Царьград

Глава 1

Денис Старый

Завет Петра 12. Царьград

Петербург

13 ноября 1726 года.

Химическая лаборатория Императорской Академии, расположившаяся в новом крыле на Васильевском острове, не имела аналогов в мире. Это была не темная алхимическая пещера, пропахшая серой и мистикой, а храм зарождающейся точной науки.

То, сколько потребовалось денег для того, чтобы ее создать… Линкор! Целый линейный корабль можно было бы построить. Но только может ли один корабль, пусть бы и лучший в мире, сравниться с тем, на что способна наука химия, если она только будет продвигаться нужными людьми.

Высокие сводчатые окна заливали светом длинные столы из мореного дуба, покрытые для стойкости свинцовыми листами. Здесь не было пыльных фолиантов с заклинаниями. Вместо них — идеальная чистота и строгая система. Под потолком тянулись невиданные для Европы жестяные короба принудительной вытяжки, проект которых набросал лично Император. На столах блестело венецианское и богемское стекло: реторты, колбы, змеевики охлаждения. В стеклянных шкафах покоились точнейшие аналитические весы, способные уловить вес пылинки, и тигли из платины — металла, который по указу государя начали тайно добывать на Урале. Термометры, микроскопы, стетоскопы, манометры…

И нет жабьих ножек, сушенных змей. Все же время алхимии уходит, а наука химия занимает свое достойное место среди прочих.

В этот день в лаборатории находились трое.

Граф Яков Вилимович Брюс, постаревший, но сохранивший острый, проницательный ум, сидел в кресле, опираясь подбородком на трость. Он выступал здесь оком государевым и главным куратором. Смотрел, а если уж быть честным, то чаще спал в стуле, когда творилось волшебство… наука.

Над столом колдовал Иоганн Конрад Диппель — доктор медицины, химик, человек скандальный, изгнанный из половины стран Европы, но выкупленный русским Императором за вес золота. Диппель в кожаном фартуке, с растрепанными седыми волосами, ворчал что-то на смеси латыни и немецкого, аккуратно перенося щипцами крошечный медный колпачок.

Он постоянно бурчал и адъюнкты, которые приходили к нему на учебу и стажировку прозвали профессора и академика Императорской Академии наук «Бур-бур».

А рядом с ним, затаив дыхание, стоял рослый, широкоплечий юноша лет пятнадцати. Русые волосы стянуты в простой хвост, глаза горят фанатичным огнем познания. Михайло Ломоносов, сын холмогорского рыбака, вырванный из безвестности специальным указом по поиску «отроков, к наукам зело склонных».

Ломоносов ходил к Диппелю после того, как отрабатывал на заводе. Нартов разрешал своему лучшему ученику постигать науки. Ну как Нартов… Он говорил, что разрешает, а ведь это была воля самого государя.

— Осторожнее, герр Диппель, — не выдержал юный Михайло, подаваясь вперед. — Кристаллы сухие. Вчера, когда влаги было больше, состав вел себя смирно. Но сейчас от малейшего трения может случиться конфузия.

— Не учи ученого, юноша! Иди свои конструкты собирай! Инженер… На кой черт ты мне тут сдался. Еще и на немецком несносно плохо говоришь, — огрызнулся Диппель, не отрывая взгляда от пинцета.

— Бур-бур! — огрызнулся Ломоносов.

— Что?

— Ничего, герр академик. Готов слушать брань вашу и дале, как угодно. Только не отлучайте от науки! Мы же уже рядом с открытием по государеву наказу.

— Мы? Несносный ломатель носов! Я! — сказал Диппель и горделиво подбоченился. — Я работал с едкими кислотами и ртутью, когда ты еще пешком под стол ходил. Флогистон в этом сером порошке спит крайне беспокойно. Император поставил задачу: огонь должен рождаться не от искры кремня, а от удара. И мы это сделали.

Брюс глухо кашлянул.

— Вот и разбудили господина Брюса! — прошипел Диппель.

— Меньше слов, доктор Диппель, — тут же разразился показным гневом Брюс, который и не заметил, что более часа проспал. — Государь ждет результатов. Кремень в дожде и сырости дает осечки. Армия, чьи ружья будут стрелять в любой ливень, завоюет мир. Вы уверены в этом вашем… гремучем порошке?

— Я уверен в химии, граф, — гордо ответил немец. — Мы соединили то, что указал Его Величество в своих… м-м… весьма странных, но гениальных набросках. «Крепкая водка», винный спирт и живое серебро. Ох и намучились мы с очисткой! Но юный варвар, чья фамилия… ломатель носов, — Диппель кивнул на Ломоносова, — предложил пропустить газ через водяной затвор, что уберегло нас от отравления и взрыва.

Ломоносов просиял, но тут же нахмурился.

— Никакого флогистона там нет, господин Диппель. Я же показывал вам расчеты на весах! Масса не исчезает и не берется из ниоткуда. В этой соли просто заперта сила расширения воздуха, которая высвобождается от сжатия, — сказал Михайло.

— Ересь! — отмахнулся Диппель. — Но ересь, которая почему-то работает.

Немец, наконец, установил крошечный медный стаканчик — капсюль — на специальную стальную наковальню. Внутри капсюля, запечатанная капелькой лака, таилась микроскопическая порция нового вещества — гремучей ртути.

Брюс подался вперед, забыв про больную спину. Это был момент истины. Недели расчетов, десятки лопнувших колб, пара легких ожогов и бессонные ночи. Если это сработает, мушкеты с их капризными замками, пороховыми полками и кремневыми камнями навсегда уйдут в прошлое.

Над наковальней был закреплен стальной боек на пружине — точная копия ружейного курка, только направленная вертикально вниз.

— Все наденьте стеклянные очки! — скомандовал Диппель. — Михайло, тяни за шнур, несносный ты ученик!

Ломоносов нацепил на нос тяжелые защитные консервы из толстого стекла, взялся за кожаный шнурок, взводящий пружину, и посмотрел на Брюса. Граф кивнул.

Юноша резко дернул шнур. Стальной курок сорвался с шептала. Он ударил по медному колпачку с невероятной скоростью.

— Хрясь!

Звук был таким резким, хлестким и оглушительным, что Брюс инстинктивно вжал голову в плечи. Это был не шипящий хлопок пороха, а сухой, режущий слух удар кнута. Ослепительная сине-желтая вспышка на долю секунды озарила наковальню, и тут же к потолку взвилось плотное колечко сизого дыма. Медный колпачок развернуло розочкой, а на стальной плите осталось черное пятно гари.

В лаборатории повисла звенящая тишина. Было слышно лишь, как в трубах вытяжки гудит ветер.

— Святый Боже… — выдохнул Ломоносов, стягивая очки. Его лицо было бледным, но в глазах плясал абсолютный, чистый восторг. — Сработало! Без огня! Без искры! Один только удар!

Диппель рассмеялся — хрипло, безумно, как человек, только что ухвативший Бога за бороду.

— Мы сделали это, граф! — закричал он, размахивая пинцетом. — Химический огонь! Вы видели эту вспышку? Она прожжет любой заряд! Дайте мне закрытую трубку, дайте порох, и этот капсюль воспламенит его даже под водой!

Яков Брюс медленно поднялся. Он подошел к столу, снял перчатку и осторожно потрогал закопченную сталь наковальни. Металл был горячим. Старый полководец, видевший

Он видел линии русской пехоты под проливным дождем. Видел, как враг в панике опускает свои бесполезные, отсыревшие кремневые ружья. А русские полки, оснащенные новыми замками с этими крошечными медными шапочками, дают слитный, сокрушительный залп, не обращая внимания на непогоду.

— Вы хоть понимаете, что вы натворили, господа? — тихо, с благоговением произнес Брюс. — Вы сегодня не просто смешали реактивы. Вы сегодня отменили половину правил войны.

— И это только начало, Яков Вилимович! — Ломоносов чуть ли не прыгал на месте от распирающей его энергии. — Если государь был прав в этом, значит, и его теория о сжатом паре верна! Дайте мне доступ к литейным печам Демидова, и я докажу, что…

— Тише, тише, неугомонный, — Брюс позволил себе скупую улыбку и положил руку на плечо юноши. — Всему свое время. Сначала — капсюль.

И что за слово-то такое? Кто придумал?

— Государь! — в унисон сказали Ломоносов и граф Брюс.

Граф повернулся к Диппелю.

— Доктор. Пишите отчет Императору. Немедленно. Формулу и технологию очистки зашифровать личным кодом государя. Михайло, прибери стол. С завтрашнего дня мы переходим к испытаниям на ружейных стволах. И да… — Брюс хитро прищурился. — Я распоряжусь, чтобы вам обоим выписали из казны премию. Такую, чтобы хватило на покупку небольшого поместья. Вы заслужили. Не зря государь распорядился наделать железных патронов… Вот как знает наперед наш Император. Как Богородица ему шепчет, как должно быть для Отечества.

Все трое перекрестились.

— Все господа. Неча мне с вами… Я на доклад к императору, — сказал граф.

— А я? — возмущенно спросил Диппель.

— Я ответственный, мне и ходить! Не переживай ты, укажу, как есть. Ты все изобрел. Я же только бдил неусыпно.

— Ага… бдил он! Спал! — пробурчал Ломоносов. — А как же я?

— А ты… ты нынче же думай, как ладить много гремучей ртути, Михайло. И чтобы от меня ни к кому!

— Так бранитеся же всегда. А тут ни к кому…

Диппель нахмурился, вспоминая русскую приказку.

— Кто кого чубит, тот того любит! — сказал он с жутким акцентом.

— Вы мне что? — спросил граф Брюс, находясь у выхода.

— Нет, ваше сиятельство, — поклонился Диппель.

Когда за Брюсом закрылась тяжелая дубовая дверь, Диппель и Ломоносов переглянулись. Старый циничный немец и юный русский самородок. Между ними была пропасть в возрасте, опыте и взглядах на химию. Но сейчас они оба улыбались одинаковыми улыбками людей, шагнувших за горизонт возможного.

— Ну что, варвар? — хмыкнул Диппель, снимая фартук. — Заложим новую партию? Только в этот раз температуру будем держать строже. — Обязательно, господин доктор, — кивнул Михайло, бережно подбирая раскуроченный медный капсюль и пряча его в карман на счастье. — Только чур, водяной затвор собираю я. Иначе вы нас тут точно на воздух поднимете со своим флогистоном!

* * *

Петербург.

15 ноября 1726 года.

Середина ноября 1726 года выдалась в Петербурге на редкость суровой. Свинцовые воды Невы уже сковало льдом, а колючий балтийский ветер швырял в высокие окна Нового Зимнего дворца пригоршни сухого снега. Однако в грандиозном Тронном зале, освещенном тысячами восковых свечей в хрустальных люстрах, царила удушливая жара от натопленных изразцовых печей и дыхания сотен людей.

Здесь собрался весь цвет Империи, иностранный дипломатический корпус и высший генералитет. Все ждали беспрецедентного события.

Двустворчатые дубовые двери распахнулись, и церемониймейстер трижды ударил в пол тяжелым жезлом.

— Светлейший князь Ижорский, Александр Данилович Меншиков! — разнесся под сводами его зычный голос. — И Его Величество шахиншах Персии, Тахмасп Второй!

По залу прокатился приглушенный гул. Никто не ожидал возвращение опального Меншикова. Уж тем более, что я верну ему все титулы. А вернул! И даже газеты разродятся статьями, почему. Чтобы всем было понятно, что я не эмоциями живу, а рационально. Пусть хоть кто сделает для России столько, как Данилыч за последний год!

Он Иран и Среднюю Азию под мою руку привел. А если еще и с Амуром удастся… Ну не хотят пока китайцы идти на переговоры. Запрашивали мы, чтобы спокойно, дипломатией договориться, найти кому взятки дать, например.

А пока Александр Данилович, в расшитом золотом мундире, увешанный орденами так, что слепило глаза, вышагивал по ковровой дорожке с видом триумфатора, шествовал и смотрелся гордо. Он выполнил приказ. Он привез в Петербург правителя древнего Ирана.

Рядом с ним, сохраняя восточное достоинство, но явно подавленный величием русского двора, шел Тахмасп II. Молодой шах, чья страна была растерзана афганскими мятежниками и турецкими вторжениями, сделал единственный верный шаг, чтобы спасти свою династию.

А что, собственно ему оставалось? В Персию вошла армия. Сорок тысяч новых полков, которые были набраны в Средней Азии и обучены русскими инструкторами. Этой армии в Персии не было кому противостоять в принципе. А после смерти Надира и афганского шаха, так и вовсе.

Я сидел на троне, на своем, Железном, небрежно положив руку на державный скипетр, и смотрел, как они приближаются. Рядом не было наследника. Петруша, сержант Романов, нынче на выходе, грязь и липкий снег месит сапогами, передвигаясь между Выборгом и Петербургом, отрабатывая походные переходы.

Да и девочек моих не было. А вот Машу я усадил рядом с собой. Как императрицу, не коронованную, но сидящую по правую руку. Все же нужно ее короновать, не правильно как-то это все.

Остановившись в пяти шагах от ступеней, Тахмасп приложил правую руку ко лбу, губам и груди. А затем, к изумлению европейских послов, персидский владыка опустился на одно колено. Тишина в зале стала звенящей.

— Я, Тахмасп, сын Султана Хусейна, законный владыка Ирана, — его голос, усиленный акустикой зала, дрожал, но слова звучали твердо. Переводчик чеканил их на русском. — Пред лицом Неба и людей, вручаю судьбу мою и державы моей в руки Великого Императора Всероссийского. Отныне мой меч — твой меч. Мои враги — твои враги. И да пребудет Персия верным щитом Российской Империи на Востоке.

— И да будет Россия и ее император мечом и отцом для всех народов, что поклонились мне! — сказал и я.

Так, текст по наитию в голову пришел. Но он не нарушил регламент.

Я медленно поднялся. Спустился на одну ступень и протянул руку шаху.

— Россия принимает твою клятву, брат мой Тахмасп. Встань, ибо отныне ты под моей защитой, и никто не посмеет посягнуть на твой трон.

Зал взорвался криками «Виват!». Я видел, как побледнел в толпе английский посол Уорд, осознав, что путь в Индию теперь действительно в моих руках. Но главное действо было еще впереди. Ну так я не блефовал, когда об

Когда первая волна ликований улеглась, и шаху отвели почетное кресло по правую руку от моего трона, церемониймейстер вновь ударил жезлом.

— Чрезвычайный и полномочный посол Блистательной Порты, Ахмед-паша!

Толпа придворных расступилась, образуя коридор. Османский посол шел к трону не с гордо поднятой головой, как это обычно делали надменные турки, а тяжело ступая, словно нес на плечах невидимый груз.

И я прекрасно знал, в чем заключается этот груз. Россия к этому ноябрю полностью забрала себе всё Северное Причерноморье. Крымское ханство перестало существовать, став русской губернией, а османский флот жался к берегам Босфора.

Но хуже всего дела обстояли на суше. Огромная турецкая армия, застрявшая на Дунае, прямо сейчас замерзала насмерть в своих летних шатрах. Снабжение было отрезано нашими летучими казачьими разъездами. Османские солдаты ели дохлых лошадей и мерли от дизентерии и холода. В то же время мои войска, расквартированные в теплых зимних лагерях на новых территориях, накапливали порох, провиант и получали новые ружья с капсюльными замками, готовясь весной просто смести обескровленного врага в море.

Турки приползли просить мира. Прогнозировано. Они одолели австрийцев, прекрасно понимали, что мы знаем о сепаратных переговорах. И было бы на что им надеяться. Былая Россия пошла бы на мир, обязательно. Мало того, еще и уступила бы некоторые территории, как то Молдавию, к примеру.

Но нынче я переговоров вести не буду. Я понимаю нашу силу, мне нужно решить вопрос с турками до того, как я влезу, а я обязательно влезу, в европейские дела. Так что копим силы, учим новобранцев, нарабатываем навыки пользования нового оружия.

— Великий Падишах шлет тебе приветствия, Император, — сухо произнес Ахмед-паша, лишь слегка склонив голову в тюрбане. — Кровь лилась слишком долго. Блистательная Порта готова проявить великодушие и остановить войну. Мы предлагаем вернуться к границам до начала кампании…

Турок обвел взглядами большую часть собравшихся в Тронном зале.

— И я не имел никакой иной возможности, чтобы тебе сказать об этом. Ты не принимал меня, а твои люди не брали от меня писем.

Он еще и предъявляет мне? Чудак человек на букву «М».

— Довольно, — я оборвал его ледяным тоном, даже не повышая голоса. — Вы не в том положении, паша, чтобы предлагать мне великодушие. Крым — мой. Очаков — мой. А ваша армия на Дунае превращается в ледяные статуи. Если я не дам приказ остановиться, весной мои полки будут пить вино в Константинополе.

Посол скрипнул зубами. Его смуглое лицо посерело.

— Чего вы хотите? Каковы ваши условия мира? Порта готова обсудить контрибуцию и… некоторые территориальные уступки в Приазовье.

Я усмехнулся и откинулся на спинку трона.

— Вы, действительно, считаете, что сейчас время для переговоров? Нет… Но ладно… Мои условия просты. Но обсуждать их вы будете не только со мной.

Я сделал неуловимый знак рукой. Тахмасп II, всё это время молча сидевший в своем кресле, медленно поднялся. Его глаза горели темным пламенем затаенной ненависти. Османы десятилетиями терзали его страну, отбирали города, пользовались смутой в Иране.

Ахмед-паша, наконец, обратил внимание на человека в персидских шелках, и в его глазах мелькнуло непонимание, стремительно перерастающее в ужас.

— Ты узнаешь меня, собака? — прошипел Тахмасп на фарси, и переводчик тут же звонко продублировал фразу. — Вы думали, что Иран слаб. Вы захватили Тебриз и Хамадан, пока мы истекали кровью. Вы отрезали наши головы и отправляли их своему султану.

Персидский владыка шагнул к опешившему турецкому послу.

— Но теперь за моей спиной стоит мощь Российской Империи! — голос Тахмаспа сорвался на яростный крик. Он выхватил из ножен кривой персидский кинжал и бросил его прямо к ногам османского посла. Звон стали об мраморный пол эхом разнесся по мертвой тишине зала.

— От имени народа Ирана, я объявляю войну Османской Империи! — провозгласил Тахмасп. — Мы вернем свои земли. Мы ударим на Кавказе и в Анатолии. Мы не остановимся, пока не омоем свои сабли в водах Босфора!

Ахмед-паша пошатнулся, словно его ударили кнутом. Он переводил отчаянный взгляд с брошенного кинжала на пышущего гневом шаха, а затем — на меня. Картина мира для Блистательной Порты рухнула в одно мгновение. Вместо тяжелых, но терпимых переговоров с Россией на севере, они только что получили сокрушительную войну на два фронта. И на востоке им будет противостоять разъяренная Персия, вооруженная русским железом и русским золотом.

— Ну что ж, Ахмед-паша, — я мягко улыбнулся, наслаждаясь моментом абсолютного политического торжества. — Кажется, дипломатическая ситуация несколько изменилась. Мой брат Тахмасп весьма расстроен. И чтобы я согласился усадить его за стол переговоров и удержал наши армии в зимних квартирах… боюсь, Порте придется отдать нам всё.

Я сделал паузу, глядя в полные безнадежности глаза посла.

— Передайте султану: либо мы диктуем свои условия, и вы подписываете их не глядя, либо весной Россия и Иран поделят Османскую империю. Аудиенция окончена.

Турок схватился за эфес своей сабли…

— Взять его. И наградить плетьми за неподобающее поведение и угрозу убийством русскому императору! — сказал я.

Тут же скрутили всех турок. А я не дожидаясь пока их вынесут, сказал:

— Веселитесь! Первый танец — русский вальс!

Потом улыбнулся Маше.

— Могу я вас ангажировать, мадам?

— Спину расцарапаю, если этого не сделаете! — игриво шепнула она.

— О! Спину! Это мы любим!

Глава 2

Петербург

18 ноября 1726 года

Бремя власти измеряется не тяжестью короны, а хронической нехваткой времени. Чтобы хоть как-то упорядочить свое недельное расписание и унять бесконечное нытье Макарова, моего личного секретаря, пришлось пойти на крайние меры.

Иноземные послы осаждали приемную стаей голодных чаек, вымаливая аудиенции. Для самого Макарова эта осада, к слову, обернулась настоящей золотой жилой. Мой хитроумный секретарь, кажется, стал самым системным взяточником во всей Российской империи, негласно установив единый и весьма нескромный «тариф» за пропуск в мой кабинет. Я знал об этом, но пока закрывал глаза — в конце концов, этот барьер отсеивал совсем уж никчемных просителей. Но порядок был нужен.

Так в моем календаре появился «посольский день». Раз в две недели я открывал двери для представителей всех государств — как дружественных, так и тех, кто улыбался нам лишь скрипя зубами. В остальное же время дипломатический удар принимал на себя канцлер империи Андрей Иванович Остерман. У него был свой приемный день, когда он выслушивал не только послов, но и влиятельных иностранных негоциантов, если их споры выходили за рамки компетенции местных властей. И лишь то, что хитроумный Остерман распутать не мог, или те вопросы, где требовалось прямое императорское

А за окнами этого кабинета, не умолкая ни на минуту, рычала, скрипела и грохотала великая стройка. Новый Зимний дворец рос на глазах. Те площади, которыми довольствовался Петр Великий, уже были преумножены вдвое, и это было только начало. Работа здесь не замирала даже ночью, освещаемая чадящими факелами и кострами. Я ввел немыслимые для этого времени три смены рабочих. Темп был взят бешеный.

Порой, когда от грохота молотов и визга пил начинала раскалываться голова, я лично спускался на леса. Вызывал к себе перепачканных известью глав артелей и прямо там, на досках, утверждал разнарядку на день: где и что они должны возводить именно сегодня, а на каких участках объявляется режим тишины, чтобы я мог элементарно работать с документами.

Наверное, это мое прямое вмешательство, жесткий менеджмент и распределение потоков привели к тому, что Россия еще не видела столь стремительной стройки, где скорость не сжирала бы качество. Архитектурный замысел поражал масштабами: дворец возводился не единым монолитом, а отдельными павильонами, которые позже должны были соединиться крытыми анфиладами. И та часть здания, чей парадный фасад уже гордо смотрел на холодные воды Невы, была практически завершена. Основная масса строителей готовилась переходить на новые участки.

Принимать здесь иностранцев стало не просто прилично, а по-настоящему эффектно. Мой кабинет, отделанный в первую очередь, представлял собой нечто совершенно особенное.

Это были сорок квадратных метров того, что я про себя называл «властным аскетизмом». Никакой аляповатой позолоты на каждом сантиметре и лепных купидонов. Всё дышало дорогой, тяжелой функциональностью. Вдоль стен выстроились стеллажи. На их полках, шокируя не привыкших к порядку приказных дьяков, ровными рядами стояли папки. Настоящие, прошитые скоросшибатели, идею которых я притащил из своего будущего.

В центре кабинета, словно капитанский мостик, возвышался огромный рабочий стол из массива красного дерева. Выглядел он вызывающе дорого, но это был дипломатический подарок от самого Евгения Савойского. Сегодня, впрочем, стол пустовал — разговоров с австрийцами в расписании не значилось.

Но главной моей гордостью, скрытой от лишних глаз в нише за дубовыми панелями, были два сейфа. Массивные, стальные, отлитые на заводах гениального Нартова по моим весьма приблизительным эскизам. В них не было замочных скважин. Только поворотные лимбы с цифрами. Простейший кодовый замок для человека из моего времени, но для восемнадцатого века — чистая магия, недостижимая для понимания воров технология.

Отношение к бумагам в эту эпоху было чудовищно неряшливым. Здесь документ могли бросить в пыльный сундук, залить вином, отдать на съедение мышам. Потеря императорского указа считалась вполне уважительной причиной для его неисполнения! До моего появления системы документооборота в России не существовало как класса.

И хотя мои папки-скоросшибатели начали менять ситуацию, я всё еще предпочитал старый, проверенный метод. Бумага — это лишь след. Чтобы указ или воля были выполнены наверняка, мне было надежнее посмотреть человеку прямо в глаза, прочитать в них страх или преданность, и ударить по рукам.

Тяжелые двустворчатые двери кабинета бесшумно распахнулись, впуская в комнату секретаря, а следом за ним — долгожданного гостя. Я сидел за столом Савойского, откинувшись на высокую спинку кресла. Свет из огромных окон падал так, что мое лицо оставалось в полутени, зато вошедший был освещен как на театральной сцене.

Англичанин шагнул через порог. В его осанке сквозила та самая островная надменность империи, чей флот сейчас бросает якоря, где вздумается. Я не встал. Я молча сцепил пальцы в замок, положил их на красное дерево стола и впился тяжелым, немигающим взглядом в глаза представителя британской короны. Игра началась.

Впрочем, справедливости ради стоило признать: ситуация с бумагами в империи начала неуклонно меняться к лучшему. Я лично без предупреждения наведывался в кабинеты Остермана, Бестужева, Скорнякова и других высших сановников. И то, что я там видел, начинало радовать. Пусть это еще не была идеальная, стерильная педантичность, но номенклатура дел уже соблюдалась строго. Документы подшивались, нумеровались и раскладывались по реестрам. Я бы оценил эту работу на твердую четверку — вполне на уровне ответственного министерского чиновника из моего будущего. Мои уроки не прошли даром.

Но сейчас мне было не до внутренних успехов. В дальнем конце длинного, рассчитанного на двенадцать персон полированного стола стоял английский посланник Томас Уорд. Он замер рядом с массивной дубовой кадкой, в которой зеленело раскидистое лимонное дерево. На его ветвях уже желтели несколько крупных, бугристых плодов, специально выращиваемых для моего утреннего чаепития. Сладковато-терпкий запах цитруса смешивался в кабинете с ароматом дорогой бумаги и воска.

Уорд был человеком надменным до мозга костей, впитавшим имперскую спесь британца с молоком матери. Россию он, мягко говоря, не любил. Но чего у него было не отнять — он был дьявольски умен и осторожен.

Возможно, именно наши недавние, весьма жесткие действия на внешнеполитической арене сделали этого человека таким осмотрительным. Ни на светских раутах, ни в кулуарах, ни даже в абсолютно приватных разговорах за закрытыми дверями со своим личным секретарем Клавдием Рондо, Уорд не позволял себе ни единого крамольного или уничижительного слова ни в мой адрес, ни в адрес Российской империи.

Я знал это наверняка. Тайная канцелярия вела английскую миссию с пугающей тщательностью. На слежку и прослушку этого британца я выделил лучших, изрядно поднаторевших в своем ремесле «топтунов» и слухачей. Денег на тайный сыск я не жалел принципиально. Это был тот редкий случай, когда по моему прямому указу разрешалось безлимитно запускать руку в резервный фонд империи.

И если свести дебет с кредитом, то Тайная канцелярия, раздувшаяся за последнее время раз в десять, окупала каждый вложенный в нее рубль чистым золотом упреждающей информации.

Наша встреча длилась уже десять минут. Десять минут абсолютной, звенящей тишины. Я сидел, склонившись над столом, и невозмутимо читал — а точнее, уже перечитывал — пространный отчет генерал-губернатора Сибири. Скрипело перо моей самопишущей ручки, я делал пометки на полях, кое-что переписывал в свой личный блокнот, не обращая на гостя ни малейшего внимания.

Это была изощренная психологическая пытка, и мой гость прекрасно это понимал. Уорд стоял навытяжку, как провинившийся школяр. Он осознавал, что встреча носит отнюдь не дружественный характер, что лед под его ногами тонок, и любое неосторожное слово может вызвать мой гнев и короткий приказ швырнуть его за двери дворца, а то и в казематы. Поэтому британец молчал, лишь изредка сглатывая слюну.

Наконец, я отложил ручку. Медленно поднял взгляд и посмотрел прямо в серые, колючие глаза англичанина.

— Ну что ж, господин Уорд. Давайте с вами сразу определим те

И произнес это на чистейшем английском.

Уорд едва заметно вздрогнул. Английским языком мое сознание человека из будущего владело в совершенстве. Да, здесь крылась та же проблема, что и с моим русским — я невольно использовал лексику и обороты речи, присущие началу XXI века, минуя витиеватые политесы века восемнадцатого.

Мой английский был рубленым, деловым и жестким. Впрочем, мне, не носителю этого островного наречия, такая лингвистическая вольность прощалась. А уж если вспомнить, что в этом кабинете, да и на тысячи верст вокруг него, именно я решал, кому и что можно прощать — то мое произношение автоматически становилось эталоном, не терпящим возражений.

— Первое, — я поднял указательный палец. — Ваша страна совершила акт неприкрытой агрессии по отношению к России. Мы решили этот спор сталью и пушками. В морском сражении часть хваленого британского флота была отправлена на дно. И не учитывать эту новую реальность с вашей стороны было бы крайне… недальновидно.

Я выдержал паузу, наблюдая, как напряглись скулы посланника.

— Поэтому, — продолжил я, чуть понизив голос, отчего он зазвучал еще опаснее, — если вы привезли с собой тон, которым собираетесь угрожать России, то я вынужден освежить вашу память. Я продолжаю считать, что Англия объявила нам войну. Да, в ответ официальных бумаг с сургучными печатями от нас не последовало. Но по факту, де-факто, прямо сейчас мы находимся с вами в состоянии войны. На это вам есть что сказать?

Уорд расправил плечи, собирая в кулак всю свою дипломатическую выучку.

— Ваше Величество… — начал он осторожно.

— Вы забыли добавить слово «Императорское», господин Уорд, — ледяным тоном оборвал я его.

Англичанин замялся, его взгляд на секунду метнулся к окну и вернулся обратно.

— Прошу простить меня, государь. Но пока мой сюзерен, король Георг, и британский Парламент не признают за Русским царством права официально именоваться Империей, я, как официальное лицо, не могу использовать этот титул в обращении к вам.

Я откинулся на спинку кресла и искренне, коротко рассмеялся.

— И тем самым, Томас, вы с первых же минут демонстрируете поразительное отсутствие гибкости, столь необходимой в вашем ремесле, — усмехнулся я, глядя на него уже не с гневом, а с легким презрением. — А ведь могли бы проявить изящество. Могли бы немного польстить мне. Сказать, например, что лично вы-то, конечно, считаете меня Императором, ибо своими глазами видите, какой мощи достигла Россия за последние годы… Но как же вы глубоко и искренне сожалеете, что неповоротливые бюрократы в Лондоне до сих пор не прислали официального признания.

Я подался вперед, опираясь локтями о стол-подарок Савойского.

— Учитесь дипломатии, Уорд. Иначе нам будет очень трудно договориться о том, как ваши моряки будут возвращаться домой. И уж тем более офицеры. А уж адмирал…

А ведь это чертовски приятно — с высоты трона указывать спесивому английскому дипломату на его вопиющую некомпетентность. Как и говорить с Англией, а в лице посла я представлял, что говорю со всеми бритами, с позиции силы.

Я выдержал театральную паузу, с легкой полуулыбкой наслаждаясь замешательством посланника. Впрочем, присмотревшись к британцу повнимательнее, я поймал себя на мысли, что его растерянность и этот слегка опешивший вид были искусно наиграны. Неужели прощупывает меня? Изучает характер нового русского владыки?

Знаменитая фраза моего великого предшественника о том, что «лицо подчиненное перед лицом начальствующим должно иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство», в этой реальности так официально и не прозвучала. Но складывалось стойкое впечатление, что этим золотым правилом здесь пользовались абсолютно все, причем по умолчанию. Даже лорды с берегов Темзы.

— Ладно, будет об этом. Оставим уроки изящной словесности для светских салонов. Давайте к делу, — резко оборвал я игру, хлопнув ладонью по столешнице.

Уорд мгновенно подобрался, сбрасывая маску растерянности.

— Ваше Величество, — его голос зазвучал сухо и по-деловому. — Я уполномочен просить вас, в знак милосердия и как демонстрацию добрых намерений России, отпустить адмирала сэра Чарльза Уэйджера вместе с его офицерами.

Я откинулся в кресле, сцепив пальцы на животе.

— Ну что вы, мой милый друг! — протянул я с притворным радушием. — Сэр Чарльз увидел только холодный, строящийся Петербург. А я бы очень хотел показать этому, несомненно, выдающемуся сыну Англии и другую, теплую Россию. Знаете, у меня возникла мысль отправить его на юг, в Крым. Пусть насладится климатом. А заодно — лично, своими глазами посмотрит, как мы закладываем на верфях наш новый Черноморский флот…

Я сделал вид, что глубоко задумался над этой блестящей идеей. Уорд побледнел. Упоминание Черноморского флота для британца, чья империя держалась на морском доминировании, прозвучало как щелчок взводимого курка. Наверное спрашивает себя: «Что? Еще один флот? И вдали от наших глаз? А сколько там кораблей?»

— Однако, — резко сменил я тон на ледяной, — всё зависит от того, что именно Лондон может предложить мне взамен. И прошу вас, Томас… давайте обойдемся без пафосных воззваний к христианской добродетели и милосердию.

Я видел, как дрогнули губы Уорда. Ему понадобились колоссальные усилия воли, чтобы проглотить готовые сорваться с языка гневные слова.

— Нам по своим каналам доподлинно известно, — продолжил я, вбивая каждое слово как гвоздь, — как именно вы осваиваете восточное побережье Северной Америки. Мы прекрасно осведомлены о методах Ост-Индской компании в Индии и о том, как вы ведете дела в прочих колониях. Добродетель там и рядом не стояла, Уорд. Вы — чрезвычайно практичная, расчетливая и циничная нация, которая работает исключительно на результат. И знаете что? Я вас за это даже не осуждаю.

