. — Не голодна.

— Яна, — произносит он моё имя так, что мурашки снова бегут по спине. — Не испытывай моё терпение. Так что жри, — а вот последнее он уже произносит с рычащими нотками в голосе. — Не люблю баб, которые могут спрятаться за фонарным столбом.

Мудак. Взять бы одну из этих тарелок да в голову зашвырнуть. Но что-то мне подсказывает, что мне придётся слишком долго возиться с замком, а Туман... это не его мобильный взламывать, с детскими паролями.

Я смотрю на тарелку, на еду, думаю несколько секунд, а предательский желудок жалобно урчит, и Туман усмехается.

Точно мудак. Но когда улыбается, больше похож на довольного кота. Отвлекаю себя, пускай и таким низким способом. Но лучше так, чем думать о боли во всём теле.

И всё же беру вилку и начинаю есть.

— Вот и молодец, — говорит он и садится напротив. — А теперь, пока ты ешь, я буду задавать вопросы. И ты, красавица, будешь отвечать.

Да ты смотри, какой уверенный в себе. Может, я всё же смогу взломать его систему быстрее, чем думаю?

— Кто такой Мишка? — спрашивает он.

Не твоего ума дело, но это я только думаю, а вот рот открывается только для того, чтобы закинуть новую порцию еды.

— Почему вы бежите?

Снова молчу.

— От кого бежите?

Да ты смотри, какой любопытный?

Он вздыхает и откидывается на спинку стула.

— Ладно, — говорит он почти мирно. — Сыграем в другую игру.

Я снова пропускаю момент перемены его настроения, а он встаёт, подходит ко мне и наклоняется так близко, что я чувствую его дыхание.

— Слушай, как всё будет: через полчаса у меня будет мобильный, а ещё через час — вся информация о тебе, — шепчет он мне на ухо, а я отвожу взгляд в сторону. Не хочу смотреть ему в глаза. — От твоего рождения до размера сисек. Хотя твоя твёрдая двоечка и так отлично видна. Но ты можешь облегчить нам задачу настолько, насколько это возможно. Хотя можешь продолжать молчать. А я, так и быть, как только узнаю, кто ты, откуда и что за дерьмо тащишь за собой, подумаю, кому тебя передать.

Я резко поворачиваю голову, и наши губы оказываются в опасной близости.

— Желаю удачи, — бросаю я вызов, хотя внутри всё холодеет.

Я допустила оплошность. Не проверила. Положилась на то, что все монстры остались где-то на востоке нашей необъятной родины. И забыла, чем оборачивается беспечность, когда ты принимаешь решение пойти против собственных демонов.

И если Туман действительно узнает, кто я такая. Что я — дочь Артёма Мамонтова, одного из отвратительных авторитетов дальневосточной стороны. Что я сбежала от Алекса Глебникова, урода и твари, которая загубила мою сестру, а Мишка — единственный родной мне человек, которому я не желаю такой судьбы. То всё рухнет к чертям.

— О, я попробую, — усмехается он и вдруг проводит большим пальцем по моей нижней губе. — И ещё много чего попробую.

Его взгляд темнеет, и я вижу в нём откровенный голод. Хищник смотрит на добычу. И, кажется, решил, что поиграет, прежде чем сожрать.

— Но сейчас, — продолжает он тихо, — ты доешь. Потом примешь душ. Я дам тебе одежду. А потом ляжешь спать. Здесь. В моей постели.

— Ты охренел? — вырывается у меня. — Я буду спать там, где спит Мишка, — с яростью добавляю я.

Но вот Туман будто не замечает моей реакции. Он только скалится, довольный собой.

— Как скажешь, — соглашается он с усмешкой, вгоняя меня в шок, а я задницей чувствую, что это очередная ловушка. — Только спать тебе всё равно здесь. Потому что единственная альтернатива — подвал, где сейчас те двое, которые пришли за тобой и за пацаном.

Ненавижу таких мужиков, но молчу, потому что понимаю — он прав. У меня нет выбора.

— А ты? — всё же спрашиваю я.

— А я, красавица, — наклоняется он ещё ближе, и его губы почти касаются моих, — лягу рядом. И буду следить, чтобы ты никуда не сбежала. Потому что, судя по твоим глазам, ты уже просчитываешь варианты.

Какой умный, хитрый и слишком опасный Туман. И от этого осознания становится ещё хуже. А его следующие слова только подтверждают мои догадки.

— И даже не думай дёргаться, — говорит он холодно. — Тебе теперь не выйти отсюда, пока я не разрешу. Ах да, о пацане тоже подумай. Потому что если ты свалишь, я найду тебя. И поверь, ведьма, тебе не понравится, что я с тобой сделаю.

Я сжимаю вилку так сильно, что пальцы покалывают от напряжения.

— Ты... ублюдок, — шиплю я.

— Согласен, — поправляет он с усмешкой. — И знаешь, мне это даже нравится. Особенно когда ты так смотришь. Будто хочешь убить.

— Хочу, — честно говорю я.

— Вот и славно, — хмыкает он и выпрямляется. — Значит, у нас взаимная ненависть. Отличная база для сотрудничества.

— Какого хрена тебе от меня нужно? — не выдерживаю я.

— Это не мне нужно, здесь ты просчиталась. Нужно тебе. Ты ввалилась в мой номер, — самодовольно говорит он. — Но не волнуйся, к завтрашнему утру я решу, что ты мне можешь дать за те проблемы, которые принесла в мой дом. А ты, красавица, будешь ждать. И молиться, чтобы моё решение тебя устроило.

Он поворачивается и идёт к двери в ванную, на ходу сбрасывая халат и оттягивая резинку трусов, собираясь их снять.

Вот какого хера меня так кроет? Вошёл в ванную уже голый. И встать бы сразу под душ, да остудить башку, в которой вырисовывается слишком много самых разных кадров, где я не только трахаю эту Яну, но и как она смотрит на меня вот так же, снизу вверх, стоя на коленях и голая.

Картинка не просто отшибает мозг. Она слишком быстро перетекает в член, который болезненно пульсирует. И это бесит!

Сжимаю кулаки посильнее, и болью простреливает плечо.

Отрезвляет. Так что жить и дышать можно.

Захожу в душевую и сразу же врубаю холодную воду. Нужно окончательно остыть и понять, что же произошло на самом деле. Даже не так: без нужной информации это как слепому коту тыкаться в чёрной комнате.

Но всё же даже то, что я имею сейчас, могу уже сложить в нужную картинку.

Пацан ей родной, но мать не она. А вот когда Мишаня сказал про маму, Яна не просто напряглась — её будто снова по башке приложили.

Значит, с мамой пацана что-то произошло. Дёрнуть за эту верёвочку? Сделать ей больно, чтобы открыла рот? Вариант неплохой, учитывая, что мои угрозы на неё не работают.

Переключаю воду с холодной на горячую и упираюсь руками в стену. Прикрываю глаза и сжимаю зубы до хруста.

Красивая сука, с куском камня в груди. Таких я видел немало. Они сами себя превращают в объект желания для мужиков. Сами готовы дать всё, что у них есть, и это чаще всего — высший пилотаж.

Но что-то не так.

Красивые суки не бегут со свежими ранами, а ещё и с побоями, которые она пыталась спрятать за распущенными волосами, в горы с маленьким ребёнком. И не дерутся так, что готовы лучше сдохнуть, чем чтобы всё было так, как я скажу.

Руки сами сжимаются в кулаки, особенно от противного, до тошноты удушающего воспоминания из той жизни, где я был тем, кто не мог защитить.

Кулак сам влетает в кафельную плитку. Сдавленно матерюсь и встряхиваю рукой. Боль и брызги разлетаются по душевой.

И, бл*дь, я же поклялся себе, что не стану больше тонуть в этом болоте, которое давно замуровал внутри себя, а эта дрянь с тёмными глазами-омутами всколыхнула всё.

Переключаю воду снова на ледяную, а через минуту уже стою перед зеркалом. Теперь бы пережить ворчание Карловича и дождаться, пока Грек раздуплится и притащит мне мобилу.

Дверь в ванную настолько резко открывается, что я не сразу соображаю, какого хера происходит. Никогда не имел привычки задерживать у себя баб больше, чем положено.

Но на меня смотрит Яна.

И снова этот её цепкий взгляд, который обжигает что-то за грудиной, чего там быть не должно. В паху простреливает, и член реагирует моментально.

И она тоже реагирует. Её пальцы сильнее сжимают ручку на двери, я даже слышу, как она сглатывает, хотя, надо сказать, лицо всё же держит. Вот только лёгкий румянец никуда не спрячешь.

— Если ты хотела меня увидеть голым, нужно было попросить, чтобы не закрывал, — говорю первое, что приходит в голову.

Яна вздрагивает от моего голоса, будто осознаёт, что стоит слишком долго и пялится.

— Мне нужно в туалет, — говорит ровно и с раздражением, но не двигается.

— Заходи, — киваю в сторону унитаза и не двигаюсь.

— Я должна при тебе всё делать? — она понижает голос до шипения и уже не скрывает злости.

— А в спецуре ты как делала? Или у вас девочки отдельно бегали писать и какать? — бью наугад и попадаю.

Да я, бл*дь, сегодня сам мистер Очевидность!

Яна бледнеет слишком резко, что бросается в глаза, и вторая рука сжимается в кулак.

Да, вот ручки-то её и выдали. Она вся будто создана из секса, а руки набиты, как у отличного бойца.

— Или ты приняла правильное решение и пришла сама мне рассказать, куда втянула? —задаю ещё один вопрос и разворачиваюсь так, чтобы опереться задом о раковину, складываю руки на груди.

Но эта ведьма с глазами ночи молчит. Только взгляд гуляет по мне. И это, сука, совсем не честно. Хотя моя фантазия уже давно раздела и трахнула эту заразу, но всё же увидеть воочию то, что хочу до боли в яйцах, было бы идеально.

— Мне вот даже интересно, откуда у тебя столько выдержки, чтобы ещё и слова выстраивать в предложения, а не примитивные звуки, когда член стоит? — дерзит.

И я не могу сдержаться. Мой смех наполняет ванную.

Странное создание, которое мне точно обойдётся слишком дорого, и это я сейчас не о бабках думаю. Что-то подсказывает, что гнать её нужно. А мне становится весело.

— Если передумала идти в туалет, то двигай своими ходулями сюда и обработай плечо, —снова разворачиваюсь так, чтобы стать лицом к зеркалу, а продырявленное ею же плечо было видно. — Пора отрабатывать ночлежку, Яна.

Она кривится, будто ей в рот целый лимон запихивают, и от этого становится снова смешно. Какой-то конченый пацанский азарт просыпается внутри. Как в школе: охота подёргать понравившуюся девчонку за косы и отобрать портфель, чтобы она поныла, поистерила, а ещё лучше — побежала за тобой, чтобы завести куда-то в укромный уголок и прижать к стене.

Бл*дь! Не о том ты думаешь, Туман! И это пизд*ц как плохо!

Яна отталкивается от двери, разворачивается и уходит в номер, но, на удивление, возвращается меньше чем через минуту, хотя в каждой её позе читается, что она заставляет себя это делать. Подходит ко мне, но успевает схватить полотенце с сушилки и швырнуть в меня.

— Прикройся, эксгибиционист, — фыркает она и, выставив на тумбу у раковины аптечку, рассматривает рану так, как смотрят те, кто видел и похлеще.

Наматываю полотенце на бёдра, но всё равно подмечаю каждое движение Яны. С этой женщиной нельзя расслабляться. И вот тут приходит самая идиотская мысль

«А кончать я с ней как буду? Она же меня пристрелит, пока член будет ещё пульсировать!»

А эта зараза тычет в рану пальцем, от чего все мои мысли быстро возвращаются в этот мир.

И да, я понимаю, что, возможно, немного перегнул с грубостью, да и со всем остальным, но это ей нужна помощь. Не мне.

Хватаю её за руку и сжимаю, дёргая на себя, впечатавая в себя.

— Ещё раз так сделаешь, и пискнуть не успеешь, как будешь раком стоять и любоваться нами в зеркале, а я буду вгонять в тебя член по самые яйца, — произношу каждое слово так, чтобы она точно осознала.

— Можешь рискнуть, — Яна отвечает настолько спокойно, что мои слова уже не кажутся только фантазией.

Но тут в дверь номера снова стучат, а с той стороны слышно бурчание Грека.

Отпускаю её слишком резко, и Яна отшатывается, снова стискивая зубы, и опускает голову. Ей опять больно, а мне бы... Нихера мне не нужно делать! Не влезла бы — и жила бы спокойно. Ну или в канаве уже плескалась бы.

— Иди в душ. У тебя десять минут, — произношу безразлично и выхожу, закрывая за собой дверь.

Но стоит открыть дверь, как натыкаюсь на злой взгляд Грека. Он тычет в меня коробкой с новым смартфоном, а в другой руке держит планшет.

— Мне вот всегда было интересно, как вы с Севером находите себе приключения на жопу, — говорит он раздражённо и кивает мне, чтобы вышел в коридор. — А теперь понял: они вас, сука, сами находят. На, любуйся, — и он разворачивает в мою сторону планшет.

Вижу несколько камер, а ещё рядом — открытый файл с инфой на Яну Мамонтову.

И от каждой строчки, мелькающей перед глазами, мне хочется кого-то прикончить. Тёмную сторону не убрать, даже если надеть модный костюм. И моя тёмная сторона сейчас довольно скалится.

— А вот эти ребятки, — и Грек тычет пальцем на застывший скрин с камеры видеонаблюдения в холле, — пришли за теми, кто сейчас сидит в подвале. Алекс Глебников, одно чмо, у которого папаша в своё время подмял лучшие нефтяные месторождения, приехал в наш горный городок, и это его подопечные.

Мыслей столько, что их бы чем-нибудь освежить, или сходить к этой сучке и попросить, чтобы снова ткнула пальцем в рану. Но вместо этого я спрашиваю:

— Чурчхелу сделали?

— Ты, бл*дь, издеваешься?! — гаркает Грек, а я только взгляд на него поднимаю.

— Готовят! — всё же отвечает, понимая, что это единственный выход.

— Через несколько часов здесь будет вертушка Севера, — произношу чётко, чтобы Грек уловил каждое слово. — Чурчхелу упаковать, и пацана тоже. Северу сам позвоню.

— Да чтобы вы долго жили! — рычит Грек и нервно растирает лицо.

Я вижу по его лицу всё, что он хочет мне сказать. Сам себе это говорю сейчас. Нахера оно мне нужно? Жили же спокойно, так какого хрена снова влезать в какую-то дичь? Но тут уже работает чуйка. И она мне сейчас сигналит, что этот мудила, даже если и пришёл за Яной и пацаном, все побочные явления тоже начнёт убирать. А я, так уж сложилось, не люблю, когда на бабу с ребёнком идёт охота. Да ещё и на моей территории.

Возвращаюсь в номер, на ходу распаковывая коробку с мобилой. У стены замечаю детали от старой. Быстро достав сим-карту, проделываю все нужные манипуляции. Тихо матерюсь: сейчас времени нужно будет потратить дохера, чтобы вытащить информацию из облака, но сначала решаю только почту активировать.

И сразу же получаю файл от Грека. Мысленно ставлю себе галочку, что премии его всё же лишать не стоит в этом месяце, а глаза снова пробегаются по информации, которую он успел нарыть. И это же только верхушка.

Потому что приличный такой кусок жизни Яны просто вырван из баз данных, так как она что? Правильно: либо служила, либо была в таких местах, в которые нормальная баба не сунет свой слишком красивый зад.

Слышу, как в ванной начинается какая-то возня, и снова вспоминаю, что я не один в номере.

Меня должно это бесить, но нет. Я не чувствую привычного раздражения. Зато уже подхожу к шкафу, достаю футболку и спортивки и иду к ванной.

Открываю дверь так, как пятнадцать минут назад сделала Яна. И сжимаю зубы посильнее, чтобы не быть похожим на дебила, который дорвался до сладкого.

Она смотрит на меня огромными глазами, прижимая к себе полотенце. А я не могу думать ни о чём ровно до того момента, пока не перевожу взгляд на её отражение в зеркале.

Я знаю, как накрывает ярость. Слишком знакомое чувство. Тем более в нашей команде, где Север всегда отвечал за мозг, я был приверженцем того, что лучше раз переебать, потому что потом и разговор лучше клеится.

И вот сейчас я чувствую этот прилив ярости. Чистой, обжигающей каждую клетку моего и так слишком перевозбуждённого мозга, которая сейчас выйдет либо в новое противостояние, либо в жёсткий трах.

Хотя нет. Траха не будет! Глаза не могут перестать видеть гематомы разных размеров на рёбрах, на пояснице, на второй ноге, которую она мне не показала. А ещё несколько порезов.

Делаю шаг вперёд, а Яна будто только сейчас понимает, что мы всё это время стояли и молчали. Дёргается назад, но налетает попой на тумбу раковины, сжимает зубы и выставляет руку вперёд с подрагивающими пальцами, выдыхает:

— Не подходи.

— Разбежался, — фыркаю я и подхожу к ней почти вплотную.

Мне нужно просто отдать ей вещи и выйти.

Туман, сука, сделай то, что нужно, и вали нахер!

— Стучать не учили? — сквозь зубы спрашивает Яна, не сводя с меня пылающего взгляда.

— Дверь можно было бы и закрыть, — отбиваю и склоняю голову набок, чтобы рассмотреть её получше.

И мне бы психануть, а я наслаждаюсь дерзким огоньком в её глазах.

— Чтобы ты потом снёс её нахер? — зло уточняет Яна.

— И то правда, — довольно киваю я, и что-то в груди снова предательски дёргается.

Конченные мысли, что она здесь такая правильная. Именно в этот момент... мне хочется защитить. А это плохо! Это пиздец как плохо, учитывая, что собираюсь сделать дальше.

— Вот вещи, — протягиваю ей футболку и спортивки. — Надевай и пошли к Карловичу.

— Если ты не сделаешь, что я тебе сказал, пойдёшь к нему в чём есть, — угрожающе понижаю голос и склоняюсь к её лицу. — Хотя давай продолжим в том же духе. И тогда я гарантирую, что тебе понравится.

— Не льсти себе, — огрызается и вырывает вещи из руки.

Довольно хмыкаю и иду на выход.

Закрываю дверь за собой, и мозг снова включается.

Вот какого хера я не прижал её там и не выпытал всё? Можно же найти кучу способов, как сделать так, чтобы баба заговорила. И каждый из них будет приятный для меня.

А для неё? Для неё будет приятный хотя бы один из способов?

Ебучая совесть влезает тогда, когда она мне и нахер не обосралась.

Дверь за спиной открывается довольно быстро. Яна смотрит ненавидящим взглядом, а я снова теряю связь с реальностью. Блядь, попросить, что ли, Грека разок съездить мне по морде? Футболки бы хватило с головой. Она ей явно очень велика, но спортивки безопаснее для меня! Вот только какого хера она так выглядит в них?

— На выход, — командую я, вместо того чтобы стать спокойнее, злюсь ещё сильнее. — В номер, куда прятала Мишку.

Яна молча идёт. Не огрызается, а я, сука, хочу, чтобы она открыла свой ротик и дала мне возможность задержать её здесь.

Вижу, что старается не хромать, но выходит херово.

А стоит войти в номер, где Карлович уже разложился и проводит с Мишкой лечение — не только его самого осматривает, но и рассказывает, что и для чего подходит, — Яна ускоряется.

— Яна! — довольно пищит Мишка. — А меня дядя Сава научил, как правильно нужно слушать слушалкой. Давай я тебе послушаю.

— Фонендоскоп, — поправляет Мишку Карлович, а Яна уже присаживается рядом и гладит Мишку по растрёпанным волосам.

— Ты уже искупался? — спрашивает она удивлённо.

— Милая барышня, у меня семь внуков, я могу проследить за одним ребёнком, — довольно улыбается Карлович. Я глаза закатываю.

— Её нужно осмотреть, — влезаю в эту компашку. — Всю. И мази свои волшебные подготовь.

Карлович бросает на меня серьёзный взгляд, придирчиво осматривая, но только седые брови вскидывает, замечая, что я в одном полотенце.

— Не мне, — закатываю глаза и разворачиваюсь, чтобы выйти, но всё же решаю дополнить: — А если решит убрать, можешь всадить ей ещё и волшебный укольник. Пусть поспит.

Яна сжимает челюсти, так что начинает напоминать дикую кошку, а Мишка, наоборот, улыбается, вот только зевот, который не может сдержать, слишком много говорит сейчас.

— Иди уже, — машет на меня Карлович, а сам окидывает Яну профессиональным взглядом.

И какого хера меня так бесит сейчас, что этот старый хрыч сможет трогать её руками, а я, блядь, нет? Хотя пострадавшая сторона здесь именно я.

Захожу к себе в номер, скидываю полотенце и достаю спортивки. Мне этого будет достаточно. Нужно просто переключиться.

Проверяю мобильный и довольно хмыкаю, когда понимаю, что информация с облака уже подтянулась. Перезагружаю аппарат и сразу же набираю Северцева. Длинные гудки нервируют, но друга можно понять. Ночь на дворе.

— Брат, у тебя там всё нормально? — вместо приветствия сразу же прилетает вопрос, как только Тимур принимает звонок.

— Зависит от того, что считать нормой, — отвечаю я и усмехаюсь. — Слушай, мне нужна твоя помощь.

— Говори, — Север сразу становится серьёзным.

Не задаёт лишних вопросов, а на фоне я слышу, как он выходит куда-то, аккуратно закрывая за собой дверь.

— Мне нужно, чтобы вертушка была у меня через четыре часа. И вместе с чурчхелой нужно будет забрать пацана. Лет пять. Мишка зовут. Очень нужно, чтобы он оказался в безопасности, а кроме вас с Любой никого поблизости нет.

— Туман, какого...

— Не спрашивай пока, — перебиваю я. — Потом объясню. Но мне нужно, чтобы он был в безопасности. А здесь сейчас небезопасно.

— Хорошо, — соглашается Север без лишних вопросов. Вот за это я его и уважаю. — Вертушка будет вовремя. Да и Люба обрадуется. А Аня заодно потренируется, — напоминает он о том, что ещё и его старшая дочь сейчас с ними.

Я усмехаюсь. Да, Люба точно обрадуется. Эта женщина может приручить кого угодно.

— Спасибо, брат, — говорю искренне.

— Но ты же понимаешь, что то, что я сейчас соглашаюсь со всем, не означает, что ты сможешь отсидеться и нихера мне не рассказать, — смеётся Север. — В подробностях, брат.

— Будет тебе объяснение, — обещаю я и отключаюсь.

Теперь нужно к Карловичу. Плечо ноет, а ещё этот старый хрыч умеет вытаскивать из меня то, что я предпочитаю держать при себе.

Да и с Яной, надеюсь, он закончил.

Стоит мне только подойти к двери номера, как Карлович выходит из него, тихо прикрывая за собой дверь. Этот старый, седой, с умными глазами, которые видят насквозь, мужик быстро сканирует меня и кивает в сторону моего номера.

Спорить нет желания, хотя самого тянет посмотреть, что там. Но боль в плече снова даёт о себе знать, а чтобы не сдыхать от температуры завтра уже, лучше дать этому эскулапу всё проверить.

Мы входим в мой номер, но дверь я не даю закрыть, а вот Карлович только довольно хмыкает и по-старчески качает головой.

— Садись, — коротко бросает он и кивает на кресло.

Сажусь. Карлович молча осматривает рану, обрабатывает, накладывает повязку. Его руки уверенные, привычные. Сколько раз он латал меня и Севера? Не сосчитать.

— Глубоко, но не критично, — говорит он наконец. — Повезло. Каблук прошёл мимо артерии.

— Везунчик я, — усмехаюсь я.

— Везунчик, — повторяет Карлович и садится напротив. Смотрит на меня долго, изучающе. А потом спрашивает: — Кто она?

— Проблема, — отвечаю я коротко.

— Проблема, значит, — хмыкает старик. — А ты на неё смотришь так, будто готов и убить, и отлюбить одновременно.

Я замираю. Смотрю на Карловича и понимаю, что старый хрен попал в точку. Да только я совета не просил, что и напрягает.

— Если хочешь её убить и отлюбить одновременно, — продолжает он спокойно, — она твоя, Марат. Вот такая простая, но въедливая

— Она не моя, — огрызаюсь я. — Она...

— Проблема, — заканчивает за меня Карлович и улыбается. — Да, я понял. Но от этого ничего не меняется. Ты уже ввязался, Марат. Да и легко не будет.

Я молчу. Потому что спорить с Карловичем бесполезно. Он всегда прав. Всегда. И от этого только сильнее сводит скулы. Послать-то хочется от этого не меньше.

— Иди. Они в номере. Мишка уснул у неё на руках, как только я обработал спину, — говорит он устало. — И постарайся не наделать глупостей.

За грудиной снова что-то простреливает. Но я встаю, натягиваю футболку и иду к двери. А на пороге оборачиваюсь:

— Спасибо, старик.

— Не за что, сынок, — усмехается Карлович. — Не за что.

Открываю дверь — и вижу, что Яна лежит на кровати, укрывшись одеялом. Мишка рядом, свернулся калачиком, уткнувшись ей в бок. Дышат ровно. Спят.

Вот только я знаю, что Яна не спит. Слишком напряжена. Слишком настороже.

Закрываю дверь на ключ, подхожу к креслу у окна и сажусь. Вытягиваю ноги, откидываюсь на спинку и смотрю на них.

Хочу поймать её взгляд в темноте номера, но она упорно делает вид, что спит. Ничего, я подожду.

Я умею ждать. Жизнь научила. Да и все круги личного ада, которые мы проходили с Севером, чтобы стать теми, кем мы есть, многое показали в жизни. И я жду сейчас.

Хочется выпить, но это не выход. Голова должна быть трезвой. И для того, чтобы отвлечь себя, достаю мобильный и начинаю искать уже другую инфу — мысль о которой только сейчас пришла в голову.

Почему Яна рванула именно сюда? Могла же где-то в тайге затеряться, но нет. Значит, здесь есть кто-то, кто мог ей помочь.

Проходит час, может, два. Мишка посапывает, а Яна всё ещё напряжена. Но постепенно её дыхание выравнивается. Становится глубже. А ещё через полчаса я замечаю, как её черты лица расслабляются полностью. Она засыпает, а я зависаю на её лице. Кукольное, даже какое-то слишком наивное и до пиздеца красивое.

Мне нужно гнать её! Но вместо этого я встаю. Бесшумно подхожу к кровати. Наклоняюсь над Мишкой и аккуратно беру его на руки. Пацан всхлипывает, но не просыпается. Прижимается ко мне доверчиво, и что-то неприятное сжимается в груди.

Через полчаса будет вертушка, и мне нужно его вывести отсюда. С детьми сильно не побегаешь.

Выношу его из номера. И радуюсь тому, что в коридоре уже стоит уставший Грек и ещё один парниша из охраны. Грек ему однажды жизнь спас. И это сделало его одним из лучших охранников. Даже не так: он один из моих надёжных парней.

— Так, через полчаса будет вертушка Севера. За пацана головой отвечаешь, — говорю я тихо.

Парень кивает, но смотрит на меня вопросительно. И я понимаю, что должен передать мелкого ему, но просто так отдать пятилетнего пацана, который вообще не понимает, что происходит, тоже не вариант.

Наклоняюсь к Мишке, который начинает просыпаться, и тихо говорю:

— Эй, малой. Слушай меня внимательно. Яне сейчас нужна помощь. А я могу ей помочь, только если ты будешь в безопасности. Понимаешь?

Мишка моргает сонными глазами, смотрит на меня испуганно. Но кивает.

— Ты поедешь к моим друзьям. Хорошим людям. Там будет весело. А через две недели я заберу тебя обратно к Яне. Она будет ждать тебя. Обещаю.

— А Яна? — шепчет Мишка, а я улавливаю дрожь в его голосе.

— Яна останется здесь. Я позабочусь о ней, — говорю я твёрдо. — Доверяешь мне?

Мишка смотрит на меня долго. А потом медленно кивает.

— Молодец, — усмехаюсь я и треплю его по волосам. — Всё будет хорошо.

Грек вместе с пареньком уносит Мишку, а я возвращаюсь в номер. Закрываю дверь. Снова сажусь в кресло и смотрю на Яну.

Она, наконец-то, спит по-настоящему. Лицо расслабленное, губы чуть приоткрыты. Красивая. Чертовски красивая. И, сука, опасная.

Карлович прав. Я уже ввязался. И теперь остаётся только один выход — идти до конца. А потом просто выставлю её и пусть катиться. Нахер мне эти проблемы?

В положенное время слышу звук подлетающей вертушки и чувствую, что сейчас будет весело. Но могу просто сидеть и смотреть на неё. На то, как она дышит. На то, как иногда вздрагивает во сне. На то, как сжимает пальцы в кулаки, будто даже во сне готова драться.

«Кто же ты такая, Яна Мамонтова? И какого хрена ты сделала со мной?»

Но стоит вертушке взлететь, как мне приходит сообщение от Грека, что посылка отправилась к адресату, — и Яна просыпается.

Она резко открывает глаза, оглядывается. Я понимаю, что Яна ищет Мишку. А от того, что не находит его, её начинает потряхивать.

И тут она вскакивает с кровати так резко, что я едва успеваю подняться из кресла.

— Где он?! — кричит она, и в её голосе паника. — Где Мишка?!

— Спокойно, — говорю я ровно, но она уже летит ко мне.

— Где он, ублюдок?! Что ты сделал?! — бьёт меня в грудь отлично поставленным ударом, да так, что другого бы сложило пополам.

Хватаю её за запястья. Разворачиваю и прижимаю спиной к себе. Она извивается, пытается вырваться, но я держу крепко.

— Он в безопасности, — говорю ей на ухо. — Слышишь? В безопасности. Его увезли к людям, которым я доверяю. Его не тронут. Он будет цел.

— Ты... ты... — она задыхается от злости и страха.

Я чувствую её дрожь и беспомощность. И тут же в башке простреливает мысль, что любая баба будет беспомощна, если у неё на руках ребёнок.

— Ты должна сказать спасибо, — злюсь я. — Или тебе по кайфу таскать пацана по горах, где неизвестно, выживешь ты сама или нет? Отличный подарок сестрёнке, не находишь? — бью словами, и Яна вздрагивает, как от удара. — О нём позаботятся. Через две недели он вернётся. Живой и здоровый. А мы пока решим проблемы, которые ты притащила сюда своей тощей задницей!

— Я тебя убью, — шипит она сквозь зубы. — Клянусь, я тебя убью!

— Попробуй, — усмехаюсь я.

Она снова пытается вырваться, но я не отпускаю. И тут понимаю — она плачет. Беззвучно. Слезы катятся

И что-то внутри меня ломается.

Разворачиваю её лицом к себе. Она смотрит на меня ненавидящим взглядом, полным слёз. Открывает рот, чтобы снова наорать на меня. А я делаю единственное, что приходит в голову.

Затыкаю ей рот единственным способом, который работает. Целую. Жёстко, требовательно, напиряя так, как мне хотелось сделать всю ночь!

Она замирает. На секунду. А потом... впивается зубами в мою губу.

— Твою мать! — рычу я и отстраняюсь.

Она тяжело дышит, смотрит на меня с вызовом. И я вижу, что она готова снова кинуться в драку.

Но я быстрее. Толкаю её на кровать. Она падает с глухим стоном. Я нависаю над ней, ловлю её руки и прижимаю над головой. Яна извивается подо мной, пытается вырваться, но бесполезно.

— Успокойся, — рычу я. — Сейчас же!

— Пошёл ты! — выплёвывает она.

— Как скажешь, красавица, — усмехаюсь я.

И снова целую её. На этот раз медленнее. Настойчивее. Моя свободная рука скользит вниз, по её телу. По боку. По бедру. Шмотки мешают и дико бесят, но даже через них чувствую отклик. Яна вздрагивает, пытается оттолкнуть меня ногой, но я прижимаю её коленом.

— Не смей, — шипит она мне в губы.

— Почему? — спрашиваю я хрипло. — Боишься, что тебе понравится?

Её глаза вспыхивают, но я не даю ей ответить. Моя рука скользит выше, задирая футболку. Касается нежной, горячей кожи, и я напоминаю себе, что у неё куча синяков.

Да только её реакция вышибает весь здравый смысл. Яна выгибается. Но не от попытки вырваться. От того, что чувствует.

— Ненавижу тебя, — выдыхает она. — Ненавижу мудаков, которые считают, что знают лучше.

— Взаимно, — усмехаюсь я и, как маньячина, целую её шею. — Но это не мешает мне хотеть тебя.

Моя рука скользит ниже, задевая резинку штанов. И мне бы остановиться, но куда там. Запускаю руку между её ног, но Яна вздрагивает, резко сжимает бёдра, пытаясь остановить меня. Довольно скалюсь и кусаю её за плечо.

— Не надо, — шепчет она, и в её голосе, к злости, добавилась ещё и то, что заставляет член, который поднялся по стойке смирно за несколько секунд, дёрнуться от напряжения.

— Надо, — отвечаю я и провожу пальцами по ткани трусиков. Чувствую, как она реагирует. Как намокает.

— Ублюдок, — шипит она, но её голос дрожит.

— Согласен, — усмехаюсь я и с рыком запускаю руку в трусики.

Блядь, что я делаю? Нельзя было даже пробовать её, но тело не реагирует ни на малейший здравый аргумент. Руки живут своей жизнью, а губы... Да я, мать вашу, сожрать её готов, лишь бы не выпускать сейчас из этой постели.

Яна снова пытается сопротивляться, но я прижимаю её крепче. Вжимаю всем телом, пряча под собой. Чувствую, как она выдыхает слишком тяжело, но не могу отпустить. Это как наваждение.

А вот мои пальцы уже скользят по её влажной плоти, и Яна вздрагивает так сильно, что я чувствую, как напряглось её тело. И это пиздец как заводит. В голове начинает шуметь от её запаха, от вкуса и от напряжения в собственном теле.

— Расслабься, — шепчу я ей на ухо. — Не девочка, чтобы делать тебе больно.

— Ты уже сделал, — выдыхает она, и я понимаю, что она говорит не только о том, что произошло уже.

Но я не останавливаюсь. Моя рука движется медленно, уверенно. Круговыми движениями. Нажимая на нужные точки и касаясь уже набухшего клитора. Яна извивается подо мной, пытается сопротивляться, но её тело предаёт её.

— Не смей, — шепчет она, но уже без злости, а от бессилия. — Не смей заставлять меня...

— Поздно, — отвечаю я и, ускоряя движения, ввожу в неё один палец.

Она обхватывает его так, будто это член. С губ срывается рык раненого зверя. Хотя, если быть уж честным, она меня и так ранила.

Вот только я сейчас могу уловить лишь её дыхание, что становится прерывистым. Она выгибается, вжимаясь в меня. Я чувствую, что она скоро кончит. Чувствую, как её тело напрягается в предвкушении.

— Туман... — шепчет она, и от того, с какой мольбой она произносит моё имя, в паху простреливает молниями.

Я сейчас, блядь, сам позорно кончу в штаны!

— Давай, красавица, — шепчу я сквозь зубы совершенно другое. — Кончи для меня.

Она дёргает головой в мою сторону — то ли замахиваясь, чтобы вышибить из меня дух, то ли чтобы подтолкнуть дальше. В глазах пылает огонь в рассветных бликах из окна. И это просто пиздец для моей нервной системы, расшатанной этой ведьмой!

Яна закусывает нижнюю губу, а я смотрю на то, как её зубки впиваются в нежную плоть. Надавливаю ещё раз и ударяю пальцем по клитору, и она взрывается. Тело выгибается дугой. Она рычит, вжимаясь в меня, и я чувствую, как она начинает пульсировать на моих пальцах.

Замираю. Не двигаюсь. Не даю ей кончить до конца. Останавливаюсь на грани. Она хочет дёрнуться сама, насадить себя на пальцы. Но, блядь, я хочу, чтобы весь спектр этих эмоций она испытала на моём члене!

А вот Яна смотрит на меня широко раскрытыми глазами, полными смятения и невысказанной просьбы.

— Почему ты остановился? — шепчет она, задыхаясь.

— Потому что ты успокоилась, Яна, — отвечаю я и усмехаюсь. — А теперь ты сможешь трезво оценить всю ситуацию.

Я потом буду часто спрашивать у себя, как я вообще смог встать так быстро с кровати и не сдохнуть от спермотоксикоза. Но через несколько секунд я уже стою возле кровати с возбуждённым, пульсирующим членом и звенящими яйцами и смотрю на то, как Яна снова убивает меня взглядом, полным ненависти и дикого, до зубного скрежета, желания.

— Приводи себя в порядок, — говорю я на удивление спокойно. — У нас сегодня много дел.

Разворачиваюсь и выхожу из номера, оставляя её одну. С её мыслями. С её телом, которое ещё дрожит от недополученного оргазма. И с осознанием того, что теперь она в моей власти. Хочет она этого или нет.

Вот только кто мне скажет, в чьей власти теперь я!

Потому что мой член совершенно не согласен с тем, что произошло только что. Он требует вернуться. И я почти готов передумать, но ровно в этот момент мобила оживает в кармане.

Я лежу на этой проклятой кровати и ненавижу. Ненавижу себя. Ненавижу его. Ненавижу своё тело, которое предало меня так же легко, как предавали все вокруг.

Между ног всё ещё пульсирует. Тело требует ещё. Напоминает о том, что я чуть не кончила на руке этого ублюдка. От мужика, который отобрал у меня Мишку.

Мишка. Сердце сжимается так, что больно дышать. Он один. Без меня. Я обещала Ане. Поклялась на её могиле, что сохраню её мальчика. Что он будет в безопасности. Что я умру, но не дам этим тварям добраться до него.

А что я сделала? Притащила его сюда. В номер к бандиту, который решил поиграть в спасителя. Который думает, что знает лучше.

Сжимаю пальцы в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Боль немного отрезвляет, но не спасает.

Зато я чётко понимаю, что «советчика», который клялся мне, что здесь будет безопасно, я найду и пристрелю. Тем более он сам меня учил всему.

Но сейчас нужно думать. Пытаюсь понять, что же меня разбудило, и приходит осознание, что я услышала вертушку. И от этого легче не становится!

Мишку увезли. И я даже боюсь представить, как чувствовал себя мой кроха. А если его уже отдали этим тварям?

И пускай Туман сказал, что Мишка в безопасности, но верить ему — это предать себя.

И тут же память ловко подсовывает фразу, которая заставила вздрогнуть что-то внутри меня вчера: «Она твоя, Марат».

Вспоминаю слова того старого врача, которые услышала, когда он пошёл латать Тумана. Голос был тихий, но я всегда умела слушать. Выживание научило.

«Если хочешь её убить и отлюбить одновременно, она твоя».

Да кто вам вообще дал право определять, кому я принадлежу? Что за узколобые дегенераты? Но я вернулась в номер. Вернулась к своему мальчику, который уже уснул, и легла рядом.

Тогда я подумала, что, может, это и к лучшему, что этот идиот будет думать, что я его. Пусть наслаждается. Но я не собиралась отключаться. Никогда не расслаблялась, если знала, что рядом чужак. Но сегодня что-то сломалось.

А потом настало утро. И я увидела в его тёмных, пожирающих глазах то, чего не должна замечать.

Он смотрел на меня не как на проблему. Он смотрел так, будто я уже принадлежу ему. Будто он уже решил мою судьбу. И что страшнее всего — моё тело откликнулось. Предательски откликнулось на каждое прикосновение, на каждый взгляд, на этот проклятый поцелуй.

Я — Яна Мамонтова. Меня учили не чувствовать. Использовать мужиков, а не поддаваться им. Но этот... этот Туман разобрал меня на части за одну ночь. И я ненавижу его за это.

Заставляю себя встать. Ноги подкашиваются от боли в бедре, от того, что произошло несколько минут назад, от усталости. Но я встаю. Потому что лежать равносильно тому, чтобы сдаться. А я не умею сдаваться.

Иду в ванную. Смотрю на своё отражение в зеркале. Бледное лицо. Тёмные круги под глазами. Распухшие от поцелуев губы. Синяки на шее — от его пальцев, когда он держал меня вчера.

«Ты мне должна, красавица».

Да я, оказывается, везучая сука. Всем, мать вашу, должна! Отцу — за то, что родилась не сыном. Алексу — за то, что Ани не стало, а ему уж очень хочется свою собственную игрушку с таким же лицом. Даже себе должна — за то, что не смогла уберечь её.

Включаю холодную воду. Подставляю руки под охлаждающие струи и плескаю в лицо. Вода отрезвляет, но не стирает воспоминания.

А их слишком много!

Месяц назад...

Я вернулась слишком поздно. Хотя после того, как получила странное сообщение от сестры, не задумываясь, всё бросила и мчала что было сил. Но не успела!

Самолёт задержали. Потом такси застряло в пробке. А когда я наконец добралась до того чёртова особняка Глебниковых, уже стемнело.

Дверь открыла няня Мишки. Старая, испуганная женщина, которая смотрела на меня так, будто я привидение.

— Где Аня? — спросила я.

Она молчала. Только качала головой. И в тот момент осознание меня убило.

Поднялась по лестнице. Ноги сами несли меня в детскую. А открыв дверь, чуть не рухнула на колени от бессилия и боли. Там, в углу, на полу сидел Мишка, который обхватил колени руками и раскачивался взад-вперёд.

Он не плакал. Просто сидел и смотрел в одну точку.

— Миш, — позвала я тихо, боясь даже шаг сделать в сторону малыша.

Он вздрогнул, но быстро поднял на меня огромные глаза — точно такие же, как у Ани. Такие же, как и у меня.

— Яна, — прошептал он. — Мама больше не проснётся.