Англичанин смотрел на меня не мигая. Кажется, моя осведомленность об их заморских делах стала для него неприятным сюрпризом.

— Но в России есть хорошая поговорка: «с волками жить — по-волчьи выть», — я чуть наклонился вперед. — Я не собираюсь заниматься нелепым морализаторством — не пристало русскому государю тратить на это время. То, что я буду делать, предельно просто: я буду подходить к любым вопросам внешней политики исключительно с точки зрения полезности моему Отечеству и Императорскому дому. Точка.

Сказав это, я небрежным жестом указал на тяжелое кресло с высокой спинкой, стоящее по другую сторону стола. — Садитесь, господин Уорд. В ногах правды нет.

Он изрядно выстоялся, я в полной мере продемонстрировал, кто в этой комнате хозяин положения. Но усугублять унижение и сводить дипломатию к банальной пикировке было нерационально. Мне нужен был результат. Англичанин сдержанно кивнул, одернул полы камзола и

— Чего желаете вы, Ваше Императорское Величество, для того, чтобы британский адмирал как можно скорее покинул вашу гостеприимную державу? — осторожно спросил он. Надо же, какой гибкий. Ради дела даже императорским титулом не подавился.

— Мне нужен такой мир с Англией, который, даже если между нами начнется открытая война, оставался бы нерушимым, — произнес я.

Уорд нахмурился. Моя парадоксальная формулировка сбила его с толку. — Прошу простить меня, государь, но я не совсем понимаю вашу мысль. Как может сохраняться мир, если идет война? Если мы говорим о текущем моменте, то Англия не считает себя воюющей страной по отношению к России. А тот… прискорбный инцидент, который случился в водах Каттегата, мой король Георг и наш парламент сочли бы за благо предать забвению.

Я показательно, картинно вздохнул, всем своим видом демонстрируя снисхождение к умственно отсталому собеседнику.

— Мы с вами, Уорд, в будущем вполне можем оказаться по разные стороны баррикад. И, как вы, как опытный дипломат, должны понимать, скорее всего, так оно и случится. Европа беременна большой войной. Англия, судя по всему, неизбежно влезет в континентальные дрязги. Вы выступите на стороне Франции или Пруссии, которые уже точат зубы, чтобы откусить жирный кусок от Священной Римской империи, а то и вовсе развалить империю Габсбургов. А у России, смею заметить, в этом раскладе будут свои, совершенно иные интересы.

Посол молчал. Слушал внимательно, жадно, и уже без капли наигранности. Стало совершенно очевидно: отправляясь в далекий Петербург после того славного разгрома британской эскадры при Каттегате, Уорд получил из Лондона жесткие, недвусмысленные инструкции. Любой ценой сгладить углы. Замять позорное поражение. И главное — не допустить, чтобы Россия окончательно сорвалась с цепи и начала открытую конфронтацию с Британией на морях.

— Я говорю не о пушках и фрегатах, Томас, — тихо добавил я, глядя прямо ему в глаза. — Я говорю о торговле. Золото не должно пахнуть порохом. Мне нужен договор, по которому, даже если наши армии сойдутся в Европе, британские и русские торговые суда продолжат беспрепятственно разгружаться в портах друг друга. Бизнес, господин Уорд. Ничего личного.

Дело было не только в европейских раскладах. На шахматной доске присутствовала еще одна, скрытая пока в тумане Атлантики, фигура. В Россию сейчас шла немаленькая эскадра. Пиратская. Та самая, с Мадагаскара. И шла она в сопровождении двух русских фрегатов, под Андреевскими флагами, груженая добытым золотом и товарами под самую завязку. Для британского флота, жаждущего крови и реванша за недавнее унижение, этот караван был невероятно жирной целью. Идеальный способ и казну пополнить, и лицо сохранить.

Однако у британских лордов теперь появился еще один фактор, который им приходилось учитывать. И, судя по поведению Уорда, выводы в Лондоне сделали правильные. Этим фактором была Остендская торговая компания во Фландрии. Ирония заключалась в том, что сейчас ее даже не теневым, а полноправным руководителем являлся не кто иной, как я. Евгений Савойский и Австрия продавали, я «походил по базару», да и купил.

Я не стал менять прежний совет директоров. Я просто получил от них железобетонные гарантии: любые директивы, пришедшие из Петербурга, если они прямо не противоречат внешней политике Священной Римской империи, будут исполняться неукоснительно и в полном объеме.

Нужно признать, старый лис Евгений Савойский разыграл эту партию как по нотам, всучив мне этот актив. Мало того, что Россия влила в развитие Остендской компании колоссальные 450 тысяч рублей (сумма по нынешним временам фантастическая, позволяющая массово закладывать новые верфи, корабли и склады) — Австрия таким образом изящно связала мне руки.

Венский двор решил, что сузил международный маневр России. Они полагали, что страх потерять такие инвестиции удержит меня в фарватере их политики. Наверное, именно поэтому австрийцы сейчас так нагло рискуют, заключая за моей спиной сепаратные соглашения с турками. Думают, что я никуда не денусь.

Вопрос лишь в том, что в эту игру можно играть вдвоем. Мы тоже позволяем себе некоторые геополитические «шалости», о которых Вена пока не догадывается. И в этой негласной гонке мы не просто квиты — мы уже на пару ходов впереди.

Остендская компания наращивала мускулы. Да, новейших линейных кораблей там пока построили всего три, но зато на воду спустили больше дюжины тяжелых фрегатов, а счет вооруженным транспортникам шел на десятки, не говоря уже о судах меньшим тоннажем: шлюпах, бригантинах и флейтах. И когда условно «пиратская» мадагаскарская эскадра бросит якоря и вольется в этот остендский флот… Нет, конечно, это не сделает нас владыками морей, но это станет той самой гирей на весах Европы, которая способна сломать хребет любому гегемону.

Я вернулся из своих мыслей в кабинет. Уорд по-прежнему сидел на краешке кресла, ожидая продолжения.

— Но вы ведь наверняка знаете, господин Уорд, — я чуть склонил голову набок, — что буквально вчера мы заключили союзный договор с Данией. Пока что — сугубо морской союз. Но кто знает, во что он выльется завтра… А после того, как Швеция, осознав новые реалии, стала исключительно дружественной к нам державой, можете считать, что весь шведский флот теперь — наш.

Я замолчал, буравя англичанина тяжелым, почти осязаемым взглядом. Наша встреча действительно всё больше походила на мой монолог, но сейчас мне нужно было пригвоздить его к месту.

— И еще кое-что, Томас, — голос мой упал до угрожающего шепота. — Вы же на днях весьма активно пытались интересоваться у моего вице-канцлера Алексея Петровича Бестужева программой строительства новых русских кораблей?

Уорд замер. На его лице не дрогнул ни один мускул, но я заметил, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла.

— Так вот. Если вы, или ваши люди, еще раз попытаетесь сделать нечто подобное — ни о каких соглашениях с Англией речи быть не может. Наши двери закроются для вас навсегда. А вы, смею заметить, заинтересованы в британских товарах на наших рынках куда больше, чем мы. И нечего уж и говорить, как вам нужны наши товары и товары со Швеции. Без нас вы скоро задряхлеете. Возить корабельный лес с Америки? Смешно. Поторгуемся?

— Это соглашение изменит мир, ваше величество!

— Вы вновь забываете добавлять «императорское». Будет забавно, что из-за этой оплошности не выйдет договориться, — усмехнулся я.

От автора:

НОВИНКА Танкист-ветеран гибнет и попадает из 2022 в декабрь 41-го. Идет зимнее контрнаступление. Чтобы выжить в бою, он берет под командование подбитый Т-34: https://author.today/work/647123

Глава 3

Петербург.

18 ноября 1726 года.

Посланник выдержал мой взгляд.

— Ваше Императорское Величество, — произнес

Ого. А вот это было красиво. Впервые за всю аудиенцию я почувствовал тонкий, как укол рапиры, дипломатический выпад в риторике британца. Он дал понять, что видит мою игру с открытыми картами.

— Я не выдаю вам тайн, Уорд, — усмехнулся я. — Я лишь констатирую факты. Я показываю вам, какой становится Россия, и как меняется Европа. Поэтому я призываю вас заключить тот самый торговый пакт, который будет действовать на море даже под гром пушек на суше. Иначе… Если мы с вами всё же схлестнемся в непримиримой борьбе, вы уже на собственном опыте знаете, что наши канониры и наши корабли оснащены и подготовлены, может, и не так совершенно, как хваленые английские, но тоже весьма недурно.

Дипломатия — искусство возможного. Иногда приходится льстить и прибедняться. Я позволил ему думать, что считаю британский флот эталоном. Хотя на самом деле я прекрасно знал: благодаря моим нововведениям, чертежам и технологиям, русские корабли уже сейчас оснащены куда лучше английских. А выучку наших канониров, стреляющих по математически выверенным таблицам, мы за зиму подтянем до такого уровня, что британским капитанам в будущих баталиях останется только молиться перед смертью.

— Ну, а если вы будете еще учитывать то, что далеко не весь русский флот вернулся в Кронштадт, и изрядная его часть осталась стоять на рейде в датских портах… — я позволил фразе повиснуть в воздухе.

Уорд напрягся. Его пальцы, до этого спокойно лежавшие на коленях, едва заметно сжались.

— Ваше Императорское Величество желает нас пугать? — недоуменно, но с тщательно скрываемой тревогой поинтересовался англичанин.

— Нисколько, — я пожал плечами с нарочитой легкостью. — Разве можно запугать саму Британию? Владычицу морей, как вы считаете? Нет, Томас. Я лишь хочу избежать досадных сложностей в будущем. А ведь есть еще и фактор Голландии, который вам тоже придется брать в расчет…

С этими словами я резко, без предупреждения поднялся из-за стола. Уорд, повинуясь безусловному рефлексу придворного протокола, тут же подорвался со своего кресла, вытянувшись по стойке смирно.

Я подошел к стеллажу. Нужная папка-скоросшибатель, которую я еще утром лично достал из нартовского сейфа, нашлась мгновенно. Я взял ее, вернулся к столу и с глухим стуком бросил перед посланником.

— Вот. Читайте наброски того торгового соглашения, что я предлагаю Англии. В этой тонкой папке лежало то, что могло перевернуть всю европейскую геополитику, если нам удастся договориться.

Пусть все будет, как установлено Господом Богом, ну и людьми в какой-то степени: пушки — стреляют, корабли — берут на абордаж; а торговцы торгуют и зарабатывают деньги. Кесарю — кесарево. И ведь не так обязательно, чтобы когда пушки стреляют, торговцы не торговали? Знаю, что с кем-кем, но с англичанам такой подход может состоятся.

А то без серьезной торговли я Россию быстро на финансовые и производственные ноги не поставлю. Пока есть деньги, но через год, без основательных подвижек в деле торговли, мы начнем очень сильно проседать, даже если и разграбили бы Константинополь.

Да и фактор Швеции не стоит сбрасывать. Пока мой зять там правит, его не трогают, ибо за его спиной я. Ну и Россия сделала некоторые послабления первоначальным заявлениям. Но если и они не будут торговать, то и русское зерно, из которого будут печь хлеб для шведских детей, не поможет.

— Садитесь и читайте, — скомандовал я, опускаясь обратно в кресло Евгения Савойского. — Время на ознакомление я вам дам. Читайте вдумчиво, не торопясь. А мне еще нужно успеть просмотреть реляции о состоянии дел в армии. Знаете ли, — я бросил на него многозначительный взгляд, — мы тут решились значительно усилиться, увеличить войско свое. А то турка в прошлый раз били слишком долго, непорядок. Да и скорая большая война в Европе не располагает к экономии на порохе и штыках.

Сказав это, я придвинул к себе бумаги и с невозмутимым видом принялся… дочитывать всё тот же доклад генерал-губернатора Сибири.

Англичанин некоторое время буравил меня взглядом. Его явно заинтересовала тема общеевропейской войны и роли России в предстоящих событиях. Но я не его осведомитель. Сказано достаточно, чтобы англичане задумались.

Скоро в кабинете повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц. Уорд читал.

Девиз этого соглашения, да и всего моего подхода к внешней политике, можно было бы сформулировать одной хлесткой фразой: «Экономика главнее политики». Да, Карл фон Клаузевиц в моем прошлом — а для этого мира в будущем — скажет, что война есть продолжение политики иными средствами. Но история знает множество парадоксальных примеров, когда даже непримиримые враги вели между собой интенсивнейшую торговлю.

Вспомнить хотя бы буржуазную революцию в Нидерландах. Морские гёзы и прочие голландские мятежники вполне успешно и цинично торговали с испанской короной. С той самой короной, которая была их смертельным врагом, чья инквизиция жгла и уничтожала голландцев тысячами! На вырученные от этой торговли с врагом деньги мятежники строили себе новые корабли, покупали оружие — и этим же оружием били испанцев. Гениально и беспринципно.

Почему бы нам, за счет вырученных с торговли средств, не интенсифицировать промышленный переворот? Одна паровая машина сейчас обходится в пять тысяч рублей. Это невероятно много, как по мне. И стоимость можно снизить только большим серийным производством. А на него нужны, соответственно большие деньги.

А еще и богатые русские торговцы — это стране польза. Главное, чтобы они под матрасом деньги не хранили, а развивались, создавали рабочие места. Пусть я своей волей, беря весь удар на грудь, отменю крепостное право… Что? Как в Англии хочу? Чтобы по городам толпы бывших крестьян, а нынче нищих бродяг шлялись? Так британцы вешают таких. Мы — другие, мы гуманнее.

Вот будут рабочие места, освобожу сперва государственных крестьян, потом монастырских. Или наоборот. А дальше… Но только если в страну пойдут деньги из вне.

И так во многом, таковы законы экономики.

Я был уверен: Англии сейчас просто катастрофически нужны ресурсы. Им нужен наш корабельный лес, пенька, деготь. А как нужны русские металлы?

Да, возможно, через два-три десятилетия они разовьют свои мануфактуры так, что смогут покрыть собственным производством всю металлургию. Но прямо сейчас без шведского и русского железа, без строевого балтийского леса англичане уязвимы до крайности. Если им перекрыть этот кислород, они неизбежно начнут скатываться в пропасть, утрачивая

И еще… тем, что мы, а теперь еще и Швеция, не торгуем железом с англичанами, они вынуждены производить больше сами. А это значит, что технологии, основанные на каменном угле будут только шириться, ускоряя промышленный переворот уже в Англии. Зачем нам, чтобы она развивалась?

Византийская хитрость: насытить противника дешевыми ресурсами, чтобы у него не было желания развивать собственное, ну и не выгодно первоначально. И все… мы с серебром и с пониманием, куда двигаться в своем развитии, соперник, Англия, довольна, что с нашими и шведскими ресурсами. Того не понимая, что это не есть благо.

— Ваше Императорское Величество… — голос Уорда разорвал тишину. В нем звучало искреннее недоумение. — А что за… как вы изволили здесь написать… «технологии использования каменного угля»? Что вы имеете в виду, требуя, чтобы Англия предоставила своих специалистов в этой области? Разве в России мало добывается дерева и железа? Особенно теперь, когда вы подчинили себе шведскую металлургию и забрали под свою руку особо важные железные рудники на севере Швеции?

Я отложил сибирский доклад и сцепил пальцы в замок.

— Во-первых, господин Уорд, не на севере Швеции, а на севере Российской империи. И эти новые границы, как вы, наверное, не дочитали в третьем пункте соглашения, Англия должна будет признать официально.

Я сделал паузу, давая ему проглотить эту пилюлю, и продолжил:

— А во-вторых… Для нас не является секретом появление в Англии новых доменных печей. Тех самых, где для выплавки чугуна вместо древесного угля уже вовсю начинает использоваться земляной, каменный уголь. Мне нужны инженеры, которые умеют это строить.

Уорд побледнел. Похоже, моя осведомленность об их промышленных секретах ударила его больнее, чем упоминание о флоте.

На самом деле, здесь крылась моя главная слабость. Что касается модернизации металлургии, я был абсолютно, ну или почти, беспомощен. Да, как человек из будущего, я по верхам знал школьную программу.

Я помнил красивые слова вроде «мартеновская печь» (до которой этому миру еще полтора века) или «пудлингование». Но это была чистая, поверхностная теория! Если меня сейчас поставить перед кирпичами и рудой, я не смогу построить даже простейшую пудлинговую печь, не говоря уже о мартене.

Мне, к сожалению, так и не довелось побывать и поработать на металлургических комбинатах аудитором, или кризис-менеджером. Были компании, которые косвенно касались металлургии, но я трудился над бумагами с цифрами, а не с технологиями. Знал бы я…

А у англичан же прямо сейчас, в эти годы, появлялись и отрабатывались реальные, практические технологии использования кокса. Абрахам Дарби уже сделал свои первые плавки. И эти технологии, этот опыт руками настоящих мастеров мне были нужны как воздух, пока мы не отстали навсегда.

Мы имели об этом не просто представление. Мы готовили операцию по краже технологий. У нас было немного специалистов, которые работали с такими печами. Но… они не знали всего устройства. Хотя работаем и с ними, через экспериментальный завод Нартова.

Да, на сегодняшний день разрыва в металлургии между нами и Европой нет. Более того, демидовские заводы на Урале перевыполняют планы. Нашего железа хватает с избытком и на продажу за рубеж, и на расширенное производство собственного новейшего оружия, и на сельскохозяйственный инвентарь. Мы пока в лидерах. Но я знал, что промышленная революция в Англии уже закипает. И если я не украду, не куплю или не выбью из них эти угольные технологии прямо сейчас, через полвека Россия окажется на задворках прогресса.

— Вы дадите мне своих специалистов по каменному углю, Уорд, — тихо, но с нажимом повторил я. — А я дам вам лес и железо для вашего флота. Это справедливый обмен, вы не находите?

В одном я был уверен абсолютно железно: если эти базовые, уже отработанные в Англии угольные технологии появятся в России, мы не просто догоним островитян. Я, и сформированная мной команда инженеров, опираясь на мое послезнание, сможем довести эти печи до такого совершенства, что мы перепрыгнем целую эпоху. Мы минуем десятилетия проб и ошибок и перейдем на новую ступень прогресса, оставив британскую промышленность глотать угольную пыль далеко позади.

Но для этого нужен был первый толчок. Демидову он пока не дается, хотя задание промышленник получил. Нужны отработанные технологии.

— Вы хотите… создать Русский торговый дом в Лондоне? — медленно произнес Уорд, поднимая на меня глаза от бумаг. В его голосе звучала смесь недоверия и возмущения.

— Несомненно, — я чуть склонил голову. — Нас больше не устраивает игра в одни ворота. Ситуация, при которой вы приводите свои торговые флотилии к нам на Балтику, диктуете цены, а мы лишены возможности сделать то же самое в ваших портах, отныне неприемлема. И речь идет не только о Лондоне, господин Уорд. Почему бы русским купцам не наведаться в Ливерпуль? Или в другие портовые города? Привезти свои товары на своих же кораблях, без ваших вездесущих посредников.

— Боюсь, государь, именно на это мое правительство не пойдет никогда, — покачал головой англичанин. — Это противоречит самому духу наших Навигационных актов…

— Господин Уорд, вам стоит очень тщательно взвесить все риски. А также выгоды, — я перебил его мягко, но веско. — Если вам будет угодно, вы можете прямо завтра послать своего секретаря, Клавдия Рондо, или любого вашего соглядатая на наши верфи и лесозаготовительные площадки. Пусть посмотрят на сушильни. Там сейчас готовится строевой корабельный лес в таких колоссальных объемах, что даже наша, весьма амбициозная кораблестроительная программа, не способна его быстро освоить.

Я начал загибать пальцы, с удовольствием наблюдая, как меняется лицо дипломата.

— Полгода-год — и новая, гигантская партия идеального леса будет готова. Мачтовые сосны. Идеальный дуб. Мы скупаем на корню весь дуб по Западной Двине у поляков. В Воронеже и Брянске у нас заложены свои, великолепные дубравы. Я уж не говорю о том, что после недавних событий качественного корабельного леса хватает и в покорной нам Швеции. У нас монополия, Томас. Если Англия хочет строить корабли — она будет договариваться со мной. Не вы, так Голландия!

— То, что вы сейчас озвучили, Ваше Императорское Величество… это называется ультиматум, — резко, забыв про дипломатический политес, бросил Уорд.

— Это называется взаимовыгодное прагматичное соглашение, — парировал я, не повышая голоса. — Соглашение, которое должно стоять над всеми политическими бурями. Даже если завтра наши страны вступят в непримиримую войну, наши торговые корабли — и ваши, и мои — должны обладать абсолютным иммунитетом на море. Бизнес должен дышать.

Я выдержал паузу и добавил контрольный выстрел:

— К тому же, вы еще не дочитали документ до конца. Там есть четвертый пункт. Я

Уорд моргнул. Заготовленная им фраза застряла в горле. А затем на его губах появилась кривая, откровенно насмешливая улыбка.

— В Индии? — переспросил он с плохо скрываемым сарказмом. — Вы всерьез рассчитываете добираться до Индостана своим флотом, Ваше Величество? Огибая Африку? Или, может быть, через льды? Не рассчитываете же вы на тех пиратов, с которыми вы начали общение.

Я рассмеялся.

— Ну точно не Англии, с ее вековыми пиратскими и каперскими традициями, нас будь в чем обвинять. И они уже не пираты, они — мои подданные. Мой Резервный флот, между прочим. И не малый.

Я откинулся в кресле и ответил ему улыбкой, в которой было столько холодного ехидства и превосходства, что сарказм британца мгновенно испарился.

— Вы катастрофически плохо подготовлены как посол, Томас. Ваша агентура зря ест свой хлеб. Вы разве не знаете, что прямо сейчас, пока мы с вами здесь беседуем, из Петербурга домой направляется огромная делегация? Во главе с шахом Великого Ирана… или, как вы привыкли называть эту страну, Персии.

Глаза Уорда расширились. Он перестал дышать.

— И прибывали они сюда, господин Уорд, с одной-единственной целью — просить о принятии Ирана под вассалитет Российской империи. Так зачем мне гнать флот вокруг света?

— Я был на приеме, ваше величество, видел и слышал.

— Тем более… И да, земли за Каспием пустынны и суровы. Но что мешает нам проложить там безопасные тракты? Поставить цепь военных форпостов, где будут останавливаться на отдых торговые караваны под охраной казаков? Опираясь на Иран, мы сможем достигать северо-западных границ Индии по суше. Вполне вольготно и очень, очень быстро.

Лицо британского посланника приобрело пепельный оттенок. В одночасье его привычная картина мира, где Англия безраздельно правит колониями с моря, дала чудовищную трещину. Угроза вторжения русских торговых (а за ними и военных) интересов в Индию по суше была ночным кошмаром для Лондона.

Уорд судорожно сглотнул, захлопнул папку с договором и прижал ее к груди, словно щит. — С вашего позволения, государь… Я должен немедленно, буквально на днях, отбыть в Лондон. Мне необходимо лично обсудить эти… инициативы с королем и кабинетом министров.

— Отправляйтесь, — я милостиво кивнул, словно разрешая мелкую отлучку. — Но запомните: у вас есть время. Не более двух месяцев. Если через шестьдесят дней я не получу положительного ответа, все предложения в этой папке будут считаться ничтожными. А условия следующего разговора станут для Англии куда более болезненными. Затягивать переговорный процесс, играя в бюрократию, я не позволю.

Я взял перо, макнул его в чернильницу и, не глядя больше на посланника, опустил глаза в сибирские отчеты.

— На сим не смею вас больше задерживать, господин Уорд. Счастливого пути. Но помните, что счастье Англии в соглашении с Россией.

Глава 4

Петербург.

21 ноября 1726 года.

Двор не просто бурлил — он содрогался в лихорадке. Весть из Вены об убийстве Императора Священной Римской империи ударила по дворцовым анфиладам, словно пушечное ядро. Знать была парализована первобытным страхом перед грядущим политическим хаосом. И, видит Бог, если бы я сумел удержать лицо, не придав этой чужой крови исключительного значения, паника не расползлась бы так стремительно.

Но как бы я ни пытался сковать эмоции стальным обручем, в тот миг плотина рухнула. Ярость и напряжение затмили разум. Я потерял себя в слепом бешенстве и пришел в чувство, лишь когда осознал, что стою с занесенным кулаком, срывая голос на мертвенно-бледного главу Тайной канцелярии Антона Девиера.

Потому как я понимал, что именно произошло, а то, что «играли меня», то есть подставляли, — не нравилось вдвойне.

И как же не вовремя. Нам нужен был еще минимум два года, и тогда уже какая там в Европе война начнется будет не важно. Мы сами тогда могли быть способными только своей позицией менять европейскую дипломатию. Но… кто говорил, что все должно быть гладко?

— Все в сборе⁈ — бросил я, рывком распахивая тяжелые дубовые двери зала заседаний Государственного совета.

— Так точно, Ваше Императорское Величество! — по-военному, чеканя каждое слово, гаркнул канцлер Российской империи. Всё тот же Андрей Иванович Остерман.

Я едва не сбился с шага. Кажется, это был лишь второй раз в жизни, когда я видел его в расшитом золотом мундире фельдмаршала. Да, по новому уставу, в преддверии военного положения, штатским чинам дозволялось облачаться в мундиры сообразно их классу в Табели о рангах.

Но этот воинственный маскарад канцлера источал лишь отчаянную, жалкую угодливость. Уж не знаю, почуял ли Остерман своим звериным инстинктом самосохранения, что ищейки Тайной канцелярии уже роют под него землю, или ему кто-то шепнул… Но сейчас его лесть казалась до тошноты неуместной. Она не смягчала мой гнев, а лишь распаляла его.

Мы нашли его хищения. Схема была дьявольски умна в своей неприметности: он брал понемногу, не вызывая ряби на воде, но брал абсолютно со всего. Капуста, красная цена которой двенадцать копеек за пуд даже зимой, шла в армейские котлы по пятнадцать даже во время сбора урожая. С солдатской крупой, сукном и фуражом ситуация была точно такой же — казенная кровь методично перетекала в чужие карманы по три лишние копейки с каждого пуда.

Сделай кто-то другой нечто подобное, даже с моим опытом, в нынешних реалиях и с нашими первобытными методами сыска, поймать за руку было бы почти невозможно. Но военный министр Петр Петрович Ласси — старый, битый жизнью вояка — лично шепнул мне в темном коридоре о весьма «интересном» предложении, поступившем ему на днях.

Речь шла о двухстах тысячах рублей. Астрономическая, безумная сумма в полновесном серебре. Именно столько Остерман и его клика готовы были отвалить военному министру в качестве доли. И мой прошлый опыт въедливого аудитора бил в набат: эта взятка — лишь жалкие крохи, ничтожный процент от того золотого потока, что оседает в бездонных сундуках самого канцлера.

В глубине души я понимал: сам по себе Андрей Иванович — не банальный хапуга, не коррупционер в современном понимании, да и в будущем такого деятеля считали бы вором только те, кто далек от власти, а свои — кристально честным человеком. И не столько же для себя брал…

Его можно было бы даже пожалеть в этой

Вот же… сейчас расплачусь. Нет.

Такие схемы, несмотря на их чудовищный, всепоглощающий размах, были для России въевшейся в плоть обыденностью. Но я был одержим идеей иметь хотя бы здесь, на самом верху, кристально чистого человека в лице канцлера. Как, во имя всего святого, рубить головы вороватым губернаторам, если прямо под моим боком, в святая святых империи, гнойник коррупции продолжает пульсировать?

Я обвел тяжелым взглядом замерший совет. Воздух в зале стал густым и тяжелым.

— Канцлер, давай, расскажи, кто там может быть императором после смерти Карла. Чтобы мы все понимали, какова нынче обстановка, — сказал я.

Канцлер Остерман и рад стараться:

— Ваше Величество, внезапная гибель императора — это не просто династический кризис, это распахнутые врата в европейский ад, — начал он, разворачивая на столе карту.

— Я понимаю это. Ты всем иным рассказывай, — сказал я.

— Прагматическая санкция, коей Карл пытался закрепить престол за своим потомством, толком еще не признана половиной дворов. А главная беда в том, что его старшей дочери, эрцгерцогине Марии Терезии, сейчас от роду всего девять лет! Одно дело — пытаться усадить на трон Священной Римской империи взрослую женщину, и совсем иное — отдать корону Габсбургов несмышленому ребенку. В Вене царит паника, регентский совет парализован страхом, а древняя империя трещит по швам.

— И стервятники уже слетаются на этот треск, — добалял я, обводя пальцем границы германских княжеств. — Баварский курфюрст Карл Альбрехт спит и видит императорскую корону на своей голове, ведь он женат на племяннице покойного, и Франция непременно вольет золото в его амбиции, дабы окончательно раздавить Вену. С другой стороны скалит зубы курфюрст саксонский, он же польский король, мой венценосный брат Август, чья невестка тоже из рода Габсбургов. Не забудем и про испанских Бурбонов, которые не упустят шанса вернуть утраченные итальянские провинции. Никто в Европе не желает видеть девятилетнюю девчонку владычицей половины континента. Война за австрийское наследство вспыхнет не сегодня-завтра, и нам, Ваше Величество, предстоит решить: будем ли мы спасать тонущий венский корабль или первыми отрубим от него самый лакомый кусок.

Я посмотрел на собравшихся.

— Нынче понятно, что это за событие? Важнее и придумать сложно. Ну если только дурной сон у меня, — последнее было шуткой, но никто даже не улыбнулся.

А шутил я, наверное, нервически. Нет, сложностей я не боялся. Одной, двух… Но ощущение брало, что мы можем и надорваться. Очень много вызовов, но и побед, которые мы не успеваем «пережевывать».

— Прежде всего скажу вам, господин глава Тайной канцелярии… — Я запнулся. Слов, которые рвались сейчас с моих губ, никто и никогда не ожидал услышать ни от меня, ни от моего великого предшественника, Петра Первого. Такого в этих стенах еще не звучало.

Но совесть, проклятая совесть, рвала душу на части. Одно дело — обрушить на Девиера державный гнев, наорать до хрипоты. Это было бы понято и принято, даже если бы я просто захлебнулся собственной яростью. Но ужас заключался в другом: я избил его. Избил в исступлении так, что сломал ему ногу.

Не берусь судить, терзался бы подобным раскаянием Петр Алексеевич. Насколько я успел изучить своего великого предшественника, он не тратил бессонных ночей на сожаления и уж подавно не просил прощения за выбитые зубы и сломанные кости своих вельмож. Да что кривить душой, я и сам порой пускал в ход кулаки. Но делал это редко, исключительно за дело, а иногда и вовсе с пугающим холодным расчетом.

Случалось, я подходил к рукоприкладству как к циничному политическому инструменту. На троне самодержца порой возникают моменты, когда ты, будучи абсолютным владыкой, парадоксальным образом становишься заложником чужих ожиданий. Двор жаждет видеть крутой нрав. И если ты не дашь им этой крови, этих тяжелых оплеух — кто знает? Решат еще, что хватка ослабла, что трон под тобой зашатался.

И всё же… всё же…

— Я вел себя… не вполне уместно давеча, господин Девиер. Я всецело доволен тем назначением, что произвел полтора года назад. Вы справляетесь со службой, — произнес я, роняя каждое слово в звенящую тишину зала. — Есть на вас представления. Орденский комитет рассмотрит их.

Эти слова вызвали бурю немых, ошеломленных взглядов, скрестившихся на бледном лице главы Тайной канцелярии. Я почти слышал, как со скрежетом проворачиваются шестеренки в головах сановников, лихорадочно вычисляющих: как теперь вести себя с покалеченным, но публично оправданным Девиером?

Впрочем, был в этой реплике и скрытый умысел. Краем глаза я впился в лицо Меншикова. Светлейший сидел в составе Государственного совета тих и строг. Его камзол был лишен привычной кричащей роскоши; лишь тусклая вышивка серебряной нитью едва заметно выдавала безумную стоимость сукна. Но по сравнению с прежним, павлиньим великолепием Александра Даниловича — это было рубище нищего кающегося грешника.

— Господин канцлер, — мой голос внезапно хлестнул по Остерману.

Тот вздрогнул всем телом, словно от удара хлыстом, и резко вскинул на меня испуганный взгляд.

— Вы пока можете быть свободны. Ступайте в соседний кабинет, забирайте с собой вице-канцлера Бестужева. Жду через полчаса исчерпывающую бумагу с рекомендациями нашему послу в Вене. Уверен, что даже такой тертый дипломат, как Румянцев, сейчас пребывает в полной растерянности — о чем красноречиво вопят его утренние депеши.

Это выглядело как унижение. Будто я вышвыривал канцлера, как нашкодившего лакея, не желая обсуждать при нем истинно государственные дела. Остерман и Бестужев, пряча глаза, торопливо поднялись, отвесили глубокие поклоны и, стараясь не шуметь, скрылись за тяжелыми дверями.

Когда стук их шагов стих, я обернулся к оставшимся:

— Господин министр военных дел… — требовательно произнес я.

Ласси тяжело поднялся. Он был полон мрачной, непоколебимой уверенности — качества, которого, как мне казалось раньше, ему отчаянно недоставало. Но сейчас старый вояка менялся на глазах. Прямо и не мигая, он посмотрел мне в глаза.

— Армия исполнит любой ваш приказ с честью и достоинством. Прикажете — и мы возьмем Париж.

Я криво усмехнулся в свои куцые усы, пряча минутное удовлетворение.

— Это похвально. Но депеши от фельдмаршала Матюшкина ложатся прямиком на ваш стол. У меня есть определенные соображения о том, какая кровавая каша заваривается сейчас у стен Измаила и Аккермана. Соизвольте, генерал, доложить обстановку всему Совету без утайки, — приказал я, откидываясь в кресле.

— На сегодняшний день мы сумели подготовить и поставить под ружье стодесятитысячную армию, — рублеными фразами начал Ласси. —

Ласси докладывал лаконично, точно в цель. То ли он наконец-то усвоил, как именно мне нужно подавать информацию, то ли эта военная хватка всегда была при нем, просто раньше он робел, придавленный непомерной тяжестью министерского кресла.

Я ненавидел растекание мыслью по древу. Мне нужна была общая картина, фундамент, который можно разобрать на кирпичи и рассматривать по частям. А то ведь иные сановники начнут издалека плести кружева про божий промысел и трудности мироздания — хоть в балаган их отправляй, сказки сказывать.

— Разработан ли план зимне-весенней кампании? — сухо поинтересовался я, прерывая его доклад.

— Генеральный штаб подготовил пять вариантов развития войны с Портой. Большинство из них, согласно традициям, предполагает начало активных боевых действий не раньше конца марта, когда сойдут снега и просохнут дороги. Но, исполняя волю Вашего Императорского Величества, мы разработали и план зимней кампании.

Тут Петр Петрович запнулся. Его тяжелый взгляд скользнул по лицам присутствующих за столом. Этим красноречивым жестом старый лис давал мне понять: негоже прямо сейчас, при гражданских чинах и соглядатаях, трясти картами и обсуждать планы, на которых должна стоять сургучная печать с грифом «Совершенно секретно».

— Об этом мы поговорим отдельно, — кивнул я, принимая его игру. — Скажу лишь одно: мы обязаны быть готовы к самому скверному сценарию. Не думаю, что прямо сейчас, в снегах, полыхнет общеевропейская война за австрийское наследство. Но по весне этот нарыв прорвется кровью, это неизбежно. И насколько мы способны вести войну на два фронта — вопрос, от которого зависит жизнь Империи.

— Полагаю, Ваше Императорское Величество, что войну с турками нужно заканчивать стремительно. В течение одного, максимум полутора месяцев, — неожиданно резко бросил Ласси.

Я лишь мысленно хмыкнул, пытаясь разгадать, что именно кроется за этой бравадой. При всем нашем желании, даже если мы будем гнать османов в шею и громить их в каждом столкновении, время будет играть против нас. Сто десять тысяч солдат, кавалерия, пушки, бесконечные обозы — это неповоротливый левиафан, который будет ползти по грязи мучительно медленно. А нам ведь нужно было не просто дойти до Дуная — нам нужен был Константинополь.

Значит, требовался не марш, а молниеносный, сокрушающий удар прямо в сердце Османской империи. И не с одного направления, а как минимум с трех, чтобы турки захлебнулись в панике.

Я перевел взгляд.

— Светлейший, — тихо, но так, что услышали все, обратился я к Меншикову. — Ты в последнее время меня изрядно радуешь. Можно сказать, ты искупил свою вину кровью и потом, верным служением мне и Отечеству. Впрочем, именно поэтому к тебе и вернулись твои чины. Ну, или почти все. И дворец на Фонтанке я тебе отдал не из пустой прихоти.

— Ваше Императорское Величество… Я за то премного благодарен, — глухо отозвался Александр Данилович, склонив голову.

Он действительно пытался выстроить со мной новые отношения, без прежней фаворитской наглости. На недавней аудиенции Меншиков, чуть не плача, пустился в воспоминания о славных, кровавых делах юности, которые мы… вернее, настоящий Петр Великий, проворачивали бок о бок. И, признаться честно, дьявольское обаяние этого казнокрада работало. Он умел залезть под кожу, стать «своим в доску», тем самым рубахой-парнем, с которым хочется выпить чарку, закусить луковицей и с ревом пойти в штыковую атаку.

Теперь я ясно видел, чем этот интриган приворожил настоящего Петра Великого. Дело было не только в умении поднести чарку вовремя, разделить ложе с девками или отчаянно броситься в сабельную рубку. Жизнь доказала страшную истину: брось Меншикова в самое пекло, дай невыполнимое поручение — и он вырвет победу, даже если придется шагать по трупам. Я и сам не ожидал, что кровавая авантюра в Средней Азии и прожженной солнцем Персии обернется таким триумфом. Но его бешеная решительность, звериный напор и щедро пролитое золото, помноженные на изворотливый ум старого лиса, ломали хребты целым народам, делая невозможное неизбежным.

Из памяти своей прошлой жизни я помнил: России тогда не хватило лишь вздоха, чтобы пройти этим же железным маршем. Если бы не преждевременная смерть Петра, хивинские пески неминуемо умылись бы кровью. Безнаказанное, подлое истязание отряда князя Бековича-Черкасского, чью отрезанную голову хан выставил на потеху толпе, требовало беспощадного возмездия.

И в моей реальности это возмездие грянуло громом. Сталь русских штыков переписала судьбу Востока. Если в другой истории обескровленные персы рухнули на колени перед Османской империей, то здесь всё пошло иным путем. Местная знать, жалкие тени великих правителей древности, уже готова была лечь под турок, отдав страну на растерзание. Но тот единственный, кто мог бы восстановить их империю из руин, жестокий и свирепый Надир-шах, в этом времени отправился на суд Божий с перерезанным горлом задолго до того, как успел стать для нас угрозой.

— Ваше Императорское Величество… — глухой, вибрирующий от скрытого напряжения голос Меншикова разрезал тишину. — Мы можем ударить по османам с востока. Под моей рукой сейчас около ста тысяч воинов. Но… — Светлейший сделал паузу, его глаза хищно блеснули. — Это разношерстный сброд, а не то разящее лезвие, которым я привык побеждать. Если бы ваша милость повелела придать мне лишь одну регулярную дивизию, вооруженную нарезными штуцерами… клянусь, я бы вскрыл оборону турок, как гнилой орех. А прикажете — разверну полки на восход и дойду по трупам хоть до самого Пекина.

— И о китайцах забывать нельзя. Я все еще не знаю, как идут переговоры с ними. Мне нужен Амур! — жестко говорил я.

Глава 5

Петербург

21 ноября 1726 года

— В том, что ты способен пролить море крови, Светлейший, я не сомневаюсь, — холодно отозвался я, глядя ему в глаза. — Насчет дивизии… Обсуди это с Петром Петровичем. Если можно снять войска без оголения других фронтов…

Я намеренно выдержал паузу, наблюдая, как замер Меншиков, и жестко отрезал:

— Впрочем, нет, Александр Данилович. Не выйдет. Нам нужно держать Европу за горло. А на северо-западных рубежах Империи у нас сейчас непозволительно мало штыков, чтобы пугать этот «цивилизованный» гадюшник.

Слова упали, как камни, и по едва уловимому движению его плеч я всё понял. Старый стервятник Меншиков не так уж и нуждался в этой

Что же он хочет получить? Иметь возможность сказать мне: «А я справился и без дивизии, сам?» С него станет и такими «дешевыми» методами пользоваться для того, чтобы я проникнулся и уже никуда больше его не отправлять.

Сил у него, как у главнокомандующего азиатскими ордами, хватало с избытком. Беда крылась в другом: чудовищный ресурс пожирали тлеющие угли гражданской резни в регионе.

Требовалось железом и кровью выдавить диких афганцев не только за пределы Великого Ирана — как теперь официально на картах значилась эта истерзанная земля, — но и зачистить наше приграничье. Я планировал отсечь и присоединить к Средней Азии часть афганских предгорий, где компактно оседали таджики. Но лезть дальше, в проклятые ущелья к пуштунам — увольте. Завязнуть на десятилетия в бессмысленной, перемалывающей полки партизанской войне на краю света — этого кошмара Россия не вынесет.

Нет, вынесет. Но оно нам надо? Что там взять можно? Дорогу в Индию? Так мы проложим ее по иранским землям. Сделаем оазисы-ямские станции. И все, караваны двинутся. Сомневаюсь, что спокойно можно будет торговать через афганские земли.

Однако, даже оставив заслоны, корпус для решения внутренних персидских вопросов, Светлейший мог бросить на турецкий фронт порядка семидесяти тысяч сабель, включая регулярные иранские части и беспощадных нукеров покойного Надира. Для удара в османское подбрюшье это была страшная, сокрушительная сила.

— Неприятель держит на своих восточных рубежах, преимущественно в районе Тебриза, не более тридцати пяти тысяч сабель и штыков, — мерным, тяжелым голосом продолжал докладывать Меншиков, словно передвигая фигуры на невидимой кровавой карте. — И в основе своей это даже не регулярное войско, а разрозненные гарнизонные части, измученные бесконечными стычками, ополчение. Еще тысяч двадцать пять враг способен наскрести по сусекам и собрать в единый кулак в течение трех-четырех месяцев. Но, как мы уже доподлинно выяснили, главная, ударная сила турок сейчас неумолимо стягивается на Европейский театр военных действий.

— Так или иначе, османский Левиафан надорвался, — жестко резюмировал я, опираясь кулаками о стол. — Ни в Европе, ни на Востоке турки сейчас физически не способны поддерживать мобилизационный ресурс на должном уровне, чтобы выдержать встречный удар нашей будущей кампании по всем фронтам. — Я медленно перевел взгляд на военного министра. — Учитывали ли эти агентурные данные офицеры Генерального штаба, когда чертили свои диспозиции?

Фельдмаршал Ласси тяжело поднялся. Прежде чем ответить, он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Светлейшего.

— Так точно. Господин Меншиков оказывал Генеральному штабу всемерное содействие и предоставлял исчерпывающие сведения, — голос старого вояки звучал сухо, но твердо. — Считаю своим долгом отметить, Ваше Величество: Светлейший князь погружен в дело глубочайшим образом и крайне осведомлен о противнике.

Со стороны могло показаться, что эта скупая похвала Ласси сродни известной басне, где кукушка хвалит петуха — дескать, две политические фигуры просто поддерживают друг друга на скользком паркете власти. Но донесения моей тайной стражи подтверждали: Меншиков действительно рыл землю носом. Умеет, ох умеет эта коронованная шельма работать, когда его припрет к стенке, когда затылком он уже чувствует ледяное дыхание пропасти.

— Всё это отрадно, — я откинулся в кресле. — Но что нам прикажете делать с нашими «союзниками»? Вот ушел давеча господин Бестужев… А собственно… Позовите-ка его обратно!

Минуты не прошло, как в зал, едва скрывая торжествующий блеск в глазах, вошел вице-канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин и предстал пред мои светлые очи.

Глядя на его лицо, я вдруг с холодной ясностью осознал: только что я, пусть и невольно, сделал последний, фатальный шаг. Шаг, перечеркивающий судьбу Андрея Ивановича Остермана. Я оставил всесильного канцлера в соседней каморке строчить бумаги, словно жалкого писаря. А сюда, в святая святых, решать судьбы Европы выдернул его заместителя. Это был публичный политический приговор.

Воздух в зале заледенел, когда я повернул голову к главе Тайной канцелярии. Стоял Бестужев, а я тут… Можно было ожидать, что сейчас арестуют его. Люди не дураки, а еще они в этом времени, как звери чуют, что с канцлером что-то не так…

— Господин Бестужев, участвуйте в нашем совещании. Нам периодически нужна будет справка о положении дел у наших союзников и соперников в Европе, — сказал я.

Словно бы коллективный выдох облегчения последовал.

— Господин Девиер, — мой голос звучал негромко, но в мертвой тишине он ударил, как набат. — Полагаю, тех бумаг, что уже собраны на Андрея Ивановича, более чем достаточно. Потрудитесь взять мой личный конвой… и арестуйте его. Прямо сейчас. Дальше будете действовать по обстоятельствам. Но заклинаю: не забывайте, что, обезглавив ведомство, нам предстоит дьявольски плотно работать по всей Европе.

Только выдохнули, как напряглись… И Девиер подобрался. Его лицо, еще хранившее следы моего недавнего срыва, превратилось в каменную маску.

— Не извольте сомневаться во мне, Ваше Императорское Величество. Исполню всё, о чем будет воля ваша, — глухо отозвался он. В этой безупречной канцелярской фразе отчетливо читалось иное: «Я прощаю тебя за то, что ты сломал мне кости. Моя преданность стоит дороже». Таков уж был нынче этот иносказательный, пропитанный ядом язык высшего света.

Я подождал, пока Девиер с гвардейцами покинет зал, унося с собой эпоху Остермана, затем обвел тяжелым взглядом оставшихся.

— Господа. Я собрал вас сегодня еще и для того, чтобы посмотреть каждому в глаза и спросить: а готовы ли вы? Готовы ли вы к тому, что быстрой виктории не случится? К тому, что нас ждет изнурительное, затяжное противостояние — такое же, каким стала для России двадцатилетняя Северная война со шведами?

Где-то в глубине души мелькнула горькая мысль: настоящий Петр Алексеевич, чье тело я донашивал в этом времени, не стал бы разводить политесы и спрашивать сановников, желают ли они войны. И хотя тот же Меншиков недавно клялся, пуская слезу, будто в прежние времена государь шага без его совета не делал… Врет, конечно, паршивец. Петр ломал через колено, не спрашивая дозволения.

Я жестко оперся о столешницу.

— Запомните: я не спрашиваю вашего дозволения! Решение начинать бойню принимать мне, и крест этот нести мне! Я спрашиваю лишь о том, хватит ли у вас духу. Готовы ли вы служить империи так истово, как не служили никогда прежде? Я требую, чтобы отныне русский сановник стал таким каторжником на галерах государственного дела, каких не видел ни один двор в мире! Ну а если кто чует, что жилы не выдержат… если понимаете, что сил больше нет

Разумеется, никто прямо сейчас не встанет и не скажет: «Я устал, я ухожу». И не потому, что эти люди выкованы из стали и не ведают усталости. Скорее, обычная гордость, банальная гордыня и чиновное тщеславие не позволят им совершить подобное. Ведь двор немедленно сочтет это трусливым бегством от ответственности, а то и предательством Родины. И даже если я во всеуслышание объявлю, что дать им такую альтернативу — моя личная воля, шепотки за спиной не утихнут.

Да и сложно представить себе, чтобы после такого рода добровольной отставки, бывший чиновник был вхож в уважаемые столичные дома.

— Антон Мануилович, погоди, — окликнул я главу Тайной канцелярии, когда тот уже взялся за ручку двери, чтобы идти арестовывать Остермана. — Прежде чем уйдешь, поведай-ка нам, да без утайки: что нынче при дворе французского короля думают?

Девиер на миг замер, обернулся и посмотрел на присутствующих. И на меня бросил взгляд. Я по-своему считал, что он ждет отбоя приказа. Попугал и будет? Нет, таких, как Остерман пугать себе дороже. Он тогда найдет, как и куда ударить. Так что, нет. Суд, полная конфискация, на радость казначейству, абстракция и все с этим связанное.

А! Еще и назидание другим, чтобы не воровали.

— Ваше Императорское Величество… господа, — невозмутимо произнес Девиер. — Думают они следующее: коль скоро им удалось создать целый полк стрелков по примеру наших штуцерников, то то неоспоримое преимущество, коим мы обладали, ныне утрачено. По вопросу «воздушных бомб» не ведаем, но если и есть, то мало. А штуцерниками и новой пулей Ломоносова заинтересовались они. Так что воевать они будут, не убоятся. И воевать всерьез. Там нас, простите, «на место ставить будут».

Девиер, разумеется, недоговаривал. Самым «забавным» в этой истории было то, что большую часть тех передовых ружей, которые мы втихую продали туркам для победы над Габсбургами, ушлые французы умудрились перехватить и забрать себе у своих союзников. Если называть вещи своими именами, то украли.

Турки, впрочем, Габсбургов все равно побили. Забавно это. Вот только смеяться почему-то совершенно не хотелось. Наша блестящая тайная операция обернулась тем, что будущий, куда более опасный и организованный противник завладел одним из главных наших козырей. Впрочем, об этом фиаско не следовало знать никому, кроме узкого круга лиц, кому сие положено по долгу службы.

Я слушал начальника Тайной канцелярии и отчетливо понимал: пусть не сейчас, пусть через пару-тройку лет, но именно он способен стать для трона Российской империи чудовищной угрозой. Это лишь на первый взгляд кажется, что у канцлера, вице-канцлера или армейских министров власти и значимости больше. На деле же этот крещеный португальский еврей плел свою паутину с мастерством истинного арахнида. Он виртуозно дергал за невидимые рычаги влияния, предпочитая не отсвечивать прилюдно.

«Надо бы как-то проверить самого проверяющего», — мелькнула холодная мысль.

Хотя, сколько я ни прокручивал в голове варианты, возможность предательства Девиера укладывалась в ней с трудом. У него попросту не было ни явных мотивов, ни веских причин идти против меня. Его власть и сама жизнь целиком зависели от моей милости.

Возможно, соблазны появятся теперь, с возвращением Меншикова. Но Светлейшему я давеча сказал прямо:

«Если ты хоть словом, хоть делом, хоть помыслом своим начнешь около меня интриги плести или снова воровать — так и знай, прощения больше не будет. На колу окажешься не только ты, но и всё твое семейство. Богом клянусь, я это сделаю». И он знал, что я не шучу.

Со стороны могло сложиться впечатление, что я до дрожи в коленях опасаюсь Александра Даниловича. Может, я и впрямь его переоцениваю, раз выстраиваю такие глухие бастионы? В конце концов, историческому Петру он был предан, как пес, а свою собственную игру начал вести лишь после смерти государя. Ну, или почти после… Меня-то в этом теле травили, и стрелял в меня именно человек Меншикова.

Но, черт возьми, этот негодяй только что принес мне на блюдечке с голубой каемочкой Среднюю Азию и Персию! А теперь вот еще и Китай обещает… И я, видит Бог, ума не приложу, как этот дьявол собирается это провернуть, но почему-то начинаю верить, что он сможет.

Обо всем этом я размышлял, пока Девиер водил нас по лабиринтам шпионских игр, щедро делясь добытой тайной информацией о хитросплетениях при европейских дворах. Какой герцог к какой партии примкнул, кто на чье наследство облизывается, какие фракции грызутся при Людовике и что вообще мнит о себе баварский курфюрст…

— Эка ты, Антон Мануилович, развернулся! — искренне поразился Меншиков. — Уже и цесарцев слушаешь? И французского короля!

— А ты как думал, Светлейший? Что мы тут без тебя щи лаптем хлебать будем? — усмехнулся в ответ Девиер, в последнее время ходивший по большей части хмурым.

Мелькнула мысль: не вздумают ли они возобновить свой прежний союз? Ведь когда-то Антон Мануилович ходил в верных людях Александра Даниловича. Правда, Девиер благоразумно не запятнал себя участием в заговоре Светлейшего — иначе этому португальскому еврею на русской службе ни за что не получить бы кресло начальника Тайной канцелярии.

— Мы, чай, в Персиях тоже не прохлаждались! — тут же бахвальски вскинулся Меншиков.

— А ну, замолкли оба! — рявкнул я грозным голосом. — А то одного на Аляску сошлю, а другого в Калифорнию моржей считать!

И хотя прозвучало это скорее в шутливой манере, и я при этом даже криво усмехался, оба сановника мгновенно захлопнули рты, превратившись в безмолвные изваяния.

— Ты, Антон Мануилович, о главном не сказал. Как нам обелить себя? И чья это работа? — вернул я разговор в нужное русло.

— Турки, Ваше Величество. Оттого я и весел сегодня, что неопровержимые доказательства тому у нас на руках, — с довольным видом доложил Девиер.

Я знал, что доказательства есть. И не сомневался, что сейчас они лежат у него за пазухой.

Турки провернули эту операцию блестяще. И быть бы нам по уши в грязи, если бы не одно письмецо, совершенно случайно перехваченное сербскими гайдуками… Воистину, Бог хранит Россию.

— Эти венские шельмы, наши так называемые союзнички, открыто обвиняют Россию в убийстве императора Карла! — фыркнул Девиер. — У девки, которая зарезала его, а потом полоснула себя по горлу, при обыске нашли русскую монету. Но и этого им показалось мало: в снятых ею апартаментах якобы обнаружили подробнейшие инструкции на русском языке! И под ними, не поверите, стояла моя личная

Я покачал головой. Буквально на днях мы получили гневную ноту с требованием объясниться. Примечательно, что дипломатические отношения Габсбурги не разорвали — хотя непременно сделали бы это, будь они до конца уверены в нашей причастности к цареубийству. Но в Вене сидят не идиоты. Разрывать союз с Россией сейчас, когда престол Священной Римской империи зашатался, было бы равносильно самоубийству. Провозглашение дочери покойного Карла VI, Марии Терезии, императрицей вызвало шквал возмущения и алчных притязаний не только среди внешних врагов, но и внутри самой империи.

Если в такой момент еще и Россия отвернется, неровен час, наступит тот самый исторический миг, когда соседи просто растащат лоскутную Священную Римскую империю по кускам.

— До чего дошло! Даже лежащий на смертном одре король Речи Посполитой, Август Второй Сильный, и тот набрался сил, приподнялся и заявил… — Девиер театрально развел руками, — что не бывать бабьему веку! Мол, негоже бабе править великой державой, и посему он, Август, сношаться с этой бабой не намерен!

— Да ладно! Чтобы старый блудник Август — и вдруг отказался сношаться хоть с какой-нибудь бабой? — не выдержав, вставил я, прекрасно обыгрывая двусмысленность дипломатического термина.

Шутка попала точно в цель. Напряжение в кабинете лопнуло, и все присутствующие грохнули громким, заливистым смехом.

Я и сам не заметил, как это в высшей степени серьезное совещание, на котором, возможно, решалась судьба не только России, но и всей Европы, вдруг превратилось в веселые посиделки.

А если разобраться, смешного было мало. Этим дурацким выпадом — черт дернул за язык старого блудливого кобеля! — польский король практически определил место Речи Посполитой в будущей европейской коалиции. Выходило так, что поляки, весьма вероятно, выступят с оружием против нас.

Ладно бы еще Мария Терезия или другие дочери Карла были постарше, а то ведь совсем еще юные девицы, что усугубляло международную обстановку до предела.

Выходило, что лишь Россия может спасти Австрию от растерзания соседями. И я, признаться, всерьез раздумывал: а нужно ли мне вообще ее спасать?

— Бестужев! Есть что добавить? — спросил я.

— Ни в коем случае они нынче не расторгнут Союз. Австрийцев можно принудить будь к чему. Они и договор свой сепаратный разорвут быстро, если мы не скажем без иносказания, что будем с ними и в горе и радости.

— Для радости мы им не нужны… Начинайте демонстрировать нашу непреклонную волю и уверенность, — принял я окончательное решение, обведя взглядом присутствующих. — Переводите войска ближе к западным границам. Готовьте провиантские магазины. Свозите всё нарочито открыто, гоняйте обозы с фуражом и припасами с места на место, чтобы у европейских шпионов сложилось четкое впечатление: мы разворачиваем армию никак не меньше двухсот тысяч штыков. Посмотрим, что предложат в ответ наши европейские «друзья».

Особой веры в то, что эти демонстративные действия вразумят противников, не было и в помине. Но я точно не хотел, чтобы наш экспедиционный корпус столкнулся на марше с уже развернутыми и готовыми к бою армиями пруссаков или французов.

Наши недруги будут вынуждены реагировать: спешно комплектовать полки и дивизии, выдвигать их на вероятные направления удара. А значит, они начнут надрывать экономику преждевременно. В таком разрезе война начнется задолго до того, как прогремят первые пушечные и ружейные залпы, ведь противник станет сжигать свои ресурсы и опустошать казну уже на этапе мобилизации. Про воровство и коррупцию в их интендантских ведомствах и говорить не приходилось — это подразумевалось по умолчанию.

— Все… решение мое не изменилось. Арестовать Остермана, Бестужеву забрать те бумаги, что должен был составить бывший канцер и предоставить мне, — жестко сказал я.

А ведь они уже почти были уверены, что я не собираюсь канцлера арестовывать. А тут… на самом деле, я ведь сильно теперь меняю ситуацию. Много людей, среднего звена чиновников, лично зависимы от Остермана. Теперь будут моими.

Вскоре в кабинет вернулся вице-канцлер Алексей Петрович Бестужев-Рюмин — человек, которого многие теперь сочтут главным претендентом на пост низложенного Остермана. Он с поклоном подал мне проект воззвания от моего имени к европейским дворам, а заодно и пачку других бумаг, включая подробные инструкции нашему послу в Вене. Успел сделать всё, что я требовал, и даже больше, мотаясь из одного помещения в другое.

— Я додиктовал бумаги писарям, ваше величество. Бывший канцлер не справился, — сказал Бестужев.

Гладко стелет, стервец.

Впрочем, интуиция подсказывала мне, что эти документы были заготовлены хитроумным Алексеем Петровичем загодя. И это отнюдь не умаляло его заслуг, а скорее наоборот — заставляло задуматься: а не ошибся ли я, когда мысленно уже почти отверг кандидатуру Бестужева на пост первого дипломата Империи?

Я принялся вчитываться в этот важнейший документ. С первых же строк он показался мне поистине эпохальным, фундаментальным трудом, способным определить внешнюю политику Российской империи в Европе на несколько десятилетий вперед, а то и на века.

Бестужев грамотно и изящно сформулировал главную мысль: вопрос о том, кому занимать престол той или иной страны, подлежит исключительно мирному урегулированию и не может решаться путем бряцания оружием или давления извне. Каждая держава обязана свято чтить законы престолонаследия, принятые у ее соседей. Ну и так далее, всё в таком же возвышенном, но твердом духе, не оставляющем пространства для двойных толкований…

— А вот это весьма забавно, господин вице-канцлер… Не припомню, чтобы мы с вами всерьез обсуждали вопрос о создании специального европейского органа, который бы регулировал спорные моменты между державами.

— Ваше Императорское Величество, возможно, запамятовали, но мы говорили о такой возможности. Я видел, как у Вашего Величества горели глаза при мысли об осуществлении подобного замысла. Сейчас самое время заявить о таких намерениях. И хотя понятно, что пока не прольется кровь, никто на это не пойдет, но вот после того, как очевидным победителем из всей этой ужасающей войны выйдет Россия, мы сможем вновь продиктовать наши условия, — мягко, но уверенно ответил Бестужев.

А ведь я уже отправил людей Девиера, чтобы те начали обыскивать дом, тайные кабинеты и всевозможные места, где Остерман мог бы прятать свои бумаги. Впрочем, его тайники — возможно, не все, но многие из них — были прекрасно известны Тайной канцелярии.

Бестужев ради власти готов был пойти по головам. Тем более по такой лысоватой голове, какая была у Андрея Ивановича — едва ли не единственного истинного профессионала в искусстве ношения громоздких париков, призванных скрыть печальное, далеко не волосатое положение дел на собственном темени.

— Всё, господа, на этом будем заканчивать, — жестко подытожил я. — Напоминаю о жесточайшем контроле: пройдитесь еще раз по всем важнейшим предприятиям, от которых зависит

Я перевел взгляд на арапа Петра Великого.

— Господин Ганнибал, вас я здесь больше не задерживаю. Согласуйте со мной свой график инспекционных поездок по казенным заводам. На Урал вам, пожалуй, ехать не стоит — туда я пошлю кого-то другого. Если отправитесь на уральские заводы, не поспеете вернуться к весне. А мне нужно, чтобы уже сегодня — ну, максимум через неделю-две! — под страхом ли каторги, или мотивируя мастеров щедрыми премиями, но производство штуцеров, разрывных бомб и всего прочего, что необходимо для нашей победы, многократно ускорилось.

ВНИМАНИЕ!

Не пропустите нашу новинку:

«Мы долго молча отступали…» Для него это были строки из стихотворения. Теперь — его реальность, его война. Офицер из 2026-го стал ефрейтором в 1812 году. https://author.today/reader/646727

Глава 6

Пограничье России и Китая. Южнее Нерчинска

30 ноября 1726 года

Савва Лукич Рагузинский-Владиславич улыбался во все свои двадцать девять уцелевших зубов. Улыбался широко, почти хищно — словно породистый донской жеребец, показывающий норов перед скачкой.

А вместе с тем опытный дипломат делал ровным счетом то, чего от него ждала чопорная китайская делегация. Он играл свою роль осознанно, театрально, с математической выверенностью не допуская ни малейшего переигрывания. Савва Лукич уже достаточно изучил сановников: вздумай он вести переговоры с той же ледяной строгостью и безэмоциональностью, с какой это пытались делать посланники Поднебесной, — этот диалог не состоялся бы и через десять лет.

Китайцам, ну или маньчжурам, с бритыми головами и длинными косами, в ярко-красных шелковых одеяниях, надетых поверх шуб, было жизненно необходимо чувствовать свое превосходство. Они жаждали быть абсолютно уверенными, что не просто раскусили русского посла, что прочитали его от первой до последней страницы и, как жестоко шутят в народе, «выстирали и высушили».

Рагузинский находился в Поднебесной уже полгода. Шесть долгих, изматывающих месяцев к нему присматривались через сотни невидимых глаз, а он, стиснув зубы, был вынужден совершать именно те поступки, которых от него ждали. Иначе хрупкие мосты переговоров рухнули бы в небытие.

Он жил в Пекине, других городах. Но когда все же начались переговоры, почему-то китайцы решили проводить их на границе. Может это был намек на то, что почти семьдесят четыре года назад именно тут был подписан договор между Русским Царством и Поднебесной?

Официально мандарины делали вид, что далекая Россия не представляет для них абсолютно никакого интереса. Однако Рагузинскому регулярно ложились на стол депеши: китайцы беспрецедентно усилили шпионскую сеть. Их лазутчиков теперь отлавливали не то что в приграничье, в степях у Красноярска, Енисейска, Бухары или Хивы. Чужих соглядатаев брали уже на пермских землях, а иные и вовсе добирались до самой Москвы.

Значит китайцы сильно интересуются возможностями России. Не дураки, понимают, что на севере окреп медведь и того и гляди, но появится новая проблема. Война с Россией, даже здесь, где русские по объективным причинам не могут иметь много войск и продовольственные базы, способна оказаться фатальной для могущества маньчжуров-китайцев. Ведь они пока вели очень напряженную войну с ойратами.

Но в эту смертельно опасную интригу играли и русские. И играли на грани такого отчаянного фола, что сейчас у Рагузинского предательски леденела спина и слегка потрясывались руки, хотя он тщательно скрывал это в широких рукавах. Он знал: китайцы скоры на кровавую расправу. Если они уловят хотя бы тень обмана, то сочтут скрытые маневры русских предательством — хотя никто никому пока ничем не был обязан.

Пересмотр и утверждение старого Нерчинского договора тянулись без малого десять лет, шли ни шатко, ни валко. Но в последний год процесс резко, пугающе ускорился. Пугал он прежде всего китайцев. У них было поручение «убрать проблему — Россию». Как? Проще императору бросить слова, чем хоть что-то сделать дипломатам и военным. Россия может выставить немало нынче силы. Так что переговоры стали интенсивными.

Кроме прочих, еще Причин тому было еще как минимум две. Во-первых, русский император вдруг обратил на Восток взор, полный пристального интереса. Ну а если монарх на что-то смотрит, его подданные должны поворачивать в том направлении и свои головы.

Во-вторых, куратором этого тяжелейшего направления государь назначил Меншикова. Светлейший, угодивший было в опалу, прекрасно понимал: вернуться на вершину можно лишь громкими делами на поприще возвеличивания Отечества. Он развел такую неистовую, бурям подобную деятельность, что и сам Рагузинский, серб на русской службе, воодушевился до предела и пошел в решительную атаку.

Ну было еще то, что два полка прибыли в регион. Такая информация была у китайцев, но они не уследили пока, что во всех зауральских городках резко увеличивается число людей и служивых. И ладно, если гарнизоны. Но много людей устремились охотниками, набрав которых можно уже чуть ли не армию организовать. Особенно в районе Миасса. Понятно — золото влечет.

Тяжелая тишина повисла в зале. Это была долгая пауза — вязкая игра взглядов, скупых жестов и даже нервного шевеления ушей, что у сидящего напротив китайского переговорщика получалось на удивление лихо.

— Господин русский посол… — голос китайца прошелестел, как сухой тростник. — А вы не скажете, почему так выходит, что флаги Российского царства сейчас можно заметить даже среди кочевий ойратов? Если вы ведете сепаратные переговоры.

— Для того, чтобы их вести, уважаемый, мы должны с вами заключить договор. А так… это тоже переговоры. Россия ищет свое место в этих землях.

Рагузинский чуть склонил голову, пряча напряжение.

— Господин Ли, Российская империя не является частью вашего великого государства, — голос Саввы Лукича звучал вежливо, но в нем лязгнул металл. — Поэтому, разумеется, мы ведем переговоры со всеми сторонами и учитываем интересы исключительно своей суверенной державы. Мы не можем позволить, чтобы прямо в брюхо России ударили ваши доблестные, несравненно великие войска вашего императора. Но точно так же мы не допустим, чтобы войска ойратов, которых мы называем джунгарами, ударили по нашим землям или по землям наших вассалов. Но вы же скоро победите? С вашими-то победоносными войсками.