Сердце остановилось на мгновение, но вдох я так сделать и не смогла, пока не подошла к Мише. Села рядом и протянула руки. Миша, не раздумывая, бросился мне в объятия, обхватывая маленькими ручками за шею, и зарыдал так, что у меня вывернулось всё наружу.

— Я здесь, зайчик, — прохрипела я севшим голосом, но слёзы уже сами бежали по щекам. — Я тебя не оставлю. Никогда.

Это была клятва. Клятва, которую я теперь нарушила.

Сейчас...

Сдёргиваю полотенце с сушилки и грубо вытираюсь. Стираю слёзы, которых быть не должно. Слабость — роскошь, которую я не могу себе позволить.

Нужно выбираться отсюда. Нужно найти и забрать Мишку. Я не знаю, что мне делать. Я готова развалиться на куски сейчас. Готова разбиться. И виной всему тот, кто запер меня в номере.

Начинаю дышать и заставляю себя думать рационально. Туман сказал — у него есть дела. Значит, он уйдёт. Оставит охрану. Мне нужно только дождаться момента.

Возвращаюсь в номер. Сажусь на край кровати и считаю вдохи и выдохи, как перед очередным заданием. Просто нужно успокоиться и найти выход там, где он точно есть.

«Ты сильнее этого. Ты прошла через отца. Через военную школу. Через Алекса. Переживёшь и этого горного бандита».

Но внутри всё сжимается. Потому что отец был предсказуем. Алекс — труслив. А Туман... Туман опасен именно тем, что непредсказуем.

И снова воспоминания затягивают в омут прошлого:

Мне было шестнадцать. И я снова отличилась: прострелила ногу одному из охранников отца. Точнее, одному из его братков, которые решили, что если Аня — идеальная дочь отца, то меня можно и поиметь по-тихому. Вот тогда отец решил, что я

Он привёл меня в подвал. Там, на стуле, сидел связанный мужик. Весь в крови, избитый до такого состояния, что на месте его лица было сплошное месиво.

— Смотри, — сказал отец спокойно, становясь рядом. — Это предатель. Он думал, что может меня обмануть. Но я не прощаю предателей и уж тем более крыс.

Я стояла и молчала. Смотрела на это еле дышащее тело и видела, как в его взгляде больше нет жизни. Там только желание избавления.

— Убей его, — сказал отец и протянул мне пистолет.

— Я... — мой голос дрогнул, но он перебил.

— Либо ты стреляешь в него, либо я стреляю в тебя. У всего есть цена. Ты ранила моего бойца, теперь должна понять, что это твоё наказание, Яна.

А ведь я тогда пыталась доказать и объяснить отцу, что я только защищалась. И его «боец» — урод и насильник. Но нет. Папеньке нет дела до того, что там могли сделать. Ему важно, чтобы все понимали: его либо боятся, либо сдыхают.

Я перевела взгляд на мужика, а он мне улыбнулся. Я никогда не забуду, как он слегка кивнул мне и прикрыл глаза. Я взяла пистолет, подняла, направила и нажала на курок.

Выстрел оглушил так, что у меня заболела голова. А в момент, когда тело упало на грязный пол, я изменилась.

И только отец довольно улыбнулся, да ещё и по плечу похлопал меня, будто я только что сделала ему лучший подарок. От чего меня передёрнуло.

— Молодец, дочка. Теперь ты — настоящая Мамонтова.

Я не плакала. Ни тогда, ни потом. Только, добравшись до комнаты, меня долго тошнило. А потом я заперла это воспоминание глубоко внутри. Вместе со всеми остальными.

Встряхиваю головой и стискиваю зубы так сильно, что они противно пищат. Мне нужно думать о том, что делать сейчас, а не о том, что уже сделано.

Но тут я улавливаю шаги за дверью. Туман разговаривает с кем-то. И я напрягаюсь. Быстро подойдя к двери, пытаюсь прислушаться. И от того, что я слышу, у меня кровь стынет в жилах.

— Глебников Алекс приехал. Это его мудятина сидит в подвале сейчас. Он требует тебя, Марат.

Эта тварь здесь. Он нашёл меня. Хотя чему тут удивляться. Этот ублюдок никогда не отпускает то, что считает своим. Но нужно отдать должное, он выбрался из своих особняков. Вот только я же понимаю, что без отца и его папеньки здесь не обошлось.

Но больше всего меня сейчас волнует то, что сделает Туман.

— Ну раз хочет, кто я такой, чтобы отказывать дорогому гостю, — цинично и жёстко произносит Туман.

10.

Сердце колотится так, что кажется — сейчас выскочит. Руки дрожат. Но я заставляю себя дышать глубоко.

А чего ты ожидала, Яна? Что он не найдёт тебя? Ты же прекрасно понимала, что, пока не спрячешься, не выйдет никуда исчезнуть. Но то, что это произойдёт так быстро, я точно не ожидала.

И ты смотри, как он быстро здесь появился. Даже сам лично приехал! Мразь! Нужно было пристрелить его, но не успела. Мишка в тот момент был важнее для меня, чем этот кусок дерьма.

Я столько лет вырабатывала в себе трезвость и холодный расчёт в самых разных ситуациях, а здесь ничего не могу сообразить. И это до ужаса бесит и пугает!

А виной всему Туман, который запер меня в номере в надежде, что я отсижусь?

«Он не отдаст меня. Он же сказал — я его проблема. Он...» — мысли сами подбрасывают нужные ответы, но они до такой степени наивны, что меня сейчас стошнит.

А с какой стати он будет меня защищать? Он даже не знает меня. Ему плевать. Он просто использует ситуацию. Выжмет из меня всё, что нужно, а потом сдаст Алексу. Или отцу. Или ещё кому-нибудь. Потому что так всегда делают мужики. Это заложено в их природе.

Когда голоса стихают и я слышу, как в это крыло закрывается дверь, я оборачиваюсь и осматриваю номер. Мне нужно просто внимательно всё подметить. Просто собраться и сделать так, как я всегда делала. Нужен выход. Хотя бы шанс на него!

Балкон сейчас кажется самым безопасным. И я мысленно благодарю Карловича, который подлатал меня и смазал своими волшебными мазями. Он не разговаривал со мной, только смотрел так, как... Я даже не могу объяснить, его взгляд. В нём была боль? А может, сожаление? И его тяжёлый вздох, когда он сказал, что всё готово, и напомнил об отдыхе и питании.

Но даже если рёбра и голова сейчас работают лучше, чем последние несколько дней, то нога — нет. Так быстро такие раны не проходят.

Одна часть меня вопит, что плевать. Лучше умереть при попытке сбежать, чем ждать, пока Туман решит мою судьбу.

И я всё же открываю балконную дверь. Выхожу на него и осматриваюсь. Опускаю взгляд вниз и понимаю, что ни черта не выйдет! Слишком высоко. А узкий карниз под балконом — не такая надёжная опора.

Я возвращаюсь в номер и тихо проклинаю тот день, когда поверила моему «информатору». Обещаю себе, что всё же доберусь до него. А пока остаётся просто ждать.

Проходит чуть больше часа. Время тянется мучительно медленно. Но за это время я соображаю, как открыть замок с этой стороны, и даже успокаиваюсь. Нахожу вещи в шкафу — на удивление женские. Удобный тёплый костюм, носки и кроссовки. Не знаю, кто их владелец, но выбирать особо не приходится. Мне нужно, чтобы я была готова ко всему.

Даже если Туман меня сейчас отдаст, я смогу уложить тех, кто будет вести меня к Глебникову. И тогда будет возможность добраться до парковки.

В голове план вырисовывается со всеми возможными финалами, но я совсем не ожидаю того, что будет дальше.

Дверь в номер открывается слишком резко. Я вскакиваю с кровати, готовая убивать.

На пороге стоит Туман. Смотрит на меня долгим взглядом. Я вижу, что он устал. Злой и напряжённый. А это плохо. Я не могу предугадать его. Он — та вводная, которая не решается простыми примерами.

— Давай, на выход, — говорит коротко. — Нам нужно поговорить.

— О чём? — спрашиваю я настороженно и с места не двигаюсь.

—

Мир качается. Ноги подкашиваются. Но я стою ровно. Не увидит он никакой реакции, если ждёт.

— И что же ты ему ответил? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не дрожал, а звучал лениво.

Туман усмехается, вот только эта улыбка не предвещает ничего хорошего. Он сам входит в номер и медленно подходит ко мне. Останавливается так близко, что я чувствую его чисто мужской запах. И самое паршивое, что он молчит, будто испытывает меня.

— А вот это, красавица, ты узнаешь, когда спустишься вниз и посмотришь ему в глаза, — говорит он тихо и поднимает руку, чтобы коснуться моей щеки, но я одёргиваю голову.

Я слышу его смешок. Только отдаёт он холодом и цинизмом. Впрочем, я ведь такой вариант тоже просчитывала.

— Так что давай, не зли меня ещё больше. Спустишься вниз и сама ему скажешь, чья ты теперь собственность, — от последнего слова внутри что-то сжимается и надрывается.

— Какой интересный выбор без выбора, — отвечаю с явным сарказмом и ненавистью.

— Отличный выбор, как по мне. Ты можешь остаться со мной и через две недели увидеть Мишку. А можешь вернуться к твоему старому хозяину, — отвечает Туман в тон мне и наклоняется ближе. — Но если выберешь второе, я не буду тебя держать. Открою дверь и отпущу. И даже попрошу, чтобы Мишку вернули сюда. Папочка за ним соскучился. Хочешь рискнуть?

Поднимаю на него взгляд и хочу убить. Разорвать собственными руками, а зубами вырвать глотку. Но что-то останавливает. Какая-то холодная решимость в его глазах заставляет усомниться в своём же здравомыслии.

Я молчу. Знаю, что должна делать, но ответить не могу. Потому что любой выбор — это капкан.

Туман же снова хмыкает и слишком расслабленно разворачивается и идёт к двери.

— Думай быстро, — бросает он через плечо. — У тебя десять минут. Потом я спущусь к Глебникову и приму решение за тебя.

Дверь закрывается, и я остаюсь одна. У меня есть десять минут, чтобы решить, кому я больше доверяю: бандиту, который отобрал у меня Мишку, или ублюдку, который убил мою сестру.

Отличный выбор, Яна. Просто охренительный.

И где-то на периферии всплывает ещё одна мысль: что нужно просто сжечь здесь всё к чертям! Но я быстро отменяю все мысли, в которых сдохнут сразу оба. Сжимаю кулаки и снова просчитываю варианты.

Алекс меня убьёт или сделает своей игрушкой, которую будет ломать раз за разом. В лучшем случае посадит в клетку, в худшем... даже не хочу представлять. Но я видела, как люди превращаются в тварей, которых даже зверьём нельзя назвать. И Алекс — одна из таких тварей!

Туман. Кто он такой? Местный бандит? Почему так спокойно разговаривает там, где можно просто принять решение в моменте и не иметь проблем? Но не принимает. Он даёт мне иллюзию выбора. Почему?

Да потому что просто хочет меня. Я видела это в его глазах. Чувствовала в его прикосновениях. Но хотеть и защищать — разные вещи.

Так что выбор невелик. Но если я не попробую сейчас, то нет смысла от дальнейших решений.

Я выхожу из номера тихо. Осторожно двигаюсь в сторону выхода из закрытого крыла и почти сразу замечаю охранника у лестницы. Он смотрит в телефон. Слишком расслаблен, а это первая ошибка.

Подхожу сзади. Точный удар в основание черепа — и он оседает без звука. Я подхватываю его, чтобы не было громкого падения, но нога снова подводит. Он слишком тяжёлый. Но время терять нельзя, так что, сцепив зубы, забираю ключ-карту и ствол.

Быстро спускаюсь по лестнице, но на первом этаже снова замечаю охранника. Зараза!

Вбегаю на второй этаж и, нырнув в служебный лифт, через минуту уже оказываюсь на кухне. На меня особо не обращают внимания, так что чёрный выход нахожу почти сразу. Открываю дверь, и свежий воздух бьёт в лицо.

Прямо предо мной парковка. Понятия не имею, чьи это тачки, но мысленно прошу прощения у того, чья первая подвернётся под руку. Но, подбежав к первой, а потом и ко второй, уже матерюсь, потому что они закрыты. Снова осматриваюсь и замечаю чёрный массивный крузак. Быстро подбегаю к нему и пробую дверь. Открыто. Серьёзно?

Не думая, запрыгиваю за руль. И сразу же замечаю ключи в замке зажигания. Да ладно? Сразу же завожу мотор. Действую на инстинктах. Под капотом много мощности, да и бак полный. Жму на газ и успеваю только сдать назад, как крузак резко дёргается, и срабатывает блокировка дверей и окон.

Нет. Нет, нет, нет!

И тут мне в боковое окно стучат пальцами. Я перехватываю ствол поудобнее и направляю вперёд.

11.

Стою в коридоре, смотрю на мобильный и понимаю, что мне сейчас очень хочется кого-нибудь пристрелить. Желательно того, кто приехал без приглашения.

Читаю сообщение Грека ещё раз: «Алекс Глебников. С охраной. Просит встречи. Срочно. Говорит, что ты украл его собственность».

Собственность. Вот как он её называет.

Мать вашу, я же знал! Знал, что эта ведьма притащит за собой проблемы. Но чтобы настолько жирные...

Набираю Грека и включаю на громкую связь. Нутром чую, что Яна стоит у двери с другой стороны. У меня руки до сих пор пахнут ею, и это просто пизд*ц

— Где? — коротко спрашиваю.

— В холле. Я посадил его в переговорную, — отвечает Грек. — Туман, он требует тебя, и это его мудятина сидит в подвале сейчас. Но с ним ещё шестеро и все со стволами. Я могу...

— Нихера ты не можешь, — перебиваю я. — Держи их там. Я спускаюсь.

Отключаюсь. Бросаю взгляд на закрытую дверь номера, за которой Яна. Она сейчас там сидит и, вероятно, планирует мой медленный и мучительный уход из жизни. А ещё уверен, что уже просчитывает, как сбежать.

Снова открываю файл, который Грек прислал ещё час назад. Фотография Артёма Мамонтова. Жёсткое лицо. Мёртвые глаза. Один из тех, кто строил империю на костях. Дальневосточный авторитет, который держал в страхе весь регион.

И Яна — его дочь. Точнее, дочери были две: одна покладистая и правильная, вторая — проблема вселенского масштаба. И вот же ирония, выжила как раз та, которая сбежала и строила всех.

Но только это и вся информация о ней. Будто кто-то специально стёр её из всех баз. Остались только отрывки:

А ещё есть фото сестры. Анна Мамонтова. Близняшка. Один в один с Яной, только взгляд другой. Мягкий. Наивный. Из тех, кого ломают быстро.

И её сломали. Вышла замуж за Глебникова. Родила сына. А потом... «передозировка».

Так написано в справке. Но я слишком давно топчу эту землю, чтобы поверить в передозировки у тех, кто не употреблял.

Захожу в лифт. Спускаюсь на первый этаж. Каждая секунда тянется, как перед боем.

Адреналин уже херачит по венам. Руки сами тянутся к стволу.

«Не убивать. Сначала поговорить. Потом — посмотрим» — сразу же проносится в голове.

Двери лифта открываются, и я сразу замечаю Грека, что стоит у переговорной. Лицо каменное, всё как обычно, когда он готов сломать пару хребтов. Киваю ему, и он открывает дверь в переговорную.

Панорамные окна с видом на горы. Длинный стол. И за этим столом сидит Алекс Глебников.

Лет тридцать пять. Дорогой костюм. Ухоженный. Но вот взгляд... Взгляд того, кто привык брать то, что хочет. И не важно, кому это принадлежит.

Рядом с ним двое охранников. Качки в чёрном. Стандартный набор для таких, как он.

— Туманов, — произносит Глебников и улыбается. Но улыбка не доходит до глаз. —Наконец-то. А я уж думал, что ты прячешься.

— Прятаться не в моих правилах, — отвечаю я ровно и сажусь напротив, Грек садится

рядом. — Чай? Кофе? Или сразу к делу?

— К делу, — кивает он. — У тебя есть то, что принадлежит мне. И я хочу это вернуть.

— Конкретнее, — прошу я и откидываюсь на спинку стула. — У меня тут много чего есть.

Может, ты про номер люкс? Или про спа-процедуры? Но вот же незадача, тебе здесь ничего не принадлежит.

Глебников сжимает челюсть. Вижу, что моя манера его бесит, а это хорошо. Для меня.

Для Глебникова плохо. Нужно уметь держать лицо до последнего.

— Яна Мамонтова, — произносит он напряжённо и как будто выплёвывает это имя. — И мой сын, Михаил. Они здесь. У тебя.

— А откуда такая уверенность? — спрашиваю я и усмехаюсь. — Может, они уже свалили. Здесь места дикие. Горы большие. Заблудиться легко.

— Не пизди, Туманов, — рычит Глебников и наклоняется вперёд. — Мои люди видели, как она ввалилась в твою гостиницу. И они же видели, как моих парней вынесли в подвал. Так что давай без игр.

Я молча смотрю на него. И ты смотри, как осведомлённый. От этого сводит скулы, но мне бы понять, что он ещё знает.

— Предположим, — говорю я медленно, — что они здесь. Что дальше?

— Дальше ты мне их отдаёшь. И мы расходимся по-хорошему, — отвечает Глебников. — Ты получаешь компенсацию за неудобства. Я получаю то, что моё. Все довольны.

— А если я не хочу отдавать? — спрашиваю я и вижу, как его глаза темнеют.

— Тогда у тебя будут проблемы, Туманов, — говорит он тихо. — Большие проблемы. Ты же понимаешь, кто я такой? Кто мой отец?

— Понимаю, — киваю я. — Сын папика, который думает, что деньги решают всё.

Один из охранников дёргается. Рука тянется к стволу. Но спокойное выверенное движение Грека и уже срабатывает щелчок снятия с предохранителя ствола. Глебников замирает первым, и останавливает своего идиота жестом руки.

— Осторожнее, Туманов, — говорит он с усмешкой, но его бледность никуда не делась. — Не все так терпеливы, как я.

— Я тоже не терпеливый, — отвечаю я. — Так что давай сразу: зачем тебе Яна? И пацан?

Глебников откидывается на спинку стула. Достает сигарету. Закуривает, хотя в переговорной курить нельзя. Но ему, видимо, пох*й на правила.

— Яна — это долг, — говорит он спокойно. — Её отец, Артём Мамонтов, задолжал моему отцу. Много. И расплатился дочерью. Анной. Моя покойная жена, если ты не в курсе.

— В курсе, — киваю я.

— Но малышка Аня оказалась слабой. Не выдержала. Но долг никто не отменял. А Яна — её сестра. Да ещё и близняшка. Так что теперь она должна отработать за двоих.

От этих слов что-то внутри меня рвётся. Я сжимаю кулаки под столом. Стискиваю зубы до хруста.

— А пацан? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос не выдал ярость.

— Мой сын, — пожимает плечами Глебников и брезгливо кривится. — Моё право решать, где ему быть. А Яна его украла. Вот и всё.

— Вот и всё, — повторяю я и усмехаюсь. — Ты реально думаешь, что я куплюсь на эту хрень?

— А что тут неясно? — спрашивает Глебников и затягивается сигаретой. — Я тебе факты предоставил. Верни моё и никто не пострадает. Зачем тебе то, что я могу с тобой сделать?

— Может, ты и прав, — соглашаюсь я. — Но у меня есть одна проблема: не люблю, когда на моей территории охотятся на баб с детьми.

— Ты серьёзно? — спрашивает Глебников и из него вырывается нервный смех больного ублюдка. — Туманов, ты же не мальчик. Ты в теме. Ты знаешь, как всё работает. Бабы — это товар. Особенно такие, как Яна. Красивая, обученная, злая. Таких надо держать в узде. Иначе они натворят дел.

— Обученная? — переспрашиваю я.

— Спецшкола, — кивает Глебников. — Её папаша отдал туда в шестнадцать. Думал, сделает из неё воина. И сделал. Только она оказалась слишком умной. Слиняла после службы. Исчезла. А потом всплыла, когда Анна умерла. Решила забрать пацана. Моего пацана.

Я молчу. Перевариваю информацию. Спецура. Шестнадцать лет. Отец-ублюдок. Сестра, которую сломали. И теперь Яна пытается спасти племянника.

«И ты, мудак, отобрал у неё единственное, что ей осталось».

Совесть снова лезет не вовремя. Но я её игнорирую. Сейчас вот вообще не до неё. Потом буду думать.

— Предположим, я понял ситуацию. Что ты предлагаешь? — спрашиваю я, делая вид, что уже почти согласился.

Улыбка Глебника становится шире, а хочется его мордой проверить прочность оконных пакетов. Говорили, что они премиум-класса.

— Я — человек разумный, — говорит он. — И я понимаю, что Яна привлекательная. Очень привлекательная. Так что вот что я предлагаю: ты отдаёшь мне пацана. Сейчас. А Яну можешь потрахать. Неделю. Может, две. А потом вернёшь. Мне она нужна не сразу. Отец ещё не

Я смотрю на него и понимаю, что этот урод говорит сейчас серьёзно. Он реально предлагает мне «потрахать» Яну, как будто она вещь. Игрушка, которую можно передать из рук в руки.

— А если я откажусь её отдавать? Знаешь ли, люблю трахать одну и ту же бабу на постоянной основе, — отвечаю в тон Глебникову.

— Тогда я заберу и пацана, и её, — отвечает Глебников так же. — Силой. И тебе, Туманов, не поздоровится. Потому что мой отец — не тот человек, с которым стоит ссориться. Даже тебе. Даже с твоими связями.

Я усмехаюсь ему и медленно поднимаюсь. Глебников дёргается. Быстро берёт себя в руки, но я замечаю как он нервничает. И падла, папочкой прикрывается. Тварь, которая яйца не отрастила, а язык натренировала. Смотрю в окно, где на горами занимается рассвет, а вижу перед глазами распластанную подо мной дикую кошку.

Мобильный оживает в кармане. Разблокировав его, смотрю на фотку Мишки, который сидит на кухне с Аней, дочкой Севера, а Люба их кашей кормит. И подпись «Подарок на месте, но тебе пизд*ц, если ты ничего не расскажешь. Учти, если ты влез в очередную жопу, лучше колишься, потому что я Любу на тебя натравлю.»

Каблук, сука.

Но зато теперь я могу спокойно повоевать. Засиделся.

Ах да, что там эта блеющая тварь хочет? Яну и мелкого? Ни хрена.

— Знаешь, Алекс, — говорю я спокойно переводя на него ленивый взгляд, — у меня для тебя плохие новости.

— Какие? — хмурится он.

— Яна и пацан остаются здесь, — отвечаю я. — Со мной. А ты сейчас встанешь, заберёшь своих шестерых и свалишь из моей гостиницы. Пока я не передумал быть вежливым.

Глебников медленно встаёт. Лицо каменеет. Охранники тоже напрягаются.

— Ты совершаешь ошибку, Туманов, — говорит он тихо. — Большую ошибку.

— Не первую, — усмехаюсь я. — И явно не последнюю.

— Я заберу её, — обещает Глебников. — Рано или поздно. Потому что она — моя. Моя вещь. И мне решать, что с ней делать.

— Да кто же тебе не даёт попробовать, — бросаю я вызов. — Только учти: в следующий раз, когда ты появишься на моей территории без приглашения, я не буду разговаривать. Я буду действовать твоими же методами. Я же в теме, сам сказал.

Глебников застывает, переваривая информацию, которую получил, а потом резко разворачивается и выходит. Дверь закрывается, и я слышу чёткий приказ от Грека, проследить, чтобы никто не остался в гостинице.

Он молчит и я благодарен ему сейчас, потому что и сам ни черта не понимаю. А если Грек начнёт включать Севера, я его просто переебу и буду доволен. Но он то не виноват, что я только что подписался под войной. Войной, которая мне нафиг не нужна. Но которую я не могу не вести.

Потому что там, наверху, в моём номере, сидит женщина, которая умудрилась перевернуть мою жизнь за одну ночь.

И я не отдам её. Никому. Ни Глебникову. Ни её отцу. Никому.

Даже если она меня за это возненавидит.

И это пизд*ц как напрягает меня сейчас!

12.

Стоять можно и весь день. Вид гор всегда успокаивал, даже когда на горизонте был полный треш, и кроме гор и сотни в кармане ничего больше не имел, я всё равно находил в себе тот покой, который помогал подняться и идти дальше.

Надевал маску отбитого пиздюка и бесил всех, включая друзей, которых у меня и так почти нет.

Быть тупым качком в глазах собеседника намного выгоднее, чем примерять на себя роль Севера. Это он у нас всегда был стратегом. Даже женится успел за несколько часов до Нового года, хотя за сутки до этого даже близко не подпускал к себе баб, разве что только для потрахаться.

И сейчас, я сука, понимаю его. И это бесит до пульсирующей боли в висках.

Знаю, что Грек за спиной готов разразиться отборными матами, но он молчит, за что ему отдельное спасибо. Мне просто нужно переварить ещё раз, всё то, что я сегодня сделал.

— Глебникова проводить до границы города, — говорю я ровно. — И следить. Если вернётся — докладывать. Охрану усилить. Никого не пускать в закрытое крыло без моего разрешения.

— Понял, — коротко бросает Грек. — Туман, ты уверен, что...

— Уверен, — перебиваю я.

Грек только тяжело вздыхает и бубнит что-то тихо за спиной, больно напоминающее «и этот по пизде пошёл. Куда мир катится?».

Хороший вопрос. Я бы тоже хотел знать на него ответ.

Молча выхожу, пожимая руку Греку, который провожает меня слишком бесячим взглядом и иду к лифту. Поднимаюсь на свой этаж.

И тут меня накрывает. Накрывает осознанием того, что Яна сейчас там, одна, напуганная, злая. И она точно попытается сбежать. Потому что не верит мне. Не верит никому.

И ты, Туман полный мудак, дал ей все основания не верить себе.

Останавливаюсь у двери номера. Слушаю тишину за ней и напрягаюсь. Мозг понимает, что на либо уже всё спланировала, либо сейчас начнёт осуществлять. Пытаюсь сообразить, что она может предпринять в первую очередь и довольно скалюсь сам себе.

Ладно, красавица. Давай сыграем. Чего уже терять мне.

Достаю мобильный и открываю приложение. Вижу все машины на парковке. Вижу свой крузак. Активирую блокировку, GPS и выключаю сигнализацию.

«Если попытаешься сбежать, Яна, ты выберешь именно его. Потому что он — самый мощный. Самый быстрый. И самый защищённый».

Набираю охрану, чтобы дать ещё несколько распоряжений.

— Слушаю, босс, — отвечает дежурный.

— Если кто-то попытается выехать с рабочей парковки на любой машине, кроме моей — стрелять без предупреждения, — говорю я чётко. — В колёса. Не убивать. Но остановить.

— Понял, — подтверждает он.

— А если кто-то сядет в мою машину, — продолжаю я, — блокировка активируется автоматически. Не трогать. Я сам разберусь.

— Есть, босс.

Отключаюсь, набираю в грудь побольше воздуха и захожу в номер.

Яна вскакивает с кровати. Напряжённая, злая, готовая мне глаза выцарапать. И мне бы сейчас унять зверя внутри, вот только номер уже успел пропахнуть ею, а тело, стоило только вдохнуть её запах, реагирует слишком остро.

— Собирайся, — говорю я коротко. — Нам

— О чём? — спрашивает она настороженно.

— О том, что Алекс Глебников сейчас сидит в моём офисе и требовал вернуть ему «украденное имущество», — вру я ровно, но мне нужно понять её реакцию, и она мне нравится и не нравится одновременно.

Я вижу, как она бледнеет. Как сжимает кулаки. Как напрягается всё её тело.

— И что ты ему ответил? — спрашивает она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

А я не могу сообразить ничего, кроме того, чтобы загнать её в нужный мне угол. Захожу в номер и двигаюсь на неё. Хочу, чтобы она отреагировала. Хочу её всю!

— А вот это, красавица, ты узнаешь, когда спустишься вниз и посмотришь ему в глаза, — хмыкаю и хочу коснуться её щеки, но Яна отдёргивает голову. Ведьма, но такая пиздатая. — Так что давай, не зли меня ещё больше. Спустишься вниз и сама ему скажешь, чья ты теперь собственность, — последние слова специально произношу в таком тоне, чтобы у неё не осталось вариантов, кроме как того, который выбрал бы я сам.

Может быть потом, я себе голову откручу за каждое слово и я зык вырву. Но это будет потом.

— Какой интересный выбор без выбора, — отвечает она с чистой неприкрытой ненавистью.

— Отличный выбор, как по мне. Ты можешь остаться со мной и через две недели увидеть Мишку. А можешь вернуться к твоему старому хозяину, — усмехаюсь я и говорю в тон ей. — Но если выберешь второе, я не буду тебя держать. Открою дверь и отпущу. И даже попрошу, чтобы Мишку вернули сюда. Папочка за ним соскучился. Хочешь рискнуть?

Её взгляд стоит всех гор мира. Что я там хотел? Успокоится? Да ладно! Нужно было сразу сюда подниматься и успокоился бы моментально. Взгляд Яны меня уже расчленил и выбросил с гор, а я чувствую желание, которое вышибает мне всю думательную активность.

— Думай быстро, — бросает ей и иду на выход, пока не передумал, не открыл ей все карты, и не трахнул, так как и хотел ещё час назад. — У тебя десять минут. Потом я спущусь к Глебникову и приму решение за тебя.

Выхожу из номера. Закрываю дверь и жду, когда она сделает то, что я знаю, что она сделает.

Потому что эта женщина не умеет доверять. Не умеет просить о помощи. Она умеет только бежать. И делает это идеально, насколько я понял. Она же смогла добраться сюда с пацаном. А вот к кому она спешила, мне ещё предстоит выяснить. Но сначала я её поймаю. Снова! Чтобы она поняла, что от меня бежать бесполезно.

Проходит всего семь минут, и на мобильный приходит сигнал, что моя тачка завелась. Усмехаюсь.

Попалась, красавица.

Спускаюсь вниз и выхожу на парковку как раз вовремя. Яна пытается завести мотор, который я заглушил по пути. Смотрю, как дёргает ручку, а потом понимает, что попала в ловушку.

Медленно иду к машине. Каждый шаг — как удар молота.

Подхожу и стучу по стеклу. Она смотрит на меня с ненавистью и отчаянием. И самое интересное, что у неё в руках ствол. Ты смотри, какая дерзкая кошка?

— Открывай, — говорю я спокойно.

— Пошёл нахер, — шипит она.

Усмехаюсь. Достаю брелок. Нажимаю кнопку и дверь открывается. Успеваю перехватить ствол, как раз вовремя. Знаю, что делаю ей больно, но не могу по-другому. Она примет только силу, которая больше её. Иначе такие не понимают. Дёргаю на себя и Яна врезается в мою грудь.

— Ты выбрала мою тачку, красавица, — говорю я тихо. — Самую охраняемую машину на всей парковке.

— Тварь... — начинает она, но я перебиваю.

— Я тебя спас, — говорю я ровно. — Потому что если бы ты выбрала любую другую машину, охрана бы тебя пристрелила. Приказ был чёткий: никого не выпускать. Кроме меня.

Она превращается в статую. Ни единой эмоции, ни крика. Она просто замирает в моих руках, будто принимает свою судьбу.

— Тебе так хочется потешить своё эго, да Туман? — шепчет она. — И какова цена твоего желания? Сколько тебе бабок отвалил Глебников? Он же не умеет иначе.

Наклоняюсь ближе, потому что не могу смотреть ей в глаза. Она решила, что я просто продал её. И мне бы играть и дальше с нею, но то, с какой силой её сердце лупит мне в грудь, отдаётся встречной болью. А это уже диагноз. Так быть не должно. И вот мои губы почти касаются её уха.

— Я не торгую бабами, Яна. Ты мне нужна живой, — шепчу я. — Живой и здоровой. Но если ты ещё раз попытаешься сбежать...

Не договариваю. Просто смотрю ей в глаза.

— И что ты сделаешь? — спрашивает она вызывающе. — Убьёшь?

— Нет, красавица, — говорю я тихо и усмехаюсь. — Я сделаю кое-что похуже. И мне понравится.

— Повторяешься, — шипит в тон мне, но я уже не слушаю её рык.

Разворачиваюсь и тащу её обратно в гостиницу.

А внутри всё горит. Потому что я только что понял: Яна Мамонтова — это не просто проблема или война. Это моя проблема. Моя личная война. Моя... женщина. И как бы она ни сопротивлялась, я сделаю так, чтобы она всё поняла именно сейчас.

13.

Внутри всё бунтует. Я давно не чувствовала себя настолько паршиво. Даже когда Алекс резал меня, развлекаясь. И то только потому, что смог вколоть мне какую-то дрянь с помощью своих псов.

Я тогда пришла в себя в его подвале. Прикованная к обычной металлической кровати. На мне, кроме лифчика и трусиков, ничего не оказалось, а он сидел и смотрел. Да ещё и рассказывал мне о том, что я здесь только для того, чтобы своей дыркой закрыть долг сестрёнки.

Она оказалась слабенькой, но меня-то не зря столько лет готовили. Со мной можно играть долго.

И он играл. А я молчала, прокусывая себе щёки изнутри до мяса и не издавая ни звука. А потом, когда он разозлился и уже поверил, что я вырубилась, пришла моя очередь играть.

Да только эта тварь оказалась быстрой, когда поняла, что я его просто голыми руками разорву, даже с ранами на ногах и голодная.

Встряхиваю головой, чтобы отогнать от себя все воспоминания, которые только хуже сейчас делают. И не потому, что я перестаю соображать, а потому

Что-то с ним не так.

Он бьёт словами слишком метко, но вот взгляд... Я знаю такие взгляды. Видела не раз. Знаю, кто так умеет смотреть, но не могу примерить на этого представителя тёмной стороны мира сего такой же формат.

— Куда увезли Мишу? — спрашиваю, когда он вталкивает меня в лифт и становится так, чтобы преградить мне любой путь к отступлению.

Хотя закрытые помещения всегда были моей сильной стороной, особенно если противник больше. Но я не двигаюсь. Что-то внутри подсказывает, что с ним сейчас не выйдет сражаться. Он будто читает меня, а это паршиво. Это очень паршиво!

— Туда, где он точно будет в безопасности, — спокойно отвечает Туман.

— Это не ответ, — вырывается у меня быстрее, чем я успеваю заткнуть себя.

И это ещё один тревожный звоночек. Я не могу себя контролировать рядом с ним. А такого не было никогда!

— Другого ты не получишь, пока не начнёшь отвечать на мои, — довольно хмыкает он, будто уже прочёл в моём взгляде, что я мысленно сделала с ним.

Дверь открывается за его спиной, и мы снова в закрытом крыле. Но Туман не спешит выходить. Он слишком демонстративно засовывает руки в карманы, склоняет голову набок, а губы растягиваются в лёгкой улыбке.

Он либо идиот, либо полностью уверен в себе. Но ни то, ни другое меня не устраивает. Оба варианта слишком опасны.

— Ты забыл, что ноги тебе даны для того, чтобы идти? — спрашиваю дерзко.

— Нет, красавица, — хрипло произносит он, а я замечаю, как Туман сжимает руки в карманах в кулаки. — Я жду.

— И чего же? Волшебного пендаля? — огрызаюсь.

— Хочу, чтобы ты дала мне повод трахнуть тебя, — совершенно спокойно произносит Туман, а у меня сердце спотыкается на его последних словах.

И нет. Не из-за резко вспыхнувшей страсти. Хотя я прекрасно осознаю, как действую на мужиков. Всегда это знала. Но здесь... Нужно быть полной дурой, чтобы не сложить два и два.

Во рту собирается горечь, как перед схваткой. Нужно просто глубоко вдохнуть и выдохнуть в два раза медленнее. Убивать его нельзя ещё: Мишку придётся искать чуть дольше, чем хотелось бы.

— Так вот чем заплатили тебе, — я не спрашиваю. — И сколько тебе разрешили трахать меня? День, неделю, месяц?

А это уже спрашиваю и делаю шаг ближе. Туман не реагирует на мои слова, но в его взгляде вспыхивает что-то опасное, предупреждающее.

— Всё же слушать ты не умеешь, Яна, — хмыкает он и делает встречный шаг, соприкасаясь со мной телом.

Мне нужно задра́ть голову, чтобы видеть его глаза, и это только угнетает.

— Я не торгую бабами, — ровно отвечает Туман. — Но вот по твоим глазкам вижу, что ты так привыкла, что тобой торгуют, что даже не особо и расстроилась.

Он поднимает руку и слегка касается моей щеки, заправляя прядь выбившихся волос за ухо.

Хочу снова одёрнуть голову, но не двигаюсь. Это же идеальный шанс, чтобы вырубить его и сбежать. Даже если будут стрелять...

— Так интересно смотреть на своё отражение, только с охуенными сиськами и ароматом дикой страсти, — последнее он добавляет уже низким голосом, а потом слишком резко и неожиданно запускает руку мне в волосы на затылке, фиксируя, и впивается в губы поцелуем.

Я не готова к этому!

Его губы требовательные, жёсткие, не оставляющие выбора. Он целует так, будто забирает что-то своё. Будто имеет на это право. А я стою и не могу двинуться. Не из-за его руки в волосах. Не из-за того, что он прижал меня к себе так, что между нами не осталось воздуха.

Из-за того, что моё тело предаёт меня. Снова! Оно откликается на каждое движение его губ. На каждое прикосновение. На его запах, который сводит с ума. На тепло, которое обжигает сквозь одежду.

«Нет. Нет, нет, нет!»

Но руки сами впиваются в его плечи. Не отталкивают, а притягивают. И я ненавижу себя за это ещё больше, чем ненавижу его.

Туман отстраняется первым. Смотрит на меня тяжёлым взглядом. Дышит неровно. И я вижу в его глазах то же, что чувствую сама: желание, которое вышибает все мозги.

— Вот и молодец, — хрипло говорит он. — Начинаешь понимать.

— Что? — выдыхаю я, ненавидя дрожь в собственном голосе. — Что ты такой же ублюдок, как и все?

Он усмехается. Наклоняется так близко, что его губы почти касаются моих.

— Хуже, красавица, — шепчет он. — Намного хуже. Потому что я не буду ломать тебя. Я заставлю тебя самой захотеть того, что ты сейчас ненавидишь.

Сердце колотится так, что больно дышать. А он отпускает меня и шагает к номеру, открывая дверь.

— Заходи, — приказывает. — Или мне придётся занести тебя на руках? Хотя это тоже вариант.

Я двигаюсь на автомате. Захожу в номер. Слышу, как за спиной закрывается дверь. Щелчок замка.

И вот ты снова в ловушке, Яна. Но эта ловушка совсем не похожа на ту, в которой держал меня Алекс. Там был страх, боль и унижение.

Здесь... здесь что-то другое. Что-то, что пугает намного сильнее.

Резко разворачиваюсь. Туман стоит у двери скрестив руки на груди. Смотрит на меня так, будто видит насквозь.

— И что теперь? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Будешь развлекаться?

— Развлекаться? — переспрашивает он и медленно идёт ко мне. — Нет, красавица. Я буду ставить тебя на ноги. Буквально.

Я вздрагиваю, когда он оказывается слишком близко. Хочу отступить, но упираюсь спиной в стену.

— Не подходи, — шиплю я.

— Или что? — усмехается он. — Снова воткнёшь мне каблук? У тебя нет каблуков, Яна. И ствол у тебя тоже забрал. Так что единственное, чем ты можешь сейчас угрожать — это своим ротиком. Но мы оба знаем, что ты его откроешь только для одного.

От его слов внутри всё сжимается. Но я не отвожу взгляд. Не дам ему удовольствия видеть, как я сломаюсь.

— Ты переоцениваешь себя, — бросаю я.

— А ты недооцениваешь, — парирует он. — И это твоя ошибка.

И он снова касается моего лица. Большим пальцем проводит по скуле, задевая нижнюю губу, почти грубо.

— Красивая, — тихо говорит он. — Слишком красивая для того, чтобы быть

— Я не сломана, — шиплю я сквозь зубы.

— Ври дальше, — усмехается он. — Я вижу, как ты дрожишь. Вижу, как сжимаешь кулаки. Вижу, как ждёшь, когда я начну делать то же, что и он.

Его слова бьют точно в цель. И я ненавижу его за это. Ненавижу за то, что он видит то, что я прячу даже от себя.

— Но знаешь, в чём разница между мной и Глебниковым? — продолжает он, наклоняясь ближе. — Он ломал тебя страхом. А я сломаю тебя удовольствием. И ты будешь ненавидеть себя за каждый стон. За каждый раз, когда будешь кончать на моих руках. На моём члене.

— Заткнись, — выдыхаю я, но голос дрожит.

— Нет, — просто отвечает он. — Потому что ты должна понять: я не отдам тебя. Никому. Ты теперь моя. И чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе будет.

Я смотрю на него. Ищу ложь. Манипуляцию. Но вижу только холодную решимость. И это пугает больше всего. А может это мой шанс? Шанс сделать так, как меня учили. Уничтожь врага его же методами.

14.

Я смотрю на неё и понимаю: нужно действовать. Сейчас. Потому что если дам себе слабину, просто трахну её прямо у стены. А мне нужно не это.

Мне нужно, чтобы она поняла: я не Глебников. Не её отец. Не те, кто использовал её как инструмент. Я — другой.

Сука, как же это по-идиотски сейчас звучит. Интересно, а Север себя вот точно так же чувствовал, когда Люба в него чуть не выпустила весь магазин? Нужно будет у него спросить.

— Раздевайся, — говорю я коротко и отстраняюсь, давай ей свободу.

Яна вздрагивает. Смотрит на меня с недоверием и яростью. И мне нравится её взгляд. Нравится, как она прошивает меня взглядом, будто уже вырвала сердце своими ручками и сжимает в кулаке.