Именно этого момента Савва Лукич и ждал, балансируя на самом острие ножа. Китайцы вполне могли счесть за вероломное предательство тот факт, что русские тайно передали джунгарам сотню фитильных ружей. Оружие, которому степняки обрадовались куда больше, чем золоту. И всё это смертельно опасное действо, грозившее плахой, затевалось лишь ради одного: пробить

— Да, действительно. И вам, и ойратам стоит всерьез опасаться наших победоносных войск, — произнес китайский переговорщик, не моргнув и глазом.

Рагузинский-Владиславич уже прекрасно знал своих визави. Если он и не изучил характер и менталитет этой древней нации досконально, то по праву считался, пожалуй, наиболее компетентным специалистом по Китаю во всей Европе. Он отчетливо видел, с каким внутренним сопротивлением, пряча фальшь за каменной надменностью, китаец декларировал превосходство императорских войск над ойратами.

Реальность же была иной, пропитанной кровью. Буквально за последние полгода джунгары нанесли цинской армии два крайне болезненных поражения. Неожиданных, дерзких, безупречно продуманных. Именно таких, какими некогда сами маньчжуры — ставшие ныне хозяевами Китая — покоряли эту огромную империю.

Теперь же трагизм ситуации был налицо. Маньчжуры, захватившие Поднебесную, десятилетиями купались в немыслимом богатстве. Их общество и некогда великая армия разлагались с пугающей стремительностью. Изнеженные роскошью правители тонули в собственном упадке и уже ничего не могли поделать с тем, что их порочному примеру безвольно следует вся вертикаль подчиненных.

А вот джунгары оставались голодными до славы и побед. Народ этот жил в суровом аскетизме и был в точности таким, какими маньчжуры были еще недавно. Джунгары даже близко не погрязли в праздности; они дышали войной, оставаясь жестокими и пугающе целеустремленными. Спасало империю Цин лишь то, что ойратам пока не хватало сил замахнуться на весь Китай, да и численность их была не столь велика. У китайцев же, пусть войско и гнило изнутри, оно оставалось подавляюще многочисленным.

Но называть эту армию «победоносной» означало слепо вторить казенной пропаганде. Савва Лукич прекрасно осознавал: маньчжуры давно не знали настоящих триумфов. Хуже того, исконный ханьский Китай, еще помнивший по шепотам дедов, каково это — жить не под гнётом северных кочевников, теперь внимательнейшим образом, затаив дыхание, следил за шатающимся троном своих завоевателей.

— А вы понимаете, что мы сейчас можем вас арестовать? Или казнить на месте, как предателей? — голос китайца стал похож на удар хлыста. — Не может Сын Неба посылать своих служащих разговаривать с теми, кто не уважает Владыку!

Сказал. Но не сделал. И для Рагузинского это означало лишь одно: какими бы страшными карами сановник сейчас ни пугал, как бы ни сулил мучительную смерть, ничего не произойдет. Китаец — человек такой культуры, где истинное намерение убить исполняется без разговоров. Если же они медлят, то говорят о делах и угрозах очень много и долго. Предупреждают десять, пятнадцать раз, пока даже самим угрожающим не становится ясна пустота их слов. Но они упорно продолжают этот ритуал.

Хотел Рагузинский-Владиславович сказать, что те войска, что с ним пришли в пух и прах разобьют сопровождение китайских переговорщиков. Не будет больше мира, как Нарчинский, когда китайцы силой оружия диктовали условия.

— Ваши условия для нас неприемлемы, — после тяжелой, звенящей паузы произнес сановник, словно разом сбросив привычную личину и перейдя к пугающей откровенности.

— Господин Ли Хуэй, а вы отдаете себе полный отчет в том, каковы могут быть последствия? — Рагузинский подался вперед, сменив тон на жесткий и деловой. — Если эти земли перейдут к нам, мы будем должны вам деньги. Мы готовы их покупать! Более того, мы готовы предоставлять вам вооружение в достаточной степени, чтобы вы могли выстоять против нашествия джунгаров. Посмотрите правде в глаза: кроме старых корейских ружей, современного огнестрельного боя у вас почти нет. И это при том, что именно вы создали порох! Вы — великая нация, и будет величайшей трагедией, если большая часть, а то и весь Китай со временем подвергнется такому страшному удару кочевников… Вторжению, которое я, признаться, даже не знаю, с чем и сравнить по разрушительности.

На самом деле, конечно же, Рагузинский прекрасно знал, с чем можно сравнить грядущую катастрофу. Хотя бы с тем кровавым нашествием кочевников, что обрушилось на эти земли примерно семьдесят лет назад и за несколько десятилетий окончательно покорило Китай. Тогда завоеватели сами стали «китайцами», просто сменив древнюю элиту на менее грамотную, но поначалу куда более злую и жадную до государственной и военной службы.

«Чтоб черти того умника в Петербурге побрали, кто додумался назначить послом человека с таким, прости Господи, именем для здешних мест. Хуэй… вот такое и отшение сразу к нему», — с мрачной иронией подумал Савва Лукич, вынужденный вновь и вновь произносить вслух имя китайского сановника.

— Господин Хуэй, мы можем вести разговор об увеличении стоимости амурских территорий, — вкрадчиво продолжил русский посол. — Мы можем обсуждать условия, при которых в течение продолжительного времени мы будем платить вам за них, взяв в долгосрочную аренду… с возможностью, разумеется, чтобы по документам через некоторое время они окончательно вошли в состав Российской империи. У нас есть множество аргументов, способных ускорить наши переговоры. В том числе и…

Рагузинский-Владиславич чуть заметно щелкнул пальцами. Повинуясь невидимому приказу, его слуги бесшумными тенями выскользнули из-за спин и поднесли каждому из присутствующих членов китайской делегации по увесистому мешочку. Внутри тускло звякнуло золото. Монеты были предусмотрительно отчеканены на китайский лад — квадратные, с традиционным отверстием посередине.

Получили все. Естественно, главный переговорщик удостоился самого пухлого, тяжело оттягивающего руку мешка. Самые маленькие достались двум переводчикам цинской стороны, но сам факт того, что не обделили даже их, говорил о многом и демонстрировал глубочайшее понимание местной иерархии.

— Спасибо за подарки… — произнес китайский чиновник, ни на секунду не растерявшись. Тон его и вид всем своим естеством показывали, что именно этого подношения, как должного, он и ожидал.

— О, полноте, это далеко не все дары, что мы приготовили для вас, — Савва Лукич позволил себе мягкую, покровительственную улыбку. — Вы ведь уже осведомлены, что Российско-Американская компания начала торговлю в одном из портов Поднебесной шкурками морского бобра? Это калан, лучший в мире мех. И стоит он… ну, скажем так, одна шуба из него обойдется примерно в ту же сумму, что сейчас лежит в вашем мешочке.

Русским удалось, если не спровоцировать в Китае настоящий бум на мех каланов, то в огромной степени разжечь алчный интерес. Местная аристократия очень быстро и по достоинству оценила, насколько плотна и тепла эта шерсть, которую не мог пробить ни один пронизывающий зимний ветер.

Расчет был прост и точен, на богачей: если шкурами калана оббить изнутри возок знатного вельможи, там будет царить весеннее тепло даже в лютую стужу. А уж если пошить из него накидку, чтобы сановник, выходя на морозный воздух, не ежился от холода… Даже легендарные соболиные и песцовые

— Да, русские воистину коварны, — Ли Цзянь Хуэй чуть прищурился. — Меня предупреждали. Я ведь тоже готовился к встрече с вашим народом, изучал ваши обычаи. Мне говорили, что у вас всегда припасены и кнут, и пряник… Но вы так изощренно расставили фигуры на доске, что это больше похоже на западню…

Китаец больше не делал вид, что задумывается. Вся церемониальная театральность слетела с него, обнажив острый, лихорадочно работающий ум. Он действительно размышлял, взвешивая на невидимых весах судьбу империи и собственный карман. И, по его мнению, этот белый демон не оставлял им ни единого шанса решить вопрос иначе.

Главное, чего отчаянно и неумолимо хотели русские — это река Амур. И здесь крылась колоссальная, смертельно опасная политическая сложность. Не так давно император громогласно провозгласил «время северных территорий».

По сути, там не делалось ровным счетом ничего: китайский народ туда не переселялся, инфраструктура не строилась, а быт местных разрозненных племен никак не упорядочивался. Это была пустая декларация, жест, при помощи которого Сын Неба просто обозначил, что обращает свой божественный взор на эти дикие, холодные земли. И теперь отдать их чужакам было равносильно потере лица.

А теперь и русские вплотную обратили свой тяжелый, оценивающий взгляд на эти суровые земли. Зловещим намеком в самом воздухе переговоров висела память об Албазинской осаде. Да, десятилетия назад русские потерпели там поражение. Но маньчжуры слишком хорошо помнили, какой немыслимой кровью далась им эта пиррова победа над крошечной горсткой отчаянных казаков, защищавших бревенчатый острог.

И теперь, если империя Белого царя придет в полную силу, исход будет иным. Более того, с западных рубежей — пусть там и лежали гиблые пустыни да неприступные горные хребты — стеной нависали земли Средней Азии, уже проглоченные и контролируемые Россией. Обойти эти преграды для регулярной армии было лишь вопросом времени и приказа. Возможно Средняя Азия и могла бы выступить продовольственной базой и для большой армии.

И надо всем этим дамокловым мечом нависала проблема ойратов. Эта свирепая ветвь монгольских племен начала выделяться из общей массы степняков еще десятилетия назад. Но именно сейчас происходил тот самый пугающий демографический и агрессивный взрыв, который гнал орды джунгаров во все стороны света, сметая все на своем пути.

Они были фанатично смелыми, жестокими и безмерно опытными воинами. Да, их тактика — сокрушительные лавины конницы — устарела в Европе еще несколько веков назад, но здесь, в азиатских степях, эта великолепно вышколенная кавалерия оставалась абсолютным оружием. Пока…

Китайцы в целом понимали, как бороться с этим нашествием. Они сдерживали его с переменным успехом, отгораживаясь от степи цепью пограничных крепостей. Но что будет, если русские передадут ойратам пушки⁈ От одной этой мысли у цинских сановников холодела кровь.

Русские уже вооружили кочевников ружьями, и посол Рагузинский недвусмысленно намекал: он не видит препятствий к тому, чтобы в степи заговорила артиллерия. Тем более что русские сами стремительно вгрызались в пограничье, возводя остроги, щетинящиеся жерлами орудий. Китайские соглядатаи с ужасом доносили, что это новейшие пушки, хотя им было невдомек, что хитрые русские просто сплавляют на Восток устаревшие литые стволы, перевооружая европейскую часть армии по-настоящему современным оружием.

— Сколько Россия готова заплатить? — резко, словно перерубив невидимый канат, бросил китаец. Лицо его превратилось в непроницаемую маску.

— С рассрочкой на пять лет — два миллиона полновесных русских рублей, — голос Рагузинского звучал ровно, как ход тяжелых часов. — Вы видели наши монеты. Серебро. Они лягут солидным весом в основание вашей расшатанной экономики, если вы, конечно, не решите их переплавить.

— Я начну говорить со своим императором, начиная с суммы в три миллиона, — отрезал сановник.

Он лихорадочно просчитывал варианты, решив, что русский намеренно занизил планку. К тому же Ли Цзянь Хуэй прекрасно осознавал: три миллиона способны куда вернее смягчить гнев Сына Неба. С такой суммой шансы на то, что император, скрепя сердце, пойдет на беспрецедентную территориальную сделку, многократно возрастали.

Иначе Поднебесную ждала катастрофа. Русские окончательно спустят с поводка джунгаров, а затем оккупируют Амур, мгновенно усеяв его берега своими рублеными крепостями и набив их войсками.

Даже сюда, на дипломатические переговоры, этот невозмутимый серб привел драгунский и пехотный полки. Артиллерии вроде бы немного — но десяток хищных полевых пушек, зловеще блестящих на солнце, китайцы пересчитали не раз. Этого вооруженного до зубов эскорта было больше, чем всех защитников Албазина вместе взятых — той самой твердыни, о которую маньчжуры едва не обломали зубы.

Рагузинский чуть наклонился вперед, его глаза сузились, а голос обледенел:

— Два миллиона, мой многоуважаемый друг. Эта цифра высчитана исходя из того, во сколько казне обошлась бы пятилетняя полномасштабная, несомненно победная с тысячей пушек и десятками тысяч ружей, война с вами. Ровно столько будет стоить нам безоговорочная военная победа. И переплачивать вам только за то, что мы милостиво хотим сохранить жизни вашим и своим солдатам, мы не станем. Но вы не извольте беспокоится…

Русский посол улыбнулся. Выдержал паузу…

— Если соглашение будет на миллион, то я привезу все равно два. Можете на это рассчитывать, если кому-то из достойнейших нужны подарки, — сказал он.

Савва Лучик выдержал паузу, позволяя тяжести слов придавить китайца. — Два миллиона в ваших обстоятельствах, когда империя истощена расходами на войну с ойратами — это более чем достаточно. По чести сказать, я мог бы вообще предложить, чтобы это вы платили нам за военный союз против степняков и спасение ваших границ… Но зачем нам это делать?

— Если бы между всеми теми безжалостными словами, что прозвучали от вас, мой милый друг, — китаец с ледяным изяществом вернул шпильку русскому послу, сделав едва заметное ударение на последних словах, — так вот, если бы за ними не прозвучал, словно отдаленный гром, намек на наш вероятный союз против ойратов, которых вы называете джунгарами… Поверьте, этого разговора не было бы вовсе.

— Что ж. В таком случае предлагаю встретиться по весне, когда сойдут льды, и обсудить всё это окончательно. Не поздно ли? Орды ойратов по первому теплу отправятся в поход, — Рагузинский-Владиславич медленно поднялся. Теперь он смотрел в глаза китайскому переговорщику пристально, тяжело и жестко. — Иных предложений от русского двора не будет. Полагаю, мы сказали друг другу всё. И вы должны с абсолютным пониманием отнестись к тому, что всё оставшееся до весны время мы будем непрерывно укреплять свои рубежи. На тех территориях, которые по праву считаем исконно своими. Граница между нашими державами — даже та, что была проведена по

Когда тяжелые створки дверей закрылись за спиной посла, Савва Лукич вдруг ощутил, как невидимый мельничный жернов, месяцами давивший на плечи, рухнул на пол. Камень слетел с шеи. Он глубоко вдохнул, чувствуя себя неожиданно свободно, непринужденно и даже зло-весело. Партия была разыграна блестяще.

Он завершил этот изматывающий этап переговоров, вбив каждое нужное слово в головы китайских сановников. Он сделал всё, что требовалось, позволив себе лишь каплю опасной дипломатической вольности, не выходя, впрочем, за жесткие рамки тайного предписания, полученного еще в промозглом Петербурге.

Жребий был брошен. Теперь ход оставался за Поднебесной. И, конечно, за теми тертыми, нюхавшими порох пехотными и артиллерийскими офицерами, которых прислал князь Меншиков. Эти люди времени даром не теряли: вгрызаясь в мерзлую землю, они лихорадочно строили новые русские фортеции.

Их возвели уже больше трех десятков — бревенчатых, ощетинившихся пушками, соединенных единой неприступной цепью. От одной до другой твердыни можно было добраться быстрым маршем менее чем за сутки. Но офицеры возводили не только стены; они готовили живой щит. Местные таежные и степные племена методично и хладнокровно натаскивали для грядущей бойни на стороне России.

Родоплеменные вожди и элиты в приграничье были давно и щедро подкуплены, причем и те, что на стороне пока китайской. Более того, с прибытием посольства ясак на этих пограничных территориях был милостиво отменен. Но в этом жестоком мире ничего не даровалось просто так. То, за что больше не брали звонкой монетой и пушниной, отныне предстояло оплачивать густой, горячей кровью.

Наборы туземцев в ландмилицию шли массово, по всем стойбищам. Оружия из арсеналов отпускали с избытком, не жалея свинца и пороха. К тому же со дня на день ожидался подход крупного отряда диких, свирепых в конном бою киргизов. Они шли сюда не ради эфемерного союзнического долга, а воевать за золото и добычу — идеальные наемники. Впрочем, на этом краю света всё стягивалось в один тугой узел, и главным было лишь то, что их клинки послужат интересам Белого царя.

Был и другой план, если дипломатия не сможет добиться желаемого. Будет восстание покоренных северных народов, проживающих на китайской территории. Ну и Россия поддержит его. Уже есть готовые вожди.

Тяжелый, мрачный клубок интриг, пахнущий пороховым дымом и скорой смертью… Глубокий, пульсирующий нарыв неизбежной большой войны неотвратимо завязывался на Дальнем Востоке.

ВНИМАНИЕ!

Не пропустите нашу новинку:

«Мы долго молча отступали…» Для него это были строки из стихотворения. Теперь — его реальность, его война. Офицер из 2026-го стал ефрейтором в 1812 году. https://author.today/reader/646727

Глава 7

Остров Куая.

3 декабря 1726 года.

Воздух внутри форта «Дом Муа» был тяжелым, пропитанным едким запахом дымного пороха, соленого океанского бриза и сладковатого аромата печеного колоказии-таро. Что очень удивительно. В этих местах до недавнего времени совсем не пахло порохом.

Снаружи это было европейское укрепление — правильные геометрические валы из красной вулканической земли, облицованные черным рваным базальтом, по всем правилам русской фортификации.

Но здесь, внутри, за пушечными амбразурами, пульсировала первобытная, тревожная жизнь. Среди плетеных хижин-хале с крышами из сухих пальмовых листьев высились деревянные идолы-тики, чьи свирепые, оскаленные морды теперь соседствовали с наскоро сколоченными православными крестами.

Откровенно первобытное хозяйство, между тем, соседствовало с вполне добротной домной, где круглосуточно выплавлялось железо. Рядом с полуголыми женщинами, на которых уже не с таким азартом, как в первые дни, смотрели русские люди, сбежавшие от диктатуры Шпанберга. Но тут же были и мужчины, облаченные в рубахи, а то и в мундиры русских морских пехотинцев. Место, возможно и город, контрастов.

На утрамбованной площади, в самом центре этого гибридного мира, замерло человеческое кольцо.

В первом ряду, плечом к плечу, стояли воины. Бронзовые, лоснящиеся от кокосового масла тела были исполосованы сложной вязью татуировок-какау, рассказывающих о происхождении и победах. В их руках первобытная ярость соседствовала с европейской смертью: тяжелые дубинки-лейомано, усаженные бритвенно-острыми зубами тигровой акулы, сжимались так же крепко, как и тульские кремневые мушкеты, стволы которых блестели от ружейной смазки.

И тут же, причем не обязательно, что со светлой кожей европейца, были воины, облаченные в мундиры, другие в ритуальные одежды, с перьями, клювами и гребнями.

За спинами мужчин, словно тени, застыли женщины в юбках из битой коры-капы. В их огромных, темных глазах плескалась смесь векового фатализма и невыносимой тоски. Почем, или по ком они плакали, закрываясь ладонями, чтобы не издавать ни звука, дабы не накликать недовольство мужчин.

Если бы чайка, кружащая над фортом, посмотрела вниз, ей бы предстала жуткая в своей идеальности картина: люди выстроились так, словно образовали гигантскую живую мишень. И самое страшное заключалось в том, что объединенное племя острова Куаи уже прекрасно понимало смысл этого слова. Они выходили на тропу войны с белыми чужаками, они видели, как ядра рвут плоть, и осознавали с леденящей ясностью — мишенью в этой надвигающейся бойне будут именно они.

В эпицентре этого живого кольца, в точке, куда сходились сотни напряженных взглядов, стояли двое.

Он смотрел в ее глаза и чувствовал, как внутри сжимается сердце, заставляя забыть о боли в стертых до крови ногах и тяжести пистолетов за поясом. Его жена. Местная принцесса, женщина такой невероятной внутренней силы, что Дмитрию Леонтьевичу Овцыну, в прошлом — блестящему и безрассудному лейтенанту Российского императорского флота, пришлось выламывать себя с корнем, переплавлять свой характер в горниле крови и испытаний, просто чтобы стать достойным ее. Чтобы иметь право стоять рядом с ней, своей венчанной супругой.

Она не плакала. Лишь тонкие ноздри Нинуа чуть вздрагивали, да пальцы с побелевшими костяшками вцепились в края его потрепанной, выгоревшей на солнце парусиновой рубахи.

Возможно, если бы не этот человек в выцветшей черной рясе, стоявший сейчас неподалеку, все сложилось бы иначе. Они могли бы утонуть в злобе и ненависти, забыть о любви и отдать свои души богу войны.

Отец Сергий. Священник, который не просто пошел за своей странной, полудикой паствой в огонь и воду, но и встал между ними и смертью. И если бы не он, вряд ли бы распятие прижилось на этой пропитанной кровью языческих жертв земле. Это распятие спасало уже не раз и людей. Другие православные не хотели стрелять в своих единоверцев. Одно дело убить и наказать нехристя дикого, другое — православного, да еще ведь и клятвы ранее дававшего в пользу русского императора.

Гавайцы не отказались от своих традиций. В

Но среди воинов уже укоренилось железное убеждение: новый Бог пришел на эти берега и оказался сильнее старых. Почему? Потому что старые боги в гневе насылали на людей черную хворь, от которой гнили заживо, а слуга нового Бога — исцелял.

Дмитрий Леонтьевич знал настоящую причину этих «чудес». Сергий, в юности грезивший медициной и изучавший анатомию в Европе, оказался здесь не случайно. Святейший Синод, отправляя миссионеров на край света, понимал, что слово Божье лучше доходит до сердец, если подкрепляется хиной, скальпелем и чистыми бинтами. Сергий собирал местные травы, много разговаривал с травницами, свои знания передавал им, варил отвары, вскрывал гнойники и останавливал лихорадку. А когда медицина была бессильна, в дело вступала исступленная, фанатичная молитва. И туземцы видели: тот, кто искренне верит новому слову, почему-то выживает чаще. Самоубеждение? И такое может быть.

Тишину площади нарушало лишь потрескивание факелов на стенах форта. Люди смотрели на него…

Дмитрий — вождь Дима Муа — шагнул вперед и молча обнял жену. Его огрубевшие, мозолистые руки, покрытые пороховой гарью и шрамами, легли на ее спину с невыносимой, дрожащей нежностью. Он бережно прижал ее к себе, осторожно сместив вес так, чтобы не давить на туго обтянутый тканью, уже заметно выступающий живот, в котором билась жизнь его наследника. В этот момент он не был вождем. Он был мужчиной, прощающимся со своим миром.

С тем миром, который дорог ему неимоверно, но который он готов покинуть, чтобы мирок жил дальше. Самопожертвование — очищающий душу огонь.

Вдруг плотная стена расписанных татуировками тел дрогнула. Отец Сергий, раздвигая плечи суровых воинов, протиснулся в самый центр круга. На его изможденном лице, покрытом пылью и испариной, горели лихорадочным огнем глаза.

— Я пойду с тобой, Дмитрий, — голос священника прозвучал хрипло, но решительно, разрывая звенящую тишину. Он поправил холщовую сумку с медикаментами на плече. — Я буду нужен там.

Дмитрий медленно отстранился от жены. Повернул голову. Взгляд, которым он одарил священника, был тяжелым, как болотная крица, принесенная сегодня для очередной выплавки металла.

— Нет. Ты останешься здесь, — произнес он.

Его тон был ровным, тихим, но от этого леденящего спокойствия мурашки бежали по спине. В нем не было ни капли от того горячего петербургского лейтенанта, который мог спорить, горячиться или доказывать свою правоту.

За последние месяцы, когда остров захлебывался в крови, когда Дмитрию пришлось взять на себя абсолютную, диктаторскую власть, чтобы племя выжило… Когда его собственным рукам приходилось вершить суд и безжалостно казнить предателей на глазах у всех — вот тогда в горниле этой ответственности и выковался новый человек. Человек, чьи приказы не обсуждались.

Дима Муа смотрел на священника взглядом абсолютного монарха, и Сергий, побледнев, медленно опустил глаза, понимая, что спор окончен.

И только немногие — самые близкие, те, кто стоял с ним в одном строю, — знали правду. Может только лишь ОНА.

Вся эта показная, почти театральная жестокость, леденящие кровь расправы над предателями и железная, не терпящая возражений воля… все это было лишь мучительной ломкой. Внешне мужественный, закаленный морем характер лейтенанта на поверку оказался недостаточно жестким для той мясорубки, в которую он угодил. Ему приходилось ломать себя каждый день, вытравливать из души остатки гуманизма. И мало кто догадывался, что каждый вынесенный им смертный приговор, каждый безжалостный приказ преследовал лишь одну цель — сохранить племя. Выиграть время. Заставить обезумевших от крови недругов соблюдать хоть какие-то, пусть даже не произнесенные вслух, но незримо существующие законы войны.

А война была страшной. С одной стороны — внутри племени. Многие имели старые обиды, не позволяющие жить вместе и создавать новое общество.

Ну а с другой стороны — это люди Мартына Петровича Шпанберга, высадившиеся на берег, забравшего власть у Овцына. Сперва они лютовали от безнаказанности, огнем и мечом выжигая прибрежные деревни. А потом… потом они начали лютовать от животного страха.

Дима Муа и его воины показали пришельцам, что этот остров — не покорная колония, что это такие же люди русские, как и другие, что с ними нельзя силой, только силой. Они продемонстрировали, что умеют не просто защищаться, но и крайне эффективно, почти искусно умерщвлять людей.

Даже внутри мощных фортов, которые русские методично возводили, вгрызаясь вглубь острова, не было спасения. Ни один частокол, ни один каменный бастион не гарантировал, что в темноте часовой не получит в шею бесшумную отравленную стрелу. Местные воины, словно тени, находили немыслимые лазейки в обороне. Они бесшумно перемахивали через высокие стены, таились в тенях пороховых погребов, резали спящих солдат и растворялись в джунглях до того, как поднималась тревога.

Конечно, их убивали. Но гавайские воины, принявшие новые правила игры, дали священный зарок — не сдаваться живыми. Если побег был невозможен, они маниакально, без секундного колебания перерезали себе горло железными ножами. Ножами крайне дурной, грубой выделки, которые оставляли рваные раны, но делали свое дело. И самое горькое для Дмитрия было то, что ковать это примитивное, но смертоносное железо научил их именно он.

— Все, моя душа. Я больше не могу стоять рядом с тобой, — хрипло, словно глотая битое стекло, произнес Дима Муа, а по-русски — Дмитрий Леонтьевич. — Я становлюсь слабым. А мне нужно слишком много сил для того, что я должен сделать.

— Я тебя никогда не забуду, — сказала она и добавила: — я тебя никогда не увижу.

— Ну же! Ты сильная. А Господь… его пути неисповедимы. Молитесь Христу, он поможет во всем.

Он наклонился и поцеловал свою жену. Свою яростную воительницу, которая еще недавно могла броситься с копьем на мушкеты, а теперь превратилась в маниакально осторожную мать. Она берегла себя, прислушивалась к каждому его слову о том, как нужно сохранять плод, как правильно питаться, чтобы выносить дитя, бившееся под ее сердцем.

Он не выдержал и снова заглянул в ее глаза. Темные, бездонные, полные вековой печали. Они манили, гипнотизировали, умоляли остаться. Она все понимала. Знала, что он идет на верную смерть, и знала, что удержать его нельзя.

С нечеловеческим усилием воли Дмитрий заставил себя отвернуться, разрывая этот мистический, сводящий с ума зрительный контакт со своей любимой — обвенчанной с ним по всем канонам православной церкви.

Вокруг них, в плотном кольце, застыли лучшие люди племени. Не только свирепые воины в боевой раскраске, но и ремесленники, строители каноэ, жрецы.

— Я тут… написал письмо Шпанбергу. Передай его обязательно. — К Дмитрию приблизился отец Сергий, протягивая сложенный вчетверо лист бумаги. Руки священника дрожали. — Может, хоть что-то христианское всколыхнется в его огрубевшей душе. Люди устали от крови. Но этих воинов загнать в крепости как крепостных крестьян, сделать из них рабов не выйдет… Ты сам это понимаешь. Останется только одно — истребить этих детей Божьих, заблудших в своих мыслях, но уже ищущих правильный путь к Спасению.

Сергий смотрел на Дмитрия с отчаянной надеждой. Священник не считал Овцына святым, но в глубине души искренне называл праведником. Даже не взирая на кровь, что пришлось пролить Дмитрию Леонтьевичу, устраняя всякие поползновения разных групп к отделению из единого общества островитян.

Когда Сергий понял истинный характер гавайцев, их чаяния, когда осознал, что они, как дети, жестокие и чистые одновременно, которых можно направлять словом и делом — и тогда они платят за добро такой преданностью, что за нее не страшно умереть… В этой любви к острову Сергий мог соперничать только с самим Дмитрием.

— Отец Сергий, берегите их, — тихо, но твердо ответил Овцын, пряча письмо за пазуху. — Я не думаю, что Шпанберг настолько жестокосерден и лишен офицерской чести, чтобы нарушить ту клятву, которую он произнес перед строем своих же солдат, когда призывал меня сделать, что я собираюсь.

Дмитрий бросил мимолетный взгляд на свое парадное гавайское облачение, аккуратно сложенное на циновке поблизости. Тяжелый плащ из желтых и красных перьев, шлем, напоминающий гребень экзотической птицы… Он усмехнулся одними губами. Даже сейчас, спустя столько времени, этот наряд казался ему слишком театральным, похожим на маскарад.

Он не взял с собой ни этот ритуальный костюм, ни оружие. Он шел на поклон к своему смертельному врагу в том единственном, что связывало его с прошлой жизнью — в тщательно сбереженном, вычищенном от грязи и крови мундире лейтенанта Российского императорского флота.

Эта война зашла в тупик. Остров захлебывался кровью, и резню нужно было останавливать любой ценой. И цена была известна. Шпанберг отступит, только если сам Дмитрий Леонтьевич Овцын сдастся ему лично. Только он один, а не те русские моряки, что когда-то ушли за ним в джунгли и теперь оставались в племени, продолжая обучать полинезийцев европейской тактике боя.

Нужно было признать: Мартын Петрович Шпанберг провел блестящую военную операцию. Он, опытный интриган и стратег, сумел дезинформировать Дмитрия, пустив слух о готовящемся масштабном карательном походе на крупнейшее поселение острова… И теперь ловушка захлопнулась.

Мартын Петрович Шпанберг оказался дьявольски хитрым стратегом. Он не пошел в расставленную для него ловушку в джунглях, где гавайские воины уже приготовили волчьи ямы, отравленные колья и засады в кронах баньянов. Старый лис ударил туда, где броня была тоньше всего. Он выведал тайное убежище в скалах, где племя прятало своих детей и стариков — самое ценное, семя и корни народа, гарантию того, что род не иссякнет, что на этой земле снова родятся воины и их жены.

Шпанберг взял их всех. Взял тихо, гениально, даже умудрившись не пролить ни капли крови, словно понимая, что за каждого убитого ребенка остров разорвет его солдат на куски. Но теперь этот живой щит из перепуганных малышей и покрытых седыми татуировками старейшин был в его руках. Шах и мат.

Овцын до последнего надеялся, что сможет выкрутиться из этих жерновов. Он балансировал на лезвии бритвы, зная, что если отдаст приказ убить Шпанберга, то перейдет невидимую черту, за которой прощения не будет ни от царя, ни от Бога. И теперь платой за бескровный захват заложников была его собственная свобода.

Дмитрий стоял у ворот форта. Это было удивительное сооружение: благодаря урокам Овцына, туземцы возвели настоящую цитадель. Стволы железного дерева коа, сплетенные лианами, глубокий ров, земляные валы, облицованные камнем. Островитяне больше не были легкой добычей.

Там, снаружи, за пределами спасительных стен, в мареве полуденного зноя его ожидал отряд русской морской пехоты. Полсотни штыков. Выгоревшие на безжалостном экваториальном солнце зеленые мундиры, потемневшие от пота перевязи, нахмуренные лица под тяжелыми киверами.

Если бы Овцын принял иное решение, эти полсотни солдат остались бы гнить здесь, в красной пыли. Гавайцы, замершие сейчас на стенах форта, уже не были мальчиками для битья с деревянными копьями. Сквозь бойницы на русских морпехов хищно смотрели черные дыры ружейных стволов, в руках воинов блестела отточенная сталь абордажных тесаков и мачете, а на флангах, хищно задрав жерла, застыли две пушки, отбитые у самого Шпанберга. Туземные артиллеристы уже держали над запалами тлеющие фитили. Одно слово вождя — и отряд был бы сметен картечью.

Но Овцын сделал глубокий вдох, наполняя легкие горячим воздухом.

— Простите меня, люди добрые, если чем кого вольно или невольно я обидел! — вдруг крикнул он.

Его голос, поставленный на капитанском мостике, прокатился над частоколом, ударился о базальтовые скалы и эхом разлетелся далеко за пределы форта. Русские солдаты вздрогнули, гавайцы замерли.

— Не со зла я делал то, что делал! Не узнаю, сколь прав был, пока на Суде Божьем не окажусь, и Господь мне в этом судия, как и боги этих земель! — Дмитрий резко обернулся, окидывая свирепым, по-настоящему волчьим взглядом замершую толпу соплеменников. — Но если вы хоть как-то, хоть словом дурным, хоть делом кривым обидите жену мою, нынешнюю вашу правительницу, несравненную Нинуа… Клянусь, я вернусь с того света и вырву ваши сердца!

Он шагнул за ворота. Один.

Он шел уверенно, печатая шаг, хотя все его существо вопило, умоляло развернуться. Ему до судорог в скулах хотелось оглянуться, чтобы в последний раз увидеть ее. Нинуа стояла в проеме ворот. Свирепая амазонка, не знавшая страха, сейчас не могла сдержать слез. Она рыдала в голос, прижимая смуглые руки к животу, и этот звук рвал душу Дмитрия на куски.

Она сильно изменилась за последние месяцы. То ли гормональный взрыв беременности, то ли осознание хрупкости жизни сломали ее первобытную жесткость. Нинуа не хотела признаваться себе, но если бы ей пришлось выбирать: бросить племя и уйти на смерть вместе с мужем, или остаться, чтобы сохранить жизнь их нерожденному ребенку — она, скрепя сердце, выбрала бы… быть с мужем. Овцын стал для нее всем миром, смыслом каждого вдоха. А

Двести шагов. Всего двести шагов от ворот цитадели до шеренги русских солдат.

Дмитрий делал их на предательски подкашивающихся ногах. В ушах шумела кровь, перед глазами плыли темные круги. Он не тешил себя иллюзиями. Он прекрасно понимал, что идет на эшафот или в казематы Петропавловской крепости.

— Хоть бы там сгнить, в родном Петербурге, — мечтательно шептал он.

Петропавловка не пугала, она, за тысячи верст от столицы России, манила. Если смерть, то там. Ну а жизнь… рядом, чтобы понимать, что где-то, что и докричаться можно, нет, не голосом, а сердцем, будут его родные — Нинуа и сын. Овцын был уверен, что сын родится.

Он больше никогда не увидит своих детей. Не возьмет на руки того малыша, что зреет во чреве женщины, ради одного взгляда которой он отдал бы всю планету.

Ноги дрожали, колени готовы были подогнуться, но Овцын расправил плечи. Выпятил грудь в потертом, лишенном эполет, но безукоризненно чистом мундире. Он шел не как сломленный пленник. Он вышагивал так, как подобает вождю непокоренного племени. Как подобает офицеру Российского императорского флота — звание, о котором он, вопреки всей крови и грязи этой войны, никогда не забывал.

Он остановился в двух шагах от строя. Повисла тяжелая, звенящая тишина, в которой слышалось только дыхание пятидесяти человек и далекий рокот океанского прибоя.

— Ваше благородие… проследуйте за нами, — голос прозвучал неуверенно, почти жалко.

Дмитрий перевел взгляд. Перед ним стоял совсем юный гардемарин. Мальчишка с побелевшими губами, чьего имени Овцын даже не знал. Гардемарин отчаянно давил в себе чувство вины, стараясь не смотреть в глаза арестованному лейтенанту.

Ни солдаты, ни офицеры Шпанберга не питали иллюзий. Методы их командира вызывали у многих глухое отвращение. Шпанберг хотел приручить полинезийцев, сломать им хребет, сделать из них покладистый скот для работы на плантациях и стройках. И хотя сам капитан никогда вслух не называл их «рабами», все всё прекрасно понимали. Такое отношение претило русским морякам. Они знали, им зачитывали Колониальный устав, составленный Самим Императором.

Многие из стоящих здесь сочувствовали Овцыну. Они восхищались тем, как один лейтенант смог сплотить дикарей и создать из них армию. Но… между ними стояла кровь. Кровь русских матросов и солдат, убитых в джунглях отравленными стрелами и зарубленных тесаками. Кровь, в которой они напрямую винили Дмитрия Леонтьевича. И эта незримая красная река не позволяла им ни отдать ему честь как герою, ни признать его своим.

Он был для них падшим ангелом. Предателем, вызывающим невольное уважение, но как к врагу, благородному, сильному, но врагу.

Овцын молча кивнул молодому гардемарину, который командовал группой, заложил руки за спину и первым шагнул в сторону берега, навстречу своей судьбе.

Дмитрий Леонтьевич Овцын немало удивился, когда за поворотом узкой тропы, ведущей от побережья, обнаружил, что их ожидают сразу десять оседланных лошадей. Животные нервно пряли ушами и переступали копытами, отгоняя мошкару. Еще совсем недавно на острове было крайне мало этих нетипичных для тропиков животных, привезенных на кораблях с невероятным трудом, чтобы использовать их столь массово для конвоирования одного человека.

— Мы поскачем на лошадях. Нас ждут уже завтра в главном форте, — прервав затянувшуюся тишину, произнес молодой гардемарин. В его голосе все еще сквозила нервозность. — Вы обещали сохранять благоразумие. Рассчитываю на это.

— Мартын Петрович, должно быть, ждет не дождется, когда уже снимет с меня живьем кожу? — горько, но без тени страха усмехнулся Дмитрий Леонтьевич, берясь за поводья и вставляя ногу в стремя. — И не беспокойтесь. Словно русского офицера столь же нерушимо, как слово вождя племени куая.

— Благодарю, сударь. Но что до господина командующего… Об этом мне неведомо, как он вас ждет, — уклонился от прямого ответа юноша, но затем, понизив голос, сообщил крайне важную новость: — Три дня тому назад на рейд прибыли два фрегата. И уж о чем начальство с их капитанами договаривалось, и как востребовало вас… я не знаю.

Дмитрий замер, не успев перекинуть ногу через седло. Сердце на секунду сбилось с ритма.

— Скажите… — Овцын сглотнул вставший в горле ком, — а может быть, с этими фрегатами прибыл кто-то важный? Тот, кто имеет власть и может указывать самому Мартыну Петровичу Шпанбергу?

Он спрашивал с надеждой, хотя глубоко внутри понимал, что эта надежда слишком уж призрачна, почти иллюзорна. Преступлений, за которые его могли вздернуть на ноке реи прямо здесь, на месте, без суда и следствия, было совершено слишком много. По законам военного времени он — изменник.

Овцын тешил себя мыслями, что все убийства, совершенные его руками или по его приказу, касались лишь самых жестоких людей — тех матросов и солдат, которые сами первыми перешли крайнюю черту, пуская кровь местному племени так щедро, что она уже густо удобрила эту вулканическую землю.

И все же, перед своей неизбежной казнью, он хотел добиться хоть какой-то справедливости. Он жаждал не только освободить захваченных детей и стариков — хотя это было первейшей задачей. Он хотел, чтобы в Петербурге, в Адмиралтействе, поняли,зачемон это сделал. Чтобы поняли: он не предавал свою Родину. Он лишь защищал одних, теперь уже верноподданных Его Императорского Величества Петра Алексеевича, от других его верноподданных, которые забыли о чести, превратились в мясников и устроили на острове бессмысленную бойню. Он следовал Колониальному Уставу.

— Нет… Пожалуй, я вам такого не скажу, — гардемарин отвел глаза. — Да и мне кажется, что нет нынче никого, кроме самого Императора, кто мог бы господину Шпанбергу хоть на что-то указать. Он ведь даже отказался подробный отчет отсылать Витусу Берингу, сославшись на особые обстоятельства…

Юноша вдруг резко замолчал, осознав,комуичтоон только что сболтнул, и поспешно отвернул своего коня в сторону, подальше от арестованного лейтенанта.

— Не бойтесь, что при мне сказали что-то лишнее. Слово чести, что никак вас не выдам, — поспешил заверить молодого офицера Овцын, выпрямляясь в седле.

Их переход сквозь джунгли оказался легким. Обычно такие малые конные отряды в этих глухих, заросших гигантскими папоротниками местах безопасно не ходили — слишком велик был риск получить из зарослей залп из мушкетов или град отравленных дротиков. Русские матросы ехали, сжимая ружья так, что белели костяшки, ожидая смерти из-за каждого баньяна. Но сейчас… сейчас весь остров знал, куда и зачем направляется Дмитрий Леонтьевич.

Группы полинезийских воинов, сливающиеся с тенями леса, провожали конный десяток лишь тяжелыми, полными мрачной скорби взглядами. Они легко могли бы напасть из засады, вырезать этот отряд за пару

На следующий день, когда солнце уже начало клониться к западу, окрашивая океан в цвет запекшейся крови, джунгли расступились. Перед конвоем вырос Главный форт — шедевр и одновременно уродливый шрам на теле острова.

Это была мощная, циклопическая постройка, возведенная по всем правилам фортификационной науки Кевгорна и Вобана. Никакого тростника и пальмовых листьев. Глубокий ров, на дне которого торчали заостренные колья, ощетинившиеся гласисы, и земляные валы, укрепленные тяжелыми фашинами и туго сплетенными габионами. Стены из корабельного леса и тесаного камня вздымались неприступной твердыней. На угловых бастионах тускло поблескивала медь тяжелых двенадцатифунтовых пушек, чьи жерла хищно смотрели в сторону джунглей и бухты. Над главными воротами, сколоченными из толстенных досок железного дерева, тяжело висел на штиле Андреевский флаг. В воздухе стоял густой, едкий запах дегтя, немытых тел, квашеной капусты и сгоревшего пороха — запах чужой, безжалостной империи.

Когда тяжелые ворота со скрипом растворились, впуская отряд внутрь, двор форта встретил их звенящей тишиной. Сотни солдат и матросов выстроились на плацу. В центре, заложив руки за спину, стоял он.

Капитан Мартын Петрович Шпанберг. Сухой, жилистый, с обветренным до черноты лицом, испещренным глубокими морщинами, и холодными, колючими глазами хищника. На нем был щегольской, несмотря на жару, камзол, а на боку висела тяжелая шпага.

Шпанберг сделал несколько медленных шагов навстречу спешившемуся Овцыну. Тишина на плацу была такой плотной, что казалось, ее можно резать ножом. Капитан окинул взглядом вычищенный мундир лейтенанта, его гордую осанку, не сломленную ни пленом, ни страхом. Губы Шпанберга искривились в издевательской, злой усмешке.

— Ну что? Набегались? — голос капитана был похож на скрежет металла по стеклу. —Правитель Куая? Эти игры дорого обошлись Российской империи.

Он буквально выплюнул этот титул, ожидая увидеть, как бывший подчиненный сломается, опустит глаза, начнет молить о пощаде.

Но произошло то, чего Шпанберг не ожидал. Овцын смотрел на него прямо, с ледяным презрением человека, уже перешагнувшего порог смерти. А вокруг… вокруг не было ожидаемого ропота ненависти.

Русские солдаты и матросы, стоявшие в каре, молчали. Да, они помнили своих убитых товарищей. Да, они винили в их смертях Овцына. Но то, что капитан Шпанберг стал использовать в этой войне откровенно грязные, бесчестные методы; то, что прямо сейчас в душных подвалах форта сидят перепуганные насмерть гавайские дети и немощные старики, взятые в заложники… это внезапно нивелировало всю ту ярость, которую русские люди испытывали к лейтенанту-перебежчику.

Заложники-дети — это было слишком даже для этих суровых, огрубевших в боях людей. В их глазах Шпанберг, победивший подлостью, вдруг стал выглядеть куда меньшим офицером, чем сдавшийся Овцын, пришедший в пасть ко льву, чтобы выкупить жизни этих детей ценой своей собственной.

Дмитрий стоял посреди чужого форта, окруженный своими бывшими соотечественниками. Он сделал свой шаг. Но есть ли в этом жестоком мире, где пушки диктуют законы, хоть капля настоящей справедливости?

Глава 8

Остров Куая.

Декабрь 1726 года.

Тьма в сыром, пропахшем плесенью и гнилью сарае казалась плотной, осязаемой. Дмитрий Леонтьевич Овцын лежал на земляном полу, брошенный в угол, как ненужное, отсыревшее полено.

Грубые пеньковые веревки глубоко врезались в плоть, намертво стягивая запястья и лодыжки. Он уже давно перестал чувствовать кисти рук — из-за отсутствия притока крови они превратились в два холодных, чугунных обрубка. Дышать было мучительно больно. Каждое движение грудной клетки отзывалось острой, режущей вспышкой: когда его избивали, тяжелые солдатские сапоги с хрустом прошлись по ребрам.

Было такое, что он начал отхаркиваться кровью и даже подозревал, что одно из ребер могло впиться во внутренние органы. Но обошлось… Так, отбили чуть почки, сломали ребра, сотрясение мозга… обошлось.

Но поразительно было то, что в этом смрадном мраке изувеченного человека меньше всего заботило собственное истерзанное тело.

Его мысли лихорадочно метались далеко отсюда. Отпустили ли детей и стариков? Сдержали ли слово? Смогли ли они уйти под защиту стен форта, названного — какая горькая ирония — в его честь, форта Дима-муа? Физическая боль была ему сейчас даже необходима. Он цеплялся за нее, словно желая заглушить ею те невыносимые моральные терзания, что рвали его душу на части.

Память раз за разом возвращала его к моменту ареста. Когда его, еще не связанного, демонстрируя всем как «почетного пленника», вели к этой островной тюрьме, Овцын, цепким взглядом морского офицера, успел заметить многое.

Во-первых, гарнизон форта явно увеличился. Во-вторых, среди солдат мелькали новые, незнакомые лица. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, чтобы сложить два и два. Тот болтливый гардемарин не врал. Где-то там, на рейде, скрытые за мысом, действительно стояли на якорях два русских фрегата.

Дмитрий Леонтьевич не без оснований полагал, что здесь, в сарае, его больше не тронут. Какой смысл? Он ждал, что его немедленно погрузят на шлюпку, переправят на материк и уже там предадут суду. Но прошел день, за ним еще один, и еще… А он всё так же лежал, обездвиженный, избитый, но не сломленный.

В минуты забытья, когда боль немного отступала, перед внутренним взором возникал образ любимой женщины. Мысли о ней и о ребенке, которого она носила под сердцем, были единственным светом в этой сырой могиле.

Казалось, прервать это наваждение невозможно. Но это удалось жирной, размером с добрый локоть, крысе.

Тварь подобралась бесшумно. Овцын не успел отреагировать, как острые резцы с остервенением впились в его ногу. Дмитрий Леонтьевич глухо зарычал сквозь стиснутые зубы и, собрав последние крохи сил, резко и судорожно дернул связанными ногами. Удар пришелся точно в цель. Тварь с мерзким писком отлетела во тьму, тяжело ударившись о дощатую стену. У Овцына появилась твердая уверенность, что этот грызун еще очень нескоро осмелится утолять голод человеческой плотью.

— Ну, ваше благородие? Чего расшумелся? Случилось чего там у вас? — донесся из-за двери приглушенный голос охранника.

Овцын промолчал. Он давно перестал с ними разговаривать. В первые дни он еще пытался выстроить диалог, рассчитывая разжалобить конвоиров, чтобы те хотя бы на палец ослабили путы, медленно убивающие его конечности. Но поняв тщетность попыток, он дал себе зарок не произносить ни слова, пока его не развяжут.

Тишина вновь окутала сарай. Только лишь пищали мыши, или крысы. Но уже словно бы берегли, сочувствовали связанному

Но длилась тишина и мир между человеком и грызунами недолго.

Тяжелая дверь вдруг жалобно заскрипела, а затем с грохотом распахнулась настежь, ударившись о косяк. В проем хлынул тусклый свет пасмурного дня, на мгновение ослепив Овцына.

На пороге, заслоняя собой свет, стояла массивная фигура.

— Ну что, гаденыш… Наговорил на меня? Смотрят теперь на меня, словно на человека без чести… — зло, с присвистом прошипел вошедший. — Порядку не знаешь сам… Бунтарь!

Мартын Петрович Шпанберг. Именно он влетел в помещение. Казался пьяным, но так же пошатываться и трястись можно было бы и при сильном перевозбуждении, ну или у человека случился некотролируемы приступ агрессии.

«Сейчас будет бить», — обреченно, но почему-то почти с юмором подумал Дмитрий Леонтьевич, внутренне сжимаясь в комок.

О жестоком нраве Шпанберга на флоте уже ходили жуткие легенды. Лишь недавно по его прямому приказу двух солдат запороли линьками до смерти. А эта нелепая, братоубийственная гражданская война на островах, недавно принявших подданство российского императора, и вовсе сорвала с этого человека все моральные тормоза. Шпанберг понимал, что воюет против своих же, ну если следовать Колониальному Уставу. Хотя вслух отказывался считать туземцев таковыми, и это осознание делало его зверем.

Шпанберг тяжело шагнул внутрь. Подошел вплотную. Овцын ждал удара кованого сапога по сломанным ребрам.

— Рассказывай. Подробно, — голос Шпанберга лязгнул металлом, но, вопреки ожиданиям, бить он не стал. Он лишь навис над лежащим пленником, словно грозовая туча. — Что ты говорил тому старшему лейтенанту, который приходил к тебе вчера⁈

Дмитрий Леонтьевич на секунду опешил. Он даже подумал, не впал ли в беспамятство, не начался ли у него горячечный бред. Какой лейтенант? Никаких разговоров не было. В эту камеру не заходил никто из пришлых, кроме конвоира с миской пойла, да и тот молчал. Влил похлебку, сунул в рот Овцына кусок лепешки и ушел.

Но оцепенение длилось лишь долю секунды. Шестеренки в голове Овцына — голове не просто офицера, но вождя, привыкшего брать ответственность за целое племя — закрутились с неимоверной скоростью.

Шпанберг чего-то боится. Шпанберг думает, что к Овцыну кто-то прорвался. Шпанберг подозревает измену в собственных рядах.

Мощнейший инстинкт выживания, присущий любому живому существу, ударил в кровь адреналином, заставляя забыть о боли в сломанных ребрах. Пленник медленно, превозмогая слабость, поднял голову и посмотрел прямо в налитые кровью глаза своего мучителя. Игра началась.

«Кто-то ведет свою игру», — эта мысль вспыхнула в одурманенном болью сознании Овцына.

Если Шпанбергу подкинули слух о каком-то разговоре с лейтенантом, значит, капитана намеренно выводят на чистую воду. Провоцируют. Заставляют действовать опрометчиво, совершать ошибки. Дмитрий Леонтьевич ухватился за эту идею, как утопающий за соломинку. Значит, там, за стенами этого гнилого сарая, началось тайное разбирательство! Он не забыт.

— А ведь всё могло бы быть совершенно иначе, Дмитрий Леонтьевич… Почему ты стал изменником? К чему вот это вот всё…

Голос Шпанберга неожиданно дрогнул, прозвучав с надрывом. Однако даже истинно христианское сердце Овцына не дрогнуло в ответ. Никакой жалости к врагу не было. Слишком много крови пролилось по вине этого человека, чтобы сейчас верить его фальшивым сантиментам.

— Ты говорил ему, старшему лейтенанту этому, с фрегата Севастополь, о том, что местные дикари давали присягу Государю Императору? — сцепив зубы, спросил Мартын Петрович. Его губы предательски тряслись.

И нет, это был не страх. Это была ярость, с которой Шпанберг боролся внутри себя. Он из последних сил сдерживался, чтобы прямо сейчас не начать топтать тяжелыми сапогами лежащего на земле русского офицера. Впрочем, офицером он Овцына больше не считал — лишь презренным предателем.

— Почему ты молчишь⁈ — вдруг сорвавшись на визг, выкрикнул Шпанберг.

Самоконтроль лопнул. Тяжелый кованый сапог со страшной силой врезался в и без того переломанные ребра лежащего лейтенанта. Овцын захрипел, судорожно глотая спертый воздух, перед глазами поплыли кровавые круги.

— Довольно! Я услышал достаточно!

Резкий, как удар хлыста, и властный голос ворвался в полумрак каземата.

Сквозь пелену боли Дмитрий Леонтьевич понял, что в помещение неслышно вошли еще несколько человек. Он попытался выгнуться, чтобы разглядеть вошедших, но истерзанное тело отказалось повиноваться.

— Развязать Овцына! — бросил в темноту тот же ледяной, не терпящий возражений голос.

Дмитрий Леонтьевич даже не сразу поверил, что эти слова звучат наяву.

— Кто вы такой⁈ Старший лейтенант… Вы не смеете распоряжаться в моей вотчине! И чином я выше, — рыкнул Шпанберг, подобно загнанному в угол зверю. Он резко обернулся к двери и заорал: — Стража! Почему допустили сюда посторонних⁈

Ответом ему была мертвая, звенящая тишина. Ни топота солдатских сапог, ни лязга оружия. Охранников в коридоре больше не было.

Из тени шагнул человек. Тот самый, что считал себя вправе указывать самому Шпанбергу.

— Я — главнокомиссар генерал-губернаторства Америка, — произнес незнакомец с легкой, почти издевательской усмешкой. — Вы меня не знаете, капитан, и именно этим я воспользовался. Действуя тайно, я успел досконально разобраться в ваших кровавых хитросплетениях. Вина за произошедшее лежит не только на Дмитрии Леонтьевиче, хотя его действия и носят преступный характер. Я обвиняю в мятеже и самоуправстве вас, Шпанберг.

— Вы не смеете мне приказывать или обвинять! Я сейчас же велю… — задыхаясь от гнева, начал капитан.

— Вы больше никому и ничего не прикажете, господин Шпанберг, — жестко оборвал его комиссар. — Те офицеры, что были лично преданы вам, уже арестованы. Сейчас их конвоируют на фрегат «Севастополь». И я точно знаю, что больше никто за вас здесь не вступится. Обстановочка в вашем форте, знаете ли, накалена до предела. Народ озлоблен. Очень сильно озлоблен. Вашей крови хотят все.

Тем временем двое крепких матросов, бесшумно появившихся из-за спины комиссара, уже споро перерезали путы на руках и ногах Овцына. Дмитрий Леонтьевич попытался встать, но ноги подогнулись. Кровь, хлынувшая в онемевшие конечности, обожгла огнем. Матросы молча подхватили его под руки, не давая упасть в грязь.

— Вы оба будете доставлены в Петербург, — вынес вердикт комиссар, глядя на измученного лейтенанта. — Пока мы будем идти до устья Амура, я составлю все необходимые сопроводительные бумаги. Но до отплытия вам, Дмитрий Леонтьевич, предстоит выполнить одну задачу. Вы приведете сюда, в форт, всех мужчин и воинов племени, которые могут угрожать русскому владычеству на островах. Крови больше не будет. Мы должны спокойно договориться о мирном общежитии. Они — такие же верноподданные императора, как и иные. Тем паче, что немало кто принял Христа.

Овцын тяжело поднял голову. В его потускневших

— Моя жена… — прохрипел он сорванным голосом, в котором звучала одна лишь мольба.

Главный комиссар, облеченный властью самим императором и действовавший в строгом дипломатическом согласовании с генерал-губернатором Витусом Берингом, на мгновение задумался.

За те три дня, что он негласно изучал обстановку на острове, он сделал один безошибочный вывод: если здесь и остался лидер, способный поднять племена на восстание или склонить их к миру, то это жена русского лейтенанта. И хотя комиссар имел полные полномочия прямо здесь и сейчас лишить Овцына звания лейтенанта морской пехоты, он рассудил иначе. Пусть это делает Адмиралтейство в Петербурге. Тем более что в Охотске его уже ждали официальные депеши о немедленной переправке Дмитрия Леонтьевича в европейскую часть России. И живая, лояльная жена-островитянка могла стать в этой политической игре очень сильным козырем.

— Да, хорошо. Забирайте свою жену и отправляйтесь, — кивнул комиссар, и в его голосе прозвучало нечто похожее на уважение. — В самое ближайшее время вас ждет сложный, изнурительный переход. Но мы снабдим вас всем необходимым: несколько шуб из меха каланов, рукавицы из них же, теплые шапки, шали… Всё это позволит вам и вашей супруге не бояться сибирской стужи. Впрочем, отправим мы вас несколько иначе. По реке Амур. Там не так сильно мерзляво, как нынче на северах.

Комиссар сделал паузу, словно оценивая произведенный эффект.

— С китайцами вышло соглашение. Временное, пока, но русские корабли, имеющие на борту менее десяти пушек, отныне имеют право проходить по этой реке. А там уже не так чтобы сильно далеко, особенно по местным меркам. Дойдете до Енисейска, оттуда будете доставлены в Миасс. А уж из Миасса нынче налажены ямские станции вплоть до самой Казани. Теперь дорога до Петербурга составит даже меньше года, как бы летом в Петербурге уже не были. Но ответьте мне честно, лейтенант: готовы ли вы к тому, что ваша жена будет рожать в пути, а потом, с младенцем на руках, продолжать этот тяжелый тракт?

Вопрос был не праздный, он бил в самую точку. Но оставлять здесь свою жену, в неизвестности, среди тлеющего пепелища бунта… В Дмитрии Леонтьевиче сейчас взыграл тот самый первобытный мужской эгоизм, которого обычно было крайне мало в этом благородном человеке. Он не мог ее здесь оставить.

— Да. Я отправлюсь. Самому Государю на поклон пойду, в ноги упаду, повинюсь, — хрипло, но твердо ответил Овцын, опираясь на плечи матросов. — Только умоляю, прекратите эту кровь! Тех, кто не присягал Императору на верность, не карайте слепо. Больше половины из них уже начали принимать Христа всем своим сердцем. Это будут верные, русские люди… Если только остановится резня.

— Я это уже понял. И не извольте беспокоиться, — комиссар смягчил тон. — В одной из моих депеш Государю будет прямо указано, что вы, как и отец Сергий, сыграли в умиротворении этих земель немалую роль. Я сочувствую вам. И, как ни странно, я сочувствую даже вам, Мартын Петрович.

Комиссар медленно повернулся в сторону Шпанберга, который стоял в углу неподвижно, словно потемневшая от времени тень.

— Удивительно, как складывается история, — задумчиво произнес посланник генерал-губернатора Витуса Беринга. — Вы оба хотели блага для Российской Империи. Но стремились добиться его абсолютно разными, взаимоисключающими способами. Было бы иначе, возжелай вы в самом деле пойти против российской короны — подобного доверительного разговора прямо сейчас не состоялось бы. Вы бы уже болтались на реях. А так… Господа, собирайтесь в дорогу. И вас, Мартын Петрович, я настоятельно попрошу больше не заниматься самоуправством. Не пробуйте защищаться. Моих людей здесь, на острове, сейчас не больше, чем ваших. Но поверьте мне на слово: без моего приказа никто из них не сдастся, они будут драться до последнего вздоха. Если хотите убиться головой об стену — можете и дальше сопротивляться моей воле.

Никто больше воле комиссара не сопротивлялся. Даже радовались увидеть капитана поникшим. Это к Овцыну были противоречивые чувства у людей. К Шпанбергу однозначное — те, кто оставался на острове, ненавидели капитана. А его приспешников представитель Тайной канцелярии быстро вычислил и нейтрализовал.

Спустя два часа тяжелые кованые ворота форта Дима-муа с протяжным скрипом отворились, впуская внутрь промозглый ветер с океана.

Овцын щурился от тусклого, но все равно режущего отвыкшие глаза дневного света. Матросы бережно вели его под руки по грязному, истоптанному солдатскими сапогами снегу. Навстречу ему, сквозь расступающийся строй угрюмых, сбитых с толку гарнизонных солдат, бежала женщина. Ее темные волосы выбились из-под теплого платка, глаза были полны слез, а округлившийся живот выдавал скорое приближение новой жизни.

Она не произнесла ни слова. Просто рухнула перед ним на колени, прижимаясь лицом к его истерзанным, перевязанным свежими тряпицами рукам. Дмитрий Леонтьевич, превозмогая ломоту в сломанных ребрах, опустился рядом с ней прямо на грязный снег и прижал к себе.

Чуть поодаль, окруженный плотным кольцом гвардейцев комиссара, стоял Шпанберг. С него сняли шпагу. Фрегат «Севастополь» обошел чуть остров и стоял на якорях рядом. Ну а старший лейтенант Георг Франс Митволь решил в итоге, что с него не убудет, если сам явится для разговора к местным.

Шпанберг смотрел на воссоединение Овцына с женой тяжелым, нечитаемым взглядом. В нем больше не было ярости, лишь пепел сгоревших амбиций и осознание того, что его железная хватка, которой он пытался удержать этот край, оказалась ошибкой.

На следующее утро рейд у острова ожил. На мачтах фрегата «Севастополь» и сопровождающего его корвета хлопали на ветру паруса.

Овцын стоял на палубе. Жена жалась к его боку, пряча лицо от соленого ветра на его груди. В трюме, под надежной охраной, находился Шпанберг.

Корабль вздрогнул, когда якорь оторвался от морского дна. Дмитрий Леонтьевич смотрел на удаляющийся скалистый берег, на деревянные башни форта, названного его именем, и думал о том, что ждет их впереди. Ледяные воды Охотского моря, широкое русло неведомого Амура, скрип ямских телег, пронизывающий холод Сибири и, наконец, блестящий, беспощадный Петербург.

Путь к прощению и новой жизни только начинался, и он обещал быть куда страшнее любого шторма. Но чувствуя биение двух сердец — своей женщины и своего нерожденного ребенка — Овцын знал, что дойдет до конца. И для чего он это делает.

Глава 9

Петербург.

15 декабря 1726 года.

Нева уже могла, казалось, выдержать и прилет пушечного ядра, и не проломится лед, так казалось. На дворе стояло явно ниже десяти градусов мороза, а то и все пятнадцать. Но в отапливаемой купальне русского императора, в левом крыле Зимнего

Под высокими сводами отапливаемой купальни царил полумрак, разрываемый лишь неровным светом свечей в настенных шандалах. Но света хватало, чтобы и себя видеть, и чтобы я замечал все и всех. В особенности одну черноволосую несравненную особу.

Тяжелая дубовая дверь глухо скрипнула, впуская меня в зал.

— Ну, постыдился бы… Как ты входишь? Все естество наружу, — ее бархатистый, низкий смех гулким эхом отразился от влажных стен.

Моя красавица-жена, нежащаяся у края бассейна, блеснула в полумраке белоснежной улыбкой и с наигранной строгостью погрозила мне изящным пальчиком. В ее глазах плясали лукавые огоньки.

— А к чему мне стесняться? — я нарочито недовольно проворчал, сбрасывая халат на руки бесшумно подошедшей прислужнице. — Всё при мне, статью не обижен. Да и возраст — дело наживное. А был бы и старше — императору, чай, всё дозволено.

Я злился, но злился по-доброму. Казалось бы, чистый оксюморон. Но это величайшая роскошь, доступная лишь тогда, когда ты по-настоящему счастлив. Когда видишь напротив потрясающую женщину, которая искренне радуется даже твоему напускному ворчанию.

Где тут может быть место злости? Так вода холоднющая! А я с парилки только вышел, и хотел не просто побарахтаться в водичке, а еще и дать себе нагрузку, поплавать с километр.

Я подошел к краю. Вода манила холодным, почти свинцовым блеском. Двух дней явно не хватило, чтобы ледяная вода с Невы прогрелась до комфортной температуры даже в этом натопленном помещении. Надо было велеть истопникам не жалеть дров. Но отступать поздно.

— Ух! — выдохнул я и с тяжелым всплеском рухнул в воду.

Ледяные иглы впились в распаренное после бани тело. Гулкий удар воды разорвал тишину купальни. Сидящая неподалеку Мария Дмитриевна, моя женушка, в лучшем своем наряде — это когда полностью обнаженная — тихо вскрикнула — поднятая мной волна с головой окатила ее, особенно ножки, которыми она до этого беззаботно болтала в воде.

Я вынырнул, проводя руками по лицу и поправляя свои уже стриженные, но все же с палец длинные волосы. Усы, кстати оставил все же. Еще и бороду… Но такую, как в будущем могли постричь в барбершопе, аккуратную, чуть больше, чем то, что можно назвать «небритостью». Модник… Еще и постоянные тренировки «выровняли» тело.

Ну почти… Но я очень много упражнений делал и делаю на плечи. Не скажу, что они у меня стали широкими, но не такими скудными и несуразными, как ранее. И так со всем телом. Плохо набиралась мышечная масса, да я к культуризму и не стремился. А вот чтобы быть активным и не задыхаться от перехода из комнаты к Тронному залу — мои тренировки в пользу.

Вода была на удивление чистой, кристальной. Наши недавние химические опыты с обеззараживанием — местным аналогом хлорки и еще пары шипучих реагентов — сработали безупречно. Никакой цветущей зелени, и кожа потом не чешется. Я пристрастился к этим заплывам, да и жену плавать научил.

— Это тебе после баньки так горячо, оттого и вода студеной кажется. А мне — в самый раз, — мурлыкнула моя прелестница.

Она небрежным, царственным жестом откинула за спину тяжелую волну смоляных волос. В тусклом свете масляных ламп ее первозданная, налитая зрелой женственностью красота казалась ослепительной. Она сидела без малейшего стеснения, уверенная в своей абсолютной, гипнотической власти надо мной. Я предлагал ей пошить новомодный купальник, но здесь, скрытая от чужих глаз, она предпочитала свободу.

И кто я такой, чтобы этому противиться? Император сильнейшей державы мира? Всего-то… порой этого мало, когда женщина хочет… За одну ее улыбку я был готов бросить в топку войны половину Европы.

Ну да… для красного словца сказал. Но ведь, действительно по весне половина Европы бросится в топку войны. Так что можно сказать, что это из-за Маши, аргументировать сложно. Ну да и зачем аргументы когда царствуют чувства и эмоции?

Я провел взглядом девушку, за что сам себя раньше покорил, чем с укором бросила взгляд Маша. Ну да…

Вокруг скользили бесшумными тенями прислужницы. Юные, статные, в легких, почти невесомых туниках на голое тело — будто настоящие античные нимфы. Трое из них и впрямь были гречанками, привезенными из недавних крымских походов. Кто-то другой на моем месте, облаченный абсолютной властью, давно бы потерял голову от этих искушений. Жена словно проверяла меня на прочность, намеренно окружив этой живой красотой.