— Что? — шипит она.

— Раздевайся, — повторяю я спокойно. — Мне нужно увидеть все раны. Все синяки. И обработать их.

— Да пошёл ты, — бросает она.

И самое интересное, что я даже не злюсь. Всё ожидаемо.

— Либо снимаешь сама, либо я снимаю с тебя, — предупреждаю и растягиваю губы в улыбке. — Выбирай.

Она сжимает кулаки. Я вижу, как напряглось её тело. Как она готовится драться.

— Не стоит, — говорю я тихо. — Ты устала. Голодная. Раненая. Сейчас я тебя просто завалю и сделаю, что хочу. Так что экономь силы.

Её глаза вспыхивают ненавистью. Но и понимание проскакивает в этих колдовских глазах. И я Яна медленно, с вызовом, стягивает через голову толстовку с костюма. Бросает мне в лицо. Я ловлю на лету и улыбка становится шире. Яна же стягивает с себя футболку, тихо шипя, и она снова летит в меня.

И мне бы разозлиться, а я прикладываю её к носу и шумно вдыхаю её теплый запах. Зрачки Яны резко темнеют, а у меня в висках начинает выстукивать пульс.

— Продолжай, — киваю я на штаны, и радуюсь тому, что голос ещё не подводит.

Она развязывает шнурок на штанах. Стаскивает их. Стоит передо мной в белье. И я вижу. Вижу все синяки. Все порезы. Все следы того, что с ней делали.

Внутри что-то рвётся, сменяя желание обладать ею, наказать всех, кто посмел её тронуть. Ярость накрывает волной. Но я держу себя в руках.

— Хватит, — говорю я ровно. — Остальное оставь. Пока.

Беру её за руку. Она дёргается, пытается вырваться. Но я держу крепко и веду в ванную.

— Что ты делаешь? — спрашивает она напряжённо.

— То, что предписал доктор, — отвечаю я и включаю душ. — Буду смывать с тебя мази и проверять на прочность.

Она замирает и смотрит на меня так, будто не верит.

— Ты... хочешь помыть меня? — недоверчиво спрашивает она.

— Хочу, — киваю я. — Проблема?

Яна молчит. Но я вижу — она растерялась. Не ожидала этого. Да я, блядь, сам от себя такого не ожидал.

— Заходи, — говорю я и киваю на душевую.

Яна осматривает себя, смотрит на трусики и топ, смотрю, как в её головке развивается слишком активная мыслительная активность, но всё же она медленно входит под воду. Вздрагивает, когда горячие струи касаются её кожи и закрывает глаза. А я вижу, как она расслабляется. Совсем немного. Но достаточно.

Снимаю футболку, но штаны оставляю. Не доверяю я себе сейчас, так что пусть будут на мне. Захожу следом, беру гель для душа и выдавливаю на ладонь.

Яна стоит спиной ко мне. Нам тесно в кабине, но эта теснота возбуждает намного сильнее, чем самое шикарное женское тело из всех доступных.

— Стой спокойно, — говорю я и касаюсь её плеча.

Она вздрагивает, но не отстраняется. Медленно, аккуратно, начинаю мыть её. Плечи. Спину. Все синяки стараюсь вымыть тщательно, но не давою. Вижу каждый и ловлю себя на мысли, что считаю их.

— Кто это сделал? — спрашиваю я тихо, хотя уже и сам прекрасно знаю ответ на этот свой вопрос.

Но Яна молчит. Вредная ведьма с колдовскими глазами.

— Яна, — настаиваю я. — Кто?

— Что-то Алекса, — наконец выдыхает она, но как-то отстранённо. — Что-то его люди. Глебников любил играть.

Сжимаю зубы до хруста. Руки сами сжимаются в кулаки. Но заставляю себя продолжать. Медленно. Нежно. Будто она — хрустальная.

— Больше он тебя не тронет, — обещаю я.

— Самое идиотское заблуждение, — шепчет она с нескрываемым сарказмом.

— Это не заблуждение, это факт, Яна. Просто я убью его раньше, чем он до тебя доберётся, — просто отвечаю я.

Яна оборачивается слишком стремительно. Смотрит на меня широко распахнутыми глазами, в которых хочется утонуть и никогда не всплывать.

Так, нужно выходить. Иначе сейчас даже мокрые штаны не спасут ни её, ни меня. И я, мать вашу, очень хочу, чтобы эти тряпки не мешали сейчас.

Беру мочалку, выдавливаю на неё гель и протягиваю Яне:

— Дальше сама, — отвечаю хрипло и молча выхожу из душа.

Не стоит ей так смотреть на меня. Не стоит мне смотреть на неё, когда она ещё не готова к тому, что я хочу с ней сделать.

Не стоит ей так смотреть на меня. Не стоит мне смотреть на неё, когда она ещё не готова к

Но дверь не закрываю за собой. Я прямо перед ней начинаю раздеваться полностью. Член больно отпружинивает, как только я стащиваю мокрые трусы с себя. Бросаю всё в корзину с бельём.

Перевожу взгляд на Яну и... да, мать вашу. Я доволен тем, что вижу в её глазах. То, как он дышит уже поверхностно, как непроизвольно облизывает губы, как ставит ножки чуть плотнее.

Правильная реакция, но не сейчас. Как бы не звенело в яйцах, сначала нужно её накормить и всё же осуществить то, что я задумал. Только в таком порядке. А потом будет так, как хочу уже я.

15.

Выхожу из душа и иду к шкафу. Нужно надеть что-то, а лучше начать выстраивать план, что делать дальше. И план уже выстраивается. Тем более, руки уже развязаны. Мелкого рядом нет, но этого, пока, не знает никто, кроме тех, кто вывозил пацана.

Но если бы всё было так просто. Слух четко улавливает, как вода выключается. Я уже понял, что Яна вышла из душа и вытирается. И мне бы не думать об этом, но руки покалывает от фантомного ощущения её кожи под ними. Оборачиваюсь на дверь и замечаю, как Яна выходит из ванной, закутываясь в мой халат.

Она застывает посреди номера, смотря на меня диким взглядом. Сука, как бы сдержаться!

— Ложись, — говорю я, а сам иду к аптечке.

— Я не...

— Ложись, Яна, — повторяю я строже. — Или я уложу тебя сам.

Она ложится. Дыхание снова сбивается, но взгляд направлен в потолок. И чем ближе я подхожу к ней, тем отчётливее вижу, как она напряжена.

Сажусь рядом. Открываю халат настолько, чтобы видеть рану на бедре. Наношу мазь. Она шипит от боли, но не отстраняется.

— Терпи, — говорю я успокаивающе, вот только кого хочу успокоить не ясно. — Скоро пройдёт.

Заставляю её повернуться на бок. Обрабатываю каждую рану. Каждый синяк. Аккуратно. Медленно. И чувствую, как она постепенно расслабляется под моими руками. А вот я, мать вашу, и расслабление явно пошли сегодня разными путями.

— Почему ты это делаешь? — тихо спрашивает она когда я уже поднимаюсь с кровати.

Чем дальше от неё, тем безопаснее. Для Яны.

— Потому что ты моя, — отвечаю я грубо, но лучше так. — А своё я берегу.

Яна как-то уж слишком демонстративно хмыкает, вот только в её взгляде мелькнуло что-то новое.

И пока она остаётся в номере, сам иду на кухню. Грек уже организовал обед, но мне он нужен сейчас не только для того, чтобы контролировать весь периметр.

Мне нужно было выстроить план. Он выстроился. Север бы у виска покрутил, но куда же без моей ебанутости. Возвращаюсь в номер с тележкой еды. И замечаю Яну стоящую у окна. Халат съехал с одного плеча, и я вижу, как свет падает на её кожу.

Красивая. Чёртова красивая.

— Садись ешь, — говорю я, ставя тарелку с первым на столик.

Она медленно оборачивается, смотрит на еду, и поднимает взгляд на меня.

— Я не голодна, — лжёт она.

— Ври дальше, — усмехаюсь я. — Твой желудок сейчас готов сожрать всё что угодно и меня заодно. Так что ешь. Это приказ.

Она сжимает губы. Но подходит к столику. Я сижу рядом и сам беру себе тарелку. Поест нам нужно обоим. Приключения нас ждут незабываемые. Яна начинает есть медленно, но я замечаю, как она бросает настороженные взгляды на меня. Не прямо. Но как раненый хищник наблюдает за тем, кто протянул ему кусок мяса. Я же смотрю на неё прямо и чувствую, как внутри что-то теплеет. Странное, непривычное чувство.

Ты влип, Туман. Окончательно влип.

Пока мы едим и пьём кофе, я получаю ещё несколько важных файлов. Даже не удивлён тому, что старые знакомые уже знают о том, что на нашей территории заявились те, кто решили, что им не писаны местные законы.

Мы молчим. Никто из нас не нарушает хрупкое молчание. Слишком опасно. Воздух уже пропитан нашим взаимным желанием. И да, это не оговорка. Яна хочет меня не меньше.

Я вижу, как она сжимает бёдра. Как кусает губу. Как смотрит на меня так, будто готова сама трахнуть. Слишком выразительные у неё глаза.

— Не смотри на меня так, — предупреждаю я, понимая, что мои нервы уже звенят от напряжения.

— Как? — спрашивает она с вызовом.

— Как будто уже трахнула меня, — отвечаю я прямо.

Она вспыхивает. Но не отводит взгляд.

— Я так понимаю, общаться с девочками тебя не учили? — тихо спрашивает она.

Внутри всё сжимается. Член дёргается. Но я держу себя в руках.

— С девочками учили, с ведьмами нет. Не испытывай меня на прочность, — хмыкаю и наблюдаю, как она расставляет ноги чуть шире, а халат сползает между ними. Я же знаю, что под халатом нет ничего!

— Почему? — она встаёт. Идёт ко мне. Останавливается так близко, что я чувствую её тепло. — Боишься?

— Нет, — отвечаю я и резко хватаю её за талию, усаживаю себе на руки. — Но когда я трахну тебя, красавица, ты будешь кричать моё имя. И не от боли. А от удовольствия. И я хочу, чтобы ты была готова к этому.

Её глаза темнеют. Дыхание сбивается.

— Ты слишком самоуверен, — шепчет она.

— А у тебя явно где-то потеряла возможность оценивать ситуацию, — усмехаюсь я и сжав её волосы, заставляю склониться к себе.

Она сопротивляется, но не на столько, чтобы оттолкнуть. Скорее это игра. Я поддамся, но каждый получит своё не сразу.

Но стук в дверь прерывает момент. Яна вздрагивает, и я отпускаю её, иду открывать. Грек стоит с двумя рюкзаками и какими-то пакетами.

— Всё, как просил, — говорит он и передаёт мне всё. — Форма. Экипировка. И... это.

Он протягивает свёрток, завёрнутый в куртку. Я беру и киваю.

— Спасибо, — говорю я.

— Туман, — останавливает меня Грек. — Ты уверен?

— Уверен, — киваю я.

Он качает головой. Но уходит.

Возвращаюсь в номер. Яна смотрит на меня настороженно.

— Одевайся, — говорю я, бросая ей рюкзак. — Нам нужно ехать.

— Куда? — спрашивает она.

— Узнаешь, — отвечаю я. — А пока просто доверься мне.

Она смотрит на меня долго. А потом открывает рюкзак. Достает тёплую

Жду вопрос, но их нет, а вот скорость её одевания поражает. Она быстро скидывает с себя всё и начинает одеваться.

Я тоже переодеваюсь. Быстро. Чётко. А потом беру свёрток и киваю на выход.

Мы выходим на парковку. Яна идёт рядом. Напряжённая. Настороженная.

Оглядывается, оценивает периметр. Подхожу к кружку. Открываю ей дверь и протягиваю свёрток.

— Держи, — говорю я и киваю чтобы садилась.

Она берёт. Смотрит на меня вопросительно.

— Что это?

— Откроешь в машине, сейчас прижми покрепче, как ребёнка, — отвечаю просто.

— Это... — начинает она, и я вижу, как её глаза наполняются слезами.

— Имитация, — говорю я. — На случай, если нас отслеживают. Подумают, что Мишка с нами.

Она смотрит на меня. И я вижу, что она поняла куда мы едем.

— Ты не можешь сейчас ехать туда, — шепчет она. — Нельзя.

— Мы поедем на экскурсию, Яна, — просто отвечаю я. — Покажу тебе мои любимые места, а ты мне расскажешь, почему решила бежать именно сюда.

Она прижимает свёрток к груди. Смотрит на меня так, будто видит впервые.

— Почему? — спрашивает она то, чего я не жду.

— Я тебе уже говорил: теперь ты моя, — отвечаю я. — А своё я берегу.

От моих слов она вздрагивает. Но не спорит. Просто садится в машину. Прижимает свёрток к себе.

Мать вашу, вот нахрена я лезу в это? Нет бы жить по стандартной схеме: баб много, я один. Хочешь блондинку, хочешь рыженькую. Так нет же. Я теперь хочу только одну! Ту, что сейчас смотрит на меня через переднее стекло крузака. И я не вижу в них больше ненависти.

И я решил. Даже если это неправильное решение.

16.

Горы не любят чужих.

Я это понял ещё тогда, когда у меня не было ни гостиниц, ни денег, ни людей, готовых по одному звонку встать рядом. Только Север, я и старая машина, сотня в кармане и злость, которой хватало, чтобы пережить любую зиму.

Мы выгрызали себе место под солнцем, как умели. Не предавали, но и не прощали предателей. Как и горы не прощают слабости, суеты и ошибок.

А сегодня я умудрился собрать все три пункта в одной машине. Нужно было ещё раз всё обдумать, но это был бы не я.

Яна сидит рядом, пристёгнутая, прямая, как натянутая струна. На коленях у неё свёрток с имитацией ребёнка — куртка, плед, специальный утяжелитель. Со стороны кажется, будто она прижимает к груди спящего Мишку.

И каждый раз, когда она машинально сжимает свёрток крепче, у меня внутри что-то неприятно скребёт.

Она всё ещё не верит, что пацан в безопасности. Не верит мне. И я, если честно, сам сделал всё, чтобы она не верила никому. Но пусть лучше так. Это отличный способ держать себя в тонусе.

— Если ты решил молчать всю дорогу, — произносит Яна, не отрывая взгляда от горной трассы впереди, — мог бы хотя бы включить музыку. Тишина у тебя какая-то подозрительная.

— Музыка мешает думать, — отвечаю на автомате, но от её голосе, что-то теплеет в груди.

— А ты умеешь? — Вот же язва.

Краем глаза вижу, как у неё дрогнули губы, и сам хмыкнул в ответ.

— Умею, красавица, — отвечаю ровно. — Просто обычно не афиширую. Репутация пострадает.

— Какая именно? Репутация самодовольного психа, который считает, что весь мир обязан выполнять его приказы? — А вот это хорошо. Пусть лучше дичь говорит.

– Так вот, Мишка сейчас у Севера. Там его жена, дочь. Он в безопасности, поверь мне, – выдавливаю я из себя эти слова, но не чувствую облегчения.

Подсознательно жду какого-то взрыва, но его не происходит. Только Яна замирает.

– У Тимура Северцева? – спустя наверное вечность переспрашивает Яна, и в её голосе я слышу, что она понимает о ком речь.

– У моего брата, – поправляю я. – В его семье. В доме, который сейчас напоминает крепость, Карлович на связи, охрана по периметру. А Люба, жена Севера, по моему личному мнению, страшнее любого спецназа, когда дело касается детей.

Яна нервно хмыкает и неожиданно прикрывает глаза. Я не могу понять она расслабилась или приняла тот факт, что теперь никуда не денется.

– Я была в отряде Хмурого, – тихо произносит Яна, а молча киваю не сводя взгляд с дороги.

Ну кто бы сомневался. Матвей Хмурый. Как он вообще затисался в эти места никто никогда не спрашивал. Но у него лучший отряд частного быстрого реагирования.

Мы с Севером только однажды пересеклись с ним и его ребятами. Но я никогда не видел среди его бойцов баб.

– Кто бы сомневался, – скалюсь я и теперь понимаю, к кому она бежала.

Этот может спрятать кого угодно и где угодно. Поворачиваюсь к ней всего на секунду и замечаю, как она вопросительно вскинула бровь.

– Я даже не буду спрашивать, как ты к нему попала.

– Выгрызла себе место, – отвечает она ровно без намёка на улыбку или сарказм, и от этого по спине пробегает неприятный озноб.

Но я не успеваю ей задать ещё один вопрос, как на панели загорается входящее сообщение от Грека.

«Три машины ушли за вами. Две чёрные, одна серая. Номера левые. Это не хвост, Туман. Это охота».

И я замечаю, что и Яна прочитала его. Но сказать никто из нас ничего не успевает.

В зеркало заднего вида вижу, как за поворотом появляется первая чёрная машина. Потом вторая. А следом — серая.

Яна замечает их почти одновременно со мной. Смотрит назад, потом на меня. Глаза мгновенно становятся холодными и собранными.

Вот она. Не раненая женщина. Не испуганная тётя, у которой отобрали племянника. А тот самый боец, что вогнала мне каблук в плечо.

— Твои? — спрашивает она.

— Если бы мои, они бы ехали красивее.

— Это Глебников, — холодно выдаёт Яна.

— Я догадался.

Чёрная тачка прибавляет скорость. Слишком быстро. Слишком нагло.

— Они не будут стрелять по мне, пока думают, что Мишка с нами, — говорит Яна.

— А когда поймают, что это обманка, тогда будут стрелять уже так, чтобы добить, — договариваю я за неё.

Она смотрит на меня, и в её глазах мелькает что-то тяжелое. Такое, от чего хочется не вопросы задавать, а найти этого Глебникова и медленно объяснить

— Туман, послушай, — говорит Яна быстро. — Через два километра будет развилка. Налево — старая дорога к перевалу. Там почти никто не ездит. Узко, опасно, но машины на ней можно потерять.

— Ты смотри, какая ты у меня осведомлённая? Была там? — задаю всё же логичный вопрос.

Нужно просто разрядить обстановку.

— Нет. Но мне туда советовали ехать.

— Кто?

— Сейчас не время, — холодно отрезает она.

— Как раз время, Яна, — рявкаю я.

— Поверни налево, если хочешь остаться жив!

Сзади раздаётся глухой удар. И ровно в этот момент чёрный внедорожник бьёт нас в задний бампер.

Машину ведёт в сторону. Я выравниваю руль, слышу, как Яна втягивает воздух, но не кричит. Только сильнее прижимает к себе свёрток.

— Пристегни его плотнее, — говорю я.

— Это куртка, Туман, — шипит Яна.

— Для них — ребёнок. Пусть так и думают, — и на удивление она кивает и выполняет, что я говорю.

Но тут раздаётся первый выстрел врезается в заднее стекло. Оно идёт паутиной. А у меня внутри всё леденеет. Не от страха, а от ярости.

— Пригнись! — рявкаю я.

Яна не спорит. Вот сейчас она вообще не спорит. Прижимается ниже, одной рукой удерживая свёрток, второй хватается за ручку над дверью.

Развилка появляется впереди. На нормальной скорости туда и днём-то не каждый полезет. Я выкручиваю руль влево. Колёса срываются на гравии. Машину заносит, но я удерживаю её, и через секунду мы уже несёмся по старой горной дороге, где с одной стороны отвесная скала, а с другой — обрыв.

— Ты сумасшедший! — выдыхает Яна.

— Ты только сейчас это поняла?

— Я думала, ты просто самоуверенный мудак!

— Одно другому не мешает.

Сзади слышен визг шин, и тот самый внедорожник, что въехал нам в зад, поворачивает следом.

За ним следом идёт вторая. А третья остаётся на трассе. Видимо, перекрыть другой путь.

— Они знают дорогу, — тихо говорит Яна и я слышу дрожь в её голосе.

— Конечно знают, — цежу я сквозь зубы и сам прекрасно понимая это. — Ты же сказала, тебе её посоветовали.

Она поднимает на меня взгляд. И в этот момент я понимаю всё без слов. Она думает, что её сдали. Но вариантом может быть несколько.

— Яна, тебе нужно включить голову и придумать ещё несколько вариантов, почему они знают дорогу, — зачем-то говорю, а сам замечаю, как серая тачка уходит в ещё одну развилку.

Я знаю эту петлю, на ней можно сделать разворот. И уже даже знаю, что нас ждёт дальше. Просто сейчас нужно понять, как реагировать и как бы не сдохнуть.

— Туман, — выдыхает она.

И тут я замечаю, как на нас выруливает из крутого поворота та самая серая тачка. Лоб в лоб.

— Твою мать, — цежу сквозь зубы.

— Вправо! — кричит Яна.

Я резко выворачиваю руль. Серый внедорожник проходит настолько близко, что я слышу, как металл царапает металл. Машину швыряет к самому краю дороги. Колесо проваливается в рыхлый грунт.

Крузак наклоняется. Но Яна не кричит. И только её пальцы впиваются мне в предплечье. Машина замирает под опасным углом. Ещё немного — и полетим вниз.

Я смотрю на Яну и понимаю, что у нас не так и много времени. Сейчас эта падаль разминётся, сделает круг и мы уже не сможем уйти. Так что выбора не так и много.

Сдохнуть сейчас или сдохнуть чуть позже. Но вместо слов только улыбаюсь Яне и спокойно произношу:

— Медленно выходишь через свою дверь. Без резких движений.

— А ты? — и почему от этой фразы с её губ становится приятно.

— А я за тобой, — отвечаю так же уверенно, хотя сам не особо уверен.

Она смотрит на меня, и в её взгляде вдруг нет злости. Только страх. За меня. Чёртова ведьма.

— Яна, — повторяю уже тише. — Смотри на меня. Мишка ждёт тебя. Поэтому ты сейчас вылезешь из машины и пойдёшь туда, куда я скажу. Поняла?

— Мудак, — шипит она со злостью, но не успевает даже дотронуться к двери, как она сама открывается, а на капот наваливается два амбала не меньше меня.

— И долго будем сидеть здесь, голубки? — дерзкий, слишком знакомый голос врывается в тачку и разрезая всё напряжение своей борзостью.

17.

— Борзый, — говорю хрипло, сканируя взглядом седеющего улыбающегося мужика, который иногда изрядно подбешивает.

— Воу-воу, красавица, — а вот Борзый поднимает одну руку ладонью вперёд и не сводит взгляд с Яны. — Я же не могу отпустить дверь. Не стоит совершать необдуманных поступков.

И только сейчас мне доходит, что эта ведьма успела выдернуть мой ствол и направила его на Борзого.

— Яна, это свои, — стараюсь, чтобы голос не срывался. — И тебе пора выбираться.

— Вот это правильно, — поддакивает Саня и протягивает руку Яне. — Давай игрушку, красавица. А потом и свою ручку, битз-дритэ.

— Ой, блядь, — стону я сквозь зубы.

Но тут слуха касается автоматная очередь, а следом отчётливый звук одиночных выстрелов. Только теперь это что-то помощнее и явно прицельное.

Борзый уже помогает выбраться Яне. Я ползу следом и радуюсь, что всё же тачка у меня хорошая. Жаль только, что *была*.

Стоит мне коснуться земли, как двое парней, что навалились на капот, отскакивают, а через несколько секунд я слышу глухой удар снизу ущелья.

— Туман, — голос Борзого расслабленный, что всегда удивляет в этом мужике. Он даже когда однажды башку мне пробил, смотрел и улыбался, сука. — Ты чего, мать твою, решил открыть филиал войны в горах без приглашения?

— Я думал, вы дома сидите, — отвечаю, оскаливаясь, и беру Яну за руку, притягивая к себе.

— Нам же не по сто пять, — ещё один невозмутимый голос звучит справа, и я оборачиваюсь, натыкаясь на спокойный взгляд Дениса Стальнова. — Дома сидят те, у кого сестра не беременная и не способна одним звонком поднять на уши половину семьи. Причём, хочу заметить, не самую миролюбивую часть.

Денис Стальнов. Он же Скиф. Седина на висках, тяжёлый взгляд, спокойствие человека, который давно никому ничего не доказывает. Ему уже давно за сорок, но выглядит он сейчас так, будто горы сами решили прислать нам подкрепление в человеческом

Хотя Саня Борзов примерно такой же, только с хладнокровной улыбкой того, кто открутит башку, а через минуту скажет, что так и было. Лучший друг Скифа. Муж второй сестры Любы Северцевой.

Я смотрю на них и медленно выдыхаю. Ну конечно. Север не смог усмирить свою супругу.

Вернее, усмирить Любу Северцеву — это вообще задача из разряда фантастики. Она всё-таки вызвала родственников. Потому что, когда Люба считает кого-то семьёй, она не спрашивает разрешения спасать.

Она просто спасает. Даже в рукопашную готова идти на вооружённых ублюдков. Лично знаю, да и помню, как она бросилась однажды спасать Анюту, старшую дочь Севера.

— Люба звонила вам? — спрашиваю, хотя ответ и так знаю.

— Нет, — Саня хмыкает. — Она просто очень ласково объяснила, что если с тобой или этой красавицей что-то случится, нас обеих жён домой могут не пустить.

— А я не люблю расстраивать Алю, — добавляет Скиф и отдаёт одному из парней винтовку, с которой и спускался с горной тропы.

— Так что приехал добровольно-принудительно. Семейная демократия, мать её, — уже ржёт Борзый.

— Может, нам пора уходить? — взволнованно спрашивает Яна и осматривается слишком цепко.

— Они смотались. Чуток просчитались, — Скиф отвечает уже Яне. — Можешь не волноваться. У нас в запасе есть время, — он переводит взгляд на меня и уже холоднее заканчивает: — Чтобы услышать всю прекрасную историю этого небольшого приключения.

— Карета подана, — с неизменной улыбкой произносит Борзый, а я улавливаю звук приближающейся тачки.

И из-за поворота выруливает два внедорожника. Полностью тонированных.

— Грузим свои пятые точки и указываем направление, господа, — добавляет Борзый.

А Скиф идёт к парням, которые приехали с ним, отдавая им распоряжения.

— Туман, не стоит втягивать тех, кто может пострадать, — Яна неожиданно крепко сжимает мою руку, не давая мне сдвинуться с места.

Смотрю на неё и хочу сказать, что всё нормально, что так и происходит, когда проблема становится чуть больше по размаху, чем планировалось изначально.

Но спотыкаюсь о её холодный расчётливый взгляд. Она уже просчитала каждый шаг, каждое решение. Просчитала с точностью бойца, который привык сражаться в одиночку.

Яна всё так же прижимает к себе свёрток, который так и не выпустила до сих пор, будто это её дополнительная броня. И мне бы сейчас найти нужные слова, или просто сказать, чтобы успокоилась и выдохнула.

Но рот не открывается. И вместо этого я вытаскиваю у неё из захвата свёрток и, сделав несколько шагов к обрыву, выбрасываю его вниз. Разворачиваюсь и снова, мать вашу, тону в её этих ведьмовских омуте.

Возвращаюсь к ней и, сжав её ладонь, чувствую, насколько она холодная. Заставляю её приподнять голову, чтобы в глаза мне смотрела. И она поддаётся. Мы стоим среди гор, где только что могли просто сдохнуть, а я хочу её поцеловать.

— Послушай меня, будем считать, что у нас незапланированная экскурсия с экстремальным пакетом, — говорю первое, что приходит на ум.

— Это ты послушай, Туман. Глебников не тот, кто проглотит, что часть его людей не вернутся, хотя для него они мусор, — тихо, но отрезвляюще холодно произносит Яна.

— Это же супер, — скалюсь я в ответ. — Я уже заскучал в офисах. Разомнусь, пока буду объяснять, как терпеть не могу шавок, которые лают у меня под ногами.

— Ты не понимаешь...

— Я понимаю достаточно, — перебиваю её и неосознанно провожу пальцем по щеке. — Он больной ублюдок, Яна. Таких нужно давить в зародыше, как бы грубо это ни звучало.

— А ты? — спрашивает она одними губами и смотрит мне будто в самую душу.

— Я тоже ублюдок, — отвечаю ей честно. — Но только там, где нужно. Так что давай, красавица, в машину. Нужно решить вопрос с группой поддержки и добраться туда, где тебя ждали ещё вчера.

— Что?!

Яна замирает на месте, сделав всего несколько шагов, а я снова усмехаюсь, переводя на неё взгляд. Мне бы беситься сейчас, что она тянет время, что не слушается, что сопротивляется каким-то только ей известным демонам, а я улыбаюсь.

— Ты же помнишь, что я тебе в машине сказал? Не хочу портить свою репутацию тупого качка, — отвечаю ей и, сделав шаг к ней, хватаю на руки.

— У тебя рука, Туман, — выдыхает Яна.

— А у тебя нога, — отбиваю я и подношу к открытой задней двери. — Но руку ты мне ещё отработаешь.

Яна фыркает и двигается по сиденью, давая мне залезть следом. Я вижу по её глазам, что она хочет ещё сказать, но бросает настороженные взгляды на Скифа и Борзого, которые уже устроились впереди.

Скиф — за рулём, а Борзый рядом.

— Ну? — спрашивает Борзый. — Кого куда вести? В лес или к зайцам?

— Себя отвези, — огрызаюсь я.

— О, Туман ожил. Значит, не всё потеряно, — ржёт Борзый.

Скиф же смотрит на меня внимательно через зеркало заднего вида.

— Насколько всё серьёзно?

Я перевожу взгляд на Яну. А она смотрит на меня.

— Серьёзно, — отвечаю я.

Денис кивает, будто иного ответа не ждал.

— Тогда запомни, Марат. Если ты решил воевать за женщину и ребёнка — ты больше не один. Но и отступать уже нельзя.

— Я и не собирался, — улыбаюсь и замечаю ещё что-то новое, что мелькает в позе, выражении лица, в блеске глаз Яны.

Борзый усмехается.

— Отлично. Тогда погнали, пока Люба не позвонила ещё раз и не приказала привезти ей горный воздух, шашлык и голову Глебникова в подарочной упаковке. И мы хотим послушать увлекательную историю, голубки.

Яна всё-таки тихо фыркает. И этот звук похож на смешок. Но эта ведьмочка быстро отворачивается к окну, снова цепким взглядом оценивая обстановку.

— А амбалов своих куда отправили? — спрашиваю я, пытаясь сообразить, с какой части начать рассказ.

— К абреку твоему, — уже ржёт Борзый, а Денис выезжает на дорогу, что уносит нас дальше по ущелью.

— Слушай, ну хватит уже дразнить Грека. Он ведь не всегда добрый, — подхватываю настрой Борзого.

— Ну а кого дразнить-то осталось? — не унимается Борзый. — Вот и ты перешёл на светлую сторону, — и он

— Да подожди ты, — спокойно произносит Скиф. — Дай ему для приличия ещё посопротивляться. Он же ещё полгода назад всем доказывал, что друга потерял.

— Я и сейчас считаю, что ваша Люба — самое большое зло, что могло произойти с Севером, — отвечаю этим двоим идиотам.

— А я тебя сейчас из машины выкину и скажу, что так и было, — всё тем же тоном отбивает Скиф. — Или лучше расскажу ей. И пусть она научит твою Яну, как твои яйца в тиски сжимать.

— Я не его, — голос Яны звучит слишком резко, хотя она всё время смотрит в окно.

Мужики замирают, а я ловлю её взгляд в отражении и вскидываю бровь.

А Скиф с Борзым неожиданно для нас всех довольно скалятся и ударяют друг другу кулаками, заканчивая какой-то только им понятный диалог молча. Дебилы.

18.

Много лет назад...

На днях мне исполнилось шестнадцать.

Но проблема даже не в том, сколько мне лет. Проблема в том, что я не покоряюсь отцу.

Не делаю то, что он говорит. Даже когда он лупит меня ремнём, я стискиваю зубы до боли и терплю.

Он наказывает — я делаю всё, чтобы выбесить его ещё сильнее.

И вот сейчас стою в его кабинете.

Отец сидит за массивным столом и смотрит на меня так, будто перед ним очередной груз, который у него пытаются отжать. Не дочь. Не человек. Проблема.

— Ты должна была родиться сыном, — холодно произносит он.

Очередная ручка хрустит в его пальцах. А я молчу.

Не потому, что боюсь. Просто знаю: любое слово он вывернет так, чтобы сделать мне больнее.

— Но раз родилась дочерью, будешь полезна по-другому.

Даже не удивлена. Папочка никогда не скрывал, насколько сильно его разочаровала дочь, которая отказывалась быть удобной.

— Завтра поедешь в закрытую школу, — продолжает он. — Специализированную. Там из тебя сделают то, что нужно. Воина или шлюху. В зависимости от того, как себя проявишь.

Сжимаю кулаки до боли, но губы растягиваются в оскале.

— А Аня?

Только она меня волнует.

Отец усмехается. Он прекрасно знает, куда бить.

— Аня останется здесь. Она правильная, послушная девочка. Знает, когда открыть рот, а когда не отсвечивать. Её я пристрою с выгодой. А ты... — он медленно поднимается из кресла, — принесёшь пользу по-своему.

Мне шестнадцать.

Всего шестнадцать.

Но я уже слишком многое видела и слишком хорошо понимаю, что именно он имеет в виду.

Отец подходит. Грубо хватает меня за подбородок и заставляет поднять голову. Его пальцы впиваются в кожу, но я не морщусь. Не дождётся.

— И запомни, дочка, — тихо произносит он. — Ты ничего не стоишь. Никто тебя не спасёт. Никто не полюбит. Ты — инструмент. И будешь им всю жизнь, раз не научилась покорности. Пусть хотя бы твоя смазливая мордашка принесёт пользу.

Я смотрю ему в глаза и молчу, а внутри даю себе слово.

Когда-нибудь я стану сильнее. И тогда больше ни один мужчина не сможет решать, чего я стою и кому принадлежу.

Настоящее...

Выныриваю из тяжёлого, вязкого сна и несколько секунд не понимаю, где нахожусь.

Вокруг темно.

Пахнет кожей, холодным металлом, лесом и мужчиной, которого в моей жизни стало слишком много.

Меня просто выключило, пока эта странная троица негромко переговаривалась впереди.

Вот только сейчас я лежу головой на ноге Тумана. И совершенно не помню, как оказалась в таком положении.

Резко поднимаюсь. Нога отвечает тупой болью, но я её почти не замечаю. Машина стоит. В салоне только мы вдвоём. За окнами глубокая ночь, а лунного света достаточно, чтобы различить склоны гор и чёрные силуэты деревьев.

Скифа и Борзого нет.

Туман сидит рядом, откинув голову на спинку. Глаза закрыты. Одна рука лежит на бедре, вторая закинута на сиденье за моей спиной.

Чёрная футболка обтягивает массивную грудь. Даже во сне — если он вообще спит — этот мужик умудряется занимать слишком много пространства.

Я считаю удары сердца. Раз. Два. Три. Не помогает.

Взгляд медленно скользит по его лицу, шее, груди и опускается на руки.

Сбитые костяшки. Подсохшие раны. Крупные пальцы. Те самые пальцы, что...

Память услужливо подсовывает гостиничный номер и то, что он делал ими со мной. Живот стягивает сладким спазмом.

Да что со мной происходит? Яна, очнись. Перед тобой хищник. Один из тех, кого ты должна была замечать раньше, чем они успевали приблизиться. А сейчас ты сидишь рядом и думаешь о том, как его руки будут выглядеть на твоём теле?

Медленно тянусь к ножу, закреплённому у него на поясе.

— Нужно было раньше доставать, — хриплый голос разрезает тишину.

Дрожь проносится по спине и оседает холодком на затылке. Поднимаю взгляд. Туман смотрит на меня совсем не сонными глазами.

Он не двигается, но я уже понимаю: не спит он давно.

— Мог бы хотя бы сделать вид, что не заметил, — огрызаюсь я, убирая руку.

— И лишить себя удовольствия посмотреть, как ты любуешься моими пальцами? — лениво спрашивает он. — Я не настолько благородный.

— Я прикидывала, какой из них сломать первым, — отвечаю на автомате.

— Ври дальше, красавица.

Мне нужно спросить, где мы. Узнать, куда делись его неожиданные помощники. Понять, как он вычислил место, где меня должны были встретить.

Эту информацию нельзя найти в интернете. Но Туман снова опережает.

— Они отчалили, — говорит он. — Дальше только мы. Не стоит напрягать наших друзей. У них своя часть веселья.

— Какая именно? — напряжение снова нарастает внутри.

— Они отправились играть на поле Глебникова, — спокойно отвечает Туман, а у меня воздух застревает в легких.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — тихо произношу я. — И понятия не имеешь, куда лезешь.

— Яна, Яна, — вздыхает Туман и чуть съезжает по сиденью, расставляя ноги шире.

Обычный мужской жест. Самоуверенный, наглый и всегда раздражавший меня до желания проверить коленом, насколько у его обладателя крепкие яйца.

Но с Туманом всё снова идёт неправильно. Вместо желания ударить я представляю, как могу оседлать его. По-настоящему. Показать, что не только он умеет забирать контроль.

От этой мысли в груди просыпается опасный азарт.

— Снова решил сыграть в героя? — спрашиваю, скрывая нервозность за насмешкой. — А как же образ тупого качка?

— Как там

— И что же за приз?

Его взгляд медленно скользит по моему лицу, опускается на губы и ниже.

— Победитель решит сам.

Воздух в салоне густеет. Туман остаётся внешне спокойным, но я слишком хорошо умею читать тела. Его плечи напряжены. Пальцы едва заметно сжались. Дыхание стало глубже.

Он хочет меня и это не открытие.

Пугает другое. Я хочу его ничуть не меньше.

Мне нужно открыть дверь. Выйти. Пройтись. Остудить голову холодным горным воздухом. Заставить его вернуть Мишку и навсегда исчезнуть из жизни этого самоуверенного бандита.

Но я не двигаюсь.

— И куда именно свалили твои помощники? — спрашиваю, хотя он уже ответил.

— Какая ты любопытная, — скалится он, будто уже просчитал мой манёвр.

— Какая есть.

— Они перекроют Глебникову кислород. А мы дождёмся твоих спасителей.

Сердце спотыкается.

— Как ты узнал место?

— Ты сама показала дорогу.

— Я ничего тебе не показывала, — отвечаю резко, но уверенности не слышу в собственном голосе.

— Показала, — Туман склоняет голову. — Когда перестала спорить на нужном повороте. Когда узнала развилку. Когда впервые расслабилась после слов, что мы едем туда, где тебя ждали. Ты, красавица, отлично врёшь словами. Но тело у тебя слишком разговорчивое.

Проклятый наблюдательный ублюдок.

— Ненавижу тебя, — выдыхаю сквозь стиснутые зубы.

— Уже слышал. Неубедительно, — он улыбается в ответ.

И что-то во мне срывается. Может, срабатывает усталость. Может, желание доказать ему, что не только он может устанавливать правила. А может, я просто слишком долго жила, не позволяя себе хотеть хоть чего-то не ради выживания.

Я двигаюсь первой. Перебираюсь через сиденье и сажусь на него верхом.

Туман не удивляется. Будто ждал. Его руки мгновенно ложатся на мои бёдра, а затем сжимают задницу так, что из груди вырывается резкий вдох.

— Вот теперь ты хотя бы честная, — произносит он низко.

— Не обольщайся.

— Поздно. Я же тупой, качок, — гортанно выдыхает он.

Я смотрю в его глаза, пытаясь найти там хотя бы намёк на насмешку.

И ничего.

Только тьма. Желание. И какая-то тяжёлая решимость, от которой должно стать страшно.

Вместо этого меня бросает в жар.

— Руки убрал, — приказываю я.

— Зачем? — спрашивает, а в голосе странное удовлетворение слышится.

— Я сверху. Значит, правила мои.

Одна его бровь медленно поднимается.

— Решила помериться со мной яйцами?

— Боюсь, ты проиграешь.

— Вот теперь я точно тебя трахну, — довольно хмыкает он.

— А кто сказал, что я разрешу?

— Ты, — коротко и слишком метко бьёт это слово.

— Я ничего не говорила, — пытаюсь держать контроль, но не выходит, сука!

— Опять забываешь про тело.

Он сильнее прижимает меня к себе. Даже через одежду я чувствую его возбуждение. Твёрдое, тяжёлое и слишком настоящее.

Прокатываюсь бёдрами, проверяя его выдержку.

— Осторожнее, ведьма, — Туман рычит. Звук проходит сквозь меня раскалённой волной.

— Боишься?

— Предупреждаю.

— Не умеешь ты предупреждать. Только командовать.

— Снимай штаны сама, — а вот теперь он говорит слишком спокойно. — Иначе я порву их к хуям.

— А кто сказал, что мы будем трахаться?

Голос предательски хрипит. Я снова двигаюсь, только теперь сама, проезжая промежностью по вздыбленному члену. Туман скалится.

— Ты врешь идеально, Яна. А вот тело — нет.

Он подаётся вперёд, но я успеваю упереться ладонью ему в грудь.

— Нет.

Туман замирает.

Не спорит. Не давит. Просто смотрит, и от того, как быстро он остановился, у меня внутри что-то болезненно сжимается.

— Что именно «нет»? — спрашивает он серьёзно.

Вот он. Момент, когда можно отступить. Я должна воспользоваться им.

Но вместо этого наклоняюсь к его губам.

— Не ты решаешь, — выдыхаю я.

— Хорошо, — в тон мне соглашается Туман.

— И если я скажу остановиться...

— Я остановлюсь.

— Сразу.

— Сразу, Яна.

Его голос больше не звучит насмешливо. И именно это ломает последнюю преграду.

Я целую его сама. Жадно. Зло. Слишком честно.

Туман отвечает мгновенно. Одна рука впивается мне в волосы, вторая удерживает за талию. Но он не переворачивает нас и не отнимает мой контроль.

Я кусаю его губу.

— Ведьма, — он рычит мне в рот.

— Мудак, — отбиваю я.

— Моя.

— Не мечтай.

— Уже поздно.

Я снова двигаюсь на нём и чувствую, как его терпение рвётся вместе с моим. В следующий миг мир переворачивается.

Я уже лежу на сиденье, а Туман нависает сверху, тяжело дыша. Он ждёт. Смотрит мне в глаза, хотя руки уже лежат на поясе моих штанов.

Молча спрашивает. И я ненавижу его за то, что он заставляет меня произнести это самой.

— Да, — выдыхаю я. — Но попробуй решить всё за меня — останешься без яиц.

— Какая романтичная женщина мне досталась, — хрипло смеётся он.

— Я тебе не досталась.

— Сейчас проверим.

Несколько быстрых движений — и штаны вместе с бельём оказываются на середине бёдер. Туман подхватывает мои ноги, укладывает себе на плечо и замирает.

Его взгляд обжигает сильнее прикосновения.

— Не смотри так, — шепчу я.

— Как?

— Будто собираешься меня сожрать.

Он склоняется ниже, касаясь губами внутренней стороны колена.

— Я именно это и собираюсь сделать.

19.

Я много раз думал, что знаю о желании всё.

Бабы, номера, машины, удобные встречи без имён и обязательств. Никогда не видел смысла усложнять простой и приятный процесс.

Но эта ведьма снова доказала, что я ни хера не знаю.

Яна лежит подо мной, растрёпанная, злая и до такой степени желанная, что в висках пульсирует одна-единственная мысль: взять.

Только я обещал остановиться, если она скажет.

И это обещание сейчас держит меня крепче любого поводка.

— Передумала? — спрашиваю хрипло.

— Если передумаю, ты узнаешь первым, — её голос дрожит и это заводит сильнее любых стонов.

— Успокоила, — выдыхаю и глохну от того, как пюльс херачит по вискам.

— Я не для этого здесь.

— А для чего?

Она сжимает колени, пытаясь столкнуть мои руки.

— Чтобы ты наконец заткнулся.

— Есть способ.

Наклоняюсь и целую её. На этот раз медленно. Без напора.

Яна напрягается.

— Больно? — чувствуя её

— Терпимо, — отвечает слишком безразлично, что совершенно не вяжется с тем, как дрожит её тело.

И это, сука, бесит!

— Не спрашивал, можешь ли ты терпеть. Спрашивал, больно ли.

Она смотрит на меня несколько секунд, будто принимает какое-то решение. И наконец-то её ротик открывается:

— Немного.

Меня переклинивает. Вроде обычное слово, но я понимаю: она впервые не врёт. Не пытается выглядеть стальной. Не посылает меня и не скалится.

Просто отвечает.

— Тогда медленно, — говорю больше себе.

— Не смей жалеть меня, — и снова рычит эта львица.

— Я тебя не жалею, — отвечаю и провожу второй рукой по голому телу, задирая её кофту.

— А что делаешь?

Склоняю ещё ниже и провожу губами по её щеке, добираюсь до уха.

— Берегу, — шепчу и Яна вздрагивает сильнее, чем от любого грязного обещания.

Вот где у неё слабое место. Не между ног. Не Мишка или страхи. Оно глубже. Там, где не было никого, кто бы берёг.

И это осознание заставляет меня быть осторожнее, хотя член уже готов пробить молнию в штанах.

Медленно провожу ладонью между её бёдер. Она горячая. Влажная. Готовая. Из груди вырывается рык.

— Туман... — на выдохе её голос ломается.

— Что? — спрашиваю и пытаюсь понять, где во мне, блядь, открылся этот ебучий источник терпения?

— Не останавливайся, — тихое, еле слышное.

Вот теперь здравый смысл машет ручкой и прыгает с обрыва.

Провожу пальцами по чувствительной плоти. Яна резко втягивает воздух и выгибается мне навстречу.

Но я помню, как оставил её на грани в гостинице.

Сука, каким же идиотом нужно было быть?

— За утро я ещё получу? — спрашиваю, продолжая медленно ласкать её.

— Обязательно, — шепчет она.

— Каблуком?

— Что под руку попадётся.

— Тогда нужно держать тебя голой. Из соображений безопасности.

— Сам напросился, — и она запускает пальцы мне под футболку и царапает живот.

Я дёргаюсь, как удара в десять тысяч.

— Руки убрала, — втягиваю воздух слишком шумно.

— Зачем? — блядь, она ещё и невинно глазками хлопать может.

— Потому что кончу, как пацан, если ты продолжишь.

Уголки её губ приподнимаются.

— А самоуверенности поубавилось.

— Не путай самоуверенность с честностью.

Стаскиваю футболку и бросаю на переднее сиденье. Затем избавляюсь от штанов настолько, насколько позволяет тесный салон.

Яна повторяет тоже, но тут она опускает взгляд на член. И, мать вашу, я готов кончить только от того, как меняется выражение её лица.

— Можешь потрогать, — великодушно разрешаю я, понимая, что веду себя, как пацан зелёный.

— Переживу, — отбивает, а в следующий миг её ладонь тут же обхватывает член.

— Блядь.

Я упираюсь рукой в сиденье, чтобы не навалиться на неё всем весом.

Ведьма проводит ладонью от основания вверх. Медленно. Будто специально проверяет, сколько у меня осталось выдержки.

Нисколько не осталось. Источник захлопнулся.

Перехватываю её запястье.

— Яна.

— Что?

— Или ты прекращаешь, или всё закончится раньше, чем мне хотелось бы.

— Так ты ещё и скорострел?

— Сейчас договоришься.

И тут она тихо смеётся.

Впервые. Не фыркает. Не язвит. Именно смеётся.

И этот звук ударяет сильнее любого стона.

Смотрю на неё и понимаю, что влип не по яйца.

Гораздо глубже.

— Что? — спрашивает она настороженно, заметив мой взгляд.

— Ничего, — выдыхаю я, и боюсь моргнуть, чтобы не пропустить ни единого момента.

— Ты никогда не молчишь просто так.

— Решил запомнить.

— Что именно?

— Тебя такой.

Яна замирает. И пока не успела снова натянуть на себя броню, наклоняюсь и целую её.

Одновременно направляю член к влажному входу, но не двигаюсь дальше.

Жду.

Да мать вашу! Вроде же уже не было выдержки! Нет же, я не хочу её ломать! Хочу, чтобы она сама вела. Я, блядь, хочу, чтобы баба меня вела!

Нет, не баба! Она моя женщина.

И она ведёт.

— Марат, — впервые произносит она моё имя.

Не Туман. Не мудака. Не ублюдок.

Марат. От этого одного слова яйца сводит так, что перед глазами темнеет.

— Скажи ещё раз.

— Не наглей.

— Яна.

Она смотрит мне в глаза и медленно двигает бёдрами навстречу.

Давая то самое разрешение, которое чётче любых слов.

Вхожу медленно, чувствуя каждое мгновение. Она тесная до одури, горячая и живая. Замираю, когда оказываюсь внутри наполовину.

Яна впивается пальцами мне в плечи.

— Больно? — замираю я, но в её глазах вспыхивает такой огонь, что я скалюсь, вероятно, как больной. — Ну нет, так нет.

Подаюсь глубже, а Яна запрокидывает голову и выдыхает сквозь сжатые зубы.

Я ещё никогда не двигался настолько медленно. Никогда не контролировал себя до дрожи в мышцах, потому что боялся причинить боль.

Но с ней по-другому нельзя. Не потому, что она слабая. Потому что её и так ломали слишком многие. А я обещал не ломать.

— Посмотри на меня, — прошу хрипло.

Яна открывает глаза.

Двигаюсь снова. Медленно выхожу и возвращаюсь глубже. Её тело сначала напряжено, будто она ждёт подвоха, но постепенно раскрывается.

Подстраивается и принимает. И я выть готов от её взгляда.

— Вот так, красавица.

— Не командуй, — задыхаясь огрызается Яна.

— Сейчас можно, — улыбаюсь и склоняюсь ниже, чтобы провести языком по острым пикам сосков.

— Марат! — стон выходит громкий и оглушающий, до покалывания в пояснице.

Ускоряюсь совсем немного. И Яна сжимает меня внутри так, что из груди вырывается тяжёлый рык.

— Блядь, ведьма.

— Что, Туман? Твое тело тоже разговорчивое?

— Очень, — сипло выдыхаю.

Она улыбается. А потом обхватывает меня ногами за поясницу и сама насаживается глубже.

Всё. Спасибо за внимание. Контроль и Туман расстались навсегда, так и не прожив долго и счастливо. Последняя нить самоконтроля рвётся.

Целую её, заглушая собственный рык. Двигаюсь сильнее, но слежу за каждым выражением её лица. За тем, как приоткрываются губы. Как темнеют глаза. Как пальцы царапают мои плечи.

Машина начинает слегка покачиваться.

Теснота салона только сильнее сводит с ума. Здесь её запах. Её дыхание. Её тихие стоны, которые она пытается удержать.

— Не сдерживайся.

— Не дождёшься.

Да, сколько же ты будешь бросать мне вызов, женщина? И делаю

Оглушающий стон и я сжираю его.

— Что ты сказала? — отрываюсь от припухших губ.

— Что ты... мудак, — задыхается Яна.

— Нет. После этого, — и ещё серия толчков.

Яна выгибается, а её ногти впиваются мне в спину.

— Марат...

— Вот так лучше.

Теперь её имя смешивается с моим. С каждым движением. С каждым сбитым вдохом. Мне мало. Хочу слышать громче. Хочу, чтобы она забыла всех, кто делал ей больно.

Оставила только меня. Не как очередного хозяина. Как мужчину, которого выбрала сама.

Переворачиваю нас осторожно, чтобы не задеть больную ногу. Теперь сажаю её сверху.

Яна замирает, тяжело дыша, взгляд затуманенный, в нём отражается луна и горы. И я готов сдохнуть за этот взгляд.

— Твои правила, — говорю я. — Давай, красавица.

Она смотрит на меня не долго. Понимание возвращается к ней быстро, и она осознает, что я действительно отдаю контроль.

И принимает его. Медленно опускается на член до конца. А я стискиваю зубы.

— Блядь.

— Убедительно, — шепчет она.

— Двигайся, пока я не передумал и не прижал тебя обратно.

— Только попробуй, — хрипит Яна и начинает двигаться.

Сначала осторожно. Потом увереннее.

Лунный свет скользит по её лицу, волосам, обнажённой коже. Я держу её за бёдра, помогая найти ритм, но не навязываю его. Мы мокрые. Салон наполнен вязким ароматом самого охуенного секса в моей жизни. А мне мало!

Яна сама берёт то, что хочет. И именно от этого меня сносит окончательно.

— Смотри на меня, — теперь требует она.

— Смотрю, — улавливая будоражащие нотки в её голосе.

— Только на меня.

— Только на тебя, — отвечаю и что-то тяжёлое ворочается в груди.

Она смотрит слишком пристально. Понимает слишком много.

Движения становятся быстрее. Её дыхание срывается. Сжимаю пальцами клитор и начинаю ласкать в такт.

— Нет...

— Да! — рычу я

— Марат! — воет в голос Яна запрокидывая голову.

Она произносит моё имя уже не зло. Её тело напрягается. Внутри она сжимает меня так сильно, что я едва удерживаюсь. Ускоряю движения пальцев и помогаю ей двигаться.

— Давай, красавица.

— Я тебя ненавижу.

— Знаю.

— Ненавижу...

— Кончай, ведьма.

Её накрывает резко. Яна выгибается, впивается пальцами мне в грудь и всё-таки стонет моё имя. Громко. Без злости. Без страха. Так, как я хотел.

Продолжаю двигать её на себе, продлевая удовольствие, пока она не начинает дрожать.

Потом перехватываю за талию и прижимаю к груди.

Мне хватает нескольких глубоких движений.

Кончая, сжимаю её так, будто она может исчезнуть, если ослаблю руки. Глохну на несколько секунд, а по телу пробегает столько электрических импульсов, что перед глазами взрываются фейерверки.

Несколько секунд в машине слышно только наше тяжёлое дыхание.

Яна лежит на мне. Не отталкивает. Не огрызается. И это пугает сильнее перестрелки.

Провожу ладонью по её спине.

— Живая?

— К сожалению для тебя.

— Вот сейчас узнал свою женщину.

Она приподнимается на локте.

— Я не твоя.

— После того, как ты сама на меня залезла, аргумент звучит слабо.

— Секс не делает меня твоей.

— Согласен.

Она явно не ожидала.

— И?

— Ничего. Сама дойдёшь.

— Куда?

— До правильного вывода.

— Самоуверенный ублюдок.

— Теперь всё на месте.

Яна хочет отстраниться, но я удерживаю её.

— Не дёргайся. Ногу заденешь.

— Мне не нужна твоя забота, — снова её ёжик в деле.

— И к этому ты тоже дойдёшь, — усмехаюсь и пересаживаю её размякшую и подрагивающую рядом с собой, помогая выровнять ноги.

Вот теперь она действительно замолкает.

За окнами ночь постепенно светлеет. Чёрное небо становится серым, а над горными вершинами появляется бледная полоса рассвета.

Мы кое-как приводим себя и одежду в порядок. Яна перебирается на соседнее сиденье, но далеко не отодвигается.

Я открываю окно на несколько сантиметров, впуская холодный воздух.

— Замёрзнешь, — говорит она.

— Переживаешь?

— Не хочу тащить твою тушу на себе.

— Убедила.

Но закрыть окно я не успеваю. В нем появляется фигура мужика с автоматом наперевес а темные глаза заглядывают в небольшую щель.

Яна мгновенно выхватывает нож, а я у меня уже ствол с передёрнутым затвором.

Мужик делает шаг назад. Но перед этим смотрит на меня, потом переводит взгляд на растрёпанную Яну. Потом снова на меня.

Оценивает запотевшие стёкла. И его бровь медленно ползёт вверх. И сложно не узнать эту наглую рожу.

— Я, конечно, понимаю, что горный воздух полезен для здоровья, — произносит он невозмутимо, — но вы сюда всё-таки не размножаться приехали.

— Пошёл нахер, Хмурый, — спокойно отвечаю я.

Яна застывает. А Матвей растягивает губы в широкой улыбке.

— И я рад тебя видеть, Туман.

Вот теперь Яна медленно поворачивает ко мне голову.

И по её лицу становится понятно: о том, что мы с Хмурым знакомы, она даже не догадывалась.

— Вы... знаете друг друга? — выдыхает она.

Мы с Матвеем переглядываемся.

Я усмехаюсь.

— Знаем, красавица. Даже однажды пытались друг друга пристрелить.

20.

— Вы знакомы? — повторяю я, потому что первого раза мне явно не хватило.

Хмурый стоит за стеклом и улыбается.

Туман рядом лениво застёгивает куртку, будто в том, что командир элитного отряда обнаружил нас на рассвете в подозрительно запотевшей машине, нет ничего необычного.

Хотя кого я обманываю? Для этих двоих, судя по их рожам, это обычное утро.

И нужно признаться хотя бы себе, я тоже любила такие рассветы, только без запотевших окон.

— Нет, — спокойно отвечает Марат. — Просто однажды вместе участвовали в кружке художественного вязания.

— Туман особенно хорошо петли затягивал, — доносится из-за стекла.

И мне очень хочется сказать спасибо Хмурому за то, что он отвернулся спиной, но я всё равно не улавливаю какой-то той самой петли, которую на ком-то сегодня завяжу.

— На твоей шее, Хмурый, — улыбается холодно и жестко Марат.

— Но не затянул. Слабоват оказался, — отбивает Хмурый.

— Хочешь повторить? — всё тем же спокойным голосом уточняет Марат и подмигивает, мать его, мне!

— Теперь не могу. Я при исполнении, — и Хмурый снова стучит по стеклу. — Вылезайте уже. Я понимаю, что вам там тесно, тепло и до неприличия хорошо, но Поэт сейчас начнёт петь. Я вас предупреждал.

— Кто? — Марат хмурится.

И тут откуда-то

— Мне нравится, что вы больны не мной...

Туман медленно закрывает глаза. С таким выражением, будто готов попросить у гор обвал и добровольно под ним лечь.

— Нет, — произносит он. — Только не этот мудак.

— Нет, — произносит он. — Только не этот мудака.

— Мне нравится, что я больна не вами... — голос становится громче, а я пытаюсь представить, что нахожусь в каком-то идиотском сне.

Тело ещё не отошло от пережитого и это плохо. Я всегда могла быстро вернуть себе ясность, но рядом с этим бандитом хищной наружности, всё идёт наперекосяк.

— Поэт! — рявкает Туман. — Я тебе язык вырву!

— Какой неблагодарный слушатель, — возмущённо отвечает исполнитель с искренним недоумением. — Я, между прочим, подбираю композицию под ситуацию. Душевно. С подтекстом.

— Сейчас у тебя будет текст на надгробии, — рычит Марат.

Я смотрю на него и понимаю, что он действительно злится.

Но не так, как на Глебникова. В глазах нет холода. Только давнее, почти родственное желание придушить человека, с которым, судя по всему, пройден не один круг ада.

— Давай, на выход Туман, — говорю я, потому что сидеть в машине нет смысла.

— Сиди. Я первый, — говорит он так, будто я сейчас должна взять и подчиниться.

— С чего это? — не улавливаю я снова.

Да что же такое?

— С того, что Хмурого я знаю. А вот какие дегенераты сегодня приехали с ним, пока нет, — отвечает он ровно и открывает свою дверь.

— Я всё слышу, Туман, — обиженно сообщает Поэт.

— На это и расчёт, — отвечает Марат и выбирается наружу. Осматривает местность прежде, чем подать мне руку.

Я игнорирую её и выхожу сама.

Нога тут же напоминает о себе тупой болью. Я едва заметно морщусь, но Туман замечает.

Ну кто бы сомневался. Этот замечает всё, что его не касается. А потом делает шаг ближе и подхватывает меня за талию.

— Убери руки.

— Правильно, крошка, гони этого бандюка в шею, — рядом становится Хмурый и ловко вытаскивает меня из захвата Марата. — Янка-молдованка, ты как?

Его медвежьи объятия немного успокаивают. Я ведь сюда и ехала. Здесь меня должны были встретить. Но вот и геолокацию гостиницы Хмурый скидывал мне тоже заранее, на всякий случай.

Ох, сколько у меня вопросов! И каждая версия ответа уже просчитана, но почему-то нихрена не устраивает.

На мгновение я закрываю глаза, ощущая себя в привычной обстановке. Матвей когда-то стал тем, кто забрал меня из ада и сделал той, кем я есть. Идеальным солдатом. И весть его отряд, в какой-то степени, стал для меня намного роднее, чем дом.

Но вот то, что Хмурый знает Тумана, сбивает все мои настройки безопасности.

— Я нормально, — отвечаю ему, спустя несколько секунд и выкручиваюсь из захвата.

Хмурый улыбается, и в очередной раз доказывает, насколько плохо прозвище соответствует действительности. Хмурым Матвея называли не за выражение лица. Он мог улыбаться, шутить и даже петь, что, правда, делал отвратительно.

Но стоило ему замолчать перед боем — и становилось понятно, откуда взялось прозвище.

Матвей кладёт руки мне на плечи и внимательно заглядывает в глаза. Осматривает лицо, замечает следы усталости, задерживает взгляд на шее.

Я резко поправляю ворот куртки, но лучше бы ничего не делала. Уголок его рта дёргается. Только после этого Хмурый переводит взгляд поверх моей головы на Тумана.

— И как тебе наша Янка? — спрашивает Хмурый явно не у меня, от чего охота врезать ему.

И тут он делает шаг к Туману, хлопает по раскрытой руке и похлопывают по плечу друг друга. И он встаёт рядом с Туманом, складывая руки на груди.

Два шкафа. Один улыбается, второй делает вид, что ему плевать на всё происходящее.

— Теперь я хотя бы понимаю, кто натаскал её выписывать всем направо и налево, — лениво отвечает Марат.

Я уже выучила этот тон. Ничего хорошего он не обещает.

Хотя вру. Хорошо мне будет. Очень. Но потом... А что я буду делать потом — совершенно другой вопрос.

— Я старался, — гордо произносит Хмурый.

— Плохо старался.

— Судя по твоей физиономии, достаточно хорошо.

— Хмурый, — предупреждаю я.

— Молчу, Янка, — и он примирительно поднимает руки. — Я же сама тактичность.

— Ты и тактичность даже в одной стране не жили, — фыркаю я.

— Зато мы жили, — отвечает Поэт и нагло подмигивает мне. — Причём долго, счастливо и в соседних койках.

Безобидный идиот лет тридцати пяти. Высокий, подтянутый, с короткими русыми волосами и той самой интеллигентной внешностью, которая обычно обманывает перед тем, как её обладатель ломает кому-нибудь руку.

На нём тёмная полевая форма. Автомат висит на ремне, но держится он расслабленно.

Он смотрит на меня, потом на Тумана, потом снова на меня. И я не нахожу ничего лучше, чем закатить глаза. Это та компания в которой я могу быть собой.

— Очаровательная картина, — задумчиво произносит он. — Рассвет. Горы. Два хищника, которые ещё не определились, кто кого сожрал.

— Поэт, — предупреждает Хмурый.

— Я молчу, командир, — но выдерживает ровно две секунды и снова затягивает шикарным, обволакивающим голосом: — Вечная любовь, верны мы были ей...

— Я его пристрелю, — спокойно говорит Туман.

— Не получится, — отвечает ещё один голос, и из-за нашей машины выходит ещё один. — Я заблокировал тачку, а ствол достать не успеешь. Мы же все знаем, что Поэт чуть быстрее тебя, Туман.

Он ниже Хмурого и Поэта, но шире в плечах. Тёмные волосы коротко подстрижены, лицо спокойное, почти невозмутимое. На разгрузке закреплено столько техники, что при желании он сможет связаться с космосом и попросить спутник подвинуться.

— Барс, — обречённо вздыхает Туман и оборачивается к нему.

Он отвечает за связь, наблюдение и всё, что можно взломать, заглушить или заставить работать вопреки инструкции.

— Ты трогал эту тачку? — спрашивает спокойно Туман.

— То, что от неё осталось, — безразлично пожимает он плечами. — Янка, привет.

— Привет, Барс, — отвечаю на автомате, но сама не свожу взгляд с Тумана.

Он их всех знает. И явно намного дольше чем я.

— Я смотрю, вы ничуть не изменились, — цедит Туман.

— А ты постарел, — сочувственно замечает Поэт. — Любовь вообще

И снова начинает:

— Но время — зло для памяти моей. Чем больше дней, тем глубже рана в ней...

Туман делает шаг к нему.

Поэт мгновенно отступает за Барса.

— Прикрой Барс!

— Я связист, а не телохранитель, — невозмутимо отвечает тот.

— Трусы, — заключает Поэт.

— Зато живые.

Я смотрю на них и не понимаю, что происходит.

Поэт издевается над Маратом так, будто они вместе росли, а Барс совершенно спокойно, в его невозмутимой манере подначивает всех, зная, что ему ничего за это не будет.

— Может, кто-нибудь объяснит, что здесь происходит? — спрашиваю я. — Желательно с толком и расстановкой, чтобы уже я не пошла доставать ствол и не решила уменьшить популяцию тестостерона в горах.

Мужчины замолкают. Все четверо смотрят на меня.

Первым нарушает тишину Поэт:

— А ты не рассказывал ей о нашей большой и чистой мужской дружбе? — и вопросительно смотрит на Тумана.

Клоун, блин.

— У нас не было дружбы, — отрезает Туман.

— Была, — возражает Хмурый. — Просто начиналась она с того, что вы с Севером взяли нас на прицел.

— Вы первыми полезли на нашу территорию, — невозмутимо отбивает Туман

— У нас был заказ, — хмыкает Хмурый.

— А у нас были стволы, — копирует тон Хмурого Марат.

— А у нас — гранатомёт, — мечтательно напоминает Поэт обходя Тумана по дуге.

— Два, — поправляет его Барс.

— Вот видишь? Это уже серьёзная основа для крепких отношений, — довольно кивает Поэт.

— Я всё ещё не понимаю, — произношу я. — И моё терпение сегодня на исходе, мальчики.

Хмурый вздыхает и кивает в сторону складного стула возле машины, который будто из воздуха появился.

Разворачиваюсь к Барсу и вопросительно вскидываю бровь. На что получаю невозмутимый ответ:

— Да вы пока пиздеть будете, я вынесу всю тачку. А там есть что выносить.

— Садись, Янка, — говорит Хмурый. — У тебя нога.

— И ты туда же?

— Я хотя бы не собираюсь тебя на руках таскать, — довольно лыбиться этот стареющий ловелас.

— Потому что я тебе руки сломаю, — уже холодно говорю я ему.

— А Туману, значит, можно? — и я сейчас вообще не могу понять, как реагировать на их подколы.

Пока не было Тумана, всё было намного проще. Но сейчас...

— Матвей, — предупреждающе говорю я.

— Всё-всё, молчу. Но садись уже.

И я всё же сажусь. Не потому, что они сказали. Просто нога действительно начинает ныть.

Туман устраивается рядом, опираясь задницей о бок машины, будто прикрывая мне спину.

Я отодвигаюсь. А он молча пододвигает стул назад. Поэт наблюдает за нами с нескрываемым восторгом.

— Это даже лучше классики.

— Откроешь рот — я его закрою, — обещает Марат.

— Поцелуем?

Хмурый закашливается. Барс отворачивается, но по дрогнувшим плечам понятно, что он смеётся.

Туман делает шаг вперёд, а Поэту только этого и нужно. Ржёт зараза и снова отходит за веселящихся Хмурого и Барс.

— Молчу, — быстро произносит Поэт. — Молчу. Осознаю бренность бытия.

— Рассказывай, — требую я у Хмурого.

Матвей прислоняется к капоту.

— Лет восемь назад наш отряд выполнял операцию в этих горах. Нужно было забрать одного очень неприятного человека раньше, чем это сделают конкуренты.

— Очень неприятным человеком он называет оружейного барыгу, который продавал стволы всем подряд, — вставляет Барс.

— В том числе людям, которые пытались убить нас с Севером, — добавляет Туман. — Поэтому этот барыга уже принадлежал нам.

Я молчу, но чувствую, как Марат смотрит сейчас на меня. Поворачиваю к нему голову, пытаясь найти хоть намёк на то, что меня сейчас хотят обвести вокруг пальца.

Но ничего не происходит. Да и врать Хмурому нет смысла. Зато, как интересно складывается вся картина.

— Мы пришли за целью, — продолжает Хмурый. — Они с Севером тоже. Никто никому не доверял. В итоге два часа держали друг друга на прицеле и мерились яйцами.

— У кого оказались больше? — спрашиваю я.

— У меня, — одновременно отвечают Хмурый и Туман.

Поэт театрально и тяжело вздыхает.

— Восемь лет прошло. Ничего не изменилось.

— Потом выяснилось, что у нас общий враг, — говорит Матвей. — А ещё что Север умнее, чем кажется, а Туман выглядит тупее, чем есть.

— Это комплимент? — интересуется Марат.

— Для тебя — максимальный, — отбивает Хмурый и снова лыбиться.

— После операции мы выпили, — продолжает Хмурый. — Ещё раз чуть не перестреляли друг друга. Потом решили, что дружить выгоднее.

— Мы не дружили, — упрямо повторяет Туман.

— Он несколько раз доставал нас из дерьма, — невозмутимо сообщает Барс, что-то проверяя на одном из его планшетов.

— А мы их, — добавляет быстро Хмурый.

— Поэт даже написал песню, — и снова этот невозмутимый голос Барса.

— Я не писал, — оскорбляется тот. — Я творчески переосмыслил классику.

— Ты три часа пел Северу «Надежду», — теперь уже я слышу улыбку в голосе Тумана.

— Он был эмоционально закрыт, — фыркает Поэт.

— Он хотел тебя убить, — ржёт Хмурый.

— Значит, я до него достучался.

Марат смотрит на Поэта с такой тоской, что мне становится смешно.

Я пытаюсь сдержаться. Но не получается. И тихий смех всё-таки вырывается наружу.

Четверо мужчин мгновенно поворачиваются ко мне. Туман смотрит дольше остальных.

В его глазах появляется то же выражение, что было ночью, когда я смеялась в машине.

Будто он запоминает. И я отворачиваюсь. Но осознание всё же приходит.

— Так ты знал, куда ехать, — говорю ему, возвращаясь к главному. — И знал, кто меня встретит.

— Догадывался, — поправляет Марат.

— Почему не сказал?

— Хотел, чтобы ты рассказала сама.

— А спросить нормально не пробовал? — вот не зря говорят, что мужик не понять.

— А спросить нормально не пробовал? — вот не зря говорят, что мужик не понять. Их однополосная дорога вообще неясно куда может свернуть. Что за идиотизм?

— Пробовал, — отвечает Туман. — Ты посылала меня нахер.

— Значит, нужно было отстать.

— Я не умею.

— Я заметила.

Хмурый внимательно следит за нами, и мне это не нравится.

Он слишком хорошо меня знает. И слишком быстро понимает, что между нами произошло

— Погодите, — произносит Поэт. — Самое интересное мы пропустили. Янка была с нами почти четыре года. Как ты вообще понял, что она из нашего отряда?

Туман не отводит от меня взгляда.

— По тому, как дерётся.

Я напрягаюсь.

— Конкретнее, — требует Хмурый, складывая руки на груди.

— Она сначала оценивает пространство. Не противника — именно пространство. Ищет три выхода, два предмета вместо оружия и слабое место у того, кто перед ней. Бьёт не красиво, а чтобы закончить. Даже раненая оставляет одну руку свободной. И всегда ждёт второго противника.

— Наша школа, — довольно улыбается Хмурый.

— Ещё она открывает замки быстрее, чем Грек успевает понять, что у него украли ключ, — ещё один аргумент Тумана.

— Это Барс учил, — гордо сообщает Поэт.

На что Барс качает головой, и тихо добавляет:

— Я учил не попадаться.

— А я не попалаась, — возражаю я. — Меня Туман поймал позже.

— Прекрасно, — Поэт расплывается в улыбке. — Уже семейные достижения обсуждают.

— Замолчи, — одновременно произносим мы с Маратом.

Поэт прикладывает ладонь к груди.

— Один ритм. Одна душа. Вечная...

— Ой, блять, да заткнись, — просит даже Хмурый.

— Вы убиваете искусство, — возмущается Поэт, и снова тихие смешки раздаётся от всех.

Но тут Туман поворачивается к Матвею.

— Теперь моя очередь задавать вопросы. Почему ты не встретил её вчера? — и улыбка мгновенно исчезает с лица Хмурого.

Вот теперь передо мной тот командир, которого боялись даже собственные бойцы.

— Потому что сообщение пришло на мёртвый канал с опозданием в девять часов, — отвечает он. — Кто-то вклинился в цепь и переписал координаты.

У меня внутри всё леденеет.

— Поэтому Глебников знал дорогу и знал, где меня искать, — тихо произношу я.

— Да, — подтверждает Барс. — И это ещё не всё. Кто-то знал твои старые коды. Не просто увидел сообщение, а понял, кому оно адресовано.

— Такого не может быть. Я была предельно осторожна.

— Может, — спокойно говорит Хмурый. — Если среди тех, кто знал тебя раньше, осталась крыса.

Я поднимаюсь слишком резко. Ногy простреливает болью. Туман тут же оказывается рядом, удерживая за локоть.

На этот раз я не вырываюсь.

— Кто? — спрашиваю.

— Пока не знаем, — отвечает Барс. — Но узнаем.

— Поэтому пришли только вы трое? — теперь понимаю я и Матвей кивает.

— Остальным я не сообщил точку. Пока не выясним, кому можно доверять, отряд сюда не придёт. Да и нам задерживаться нельзя.

В горах становится слишком тихо. Даже Поэт больше не шутит. Туман сжимает мою руку сильнее.

— Значит, у нас две проблемы, — произносит он. — Глебников и крыса в вашем прошлом.

— Три, — поправляет Хмурый и смотрит на него.

— Какая третья? — сразу же спрашивает Туман.

А от ответа Хмурого напрягаюсь даже я:

— Ты.

— Я не проблема, — Марат медленно улыбается, вот только эта улыбка уже не похожа на расслабленную.

— Для Янки — ещё какая.

— Она справится.

— Не сомневаюсь, — сразу же соглашается Хмурый. — Вопрос в том, переживёшь ли ты.

— Матвей, — предупреждаю я.

Хмурый переводит взгляд на меня.

— Что?

— Не начинай, — предупреждаю я.

— Я ещё даже не начинал.

— И не надо.

— Поздно, Янка-молдованка. Ты исчезла, потом появилась с Глебниковым на хвосте, ребёнком, которого мы пока даже не видели, и Туманом, который смотрит на тебя так, будто уже мысленно закопал всех мужчин в радиусе ста километров.

— Радиус маловат, — лениво замечает Марат.

— Вот видишь?

— Я не просила его вмешиваться.

— Знаю, — отвечает Хмурый. — Ты вообще никогда ни о чём не просишь. В этом и проблема. И поэтому я тебя отправил в его гостиницу. Но что-то просчитался, кажется.

Его слова бьют слишком точно. Я отворачиваюсь, но Туман не отпускает мою руку. Не сжимает сильнее. Не заставляет смотреть на себя. Просто держит. И находится рядом.

Но тут Поэт слишком демонстративно кашляет, поднимая голову от планшета Барса:

— Я, конечно, не хочу разрушать этот трогательный момент...

— Тогда не разрушай, — советует Хмурый.

— Но к нам приближаются две машины.

Все мгновенно собираются.

Хмурый берётся за оружие. Барс смотрит на экран планшета. Поэт перестаёт выглядеть праздным идиотом и за секунду превращается в бойца.

Туман задвигает меня себе за спину.

— Не беси меня, — шиплю я. — Я могу могу за себя постоять.

— Знаю, — ровно отвечает Марат.

— Тогда какого хрена?

Он поворачивается ко мне.

— Потому что так я смогу закрыть тебя собой.

В груди становится больно. Не от страха. От того, что однажды отец сказал: никто меня не спасёт.

А теперь передо мной стоит мужчина, который не спрашивает, заслуживаю ли я спасения. Он просто становится между мной и возможной пулей.

Барс всматривается в экран и неожиданно расслабляется.

— Свои.

— Кто? — спрашивает Хмурый.

— Северцев.

— Только этого не хватало, — Туман прикрывает глаза.

— Вечная любовь... — снова оживляется Поэт.

— Я всё же его убью, — обещает Марат.

— В очередь, — произносит Хмурый.

А я смотрю на дорогу, где уже показываются первые фары, и понимаю: спокойной жизни у меня больше не будет. Но в груди разливается странное предвкушение. Если это тот самый Северцев, значит Мишка может быть с ним. Или...

Впрочем, я сейчас сама всё узнаю. Но стоящий рядом Туман слишком сбивает меня от моего прежнего плана.

И самое страшное — я уже не уверена, что хочу от него сбежать.

21.

Я всегда знала, как вести себя среди бородатых, брутальных мужиков, которые если и видели во мне изначально только смазливую мордашку, то после пары хуков и отбитых яиц, сразу же меняли своё отношение.

Даже когда меня взял в свой отряд Хмурый, я смогла быстро дать понять, что одуванчик я только снаружи.

Но сейчас...

Я сижу за столом, в небольшом домике в горах и тупо смотрю в одну точку. Пытаюсь понять, почему сейчас там за деревянной бревенчатой стеной, это стадо мужского пола решает, что делать мне, и ничего не делаю.

В руках сжимаю железную кружку с уже остывшим чаем, а перед

– Яна, смотри, что мы здесь делаем! – довольный голос Мишки звенел так, что динамик захрипел.

Мой мальчик скакал вокруг большой башни из каких-то мягких кубов, а рядом с ним сидела миловидная девочка-подросток, как я поняла старшая дочь этого самого Севера и заливисто смеялась.

Я улыбнулась, поблагодарила, но внутри всё сковало неприятной болью. Я вообще чувствую её уже несколько дней, а это очень плохо. Эмоции делают нас слабыми. Чувства – убивают. А я не имею права на слабость, и уж тем более на смерть.

Но это видео всколыхнуло что-то внутри ещё сильнее. Будто кто-то намеренно разворотил мою бронебойную стену и добрался до закрытой двери, с огромной надписью «опасно» и решил, что если переключить во мне тумблер, то я стану другой и безопасной.

Я увидела маленького Мишку счастливым.

Впервые за столько времени услышала его искренний смех. Увидела, как он без страха тянется к чужим людям, что-то оживлённо рассказывает Ане и даже не вздрагивает, когда за кадром раздаётся женский голос Любы.

И да, здесь, в этом относительном одиночестве, я могу признаться себе, что ревную. До боли. До противного комка в горле.

Потому что это произошло не со мной. Потому что рядом со мной Мишка в последнее время только прятался, бежал, молчал и старался не плакать. А с совершенно чужими людьми снова стал ребёнком. Нормальным пятилетним мальчишкой.

Я должна радоваться. И радуюсь, мать вашу. Только почему тогда так больно?

Дверь охотничьего домика скрипит, и я мгновенно поднимаю голову, группируясь и уже готовясь отбиваться. Инстинкты не спрятать, но ещё бы понять, от кого я сейчас хочу больше защититься.

Но в домик входит один Хмурый. Закрывает дверь, на несколько секунд задерживает ладонь на старой деревянной ручке и только потом поворачивается ко мне.

И что-то мне подсказывает, группироваться нужно было внутренне. Я слишком хорошо его знаю.

Другой человек увидел бы всё того же Матвея: спокойного, собранного, слегка насмешливого. Но я замечаю, как напряжена линия его плеч. Как дёргаются желваки. Как он задерживает взгляд на мне дольше обычного, будто проверяет, действительно ли я сижу перед ним живая.

— Все вопросы решили? — спрашиваю я и снова смотрю в кружку.

Нужно просто снова вернуться к своей привычной тактике: лучшая защита — маска суки и все идут нахер быстрее, чем ты произносишь направление.

— Нет, — хмыкает Хмурый, и что-то мне подсказывает, он уже просчитал каждый мой ход в этой партии.

А я терпеть не могу проигрывать.

— Тогда какого хрена ты здесь? — отвечаю в тон ему, хотя ответ уже знаю.

— Пришёл поговорить.

— Какая неожиданность, — язвлю? Однозначно да! — Зато я не хочу.

— А я не спрашивал чего ты хочешь, — всё тем же немного ленивым тоном отбивает Хмурый.

— С Туманом пообщался, и сразу манеры испортились? — спрашиваю и поднимаю на него взгляд.

— Они у меня никогда особо хорошими не были, Янка-молдованка.

Матвей отталкивается от двери, подходит к столу и садится напротив. Слишком близко. Ставит локти на колени, сцепляет пальцы в замок и молчит.

И это молчание действует на нервы сильнее допроса.

— Ну? — не выдерживаю я.

— Что «ну»? — вот же зараза такая! Бесит меня теперь ещё и он!

— Ты пришёл поговорить. Говори, — стараюсь держать себя в руках, но выходит плохо от слова «совсем».

— Сначала ответь, какого хрена ты сидишь здесь с такой мордой, будто пацана у тебя снова отобрали.

Мои пальцы сильнее сжимают кружку, а сердце замирает ровно на три удара, как перед выстрелом из дальнобойного.

— С Мишкой всё хорошо, — говорю совершенно не то, что внутри. — Мне видео уже показали даже.

— Видел, как ты его смотрела.

— Тогда зачем спрашиваешь? — уже зло спрашиваю. Ненавижу, когда он меня вот так выворачивает.

— Потому что хочу услышать ответ от тебя. Ртом, Яна. Через него люди иногда разговаривают, — в привычной только Хмурому манере, четко и лениво выговаривает каждое слово, будто я зелень неопытная.

— Спасибо, что объяснил. А я всё гадала, зачем он нужен, — язвлю в ответ, а уголок его губ дёргается, но Матвей не улыбается.

— Ревнуешь?

Одно слово. Не моя мысль, не предположение. А слово, и чётко в десяточку. С одного выстрела. Впрочем, как всегда.

— Не говори ерунды, — фыркаю я.

— Ревнуешь, — уверенно повторяет он. — К чужой бабе. К её дочери. К Северцеву. Даже, мать твою, к дому, в котором Мишка смог спокойно уснуть.

— Он мой племянник, — произношу тише, потому что скажу громче, сорвусь.

— А ещё он ребёнок, Янка.

— Думаешь, я этого не понимаю?

— Нет, — спокойное и бесячее. — Думаю, ты понимаешь только то, что обязана его защищать. А всё остальное снова пытаешься запихнуть туда, где у тебя уже дерьма под завязку.

Я медленно ставлю кружку на стол. Если сожму сильнее, погну. А она ни в чём не виновата. В отличие от Хмурого.

— Осторожнее, Матвей. Не стоит меня лечить, — дышу и смотрю уже на командира, как на опасность номер один. — Ты не захочешь проверить, что я могу сделать.

— Проверю, — спокойно отвечает он. — Потому что за четыре года ты ни разу не позволила себе развалиться. Даже когда имела полное право. Я видел, как ты возвращалась после заданий своего ублюдка папаши. Видел, как тебя латали. Видел, как ты отмывала чужую кровь с рук и убеждала всех, что всё нормально. И знаешь, что я делал? — но я молчу, а Хмурый усмехается, только в этой усмешке нет ничего весёлого. — Сжимал зубы покрепче и ждал.

— Я не просила, — отвечаю на выдохе, но что-то внутри снова неприятно дёргается.

— Знаю. Ты вообще, сука, никогда ничего не просила.

Он откидывается на спинку скрипучего стула и проводит ладонью по лицу. Медленно и тяжело. И вот теперь я вижу не Хмурого.