Но мой взгляд был прикован только к ней. Напряжение в воздухе было почти осязаемым — густым, первобытным.

О времена, о нравы! Русскому престолу по-прежнему претила восточная разнузданность или похоть Европы. Мы сохраняли целомудрие власти, хотя иные монархи покрутили бы у виска: зачем вести такой аскетичный образ жизни, когда можно взять в охапку любую из этих прелестниц, разносящих фрукты и ледяные напитки?

Но нет. Власть — это в первую очередь контроль над собой. Да и к тому же, пусть лучше мне прислуживают эти девы, чем я позволю какому-нибудь мужчине-слуге, пусть даже евнуху, бросить хоть один случайный взгляд на красоту моей императрицы.

Мысль о евнухах невольно заставила меня вспомнить утреннюю беседу с Александром Даниловичем.

— Что? — заразившись от меня смехом, спросила Маша.

— А вот думаю Алексашку евнухом сделать, чтобы мы могли вот так с тобой нагие пребывать, а он докладывал бы о делах на Востоке, — сказал я.

Светлейший князь, этот неугомонный, хитрый лис Меншиков, снова пытался подобраться поближе, прощупать почву. Притащил ананасы. Выращенные, как он льстиво хвастался, в «его» оранжереях. Вот только оранжереи эти, как и его бывшая вотчина, Ораниенбаум, теперь — государственные. Филиал Академии Наук. Теперь там ученые мужи по моему приказу бьются над выведением новых сортов сельскохозяйственных культур.

И успешно, как мне докладывают работают. Обещают новые семена многих культур уже к весне.

Ледяная вода окончательно прояснила мысли. Пока Меншиков интригует вокруг ананасов, в моей голове уже выстраивалась многоходовая комбинация, холодная и безжалостная.

Они не понимают главного. Тростниковый сахар сейчас стоит баснословных денег, монополия держит за горло половину мира. Но скоро я появлюсь в Академии со знанием дела. Сахарная свекла. Если наладить правильный процесс ее переработки и экстракции, мы зальем Европу дешевым сахаром. Мы обрушим их рынки. И эта сладкая пудра принесет Империи прибыли большие, чем все пушки и штуцеры вместе взятые.

Осталось только вырастить такую свеклу. У той свеклы, что была еще год назад, сахара мало. Нужно больше!

Я улыбнулся, глядя на жену, но глаза мои, отражающие блики воды, уже смотрели сквозь время и пространство — туда, где ковалась новая, стальная мощь

Нет, всё было не так просто. Впрочем, и не сказать чтобы запредельно сложно.

Я перевел взгляд на серебряный поднос с засахаренными фруктами… свекла… который только что бесшумно поставила на столик одна из прислужниц. Темноволосая бестия.

Я поймал ее быстрый, цепкий взгляд — она украдкой, но жадно рассматривала меня, уделяя особое внимание тем частям тела, которые скрывала лишь прозрачная вода бассейна. Признаться, этот дерзкий, почти хищный интерес забавлял и будоражил мужское естество. Власть опьяняет, но власть, помноженная на животное влечение подчиненных, — наркотик пострашнее.

Но — только жена. Исключительно она. А эту юную ведьмочку нужно отслать от греха подальше. Впрочем, нет. Сперва я поручу Тайной канцелярии негласно прощупать ее. Не является ли эта прелестница чьей-то креатурой? Не начали ли интриговать под меня? Может, неугомонный Александр Данилович Меншиков снова что-то умыслил? Клялся ведь, старый лис, божился и землю ел, что больше никогда не посмеет тайными путями, через постель или слуг, искать моего расположения. Но верить Меншикову — что по тонкому льду весной ходить.

Я снова бросил мимолетный, но жадный взгляд на жену, стараясь впечатать в память этот образ — порочный и невинный одновременно. Маша стояла на бортике бассейна. Искусительница. Шельма. Она знала свое тело в совершенстве, знала, под каким углом падает свет на изгиб бедра, как капли воды блестят на коже. Она знала, как найти ко мне подход, как высечь искру.

Не давая себе опомниться, я с силой оттолкнулся ногами от скользкого мрамора и ушел в воду с головой, начиная свой очередной заплыв на двести метров.

Бассейн был узким, всего на две дорожки, но длинным — целых двадцать пять метров чистой воды. Наличие этой огромной каменной чаши и жаркой сауны всего в пяти шагах от нее было величайшим технологическим достижением нового Зимнего дворца. Моей личной прихотью.

И важно, что технология оказалась уже отработанной. Есть у нас и широкий бассейн и длинный, на шагов сто двадцать… Не хотят окончательно мои инженеры переходить на новую метрическую систему в килограммах и метрах.

Так вот, этот бассейн находится на Заводе — так просто называется экспериментальный механический завод. Там, на воде, в бассейне, испытываются пароходы и строятся макеты даже кораблей в металле. Нет, не цельнометаллические, но обшитые медью, или сталью. Изучается осадка… да все, что нужно. Сами пусть уже решают, как и что испытывать. Мне было главное, что уменьшенная сильно паровая установка поставлена на корабль. Все… остальное мои инжинеры додумают и до ума доведут.

Было лишь одно «но», не дававшее мне покоя. Мы так и не наладили должную механизацию. Вода не циркулировала, не очищалась непрерывно перед тем, как заполнить чашу. Мне, человеку с сознанием из другого, будущего века, где нажатие кнопки решало всё, было дико и некомфортно вспоминать, что изначально воду сюда таскала ведрами целая сотня слуг.

Сейчас, слава Богу, установили ручной насос. Но накачать им воду в бассейн, глубина которого в одной из частей достигала почти трех метров, требовало каторжных усилий. Ничего. Андрей Нартов — гениальный механик, Ломоносов и другие ему в помощь. Я уверен, он скоро сообразит, как приспособить для этих нужд паровую машину. Дайте только время.

Вон, капсюль же собрали. Уже и патроны делают, тайно, на Заводе, где система охраны не хуже, чем у меня. Револьвер я нарисовал, как помнил и знал, без подробностей. Но этим людям дай только направление, да еще и убеди их, что это возможно, и они обязательно сделают.

Я проплыл пятьдесят метров, мощно загребая воду, как вдруг… словно ошпаренный, резко затормозил и почти выпрыгнул из воды на бортик.

Не физическая боль ударила по нервам. Это организм, помнящий холодный ужас уремии, словно закричал изнутри, напомнив, что вода ледяная. И Тот, кто чудом даровал мне вторую жизнь и здоровье в этом теле, вряд ли одобрил бы глупый риск. Не стоило усугублять старую проблему Петра, которая могла бы вспыхнуть с новой силой, если переохладиться в этой искусственной проруби.

Воду нужно греть основательно.

— Опять⁈ — голос Императрицы, не по короне, а по месту, которая она занимает в моем сердце, сорвался на испуганный крик.

Маша бросилась ко мне. Она поскользнулась на мокром мраморе, едва не упала, но ее вовремя подхватила под локоть одна из служанок. Жена подбежала, тяжело дыша, ее глаза расширились от ужаса.

— Нет, нет, всё хорошо, — хрипло выдохнул я, поспешно перехватывая ее руки, пытаясь успокоить. — Просто… вода в следующий раз должна быть куда как теплее.

— Давай заканчивать! — отрезала она, с неприкрытой тревогой глядя на меня.

Ее взгляд скользнул ниже, туда, куда в иные моменты она смотрела с темным, страстным вожделением. В место концентрации греха. Впрочем, разве есть между мужем и женой что-то постыдное или похабное? Разве что откровенные извращения, которым нет и не может быть места в нашей спальне.

Но сейчас от этого ее тревожного, полного жалости взгляда стало как-то неуютно и горько. Мне хотелось чувствовать себя мужчиной. Не стариком, чье здоровье нужно беречь, как хрустальную вазу. Если не юношей, то зрелым, мощным самцом, который еще может всё.

Глухо рыкнув, словно зверь, почуявший кровь, я шагнул к ней. Вода ручьями стекала с моего тела. Я подхватил ее на руки — она вскрикнула, то ли от неожиданности, то ли от обжигающего холода моей кожи — и, тяжело ступая босыми ногами по камню, понес свою драгоценную ношу прямо в жаркое марево сауны.

Там, в густом, пахнущем хвоей и распаренным дубом полумраке, мы предались любви. Исступленной, отчаянной, словно пытаясь доказать себе и всему миру, что мы живы, что мы полны сил. Мы любили друг друга и в едином порыве благодарили Того, кто свел нас сквозь время, позволив заключить этот немыслимый союз. Возможно, с точки зрения церкви это было неправильно, возможно, это граничило с богохульством — но на пике страсти, задыхаясь от наслаждения, мы шептали слова благодарности небесам.

— Тебе… в этом деле… — тяжело дыша, пробормотала Маша, уронив голову мне на грудь.

Она давно взяла за правило делать модную нынче гимнастику, ее тело было сильным и упругим, но даже для нее этот любовный марафон оказался изнурительным. Изнурительным, но бесконечно блаженным.

— Тебе нужно посостязаться с польским королем, Августом, — она тихо рассмеялась, обжигая мою кожу горячим дыханием. — Европа еще не знает… кого истинным жеребцом назвать…

Воздух в парилке, густой от аромата распаренного дуба, эвкалипта и хвои, казался почти осязаемым. Я сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, чувствуя, как

— А тебе-то откуда знать, каков из себя этот жеребец? — усмехнулся я, стирая пот со лба. — Этот Август уже наполовину дохлый, только слава по Европе и гуляет.

— Ну, ты меня еще к польскому королю приревнуй! — звонко, запрокинув голову, рассмеялась Маша.

И действительно, какая ревность? У меня и в мыслях не было, что эта женщина способна на измену. Наша жизнь казалась какой-то абсолютной, почти невозможной для монархов идиллией. Да, мы ссорились — как и в любой семье, без этого никак, ведь оба с характерами. Но мирились мы удивительно быстро.

У нас уже появились свои, скрытые от чужих глаз ритуалы примирения: стоило лишь схлынуть первой волне эмоций, как мы оба делали шаг навстречу. Секрет был прост, и я искренне желал бы такого каждому: мы всегда спали в одной постели, просыпались вместе, завтракали, глядя друг другу в глаза. И даже ужинали вдвоем, хотя обедать мне чаще всего приходилось на ходу, во время или после бесконечных государственных совещаний.

Тишина парной убаюкивала, но внезапно в этой раскаленной тишине прозвучал вопрос, от которого воздух, казалось, мгновенно заледенел.

— Скажи, любовь моя… — ее голос дрогнул, но не от слабости, а от тщательно скрываемого напряжения. — А какое ты видишь будущее для нашего сына?

Удар. Наотмашь. Вопрос на грани фола.

В нашей семье существовало негласное, но железобетонное табу: никогда не обсуждать вопросы престолонаследия. И уж тем более — будущее маленького Михаила Петровича, моего младшего, который после той страшной истории с неправильным питанием кормилицы, слава Богу, выжил, окреп и теперь вовсю улыбался отцу.

Я медленно повернул голову.

— Маша, ты же знаешь, как мне не нравится, когда между нами встают вопросы не семейного, а государственного толка, — мой голос лязгнул металлом. — Рано еще думать о его месте. Пусть живет и растет спокойно.

Мария Дмитриевна инстинктивно отшатнулась. В ту же секунду она увидела в моих глазах не расслабленного после страсти мужа, а жесткого, бескомпромиссного монарха. Владыку.

— Ваше Императорское Величество… — ее тон мгновенно стал ледяным, отстраненным.

Это официальное обращение, брошенное прямо здесь, на влажных деревянных полках, обожгло хлестче кнута. Подобный холод во взаимоотношениях был для меня неприемлем, особенно после того, что между нами только что было.

— Вот зачем? — я жестко перебил ее, не давая развить эту дипломатическую игру. — Как только речь заходит о престоле, всё наше понимание летит в бездну! Наследником русского престола был, есть и остается Алексей Петрович, мой внук. И менять этот порядок я никоим образом не желаю.

Она резко набрала в грудь раскаленный воздух, собираясь броситься в словесную атаку, но я поднял руку. Раскрытая ладонь, как стена, остановила ее порыв.

Тогда в ход пошло древнейшее женское оружие. Ее огромные, черные глаза мгновенно наполнились влагой, заблестели в полумраке, носик зашмыгал. Всем своим видом она показывала, что вот-вот разрыдается от обиды и несправедливости.

Но была одна проблема, делавшая эти ухищрения абсолютно бесполезными. Я чувствовал её. Чувствовал на каком-то глубоком, ментальном уровне. Если бы она действительно хотела искренне расплакаться, если бы горе было настоящим, я бы уловил это болезненное напряжение и сделал бы всё, чтобы стереть причину ее слез. Но сейчас это был лишь театр. Искусный, но расчетливый.

Впрочем, то, что я собирался сказать, должно было успокоить амбициозное сердце матери, которая уже сейчас, как львица, билась за будущее своего ребенка.

— То, что ты сейчас услышишь — тайна за семью печатями, — произнес я, понизив голос до хриплого, вибрирующего шепота. — Скажу лишь для того, чтобы облегчить душу матери, которая печется о сыне, но при этом не уважает даже не приказ, а просьбу своего мужа. Тем более, что сыну нашему и года еще нет…

Я выдержал тяжелую паузу, глядя прямо в ее расширившиеся от нетерпения глаза.

— Так вот. Для нашего с тобой сына я тоже готовлю трон. Ты ведь потомок византийских императоров? Да и я не из простых кровей… Рюриковичи умудрились породниться с Палеологами, а до этого был Владимир Мономах, чьи корни тоже тянутся к Царьграду. Не Романовы, конечно, но и моя родословная не вызывает нареканий, как и твоя. Кровь у нашего мальчика правильная. Имперская. Вот и думай, Мария, ГДЕ должен стоять его трон. Думай… и не мешай мне его добывать.

Сказав это, я резко поднялся с лавки.

Она попыталась удержать меня, подалась вперед. Движение было выверенным: она встала вполоборота, демонстрируя в клубах белого пара самую яркую, самую совершенную картину женской красоты, на которую только способна природа. Обычно в такие моменты я капитулировал, пораженный ее божественной грацией, готовый простить если не всё, то почти всё.

Но не в этот раз.

Я был быстрее. Не позволив ей даже прикоснуться ко мне, я отстранился и шагнул к выходу из парной. Мария Дмитриевна Кантемир осталась стоять в клубах пара, глядя мне вслед. Она была невероятно умной женщиной. И прекрасно понимала, на какой опасный разговор сегодня решилась.

Ну что ж и такое бывает в нашей семейной жизни. Небольшая размолвка. Главное что вечером нужно приготовиться к страстному примирению.

Может какого хорошего вина взять с в спальню? Я не пью, но Маша может немного.

Глава 10

Париж. Версаль.

Декабрь 1726 года.

В Малом кабинете короля, несмотря на пылающие в мраморном камине толстые дубовые поленья, гулял промозглый сквозняк. Нет, сквозило не в голове французского монарха, или его жены, Марии Лещинской. Хотя… влюбленная пара была пока что без ума друг от друга и наслаждались своим браком на радость и искреннее недоумение всех вокруг.

Куда там до серьезных политических историй? Но с Людовика требовали. Да! Именно так! К нему все еще относились, как к ученику, ну или почти. Вот и требовали… требовал… Один человек.

Декабрь выдался на редкость холодным, но шестнадцатилетний Людовик XV, казалось, не замечал озноба. Юный монарх, чье лицо еще сохраняло мягкие юношеские черты, сидел во главе стола, застланного зеленым сукном, и внимательно смотрел на разложенную карту Европы.

Справа от него, кутаясь в подбитую горностаем мантию, неподвижно сидел кардинал Андре-Эркюль де Флери — фактический правитель Франции, человек осторожный, хитрый и бесконечно мудрый. Он был тем самым требовательным учителем. А еще и моралистом… Пока Мария Лещинская и вовсе плясала под дудку кардинала, власть его над королем была почти абсолютной.

Напротив расположились Государственный секретарь по иностранным делам Шарль-Жан-Батист Флёрьо, граф де Морвиль, и военный министр Клод Ле Блан. Уважаемые

Сильных у трона короля не любят. Так что оставалось бы только подождать, когда два министра созреют на заговор, да и Мария Лещинская оказалась не настолько легковерной особой… Но тут, как гром среди ясного неба, бахнуло…

Тайный совет собрался по экстренному поводу. Все знали, почему. Король вот только не сразу созрел до того, чтобы начать действовать. Был на охоте, предавался любви с молодой женой. Причем так спрятались ото всех, что и люди кардинала два дня искали, а когда нашли, то встретились с охраной короля и отступили.

Между прочим, первый раз люди кардинала так жестко получили отпор от охраны короля.

Но дело столь важное, что и кардинал и остальные, сделали вид, что все нормально и они едины, как никогда, на благо Франции.

— Итак, господа, — нарушил тишину кардинал Флери, его голос шелестел, как сухой пергамент. — Депеша из Вены подтвердилась. Убили императора Священной Римской империи Карл Шестой.

Граф де Морвиль подался вперед, его глаза блестели от возбуждения:

— Ваше Величество, Ваше Высокопреосвященство, это не просто смерть монарха. Это крушение всей системы Габсбургов. Карл не оставил наследников мужского пола. Его Прагматическая санкция, призванная передать трон его дочери Марии Терезии — не более чем клочок бумаги, если она не подкреплена штыками. Бавария, Саксония, Испания — все стервятники уже расправили крылья. Империя трещит по швам. Мы обязаны поддержать баварского курфюрста и разорвать австрийскую гегемонию раз и навсегда!

— Да что ж вы, граф, прописные истины талдычите? Выглядите, как ученик, всегда нерадивый, вдруг выучил урок, — одернул министра войны кардинал.

— То, что я сказал, должно было прозвучать, — осклабился де Морвиль.

— Господа! — потребовал порядка король.

— Простите, ваше величество, — повинился показательно кардинал, но молодой монарх был уже в своих мыслях.

— Война… — задумчиво протянул Людовик XV, касаясь пальцами эфеса шпаги. В глазах юноши вспыхнул огонек жажды славы, свойственный всем Бурбонам. — Настало время вернуть Франции величие моего прадеда.

— Осторожнее, Сир, — мягко осадил его кардинал Флери. — Прежде чем делить шкуру венского медведя, мы должны посмотреть на восток. На другого медведя. Северного. Без оного нынче сложно принимать решения.

Взгляды присутствующих скрестились на военном министре. Клод Ле Блан, сухощавый ветеран с резкими чертами лица, тяжело вздохнул и открыл кожаную папку, извлекая оттуда несколько исписанных убористым почерком листов.

— Его Высокопреосвященство абсолютно прав, — начал Ле Блан. — Прежде чем бить по Австрии, мы должны понять, вмешается ли Россия. Карл Шестой был союзником русского царя. И то, что сейчас происходит на востоке, повергает в ужас даже наших самых искушенных военных агентов при Блистательной Порте. Наше участие на стороне Османской империи было беспрецедентным, русские взяли в плен немало наших эмиссаров. И тут… у русского царя теперь очень сильная армия и тактика скифская, не поддающаяся осмыслению культурного европейского ума.

Ле Блан развернул донесения.

— Сир, русский царь Петр Алексеевич не просто жив, хотя три года назад все дворы Европы готовились к его кончине от уремии. Он не просто исцелился. Он словно… переродился. Его ум стал пугающе ясным, а жестокость сменилась ледяным, математическим расчетом. Русские войска сейчас перемалывают армию Османской империи на юге. Крым пал.

— Дикари-татары не умеют воевать против регулярной пехоты, — пренебрежительно махнул рукой де Морвиль. — Даже такой варварской, как русская.

— Вы не понимаете, граф, — жестко отрезал Ле Блан. — Дело не в татарах. Дело в том,каквоюют русские. Наш агент при штабе великого визиря, шевалье де Бонваль, прислал подробные чертежи и описания. Русская пехота больше не стреляет вслепую. Они используют новое оружие. Штуцеры.

— Нарезные ружья известны давно, это забава для егерей, — нахмурился Флери. — Они заряжаются по пять минут, пока пулю вобьешь в ствол молотком…

— Уже нет, Ваше Высокопреосвященство, — Ле Блан достал из кармана камзола странный свинцовый предмет и положил на зеленое сукно. — Вот. Ее привезли наши курьеры из Константинополя. Ее извлекли из тела убитого янычарского аги. И по образцу мы уже провели испытания и…

Министр замялся.

— Ну же! — заинтересовался король.

— Мы забрали у турок русские штуцеры и уже оснастили полк, готовим второй, этим оружием. Они бьют точно и на расстояние, с которого только начинается марш пехотных линий.

Король и министры склонились над столом. Пуля была не круглой. Она имела форму сахарной головы — конусная, с выемкой в донной части и тремя кольцевыми желобками на боках.

— Царь Петр лично утвердил этот чертеж, — продолжил Ле Блан с содроганием в голосе. — Эта пуля меньше диаметра ствола. Она падает в нарезной ствол штуцера сама, без шомпола и молотка. Заряжание занимает столько же времени, сколько у обычного гладкоствольного мушкета. Но при выстреле пороховые газы бьют в эту выемку на дне пули, свинец расширяется, вжимается в нарезы, и пуля летит, вращаясь! Де Бонваль клянется честью, что русские стрелки убивают турецких офицеров на дистанции в триста, а то и четыреста шагов! Это втрое дальше, чем бьет лучший французский мушкет. Янычары просто не могут подойти к ним на дистанцию залпа! Ну и наши испытания подтверждают это.

Людовик XV взял конусную пулю в руки, повертел. Металл холодил кожу.

— Дьявольская, простая, хитрость… — пробормотал король. — И это все?

— Если бы, Сир, — Ле Блан достал второй лист. — Артиллерия. То, что они сделали при штурме Перекопа. Русские больше не стреляют просто чугунными ядрами или обычными гранатами, которые вязнут в земле перед взрывом. У них появились так называемые «воздушные бомбы». Царь Петр разработал новые дистанционные трубки с пороховой мякотью, проградуированные до долей секунды. Тончайшая работа, немыслимая для русских дикарей, но они наладили производство на Урале!

Министр обвел присутствующих потемневшим взглядом.

— Их гаубицы стреляют пустотелыми ядрами, начиненными порохом и свинцовыми пулями. Но трубка обрезается так, что бомба не падает на землю. Она взрываетсяв воздухе, прямо над головами вражеской пехоты или кавалерии. Де Бонваль пишет, что небо покрывается белыми облачками дыма, а на землю проливается свинцовый ливень, который выкашивает целые эскадроны. Укрыться за бруствером или в траншее от этого невозможно — смерть бьет сверху. Османы бегут в панике, называя это «проклятием Иблиса».

В кабинете повисла гнетущая тишина. Слышно было лишь, как в камине с треском обвалилось прогоревшее полено, взметнув сноп искр.

— Значит, — медленно произнес Флери, скрестив на груди сухие пальцы. — У царя Петра есть армия, вооруженная лучше, чем какая-либо в Европе. И если мы сейчас ударим по Австрии, царь может двинуть свои полки на запад,

— Именно так, Ваше Высокопреосвященство, — кивнул Ле Блан.

Де Морвиль вскочил с места:

— И мы должны испугаться? Упустить исторический шанс сокрушить Габсбургов из-за того, что русский медведь обзавелся новыми клыками⁈ Господа, взгляните на карту! Где Крым и где Рейн! Россия увязла в войне с турками. Да, они побеждают. Но Османская империя огромна. Петру потребуется еще как минимум два года, чтобы принудить султана к миру. А его линии снабжения? Порох, свинец, эти их хитрые пули и новые бомбы — все это производят на Урале! Везти это через всю Европу в Австрию — логистический кошмар.

Морвиль оперся кулаками о стол, глядя прямо на короля:

— Сир, если мы ударим сейчас, весной, молниеносно войдем в Австрийские Нидерланды и перейдем Рейн, Вена падет до того, как первый русский солдат дойдет хотя бы до Кракова. Более того, подкупим польский Сейм. Петр Алексеевич умен, это правда. И именно потому, что он умен, он не бросит свои войска через Польшу на помощь рухнувшей Австрии, оставляя в тылу бунтующую шляхту. Король Август умрет вот-вот. Ну и мы поставим, быстро, уже есть агенты влияния, своего ставленника… вашего тестя.

— Вот как? Мария была бы довольна этим обстоятельством и весьма щедра со мной своим телом, — Людовик чуть было не облизнулся, предвкушая, как именно его жена будет благодарить своего мужа.

Фантазия молодого Людовика уже опиралась на личный опыт, он знал, о чем мечтать, но чего ему недостает в воспитанной в строгости католичке Марии.

Между тем и кардинал Флери закрыл глаза. В его голове, как в сложнейшем часовом механизме, вращались шестеренки европейской политики. Опасность была велика. Новая Россия пугала. Но соблазн разорвать империю Габсбургов, посадить на австрийский трон послушную марионетку и обеспечить гегемонию Франции на столетие вперед был непреодолим.

— Технологии — дело наживное, — тихо сказал Флери, открывая глаза. — Ле Блан, вы должны немедленно выделить золото на переоснащение наших егерей. Пусть оружейники в Сент-Этьене скопируют эту русскую пулю. И найдите алхимиков, способных разгадать секрет их артиллерийских трубок.

— Еще деньги? Мы и так удивили военные расходы! — возмутился король, который опасался, что с такими тратами кардинал еще и посмеет урезать расходы двора, а впереди сезон фейерверков и маскарадов.

— Ваше величество, изменений финансирования двора не предвидится, — Флери прекрасно знал своего воспитанника.

— Тогда откуда взять деньги? — спросил Морвиль.

Но его словно бы не услышали.

Кардинал повернулся к молодому королю и почтительно склонил голову.

— Граф де Морвиль прав в главном, Сир. Пока Россия переваривает Крым и Турцию, Европа беззащитна. Австрия слаба. Время действовать пришло. Решение за вами, Ваше Величество.

— Но деньги… — Морвиль вновь напомнил о себе.

— Уймитесь, граф, — потребовал король.

Людовик XV выпрямил спину. Мальчишество окончательно покинуло его взгляд, уступив место холодной решимости Бурбонов. Он положил ладонь на лежащую перед ним карту, накрывая пальцами Вену, Фландрию и Милан.

— Готовьте приказы маршалам, господа, — твердо произнес король Франции. — Мы признаем претензии баварского курфюрста на трон Священной Римской Империи. Только еще раз переговорите с ним. Чтобы баварец не питал иллюзий и еще до конца войны обозначил те территории, что нам отдаст, французскими. И пусть русский царь забавляется со своими бомбами на берегах Черного моря. Когда он обернется на запад, Европа уже будет принадлежать нам. Война.

* * *

Петербург.

23 декабря 1726 года.

Я изо всех сил старался сохранить суровое выражение лица, плотно сжимал губы, но непослушная улыбка всё равно против воли ползла на лицо. За последнее время я слишком часто улыбаюсь. Буквально фонтанирую положительными эмоциями, глядя на то, как проворачиваются тяжелые, заржавевшие шестеренки государственной машины.

Лишь бы на контрасте за эту неуместную радость не прилетело от судьбы каких-нибудь тяжелых, сокрушительных проблем. Впрочем, сложностей и так хватало — если собрать их воедино, они заняли бы территорию размером с целую Речь Посполитую, да еще и с избытком.

Но не было бы проблем, не было бы и мотивации действовать, работать, продолжать подтягивать нужных людей, выискивая среди них лучших исполнителей. Вот как сейчас я это делаю, когда расчистил команду канцлера Остермана, убирая его людей отовсюду.

Вот же, чертов гений он! А ведь и я и Тайная канцелярия проворонили, что паутина, оказывается, плетется вокруг трона, плотная уже такая…

Обиднее всего было то, что двое моих телохранителей были «на зарплате» у Остермана. Я же относился, наивный такой, к охране, как к детищу своему, с трепетом, тренировался с ними постоянно. А тут… Они ничего плохого мне не сделали. Но закладки же были!

Так что нечего недооценивать нынешних людей, ой, нечего! Чуйка моя сработала, может, что я, вопреки между прочим реальным недурным показателями работы Остермана так и норовил его выгнать.

Четыре миллиона рублей! Твою душу! Вот на кой ляд они ему, если и близко не тратить, а просто держать в тайниках? На подкуп меня же и оставлял? За такие деньги уже и царства некоторые небольшие можно с потрохами покупать.

Но и от подобного радость — мы закрываем финансовый год с профицитом, пополняем, а не просто возвращаем взятое, Резервный фонд; капитализируем банк, запускаем новые рекламные компании, а это тоже стоит денег, по популяризации… внимание… денег! Вот так, даже смешно, если не упомянуть, что речь о бумажных ассигнациях.

Там больших проблем не возникло пока, но и бумага не шибко-то и расходится. Как словно бы в банке, который гарантирует сохранность, просто стали хранить серебро и золото, взамен получая расписки об этом. Расписки — бумажные рубли. Это такое отношение к новым деньгам.

Но сам факт начала перехода с серебра на бумагу не вызвал протестов, или даже пересудов, кривотолков на «открытых» обедах дворян. Нормально… в ногу со времен, даже и хорошо, что раньше других это сделали, ибо мы прогрессивные, а не варвары. Такие вот нарративы бытовали.

Я прекрасно понимал, что от некоторых моих недавних решений в глазах окружающего двора и иностранных послов веяло какой-то безнадежной, пугающей фальшью или, что еще хуже, показной, тиранической жестокостью. Одно дело — провести пару показательных судебных процессов над казнокрадами, с помпой конфисковать их имения и сундуки в пользу тощей казны.

Это дело привычное, на Руси такое любят. Но когда подобные чистки начинают проводиться с неумолимой, механической регулярностью, когда летят головы тех, кто казался неприкасаемым… Завистники из европейских столиц, строчащие свои панические депеши в Лондон и Версаль, легко свяжут успехи России исключительно с тем, что я якобы сошел с ума и провожу политику кровавого террора по

Даже филеры Тайной канцелярии в своих сводках всё чаще фиксировали признаки глухой, ползучей критики моим поступкам. Шепот в темных углах дворца нарастал. Многие вельможи искренне считали, что Андрей Иванович Остерман является фигурой абсолютно непотопляемой. Умнейшим интриганом, столпом моей новой команды, который должен был как минимум до самой моей смерти находиться рядом, с полуслова исполнять мою волю, а порой — чего уж греха таить — мягко и незаметно диктовать свою.

Но я быстро, жестко и публично оборвал эти иллюзии. Разными способами, через нужных людей, до двора было доведено, за что именно всесильный Остерман подвергся жесточайшей опале и почему теперь его тень маячит у плахи. Не хотелось это выводить в публичную плоскость, писать в газетах. А так… Остерман получил новое, очень важное, здание от государя.

Я поднялся с кресла и прошелся по кабинету, вдыхая запах свежего дерева, оружейной смазки и бумаги. Только что рассматривал первую экспериментальную винтовку под патрон. Сырое изделие, очень. И мои рисунки трехлинейки тут не помогли от слова совсем. Не та культура производства, не те станки, не так далеко ушла военная научная мысль.

Сам факт, что заряжание может быть с казенной части сильно озадачивал моих изобретателей. Но ничего… к весне сотню винтовок я жду, а патроны с ним уже производятся. Пусть чуть ли не в ручную, но это тоже очень… очень большой скачек вперед.

Ну и револьвер… То, что мне показали — словно бы реплика из прошлого века. Такие, похожие, барабанные ружья я видел в Оружейной палате. Но люди заряжены энергией, воодушевлены открытиями, и работают. Они не знают проблем с финансированием, собраны лучшие и разноплановые умы, есть и новейшие станки, не имеющие аналогов… Результат будет, уверен.

Я осмотрел свой кабинет. Эту комнату я обустроил совершенно не в духе времени, запретив всю дворцовую мишуру — лепнину, ангелочков и избыточную позолоту. Исключительная, почти военная практичность, словно прыжок в будущее. Вдоль ровных стен высились строгие деревянные стеллажи, плотно уставленные рядами одинаковых папок — немыслимое новшество, к которому моя канцелярия привыкала со скрипом и стонами.

Мой массивный рабочий стол был настоящим инженерным чудом: с множеством выдвижных ящиков-шуфлядок под замками и вместительными тумбами по бокам. К нему вплотную примыкал длинный, крытый плотным зеленым сукном стол для совещаний, образуя строгую букву «Т». А за моей спиной, на гладких дубовых панелях, тяжело свисали два знамени: русский бело-сине-красный триколор и перекрещенный синими полосами Андреевский флаг.

Никаких споров о государственных символах не будет. Все они утверждены указами. И даже гимн… Пока это «Боже царя храни». Как ни крутил я «Россия священная наша держава», мне не нравилось. Не совпадает с духом времени. Может позже.

Мой взгляд остановился на человеке, неподвижно стоявшем по ту сторону Т-образного стола. Иван Иванович Неплюев. Выпускник навигацкой школы, блестящий дипломат, успевший хлебнуть лиха и пройти по лезвию бритвы в Константинополе. Как оказалось, просто великолепный, хотя и весьма жесткий, местами и жестокий управленец, который, как таран, может сломать любое препятствие при достижении цели.

Он это уже доказал. А теперь масштабы ему я увеличивал. Посмотрим, как справиться.