Я вижу не командира, способного одним взглядом заставить взрослого вооружённого мужика вспомнить все грехи.

Передо мной Матвей. Мужчина, которого я почти никогда не видела настоящим. И мне это не нравится. Не стоит передо мной снимать маски. Я не та, кто оценит!

— Когда Мамонтов вызывал тебя, — продолжает он глухо, — мне

— Почему не забрал? — вопрос срывается с губ сам собой, а тело превращается в один сплошной нерв.

— Потому что ты бы не пошла, — ответ прилетает без паузы.

Я открываю рот, но не нахожу, что сказать. Только дыхание становится тяжелее, а память подкидывает на быстрой перемотке кучу моментов, когда я возвращалась в отряд после «заданий папеньки».

— Ты бы решила, что я тебя спасаю, — продолжает Хмурый. — А для тебя это всегда было оскорблением. Ты бы начала доказывать, что сильная. Что сама справишься. Подставилась бы ещё сильнее и, возможно, не вернулась. Поэтому я ждал. Каждый, мать твою, раз. И ненавидел себя за это.

И вот вроде он говорит спокойно, но такое чувство, что он сейчас орёт на меня благим матом, отчитывая, как малолетку.

— Я всегда возвращалась, — отвечаю, а лучше бы заткнуться.

— А если бы однажды не вернулась? — спрашивает спокойным голосом, вот только это всё напускное.

Его пальцы, лежащие на столе, сжимаются так, что белеют костяшки.

— Нашли бы другого бойца, — говорю то, что и так прекрасно знаю.

Вот только Матвей медленно поднимает на меня глаза. А в них такое, что я впервые за долгое время хочу отступить.

— Никогда больше не говори мне эту херню, — и сейчас его голосом можно заморозить половину материка.

— Почему? Незаменимых нет.

Блядь, заткнись Яна! Сама себя уже пытаюсь остановить себя, но будто что-то новое внутри подталкивает меня к точке невозврата.

— Бойцов — нет, — соглашается он. — А вот людей — до хера. Только понимаешь это, когда их теряешь.

Последнее слово он произносит тише. Почти беззвучно. И я застываю. Историю Хмурого знали все. Точнее, думали, что знали.

Когда-то у него была младшая сестра. Она погибла. Обстоятельства Матвей не обсуждал, а вопросы на эту тему в отряде быстро переставали задавать. Кто-то говорил об аварии. Кто-то — о неудачном похищении. Поэт однажды обмолвился, что всё было намного хуже, но после взгляда командира закрыл рот.

— Матвей... — зову его тихо, но он уже не слышит меня.

— Ей было семнадцать, — говорит он, не давая мне остановить его. — Почти как тебе, когда твой папаша решил сделать из дочери оружие.

Хмурый смотрит не на меня. Куда-то сквозь бревенчатую стену. Туда, где осталось его прошлое.

— Я тогда был молодой, борзый и думал, что контролирую всё. Сказал ей сидеть дома. Обещал, что вернусь через два дня. А вернулся через четыре.

В домике становится слишком тихо. Даже мужские голоса за стеной будто отдаляются.

— Её забрали через несколько часов после моего отъезда. Из-за меня. Хотели вытащить информацию, которой у неё не было. Трое суток держали в подвале. Когда мы нашли...

Он замолкает слишком выразительно. Но мне и говорить не нужно. Желваки на его скулах двигаются, а взгляд становится мёртвым.

Таким Хмурого я не видела даже во время самых грязных заданий.

— Не надо, — тихо произношу я.

— Надо, Янка, — отрезает он тем же ледяным тоном. — Потому что ты всё время думаешь, будто твои шрамы делают тебя особенной. Будто только ты знаешь, что такое дерьмо. Нихера. Мы все здесь не от хорошей жизни собрались.

— Ты не обязан мне рассказывать, — прошу я, но Хмурый только слегка дёргается уголками губ в подобии улыбки.

— Я не рассказываю. Я объясняю, почему однажды притащил в отряд злую шестнадцатилетнюю девчонку в теле взрослой женщины и позволил ей остаться.

— Мне было больше двадцати уже.

— В паспорте — да. А вот здесь, — и он касается пальцами собственной груди, — нет.

И это движение бьёт точнее слов.

— Ты смотрела на всех так, будто ждала, кто первым попробует сделать тебе больно. Спала с ножом. Ела только после того, как проверяла еду. От мужиков шарахалась не внешне — внутри. Я это видел. И каждый раз вспоминал её.

В груди становится тесно, а горло стягивает предательским спазмом.

— Поэтому ты взял меня?

— Поэтому не выгнал, когда ты в первую неделю сломала нос Поэту, — хмыкает Хмурый.

— Он сам виноват.

— Я знаю. Петь перед завтраком — тяжкое преступление.

Из меня вырывается слабый смешок, но тут же гаснет. Хмурый смотрит на меня уже иначе. Жёстко, даже зло.

— Ты стала мне сестрой, Янка. Не бойцом. Не подчинённой. Сестрой, которую я однажды уже не смог вернуть. Поэтому, когда пришло твоё сообщение, я чуть с ума не сошёл.

— Тогда почему отправил меня к Туману? — а вот и время для важного вопроса. Зачем?

22.

— Потому что доверяю ему, — так спокойно и уверенно отвечает Хмурый, что хочется сломать ему нос, чтобы ещё раз вспомнил свои же слова.

— Ты сам называл его конченым бандитом.

— Одно другому не мешает.

— Да ты издеваешься? — не выдерживаю уже и голос срывается.

— Что? Он и есть конченый бандит, — продолжает, как ни в чём не бывало. — Циничный, наглый, самоуверенный ублюдок. Иногда сначала бьёт, а потом думает. Иногда вообще не думает. Но если он назвал кого-то своим, — Хмурый делает короткую паузу, — этот человек может стоять у него за спиной во время перестрелки и не оборачиваться.

Я вспоминаю горную дорогу. Тумана, который задвинул меня себе за спину. И его это спокойное: «Потому что так я смогу закрыть тебя собой».

— Не надо делать из него святого, — выдыхаю сквозь зубы.

— Господь с тобой, — фыркает Матвей. — Какой, нахер, святой? У святых нимб. А у Тумана рога, ствол и отвратительный характер. Я тебе с мужской точки зрения говорю: он опасный. Собственник. Ревнивый до мозга костей, хоть пока сам этого не признал. Попытается контролировать всё, до чего дотянется. Будет бесить тебя каждый день. И если решит, что лучше знает, как тебя защищать, привяжет к кровати и ещё охрану выставит.

— Прекрасная рекомендация, — шиплю я и сжимаю кулаки, загоняя короткие ногти в ладони, чтобы прийти в себя, а не вспоминать руки Тумана на себе.

— Я не рекомендую его тебе для семейной ипотеки, Яна. Я трезво оцениваю мужика, — отвечает Хмурый, а я вскидываю вопросительно бровь.

— И что же твоя

— Что за тебя он убьёт.

— Очень романтично, — закатываю глаза и пытаюсь из гранатомёта разнести все воспоминания сегодняшней ночи. Не выходит, сука.

— Я не о романтике. Я о факте, — а вот Хмурый продолжает. — Он уже подписался на войну, хотя мог выставить тебя из гостиницы. Увёз пацана к единственному человеку, которому доверяет как себе. Потащил тебя через горы, собрал на свою голову Скифа, Борзого, Севера и нас. Ты вообще понимаешь, сколько мужиков сейчас готовы открыть охоту на Глебникова только потому, что Туман сказал: «Она моя»?

— Вот именно! — а вот теперь я срываюсь. Сил его нотации терпеть больше нет! — Я не его! Не вещь. Не территория. Не то, что можно подобрать, объявить своим и защищать, чтобы потешить мужское самолюбие!

А Хмурый выслушивает меня спокойно. Слишком спокойно. Тем самым выводя меня ещё сильнее.

— Закончила?

— Нет! — рявкаю я. — Мне не нужно, чтобы за меня решали! Не нужен очередной мужик, который считает, будто знает, что для меня лучше! Не нужна его защита, его приказы, его...

— Он тебе нужен, — перебивает меня Хмурый так спокойно, будто нашёл решение нерешаемой задачи.

— Нет! — выпаливаю, но предательское сердце уже пропускает удар за ударом.

— Да.

— Да пошёл ты!

— С удовольствием, но сначала закончу, — Матвей наклоняется ко мне через стол. — За все годы, которые я тебя знаю, ты ни на одного мужика так не смотрела.

— И как же, просвети?

— Будто хочешь одновременно пристрелить, трахнуть и спрятаться у него за спиной.

— Я ни у кого не прячусь, — завожусь ещё сильнее от каждого его спокойного слова.

— Конечно, — отвечает Хмурый, но только голова его отрицательно машет. — Просто случайно позволила ему держать себя за руку. Случайно не сломала пальцы, когда он трогал твоё лицо. И совершенно случайно вылезла из машины растрёпанная так, что даже Поэт на три секунды забыл слова.

— Это был секс, — шиплю, но чувствую, как жар опалляет лицо.

— Вот и я о том же, — не унимается этот психолог на минималках.

— Для дебилов объясню: люди иногда занимаются сексом без великой любви и совместной старости, — и в каждом моём слове уже не скрыть яд.

— Люди — да. Ты — нет.

— Ты свечку держал?

— Я четыре года смотрел, как вокруг тебя ходили нормальные, здоровые мужики. Наши и чужие. Красивые. Богатые. Опасные. Некоторые действительно хорошие. Ты их вообще не замечала.

— Потому что мне не были нужны отношения.

— Тебе и сейчас отношения не нужны. Тебе нужен конкретный мужик. И это тебя до усрачки пугает.

— Не лезь мне в голову, — говорю тихо, но уже резко встаю со стула, и он с противным скрипом отъезжает от меня.

— Я не лезу. Там и без меня минное поле.

— Хватит! — уже не выдерживаю.

— Нет, Янка. Не хватит. Ты всегда делаешь одно и то же. Если становится больно — бьёшь. Если страшно — убегаешь. Если кто-то подходит слишком близко — превращаешься в суку, чтобы он сам ушёл.

— Работает же, — скалюсь, как будто сейчас в глотку ему вцеплюсь и забуду сколько раз он спасал меня.

— С Туманом не сработает, — всё так же возмутимо отвечает Хмурый.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он такой же, как и ты, — слишком правдиво, слишком метко, и я замираю.

Хмурый поднимается следом, но не подходит.

— Он тоже всю жизнь держит людей на расстоянии. Трахнуть — пожалуйста. Довериться — нахер. Посмеяться над Севером, который влюбился — да легко. Признать, что самому стало не плевать — проще застрелиться. А потом ты вваливаешься в его номер, дырявишь ему плечо и за три дня превращаешь мужика в бешеную сторожевую собаку.

— Очень тонкое сравнение, — хочу оставаться всё той же сукой, но голос подводит.

— Зато точное, — а вот ответ Хмурого слишком понимающий.

— И ты решил, что мы с ним исцелим друг друга? — спрашиваю с насмешкой.

— Ой, нет. Это бабская формулировка.

Несмотря ни на что, уголки моих губ дёргаются. И Хмурый усмехается в ответ, но почти сразу становится серьёзным.

— Я думаю, вы либо добьёте друг друга, либо наконец перестанете жить так, будто уже сдохли.

И его слова делают намного сильнее. Как там говорят, что словом можно убить? Меня сейчас убивают. И даже если я понимаю, что заслужила, но принять всё не могу.

— Просто так не бывает, Матвей, — отвечаю, а голос ломается.

— Что именно?

— Всё, — и я обвожу рукой маленький домик, будто за его стенами находятся ответы. — За три дня я встретила мужика, которого не могу просчитать. Мишка оказался в безопасности. Люди, которые меня не знают, встали рядом. Ты рассказал то, о чём молчал годами. Так не бывает.

— Бывает, — отвечает Хмурый, а во взгляде его столько понимания, что лучше бы он вообще не заходил в этот домик.

— Нет. За всё приходится платить, — снова срываюсь я.

— И кто тебе это сказал? Мамонов? — голос Хмурого снова становится ледяным, а я отворачиваюсь.

— Жизнь.

— Нет, Янка. Это тебе ублюдки внушили. Чтобы ты не заметила, что за нормальные вещи платить не должна.

— Я столько дерьма посеяла, Матвей, что однажды оно взойдёт, — и это я даже не приукрашиваю сейчас.

— Уже взошло. Ты сама в нём по колено стоишь, — соглашается он.

— Очень поддержал.

— Я не нянька. Хочешь поддержки — обними Поэта. Он ещё споёт.

— Лучше сразу застрелиться, — фыркаю я.

— Вот видишь? Жить всё-таки хочешь, — и снова его этот спокойный тон.

Смотрю на него и не знаю, что хуже: его слова или то, что я понимаю их.

— Я делала грязные вещи, — произношу тише. — Не только по приказу отца. Потом тоже. Иногда потому, что так было проще. Иногда потому, что мне платили. Я ломала чужие жизни, Матвей. И однажды придётся отвечать.

— Придётся, — соглашается он.

Я ожидала чего угодно, только не этого.

— Ты даже спорить не будешь?

— Нет. Каждый отвечает за своё. Я тоже. Туман тоже. Только есть разница между ответить и добровольно лечь в

— Я не считаю...

— Считаешь, — перебивает он меня. — Иначе не пыталась бы каждый раз сбежать туда, где тебя точно убьют.

Я отвожу взгляд, где за окном мелькает мужской силуэт. Кажется, Север. Следом проходит Поэт, размахивая руками и явно что-то доказывая Барсу.

А Тумана не видно. И я ненавижу себя за то, что ищу именно его.

— Он там, — спокойно сообщает Хмурый.

— Кто? — спрашиваю совсем тихо.

— Дед Пихто, Янка. Тот, кого ты глазами ищешь.

— Я никого не ищу.

— Он с Севером, — продолжает пояснять Матвей. — Разбираются с охраной и маршрутами. И, судя по его роже, очень хочет войти сюда, но пока изображает адекватного мужика.

— Пусть изображает подольше.

Хмурый хмыкает, а потом его лицо снова меняется. Исчезает насмешка. Остаётся только та самая мужская жёсткость, с которой он отправлял нас на задания.

— Послушай меня внимательно. Я не собираюсь отдавать тебя Туману с рук на руки. Ты не посылка. Решать тебе. Захочешь уйти — уйдёшь. Я прикрою. Даже если он попробует меня за это пристрелить.

— Как великодушно, — но неприятный ком собирается под рёбрами и давит на органы от этих слов.

— Но если ты сейчас сбежишь только потому, что испугалась собственных чувств, я лично тебя найду и дам по голове.

И мне бы снова съязвить или послать его, но рот не открывается. А вот Хмурый обходит стол и становится рядом, заставляя только своим видом поднять на него взгляд.

— Я тебя когда-то уже вытащил. Второй раз будет проще.

Он кладёт тяжёлую ладонь мне на затылок и на секунду прижимается лбом к моему виску.

— Я не смог спасти её, Янка, — произносит едва слышно. — Но тебя не отдам. Ни Мамонтову, ни Глебникову. Даже тебе самой, если решишь снова себя похоронить.

Глаза начинает жечь. Нет. Так неправильно. Опасно. Я медленно накрываю его запястье пальцами.

— Я не она, Матвей.

— Знаю.

— И не заменю её.

— Знаю, молдаванка.

Его голос всё-таки дрогнул. Всего на мгновение. Но я услышала.

Хмурый первым отстраняется и грубо проводит ладонью по лицу, будто стирает с него всё лишнее.

— А теперь о Тумане, — говорит он уже привычным тоном. — Если обидит — скажешь.

— И что ты сделаешь?

— Ничего. Сначала поржу. Потом помогу спрятать тело.

— Его или моё?

— Смотря кто из вас окажется быстрее.

— Какая трогательная братская забота.

— Другой не держим.

— А если я его действительно убью?

— Не убьёшь.

— Почему ты так уверен?

Хмурый бросает на меня тяжёлый взгляд.

— Потому что любая другая уже попыталась бы сделать это после его «моя». А ты споришь. Значит, сама ещё не решила, насколько тебе это не нравится.

В дверь коротко стучат и на пороге появляется Барс с планшетом в руке. Осматривает нас, задерживает взгляд на отодвинутом стуле и невозмутимо произносит:

— Очень душевно. Даже жаль портить.

— Говори, — Хмурый мгновенно собирается, натягивая свои привычный образ.

— По одному из старых каналов пришёл новый заказ.

— Чей канал? — спрашиваю я.

Барс переводит взгляд на меня. И впервые за всё время в его лице нет ни тени насмешки.

— Один из тех, через которые раньше работал твой папаша, Янка.

Внутри всё обрывается, а Хмурый уже задаёт вопрос, на который я уже знаю ответ:

— Цель?

Барс проводит пальцем по экрану, разворачивает планшет к нам.

На нём две фотографии. Моя... и Тумана.

— Две цели, — произносит Барс. — Яна Артёмовна Мамонтова и Марат Александрович Туманов. Только что перевели аванс.

Хмурый молчит несколько секунд. А потом спрашивает:

— Кто исполнитель?

— Пока неизвестно.

— Сумма?

Барс называет цифру и даже Хмурый тихо присвистывает.

Я же продолжаю смотреть на фотографию Марата. Потому что за моё дерьмо теперь собираются убить не только меня.

23.

Есть моменты, после которых мужик должен либо закурить, либо выпить, либо хотя бы спокойно посидеть и понять, какого хрена только что произошло.

У меня не получилось ничего.

После секса в машине Яна смотрела на меня так, будто сама ещё не решила: повторить или перерезать горло. И, мать вашу, оба варианта казались мне вполне реальными.

Я же сидел рядом, чувствовал её запах на коже и пытался убедить себя, что это был просто секс.

Отличный. Нет, охуенный. Такой, после которого нормальный мужик начинает задаваться неудобными вопросами.

Например: почему ему хочется не выставить бабу из машины, а укутать её в куртку, накормить и пристрелить каждого, кто когда-либо заставлял её вздрагивать? Или почему одно произнесённое ею «Марат» до сих пор звучит в голове громче автоматной очереди?

Ответ мне не нравился. Поэтому я его послал нахер. Не помогло. Особенно когда появились Хмурый с его цирком.

Поэт первые минут двадцать не закрывал рот. Барс делал вид, что он выше этого, но ржал не меньше остальных. Хмурый смотрел на меня так, будто решал, где удобнее закопать, если я обижую его Янку. А я в привычной манере отбрасывал всё, что летело в мою сторону.

— Туман, а ты всегда после любви такой хмурый? — спрашивал Поэт.

— Это у вас Хмурый есть. Я после любви опасный.

— Значит, любовь всё-таки была? — оскалился Поэт, когда понял, что снова нашёл за что ухватиться.

— Ещё слово — и у тебя её больше никогда не будет. Ни любви, ни возможности, — отрезал я.

— Жестокий человек. А глаза добрые.

— Поэт, — спокойно вмешался Барс, — отойди от него. Мне лень потом будет искать твои зубы в грязи.

— Настоящие друзья всегда поддержат, — Поэт, как и всегда, не остался в долгу.

— Я и поддерживаю, — в своей спокойно манере ответил Барс. —Тумана. Ему будет удобнее бить, если ты станешь ближе.

Хмурый тогда заржал, Яна неожиданно фыркнула, а я понял, что готов терпеть весь этот бродячий театр только ради звука её смеха.

Пиздец. Диагноз уже не скрыть. И новые кадры только подтвердили это.

И вот теперь я стою возле второго внедорожника и слушаю Севера, который спокойно раздаёт распоряжения своим людям.

Слишком спокойно. Хотя, у него так всегда: чем больше вокруг дерьма, тем тише голос.

— Две машины останутся здесь, — говорит Тимур, проводя пальцем по карте на капоте.

— Слишком много охраны для нас двоих, — замечаю я.

— Эта охрана не для вас двоих, — спокойно поправляет Север, вот только взгляд у него такой, мать его, понимающий, что мне хочется наебнуть его так, как он это делал каждый раз, когда я доставал его с Любой.

— А для кого тогда? — спрашиваю, делая вид что нихрена не понимаю.

Север закатывает глаза и только тяжело вздыхает.

— Для того, чтобы создать шум. А настоящая охрана уже там, где должна быть.

— Дома? — уточняю, хотя и так всё прекрасно понимаю.

— Да.

— Кто?

— Макар Стальнов, Илья Борзов и Чернобор-младший, — спокойно перечисляет Север, а я присвистываю.

— Молодое поколение выпустили снова в поле? — усмехаюсь я, хотя внутри что-то отпускает.

— Они сами приехали, — довольно кивает Север.

Да и кто бы сомневался.

Сын Дена Стальнова, сын Борзого и младший Чернобор. Троица, которую по отдельности ещё можно назвать разумной. Но вместе они превращаются в цепных псов, готовых порвать любого, кто неправильно посмотрит в сторону их семьи. Хотя у Чернобора уже у самого красавица жена и пацан, который примерно такого же возраста, как и Мишка.

Но за то время, что я их знаю, усвоил одну истину, которая выбита на подкорке у каждого члена их большой семьи: родные для них — это не кровь. Это те, кто всегда рядом, всегда вместе, это те, кто никогда не предаст, и они не предают.

А сейчас в доме Севера беременная Люба, Аня и Мишка. И то, что дом действительно стал крепостью, только успокаивает. Не потому, что им приказали. Не потому, что кто-то заплатил. А потому что это их семья. В этом клане пустых слов нет.

И какая бы Люба не была заноза и ведьма во плоти, но если она назвала кого-то своим, Стальновы и Черноборы будут защищать его так, будто в нём течёт их кровь. Так что за Мишку можно быть спокойным.

Север собирает карту и убирает в карман. Я замечаю, как он смотрит в сторону охотничьего домика. Туда, куда сначала ушла напряжённая Яна, а теперь и Хмурый.

Слишком долго они там разговаривают. Мне это не нравится. И плевать, что для неё Хмурый вроде брата. Всё равно мужик.

Большой. Живой. С руками и глазами, который знал её дольше меня. И учил её тоже он. Ой, мать твою, Туман, ты протекаешь крышей конкретно!

— Не смотри туда так, — спокойно произносит Север.

— Как?

— Будто рассчитываешь траекторию пули через стену, — довольно скалиться он.

— Я просто контролирую обстановку, — отбиваю я, но одна часть меня так и хочет заткнуть этого идиота.

— Да я так и понял по твоей роже, — его улыбка становится шире, а я ненавижу, когда он копирует мою интонацию.

— Говори уже, — рычу я, понимая, что не избежать мне подколов.

Север несколько секунд смотрит на меня. А потом его морда расплывается в довольной улыбке.

— Поздравляю, брат.

— С чем?

— Тебя быстро накрыло.

— Иди нахер, — огрызаюсь на автомате, но в груди становится тесно.

— Вот теперь точно поздравляю. Я примерно так же реагировал, — тихо ржёт Север. И это он мне сейчас рассказывает?

— Я не ты, — отбиваю я. — И ты реагировал не так.

— Это правда. Я хотя бы пытался сохранить достоинство, — хмыкает Север и расслабленно опирается о капот задом.

— Ты украл Любу и женился на ней против воли, — перечисляю ему все действия от которых чуть не поседел полгода назад, но довольная рожа Севера даже не дрогнула.

— Зато последовательно, — уверенно кивает этот дебил.

— Удивляюсь, что Люба до сих пор тебя не пристрелила, — всё же не выдерживаю я от встречного подкола.

— Потому что я предусмотрительный, — самоуверенно заявляет Север, но говорит это настолько серьёзно, что я сразу вспоминаю историю их знакомства.

— Ты о разряженном стволе? — хмыкаю я.

— Именно, — довольно кивает он.

— Она чуть не грохнула тебя в первые часы, — теперь уже ржу я, но память быстро подбрасывает момент, как мне в плечо вошёл острый каблук.

— Не чуть. Она совершенно точно собиралась меня пристрелить, — спокойно поправляет Север. — Но я заранее вытащил все патроны.

— Каблук, — уже ржу.

— Зато живой каблук, — напоминает он. — Поэтому дам тебе бесплатный совет: рядом с такой женщиной всегда держи стволы разряженными.

Я смотрю в сторону домика.

— Яна найдёт другой, — и этот ответ самый правдивый среди всех, которые я мог найти.

— Значит, разряжай все, — хмыкает друг.

— Тим, ты сейчас о стволах говоришь? — спрашиваю я и вскидываю бровь вопросительно.

— Я женатый человек. Разумеется, о безопасности, — быстро выпаливает Север, я а не выдерживаю и ржу уже на всю.

Вот же сука.

— Люба знает, что ты здесь советы раздаёшь?

— Она велела передать Яне, что если ты будешь сильно умничать, её дом всегда открыт, — совершенно спокойно выдает Север, а его взгляд становится внимательным.

— Это ещё что значит? — напрягаюсь я.

— То и значит. Для Любы Яна уже семья.

— Они даже не знакомы.

— А её хватило Мишки и того, сколько времени она провела с ним с последние сутки, — всё тем же тоном ответил Север, а я снова поразился этой невероятной способности его жены.

Да. Родные Любы — это не просто семья.

Это клан, система, сумасшедший организм, где одного не оставляют, даже если он сам отчаянно пытается доказать, что помощь ему не нужна.

Север вошёл в эту семью через войну, которую сам же и развязал ради этой женщины.

Теперь стоит рядом со мной и выглядит так, будто всегда был её частью.

А я понимаю, что Яна с Мишкой уже тоже втянута внутрь. И почему-то мне от этого спокойнее.

— Спасибо, брат, — говорю серьёзно.

— За такое не благодарят, Туман. Кому, как не тебе знать это, — серьёзно произносит Север и сделав шаг ко мне, кладёт руку на плечо. — Мишка в безопасности. Люба с ним, а Аня его вообще не

— Он спрашивал о Яне? — почему-то для меня важно сейчас услышать ответ, особенно после того, как Яна жадно смотрела видео, что ей показал Север.

— Постоянно. Я сказал, что ты привезёшь её.

— Я привезу, — отвечаю.

— Не сомневаюсь, — кивает Север и внимательно смотрит на меня. — Только реши сначала, что именно ты делаешь, Марат. Защищаешь женщину или присваиваешь её.

— Разницы не вижу.

— Она видит, — и Север кивает в сторону домика, где сейчас сидит та, что отравила мне мозг собой.

— Я разберусь, — отвечаю напряжённо.

— Ты уже разбираешься. С запотевшими стёклами посреди гор, — скалиться Север.

— Поэт всё-таки доложил?

— Поэт предлагал исполнить свадебную песню, — снова улыбается Север.

— Я его убью.

А Север снова ржёт. Да и я чувствую, как напряжение спадает.

Мы ещё раз проходимся по маршрутам. Две машины уходят на восток. Одна — вниз, к трассе. Нашу основную тачку Барс должен перекинуть к другому выезду.

Обманные манёвры простые, но рабочие. Несколько одинаковых внедорожников, телефоны в разных машинах, ложные сигналы и достаточно людей, чтобы наблюдатели утонули в вариантах.

Мне нужна не армия вокруг Яны. Мне нужно, чтобы враг не понимал, где она. Когда всё решено, Север уходит к своим людям. Поэт где-то у костра пытается убедить бойцов, что его вокальные данные способны поднять боевой дух. Судя по их лицам, они готовы поднять его самого и сбросить с ближайшей скалы.

24.

Я же иду к домику. Не потому, что ревную. Просто проверить. И да, я сам себе сейчас не верю.

Подхожу к двери, но не открываю. Изнутри доносится голос Хмурого.

— ...если он назвал кого-то своим, этот человек может стоять у него за спиной во время перестрелки и не оборачиваться.

Я замираю от этих слов. От их правильности. Только интонация у него такая, будто он меня на рынке рекламирует.

— Не надо делать из него святого, — отвечает Яна, а я усмехаюсь.

Умная женщина.

— Господь с тобой. Какой, нахер, святой? У святых нимб. А у Тумана рога, ствол и отвратительный характер.

Вот же гнида. Но я запомню.

— Он опасный, — продолжает Хмурый. — Собственник. Ревнивый до костей, хоть пока сам этого не признал.

Сжимаю челюсть и пытаюсь сдержать себя. Что за пиздёж? Точнее, не всё! Хотя, я уже признал. Себе. Частично. Под дулом внутреннего ствола.

Нужно отойти. Дальше слушать не стоит. Так нормальные люди говорят. Я никогда не был нормальным, поэтому остаюсь.

Слышу, как Яна злится. Как говорит, что не моя. Что не вещь. Что ей не нужна защита.

Внутри поднимается привычное желание открыть дверь и объяснить, как всё будет.

Но я не двигаюсь, потому что Север прав. Для неё между защитой и присвоением огромная разница. Даже если я пока её не вижу.

Потом Хмурый говорит, что за все годы Яна не реагировала ни на одного мужика. И вот тут становится приятно. Слишком.

Самодовольная часть меня довольно скалится. Та, что поумнее, напоминает: эта женщина может всадить нож между рёбер, если узнает, что я подслушиваю.

— Я думаю, вы либо добьёте друг друга, либо наконец перестанете жить так, будто уже сдохли, — произносит Хмурый.

Вот теперь мне не смешно. Слишком точно. Сука. Знал же, что этот хитрожопый мудак иногда умеет думать.

Потом Хмурый рассказывает о сестре.

Я слышу не всё. Только обрывки. Семнадцать лет. Подвал. Четыре дня. Не успел. И ярость сменяется чем-то другим. Благодарностью.

Теперь я понимаю, почему он смотрит на Яну так. Почему держит возле неё руку на оружии не из недоверия ко мне, а потому что готов защищать.

И одновременно ревность никуда не девается. Парадокс.

Я благодарен Хмурому за то, что он был рядом с ней тогда, когда меня в её жизни ещё не существовало. И готов переебать его, если слишком долго будет держать ладонь на её лице.

Пытаюсь убедить себя, что всё нормально.

А изнутри доносится:

— Я не смог спасти её, Янка. Но тебя не отдам. Ни Мамонтову, ни Глебникову. Даже тебе самой, если решишь снова себя похоронить.

Закрываю глаза. Странное наставление. Не мне, но слышу его именно я.

Не отдам. Ни им. Ни ей самой. Только теперь я понимаю ещё кое-что. Хмурый не пытается меня от неё оттащить. Он предупреждает. Передаёт ответственность, которую я и так уже на себя взял, хотя никто не просил.

И, мать вашу, я принимаю. Потому что никуда не денусь из жизни этой женщины. Уже нет.

Не после того, как она забралась мне под кожу. Не после того, как произнесла моё имя, сидя на мне и глядя так, будто видит не Тумана, не бандита и не самодовольного ублюдка. А просто меня.

Сзади раздаются тихие шаги. Я оборачиваюсь и вижу Барса. Он идёт с планшетом, смотрит сначала на меня, потом на дверь, возле которой я стою.

— Хорошо слышно? — невозмутимо спрашивает он.

— Пошёл нахер.

— Значит, хорошо.

— Барс.

— Да Молчу я. Мужчина имеет право случайно пятнадцать минут стоять ухом к двери.

— Я не стою ухом, — отвечаю злясь.

Он оценивает расстояние между моей головой и деревянной створкой.

— Технически — да. Сантиметров десять есть. Это многое меняет.

— Что тебе нужно? — спрашиваю и тут улыбка исчезает с его лица.

И это сразу не нравится. Барс разворачивает планшет и одновременно о отвечает:

— Пришёл новый заказ.

— Дай угадаю, — говорю я ровно, а внутри уже всё леденеет от предвкушения.

Беру планшет, а на экране две фотографии.

Яна. Снимок старый, вероятно, ещё из её прошлой жизни. Собранные волосы, холодный взгляд, полевая форма.

И я. Фотография сделана возле гостиницы несколько месяцев назад. Под каждой — данные.

Полные имена, возраст, особые приметы и сумма.

— Канал? — спрашиваю я.

— Один из старых Мамонтовских. Заказ прошёл через три прокладки, но деньги реальные. Аванс уже разделили.

— Кто взял?

— Пока не вижу. Но размещение закрытое. Значит, дилетантов не будет.

Смотрю на сумму ещё раз.

Большая. Настолько, что на неё слетятся не одиночки, а профессиональные группы.

— На обоих сразу? — уточняю, хотя

— Да. Предпочтительно подтверждение ликвидации двух целей одновременно.

— Как романтично, — скалюсь я.

— Семейный пакет, — кивает Барс невозмутимо. — Оптовая скидка. Можно сказать, вас официально признали парой.

Поднимаю на него взгляд.

— Сейчас не время.

— А мне кажется, идеальное. Если переживёте, будет что вспоминать на годовщину.

Внутри домика что-то двигается. А я, оказывается, пропустил момент завершения разговора этих двоих.

Барс делает шаг к двери, но я останавливаю его рукой.

— Подожди.

— Боишься прервать трогательный разговор?

— Да, Барс. Именно поэтому.

— Сарказм распознан.

Ещё раз смотрю на фотографию Яны.

Удивительно, но страха нет. Есть холод и очень ясное понимание.

Тот, кто разместил заказ, только что допустил ошибку. Он решил, что, поставив рядом наши имена, сделает нас мишенями.

На самом деле он официально поставил нас по одну сторону.

— Есть хорошая новость? — спрашиваю.

— Есть. Теперь вам не придётся спорить, чьи проблемы важнее. Заказчик считает вас одинаково опасными.

— Умный.

— Нет. Умный не стал бы ставить такую сумму на твою женщину.

— Вот здесь согласен.

Барс вскидывает бровь.

— Даже спорить не будешь?

— Даже не вижу в этом смысла, — отвечаю ему.

— Тогда я начинаю бояться. Секс действительно творит чудеса, — отвечает он, а я даже не сразу соображаю, что это сейчас было? Барс и шутки?

— Барс.

— Всё, стучу, — быстро отвечает он и поднимает руку, трижды ударяет костяшками по двери.

Разговор внутри мгновенно обрывается.

Барс толкает дверь и проходит внутрь. Хмурый замечает меня, но молчит, только взгляд его становится колючим и напряжённым. Но стоит Барсу заговорить, как я захожу следом.

Яна стоит возле стола. Бледная, напряжённая, но уже собранная. Смотрит сначала на меня, потом на планшет. И я вижу момент, когда она узнаёт фотографии.

— Новый заказ, — сообщает Барс. — Пришёл по одному из старых каналов. — На Яну Мамонтову и Марата Туманова. Обе цели должны быть устранены.

Яна поднимает на меня взгляд. В её глазах появляется то, что я уже видел. Вина. Она снова решила, что это её дерьмо и отвечать должна только она. Ну уж нет, красавица.

Подхожу ближе, кладу ладонь ей на затылок и заставляю смотреть на меня.

— Даже не начинай, — произношу ей ровно.

— Что? — её голос срывается.

— Брать всё на себя. Уже поздно, — смотрю в её глаза-омуты и снова хочу в них утонуть.

— Туман... — шепчет она.

— Заказ на нас двоих, — перебиваю её. — Поздравляю, ведьма. Теперь мы, официально, общая проблема для всех.

— Это не шутки, Марат, — и столько боли в её голосе, что я готов сжечь всех, кто заставил её это чувствовать сейчас.

— А я и не шучу, — всё же голос не подводит.

Провожу большим пальцем по её скуле, и она не отстраняется.

Хмурый следит за нами тяжёлым взглядом. В нём всё ещё есть предупреждение. Но теперь я понимаю его правильно.

«Не слома ей, Туман. Не предавай и будешь жить вечно».

Я отвечаю ему коротким кивком, и получаю утвердительную улыбку. И снова смотрю на Яну.

— Ты хотела знать, что будет дальше? — спрашиваю у неё серьёзно.

— И что же?

— Теперь мы выясним, кто заказчик. Найдём тех, кто принял заказ. А потом объясним, почему нельзя охотиться на мою женщину.

Яна привычно сужает глаза.

— Я не твоя.

— Спорный вопрос.

— Прекрасно, — тяжело вздыхает Барс. — За вами охотятся профессиональные убийцы, а вы продолжаете брачный ритуал.

— Не мешай, — советует Хмурый. — Они так общаются.

— Я уже понял, — всё тем же тоном добавляет Берс. — Осталось выяснить, на каком этапе они начинают стрелять.

— Скоро, — одновременно отвечаем мы с Яной.

— Значит, всё стабильно, — кивает Барс и снова погружается в свой планшет.

И только сейчас Яна едва заметно касается моей руки. Не отталкивает. Не убирает.

Просто накрывает пальцами моё запястье. Сама.

Для остальных это ничего не значит. Для меня — всё. Потому что впервые она не пытается сбежать от общей войны, а остаётся рядом.

И пусть за нами теперь охотится половина наёмного мира. Они ещё не поняли главного.

На Яну и Тумана нельзя было открывать один заказ. Потому что по отдельности мы были проблемой. А вместе станем приговором.

И это заводит покруче всего, что я когда-либо испытывал. А осознание того, что другой женщины я больше не хочу только опьяняет!

25.

Неделя — это всего семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Ну это если верить календарю.

Но когда за тобой охотятся, время перестаёт измеряться часами. Оно превращается в короткие вдохи между выстрелами. В километры незнакомых дорог. В холодные ночи, где нельзя разводить огонь. В тяжёлую ладонь на затылке и хриплое:

— Пригнись, ведьма.

В кровь на мужской футболке. В страх, которого ты никогда раньше не испытывала. Не за себя. За него.

Я могу сопротивляться всему миру.

Отцу, который всю жизнь пытался сделать из меня удобное оружие. Глебниковым, решившим, что женщин можно передавать вместо долгов. Наёмникам, которые согласились обменять мою жизнь на несколько нулей на банковском счёте. Смерти, если она снова решит проверить меня на прочность.

Но только не этому неотёсанному бандиту. Не Марату Туманову, который ворвался в мою жизнь, не спросив разрешения, выломал все двери, отодвинул мою броню и встал передо мной.

Не рядом, а прямо передо мной. Закрыв собой. И именно это пугает сильнее всего. Потому что к боли я привыкла. К предательству — тоже. Даже к одиночеству приспособилась настолько хорошо, что научилась считать его свободой.

А вот к мужчине, который не обещает защитить, а молча принимает удар вместо меня, — нет. Таких в моей жизни не было.

Я смотрю на широкую спину Тумана и впервые позволяю себе признать правду. За этой спиной я прожила неделю. Целую неделю ада. Без единой царапины. А он...

— Если продолжишь так на меня пялиться, я начну думать, что ты наконец оценила товар, — раздаётся впереди хриплый голос.

Вот же мудак.

Марат не оборачивается. Стоит возле чёрного входа в загородный дом моего отца, привалившись плечом к каменной стене, и изображает расслабленного бандита, который приехал в гости на семейный ужин.

Если не знать, что под чёрной футболкой его торс перетянут эластичным бинтом.

Если

Если не смотреть на распухшие костяшки пальцев, покрытые свежими корочками.

Два ребра сломаны. Врач сказал лежать. Карлович когда узнал, орал так, что даже Поэт на несколько минут перестал петь.

Туман же спокойно выслушал, кивнул и через час повёл меня вытаскивать Барса из ловушки, куда нас попытались заманить люди Глебниковых. К счастью, Барс в ловушку не попался. Зато попались те, кто её подготовил. И Марат снова полез первым.

— Я думаю, сколько нужно приложить усилий, чтобы столкнуть тебя с крыльца, — отвечаю я.

— Нисколько. Подойди и попроси. Ради тебя даже упаду красиво.

— Ты ничего не умеешь делать красиво, — фыркаю я, и снова ловлю себя на том, что губы трогает улыбка.

— Неправда. Вспомни вчерашнюю ночь, — его голос становится хрипловат, а у меня по коже бегут табуны мурашек.

Я резко поворачиваю голову и смотрю на него.

Марат всё-таки оборачивается. Тёмные глаза блестят нагло и довольно. Один уголок разбитых губ поднимается, превращая его лицо в воплощение порока и самодовольства.

— Я тебя сейчас ударю, — обещаю тихо.

— Бей справа, — любезно предлагает он. — Слева синяк. Нарушишь симметрию.

— У тебя два сломанных ребра, — напоминаю ему, вот только мой уже воспаленный мозг подкидывает моменты, как ему было насрать на эти ребра ночью.

— Поэтому лучше целоваться. Безопаснее для обоих, — уже открыто лыбиться Туман.

— Для тебя ничего безопасного в ближайшие несколько минут не предусмотрено, — хочу сказать зло, но выходит... да блин, выходит слишком ласково. Я так не умею, точнее не умела!

— Какая заботливая женщина мне досталась, — ещё одна бесчая фраза Тумана.

— Я тебе не досталась, — огрызаюсь уже больше по привычке.

— Неделю уже это слушаю, — вздыхает он. — Даже скучно.

Я закатываю глаза, но уголки губ всё равно поднимаются. Ненавижу его за это. За способность заставить меня улыбнуться там, где любой нормальный человек должен дрожать.

За эту неделю мы разобрались со всеми, кто успел выйти на нашу охоту.

Первые двое нашли нас возле заброшенной заправки. Один остался там с простреленной ногой, второй — без нескольких зубов и желания продолжать разговор. Они вывели нас на посредника.

Посредник решил, что надёжнее будет взорвать себя вместе с гаражом, чем назвать имя заказчика. Барс успел отключить детонатор. А вот Туман не успел остановить кулак. После этого у посредника появилось сильное желание сотрудничать.

Следующая группа встретила нас в небольшом мотеле. Тогда Марат и заработал сломанные рёбра. Он накрыл меня собой за мгновение до того, как дверь номера прошила автоматная очередь.

Мы упали за кровать. Он — сверху, закрывая меня от обломков.

Я слышала, как воздух с хрипом вырвался из его лёгких. Видела, как побелело лицо, но этот ненормальный только передал мне ствол и приказал:

— Через ванную. Я следом.

Я не ушла. Впервые в жизни не выполнила правильный с тактической точки зрения приказ. Осталась рядом. И мы вышли оттуда вместе.

Потом был склад. Перехваченная машина. Телефон одного из исполнителей. Имена. Счета. Люди, которые слишком поздно поняли, что сумма в заказе не стоила знакомства с Туманом.

Некоторых забрали Хмурый и его ребята. Кто-то исчез после визита Скифа и Борзого.

Один решил лично прийти договариваться с Севером. До сих пор не знаю, что именно сказал ему Timur Северцев, но заказ он снял сам и вернул аванс.

Остался только тот, кто запустил всё. Мой отец. И Глебниковы.

Мы ехали убивать их вчера. Это не обсуждалось. Не было долгих разговоров, сомнений и попыток найти другой выход. Я дала слово на могиле Ани, что защищу её сына. Единственное светлое, что осталось после моей сестры. А мой отец вместе с Глебниковыми снова протянул к нему руки.

Только теперь между ними и Мишкой встал не один человек. Встала целая стена. Стальновы. Черноборы. Северцевы. Хмурый и его отряд. И Туман.

Моя самая большая, неуправляемая и до одури самоуверенная стена. Вчера мы были уже в соседнем городе, когда нас перехватили две машины.

Я никогда его не видела, да и желания не было, но первой узнала Богдана Сергеевича Стальнова. Он же Дан Стальнов. Но узнала даже не по лицу. По тому, как он вышел из автомобиля.

Неторопливо. Без охраны, хотя она была в машине. В дорогом тёмном пальто, с сединой на висках, изрешечённым морщинами лицом и совершенно спокойным взглядом человека, который давно отошёл от дел, но мир почему-то продолжает помнить, на чьих костях строились его правила.

Следом вышел Давид Чернобор-старший. И вот тогда я поняла, почему Туман сказал «ты главное не пугайся», они добрые. И знаменитая сказка вспомнилась о дядьке Черноморе, вот только у этого не было части уха, шрам на лице и глаза, в который горела дерзость и огонь, которую редко встретишь в молодых.

Два старика. Только назвать их старыми язык не поворачивался.

Потому что некоторые мужчины с возрастом не становятся слабее. Они просто учатся сжигать всё вокруг без лишних движений.

— Дети, — произнёс тогда Стальнов, осмотрев сначала меня, потом Тумана. — Вы собрались на войну без старших?

— Мы не дети, — отрезала я.

Давид посмотрел на меня, едва заметно улыбнулся и кивнул Дану:

— Хорошая девочка. Злая. Мою Дикарку напоминает, — довольно оскалился он и потёр часть уха.

— Наша порода, — спокойно ответил Стальнов.

— Я не ваша, — произнесла я, да только голос предательски дрогнул.

— Это временно, — заявил Туман рядом.

Я ударила его локтем. Прямо в сломанные рёбра. Он побелел, согнулся, но всё равно умудрился прошипеть:

— Я помню, что ты любишь жёстко, ведьма.

26.

Именно эти двое убедили нас не врываться в дом моего отца сразу. Не потому, что сомневались в результате. Потому что хотели сначала поговорить.

Сейчас под крышей дома, где я выросла, собрались люди, которые держали этот мир в ежовых рукавицах ещё тогда, когда меня не было даже в проекте.

И от одного понимания, кто именно сейчас сидит за столом напротив моего отца, становится не легче.

Потому что Артём Мамонтов тоже знает старые правила, хотя он и моложе Стальнова и Чернобора. Ему бы в переговорщики больше подошли Скиф с Борзым,

Но если отец согласился на встречу, значит, подготовился.

— Нервничаешь? — тихо спрашивает Марат.

— Нет, — говорю ровно, потому что пытаюсь просчитать, что может пойти не так.

— Врёшь, — тихо и слишком ласково отбивает Туман.

— Не твоё дело.

— Всё, что касается тебя, моё дело, Яна, — он копирует мою интонацию и наконец отталкивается от стены.

Сразу едва заметно морщится. И я замечаю. А внутри всё напрягается, как у кошки перед её котом.

Вчера ночью, когда мы остановились в небольшом доме на окраине, он позволил мне снять с него футболку и поменять повязку.

Синяки на рёбрах стали почти чёрными. Я обрабатывала его разбитые костяшки и пыталась не заплакать. Никогда раньше со мной такого не случалось.

Я могла смотреть на собственную кровь. Видела людей после пыток. Держала руку бойца, пока из него вытекала жизнь. Знала, что такое боль, и давно научилась закрываться от неё.

Но каждое повреждение на теле Марата отзывалось во мне так, будто били меня. Потому что я знала, откуда взялся каждый синяк. Все они появились из-за меня.

Он поймал мой взгляд, притянул к себе и усадил на колени, несмотря на рёбра.

— Даже не думай реветь, — приказал тихо.

— Я не реву, — огрызнулась тогда.

— Конечно. Просто воздух в доме сырой.

— Заткнись, — уже зашипела.

— Есть один проверенный способ, — оскалился Туман и в несколько движений скрутил меня и заткнул рот горячим поцелуем.

Этот ублюдок умудрился сначала вывести меня из себя, потом довести до дрожи, а после заниматься со мной любовью так, будто у него не сломано ничего.

И да, я готова назвать это именно так. Не трахаться. Не снимать напряжение. Заниматься любовью.

Потому что секс не заставляет мужчину прижиматься губами к твоему лбу, когда он думает, что ты уснула. Не заставляет его среди ночи проверять, не замёрзла ли ты. И уж точно не вынуждает шептать:

— Я тебя никому не отдам, ведьма.

Я слышала. Но утром не сказала. Он тоже сделал вид, что ничего не произошло.

— Подойди ближе, — требую сейчас.

— Если хочешь поцеловать, могла сразу...

— Подойди, Марат, — вот теперь прошу.

И видимо, что-то в моём голосе заставляет его прекратить валять дурака. Он становится передо мной. Я осторожно приподнимаю край футболки и проверяю повязку.

— Здесь, на улице? — довольно спрашивает он. — Какая ты у меня развратная.

— Я проверяю рёбра, — фыркаю и закатываю глаза.

— Они на месте, — самоуверенно заявляет Туман.

— Откуда тебе знать? Ты голову используешь только для того, чтобы ею есть, — отбиваю я и понимаю, что наши вот такие колкости друг в друга уже становятся привычкой.

Очень приятной и возбуждающей привычкой.

— Ещё я ею думаю, — хмыкает Марат и нежно касается моей щеки.

— Членом ты думаешь.

— Им тоже. Он, кстати, принял несколько важных решений.

— Даже знать не хочу, — отвечаю, но нервный смешок сам срывается с губ.

Знаю я его решения!

— Первое касается сегодняшней ночи.

— Ой, замолчи, озабоченный, — хочу отодвинуться от него, но Марат добавляет то, что заставляет замереть на месте.

— А второе — нашей дальнейшей жизни.

Я опускаю футболку и поднимаю на него взгляд. Вот только Марат смотрит серьёзно. Это настораживает сильнее его шуток.

— Какой ещё дальнейшей жизни? — мне не нравится этот разговор.

— Нашей, — повторяет он так, будто объясняет особенно непонятливому ребёнку.

— У нас нет никакой нашей жизни.

— Есть, — а тон всё тот же невозмутимый, будто мы сейчас не стоим на пороге дома, куда ехали уничтожить всех.

— Туман, ты снова что-то решил за меня? — звучит, как вопрос, вот только таковым не является.

— Да, — его честность обезоруживает.

Всего на секунду, но следом хочется его ударить.

— Отмени, — говорю я серьёзно.

— Нет.

— Я не буду выполнять твои бандитские приказы.

— Будешь.

— Самоуверенный неотёсанный ублюдок.

— Моя нежная девочка, — умиляется он.

— Ещё слово... — но меня перебивает звук вибрации телефона в его кармане.

Мы оба мгновенно меняемся. Исчезает лёгкость.

Я выпрямляюсь, проверяю ствол под курткой. Туман достаёт мобильный, читает сообщение и становится тем самым мужчиной, рядом с которым даже смерть должна сначала спросить разрешения подойти.

— Пока не нам, — произносит он. — Дан просит ждать.

— Что там происходит?

— Если бы нам хотели рассказать, написали бы подробнее.

Я снова смотрю на дом. Мой дом. Хотя своим я его не считала никогда.

За этими стенами осталось детство, которого у меня не было. Анины слёзы. Молчание матери. Отец, который учил нас не жить, а быть полезными. Теперь я вернулась. Но не одна.

Марат становится рядом. Так близко, что его плечо касается моего.

— Не закрывай меня там, — говорю тихо.

— Это не обсуждается, Яна, — и ни малейшего понимания с его стороны, только его слово.

— Это мой отец, — зачем это говорю не знаю, но хочу смотреть ему в глаза.

— Именно поэтому, — всё тем же беспрекословным тоном отвечает Марат.

— Я сама могу...

— Знаю, — перебивает он. — Но тебе больше не нужно всё делать самой.

Простая фраза попадает точно под рёбра. Я отворачиваюсь, чтобы он не увидел реакцию. Но поздно. Шершавые пальцы касаются моего подбородка и возвращают лицо.

— Яна.

— Что?

— Когда войдём, не геройствуй.

— Сам-то понял, что сказал?

— Я мужчина. Мне можно.

— А мне, значит, нельзя?

— Тебе можно красиво сидеть и восхищаться мной.

— Обязательно. Особенно когда ты свалишься со своими сломанными рёбрами.

— Подхватишь.

— Перешагну.

— Ври дальше, красавица.

Слова выскакивают из нас так быстро, что даже подумать не успеваем, почему мы так общаемся вот уже неделю. Но Марат наклоняется и быстро целует меня.

Без давления. Без привычной попытки подчинить. Просто касается губами и отстраняется. А я не успеваю спрятать то, как сильно мне это нужно.

— И ещё, — произносит Марат.

— Что опять?

— Как только мы выйдем из этого дома, поедем в загс, — так спокойно и уверенно заявляет он, что я действительно перестаю понимать, что происходит.

Я несколько

— Куда?

Туман улыбается. Медленно и нагло. В его излюбленной бандитской, шовинистской манере.

— В загс, ведьма, — повторяет он и склоняется к самому уху. — Поженимся с тобой.

27.

Я всегда считал себя разумным человеком.

Не идеальным. Не законопослушным. И даже не особенно хорошим. Но разумным.

Пускай и достойно держал образ туповатого качка.

Но потом в мой номер ввалилась Яна Мамонтова, всадила мне каблук в плечо, разбила мобилу, притащила ребёнка, толпу вооружённых ублюдков и одну войну.

Через неделю я стою у чёрного входа в дом её отца, с двумя сломанными рёбрами, отбитой мордой и твёрдым намерением жениться.

Возможно, разумным человеком я всё-таки не был.

— Ты ненормальный, — тихо произносит Яна.

— Ты уже говорила, — довольно произношу я, чувствуя, как она напрягается, а дыхание сбивается.

— Я не выйду за тебя.

— Выйдешь, — уверенно киваю понимая, что по-другому и не будет.

Но пускай Яна немного помечтает. И вот в этот момент я понимаю Севера. Понимаю, как никогда. Когда мой друг вызвал к себе в дом регистратора и женился на своей Любе, я разве что зубы не стирал в порошок, а сейчас понимаю, что принимаю самое правильное решение в своей жизни.

— Нет.

— Да.

— Туман, люди обычно сначала предлагают, а не ставят перед фактом.

— Я и предложил.

— Это был приказ! — и столько возмущения в голосе мой ведьмы, что мне даже становится смешно, но я держу себя в руках.

— Зато правильный.

Она смотрит на меня так, будто выбирает, куда именно стрелять, чтобы не убить сразу.

И вот за этот взгляд я, кажется, готов снова получить по рёбрам.

Влип. По самые яйца, сердце и остатки здравого смысла. В ведьму с глазами-омутами, которая готова сопротивляться отцу, наёмникам, Глебниковым, всему миру, мне и даже самой себе. Особенно себе.

Но я вижу, как она смотрит на меня, когда думает, что не замечаю. Чувствую, как среди ночи придвигается ближе. Как проверяет моё дыхание. Как её пальцы осторожно касаются повязки на рёбрах.

Она уже моя. Не как вещь. Не как территория. Хмурый вместе с Севером смогли вбить это в мою голову. Даже если я продолжаю говорить иначе.

Моя — потому что сама осталась рядом. Потому что могла уйти и не ушла. Потому что, когда в мотеле нас прижали огнём, не воспользовалась выходом через ванную, а вернулась ко мне.

Потому что тогда, за перевёрнутой кроватью, прижалась спиной к моей и спокойно спросила:

— Левый на тебе?

— На мне.

— Тогда правого беру я.

Вот и всё. Лучше любой клятвы. Телефон в моей руке снова вибрирует. На экране всего одно сообщение от Севера:

«Заходите. Чисто. Пока».

Последнее слово мне не нравится.

И я слишком хорошо знаю Тимура, чтобы понять: написал он его не просто так.

— Пора, — говорю я.

Яна мгновенно забывает про ЗАГС. Лицо становится непроницаемым. Плечи расправляются. Взгляд холодеет.

Не женщина. Оружие. И меня накрывает такой яростью, что боль в рёбрах отступает. Я люто ненавижу Артёма Мамонтова. Не только за заказ на собственную дочь.

Не за то, что он продал одну дочь Глебниковым, а вторую попытался уничтожить.

Я ненавижу его за то, что он сделал из собственного ребёнка оружие.

Яна входит в дом, где выросла, не как дочь. Как боец на вражескую территорию. И всё повторяется по обычному сценарию.

Сначала оценивает камеру над дверью. Потом узкий коридор. Две двери справа, лестницу слева, окно в конце и положение охранника.

Три выхода. Два предмета вместо оружия. Слабые места каждого, кто находится рядом. Хмурый был прав. Она всегда начинает с пространства. Кладу ладонь ей на поясницу.

Яна бросает быстрый взгляд, но не отстраняется.

— Я рядом, — произношу тихо.

— Я заметила. Ты занимаешь слишком много места.

— Тебе это и нравится.

— Меня это бесит, — фыркает она, а я тихо наслаждаюсь тем, что она немного, но расслабляется рядом со мной.

— Это почти одно и то же, ведьмочка, — отвечаю так, чтобы слышала только она.

— Только в твоём больном сознании.

Охранник отца Яны открывает внутреннюю дверь. Лицо у мужика серое, взгляд напряжённый.

Узнал меня. Или уже успел увидеть, кто приехал раньше.

— Прошу, — произносит он и отступает.

Я пропускаю Яну вперёд только на один шаг, затем оказываюсь рядом.

Дом огромный. Дорогой. Холодный.

Просторный холл отделан светлым камнем. С потолка свисает люстра размером с хорошую тачку. Двойная лестница уходит на второй этаж. На стенах картины, возле колонн — скульптуры, а во всём этом нет ни грамма жизни.

Здесь выросла моя ведьма. Среди мрамора, денег и страха. И это тоже выводит из себя. Хотя наводит на мысль, что наш дом будет небольшим и уютным, что Яна не смогла спрятаться от меня.

— Ненавижу этот дом, — неожиданно тихо говорит Яна.

— Потом сожжём, — отвечаю первое что приходит на ум, и понимаю, что это самая правильная мысль.

Яна поворачивает голову в мою сторону и смотрит слишком внимательно.

— Ты всё решаешь огнём?

— Нет. Иногда взрывчаткой.

Уголок её губ дёргается, но она быстро берёт себя в руки, так как нам указывают на двойные двери в гостиную.

Прежде чем войти, смотрю на Яну. Она снова превращается в камень.

Нет, красавица. Сегодня не получится. Беру её за руку и переплетаю наши пальцы.

— Марат...

— Ой, блядь, даже не начинай, — отвечаю спокойно, но руку не даю выдернуть.

— Там мой отец, — уже шипит она.

— Поверь, это одна из основных причин, почему я тебя не отпущу.

И тут она стискивает пальцы так, что её ногти впиваются в мою кожу. Но руку не выдёргивает.

Но кто бы знал, чем закончиться этот визит, не стал бы я слушать умных речей Стальнова и Чернобора!

28.

Ненавижу такие дома. И да, после сегодняшнего я точно сожгу его, как подарок на свадьбу моей ведьмочке.

Внутри просторно, даже слишком. Будто мы, сука, попали не в дом зажравшегося ублюдка, а на какой-то средневековый сброд господ. Север бы поржал, узнав о моих мыслях, но я ему не предоставлю такой возможности. Не сейчас, так точно.

Кресла и стулья расставили полукругом, как для судебного заседания.

Вот только суда сегодня не будет. Здесь собрались люди, которые сами решали, кто виновен и каким

Первым замечаю Севера. Он стоит справа от своего тестя, Богдана Сергеевича Стальнова. Расслабленный внешне, но ладонь слишком близко к пиджаку. Там ствол.

Слева сидит Давид Чернобор-старший. В тёмном костюме, с тяжёлой тростью возле кресла. Не уверен, что она ему нужна. Скорее, внутри спрятано что-то, чем удобно убивать.

За его плечом стоят Скиф и Борзый. Хмурого с ребятами нет. Значит, держат внешний периметр.

А вот с другой стороны сидит сам Артём Мамонтов. Высокий, седой, сухой. Лицо Янино только отчасти. Те же скулы. Разрез глаз. Но у неё в глазах жизнь, даже когда она превращается в лёд. У него — ничего. Пустота.

Справа от него Глебников-старший. Слишком дорогой костюм, тяжёлый взгляд человека, который ещё не понял, что его деньги сегодня ничего не стоят.

А рядом Алекс. И вот здесь я едва удерживаюсь от довольной улыбки. Он сжимает нос окровавленной ладонью.

Кровь течёт между пальцев, капает на белую рубашку. Второй рукой он держится за подлокотник и сверлит всех ненавидящим взглядом.

— Что с ним? — тихо спрашиваю у Севера, когда мы проходим мимо.

— В дверь не вписался, — невозмутимо отвечает Timur. — Скользко здесь.

Конечно. Сам упал. Носом. Несколько раз.

— Мишка? — спрашивает Яна.

— В безопасности. Аня с Любой с ним. Макар, Илья и Давид тоже там. Можешь не переживать.

Пальцы Яны в моей руке расслабляются совсем немного.

Но рядом со Стальновым оставлены два свободных стула.

Я подвожу её к ним и жду, пока она сядет. Сам не сажусь. Остаюсь за спиной. Сразу замечаю два окна напротив. Большие. Панорамные. Отличная позиция для стрелка.

Да, охрана здесь с двух сторон. Людей Стальнова и Чернобора больше. Наши контролируют входы. Хмурый наверняка выставил наблюдение снаружи. Но мне не нравится, что Яна сидит прямо напротив стекла.

Меняю положение и становлюсь так, чтобы полностью закрыть её собой.

— Сядь, — едва слышно требует она.

— Нет.

— Ты привлекаешь внимание.

— Пусть смотрят.

— У тебя рёбра.

— А у тебя отвратительный характер. Мы все сегодня с недостатками.

Яна прикрывает глаза, но больше не спорит, а в комнате становится тихо.

Богдан Сергеевич Стальнов сидит расслабленно. Возраст заметен. Но это ничего не меняет. Таких, как он, возраст не делает безопасными. Только терпеливее.

Давид Чернобор выглядит ещё спокойнее. Смотрит на присутствующих с едва заметной скукой, словно решение уже принято, а эта встреча нужна исключительно для соблюдения старых правил.

Два бандита, давно отошедшие от дел. Две легенды, от имён которых до сих пор начинали нервничать те, кто считал себя хозяевами жизни.

А здесь ещё и кровные узы в деле. Одного этого хватает, чтобы понимать, почему Тимур стоит сейчас с таким лицом, будто оказался на семейном ужине, а не на встрече, где в любой момент может начаться стрельба.

— Все собрались, — негромко произносит Богдан Сергеевич, но слышат все. — Тогда закончим с этим делом. Решение принято.

Глебников-старший подаётся вперёд.

— Простите, Богдан Сергеевич, но решение не может быть принято без учёта наших интересов.

— Может, — спокойно и даже лениво отвечает Чернобор. — Уже принято.

— Речь идёт о моём внуке, — голос Глебникова-старшего начинает сочиться ядом.

— Речь идёт о ребёнке, которого ваш сын довёл до состояния, когда пятилетний мальчик боится мужских шагов за дверью, — холодно произносит Север.

Алекс отнимает окровавленную ладонь от носа.

— Это мой сын! — прямо визжит Алекс, а я испытываю легкое сожаление, что это не разукрасил его.

— Сядь, — приказывает его отец.

— Но...

— Я сказал: сядь.

Алекс подчиняется. Слабак. Может ломать женщин и детей, только пока рядом стоят отцовские деньги и охрана.

— Михаил останется под защитой семьи Северцевых до окончания разбирательства, — продолжает Дан. — После будут подготовлены документы. Опекунном станет Яна Артёмовна Мамонтова.

Я чувствую, как она замирает. Не двигается. Не дышит. Только пальцы сжимают край стула.

— Что? — выдыхает Алекс. — Вы не можете забрать моего сына!

— Можем, — говорит Север.

Всего одно слово. И Алекс снова бледнеет. Глебников-старший переводит взгляд на Мамонтова.

— Артём, и ты ничего не скажешь? Это твоя сука.

До этого отец Яны молчал. Просто сидел и смотрел на дочь. Не как отец, который не видел ребёнка много лет. Как хозяин, обнаруживший, что его имущество посмело сменить владельца.

И этот взгляд мне не нравится. Потому что Яна его чувствует. Её спина становится ещё прямее. Подбородок приподнимается. Ни единой эмоции.

Но я вижу, как напряглась шея. Кладу ладонь ей на плечо. Она накрывает мои пальцы своими. Сама. Мамонтов замечает это и на его губах появляется усмешка.

— Впрочем, я знал, что так и будет, — произносит он.

Голос низкий. Спокойный. Лишённый эмоций.

— И как же? — спрашивает Дан таким же тоном, как и Мамонтов.

— Что из неё ничего достойного не получится, — с ненавистью и разочарованием выдает Мамонтов.

Под моей ладонью Яна каменеет.

— Осторожнее выбирай слова. Один нарисовал себе уже мишень на лбу за слово «сука», нарисуй и ты, сделай одолжение, — предупреждаю я.

Глебников-старший напрягается и даже нервно поправляет галстук на шее, а Артём Мамонтов медленно переводит на меня взгляд.

— А ты, значит, и есть Туманов, — его взгляд проходит по мне с той же ненавистью, что и до этого по Яне.

— Он самый, — киваю и даже улыбаюсь.

— Очередной бандит, перед которым она раздвинула ноги, чтобы спрятаться за спиной.

В комнате становится тише. Кто-то из наших двигается. Но я не оборачиваюсь. Смотрю только на Мамонтова.

— Какая познавательная информация, — произношу ровно. — Но я внесу поправочку, я очередной бандит, который может сделать так, что ты до конца дней будешь есть через трубочку.

— Марат, — тихо говорит Яна.

Не останавливает, но в её голосе слышна мольба. Она чувствует, что происходит вокруг. А вот мамонтов усмехается.

— Я ведь всегда знал, что ты закончишь шлюхой, — он снова возвращается взгляд на Яну.

Она не реагирует внешне, но её пальцы на моей руке становятся ледяными.

— Артём, — голос Стальнова звучит негромко, — ты сейчас переходишь черту.

— Какую черту, Дан? — Мамонтов откидывается в кресле. — Мы собрались из-за моей дочери. Позвольте отцу сказать правду.

— Ты ей не отец, — неожиданно произносит Скиф.

Мамонтов смотрит на него пренебрежительно.

—

Скиф делает всего полшага. Но этого хватает, чтобы охрана Глебниковых напряглась.

— Когда разговаривали взрослые, я и вёл себя соответствующе, — произносит Скиф лениво, — а дерьму разрешено только плавать и держать подальше.

Дан едва заметно улыбается. Чернобор медленно проводит большим пальцем по набалдашнику трости. А Мамонтов снова смотрит на Яну.

— Ты всё же пошла туда, куда не должна была, — продолжает он. — Впрочем, чего ещё ждать? Твоя мать тоже считала, что может выбирать.

Яна перестаёт дышать. Я чувствую. Будто всё её тело на мгновение выключается.

— Не смей говорить о ней, — произносит она едва слышно.

— Почему? — в голосе Мамонтова появляется удовольствие. — Потому что ты до сих пор веришь в сказку, которую придумала себе?

— Закрой рот, — говорит Яна.

Но Мамонтов не слышит. Или именно этого ждал.

— Ваша мать была слабой. Постоянно пыталась защитить вас от мира, которого не понимала. Особенно тебя. Просила не отправлять в школу. Умоляла оставить дома.

Что-то в лице Яны меняется. Впервые за всё время. Не ломается. Трескается. Совсем немного. Но я вижу.

— Ты сказал, она сбежала, — шепчет она.

— Я соврал, — отвечает Мамонтов с той улыбкой, после которой понимаешь, что последует дерьмо. Настоящее.

В комнате становится нечем дышать.

— Артём, — предупреждает Глебников-старший, и впервые в его голосе появляется напряжение.

— Что? — Мамонтов даже не смотрит на него. — Сегодня все хотят правду. Пусть получат.

Яна медленно поднимается со стула. А я держу ладонь на её плече, но не давлю.

— Где моя мать? — спрашивает она.

Артём смотрит на неё снизу вверх.

— Там же, где твоя сестрёнка, — голос Мамонтова наполнен превосходством. — Где оказываются все слабые бабы, решившие, что могут пойти против меня.

Я чувствую, как внутри поднимается тьма. Густая, холодная. Та, которую я неделю удерживал на цепи, потому что рядом была Яна.

— Это ты, — и Яна сейчас не спрашивает, а от её голоса у меня по спине проходит ледяная волна. — Мать не уехала. Это ты её убил.

— Да, — спокойно отвечает он. — И никогда об этом не жалел.

Щелчок звучит слишком громко. Кто-то снял оружие с предохранителя. И сразу несколько человек двигаются.

Охрана с обеих сторон поднимает стволы. Я успеваю заметить только ледяной взгляд Севера и как шевелятся его губы, но не могу разобрать ничего.

Чернобор встаёт, и трость неожиданно оказывается направленной на Алекса Глебникова.

Стальнов-старший же остаётся в кресле. Только его взгляд превращается в пламя.

А я смотрю на Яну. Её лицо совершенно спокойное. Слишком. Но в правой руке ствол. Я снова пропустил момент, когда она успела его достать. Но дуло направлено в лоб Артёма Мамонтова.

Вот только боковым зрением я замечаю другое. Алекс Глебников больше не держит окровавленной ладонью нос. Его рука уже вытаскивает из-под пиджака ствол и направлен... но не на меня.

На Яну. Я двигаюсь одновременно с ним.

Раздаётся выстрел. А потом второй.

И я уже не понимаю, чья кровь первой падает на белый мраморный пол, вот только взгляд в этот момент цепляется за огромные тёмные омуты Яны, которая замирает приоткрыв рот от ужаса.

— Вот теперь можешь переступить, красавица, — выдыхаю ей шёпотом и чувствую, как ноги слабеют.

29.

— Туман! — я слышу голос Севера, но уже не могу остановить себя.

Концентрированная ярость накрывает сознание непроглядной тьмой. Не той, к которой я привык. Не холодной и расчётливой, когда сначала определяешь цель, потом расстояние, а уже после нажимаешь на курок.

Эта ярость другая. Дикая. Живая. Она выжигает всё человеческое, оставляя одно-единственное желание — уничтожить.

Потому что я снова вижу ствол в руке Алекса. Слышу выстрел. Чувствую, как мой бок обжигает огнём. Но перед глазами остаётся только Яна. Её огромные тёмные глаза, и удивление, мелькнувшее в них.

А следом тёмное пятно, которое слишком быстро расползается по одежде. И страшное осознание, что я не успел.

Впервые за эту ебучую неделю не успел её закрыть.

— Да блядь! Оттащите его кто-нибудь! — рявкает Чернобор-старший.

Но поздно. Алекс успевает только дёрнуть ствол на себя, когда я врезаюсь в него всем телом.

Выстрел уходит в потолок и грохот оглушает.

Сверху сыплется штукатурка, а я уже выбиваю оружие из его руки и впечатываю этого ублюдка спиной в пол. Воздух с хрипом вырывается из его лёгких. Он пытается закрыться, но я перехватываю запястье и выворачиваю его до характерного хруста.

Алекс орёт. Громко, как та самая трусливая мразь, которой и был всю жизнь.

— Рука! Сука! Ты мне руку сломал!

— Одну, — выдыхаю я и прижимаю его предплечье коленом. — У тебя ещё вторая есть.

Бью чётко, и удар приходится в лицо. Костяшки отзываются знакомой болью. Но за первым ударом сразу следует ещё один, и ещё.

Под кулаком что-то хрустит, но мне мало. До пиздеца мало.

Его кровь брызгает мне на руки, футболку и лицо. Алекс уже не сопротивляется. Только дёргается подо мной и хрипит, но перед глазами всё равно стоит Яна.

То, как она пошатнулась. Как приоткрыла губы. И как кровь появилась на её одежде. Из-за него. Из-за этого куска дерьма, который решил, что имеет право направить на неё ствол.

— Марат, отпусти его! — Север хватает меня за плечо и пытается оттащить.

Но я сбрасываю его руку.

— Туман!

— Север, не лезь, — и собственный голос кажется чужим.

— Ты его уже вырубил! — Север снова хватает меня, теперь двумя руками. — Он ничего тебе не скажет, если ты превратишь его башку в фарш!

— Мне не нужно, чтобы он говорил, — отвечаю холодно и замахиваюсь снова, но Север перехватывает моё запястье.

Его лицо оказывается совсем рядом. Друг зол и напряжён. И тут я начинаю улавливать то, что отрубило мне все предохранители.

— Яна ранена, Марат!

Это имя пробивается через ярость.

Но тут рядом двигается ещё одна фигура.

Артём Мамонтов.

Он пытается поднять ствол, который выпал из руки Яны. И вот теперь перед глазами краснеет окончательно. Резко поднимаюсь.

Север не успевает удержать меня, а я уже оказываюсь возле Мамонтова.

Ударом ноги выбиваю оружие. Оно скользит по белому мрамору и останавливается возле тяжёлого ботинка одного из

Охрана отработала слаженно. Людей Глебниковых уже положили лицом в пол. Оружие собрали. Проходы перекрыли. Никто больше даже не пытается дёрнуться. Но мне на них плевать.

Передо мной только Мамонтов. Тварь, которая должна была защищать собственную дочь. Но вместо этого он сделал из неё оружие.

Продали одну. Сломал вторую. Убил их мать. А сейчас смотрит так, будто всё ещё считает себя хозяином положения.

— Это ты, — выдыхаю я и хватаю его за ворот рубашки.

— Убери от меня руки, щенок, — его голос срывается, хотя в глазах ещё плещется уверенность, что я ему ничего не сделаю.

Но я не Стальнов, и даже не Чернобор. Я не разговаривать сюда пришёл. Улыбка сама растягивает губы. Только ничего весёлого в ней нет.

— Ты сейчас пожалеешь, что не сдох до нашего приезда, — ровно произнося каждое слово и первым ударом ломаю ему нос.

Голова Мамонтова дёргается назад. На губах появляется кровь, но он не падает. Только смотрит на меня с той же ненавистью, с которой до этого смотрел на Яну.

И это бесит ещё сильнее. Второй удар приходится в живот. Он сгибается, задыхаясь. Я подхватываю его за шею и подтаскиваю к столу, что стоит у стены, впечатывая лицом в край стола.

— Это за её мать, — четко и с расстановкой, и снова поднимаю, чтобы опять выпустить то, что копилось всю эту неделю.

— За Аню, — и снова удар.

— За школу, куда ты отправил шестнадцатилетнюю девчонку, — ещё один удар.

Он пытается что-то сказать, но вместо слов изо рта вырывается хрип.

— И это за каждый раз, когда она решила, что не заслуживает, чтобы её защищали.

Бью снова. Мамонтов валится на колени, а я не чувствую ничего. Ни боли в рёбрах. Ни жара в боку. Ни того, что одежда становится мокрой. Только ярость.

— Туман, хватит! — голос Чернобора бьёт по комнате не хуже выстрела. — Он нам живым нужен!

— Мне — нет. — Хватаю Мамонтова за волосы и заставляю поднять голову. — Посмотри на меня, сука.

Его взгляд расфокусирован, но он всё же смотрит.

— Она больше не твоя дочь, — произношу медленно, чтобы он понял каждое слово. — У тебя нет дочери. Нет внука. Нет семьи. Ты сам всё уничтожил. А теперь я уничтожу тебя.

— Марат!

Север снова врезается в меня сбоку и оттаскивает от Мамонтова. На этот раз к нему присоединяются ещё двое охранников. Я дёргаюсь.

Первого сбрасываю. Второму едва не заезжаю локтем в челюсть, но Север успевает перехватить руку.

— Приди в себя! — рычит он мне в лицо. — Посмотри на Яну!

— Отпусти Север, — выдыхаю с рыком другу в лицо.

— Сначала посмотри на неё!

Я пытаюсь вырваться и всё же поворачиваю голову. Скиф стоит возле окна с мобильным у уха.

— Хмурый, внутрь! — отрывисто произносит он. — Девчонка ранена. Машину к центральному входу. Быстро!

Я не сразу понимаю смысл слов. Не потому что не осознаю их, а потому что не хочу понимать.

Но взгляд уже сам находит Яну. Она уже лежит на белом мраморном полу возле опрокинутого стула. Хотя я сажал её на стул.

Но Яна уже на боку. Одна рука прижата к животу, вторая лежит рядом. Пальцы едва заметно дрожат.

Она в сознании, смотрит на меня, но её лицо становится всё бледнее. Слишком быстро. В комнате будто выключают звук.

Она в сознании, смотрит на меня, но её лицо становится всё бледнее. Слишком быстро.

В комнате будто выключают звук.

Я перестаю слышать крики, приказы и маты. Перестаю видеть людей. Есть только она.

Моя ведьма.

Та, которую я обещал закрыть. И не смог.

— Яна...

30.

— Яна... — произношу и не узнаю собственный голос.

Север разжимает руки, и я сразу оказываюсь рядом с ней.

Падаю на колени так резко, что боль простреливает рёбра. Но она кажется ничем по сравнению с тем, что я вижу.

Кровь. Слишком много крови. Она просачивается между её пальцами и собирается на светлом полу.

— Эй, красавица, — произношу я, пытаясь поймать её взгляд. — Посмотри на меня.

— Смотрю, — едва слышно отвечает она.

— Хреново смотришь. Давай внимательнее, — говорю грубо, но её губы пытаются растянуться в улыбке.

Мне нужно убедить себя, что всё нормально, но не получается.

— Ты... опять командуешь, — тихо выдыхает Яна.

— Да. А ты опять не слушаешься, — злюсь, вот только на кого?

Осторожно убираю её руку и прижимаю к ране сложенную ткань, которую кто-то протягивает сбоку.

Яна вздрагивает.

— Больно? — спрашиваю, хотя вопрос идиотский.

— Нет, Марат. Я просто... — язвит, но голос срывается, — решила полежать.

— Ещё язвить можешь. Значит, жить будешь.

— Сам поставил диагноз? — вот теперь улыбка касается её губ.

— Да. У меня большой опыт, — несу чушь и гоню от себя мысли, которые уже выстаиваются в ответы, что меня совершенно не устраивают.

Я просовываю одну руку ей под колени, вторую под спину. Яна тихо стонет. Этот звук разрывает меня изнутри.

— Потерпи, ведьма, — шепчу ей, и слышу как голос дрожит

— Не называй меня... — выдыхает Яна сквозь зубы, но я перебиваю.

— Буду. Ещё лет семьдесят минимум. Так что привыкай, — твечаю и поднимаю её на руки.

Мир качается. Перед глазами на мгновение темнеет, но я удерживаюсь. Просто слишком резко поднялся. А может это рёбра. Но мне сейчас плевать.

Яна прижимается лицом к моей груди. Её дыхание горячее, поверхностное.

— Марат...

— Я здесь.

— Ты ранен, — её тихое замечание, а у меня сердце готово разорваться в груди.

— Царапина, — шепчу ей в макушку.

— На тебе кровь, — не унимается моя ведьмочка.

— Твоя, — говорю и тут же понимаю, насколько страшно это звучит.

Будто вся кровь на мне принадлежит ей. Нет, блядь! Не позволю.

— Ты меня слышишь? — спрашиваю, шагая к выходу. — Глаза не закрывай.

— Я устала, — и в голосе звучит самое страшное — принятие!

— Отдохнёшь после загса, — отрезаю я, но жду, как благословения, что она будет огрызаться.

— Иди... нахер.

— Уже лучше. А то я начал переживать, — пытаюсь улыбнуться но сам уже почти у выхода.

Холл проносится мимо смазанными пятнами. Чьи-то руки

— Слушай меня внимательно, — говорю, выходя на улицу. — За этот фокус ты будешь наказана.

— За какой? — спрашивает она ещё тише.

— За то, что полезла под пулю, — рычу я и смотрю на ворота, которые уже открыты.

— Я не лезла.

— Не спорь со мной.

— Это ты... полез.

— Я мужчина. Мне можно, — фыркаю я, но смешного нет ничего.

— Дебильный... аргумент, — воздух выходит из неё рывками и это заставляет дикий адреналин гнать по крови.

— Зато рабочий, — отвечаю, и почти сразу замечаю, что Яна снова прикрывает глаза.

Я чуть встряхиваю её, стараясь не причинить боль.

— Яна!

— Не ори, — выдыхает она.

— Тогда смотри на меня, — приказываю и она с трудом поднимает веки. — Вот так. Умница.

— Не называй меня умницей.

— Буду называть, как захочу. Ты мне теперь должна.

— За что?

— За то, что я поседел лет на десять.

— У тебя... пока нет седины.

— После сегодняшнего появится. И ты лично будешь красить мне волосы.

— Розовым.

— Договорились. Только сначала ты выживешь, — и сам слышу, как на последнем слове голос звучит слишком хрипло.

И Яна слышит. Чувствую по тому, как её пальцы слабо сжимают мою футболку.

— Марат... — зовёт она, но по её тону я понимаю, что не готов ничего больше слышать от неё сейчас. Не так, сука!

— Молчи.

— Ты боишься, — не унимается эта коза.

— Нихера я не боюсь, — сразу же отбиваю, потому что то, что я ощущаю страхом не назвать!

Такого слова ещё не придумали.

— Врёшь, — шепчет Яна и снова прижимается ко мне.

— У тебя научился, красавица, — отвечаю ей не впопад, лишь бы она говорила, лишь бы не закрывала глаза.

Возле чёрного внедорожника появляется Хмурый. Резко распахивает заднюю дверь и убирает всё с сиденья одним движением.

— Клади её. Аккуратно.

— Я сам сяду за руль.

— Нет, — голосом Хмурого можно убивать сейчас.

— Хмурый, не испытывай моё терпение, — срываюсь я.

— А ты не испытывай моё! — рявкает он. — У тебя весь бок в крови, а глаза уже плывут. Сядешь за руль — угробить и её, и себя по дороге!

Опускаю взгляд. Блядь, действительно кровь.

Моя футболка с левой стороны стала почти чёрной. Но боли всё ещё нет. Только жар. И ощущение, будто кто-то приложил к боку раскалённое железо.

— Там царапина, — отвечаю, но что-то подсказывает, что если не успеем, мне уже будет насрать.

— В машину, Туман! — снова хочу послать Хмурого, но Яна тихо стонет у меня на руках.

И всё. Остальное перестаёт иметь значение. Забираюсь с ней на заднее сиденье.

Укладываю поперёк себя, прижимая ткань к ране.

Хмурый захлопывает дверь и оказывается за рулём. Барс садится рядом. Это выходит

он был рядом и открывал двери.

— Я дозвонился Савельеву, — сообщает Матвей, выворачивая машину с территории. —

Операционную готовят. Он будет ждать.

Пытаюсь припомнить о ком он говорит, но только Барс уверенно кивает и что-то

отвечает Хмурому, а я не могу отвести взгляд от бледного лица Яны.

— Быстрее, — вырывается у меня.

— Я и так еду быстрее, чем ты соображаешь, — рявкает Хмурый.

И я понимаю, что весь салон уже пропит страхом взрослых мужиков, которые боятся за

одну вредную занозу, которая сама готова сдохнуть. А нам... мне, блядь, что делать?

Прижимаю её к себе и шепчу в висок:

— Не смей, Яна. Не смей. Я не отпускаю тебя.

Яна вздрагивает на каждом повороте, но не жалуется. Она же привыкла терпеть.

Ненавижу всех, кто её этому научил.

— Поговори со мной, — требую я.

— О чём? — тихо спрашивает, но глаза не открывает.

— Согласна выйти за меня?

— Нет, — выдыхает, а губы подрагивают.

— Отлично. Значит, сознание не потеряла, — хочу всё перевести в шутку.

Хочу вспомнить, как вёл себя ещё месяц назад, но не выходит. Меня будто стёрли и

оставили только всё, что связано с этой занозой, которая умеет драться даже каблуком.

— А если соглашусь? — спрашивает тихо.

— Решу, что у тебя бред, — отвечаю и уголок её губ снова едва заметно поднимается.

— Мудак.

— Твоя любимая порода мужчин, — фыркаю в ответ.

— Ты единственный... такой отбитый, — шепчет и снова стонет. Я прижимаю её сильнее и отвечаю:

— И останусь единственным.

Её взгляд медленно теряет фокус.

— Яна. — зову, но она не отвечает. — Яна!

— Слышу.

— Смотри на меня, — приказываю я.

— Не могу, — и от этих слов страх врезается под рёбра похлеще пули.