В его прямой, как мачта, осанке безошибочно угадывалась флотская выправка, а в чертах открытого, обветренного южными ветрами лица — природная, не показная твердость. Умные, цепкие, чуть прищуренные глаза смотрели прямо на меня. В них не было и капли того скользкого, льстивого подобострастия, которым смердели придворные паркетные шаркуны.

Неплюев был скроен из иной породы — такие не гнутся под ветром перемен, они скорее сломаются. И именно этому человеку прямо сейчас я передавал бразды правления, делая его де-факто вторым лицом в Российской империи. Новым канцлером. Если, конечно, вынести за скобки моего наследника, который пока на политические процессы не влиял от слова «совсем».

— Ваше Императорское Величество… — голос Ивана Ивановича прозвучал ровно, басовито, эхом отразившись от деревянных панелей. Он чуть подался вперед. — Могу ли я поинтересоваться судьбой моего предшественника и попросить вас не быть к нему чрезмерно строгим?

Я замер, медленно опустив ладонь на спинку кресла. В кабинете повисла звенящая тишина. Это была его первая личная просьба за все то время, что я присматривался к нему. И какая просьба! Заступаться за государственного изменника, которого я лично стер в порошок, было сродни самоубийству. Это для обывателей Остерман просто получает новое назначение, для элит тут предельно все понятно.

— Андрей Иванович Остерман, — я произнес это имя медленно, взвешивая каждое слово, и внимательно следя за малейшим изменением мимики Неплюева, — станет генерал-губернатором во вновь образованной мною Русского Тихоокеанского генерал-губернаторства.

Глаза Неплюева едва заметно расширились. Он понял. Конец географии. Дикий, холодный край, откуда не возвращаются. Это же не пляжи Калифорнии из будущего, не Лас-Вегас. Сейчас те края, наверное, в какой-то степени, синоним ада.

— Если достойно себя проявит на этом поприще, если исполнит все мои наставления и не сгинет в тайге, то у вас, Иван Иванович, думаю, еще будет возможность при жизни с ним поговорить, — я обошел стол и остановился в двух шагах от нового канцлера, буравя его тяжелым взглядом. — Но скажите мне… В чем же причина?

Я чуть склонил голову набок, чувствуя, как внутри закипает смесь раздражения и уважения к этому упрямому моряку.

— Отчего вы так сильно печетесь о судьбе того, чья вина доказана неопровержимо? И вина эта заключается не только в банальном казнокрадстве, но и в прямой измене, Иван Иванович! Измене государству и мне лично! — последние слова я почти выплюнул, давя на него аурой абсолютной власти.

Я смотрел на него в упор, ожидая, что он отведет взгляд. Но Неплюев, отдадим должное его феноменальному мужеству и органическому неприятию трусости, выдержал мой взгляд. Он лишь едва заметно сжал челюсти, глубоко вдохнул и ответил твердо:

— Буду честен, государь, и посмею заметить лишь одно.

Он повел широкими плечами и кивнул на стеллажи с картонными папками.

— При всех своих прегрешениях, после себя Андрей Иванович Остерман оставляет великолепно сложенную и, как вы часто изволите выражаться, государь, абсолютно системную документацию. Идеальный порядок в делах. Работать с его наследием в бумагах — это благо для империи. Только из уважения к этому труду я осмелился просить за него.

Я усмехнулся.

— О своих заслугах только не забудьте, господин кавалер ордена святого Владимира без мечей первой степени, — сказал я.

Много, очень многое он успел сделать. Еще месяц назад Иван Иванович Неплюев был генерал-губернатором того самого, мною же образованного Нижневолжского края. Но этих

Четко, с использованием новых подробных карт и личным выездом на места, Иван Иванович сделал то, чего в здешней истории еще никто и никогда не делал. Он жестко размежевал земли башкир и калмыков, вбив в степи самые настоящие пограничные столбы. Строго определил, где чьи кочевья, и одновременно с этим выделил отличные, плодородные угодья для русских переселенцев и колонистов, пригодные для масштабных сельскохозяйственных работ.

Был подписан договор между всеми сторонами, мной тоже завизирован. Это определяет ситуацию в регионе на десятилетия, как бы не на века, если Россия будет оставаться сильной.

Уже только за эту титаническую работу и тот передовой опыт планирования, который он применял, его можно было щедро поощрять.

Но при этом, конечно, не обошлось без большой крови. Что ж, в этом времени это, наверное, скорее норма, чем вопиющее нарушение правил. Иван Иванович Неплюев хладнокровно, сплетая сложную паутину интриг, а где нужно — и прямыми убийствами, сместил нескольких особо агрессивных и непокорных старейшин у башкир и калмыков. Теперь другие степные вожди, которые, возможно, и хотели бы вновь посмотреть в сторону независимости от России, резко приутихли. В их головы вбили простую и доходчивую истину: от сильного не уходят. С сильным либо дружат, либо ему беспрекословно подчиняются. И последнее, судя по всему, куда вернее.

Какие еще успехи числились за Неплюевым в качестве генерал-губернатора Нижневолжского генерал-губернаторства? Буквально за год с небольшим — срок по нынешнему неспешному, вялотекущему времени просто грандиозно короткий! — он смог увеличить доходность вверенных ему земель в два раза.

Когда мне впервые доложили об этом, я откровенно не поверил. Увеличить налоговые сборы вдвое за год? Для этого нужно либо найти клад, либо заниматься такими лютыми приписками и махинациями с документами, за которые человека, отвечающего за казну губернии, следовало бы повесить на площади в назидание остальным. Но нет, Иван Иванович не врал и не воровал.

И пусть примерно двадцать процентов от этого ошеломительного успеха составляло участие генерал-губернаторства в обеспечении армии и плата за снабжение тех многочисленных воинских отрядов, что выдвигались в персидские земли и в Среднюю Азию, — никакого криминала ревизоры там не нашли. Все было по чести.

Совершенно понятно, что когда Средняя Азия стала плотно втягиваться в орбиту интересов Российской империи, были усмирены буйные головы, пришла система, начался колоссальный торговый бум. Он и сейчас еще на взлете, прет вверх, словно ракета с космодрома.

И именно Нижневолжский регион в наибольшей степени пожинал плоды от этого транзитного соседства. Эти выгоды были генерал-губернатором Неплюевым вовремя замечены, а его распоряжения, которые я скрупулезно проанализировал, оказались безупречными и своевременными. На выходе мы получили мощнейшую тенденцию к значительному развитию всего этого южного региона.

Ну ладно… еще и удвоил добычу соли на Бунчаке. И продовало генерал-губернаторство эту соль и на новы территории Новороссии, и персам, даже с учетом полного хаоса у них, и в Среднюю Азию.

— Ваши дальнейшие действия в свете вот этого? — спросил я, бросая канцлера с места в карьер.

Пусть начинает работать и демонстрировать свою компетентность.

После небольшой паузы я поднялся из-за своего стола, подошел к новому канцлеру, тяжело, но ободряюще положил руку ему на плечо, заставляя усесться обратно на стул, и пододвинул к нему картонную папку в прочном кожаном переплете.

Ах… да! Мы картон начали делать. Там приехавшие голландцы промышляют, в Нижнем Новгороде. Но мы же! У нас они открыли пока небольшую мануфактуру, но уже получили большой кредит от банка на обустройство сразу двух фабрик: в Нижнем и в Питере.

Неплюев лишь мельком взглянул на папку, и по его собранному лицу стало понятно: он прекрасно осознает, что именно я ему показываю, и уже в курсе того, что находится внутри. А ведь я распорядился, чтобы принесли документы к нему домой, в бывший дом Остермана, глубоко за полночь.

— Ваше Императорское Величество, ваши люди доставили мне копию этого документа еще вчера вечером… Ночью, но я работал еще с документами, — ровным, уверенным тоном доложил Иван Иванович. — Понимая всю государственную важность бумаги, я не смог сомкнуть глаз до самого утра. И если позволите, то в том подарке, что вы мне изволили сделать, я уже набросал некоторые направления, по которым мы можем работать. А также отметил те сложности, которые неизбежно встанут перед нами в свете этого торгового соглашения с Англией. По утру я наведался лично в министерство экономики, проработал там пару часов. И сразу же к вам.

Он достал и раскрыл блокнот — тот самый, который я вручил ему лично, когда только сообщил о назначении. Это был весьма говорящий сам за себя подарок от императора: инструмент для структурирования мыслей. Неплюев перелистал несколько страниц, исписанных убористым, четким, почти морским почерком.

— Прежде всего, государь, это великое благо для нашего государства, — начал Неплюев, чеканя слова. — Моя служба уже доложила мне о том, какие колоссальные перспективы открывает перед нами полноценное торговое соглашение с британской короной. Дефицит казны на следующий год должен быть с лихвой покрыт этими выгодами. И даже без учета избытка средств на конец этого года.

— Вы ознакомлены с моими трудами по экономике? — спросил я, перебивая.

— Абсолютно со всеми, ваше величество. Это гениально, опережение времени, словно бы в грядущее заглянули, прости Господи, — он перекрестился.

— Ну, не со всеми… я тут трактат написал о влиянии инфляции на экономику, о пользе и вреде обесценивания денег… Дам почитать.

— Премного благодарен, — как мне показалось, искренне обрадовался Неплюев.

— Но будет… продолжайте! — махнул я рукой.

Глава 11

Петербург.

Декабрь 1726 года.

Разговор с Неплюевым затягивался. Но это и логично. Человек он для меня не то, чтобы новый, я следил за успехами Ивана Ивановича… Хотя, нет, как человек — новый. Я все же больше знал Ивана Ивановича Неплюева, как хорошего чиновника. Вот только для меня этого не достаточно.

— Кроме всего прочего, столь широкий выход на рынки будет сподвигать наших помещиков и промышленников к производству товаров на вывоз. Можно смело предполагать, что мы способны выгодно торговать с Лондоном не только сырьем, вроде железа или меди, но и готовой продукцией мануфактур… — сказал он и выдохнул.

Ну прям пятиклашка «У Лукоморья дуб…» прочитал и выдохнул — миссия выполнена.

Слушая его, я невольно расслабился. Этот человек, Иван Иванович Неплюев, прямо

— Мои книги читали? Кто дал? — спросил я и улыбнулся. — Да-да! Вспомнил, что при прибытии губернаторов и генерал-губернаторов в библиотеке выдаются книги и запретные. Но… похвально…

— Ваше величество, я имел честь и общения с чиновниками министерства экономики и с господином министром, в частности. И нахожу, что эти новые познания… само слово — экономика. А трактат об этой… прошу прощения… инфляции. Это же гениально.

— Будет меня нахваливать. Рассчитываю, что коль скоро вы прониклись новыми идеями устройства экономики, то и я заимею повод хвалить вас. Но любопытно услышать ваше мнение.

И услышал… пока что я не разочарован назначением канцлером этого человека.

Мед лился в мои уши вовсе не потому, что канцлер говорил какие-то льстивые вещи или рисовал безоблачное, пасторальное будущее для России. Отнюдь.

Я услышал весьма жесткий, предельно рациональный подход, что само по себе было отрадно. Но куда важнее было другое:как именноон это говорил. Со знанием дела, четко структурируя мысли, используя те самые формулировки и термины, которые были привычны для моего слуха и которые я вот уже который год с маниакальным упорством вколачивал в обиход моих неповоротливых чиновников.

До моего прихода к власти некоторые экономические явления в высших эшелонах Российской Империи просто невозможно было объяснить — для них попросту не существовало слов! А этот — понимал.

— И вот со всем этим багажом познаний, с протекционизмом, подведите итог выгоды торгового соглашения с Англией.

— Однако я вижу главную сложность подобного союза, — между тем продолжал новый канцлер, хмуря густые брови. Палец его с силой опустился на страницу блокнота, словно пригвождая проблему к бумаге. — Торгового океанского флота как такового у нас пока нет. А потому англичане, владычествуя на морях, всё равно будут многократно превосходить нас в возможностях прямого влияния на ценообразование и торговые отношения. Они будут диктовать фрахт.

— И у вас, конечно же, уже есть решение, как эту неприятность устранить? — с нескрываемым интересом спросил я, подавшись вперед и сцепив пальцы в замок.

— Несомненно, Ваше Императорское Величество, — Неплюев ответил не задумываясь, глядя мне прямо в глаза. — Но смею заметить, что любые сиюминутные меры — лишь временный пластырь. Государству нужна особая, масштабная программа для строительства именно коммерческих, грузовых кораблей. Намного более широкая, чем та кораблестроительная программа, которая уже принята для военного флота. Я полагаю, что нужно чуть ли не кнутом заставлять наших ленивых купцов, как встарь это делали новгородцы, выходить в Балтийское море. И уже сейчас присматриваться к тому, чтобы прорубать торговые пути в моря южные.

Я даже поудобнее уселся в своем рабочем кресле, чувствуя, как отступает накопившаяся за недели напряженная усталость. Словно сейчас в кабинете происходила не сухая государственная аудиенция, а я слушал увлекательнейшую повесть.

Правильный подход! Я и сам думал именно об этом. Какое же это колоссальное облегчение — осознавать, что тебе не придется лично, на ручном управлении, продавливать каждое решение. Что нашелся человек, который если и не читает мои мысли, то мыслит в том же самом, государственном, стратегическом направлении.

Далее Неплюев, быстро перелистывая свои записи, предложил изящный ход: использовать торговые мощности Остендской компании. Той самой фламандской компании, контрольный пакет акций которой в результате сложных геополитических комбинаций оказался теперь в моих руках.

— Хорошо, — я решил выступить в роли адвоката дьявола, набрасывая сложностей первому чиновнику империи. — Допустим, мы задействуем фламандцев. Но тогда эта компания рискует потерять свои преференции. Возможностей свободно оперировать в океане станет меньше, у нас просто не хватит военных ресурсов для того, чтобы хотя бы локально прикрывать их и противодействовать голландцам и тем же англичанам в Мировом океане на дальних рубежах.

Неплюев чуть скривил губы — в нем на мгновение проснулся кадровый морской офицер, которому претит то, что он должен произнести.

— По весне к нам придет еще флот пиратов… — он сделал короткую паузу и склонил голову. — Простите, Ваше Величество. Но если бы мне было позволено, я бы пока называл этих людей с Мадагаскара именно так, без прикрас. По крайней мере до тех пор, пока вы не соизволите принять их под свою руку и окончательно не утвердите как своих верноподданных каперов. Кораблей у них в достатке, пороху они нюхали немало.

— Наедине со мной вы можете использовать все названия и определения, какие сочтете нужным, Иван Иванович, — усмехнулся я. — Называйте вещи своими именами. Но вы правы: нам нужно вначале посмотреть на этих людей в деле. Оценить их дисциплину, чтобы использовать этот бандитский фактор для наших стратегических целей. Ход вашей мысли мне ясен.

Я задумался. В кабинете повисла тишина, нарушаемая лишь мерным, тяжелым стуком моих пальцев — я машинально отбивал дробь по дубовой столешнице.

— Нам необходимо учредить Русскую торговую компанию для работы с Англией, — наконец произнес я, формулируя приказ. — Компанию, которая бы занималась прицельно этим направлением, но также держала в уме возможности для перехвата торговли с Голландией. Тем русским купцам, кто рискнет вступить в дело, мы будем давать в аренду те торговые и транспортные корабли, которые у нас сейчас есть в казне. Да, по большей части это гребной флот, галеры и скампавеи. Но при грамотной каботажной навигации, идя вдоль берегов, этот флот способен добраться до баз нашей Остендской компании во Фландрии. А уже оттуда, перегрузив товары на глубокосидящие суда или дождавшись погоды, направляться в Англию. Поймите главное, канцлер: если мы не покажем Лондону, что мы тоже способны быть игроками на море и можем сами регулировать цены на доставку, то это торговое соглашение не будет стоить и бумаги, на которой написано.

На все мои слова Неплюев лишь коротко, рубленно кивал. И это не выглядело так, словно передо мной сидит бездумный болванчик, соглашающийся с начальством. По его собранному, напряженному лицу, по тому, как он тут же делал короткие пометки в блокноте, было видно, что он уже выстраивает в голове логистические цепочки и прикидывает, кого из адмиралтейских чинов припрячь к этой работе.

Меня же не отпускала еще одна мысль. Просто уникально быстро, почти молниеносно для их неповоротливого парламента, англичане приняли тот закон о торговле, который я им жестко навязывал.

Такая спешка и покладистость могли быть обусловлены только одним. По всей видимости, весной в Европе все-таки заполыхает большая война. И, скорее всего, хитрые британцы рассчитывают на то, что мои русские полки не будут стоять гарнизонами где-нибудь в их родовом Ганновере, угрожая британским интересам.

Что ж, посмотрим, кто кого переиграет на этой шахматной доске.

И не скажу, что я такой уж гроссмейстер. Скорее, все же готов лупануть по столу хорошим таким дрыном. По столу и по тому, кто сидит напротив и двигает фигуры.

— Ступайте и занимайтесь делом, Иван Иванович, — произнес я, возвращаясь из глубин стратегического планирования в реальность кабинета. — И прошу вас об одном: поменьше отвлекайте по пустякам Петра Ивановича Скорнякова. Как вы могли заметить, он еще молод, в больших кабинетах иногда теряется, а обязанностей на него уже возложено сверх всякой меры. Вы должны не нагружать его, а напротив — помогать. И если какие-то сановные двери перед ним из-за его молодости не захотят распахиваться — бейте в эти двери ногой, да так, чтобы они с петель слетали!

Я выдержал паузу, давая понять, что предварительная беседа окончена.

— Жду от вас полного, развернутого отчета и аналитической записки по тому, как нам действовать с англичанами. С обязательным привлечением точных математических расчетов, если таковые понадобятся. Вот об этом, кстати, вы смело можете просить Скорнякова — у него в ведомстве хватает толковых людей, которые уже набили руку на сложнейших экономических вычислениях. И отдельно, Иван Иванович, посчитайте уставной капитал торговой компании так, чтобы тридцать долей в ней принадлежало моему королю шведскому. Думаю, вам как дипломату не нужно долго объяснять: если мы не создадим для Швеции экономические условия для развития и сытой жизни, то в скором времени получим там серьезнейшее восстание. Придется тратить кровь и порох еще и на этом фронте, а у нас и без того хватает войн и потрясений.

— Будет в точности исполнено, государь! — Неплюев, четко являя собой безупречную офицерскую выправку, поднялся, коротко поклонился.

Я проводил долгим взглядом стремительно уходящего канцлера. В каждом его шаге читалось нетерпение немедленно зарыться в бумаги и начать работу. Оставшись один, я тяжело откинулся на спинку кресла, прислушиваясь к собственным ощущениям. Правильно ли я совершил этот политический демарш, назначая именно его?

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин, конечно, страстно ожидал эту должность. И наверняка прямо сейчас сидит в своем столичном особняке в жесточайшей депрессии, глуша досаду вином из-за того, что вожделенный пост уплыл у него из-под носа. Но я знал, что делал. Бестужев слишком откровенно и напористо лоббировал интересы Англии в России. Как и в той, иной реальности, о которой помнил только я и которая сейчас всё больше расходилась с нынешней историей. Характер человека не перепишешь — сходство натур никуда не делось. Так что Алексей Петрович сам виноват в своей опале. Переиграл сам себя.

Мои размышления прервал скрип тяжелой дубовой двери. Я поднял взгляд, ожидая увидеть дежурного адъютанта, но вместо него на пороге кабинета появился совсем другой человек.

Мальчишка. Мой внук. Наследник российского престола, Петр Алексеевич.

Сорванец был облачен в идеально подогнанный по фигуре темно-зеленый мундир Преображенского полка с красными лацканами. Волосы стянуты в строгую солдатскую косицу. Он старался шагать твердо, по-уставному, всем своим видом демонстрируя невероятную серьезность и взрослость. Подойдя к моему длинному столу, он замер, вытянувшись в струну, и вскинул руку в воинском приветствии, собираясь, видимо, звонко отрапортовать о прибытии.

Суровое выражение окончательно слетело с моего лица. Заботы об Англии, османах и шведских долях мгновенно испарились. Я тепло, совершенно не по-императорски улыбнулся, глядя на этого старательного вояку.

— Ну рассказывай, сержант Романов, как служба? — мягко спросил я, перебивая его готовый сорваться с губ официальный рапорт.

Петр на секунду растерялся от моего домашнего тона, набрал в грудь воздуха, чтобы всё-таки ответить по уставу, но я жестом остановил его, поднимаясь из-за стола и направляясь к нему.

— Нет… — я положил тяжелую ладонь на его узкое, обтянутое сукном плечо и слегка потрепал. — Расскажешь за обедом. И Лиза как раз приехала, ждет нас. Пойдем, поговорим в семейном кругу, поедим нормально. Чай, на харчах-то солдатских, на каше да сухарях, поди стосковался по еде доброй, а, сержант?

— Я лишь до вечера. За хорошую службу награжден прибытием домой, — с явным сожалением сказал наследник.

Был порыв сказать, что я, как главнокомандующий и император, оставляю его не несколько дней во дворце, но… Как говорила моя бабушка, между прочим сильная и целеустремленная женщина… Детей нужно жалеть только спящими. Не совсем правильная позиция, но в данном случае пусть идет и служит.

— Ну так поспешим, сержант Романов, чтобы вы поели полноценно, — сказал я.

* * *

Севастополь.

Декабрь 1726 года.

Декабрьский ветер, злой и колючий, гнал по вспененным волнам Ахтиарской бухты мелкую ледяную крошку. Здесь, в Севастополе, зима не сковывала море панцирем, но пробирала до костей сырой, просоленной стужей. Был злой ветер, спасаться от которого можно было только специальными шапочками, которые прибыли массово из Московской ткацкой фабрики. Вязанные шапки с только лишь прорезями для глаз, но закрывающее всю голову и даже шею, оказались очень востребованными.

Было холодно. Но странно, что и жарко тоже… Пусть и в метафорическом смысле, но жара стояла такая, что и ошпариться можно. На берегах великой гавани, ставшей главным форпостом Российской империи на отвоеванном Черном море, было жарко от работы.

Сотни рабочих, нет, уже и тысячи, которых перекупил, нанял, заставил работать генерал-губернатор Новороссии Артемий Петрович Волынский, копошились и создавали то, что не под силу, наверное, больше никому. Шесть верфей было только тут, в Севастополе. Город строился сразу десятью тысячами рабочих рук.

Кирпичный завод работал и ночью, как и другие предприятия. По Днепру, потом на Кингбурскую косу доставляли дерево, цемент, кирпич. Камня тут и своего хватало. Те, кому было с чем сравнивать, замечали, что такими темпами даже Петербург не строился и не строится прямо сейчас. А многие, кто был в столице Российской империи два года назад, но посетил город недавно, словно бы в разные города приезжали. Настолько быстро возводили Петербург и расширяли его.

А Волынский метался от места к месту, стараясь успеть везде. Он, хитрый лис, смог договориться с местными элитами. Татары не бунтовали, чести ради нужно сказать, еще и потому, что выжидали: кто кого — Россия или турки — одолеет. Край расцветал. Но не сейчас, красиво тут по лету.

Адмирал Матвей Христофорович Змаевич, командующий Черноморским флотом Российской империи, кутаясь в тяжелую медвежью шубу поверх адмиральского мундира, стоял на высоком утесе, озирая раскинувшуюся внизу панораму. Черногорец по крови, венецианец по выучке и

А вариантов просто других и нет. Матросов и солдат уже убеждали, что все или погибнут, или победят. Иного не было. Никаких отступлений, изменения плана весенне-летней компании. Только вперед!

И сейчас, внизу, в кипящем муравейнике верфей, рождалась армада, равной которой Черное море не видело со времен Византии. Воздух гудел от стука тысяч топоров, визга пил и глухого уханья кузнечных молотов. Пахло раскаленной смолой, дубовой стружкой, пенькой и кисловатым дымом костров.

Вдоль причалов выстроился лес мачт. Гордостью флота были новые линейные корабли, чьи пузатые, просмоленные корпуса казались неприступными плавучими крепостями. Они строились новыми методами.

Самая главное, если можно это считать технологией, — корабли строились по четким, выверенным чертежам, с использованием новой метрической системой. Прибыли линейки, которыми было удобно менять каждый этап строительства.

Медная обшивка тут использовалась на всех кораблях. Раньше днища кораблей безжалостно пожирал корабельный червь, а густые наросты из водорослей и ракушек за пару лет превращали быстроходный фрегат в неповоротливое, тяжелое корыто.

Теперь же сотни тонких медных листов, прибитых специальными медными же гвоздями (чтобы избежать гальванической коррозии, разъедающей железо), надежно укрывали днище. Одетый в такую броню корабль будет скользить по волнам с грацией акулы, сохраняя первозданную скорость и маневренность, пока вражеские суда будут тащить за собой тонны гниющих водорослей.

А еще и диагональные ридерсы, которые укрепляли скелет корабля. Это позволило русским корабела — по правде многие из которых были иностранцами — увеличить корабли в размерах. Теперь и пушек больше можно использовать, ну и роту морпехов без особых проблем располагать.

Цель была — сделать корабли лучше, чем могут выставить турки. И она достигалась.

А еще были и воронежские верфи, возрожденные с небывалым размахом. Они исправно поставляли по Дону плоскодонные транспорты с отборным корабельным лесом — мореным дубом и мачтовой сосной. В купе с тем, что лес шел по Днепру, его хватало для строительной программы. Флот строился небывало быстро.

В Очакове, превращенном в гигантский арсенал, отливали бронзовые пушки, хотя все равно основные орудия шли по Дону. Еще и в новой, стремительно строящейся Одессе, на верфях Хаджибеевского лимана, закладывали легкие, жалящие шлюпы и посыльные суда.

Но главное таинство творилось здесь, в Севастополе. Змаевич перевел взгляд на галеры. Десантный галерный флот — его любимое детище. Длинные, хищные скампавеи, способные идти на веслах в полный штиль, пробираясь по мелководью к самым турецким крепостям.

Многие галеры были призами от турок, как впрочем уже и многие фрегаты, шлюпы. Адмирал точно знал, на него перевели часть русской агентуры, что турки только что ремонтируют имеющиеся свои корабли. Нет строительства. А расчет на то, что им «продадут» французы… Продадут, вернее, отдадут. Вот только когда? К середине лета в лучшем случае? И станут ли французы рисковать, ослабляя свой флот. Как-никак, но еще неизвестна конфигурация военно-политических союзов и то, будет ли вестись война еще и в море.

Из задумчивости адмирала вывел скрип снега. К нему подошел флаг-капитан. Несмотря на то, что он ждал своего порученца, Змаевич даже вздрогнул от неожиданности. Задумался, засмотрелся на Севастопольскую гавань.

— Ваше превосходительство, обоз из Санкт-Петербурга прибыл. Балтийские экипажи.

Голос флаг-капитана был даже не радостный, а по-щенящемуся, счастливый.

— Отлично, — хищно улыбнулся Змаевич. — Свежая кровь. Аккурат нужно два линейных корабля как-то осваивать и испытывать.

Балтийцы прибывали уже третью неделю. Закаленные в свинцовых штормах Финского залива, ветераны Гангута и Гренгама, последнего боя у Каттегата, они несли с собой железную дисциплину петровской школы.

Им предстояло стать костяком новых команд, обучить набранных рекрутов обращению со сложным такелажем фрегатов и заставить южный флот работать как единый часовой механизм.

Вот только многие офицеры, которые не были довольны своими назначениями, даже когда те сопровождались повышением чина, ошиблись. Не было тут, на Черном море пиратской ватаги и вольницы. Тут был флот не только на бумаге и на словах, а на деле. Матросы Змеевича уже добыли свою славу и тренировались и днем и ночью, становясь по истине отличными моряками.

Змаевич не опирался только на русских матросов. Как славянин, он кинул клич по всем Балканам. И они пришли. Точнее не так… Они шли и без этого. Много сербов, болгар и других народцев балкан пользуясь случаем, а еще и тем, что немало времени русский отряд Чеботаря контролировал горные перевалы у Шипки, покинули насиженные места.

Они бежали не только от турок, если уж быть честными, но и от войны. Все понимали, что по весне начнется такой ужас на этих землях, что небо покажется в овчинку. А Россия уже казалась оплотом стабильности и силой, что способна перемолоть.

Ну и приходили сведения с мест, что турки лютуют. Они видят в каждом славяноязычном обывателе партизана, предателя. Еще и постоянные реквизиции, по сути, прямые ограбления людей. На войну в Османской империи не хватало денег. А прибывавшие на театр боевых действий отряды из отдаленных регионов большой империи не понимали и не хотели понимать местных реалий. Грабежи, насилия… бежали многие, из них не все добегали.

И вот эти люди, желая быстрее получить стабильность, соглашались на почти всякие работы, где только платили бы.

И вот теперь, на берегу, отдельным лагерем, дымили кострами сотни добровольцев. Беглые сербские гайдуки, черногорцы, албанские христиане и греческие клефты. Суровые, обветренные люди в расшитых куртках, с ятаганами и кремневками за широкими поясами. Эти были настроены на другую работу — боевую.

Из них Змаевич формировал абордажные роты и десантные батальоны морской пехоты. Эти люди ненавидели турок той генетической ненавистью, которую не привить муштрой, и в бою они стоили десятерых.

— Пойдемте, капитан, посмотрим, как идет подготовка канониров, — приказал адмирал, начав спускаться по вырубленным в скале ступеням к артиллерийскому полигону.

— Ты мне указываешь? — Змаевич грозно посмотрел на флаг-офицера.

— Ни в коем разе, ваше высокопревосходительство. Вы сами просили напомнить вам, что сегодня никак не возможно не посетить тренировочные площадки, — поспешил оправдаться офицер.

Но адмирал, не желая показывать, что ошибся, вспомнил, чинно проследовал к тренировочным базам.

Здесь, на широкой береговой косе, разворачивалось зрелище, поражавшее всякого, кто видел его впервые. Специально для Черноморского флота петербургские инженеры разработали хитроумные тренажеры, прозванные в народе «дьявольскими качелями».

На массивных деревянных рамах, подвешенные на толстых пеньковых канатах и якорных цепях, качались тяжелые дубовые платформы, имитирующие орудийные палубы линейного корабля. На каждой платформе была установлена настоящая корабельная пушка, «Единорог К2». Десятки дюжих рекрутов с земли

Змаевич остановился, наблюдая за работой одного из расчетов.

— Накат! — ревел рыжебородый боцман-балтиец, перекрикивая скрип дерева и лязг цепей. Платформа ухнула вниз, накренившись градусов на двадцать.

Орудийная прислуга, едва удерживаясь на ногах на скользком, специально политом водой настиле, вцепилась в пушечные тали. Огромное чугунное тело орудия, массой в полторы тонны, угрожающе скрипнуло на станке, норовя сорваться с брюка (толстого каната, гасящего отдачу) и раздавить людей.

— Керни! Закладывай ядро! Пыж! — летели команды.

Канонир с банником, балансируя на качающейся палубе, как цирковой акробат, загнал в ствол деревянный муляж ядра. Наводчик, матерясь сквозь зубы, орудовал клиньями под казенником пушки, пытаясь поймать в прорезь прицела мишень — белый щит, установленный на скале метрах в трехстах.

— Лови момент крена, дьяволово семя! — рычал боцман. — Стреляй на подъеме, иначе ядро в волну уйдет!

— Пли! — гаркнул наводчик, прикладывая незажженный пальник к затравке.

Змаевич удовлетворенно кивнул. Эта изнурительная, ломающая кости тренировка позволяла готовить канониров на берегу, экономя порох и не изнашивая такелаж кораблей в зимних штормах. Когда эти парни окажутся на настоящих шканцах в бою под Варной или Босфором, никакая качка не помешает им всадить чугунный гостинец точно по ватерлинии османского галеона.

— Уже только трое и выпали из качелей, — заметил адмирал, вспоминая, сколько таких вот «летунов» не выдерживали и вылетали прочь, нередко ломая себе конечности.

Но, ничего… пусть и были травмы, а двое так и убились насмерть, для других такая наука пошла на пользу. Теперь тренируются уже не только, чтобы «отстало» начальство, а чтобы и собственной жизни не лишиться.

В стороне от качелей шла не менее важная работа. Мастеровые обшивали подводные части нескольких новых фрегатов свинцовыми и медными листами — передовое новшество, защищающее дерево от гниения и корабельного червя, увеличивающее ход корабля. Тут же сушили на ветру гигантские полотнища новгородской парусины, пропитывая их специальным водоотталкивающим составом.

Солнце клонилось к закату, окрашивая тяжелые облака над Черным морем в цвет пролитой крови. Змаевич стоял на пирсе, слушая, как ветер поет в вантах готовых к бою кораблей. Двадцать два линейных кораблей. Полсотни фрегатов. Две сотни галер. Десятки тысяч матросов, солдат и балканских рубак. Вот такая программа была, и она выполнялась.

Вся эта колоссальная машина, выкованная из железа, дуба и человеческой воли в ледяной стуже декабря, ждала лишь одного — когда сойдет последний лед в лиманах. Весной эта армада снимется с якорей, развернет паруса и обрушится на юг, чтобы напомнить султану, что эпоха Османского владычества на Черном море закончилась навсегда.

Ибо море это отныне и вовеки — Русское. Есть смысл даже и вернуть это древнее название.

От автора:

Эльфы и хрущевки, магия и киборги, приключения и романтика: будет весело и страшно, будет больно и смешно! Новые приключения в мире Тверди от Капбы! https://author.today/reader/629451

Глава 12

Петербург.

25 декабря 1726 года.