— Можешь. Давай, ведьма. Открой глаза.

Она послушно открывает на несколько секунд. А потом снова закрывает.

— Матвей!

— Ещё три минуты! — рявкает Хмурый. — Держи повязку сильнее!

— Я держу, мать твою!

— Не ори на меня, Туман!

— Тогда ездить научись!

— Я на ста шестидесяти вхожу в поворот!

— Медленно, блядь! — отчаяние бьёт по мозгам сильнее любой пули.

— Вы оба... дебилы, — еле слышно произносит Яна.

Мы с Хмурым замолкаем. Я опускаю голову к её лицу.

— Вот видишь? Мы специально тебя бесим. Лечебная процедура.

— Ненавижу...

— Я знаю, моя ведьмочка.

— Тебя...

— Врёшь, — нервно отвечаю, но Яна больше не отвечает.

Ворота больницы появляются впереди. Хмурый тормозит прямо возле центрального входа. Двери распахиваются ещё до того, как машина останавливается полностью.

Нас уже ждут. Двое санитаров с каталкой и мужчина в синей хирургической форме.

— Огнестрельное в живот, — быстро говорит Хмурый, выбираясь из машины. — Давление падало. Сознание спутанное.

— Сколько времени? — уточняет врач.

— Меньше двадцати минут.

— На каталку.

— Я сам, — отрезаю я.

Подхватываю Яну и выхожу. Ноги становятся ватными, но я удерживаюсь. Несколько шагов. Всего несколько шагов до дверей.

— Марат Александрович, положите её! — требует врач.

— Я донесу.

— Вы теряете кровь! — холодный расчётливый голос врача пытается достучаться до меня.

— Мне плевать!

— А мне нет! Вы сейчас её уроните!

Хмурый оказывается рядом. Он не пытается забрать Яну.

— Туман, каталка рядом, — голос Хмурого слишком спокойный и это отрезвляет.

Опускаю её осторожно. Медики сразу начинают работать. Один разрезает одежду, второй подключает систему.

— Я с ней.

— В операционную нельзя.

— Мне можно.

— Нет, — жёстко отвечает врач. — Если хотите, чтобы она выжила, не мешайте.

Слово «выжила» останавливает. Всё внутри меня сжимается в один болезненный ком. Наклоняюсь и касаюсь губами её холодного лба.

— Я здесь, ведьма. Слышишь? Никуда не уйду.

Не знаю, слышит ли она, но каталку увозят слишком быстро. Белые двери закрываются перед моим лицом.

И вот только теперь, когда Яна исчезает за ними, мне становится по-настоящему плохо.

Адреналин отпускает резко. Будто кто-то выдёргивает провод из розетки. Я делаю вдох, но воздух не доходит до лёгких. Коридор плывёт. Стены заваливаются набок.

Смотрю вниз и замечаю, как на белый пол одна за другой падают крупные тёмные капли. И права слишком много.

Кровь стекает из-под футболки по боку, пропитывает штаны и собирается в ботинке.

— Твою мать, — доносится голос Хмурого. — Туман, ты какого хера молчал?!

— Она... — но ответить не получается. Собственный язык становится тяжёлым.

— Что? — рявкает Хмурый.

— Я не закрыл её.

— Марат, сядь!

— Впервые... не успел, — сквозь зубы выдыхаю каждое слово и от осознания произошедшего становится настолько херово, что готов сам себя застрелить.

Боли нет. Точнее, она где-то есть. Но я ничего не чувствую, кроме отчаяния. Я обещал. Сказал, что больше никто её не тронет. Что она сможет стоять за моей спиной и не оборачиваться.

А теперь её оперируют за дверью, а я даже не знаю, откроет ли она глаза.

— Она живая, — жёстко произносит Хмурый. — Слышишь меня? Ей помогают. А теперь

сядь, пока не рухнул!

— Я дождусь, — отвечаю упрямо, делаю шаг к двери операционной.

Но тут пол неожиданно уходит из-под ног. Хмурый успевает подхватить меня, но удержать мою тушу ему тяжело.

— Да чтоб вас обоих! — рычит он. — Врача сюда! Ещё один огнестрельный!

— Яна...

— Живая твоя Яна! А ты сейчас сдохнешь от собственной тупости!

— Не сдохну.

— Я вижу, блядь! — В голосе Матвея слышится чистая ярость.

Но он становится всё дальше, как и свет, да и коридор.

Последнее, что я успеваю понять: если она не выживет, мне тоже незачем приходить в себя. А потом становится темно.

31.

Первое, что я чувствую — это боль. Она везде. Не в одном месте, не в одной точке. Всё тело превратилось в одну сплошную, пульсирующую рану.

Болит живот. Тянет бок. Горит горло. Даже дышать получается только коротко и осторожно, будто любой глубокий вдох может разорвать меня изнутри.

Пытаюсь пошевелиться. И только спустя несколько секунд понимаю, что зря. Боль простреливает так резко, что с губ срывается тихий стон.

Но следом приходит другое понимание. Я чувствую боль. Значит, жива. Никогда раньше я не радовалась этому настолько сильно.

В моей жизни слишком часто были моменты, когда смерть казалась простым выходом. Почти подарком. Возможностью больше не чувствовать, не вспоминать и не ждать следующего удара.

А сейчас я хочу жить. До невозможности. До слёз.

Хочу увидеть Мишку. Хочу убедиться, что он в безопасности, услышать его голос, увидеть Хмурого, даже если он снова начнёт читать свои лекции. Хочу сказать Поэту, чтобы заткнулся.

Хочу... Марата. Это имя возникает внутри первым. От него сердце начинает биться быстрее, а аппарат рядом недовольно пищит.

Марат. Последнее, что я помню — это его лицо.

Не то самоуверенное выражение, к которому привыкла. Не наглую улыбку и не тёмный взгляд мужчины, уверенного, что весь мир подвинется, если он этого захочет.

Я помню его страх. Туман боялся. За меня. Он нёс меня на руках, разговаривал, злился и приказывал не закрывать глаза.

А на его одежде была кровь. Слишком много крови. Я сказала ему, что он ранен, а он не слушал.

Медленно поворачиваю голову. От движения снова становится больно, но я терплю.

Соседняя кровать стоит совсем близко. Приподнятое изголовье. Смятая простыня. Тёмное одеяло, съехавшее до мужских бёдер.

Туман полусидит на кровати и спит.

На нём лёгкая чёрная футболка. Под тонкой тканью хорошо видно широкую белую повязку, охватывающую его тело.

Одна рука лежит поверх одеяла. Вторая придерживает маленькую спину. Потому что на груди у Марата спит Мишка.

Мой мальчик свернулся калачиком, поджав ноги. Щекой прижался к мощной груди Тумана, ладошку положил возле его шеи.

И Марат даже во сне удерживает его. Не сильно. Просто не даёт упасть. Я смотрю на них и понимаю, что начинаю плакать.

Слёзы сами скатываются к вискам. Горло сжимает. Хочется вдохнуть глубже, но вместо этого начинается кашель. Боль взрывается в животе.

— А-а...

И этого тихого стона хватает, чтобы заметить как Марат открывает глаза мгновенно.

Не просыпается медленно. Не пытается понять, где находится.

Секунду назад спал, а теперь уже смотрит прямо на меня.

Я ещё никогда не видела его таким.

Щетина сильно отросла и сделала его лицо грубее. Под глазами залегли тёмные круги. Кожа бледная, губы сухие. Даже синяк, который почти сошёл, снова кажется ярче.

Он выглядит плохо. Уставшим. Измотанным. Но живым. И от этого слёзы текут ещё сильнее.

— Яна, — выдыхает он.

В одном слове столько всего, что у меня снова перехватывает дыхание.

Марат осторожно снимает с себя Мишку. Укладывает рядом и накрывает одеялом.

Движется быстро, но я замечаю, как на мгновение напрягается его лицо. Ему больно, но он пытается скрыть.

Через секунду Туман уже возле моей кровати. Опускается на край, тянется ко мне и замирает, будто не знает, куда можно прикоснуться, чтобы не причинить боль.

Его растерянность выворачивает меня сильнее всего. Этот мужчина всегда знает, что делать. Всегда хватает, двигает, приказывает, решает. А сейчас боится меня тронуть.

— Эй, ведьма, — произносит он хрипло. — Ты чего?

Я пытаюсь ответить, но из горла вырывается только новый всхлип.

— Не надо, — говорит Марат и осторожно проводит большим пальцем по моей щеке, стирая слезу. — Тебе сейчас нельзя реветь.

— Почему? — мой голос почти не слышен.

Он слабый. Не мой. Я не умею так говорить, но со мной что-то не так, и ранение здесь не при чём.

— Очень... медицинское объяснение, — выдыхаю я и в этот момент Туман замирает.

Его глаза закрываются на короткое мгновение. Будто эта колкость окончательно убедила его, что я пришла в себя.

— Вот теперь узнаю, — выдыхает он. — А то лежишь здесь тихая, бледная. Вообще на себя не похожа.

— Ты выглядишь... хуже, — шепчу я.

— Зато красивый, — лыбиться он ещё сильнее.

— Кто тебе сказал?

— Все. Медсёстры дерутся за право менять мне повязку, — он говорит в его излюбленной манере, а я... ревную? Да ладно!

— Врёшь, — фыркаю.

— Конечно, вру. Я их к себе не подпускаю.

— Почему? — вопрос срывается сам собой, но я замечаю такой родной и уже знакомый блеск в глазах Тумана.

— Потому что у меня есть ты, — и всё.

Сердце болезненно ударяется о рёбра. Аппарат рядом снова пищит быстрее. Марат бросает на него подозрительный взгляд.

— Что это он? — Марат хмуриться, снова напрягаясь.

— Не знаю, — вру.

— Врач говорил, если начнёт пищать, нужно звать его, — его вся поза уже кричит, что он сейчас действительно позовёт врача.

— Не зови, — прошу я еле слышно.

— Почему? — идиотский вопрос, только теперь от Марата.

— Он тебя выгонит, — слова срываются раньше, чем я успеваю подумать.

Туман медленно переводит с аппарата на меня взгляд и всё. Я уже вижу, как возвращается этот его самодовольный огонёк. Такой живой и такой желанный.

— То есть ты хочешь, чтобы я остался?

— Я сказала только, что врач тебя выгонит.

— Нет, красавица. Ты сказала, чтобы я его не звал. А это почти признание.

— У тебя бред после ранения.

— У меня великолепное аналитическое мышление.

— У тебя сломаны ребра и явно, мозг, — хочу засмеяться, но не выходит.

— Уже три аргумента, почему ты должна выйти за меня, — уверенности столько в его голосе, что ещё несколько дней назад я бы уже готова была выпустить в него целую обойму, а сейчас сердце снова заходиться.

— Какая связь?

— Мне нужен постоянный уход, — скалится этот бандит.

— Найми сиделку.

— Я жениться хочу, а не заскучать до смерти, — отвечает он, а я пытаюсь фыркнуть, но получается болезненный выдох.

Марат тут же перестаёт улыбаться.

— Больно?

— Терпимо, — отвечаю, а его взгляд становится тяжёлым.

— Яна, я спрашиваю не о том, можешь ли ты терпеть, — голос Марата уже не такой нежный, а в памяти всплывает машина в горах.

Точно такие же слова. Тогда я впервые честно призналась ему, что мне больно. Видимо, сейчас придётся сделать это снова.

— Да, — шепчу я. — Больно.

— Где?

— Везде, — произношу уже одними губами.

Марат медленно выдыхает. Проводит ладонью по моим волосам, убирая пряди со лба. Его рука тёплая. Шершавая. Настоящая.

Я закрываю глаза и сама чуть поворачиваюсь к его прикосновению. И он замечает.

— Сейчас позову врача, — чуть севшим голос произносит он, но мои пальцы сами цепляются за его запястье.

Слабо, но этого хватает, чтобы он замер.

— Не уходи, — прошу я и не узнаю себя.

Но и не могу взять слова обратно. Несколько секунд Марат просто смотрит на мою руку. Потом переводит взгляд на меня. И выражение его лица становится таким, что внутри что-то ломается окончательно.

Только я больше не боюсь этого слома. Потому что он не уничтожает. Он меняет меня.

Будто стена, которую я строила всю жизнь, наконец дала трещину. И через неё внутрь впервые попал свет.

Больно. До ужаса страшно. Но невероятно тепло.

— Не уйду, — отвечает он тихо. — Даже если выгонят.

— Ты не сможешь спорить со врачом.

— Я выбил эту палату, находясь в больничных штанах и с трубкой в боку. Не недооценивай меня, — нагло заявляет он, а я закатываю глаза.

— Ты угрожал врачу?

— Нет, — слишком быстро отвечает Марат, а я вскидываю бровь, не веря ему. — Ну почти.

— Марат, господи, ты серьёзно? — стону я.

— Он первый начал, — и так смешно звучит его оправдание, что я даже не сразу соображаю, что это именно Туман ответил.

— Врач? — уточняю я.

— Он сказал, что положит нас в разные палаты. Я объяснил, что это плохая идея, —нехотя объясняет он.

— И какими словами?

— Нормальными.

Я хочу рассмеяться. Но смеяться больно, поэтому только закрываю лицо рукой. Туман сразу перехватывает её и осторожно опускает на кровать.

— Не двигайся, красавица.

— Не командуй, — отвечаю на автомате.

— Началось, — облегчённо выдыхает он. — А я уже боялся, что операция испортила тебе характер.

— Его невозможно испортить.

— Здесь согласен. Дальше некуда.

— Ты невыносимы мудак.

— А ты живая, — произносит он с улыбкой.

Всего одно слово. Но его голос ломается. Совсем чуть-чуть, но я слышу. Я смотрю на него внимательнее.

И только теперь замечаю, насколько сильно он держит себя в руках. Как напряжены плечи. Как сжаты пальцы. Как ходят желваки на лице, которые скрывает отросшая борода.

— Ты думал, что я умру, — говорю тихо.

И да, это не вопрос. Марат отводит взгляд.

— Не говори об этом, — его голос низкий, угрожающий.

— Ты думал...

— Я сказал: не говори, — перебивает он меня, не давая закончить.

— Почему? — спрашиваю и не понимаю себя.

Когда я стала такой любопытной? Или это побочка от потери крови? Но его глаза возвращаются ко мне. Тёмные, почти чёрные. И в них столько пережитого за эти дни, что я перестаю дышать.

— Потому что я не успел, — произносит он глухо. — Впервые не успел тебя закрыть.

— Ты не обязан...

— Замолчи, Яна.

— Туман... — но он снова перебивает.

— Я неделю закрывал тебя от каждой пули, от каждого осколка и от любого мудака, который смотрел не в ту сторону. А там оказался на секунду медленнее.

— Ты сам был ранен.

— Да плевать мне! — его голос взлетает, и Мишка беспокойно двигается на соседней кровати.

Марат сразу замолкает. Смотрит на него, потом снова на меня. Говорит уже тише:

— Мне плевать, что было со мной. Я видел, как

Его пальцы обхватывают мою ладонь. Слишком осторожно. Будто она стеклянная.

— Я думал, что потеряю тебя раньше, чем успею нормально объяснить, как всё теперь будет.

— Ты уже объяснил. Загс, свадьба и пожизненное заключение рядом с тобой.

— Не шути, Яна — и от его тона внутри всё замирает.

Он действительно не может. Не может принять то, что не успел. Не сейчас.

— Хорошо, — шепчу я.

— Ты не имела права, — его голос хриплый, надломленный.

— На что?

— Подвергать себя опасности.

— Ты сейчас серьёзно? — я не верю ни его словам, ни своим.

Но судя по выражению лица Марата, он уже всё решил.

— Абсолютно.

— В меня стреляли, Марат. Я не записывалась на это заранее, — пытаюсь мыслить трезво, хотя сама прекрасно понимаю, что я уже знала, что так будет, когда мы шли в дом отца.

— Нужно было пригнуться, — голос Марата звенит от напряжения.

— Тебя тоже ранили, Марат. Я видела твою кровь, но ты же просто сорвался с цепи, как зверюга, — хочу говорить обиженно, но не выходит.

Я и правда видела в кого он превратился в тот момент, когда прозвучали выстрелы. Он не чувствовал, что у него идёт кровь. Не видел, но я видела.

— Какая мне разница? — выдыхает Туман. — Яна, ты обязана была сделать всё, чтобы в тебя не попали.

— А ты обязан был сделать всё, чтобы не получить пулю в бок?

— Это другое, — рычит он и его взгляд впивается в мой.

— Почему?

— Потому что я мужчина.

— Только не начинай снова.

— Я не начинаю. Я заканчиваю. Ты будешь наказана.

Смотрю на него и даже не понимаю, злиться или смеяться.

— Я только что пережила операцию, — говорю первое, что приходит на ум.

— Поэтому наказание откладывается, — и вот теперь я снова вижу его улыбку. — Я умею ждать.

— Только мне не ври, — закатываю глаза.

— С тобой научишься всему чему угодно, — в тон мне отвечает Марат.

— И как ты собрался меня наказывать? — зачем уточняю, понятия не имею, но я так соскучилась за нашими перепалками, что просто не могу замолчать.

Его взгляд скользит по моему лицу, опускает на больничное одеяло и возвращается обратно.

— Придумаю, когда врачи разрешат.

— Озабоченный, — фыркаю.

— Живой, — поправляет он. — И ты живая. Остальное решим.

Остальное решим. Так просто. Будто всё действительно можно решить. Заказчиков найти. Глебниковых уничтожить. Мишку защитить. Мой страх победить. Его упрямство пережить. Всё решим.

Кроме смерти.

Я столько лет жила так, будто любое решение окончательное. Ошиблась — плати. Доверилась — проиграла. Полюбила — стала слабой.

Но сейчас смотрю на Мишку. Потом на Марата. На мужчину, который стирает мои слёзы так осторожно, будто это самое важное дело в его жизни. И понимаю: возможно, Хмурый был прав.

Я не жила, а только выживала.

Слом внутри меня расширяется. Но вместо пустоты там появляется что-то новое. Невероятно огромное. Слишком тяжёлое и пугающее до дрожи.

Я боюсь произносить это даже мысленно.

Потому что любовь в моей семье всегда была оружием. Мать любила нас и погибла. Аня любила этот мир и была уничтожена. Я любила сестру и не успела её спасти.

Теперь я люблю Мишку.

И... Нет. Нет, не могу. Слишком страшно.

— Что? — тихо спрашивает Марат.

— Ничего.

— Ты опять врёшь, — так легко замечает Марат, что я действительно понимаю, что мне очень страшно.

— Я думаю, — шепчу ему.

— Это опасно, красавица, — хмыкает Марат.

— Особенно рядом с тобой, — отвечаю его же фразой.

— Вот и не думай. Я уже всё решил.

— Даже не сомневалась.

Он усмехается, но взгляд остаётся тревожным.

— Яна.

— Что?

— Больше так не делай.

— Как?

— Не умирай.

От этих слов в груди становится больно не от ранения.

— Я и не умерла, — тихо отвечаю этому идиоту, но понимаю, что начинаю задыхаться от эмоций.

— Я серьёзно. Дай мне слово, — и по взгляду понимаю, что Марат не шутит.

— Ты понимаешь, насколько глупо это звучит? Нельзя пообещать не умереть.

— Мне можно.

— Что тебе можно?

— Требовать невозможного.

— Почему?

— Потому что без тебя я не буду знать, какого хера мне делать дальше, — настолько тупое и грубое признание, но я застываю.

32.

И только теперь понимаю, что он сказал. Не «ты моя». Не «я решил». Не «поженимся». Он просто признался, что не знает, как жить без меня.

Марат Туманов. Мужчина, который якобы отвечает только за себя. Которому не нужна одна женщина, когда вокруг есть сотни. Но сейчас он сидит возле моей кровати, держит меня за руку и боится. Так же, как я.

— Я постараюсь, — шепчу я.

— Мне не нравится такой ответ, Яна, — хмурит Марат.

— Другого обещания не будет, — отвечаю низким голос и понимаю, что голос уже окончательно сел.

Он смотрит ещё несколько секунд.

— Ладно. Пока принимается, — наконец-то кивает он в ответ.

— Какой щедрый.

— Я вообще идеальный муж.

— Вы спорите в больнице? — раздаётся сонный детский голос.

Мы одновременно поворачиваем головы. Мишка сидит на соседней кровати и трёт кулачками глаза. Волосы растрёпаны. На щеке отпечаталась складка от футболки Тумана.

Мой мальчик. Живой. Целый.

— Яна! — его лицо мгновенно озаряется.

Мишка сбрасывает одеяло и пытается спрыгнуть с высокой кровати.

— Стой, пацан! — Марат успевает поймать его за талию.

— Я хочу к Яне!

— Нельзя пока, — голос Марат звучит непривычно. Я за последние несколько минут столько граней его увидела, что мне страшно. — У неё живот болит.

— Я буду осторожным! Пожалуйста, — умоляет мой мальчик и извивается в его руках, тянется ко мне, а я снова плачу. Не могу остановиться.

— Солнышко, — зову его. — Я здесь.

— Ты проснулась! — радостно выдыхает он. — Дядя Марат сказал, что ты долго спишь, потому что тебе нужно выздороветь.

— Он прав.

— Я могу тебя обнять? — спрашивает Миша, а Туман смотрит на меня.

И я киваю.

— Только аккуратно, — предупреждает он Мишку.

Марат переносит его ближе, но дверь палаты открывается. И в палату входит мужчина лет пятидесяти в белом халате. Седина на висках, очки и выражение лица человека, который за последние дни успел пожалеть, что выбрал медицину.

Он останавливается и осматривает представшую картину. Меня, Мишку в руках Тумана. И самого Тумана, который выглядит так, будто готов защищать палату от всей больницы.

— Я вижу, пациентка пришла в себя, — произносит врач. — А вместе с ней очнулось и семейное бедствие.

— Я не бедствие, — сразу отвечает Марат.

— Вы угрожали отключить больнице электричество.

— Я просил рассмотреть альтернативные варианты.

— А ещё обещали вынести двери операционной.

— Но не вынес же, — невозмутимо отвечает Туман.

— Потому что вас обездвижили четверо санитаров и ранение, — кривится врач.

— Им просто повезло.

— Это вам повезло, Марат Александрович, — тяжело вздыхает врач. — А теперь мне нужно осмотреть Яну Артёмовну.

— Осматривайте, — всё тем же тоном продолжает Марат, да ещё и рукой указывает в мою сторону.

— Без вас, — хмыкает врач и кивает на выход.

Марат напрягается, а я не удерживаюсь от слабой улыбки.

Туман медленно переводит на меня взгляд.

— Не смей радоваться, — щурится он и угрожающе ричит.

— Что? — шепчу невинно. — Наконец-то нашёлся человек, которому ты не можешь приказывать.

— Яна.

— Марат Александрович, — терпеливо продолжает врач, — выйдите из палаты. Возьмите Михаила, пройдитесь по коридору и дайте мне десять минут. Обещаю, Яну никто не похитит, не застрелит и даже не расстроит.

— Пять минут и я вернусь, — строго произносит он, а врач снова тяжело вздыхает.

— Десять, и не минутой меньше.

— Семь, — не унимается этот торгаш.

— Марат, — уже не выдерживаю я. — Иди от сюда.

Он смотрит на меня слишком внимательно. Будто проверяет, действительно ли я этого хочу. И только потом кивает.

— Я за дверью.

— Я это и так поняла, — и снова улыбаюсь.

— Если что-то заболит, сразу говори.

— Выйди уже, — не выдерживаю и сама подгоняю его.

Он осторожно поднимает Мишку на руки. Мишка тянется ко мне, и Марат позволяет ему коснуться губами моей щеки.

— Я скоро вернусь, — серьёзно обещает мой мальчик.

— Я буду ждать, — шепчу Мишке в ответ.

— И дядя Марат тоже вернётся, — неожиданно заявляет Миша, и я уже хихикаю, как идиотка.

— В этом я даже не сомневаюсь.

Туман наклоняется ко мне сам. Останавливается буквально на мгновение, но всё же касается губами моего лба. Задерживается всего на несколько секунд.

— Я рядом, — шепчет он и уходит.

Дверь закрывается за ним и Мишкой. И в палате становится непривычно тихо. Словно вместе с Туманом вышла половина воздуха.

Врач подходит к аппаратам, проверяет показатели, затем осторожно осматривает повязку.

— Как себя чувствуете? — спрашивает спокойным тоном.

— Больно.

— Это нормально. Обезболивание скоро скорректируем. Тошнота есть?

— Немного.

— Головокружение?

— Да, — отвечаю коротко, и врач кивает, делает какие-то пометки.

Я терплю несколько минут, а потом задаю вопрос, который не даёт покоя:

— Что с Маратом?

Врач поднимает глаза.

— Он вам не рассказал?

— Сказал, что царапина, — вспоминаю его слова до того, как меня вырубило окончательно, а врач тихо хмыкает.

— Ну разумеется.

— Так что с ним?

— Касательное пулевое ранение левого бока. Пуля прошла по мягким тканям над тазовой костью. Внутренние органы не задеты, крупных сосудов тоже не коснулось. Ему очень повезло.

Я закрываю глаза. Значит, действительно не смертельно.

Но я не ожидаю того, что дальше скажет врач:

— Однако крови он потерял много. Рана сильно кровила, а он продолжал двигаться и драться. Плюс два сломанных ребра и общее истощение. Его доставили в крайне тяжелом состоянии.

— Он потерял сознание?

— Да. Практически сразу после того, как вас увезли в операционную.

Грудь стягивает.

— Но он же...

— Даже без сознания звал вас, — спокойно произносит врач.

Я резко открываю глаза.

— Что?

— Яна, — спокойно отвечает врач. — Постоянно повторял ваше имя. Иногда требовал, чтобы вас спасли. Иногда угрожал всем, кто попадался рядом. Не уверен, что он понимал, кому именно угрожает, но досталось даже анестезиологу, — врач улыбается, а я не могу. — Когда пришёл в себя, первым делом попытался встать и пойти к вам. Расшлись швы. Пришлось накладывать повторно.

— Идиот, — выдыхаю я.

— Именно это ему сказал Матвей, — подтверждает мои слова врач. — Только значительно менее литературно.

— Почему мы в одной палате?

Теперь врач смотрит на меня поверх очков.

— Потому что Марат Александрович выбил для вас совместное пребывание.

— И как же? — спрашиваю в надежде, что человек такой профессии не будет врать.

— Я предпочитаю не вспоминать детали, — фыркает он. — Скажем так: администрация решила, что одной палатой дешевле пожертвовать, чем восстанавливать половину отделения.

Я прикрываю глаза рукой.

— Он был здесь всё время?

— Да, все три дня, — я слышу эти слова, и рука медленно опускается.

— Сколько?

— Три дня, — спокойно повторяет мужчина. — Вы пришли в сознание ненадолго после операции, но затем снова провалились в медикаментозный сон. Он почти не отходил. Спал урывками. Никого к вам не подпускал без проверки. Даже медсёстрам пришлось показывать ему препараты перед каждым уколом.

— Три дня, — повторяю я.

Время исчезло. Для меня прошла секунда. Выстрел. Его руки. Темнота. А он жил в этом страхе трое суток.

— Мишу привезли сегодня утром, — продолжает врач. — Семья Северцевых. Мальчик очень переживал, но, увидев вас обоих, успокоился. Уснул на Марате почти сразу.

Я снова смотрю на соседнюю кровать. На смятую простыню. Подушку, на которой остался след от головы Тумана. На одеяло, которым он укрыл Мишку. Меня будто выпотрошили.

Вынули всё, что было внутри, перебрали, выбросили ненужное и сложили заново. Но уже неправильно. Не так, как раньше.

Мой прежний мир держался на трёх правилах.

Никому не доверять.

Ничего не просить.

Не привязываться к тому, что могут отнять.

Теперь за дверью стоит мужчина, которому я сама сказала не уходить. Рядом с ним мой мальчик. А где-то дальше люди, которые не обязаны были вставать за нас стеной, но

— Всё хорошо? — спрашивает врач.

— Нет, — отвечаю и понимаю, что это чистая правда. — Но, кажется, может стать, — добавляю я.

Врач улыбается спокойно и понимающе.

— Это уже неплохо, — и он снова занимается аппаратами, а я смотрю на закрытую дверь.

Всё можно изменить. Решения. Привычки. Себя. Можно научиться доверять, даже если раньше за это всегда приходилось платить. Можно перестать бежать. Можно выбрать мужчину, который бесит сильнее всего на свете, и всё равно остаться рядом.

Можно построить для Мишки дом, где он больше не будет бояться шагов за дверью. Можно даже попробовать жить.

Исправить нельзя только смерть!

И я слишком близко подошла к ней, чтобы снова тратить жизнь на страх.

Но тут за дверью раздаётся возмущённый голос Марата:

— Семь минут прошли!

Врач смотрит на часы.

— Господи, Туманов, прошло только четыре с половиной, — возмущается врач.

— Я округлил! — заявляет Марат, а я слышу, как Мишка звонко смеётся.

Закрываю глаза и впервые не пугаюсь того, что чувствую. Потому что теперь мне есть к кому вернуться.

33.

Месяц — достаточный срок, чтобы пулевое отверстие начало затягиваться.

Но, как оказалось, совершенно недостаточный, чтобы привыкнуть к новой себе.

Я сижу в беседке во дворе дома Марата и наблюдаю, как Мишка строит из деревянных брусков крепость. Солнце сегодня слишком яркое, но сюда, под широкую крышу, проникают только редкие тёплые лучи. За оградой шумят сосны. Дальше начинаются горы, укрывающие маленький городок от остального мира.

Тихо. Спокойно. Безопасно.

И именно последнее до сих пор вызывает во мне почти физическое недоверие.

Тело уже научилось спать дольше трёх часов подряд. Я перестала каждое утро проверять все окна и выходы. Больше не прячу оружие под подушкой, потому что Марат обнаружил его в первую же ночь после нашего возвращения из больницы и устроил скандал.

Я устроила встречный. В итоге ствол лежит в сейфе возле кровати. Код я знаю. Марат знает, что я знаю. Мы оба делаем вид, что достигли компромисса.

— Яна, смотри! — Мишка устанавливает последний брусок на вершину сооружения. — Это башня. Здесь будут хорошие.

— А плохие где? — спрашиваю я, и он задумывается, оглядывает стол и указывает на дальний край:

— Там.

— Почему так далеко? — уточняю, потому что мне и правда интересно. Хотя я знаю, кто его этому учит в тихую.

— Потому что дядя Марат сказал, что плохих близко подпускать нельзя, — уверенно отвечает мой мальчик.

Ну конечно, кто бы сомневался.

— А если они всё-таки подойдут?

— Мы их победим, — уверенно отвечает Миша. — Но сначала предложим сдаться. Дедушка Дан сказал, что нужно сначала разговаривать.

Я медленно поднимаю бровь.

Марат уже успел научить его не подпускать врагов, Стальнов — вести переговоры, а Поэт напел столько всего, что ребёнок теперь собирается стать то спасателем, то певцом, то «человеком, который красиво взрывает плохие машины».

Только Барс пока не успел развить в нём никаких опасных талантов. Или успел, но я ещё не знаю.

— Правильно, — отвечаю я, откидываясь на спинку плетёного кресла. — Только без разрешения ничего не взрывать.

— Даже плохих? — со странной хитринкой спрашивает мишка

— Особенно плохих, — строго говорю я.

— А дядя Марат взрывает, — вроде и не громко, но я слышу каждое слово Мишки и довольную улыбку в голосе.

— Поэтому у дяди Марата проблемы с головой.

Мишка хихикает и возвращается к крепости. А я кладу ладонь на живот.

Под тонкой тканью летнего платья скрывается шрам. Непривлекательный. Пока ещё розовый, чувствительный, с неровными краями. Врач сказал, со временем посветлеет. Боль почти исчезла, но иногда достаточно сделать слишком резкое движение, чтобы тело напомнило: месяц назад мне очень повезло.

Пуля прошла навылет. Задела кишечник, вызвала кровотечение, но не успела отнять у меня самое главное — жизнь.

С ней оказалось намного сложнее, чем со смертью. Смерть окончательна. А жизнь требует каждый день просыпаться, выбирать, чувствовать и почему-то верить, что новый удар не последует сразу за короткой передышкой.

Я очень стараюсь.

Учусь жить в доме, где пахнет деревом, кофе и одеколоном одного невыносимого бандита.

Учусь не вздрагивать, когда он бесшумно подходит сзади и обнимает меня.

Учусь принимать заботу, не пытаясь сразу выяснить её цену.

Неделю назад я официально стала опекуном Миши. Документы привёз Север. Положил передо мной папку, спокойно объяснил, где поставить подписи, а потом вышел, оставив нас с Мишкой вдвоём.

Я боялась открыть эту папку. Наверное, сильнее, чем когда-то боялась первого задания.

Но моё имя. Имя Миши, и строчка, подтверждающая, что теперь его не смогут у меня забрать выбили из меня этот страх.

Я подписала документы дрожащей рукой, а потом Мишка залез ко мне на колени и спросил:

— Теперь я всегда буду с тобой?

Я ответила, что да. И впервые это слово не показалось ложью.

В тот вечер Марат принёс огромный торт. Он был кривоват, покрыт шоколадом так, будто кондитер работал лопатой, и украшен тремя фигурками: женщиной с чёрными волосами, маленьким мальчиком и мужчиной размером с медведя.

На мужчине кто-то нарисовал розовой глазурью надпись: «Главный».

Я подозреваю Поэта. Но Марат ел с таким довольным видом, будто действительно сам её заказал. А потом уложил Мишку, вернулся ко мне и больше часа целовал каждый сантиметр моего шрама, доказывая, что тот ничего не изменил.

Хотя изменил. Всё изменилось. В том числе Марат.

Последнюю неделю он ведёт себя странно.

Для нормального человека это могло бы означать, что он стал молчаливее или задумчивее. Для Тумана странность выглядит иначе.

Он начал чаще исчезать. Отвечает на звонки во дворе, уходит в гостиницу и возвращается поздно. Вчера я застала его в кабинете за разговором с Барсом. Стоило мне войти, как мобильный Марата оказался на столе, а Барс произнёс:

— Погода будет ясной.

Человек, способный взломать спутник и выяснить, какого цвета трусы на владельце секретного объекта, обсуждал с Туманом погоду.

Я не идиотка. Но выяснить ничего не могу.

Хмурый не отвечает на мои звонки. Вернее, сначала не отвечал, а потом прислал сообщение:

«Занят. Всё нормально. Не нервничай».

Я сразу поняла, что ненормально всё. Барс взял трубку один раз, выслушал мои вопросы и сообщил:

— Связь пропадает.

После чего отключился.

Поэт оказался слабее. Он продержался три минуты.

— Янка, всё

— Поэт, если ты сейчас не расскажешь мне, что происходит, твоя организация станет ещё тоньше. Я лично разложу её по поверхности, — уже в открытую перешла к угрозам.

— Как грубо. А ведь ты почти замужняя женщина, — в своей излюбленной дурашливой форме ответил Поэт.

— Что случилось с Глебниковыми и моим отцом? — и тут на том конце наступило молчание. — Поэт.

— Мне запретили рассказывать, — слишком быстро ответил он

— Кто?

— Люди, чьё мнение я глубоко уважаю.

— Туман? — сразу же поняла я, но не ожидала что ответит Поэт.

— В том числе.

— Хмурый? — ну здесь нет других вариантов.

— Особенно, — а вот теперь верю больше.

— И что ты выбрал: их мнение или целые колени?

— Я выбрал жизнь, Янка, — спокойно ответил Поэт без тени улыбки. — Как ты сама недавно поняла, это прекрасная штука.

После чего этот трус отключил мобильный.

А Марат вообще не отвечает. Стоит завести разговор о Глебниковых, как он либо переводит тему, либо затаскивает меня в постель.

Второе работает слишком хорошо. И этот ублюдок этим пользуется.

— Они приехали! — радостно кричит Мишка, вскакивая со стула.

Я поднимаю голову, а со стороны ворот доносится звук автомобиля. Через несколько секунд во двор въезжает чёрный внедорожник.

Марат выходит из дома почти одновременно с тем, как машина останавливается. В одной руке у него мобильный, на носу тёмные очки, светлая футболка обтягивает плечи. От ранения осталась только едва заметная осторожность в движениях, которую, кроме меня, наверное, никто не замечает.

Он смотрит на меня. На живот. На кружку с водой. Убеждается, что я не сбежала, не полезла на крышу и не начала тайком тренироваться. И только после этого идёт к машине.

Ненормальный параноик.

Дверь со стороны пассажира открывается, и первым появляется Север. Он тут же обходит машину и протягивает руку жене.

Люба Северцева. Я уже знаю как она выглядит заочно, так как Мишка все уши прожужжал мне о тёте Любе и о том, какая она хорошая. Рыжеволосая красавица, которая даже в своём положении готова показывать зубки всем и поднять половину семьи на защиту.

Люба выбирается медленно. Её живот уже настолько большой, что кажется, ребёнок решил появиться на свет сразу взрослым. Но сама Люба выглядит довольной жизнью, красивой и пугающе энергичной для женщины на последних месяцах беременности.

— Тётя Люба! — Мишка срывается с места.

— Не беги! — одновременно говорим мы с Маратом.

Нас, разумеется, никто не слушает.

Миша несётся к гостье. Север успевает поддержать жену под локоть, а Люба уже раскрывает руки.

— Мой хороший!

Она обнимает Мишку, гладит по волосам и что-то тихо спрашивает. Он начинает возбуждённо рассказывать про крепость, башню и плохих, которых мы сначала заставим сдаться.

Я же медленно встаю. Не потому, что больно. Просто Марат видит любое резкое движение и тут же начинает рычать.

— Сиди, — доносится его голос.

Вот что и стоило доказать. Я уже даже предсказывать научилась.

— Не командуй, — огрызаюсь на автомате.

— Ты резко встала, — злится Марат.

— Я просто встала, — зануда, блин.

— Резко.

— Марат, отстань от женщины, — смеётся Люба. — Ты за месяц ей уже всю кровь выпил.

— Она за моей охотится.

— У вас такая гармония, привыкай, — отвечает ему довольно Люба и идёт ко мне на встречу, не отпуская руки Мишки.

Я готовлюсь поздороваться, возможно, даже пожать ей руку, но она, не церемонясь, сгребают меня в объятия.

Я замираю. В момент. Руки остаются вдоль тела. А в голове пустота.

Обычно, если кто-то подходит настолько близко, я реагирую быстрее, чем успеваю подумать. Захват, рывок, точный удар.

Но Люба пахнет лёгкими духами, яблоками и чем-то сладким. Обнимает осторожно, чтобы не задеть живот, и совершенно не сомневается в своём праве это делать.

— Как же я рада, что ты поправилась, — искренне произносит она.

Что нужно отвечать в таких случаях? Спасибо? Я тоже рада? Не знаю. Поднимаю руки и неловко обнимаю её в ответ.

— Я тоже, — наконец выдыхаю.

Люба отстраняется и внимательно смотрит мне в лицо.

— А выглядишь так, будто сейчас либо заплачешь, либо меня ударишь, — хитро улыбается эта женщина.

— Я ещё не решила, — нервно улыбаюсь в ответ.

— Значит, точно поправилась, — довольно смеётся и снова переключается на Мишку.

Я наблюдаю, как он тянется к ней. Как спокойно рассказывает, что дядя Марат разрешил выбрать ему комнату, а потом всё равно сделал ремонт во всём доме. Как Люба слушает, будто нет в мире ничего важнее его крепости.

И благодарность снова смешивается с ревностью. Но теперь ревность уже не ранит.

Я начинаю понимать: любовь другого человека не отнимает у меня Мишку. Наоборот. Она даёт ему ещё одно безопасное место. Ещё одни руки, в которые можно упасть и не бояться.

Север всё время держится возле жены. Подставляет ладонь под её локоть, когда Люба спускается по небольшой ступени. Поправляет подушку на кресле. Ставит перед ней воду.

— Тимур, — устало произносит Люба, когда он в третий раз спрашивает, удобно ли ей. — Я беременная, а не хрустальная.

— Ты вчера сказала, что поясницу тянет, — возмущается Север.

— Она и сейчас тянет, — невозмутимо отвечает Люба.

— Тогда поедем домой.

— Я тебя сейчас отправлю домой одного, — а вот теперь она злиться.

Север только хмыкает и кладёт ладонь ей на плечо. По-медвежьи. Защищая даже от солнца, ветра и недостаточно мягкой подушки.

Я перевожу взгляд на Марата. Он стоит чуть дальше и слушает что-то, что говорит ему Мишка. Но глаза снова возвращаются ко мне.

Туман делает то же самое. Только его забота ощущается ещё роднее. Будто я уже знаю каждое движение. Сейчас подойдёт, коснётся поясницы и проверит, не устала ли. Потом заберёт пустую кружку, потому что следит, сколько воды я выпила.

Если я скажу, что всё нормально, посмотрит тем самым взглядом, которому врать почти невозможно.

И точно. Через минуту он подходит и кладёт ладонь мне на поясницу.

— Устала? — спокойно спрашивает он, а я глаза закатываю.

Чувствую себя бабкой-предсказательницей

— Нет.

— Врёшь.

— Ой, не начинай, — тяжело вздыхаю.

— В дом пойдёшь отдыхать после обеда, — спокойный приказ.

Вот что за идиот?

— Я сама решу, — огрызаюсь в ответ.

— Уже решила, после обеда нужно отдохнуть, — и ни один мускул не дрогнул. Вот же бесит!

Люба смотрит на нас и внезапно улыбается. Не смеётся. Улыбается так, будто увидела что-то знакомое.

— Мальчики, — произносит она. — Идите мясо жарить.

— Оно замариновано, — отвечает Марат, но взгляд с меня не сводит, будто все мои мысли прочитал.