Новый год для меня, человека из иного времени, которого еще окончательно не оторвало от прошлой жизни, всегда был важным рубежом. С корнем не вырвать те глубокие привычки и эмоции, что намертво связаны с веком даже не грядущим, а тем, что случится лишь через два столетия… Для меня было критически, до боли важно праздновать этот день, цепляясь за него, как за спасательный круг.

Особенно сейчас этот праздник полнился тяжелыми, скрытыми двойными смыслами. В такие моменты я словно физически возвращался к той, моей первой жизни, по которой обычно старался не тосковать, убеждая себя, что ничуть не жалею о том, как всё обернулось. Но это — лишь обычно, в суете государственных дел. А сегодня память нещадно бередила душу.

Не так, чтобы сильно, все же ни детей, ни живых родителей я не оставил в прошлом. Но было что-то… необъяснимое. Хотя, наверное, мне еще очень сильно не хватало связи, вычислительных мощностей компьютеров, моих формул и схем, забитых в программы. Может, но только немного, меня еще и манили развлечения будущего. Кино… — я любил и кино и театр, редко, но бывало, что и в приставку поигрывал, чтобы уж совсем мозг отдохнул от суеты.

А еще, до недавнего времени, меня сильно мучила тоска по унитазу. Да! Как бы не звучало, — это величайшее изобретение человечества. Благо, что в новом Зимнем дворце теперь есть унитазы, цельных десять в разных местах. Это… ну очень необычно для нынешних людей, но, как я посмотрю, становится востребованным.

И кто тут варвар? А? Европа — немытая попа? У вас такого нет, все в вазочки гадите.

А вообще, никчемен и пуст тот человек, что живет, не имея возможности оглянуться назад. Если он не может сквозь прожитые годы улыбнуться тем редким, обжигающе ярким моментам, что случились в его жизни. Если не способен вспомнить лица людей, которых довелось выручить на самом краю, не может опереться на те добрые дела, что успел совершить.

Именно эта память намертво держит утлый корабль под названием человеческая судьба на тяжелых, кованых якорях. И как бы ни рвал паруса безжалостный ветер, как бы ни пыталось мощное течение закружить или вовсе ввергнуть этот корабль в темную морскую пучину — он устоит. Ведь злое течение и черные штормы — это суть наши собственные, выстраданные ошибки или же осознанные, безжалостные деяния других людей.

Вот такое тяжелое, тягуче-философское настроение владело мной этим серым морозным утром… А должно все быть иначе.

— Батюшка! Батюшка, с Рождеством! — утреннюю тишину спальни взорвал звонкий голос, и в двери ураганом влетела моя младшая егоза.

С ее приходом тут же пустое вылетело из головы. И настрой как-то резко пополз вверх по шкале.

Маша вздрогнула, лежащая рядом, в ее обыкновении, закинув на меня ногу, мгновенно просыпаясь, и судорожно набросила на себя тяжелое одеяло, пряча обнаженные плечи, и не только их, чтобы не смущать падчерицу своей наготой. Впрочем, Наталье Петровне, раскрасневшейся и сияющей, было абсолютно плевать, в каком именно виде она застанет здесь не только свою молодую мачеху, но даже и меня.

— С Рождеством, папочка! А я уже справилась! Мне шепнули, что если ты будешь готов к семейному рождественскому завтраку, то на поварне тоже уже всё собрали, — щебетала дочь. — Обещают выставить что-то невероятное… Ох, чует мое сердце, после этих праздников никакая гимнастика не вернет мне стройность и легкость здорового тела!

Она беззаботно смеялась, а я улыбался в ответ, неотрывно глядя на эту пышущую жизнью красавицу. И сердце внезапно

Чего у Петра Алексеевича было не отнять, так это таланта производить на свет потрясающих красавиц-девчонок. Даже старшенькая моя, Анна Петровна, была по-своему дьявольски хороша. Просто подавала себя строже, несколько иначе. А если бы одевалась смелее и вела примерно тот фривольный образ жизни, отголоски которого до сих пор бурно кипят в судьбе Елизаветы Петровны, то не сильно бы ушла от своей младшей сестры в придворных пересудах о женской красоте.

Но с Наташей сейчас не мог сравниться никто. Я видел, как на ее хрупкую фигурку уже засматриваются взрослые дядьки. И каждый раз, перехватывая их сальные взгляды, я в своих мрачных мыслях медленно и жестоко отрезал этим вельможам некоторые части их мужских телесов. И чует мое не всегда доброе сердце, что от воображаемого обрезания по гланды уд, приступлю к воплощению мыслей.

Умом я, конечно, понимал: в этом грубом времени подобное — почти норма. Никто в здравом уме не посмеет сделать никаких поползновений в сторону того, чтобы хоть как-то, хоть словом, хоть телом обидеть мою доченьку. А может, мне всё это лишь кажется? Может, я, как и многие отцы, просто схожу с ума, становясь слишком мнительным и подозрительным. Но я-то ладно, а Тайная канцелярия работает без сна. Мои цепные псы холодно и тщательно присматривают за всей императорской семьей, включая и моих племянниц.

Между прочим, и они сегодня обязательно будут на этом семейном завтраке. Девочки наверняка ожидают от меня большого, я бы даже сказал, истинно роскошного праздника под гулкими сводами Зимнего Дворца.

— Отец! А почему у тебя такая маленькая елка? — звонко спросила Наташа, оглядывая убранство комнаты.

— И вправду, отчего такой… такая меленький… маленькая, — шутила Маша.

И от кого только набралась подобного? А! Точно, от меня!

Было что ответить жене и не только ответить, но ребенок же в нашей спальне.

Впрочем, Наташа, так и не дождавшись моего ответа, стремительно упорхнула — наверное, помчалась будить своих не менее взбалмошных сестер.

В Зимнем дворце нынче было не протолкнуться. Съехались все: и Елизавета со своей шумной семьей, и, конечно же, ее муж, прибывший с пухлыми папками докладов и срочными поручениями из неспокойной Верхней Бессарабии. И Аннушка прибыла, нынче королева Швеции.

Шведское королевство… Что-то у них там, за морем, видимо, совсем не ладится, и муженек ее, поговаривают, уж слишком отчаянно увлекся юными любовницами. Надо будет, конечно, жестко повлиять. Но сделать это тонко, изящно, чтобы не выглядело, словно русский император грубым сапогом лезет в их личные семейные дела. Только слегка намекнуть, показав блеск стали.

— Маленькая у нас елочка… А я бы не сказала, что маленькая. Нормальная такая елочка. Мне очень даже нравится, — задумчиво протянула Маша, выбираясь из-под одеяла.

— Маша, а ты сейчас точно о елочке разговариваешь? — я невольно усмехнулся, поймав ее лукавый взгляд. — И прекращай! Я и первую твою шутку оценил в три алтына. Будет.

— Мало оценил… И нет, Петр Алексеевич. Там, в портах твоих, гигантская ель прячется. А вот елочка в углу — маленькая, — она бесстыдно сверкнула глазами, и я даже несколько опешил от такой откровенной прямолинейности.

Я вопросительно посмотрел на министра, между прочим, образования.

— Тебе есть, что мне сказать? Ты странная.

— Нет-нет! — подозрительно засуетилась Маша.

— Хорошо. Будешь готова — скажешь, — подумал я, но при этом зарубку в памяти оставил, что нужно бы напрячь агентуру Тайной канцелярии при дворе, чтобы выяснили, что такого в принципе может от меня скрывать жена.

Беременна? Да сказала бы…

Да и сама Мария Дмитриевна, законная супруга моя, похоже, ляпнула, совершенно не подумав. А потом, когда до нее дошел весь масштаб собственной дерзости, было уже поздно смущаться, и нам оставалось только искренне, до слез рассмеяться, возвращая к шуткам про маленькие елочки.

В этом суровом времени, наверное, как, впрочем, и в будущем, все-таки существовали некие негласные темы, которые находились под строгим запретом. Даже между откровенными, безумно любящими друг друга людьми. Но, по мне, так и ладно — можем мы иногда поговорить и о таком, особенно если это заставляет нас смеяться. А вот то, что творила Маша этой ночью, словно бы в нее внезапно бес вселился, сразу после того, как мы измотанные вернулись в свои покои со всенощной… Впрочем, эти жаркие подробности — тема скорее для глухой исповеди.

Мы вызвали прислугу и начали неспешно собираться. Наверное, к хорошему, к тому, что в значительной степени расслабляет твою волю, привыкаешь дьявольски быстро. Я, например, уже не просто свыкся, но и по достоинству оценил тот факт, что меня теперь стали одевать сразу двое расторопных слуг. Особенно сегодня, когда я должен был выглядеть абсолютно безупречно. Только со стороны, чужим глазом, можно было точно увидеть, как именно сидит на мне парадный мундир, не топорщится ли ткань. Да и волосы у меня сейчас отросли, я давно уже не стрижен так коротко, как в моем далеком советском детстве говорили — «под Котовского», то есть под ноль.

Но, конечно же, вся эта утренняя процедура одевания меня, любимого императора, была бесконечно далека, как корень хрена от трамвайной ручки, от того нелепого и помпезного церемониала, который был заведен во Франции. Этот цирк был связан с официальным пробуждением, одеванием и утренним «туалетом» Людовика XV. Между прочим, слово «туалет» здесь подходило сразу в двух своих значениях: и в том высоком смысле, которым называют роскошные наряды, ну и в другом, куда более приземленном и привычном для слуха человека из будущего.

— Хорошая, такая аккуратная и красивая у нас елочка, — раскинув руки в разные стороны и позволяя служанкам ловко затягивать на себе наряд, с какой-то затаенной толикой женской обиды упрямо повторила Мария Дмитриевна.

Я лишь тепло улыбнулся на это замечание. Ну да, моя супруга вложила, можно сказать, немалую часть своей нежной души в то, как именно, до последней веточки, украсить эту небольшую, но поистине царственную среди прочих елок красавицу — пушистую, идеальной конусной формы.

Эта елка была моя личная блажь. Можно сказать, что это был еще один определенный, зримый якорь из моей прошлой жизни. Ну, захотелось мне силой своей власти принести в империю эту зимнюю сказочную традицию!

А еще, как это ни парадоксально звучит для монарха, на этой прихоти удалось весьма неплохо заработать. Мы развернули целую мануфактуру по

Их удалось каким-то хитрым образом то ли переманить за золото, то ли — в чем я обоснованно подозреваю своих людей, но судить вслух не берусь — просто выкрасть из самого Китая. Это были уникальные, редчайшие мастера по производству тонкостенного фарфора, секреты которого стоили жизней. И теперь их искусство служило моей прихоти, принося казне ощутимый доход.

Особенно, что появились два мастера, которые не непосредственно занимались производством фарфора на знаменитой фарфоровой мануфактуре в саксонском городе Мейсене. Это первая в Европе фарфоровая мастерская, на которой разгадали секреты производства такого вот «золота из глины». Занимается у нас этим делом все тот же, кто и в иной реальности, правда нынче он еще молод, но удалец и коммерческий делец, как оказалось, Дмитрий Виноградов.

Ну и хрусталь… Нет, горного мы не добываем, по крайней мере, в большом количестве, а вот искусственный — да, производить начинаем. Пока робко, но закупать у англичан их «свинцовый хрусталь» уже нет необходимости. Мало того, пробуем добавлять соли металлов для цвета. И что это? Стразы! По сути, их можно продавать чуть дешевле, чем бриллианты, одежду шить с ними, предметы роскоши украшать.

Как я узнал о способе производства страз? Удивительная у меня была некогда, в другой жизни, дама сердца. Ну или не сердца, а даже не какого-то органа, а кошелька. Нужно в некоторых кругах появляться с дамами, даже с такими, «искусственными». Так эта дамочка не знала таблицу умножения, а историю ювелирки так выучила, что удивляла познаниями и меня.

Более того, к изящному ремеслу создания елочных игрушек я безжалостно подключил абсолютно всех студентов недавно учрежденной Художественной академии. И продавались эти расписные безделушки баснословно дорого.

Но грамотная, агрессивная политика по насаждению этой новой традиции — с десяток заказных, восторженных статей в столичных газетах и журналах — сделали свое дело. Ажиотаж был колоссальным: все до единой игрушки смели с прилавков. И теперь ребром вставал серьезный государственный вопрос о том, чтобы срочно развернуть из тесной мануфактуры целую фабрику, производящую стеклянное и деревянное чудо в промышленных масштабах.

Мои соглядатаи доносили: в датском и французском посольствах, скрипя зубами от зависти к нашему размаху, тоже установили подобные елки. Кто знает, может быть, эта искусственно привитая русская традиция теперь перекочует в чопорную Европу куда как быстрее и пустит там корни более основательно. А то привыкли украшать свои дома лишь жалкими обломанными веточками. А тут — целое хвойное великолепие, и искусно выточенные игрушки со специальными хитроумными креплениями, чтобы они смертельно выгодно и богато смотрелись на пушистых лапах.

В той, стертой мной истории, всё это начало приходить в заснеженную Россию лишь со скрипучим правлением Николая Павловича. Получается, мы просто безжалостно пришпорили время, силой ускорив этот неповоротливый исторический процесс.

— Как бы нам сегодня не переусердствовать в грехе чревоугодия, — с легкой тревогой пробормотала моя ненаглядная, поправляя тяжелое ожерелье, исполненное, кстати, из страз. — Две плотные утренние трапезы подряд — это может оказаться слишком тяжело.

И я опять горько усмехнулся. Подобные крамольные для этого века вопросы стояли, наверное, пока только внутри нашей узкой семьи. Семьи, в которой я железной рукой культивировал строгую правильность здорового образа жизни. Ну, или хотя бы относительно здорового. Но уж точно без убийственных, подагрических излишеств в питании, сводящих в могилу местную аристократию. А еще я заставил всех — абсолютно всех без исключения членов моей семьи — до седьмого пота заниматься физическими упражнениями.

Пускай они проживут дольше. Пусть вырвутся из цепких лап ранней смертности, что косит людей этой эпохи, словно чума, и пусть тем самым укрепят молодую императорскую фамилию, дав ей запас прочности на века.

А сегодня нам нужно было не только пережить — или, вернее, переесть — этот интимный семейный завтрак, на котором я так жестко настаивал. Сразу после него в колоссальном объеме Большого тронного зала меня будут жадно ожидать высшие чины Российской империи со своими разряженными женами и старшими отпрысками. Человек двести, не меньше, будут присутствовать на этом грандиозном рождественском приеме, который я волевым решением решил сделать незыблемой государственной традицией.

Да, в этой хронологии сильно страдает сам Новый год, который теперь неизбежно случается уже после светлого Рождества. Но я искренне верю: единственно правильным является то, чтобы глубоко православная Россия не пребывала в скотском, пьяном виде и безумном чревоугодии во время строгого Рождественского поста.

Пусть уж лучше, по нашей исконной русской разгильдяйской традиции, страна сорвется с цепи меньше чем через неделю и продолжит дико гулять. Но уже с чистой совестью, без того тошного чувства, когда нужно ползти на исповедь к священнику и лицемерно каяться в грехах, осознавая, что ты прервал святой пост.

Мои мысли устремились дальше, к неизбежной буре. Я твердо собирался переводить сопротивляющуюся Россию на западный, григорианский календарь. Мне было до одури страшно думать о будущем. Не хотелось верить, что в нашем огромном, богоспасаемом Отечестве после моей смерти больше не появится столь же одержимого и сильного правителя.

Такого, который мог бы одним своим стальным волевым решением — хоть даже и проклятое крепостное право отменить небрежным взмахом руки! — и при этом удержаться на троне, не спровоцировав дворянский бунт и кровавое противостояние общества.

И раз уж есть реальная, пугающая угроза того, что после меня придут недостаточно волевые, слабые правители (хотя я жилы рву, всячески делая так, чтобы этого краха не произошло), то всю черновую работу я обязан закончить сам. Я введу полноценный, точный календарь и железной рукой доведу до конца, завершу ломку и реформу русской грамматики.

Между прочим, умнейший Феофан Прокопович пока что — к моему небывалому, глухому раздражению — уперся и встал в позу. Он отчаянно сопротивлялся введению нового времяисчисления, несмотря на то, что лучшие умы по моему прямому требованию уже доказали ему с цифрами в руках, что этот календарь научно обоснован. Но я холодно рассчитывал на то, что мы всё-таки сломаем эти церковные барьеры и преодолеем все противоречия.

С тяжелым сердцем, но прямой спиной, я величественно входил в Малый тронный зал, который на сегодняшний день превратился в малый обеденный. Это колоссальное помещение с высокими сводами использовалось для подобных нужд впервые. Да и в целом, здесь еще какие-то две жалкие недели назад в строительной пыли потели мастера отделочных работ и ругались художники-оформители. Именно они, балансируя на лесах, создавали ту кричащую, необычайную, ослепляющую

Здесь, в отличие от Большого тронного зала, не было того давящего, вычурного золота, которым приходилось щедро украшать парадные покои, чтобы слепить иностранных послов и подчеркивать незыблемое величие Российской империи и правящей династии. Но тончайшая гипсовая лепнина, искусно выкрашенная в мягкий, почти призрачный светло-зеленый цвет, на мой искушенный взгляд из будущего, представлялась произведением искусства в ничуть не меньшей степени. Она дышала строгим благородством, которое затмевало любой, даже самый вульгарный золотой блеск.

По сумрачным углам этой просторной комнаты — квадратов сто двадцать, не меньше — застыли словно живые композиции из гипса. Это было завораживающее, притягивающее взгляд хитросплетение каменных цветов и замерших в полете маленьких птичек. Мастера вложили в них душу. Это было дьявольски красиво, но при этом строго, без того тошного, лишнего пафоса, которым так любили кичиться вельможи этого века.

Ровно посередине зала, словно монолитный алтарь, стоял огромный, подавляющий своей массивностью стол, высеченный из светло-зеленого мрамора в тон стенам. Казалось, он с самого сотворения мира предназначался именно для этого помещения. По его широкой столешнице мозаикой рассыпалось множество идеальных квадратиков, в которых тончайшей кистью были выписаны драматичные, полные скрытого трагизма сцены по библейским мотивам.

И это монументальное произведение искусства появилось здесь уже не по моей инициативе. Это был подобострастный подарок Художественной академии своему императору. В этом тяжеловесном подношении словно читался скрытый, безмолвный упрек: мол, недостаточно роскошно, слишком уж аскетично живет самодержец великой державы.

А вот как по мне… Да, конечно, работа была ювелирной, потрясающей. Но если принимать пищу за этим столом, то кусок в горло не полезет. Легко потерять аппетит, глядя на мастерски выписанные страдания мучеников, которые были тут повсюду. Я бы, не раздумывая, отправил этот пугающе красивый стол в наш новый музей, который уже вовсю функционирует и набирает силу.

Между прочим, мало того, что музей исправно работал, так он еще и приносил в казну весьма серьезные, полновесные деньги. Входной билет туда на данный момент стоил пятьдесят копеек. Это были огромные, тяжелые деньги даже для зажиточных мещан — отдать полтину на нечто совершенно нематериальное, просто на свое эфемерное духовное совершенствование.

Но тут вступала в игру пропаганда — великое и страшное оружие власти. С каким безумным упоением в столичных ведомостях периодически выходили заказные статьи, кричащие о том, что в России на данный момент выстроен самый лучший в мире музей! Что там собраны такие диковинные коллекции, которых нельзя будет увидеть больше нигде в цивилизованном мире, кроме как в холодном Петербурге. И что каждый добропорядочный, верный подданный императора просто обязан посетить это зрелище, дабы оно пополнялось еще бóльшими шедеврами мирового искусства…

Именно такими громкими, пафосными словами и писались эти передовицы. Правда, сейчас меня грызла тревога: не знаю, кто будет тащить эту лямку дальше. Ведь сразу после Рождества мой верный рупор, Антиох Дмитриевич Кантемир, покидает столицу. Он отправляется в далекую, неспокойную Молдавию, чтобы твердой рукой вступить там в суровые права моего полномочного наместника. Остается лишь молиться, чтобы этот гений дипломатии успел подготовить себе достойную смену — какую-нибудь зубастую, безжалостную акулу пера.

Я обвел взглядом зал. Лица у всех собравшихся здесь — ну, или почти у всех — искренне сияли каким-то первобытным счастьем и непритворным, светлым праздничным настроением. А ведь как часто в моем проклятом будущем мы из последних сил, фальшиво пытались искусственно создать себе предновогодний настрой, давно перестав всей душой и сердцем ждать чуда от этого праздника во взрослой жизни. Здесь же, в этом жестоком веке, всё было иначе — пронзительно чисто, не наигранно, в святом предвкушении праздничных таинств.

Была собрана вся императорская семья. Ну и патриарх. Больше никого не звал, чтобы не выделять. Хотя одна наглая морда, Алексашка, напрашивался. И я встречусь с ними и даже, вероятно, выпью. Уже через несколько дней ему отправляться в Персию и начинать войну с османами, вернее начинать новую компанию, раньше, чем наши войска двинутся на юг от Дуная.

И сейчас, в этой хрупкой утренней тишине все домочатцы казались безмятежно счастливыми. Наверное, кроме лишь двух человек. И один из них стоял с непроницаемо-серьезным, тяжелым лицом. Он мучительно осознавал и, возможно, до конца так и не смог примириться в своей душе с тем фактом, что многовековая культура празднования Рождества в патриархальной России неумолимо ломается через колено. И вот эти привезенные мной елки…

А ведь поначалу патриарх Феофан, сжимая кулаки в бессильном гневе, прямо называл эти чужеродные обычаи бесовскими, языческими. Он глухо, но отчаянно противился им, вступая в опасную игру с монархом. И его не смягчало даже мое жесткое предписание о том, что каждая такая елка должна быть непременно увенчана сияющей Вифлеемской звездой, символизирующей рождение Спасителя, а не поклонение темным духам леса.

Ещё одно тяжело застывшее, откровенно недовольное лицо за этим праздничным столом принадлежало Анне Иоанновне. Курляндская герцогиня, поджав тонкие губы, сверлила пространство мрачным взглядом. И причины на то были веские: она с треском, позорно провалила важнейшую государственную программу — строительство военно-морского флота своего нищего герцогства. Провалила она и подготовку матросов с офицерами, которых по моему замыслу следовало выковать из обнищавшего курляндского дворянства.

Все щедро выделенные мной золотые рубли она бездумно и жалко прогуляла. А больше я давать не собирался. Ни копейки. Моя воля была непреклонна: пускай теперь хоть одну тощую курицу растягивает на целую неделю, запивая водой. Я и без того вполне прилично, даже щедро ссудил денег всем своим племянницам на их содержание. Но дополнительное финансирование их дворов отныне возможно только в одном случае: если это принесет реальную, ощутимую кровью и потом пользу для самой России. И никак иначе.

Разительным контрастом ей служила другая моя племянница — Екатерина. Та самая, что некогда в ужасе сбежала в Россию от своего мужа-садиста из Мекленбурга. Сейчас она сияла. Я бы даже сказал, светилась не просто тихой радостью, а исступленным восторгом спасенной души. Мое прямое, жесткое вмешательство в ее искалеченную судьбу укрепило их семейные отношения, и ей пришлось вернуться к мужу, а ему ее принять. Но вернулась она уже не бесправной жертвой.

Я добился того, что сам покойный император Священной Римской империи под моим нажимом строжайше приказал своему вассалу даже пальцем не сметь трогать русскую принцессу. Более того, этот политический ошейник принес плоды: из Мекленбурга к нам в последнее время непрерывным потоком тянутся мастеровые — вполне недурные ремесленники и

Ему хватило лишь одного моего слова. На тяжелых дипломатических переговорах, когда еще только выковывался окончательный, жизненно необходимый союз России и Австрии, я даже не намекнул, а сказал в лоб. Глядя в глаза австрийцам, я отрезал: вопросы кровной семьи для русского императора являются священными. И если какая-то мразь, мнящая себя герцогом на территории Священной Римской империи, будет сметь обижать мою племянницу, это станет более чем серьезной причиной для того, чтобы фундаментальный русско-австрийский союз рухнул, так и не родившись, или, по крайней мере, не состоялся в нужной мне степени.

Сработало безупречно. Герцог Мекленбургский намертво завязал с тем, чтобы откровенно, как дворовую девку, избивать мою племянницу. Да, он по-прежнему бегает по своим фрейлинам и любовницам — никуда от этой грязи не деться, — но, во-первых, теперь он не забывает регулярно и почтительно посещать законное супружеское ложе. А во-вторых, трясясь от страха, делает свои походы налево так тайно, как ему кажется, чтобы ни одна живая душа не донесла в Петербург.

Может тому повлияло и то, что герцог три месяца гостил у меня, да видел, что происходит, насколько грандиозно отстраивается Петербург, а Россия становится великой.

И вот даже такие, казалось бы, бытовые, семейные победы я с холодной гордостью называю истинным проявлением неумолимой мощи Российской империи.

Патриарх Феофан, воздев руки в тяжелом парчовом облачении, густым басом провозгласил молитву. Едва затихло эхо, мы в торжественной тишине зала приступили к праздничной трапезе.

Для кого праздник, а как по мне, так это работа государя. Ограничиться только этим, уютным и приятным завтраком с семьей, или провести с родственниками весь день, я не могу.

Они думают, что мои слуги, чуть ли не рабы. Но я знаю, что главный слуга, как бы не раб — император. Ну если только у него душа болит за державу и он готов работать.

Глава 13

Петербург

25 декабря 1726 года

Я, наверное, слишком маниакально заморачиваюсь с местной кулинарией. Всё стараюсь силой насадить, внедрить на дворцовые кухни какие-то блюда из тех, что я с удовольствием употреблял или хотя бы знал в своем далеком будущем. Блюда, само существование которых в нынешней, грубой на вкус России до моего чудесного появления было просто физически невозможно. При этом я ведь не могу сказать, что сам являюсь каким-то изощренным гурманом или жалким рабом чревоугодия. Отнюдь.

Но я прекрасно знаю: никогда не стоит недооценивать колоссальное, почти мистическое влияние кулинарии на весь остальной мир. Базовые, животные принципы существования человека никто не отменял и никогда не отменит, даже в самом высокоразвитом обществе. Пища — это тоже политика. Это мягкая сила, проникающая в умы через желудки.

Вот, например, прямо сейчас я задумчиво наблюдал за живой, кинематографичной сценкой на другом конце стола. Моя веселая, брызжущая энергией дочь Елизавета и другая, не менее задорная дочурка Наташа с двух сторон взяли в оборот хмурого подростка — моего внука Петра Алексеевича.

Они отчаянно пытались разговорить и растормошить мальчишку, который изо всех сил старался казаться взрослым и убийственно серьезным. Не столько он повзрослел физически, хотя и это есть, сколько ментально, психологически. Эти забавы девичьи, ну или женские, Петра, по всей видимости, скорее раздражали.

Что-то для себя мальчишка понял. Не будет это император, который занимался бы только безделием, так как по моему мнению и охота, и уж тем более пьянство наследника, чтобы я до этого не сделал, как бы не возвеличил Россию — крах всему.

— Экий ты сурьезный… — не унимались дочки.

— Будет вам, — резко за брата заступилась внучка Наталья Алексеевна.

Но все это было не со зла, с улыбками.

— Петруша, ну право слово, сидишь, как сыч, — это уже брату пинала внучка. — Воно сколько вкусностей, давайте есть.

А я, глядя на них, живо представлял себе в уме совершенно иную картину — то, как через пару лет может осуществляться обычный прием пищи у какого-нибудь спесивого французского аристократа в Париже.

— Месье, извольте отведать. А вот это восхитительное блюдо называется «котлета по-петербургски», — почтительно склонившись, говорит вышколенный мажордом своему пресыщенному хозяину.

— Ох уж эти русские варвары… Что они могут понимать в высокой кухне? — кривится француз.

А при этом на тончайшем фарфоре ему аккуратно подается то, что в моем времени называли «мясо по-французски». Нежнейшая запеченная телятина, залитая изысканным, тающим во рту густым «русским» соусом — который в этом мире с моей легкой руки вряд ли будет носить скучное название майонез.

И вот этот надменный аристократ, забыв о манерах, жадно глотает необычайно нежную, мастерски отбитую телятину, лежащую на золотистых картофельных дольках. И он даже не смеет возмущаться тем, что картошка — это, как было принято в его снобском восприятии раньше, грязная еда для нищебродов и свиней. Нет, все дело лишь в том, как именно ее приготовить, и под каким соусом заставить Европу это проглотить.

— «Ума не приложу, как эти дикие, немытые северные варвары, живущие среди льдов, могут готовить и изобретать столь изысканные блюда?» — несомненно, с ноткой скрытой зависти процедит этот надменный французский аристократ, нервно промакивая губы шелковой салфеткой.

— «Месье соблаговолит испробовать Русского Рождественского торта?» — обязательно подольет масла в огонь бушующих гастрономических страстей невозмутимый мажордом, преподнося десерт на тяжелом серебряном подносе.

И вот, едва он вкусит этот необычайный, тающий во рту торт — тот самый, который я прямо сейчас с гордостью лицезрею на нашем столе, — что-то фундаментальное, незыблемое обязательно должно с хрустом надломиться в его восприятии дикой России. Высокомерие даст трещину. Ну а если этот француз еще и заправский гурман, то ему придется неимоверными усилиями, до боли стиснув зубы, давить в себе жгучее желание познакомиться хотя бы с каким-нибудь захудалым подданным русского царя. Просто чтобы воочию посмотреть на этих «варваров», которые на поверку оказываются в кулинарном искусстве вовсе не варварами, а безжалостно обходят, оставляя позади все просвещенные народы.

— Как тебе, владыка, наш Рождественский Царский торт? — негромко, но так, чтобы услышали соседи, спросил я у Феофана.

Я всё-таки подловил этого умнейшего, расчетливого человека! Патриарх, который изо всех сил на публике пытался казаться строгим аскетом, умерщвляющим плоть, сейчас сдался. Ведь поистине дьявольски трудно сдержать свои человеческие слабости, когда прямо перед тобой источает аромат кусочек абсолютно немыслимого, невиданного для этого сурового времени лакомства.

Стоило лишь покопаться в памяти и вспомнить десерт, к примеру, «Анна Павлова». Я четко знал, что это — хрустящее, невесомое воздушное безе с нежным кремом. Ну, или если кому-то будет угодно, пусть манерно называют это безе меренгой. Этот десерт в моем двадцатом веке молниеносно, словно сладкая эпидемия, завоевал бешеную популярность во всем мире.

Однако сейчас передо мной на столе возвышался монументальный «Киевский торт». Я всегда редко ел сладкое, но если уж позволял себе сорваться, то именно этот шедевр был для меня абсолютной вершиной кондитерского искусства. И мои придворные повара не подвели. Эти кулинарные гении, которым, наверное, иностранные соглядатаи каждый день тайно предлагают огромные деньги, лишь бы они сбежали из моего дворца и стали готовить где-нибудь в Европе, превзошли сами себя. Они приготовили этот сложный Рождественский торт поистине на славу.

Ингредиенты теперь достать было проще. Буквально месяц назад, прорвав дипломатические, политические и даже военные заслоны, в Россию хлынули богатейшие караваны с товарами из Персии. Из НАШЕЙ Персии, следует добавлять. Так что никаких препонов для торговли больше нет. И подобные обстоятельства тут же сказались. Персидские товары начали появляться на рынках русских городов.

А это не только знаменитые шелковые ковры или диковинные фрукты, которые теперь скупают за баснословные деньги падкие до роскоши русские вельможи. Это еще и кровь мировой торговли — терпкие, обжигающие индийские специи.

Признаться честно, лично мне была не совсем по вкусу огромная «испанская курица», запеченная туша которой возвышалась на блюде. Она была густо замаринована в провансале — том самом майонезе — с безжалостным добавлением изрядного количества различных пряностей. Но это мне. А вот то, с какой первобытной жадностью подобное экзотическое блюдо сейчас уничтожалось за этим царственным столом, невольно умиляло и заставляло искренне улыбаться, глядя на здоровый аппетит династии.

— Где же ваши манеры, дети мои? — с притворной строгостью, но явно радуясь изрядному аппетиту своих собравшихся родственников, произнес я, нарушив застольную тишину.

Эффект был мгновенным. Правая рука наследника российского престола, Петра Алексеевича, которая в этот момент мертвой хваткой держала огромный, истекающий жиром окорочок «испанской курицы» (которую в этой эпохе еще не додумались назвать индейкой), испуганно замерла в воздухе. А внучка, Наталья Алексеевна, так и вовсе от неожиданности поперхнулась сочным куском мяса после моего резкого замечания.

Тяжелое напряжение повисло над мраморным столом, но я не выдержал и, тепло улыбаясь, медленно встал со своего стула. Неспешно подошел к этим двум подросткам — хоть и старающимся изо всех сил казаться суровыми взрослыми, но всё еще остающимся детьми. Взял белоснежную салфетку и лично, своей царственной рукой, бережно вытер обе их перепачканные мордашки.

За столом словно выдохнули. Заулыбались все без исключения. Даже угрюмо сидящая на своем месте Анна Иоанновна — та самая, что до этого в качестве протеста демонстративно сглатывала голодную слюну, но принципиально не притрагивалась к еде — не выдержала. Она внезапно залилась таким раскатистым, громким смехом, что напряжение лопнуло окончательно. И уже через мгновение все присутствующие напрочь забыли, почему именно они изначально улыбались. Романовы смеялись в полный голос, до слез, заражаясь тем, насколько громоподобно, откидываясь назад, хохочет опальная Курляндская герцогиня.

Мы подготовили на следующий