— Отлично. Значит, не испортите, — не унимается Люба.

— Я вообще-то прекрасно готовлю, — отвечает Марат и теперь уже смотрит на Люба.

— Завтраки — да, — замечаю я.

Туман медленно поворачивает голову на меня, а Север довольно хмыкает.

— Ты только что меня похвалила?

— Нет, тебе показалось, — отвечаю спокойно, но внутри всё сжимается от предвкушения чего-то приятного

— Я слышал, — не унимается этот настырный бандит. — Север, ты тоже слышал?

— Не втягивай меня, — Тимур поднимает руки. — Я женатый человек и научен не участвовать в чужих семейных спорах.

— И очень умный, — одобряет Люба.

— Каблук, — заключает Марат.

— Живой каблук, — невозмутимо отвечает Север.

Они уходят к мангалу, забрав с собой Мишку, который рвётся помогать. Север сразу вручает ему безопасные щипцы, а Марат начинает объяснять, как правильно раскладывать угли.

Люба провожает их взглядом.

— Иногда смотрю на него и не верю, что собиралась пристрелить, — произносит она.

Я поворачиваюсь к ней и не сразу верю в её слова.

— Севера?

— Его самого, — довольно кивает Люба не сводя взгляда с мужа.

— Расскажешь?

— С удовольствием. Тимур терпеть не может эту историю, поэтому её обязательно нужно рассказывать.

Она устраивается удобнее и поглаживает живот.

— Всё началось в моей гостинице. Я тогда была вежливой, спокойной женщиной, — и таким тоном говорит это Люба, что поверить ей, это равносильному тому, что убеждать всех что земля плоская.

— Почему-то не верю, — хихикаю я.

— И правильно, — и Люба не удерживается от смешка. — Но я старалась. А потом в мою жизнь вошёл Северцев и решил, что лучше меня знает, чего я хочу.

— Знакомо.

— Они с Туманом в этом похожи. Один и тот же диагноз. Только выражается по-разному. Тимур всё просчитывает, а Марат сначала врезается в стену, потом объявляет, что так и планировал.

Я фыркую, не в силах спорить.

— Север меня увёз, — продолжает Люба. — Насильно. В горы. Поставил перед фактом, а через сутки женился.

— Через сутки?

— Ага.

— И ты не убила его?

— Пыталась, — серьёзно отвечает Люба. — Ствол оказался разряжен. Этот гад заранее вытащил патроны.

Я вспоминаю, как Север часто подначивает Марата и начинаю понимать, откуда они взялись.

— Потом я решила, что он женился только ради собственной шкуры, — голос Любы становится тише. — Чтобы мой отец его не уничтожил. Ситуация была сложная, а брак со мной решал часть проблем. Очень удобно.

— Ты спросила его?

— Конечно. Он сказал какую-то мужскую чушь. Что принял решение, что так будет правильно, что я теперь его жена и всё обсуждение окончено.

— Точно родственники, — мрачно произношу я.

Люба смеётся.

— Именно. Я уже решила уйти. Понимала, что будет больно. Очень. Потому что успела влюбиться в этого невозможного человека. Но остаться с мужчиной, для которого ты просто выгодное решение, ещё больнее.

— И что изменилось?

Люба смотрит на Севера.

Он стоит у мангала, но словно чувствует её взгляд. Тут же оборачивается. Проверяет.

Жена на месте.

Всё хорошо.

Только после этого возвращается к разговору с Маратом.

— Я поняла, что он просто не умеет говорить о любви, — отвечает Люба. — Для него она страшнее пули. Страшнее войны. Сказать, что любит, — значит отдать другому человеку оружие и показать, куда стрелять.

Мой взгляд сам находит Тумана.

Он что-то говорит Мише. Мальчик хохочет. Марат треплет его по волосам, затем поднимает голову и снова смотрит на меня.

— Они не говорят, — продолжает Люба. — Они делают. Тимур не мог произнести нужные слова, зато вставал между мной и всеми, кто хотел причинить вред. Увёз в безопасное место. Женился, потому что в его голове это было единственным способом сказать: «Ты моя семья. Я никуда тебя не отпущу». Коряво. По-бандитски. Но искренне.

— Это не оправдывает то, что он всё решил за тебя, — а вот теперь во мне говорит сломленная та часть меня, которая решала всегда всё сама.

— Нет, — неожиданно подтверждает мои слова Люба. — И я ему это до сих пор припоминаю. Любовь не означает, что нужно прощать всё подряд. Иногда она означает, что вы учитесь не калечить друг друга привычными способами.

Я провожу пальцами по краю стола.

— А если я не умею?

— Он тоже не умеет, — и так спокойно всю это звучит у неё.

— Утешила, — как-то обречённо вздыхаю.

— Вам придётся учиться вместе.

— Я не уверена, что...

— Любишь его? — прямо спрашивает Люба.

Я замолкаю.

34.

Внутри срабатывает привычное желание уйти от ответа. Съязвить. Перевести тему. Но я устала врать хотя бы себе.

— Да, — произношу тихо.

Ничего не происходит. Горы не рушатся. Дом не взрывается. Я не становлюсь слабее. Просто одно слово наконец занимает своё место.

— Он тоже, — улыбается в ответ Люба

— Не слышала от него ничего, — голос мой становится слишком напряжен.

Признание что-то режет во мне.

— Я же объясняю: они не умеют.

Я снова смотрю на Марата и прокручиваю в памяти последний месяц.

Каждое утро он встаёт раньше и готовит завтрак. Иногда получается вкусно. Иногда тосты можно использовать вместо броне пластин. Но на столе всегда лежат мои таблетки.

Если я забываю их выпить, Марат появляется с водой и стоит рядом, пока не проглочу.

Он отвозит меня к врачу, хотя я могу сама.

Оставляет дверь ванной приоткрытой, потому что в первые дни боялся, что мне станет плохо.

Ночью просыпается от любого изменения моего дыхания.

А три дня назад застал меня в тренажёрном зале.

Я всего лишь хотела проверить, насколько хорошо слушается тело.

Марат вошёл, увидел гантель

А потом орал. Долго и громко. Закончил тем, что забрал гантели, запер зал и унёс ключ. А вечером принёс мне коврик и комплекс упражнений от врача.

Не запретил восстанавливаться, но сделал безопаснее.

— Красавица, собирайся, — произносит он вместо приветствия.

Я приподнимаюсь.

— Куда?

— Увидишь.

— Марат, ночь, — пытаюсь образумить этого неутомимого.

— Отличное наблюдение, — довольно улыбается он.

— И Миша спит, — зачем это говорю сама не понимаю, но что-то в поведение Марат напрягает.

— Север с Любой присмотрят.

Подозрение становится почти уверенным.

— Ты всё это заранее устроил?

— Возможно, — уклончиво отвечает он.

— Куда мы едем?

— Яна, если начнёшь задавать вопросы, я тебя одену сам.

— Ещё слово — и ты никуда сегодня не поедешь, — отвечаю в тон его, но Марат подходит к кровати, наклоняется и упирается ладонями по обе стороны от меня.

От него пахнет виски, дымом и ночным воздухом.

— Я обещал тебе одну вещь, — говорит тихо.

— Загс? — почему-то сейчас вспоминается только это.

— И это тоже. Но сегодня другая.

Я пытаюсь прочитать ответ в его глазах. Но бесполезно. Через пятнадцать минут мы выходим из дома.

Север действительно не спит. Стоит в коридоре в спортивных штанах и держит в руках кружку.

— Верну её через сутки, — говорит Марат.

— Лучше верни целый, — отвечает Тимур.

— Это моя фраза.

— Тогда выполняй.

Я хочу спросить Севера, куда мы едем, но по его лицу понимаю: этот тоже будет молчать.

Заговорщики. Пока мы едем, а потом летим на частном самолёте я ничего не понимаю, но успеваю даже поспать. Но когда мы приземляемся, под кожей начинают бегать противные мурашки, а пейзаж за окном становится знакомым. Слишком знакомым.

И стоит нам выехать на слишком знакомую дорогу, как меня начинает потряхивать. Я выпрямляюсь и смотрю на тёмные очертания деревьев. На поворот. На старую каменную ограду, которую могла бы узнать даже с закрытыми глазами.

— Марат...

Он молчит, а машина останавливается возле ворот родительского дома. Того самого. Место, куда я думала никогда больше не вернусь.

Но сегодня дом выглядит иначе. В окнах темно. Ворота открыты настежь. Вдоль дорожки расставлены небольшие фонари, а возле дома ходят люди.

Хмурый, Барс, Поэт и даже Скиф с Борзым. Вот эти двое вообще не понятно, что здесь делают!

Ещё несколько знакомых бойцов.

Я открываю дверь и выхожу, а в нос сразу ударяет резкий запах бензина. Теперь я замечаю тёмные пятна на стенах, мокрую траву и канистры возле ступеней.

— Что происходит? — спрашиваю, но никто не отвечает.

Хмурый подходит и улыбается.

Барс убирает мобильный в карман.

Борзый смотрит на Марата и показывает ему большой палец.

А Поэт выходит вперёд держа в руках ракетницу.

— Есть в народной мудрости прекрасная мысль, — торжественно начинает он. — Если мосты за спиной только мешают идти вперёд, нужно проследить, чтобы горели они ярко.

— Это не народная мудрость, — спокойно замечает Барс. — Ты придумал её по дороге.

— Теперь уже народная. Здесь много народа, — Поэт подходит ко мне и протягивает ракетницу рукоятью вперёд. — Янка-молдованка, окажи нам честь. Подожди это архитектурное убожество и освободи участок под что-нибудь красивое.

Я не беру ракетницу. Но смотрю на дом. Потом на Марата.

— Я не понимаю, — наконец-то шепчу я

Туман подходит ближе. Не касается меня, но становится рядом. Как и всегда.

— Ты сказала, что ненавидишь этот дом.

— И?

— Я обещал его сжечь.

— Марат, этот дом принадлежит...

— Уже нет.

— Что ты сделал? — не понимаю я, и мне не по себе от происходящего.

— Решил вопрос, — уверенно и так спокойно отвечает он, что его спокойствие передается и мне.

— Какой именно? — всё же не могу удержаться от уточнения.

— Юридический, — невозмутимо отвечает он. — Ничего незаконного. Почти.

Я снова смотрю на дом. На окна комнаты, где когда-то пряталась от отца. На кабинет, в котором он сообщил, что я ничего не стою. На лестницу, по которой Аня тихо спускалась ночью, чтобы прийти ко мне. На стены, за которыми мать пыталась нас защитить.

И внутри всё сжимается.

— Зачем? — спрашиваю Марата.

А он берёт ракетницу из рук Поэта и вкладывает её в мою ладонь.

— Решил вопрос, — уверенно и так спокойно отвечает он, что его спокойствие передается и мне.

— Какой именно? — всё же не могу удержаться от уточнения.

— Юридический, — невозмутимо отвечает он. — Ничего незаконного. Почти.

И внутри всё сжимается.

— Зачем? — спрашиваю Марата.

А он берёт ракетницу из рук Поэта и вкладывает её в мою ладонь.

— Потому что обещал тебе фейерверк, ведьма, — шепчет он и моими пальцами сжимает рукоять.

— А если я не смогу?

— Тогда не будешь. Дом твой. Решение тоже.

Вот оно. Не приказ. Не заранее установленное им правило. Он привёз меня сюда, подготовил всё, но оставил последний выбор мне.

Я поднимаю взгляд на чёрные окна. Всё можно изменить, кроме смерти.

Мама не вернётся. Аня тоже. Но я могу перестать каждый день жить в доме, который давно покинула. Могу наконец выйти. Я поднимаю ракетницу и чувствую, как ладонь Марата ложится мне на поясницу.

Он не направляет, а просто даёт понять, что он здесь.

— Давай, красавица, — произносит тихо. — Пора заканчивать с прошлым.

35.

Месяц назад я сидел возле больничной кровати и боялся закрыть глаза.

До этого считал, что знаю страх. Нихера. Страх — это не когда ствол смотрит тебе в лицо. Не когда по дороге за тобой идут три машины. Не когда кровь наполняет ботинок, а в голове становится пусто.

Настоящий страх — смотреть, как женщина лежит под аппаратами, и понимать, что ты не можешь сделать ничего.

Вообще ничего. Даже весь мир не может помочь! Нужно только ждать. Три дня я считал каждый её вдох.

Проверял лекарства, врачей, медсестёр и

Север привёз Мишку, чтобы заставить меня включить мозги. Но пацан прижался ко мне и спросил:

— Яна проснётся?

Я сказал, что проснётся. Не потому, что знал. Потому что не имел права ответить иначе. И она проснулась.

Посмотрела на меня. Сказала, что я выгляжу хуже. И я понял: теперь мне, сука, действительно можно дышать.

Месяц после больницы оказался странным. Яна училась жить. А я учился не запирать её в спальне ради её же безопасности. Получалось у обоих херово.

Она забывала таблетки. Я напоминал.

Она пыталась тренироваться. Я чуть не снёс дверь зала вместе со стеной.

Яна орала, что знает собственное тело лучше. Я орал, что месяц назад это тело собирали хирурги и теперь оно частично относится к моей зоне ответственности.

Она запустила в меня полотенцем. Я забрал ключи.

Вечером позвонил врачу, достал безопасный комплекс упражнений и занимался вместе с ней, хотя от нескольких движений бок тянуло так, что хотелось материться.

Не матерился. Точнее, матерился, но тихо. А ещё каждое утро готовил завтрак.

До знакомства с Яной я не знал, что яйца можно приготовить шестью способами и пять из них её бесят.

Сейчас знаю. Мишка любит омлет. Яна — кофе, который всё равно не допивает. И тосты без корки, хотя сама отказывается это признавать. Просто каждый раз оставляет края на тарелке.

Я не говорил ей, что люблю. Пытался. Открывал рот.

Но вместо нужных слов получалось:

— Ты таблетки выпила?

Или:

— Надень куртку.

И моё любимое:

— Не беси меня, ведьма.

Крайне романтичный человек. А Север ржал. Пока я не напомнил, сколько времени понадобилось ему самому, чтобы объяснить Любови Богдановне очевидное.

После этого каблук заткнулся. Но был ещё один вопрос. Глебниковы и Мамонтов.

Яна спрашивала, а я молчал. Не потому, что не доверял, а потому что хотел сначала закончить. Чтобы прошлое не смогло в очередной раз протянуть к ней руки.

После стрельбы в доме охрана Стальнова и Чернобора связала всех быстрее, чем приехали первые силовики. А те приехали правильные.

Это отдельно устроил Дан. Старiki решили не хоронить никого в лесу. Хотя я был против. Особенно первые несколько дней.

Стальнов выслушал меня и сказал:

— Смерть для них — слишком быстро.

Чернобор согласно кивнул:

— Пусть поживут. Некоторые места отлично объясняют людям, чего они стоят без денег и охраны.

Они открыли старые архивы, а Барс достал новые.

Мамонтов десятилетиями хранил записи, счета, фотографии и компромат на всех, с кем работал. Умный ублюдок хотел оставить страховку.

Страховка стала приговором.

Похищения, заказные убийства, торговля оружием и подкуп. Незаконные центры подготовки, через один из которых он провёл собственную дочь. И доказательства убийства своей жены.

Мамонтов не просто признался в комнате, полной свидетелей. Барс нашёл старую запись разговора с человеком, который помог ему избавиться от тела. Потом нашли и останки.

Я не пока не сказали всех подробностей. Это должен сделать Хмурый, я просто не смогу. Оказалось, видеть слёзы этой ведьмы выше моих сил. Я начинаю ненавидеть всех, кто решил её обидеть.

Но иногда защита заключается не в том, чтобы закрыть правду, а в том, чтобы выбрать момент, когда человек сможет выдержать её и не развалиться.

Артём Мамонтов отправился в следственный изолятор.

Без отдельной камеры. Без привычной охраны. Без возможности купить хотя бы лишнюю кружку чая. Его связи начали отказываться от него быстрее, чем следователи подписывали новые постановления.

Последнее, что я слышал: один из бывших партнёров уже дал показания. Мамонтов получит пожизненное.

Глебников-старший попытался торговаться. Предлагал деньги, компании, имена.

Сначала Стальнов просто слушал. Потом положил перед ним копии счетов и объяснил, что торговаться уже поздно.

Давид Чернобор устроил так, что заморозили все активы, включая зарубежные. Семья лишилась денег, на которых держалась их власть.

Глебникову-старшему предъявили организацию убийств, отмывание денег, подкуп должностных лиц и участие в преступном сообществе. Его тоже ждёт пожизненное.

Алекс выжил. Я сломал ему руку в трёх местах, нос, несколько рёбер и челюсть. Но выжил, сука. Первые дни жалел. Сейчас — нет.

Ему предъявили обвинение в убийстве Ани, насилии, похищении Яны, попытке убийства и ещё таком количестве дерьма, что адвокаты отказались обещать хотя бы один шанс.

Опекунских прав его лишили сразу. Он больше не отец Мишки. Тупо никто.

А на этапе его перевели в обычную камеру. Чернобор только усмехнулся, когда сообщил об этом:

— Там быстро объяснят, сколько стоит мужик, который ломал женщин и детей.

И я понял, что действительно не нужно было его убивать. Смерть закончила бы всё мгновенно. А жизнь будет наказывать Алекса каждый день. В мире, где уважают хотя бы остатки чести, таким, как он, места нет. Даже среди бандитов.

С домом было сложнее. Имущество Мамонтова арестовали. Потом началась процедура конфискации. Часть объектов должны были выставить на закрытые торги.

Дан помог ускорить процесс. Официально дом выкупила одна из моих компаний. За нормальные деньги. С документами, налогами и всех этой бюрократической хернёй.

Север, увидев договор, долго смотрел на меня, а потом спросил:

— Ты купил особняк, чтобы сжечь?

— Да, — спокойно ответил другу.

— Знаешь, что это экономически нецелесообразно?

— Знаю, — всё так же кивнул я.

— Тогда всё нормально. Я испугался, что ты не понимаешь, — довольно хмыкнул он.

Участок останется Яне. Что она с ним сделает потом — решит сама. Построит дом, а может разобьёт сад, или оставит пустым, мне плевать.

Главное, старого дома больше не будет. Я обещал. А обещания своей женщине нужно выполнять.

Хмурый поддержал идею первым.

— Сжечь к хуям, — сказал он. — Янке нужно увидеть, что эта клетка больше не существует.

Барс занялся безопасностью.

Скиф и Борзый привезли людей. Эти двое сказали, что не имеют права пропустить такое шоу. Когда им ещё разрешат официально пошалить и ничего за это не сделают. Сука, неужели я буду таким же отбитым в их возрасте?

Но зато Поэт вызвался «обеспечить культурную программу».

И вот теперь Яна стоит перед воротами с ракетницей в руках. В свете фонарей её лицо кажется бледным. Чёрные волосы шевелит ветер. Она смотрит на дом, но, кажется, видит совсем другое.

Девочку, которая росла за этими стенами. Сестру. Мать. Каждый день, когда ей объясняли, что она ничего не стоит. Я кладу ладонь ей на поясницу. Хочется забрать оружие

Но не сейчас. Это её прошлое и закончить его должна она. Если захочет.

— Давай, красавица, — произношу тихо. — Пора заканчивать.

— А если ничего не изменится? — спрашивает она.

— Изменится.

— Откуда ты знаешь?

— Я умный, — заявляю я, а Яна поворачивается ко мне.

— Ты? — её идеальная бровь ползёт вверх, как и уголок сочных губ.

— Иногда, — уклончиво добавляю.

— А если серьёзно? — а вот теперь её тон становится ровным.

Вот чёрт. Серьёзно я говорить не умею. Но сегодня придётся.

— Дом не виноват в том, что здесь происходило, — произношу, подбирая слова. — И огонь не вытащит всё из твоей головы. Но когда ты снова вспомнишь это место, будешь знать: его больше нет. Оно не ждёт тебя. Не может тебя забрать. Ты уже вышла отсюда, Яна.

Она долго смотрит на меня, а потом кивает. Поднимает ракетницу и направляет на раскрытое окно отцовского кабинета.

Хмурый отступает. Остальные тоже отходят дальше.

Барс проверяет периметр и поднимает руку:

— Чисто.

— Прошу любить и жаловать, — объявляет Поэт. — Единственный в мире фейерверк, после которого страховая компания не возьмёт трубку.

— Заткнись, — одновременно просим мы с Яной.

— Один ритм, — умиляется он.

Яна нажимает на спуск и ракета с резким свистом вырывается из ствола. Красный огонь рассекает ночь и влетает в окно. На секунду ничего не происходит. Но потом внутри вспыхивает яркий свет.

Пламя бежит по пропитанным бензином шторам, перебрасывается на стены и вырывается наружу. Окна одно за другим озаряются оранжевым.

Дом начинает гореть. Красиво. Ярко. Так, как и обещал.

Яна стоит неподвижно. Огонь отражается в её глазах. Только я вижу не боль.

Я вижу страх, облегчение, предвкушение и ещё то, что сам слишком долго боялся назвать.

Любовь. Она любит меня. Но так как я её люблю, не сможет никто, мать вашу!

Вот сейчас понимаю это окончательно. И вместо спокойствия меня накрывает паникой. Потому что пора.

Я никогда не боялся перестрелок. А сейчас ладони становятся влажными. Но отступать поздно. В кармане лежит кольцо, которое я выбирал вместе с Мишкой.

Точнее, он выбирал, довольно повизгивая, а я оплатил.

— Марат? — Яна замечает, что я убрал руку с её поясницы.

Достаю небольшую коробку и опускаюсь перед ней на одно колено. Вокруг становится тихо.

Даже Поэт, сука, молчит.

Яна замирает. В её глазах вспыхивает настоящий страх.

Но рядом с ним — ожидание, что не может не радовать. А ещё предвкушение. То самое чувство, из-за которого мы оба чуть не убили друг друга и половину людей вокруг.

— Ты что делаешь? — шепчет она.

— Колено пачкаю. Здесь, блядь, грязно, — несу полный бред, но в голову нормальное не приходит.

— Туман, — голос Яны слишком быстро садиться, да и мой, вероятно, тоже.

— Не мешай. Я речь готовил.

— Ты?

— Да. Минут пять.

Сзади раздаётся сдавленный смешок Борзого. Но я не оборачиваюсь. Потом его убью.

А пока открываю коробку, где лежит кольцо. Без огромного камня, потому что Яна отрезала бы мне палец вместе с ним. Тёмный металл, тонкая дорожка чёрных бриллиантов и один светлый камень в центре.

Как её глаза ночью и свет внутри, который она слишком долго прятала.

— Яна Артёмовна Мамонтова, — начинаю я.

— Звучит угрожающе, — нервно выдыхает она.

— Так и задумано. Значит, слушай внимательно, — шикаю на неё. — Я не обещаю, что стану нормальным.

— Уже честно, — не унимается эта ведьма.

— Не перебивай меня женщина! — не выдерживаю. — Я тебе предложение, вообще-то, делаю.

И Яна замолкает, но в её глазах появляются слёзы. И вот теперь мне становится совсем херово.

— Я буду тебя бесить, — продолжаю я. — Буду командовать. Иногда решать за тебя, а потом получать по рёбрам. Буду проверять, выпила ли ты таблетки, поела ли и почему снова полезла туда, где опасно.

— Очень заманчиво, — уже хрипит она.

— Я ещё не закончил. Я буду каждый день тебя покорять. Даже если ты уже рядом. Даже если выйдешь за меня. Даже если через пятьдесят лет продолжишь утверждать, что не моя.

Её губы дрожат. А дом за спиной горит всё ярче. Огонь пожирает крышу, стены и окна, за которыми прошло её детство. Но я смотрю только на неё.

— Обещаю быть тем мудаком, который останется, — говорю уже без шуток, — даже когда ты злишься. Когда боишься. Когда снова решишь, что должна справляться одна. Я буду рядом, даже если ты станешь гнать. Потому что без тебя я уже не умею. И не хочу учиться.

Яна проводит ладонью по щеке пытаясь незаметно стирает слезу.

— Это всё ещё приказ?

— Нет, — и это слово даётся тяжело.

Но произношу его, потому что она должна услышать.

— Это выбор, ведьма. Твой. Но предупреждаю сразу: если откажешь, я продолжу предлагать, пока не согласишься.

— Вот теперь узнаю тебя, — всхлипывает Яна, а я не понимаю, почему мне не хватает воздуха.

— Так что, Яна? Станешь моей женой?

Но она молчит. И каждая секунда молчания тянется, как вечность.

Сзади кто-то тяжело дышит. Подозреваю, Поэт готовится исполнить свадебную песню и получает локтем от Барса.

— Ты забыл одну важную часть, — говорит Яна.

— Какую? — не сразу улавливаю её ответ.

— Люди обычно признаются в любви.

Вот и всё. Приплыли мать вашу. Она смотрит на меня и ждёт.

Хмурый, сука, тоже ждёт. Вся эта толпа замерла. А за спиной рушится горящий кусок крыши.

Может, притвориться, что не услышал?

Нет. Не отпустит. И правильно. Да и я так больше не смогу.

— Люблю, — выдыхаю я.

Яна не двигается, но я замечаю, как она вздрагивает от моих слов.

— Что? — спрашивает она тихо.

— Не издевайся, — умоляю её, но вижу, как подрагивают её губы. Вот же... ведьма моя!

— Я не расслышала, — подходит чуть ближе ко мне.

— Я тебя люблю, вредная ты баба! — рявкаю так, что Поэт вздрагивает. — Люблю. Влип. Пропадал. Можешь собой гордиться. А теперь ответь, пока у меня второе колено не отказало.

Она смеётся сквозь слёзы и тут же протягивает мне свою ручку.

— Да, Марат, — так же громко произносит она в ответ.

Мир не взрывается. Он наконец становится на место.

Надеваю кольцо на её палец, поднимаюсь и сразу притягиваю к себе. Осторожно. Шрам ещё нельзя давить. Но Яна сама обхватывает меня за шею и целует.

Может, притвориться, что не услышал?

Нет. Не отпустит. И правильно. Да и я так больше не смогу.

— Люблю, — выдыхаю я.

Яна не двигается, но я замечаю, как она вздрагивает от моих слов.

— Что? — спрашивает она тихо.

— Не издевайся, — умоляю её, но вижу, как подрагивают её губы. Вот же... ведьма моя!

— Я не расслышала, — подходит чуть ближе ко мне.

— Я тебя люблю, вредная ты баба! — рявкаю так, что Поэт вздрагивает. — Люблю. Влип.

Пропади. Можешь собой гордиться. А теперь ответь, пока у меня второе колено не отказало.

Она смеётся сквозь слёзы и тут же протягивает мне свою ручку.

— Да, Марат, — так же громко произносит она в ответ.

Мир не взрывается. Он наконец становится на место.

Поэт за спиной начинает петь:

— Гори, гори, моя...

— Поэт! — рявкают все.

— Да что вы за люди? Романтики в вас нет!

Яна смеётся мне в губы. А дом Мамонтова продолжает гореть. Прошлое превращается в пепел. И впервые я не закрываю её собой. Стою рядом. Потому что теперь знаю: иногда это важнее.

Яна

Год спустя...

Некоторые вещи изменились. Некоторые — нет. Марат по-прежнему считает, что имеет право решать всё. Я по-прежнему объясняю, что это не так.

Иногда словами. Иногда бросаю в него подушку. Один раз — сковородку, но она была лёгкой.

Он уверяет, что уклонился благодаря боевым навыкам. Я уверена, что промахнулась, потому что смеялась.

Мы поженились через два месяца после того, как сгорел дом моего отца.

Я хотела тихую свадьбу и Марат согласился.

А потом пригласил Стальновых, Черноборов, Северцевых, отряд Хмурого, половину своих людей и «только нескольких деловых партнёров».

Тихая свадьба закончилась тем, что Поэт спел четыре песни, хотя ему разрешили одну.

Борзый поспорил со Скифом, кто быстрее сбивает бокал выстрелом. Барс отключил сигнализацию перед их экспериментом.

Хмурый пригрозил Марату сломать ноги, если тот меня обидит. Туман ответил, что сначала сломает Хмурому руки. Через пять минут они уже обнимались и пили за моё здоровье.

Алексей Карлович, наш врач, отобрал оружие у троих гостей и заявил, что уйдёт, если начнётся стрельба.

Стрельба всё-таки началась. К счастью, в воздух.

Чернобор-старший решил, что свадьба без салюта недостаточно торжественная, но первой выстрелила в воздух его прекрасная супруга тётя Ника, как она попросила себя называть, или Дикая, как её называют все.

После этого объяснять что-то остальным было бесполезно.

К утру Поэт потерял один ботинок, Барс нашёл его на крыше, а Север позвонил и сказал, что него родился сын. Так что наша свадьба плавно переросла в празднования рождения ещё одного члена семьи Стальных-Северцевых. А после того, как Богдан Сергеевич узнал, как назвали мальчика, так мы ещё и наблюдали, как его дорогая супруга отпаивала этого старика успокоительным.

А финишем всего стало то, что Марат отказывался выпускать меня из номера три дня.

Но зато, когда Стальнов Макар и Борзов Илья украл меня на свадьбе по традиции, а Марат нашёл за семь минут. Он долго объяснял похитителям, почему эта традиция ему не понравилась.

Теперь никто из них не шутит на тему кражи невесты. Ну разве что, когда Марат не слышит.

Мишка официально стал моим сыном. Не только по документам. Однажды вечером он спросил, можно ли называть меня мамой.

Я плакала в ванной, а Марат сидел под дверью и утверждал, что не подслушивает.

Потом Миша начал называть Марата папой. Туман после этого два часа чинил совершенно исправную полку в гараже и не позволял никому заходить.

Так и живём.

Сегодня мы приехали к Северцевым.

Их дому стало ещё теснее, потому что десятимесячный Богдан Тимурович Северцев оказался настоящим бедствием.

Маленьким, громким, с огромными глазами матери и упрямством отца.

Сейчас он сидит у меня на коленях, сжимает в кулачке мои волосы и пытается съесть подвеску.

— Дан, отпусти тётя Яну, — просит Люба.

— Пусть, — отвечаю я и осторожно освобождаю прядь. — Ему нравится.

— Ему нравится всё, что нельзя.

— Весь в отца, — замечает Марат.

Север, сидящий напротив, медленно поднимает голову.

— Я на тебя посмотрю, когда у самого такой появится.

— А что? Это же комплимент.

— От тебя — нет.

Мишка с Аней строят во дворе полосу препятствий. Судя по тому, что Барс привёз им какие-то датчики, вечером нас ждёт настоящее тактическое занятие.

Я не возражаю. Пусть Миша умеет защищаться. Главное, теперь он знает, что не обязан делать это один.

Марат забирает у меня Богдана и поднимает над головой. Малыш смеётся. Туман смотрит на него с таким выражением, что внутри появляется странная тяжесть.

Не боль. Что-то другое.

Я встаю, чтобы принести воды, и мир неожиданно качается. Совсем немного. Хватаюсь за край стола.

— Яна? — голос Марата мгновенно становится напряжённым.

— Всё нормально, — пытаюсь улыбнуться, но состояние ватное.

— Ты побледнела, — не унимается мой муж.

— Просто жарко, — говорю чистую правду.

— Здесь кондиционер, — и снова его эти аргументы.

— Значит, душно, — уже злюсь я.

— Это одно и то же.

— Нет. Марат, отстань, — огрызаюсь и успеваю сделать несколько шагов, когда к горлу подкатывает тошнота.

Резко разворачиваюсь и иду к ванной. Стараясь не бежать, но достаточно быстро, чтобы Люба всё поняла.

Она появляется следом через минуту. Я стою над раковиной, дышу и пытаюсь убедить организм, что желудок не нужно выворачивать наружу.

— Держи, — Люба протягивает стакан воды.

— Спасибо, — киваю ей, а она молча открывает тумбочку и достаёт небольшую коробку.

Тест на беременность. Я смотрю на неё, потом на коробку, и задаю вполне логичный вопрос:

— У тебя они здесь зачем?

— После рождения Богдана Север стал немного нервным.

— Немного? — вскидываю вопросительно бровь успевая перед этим заметить количество, что лежало в ящике.

— Хорошо. Он однажды купил упаковку из двадцати штук, потому что я сказала, что хочу солёный огурец.

Я всё-таки смеюсь.

— Я не...

— Когда должны

— Люба, пожалуйста, — уже умоляюще смотрю на неё.

Вот что она за человек такой? Нельзя так людей читать! Только мне можно.

Но она вкладывает тест мне в руку и улыбнувшись, кивает на него:

— Сделай.

Я не успеваю ответить, как дверь резко открывается.

На пороге застывает Марат. Напряжённый. Взгляд мгновенно оценивает меня, стакан, коробку в руке и Любу.

Ему хватает пары секунд.

— Мать твою, — произносит он.

— Очень содержательно, — замечает Люба.

— Ты почему закрылась? — спрашиваю у Любы, и понимаю, что всё пропало.

И мои нервы тоже сейчас пропадут.

— Так получилось, — отвечает Люба и слишком хитро улыбается.

— Марат иди к Тимуру, — прошу я, но он меня будто не слышит.

Его взгляд прикован к коробочке в моей руке. Он переводит взгляд на меня, потом снова на тест.

— Делала?

— Нет, — отвечаю слишком быстро и это почти правда.

Или не совсем. А Люба смотрит на Марата и расплывается в коварной улыбке.

— Что, Туман? Помнишь, как издевался над Тимуром? Как говорил, что никогда не превратишься в параноика? Что дети — прекрасно, но не для тебя?

— Не помню.

— Зато я напомню. Я же не злопамятная, у меня просто очень хорошая память, — её улыбка уже напоминает оскал.

— Люба, — выдыхает Марат, но не двигается.

— И как ржал, когда он по запаху определял, что мне плохо?

— У тебя муж один в гостиной.

— Знаю. Я к нему и пойду. А ты оставайся здесь и учись не падать в обморок раньше жены.

Она протискивается мимо Марата и закрывает дверь с другой стороны.

Мы остаёмся вдвоём. Туман медленно подходит и уже заглядывает мне в глаза.

— Давай сделаем, — шепчет он.

— Что? — я вероятно, стала дурой в моменте.

— Тест.

— Ты знаешь как?

— Инструкцию прочитаю, — сразу же находится с ответом мой муж.

— Господи, — стону я и закрываю глаза.

— Я серьёзно.

И я только сейчас понимаю, что мой бандит напуган. Вижу по глазам. По напряжённым плечам. По тому, как осторожно забирает коробку и начинает читать инструкцию, будто обезвреживает взрывное устройство.

А я понимаю, что больше не могу мучить.

— Марат, — зову его тихо.

— Здесь написано... — начинает он, а я больше не выдерживаю.

— Я уже делала, — выдыхаю эти слова и он замолкает.

Медленно поднимает голову.

— Когда?

— Три дня назад, — голоса почти нет, но я не отвожу взгляд.

— И молчала? — возмущает Марат, а мне становится так смешно и страшно, что я даже не понимаю, от чего все эти чувства.

— Я хотела убедиться.

— Убедилась? — а я могу только кивнуть и достаю из кармана платья небольшой свёрток.

Я носила его с собой весь день. Внутри два теста. И оба положительные.

Марат смотрит на них долго. И мне кажется, не дышит.

— Это...

— Да.

— Точно?

— Два теста, ты же видишь.

— Нужно сделать третий.

— Марат, — умоляюще тяну я.

— И анализ крови сделать, — не унимается мой параноик.

— Я уже, — отвечаю уверенно, но понимаю, что сейчас будет гроза.

— Когда ты успела?

— Вчера. Хмурый отвёз, — последнее говорю и зажмуриваюсь.

— Хмурый знал?! — и в его голосе столько оскорблённого достоинства, что я не выдерживаю и смеюсь.

— Только не начинай.

— Тот бородатый знает, а муж нет?

— Я собиралась сказать сегодня.

— Как?

— Пока не решила.

Он кладёт тесты на тумбу, подходит ко мне, обнимает меня за плечи, будто проверяя, настоящая ли я. А потом опускает одну руку на мой пока ещё плоский живот. И выражение его лица ломает меня окончательно.

— Ты боишься, — шепчу я, и это не вопрос.

— До усрачки, — слишком честно и грубо звучит его ответ. По-тумановски.

— Я тоже, — уже дрожу я.

— Почему?

— Потому что я не знаю, какой буду матерью.

— Лучшей.

— Откуда ты знаешь?

— Я умный.

— Господи, Марат, ты не выносим, — закатываю глаза и нервно прыскаю.

— Я вижу, как ты любишь Мишку. Нашему ребёнку больше ничего не нужно, — а вот это уже удар ниже пояса и я чувствую, как начинает пощипывать нос.

— Нужно очень много всего.

— Дадим, — уверенно заявляет Марат.

— А если я ошибусь?

— Исправим, — и я не могу не поверить его голосу.

— Если не смогу?

— Помогу, — не малейшего шанса на отказ.

— Если...

— Яна, — перебивает он и обхватывает моё лицо ладонями. — Я тебе всё дам. Что смогу — сам. Что не смогу — найду. Если понадобится, весь мир переверну.

— Не нужно весь.

— Тогда половину.

— Ты невозможный.

— Ты знала, за кого выходишь.

Он прижимается лбом к моему.

— Я никогда тебя не отпущу, ведьма. Ни тебя, ни нашего ребёнка. Поняла?

— Это угроза?

— Обещание.

Слёзы появляются мгновенно.

— Только не реви.

— Я беременная. Мне можно.

— Точно. Теперь тебе всё можно.

— Запомни свои слова.

— Уже пожалел, — тяжело вздыхает Марат, а я бью его ладонью в грудь, а он смеётся и прижимает меня к себе.

Осторожно. Всегда осторожно там, где проходит шрам.

— Мишка обрадуется, — шепчу я.

— Он станет самым счастливым старшим братом.

— А если будет ревновать?

— Не будет. Я всё ему объясню, — и столько веры в нём, что мне тоже хватает.

— Только не в своей бандитской манере.

— Тогда ты объяснишь, — сразу же находится он, а я прыскаю со смеху. — Я буду стоять рядом и выглядеть убедительно.

Я улыбаюсь ему в грудь. Страха меньше не становится. Но теперь я знаю: его не обязательно побеждать одной.

Туман

Выхожу из ванной и понимаю, что мир снова изменился.

Чуть больше года назад я был счастлив, что не женат. Сейчас у меня жена, сын и ещё один ребёнок размером, наверное, с фасолину.

И я уже готов убить любого, кто посмотрит в их сторону неправильно.

— Ну? — Люба сидит на диване и улыбается.

— Что «ну»?

— Не тяни, Марат, — Люба сидит вся в предвкушении, только что ладошки

— Тимур, усмири жену.

Но Север не реагирует. Стоит возле окна с мобильным у уха. Спина напряжена. Взгляд тяжёлый. Что-то не так.

Холод быстро вытесняет радость, но не убирает её совсем. Я продолжаю держать Яну за руку. Всегда буду.

А Север слушает человека на другом конце, задаёт два коротких вопроса и отключается.

— Что случилось? — спрашивает Люба.

Тимур медленно оборачивается.

— Звонил Чернобор, — и его голос слишком напряжён.

— Какой? — уточняю я.

— Старший, — ровно отвечает Север, а это уже плохо.

Если Давид Чернобор-старший звонит лично, значит, проблема не решается обычным способом.

— Викуля пропала, — произносит Север.

В комнате становится тихо. Даже Богдан перестаёт возиться на руках у Любы.

— В смысле пропала? — спрашивает она.

— Уехала с подругами на курорт. Вчера вечером вышла из клуба, села не в ту машину и после этого на связь не выходила.

— Её похитили? — Яна сразу становится собранной.

— Пока непонятно. Камеры отключились за семь минут до её выхода. Телефон нашли возле дороги. Подруги уверяют, что Вика была трезвой.

Я медленно выдыхаю. Виктория Чернобор. Холодная блондинка. Снежная королева и папина принцесса, сокровище и самое непредсказуемое бедствие во всём клане.

Давид Чернобор готов отстрелить яйца любому, кто задержит на его младшей дочери взгляд дольше положенного.

— Чернобор людей поднимает? — спрашиваю.

— Уже поднял всех, — отвечает Север. — И помощь ему нужна масштабная.

— Значит, вмешаемся, — заключаю я.

— Однозначно, — кивает Яна.

Поворачиваюсь к своей беременной жене.

— Ты никуда не едешь, — отвечаю так, что спорить со мной не стал бы даже Грек.

Но моя жена только медленно поднимает бровь.

— Марат.

— Даже не начинай.

— Я только хотела...

— Нет.

— Ты не знаешь, что я хотела сказать.

— Знаю.

— Самоуверенный бандит.

— Твой муж и отец твоего будущего ребёнка, — бью последним козырем и улыбка сама лезет на лицо.

Яна смотрит на меня несколько секунд. Потом переводит взгляд на остальных и спокойно сообщает:

— Он только что узнал. Пока не бейте, у него временное помутнение рассудка.

Люба радостно вскрикивает и вскакивает с кресла с мелким Даном.

Север на мгновение забывает даже о звонке.

Мишка врывается в гостиную и спрашивает, почему все шумят.

Я смотрю на свою семью. На женщину, которая однажды ворвалась в мой номер и разрушила привычную жизнь.

На пацана, ставшего моим сыном.

На людей, которые встали рядом и больше никуда не уйдут.

А затем снова вспоминаю Вику Чернобор.

Вот же неугомонная девчонка.

Что-то мне подсказывает, её исчезновение окажется не похищением.

И что очень скоро в этой семье появится ещё один мужик, которому придётся на собственной шкуре выяснить, насколько опасной бывает любовь.

Особенно если в неё вмешивается разъярённый отец с большим калибром.

Но это будет уже совсем другая история.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге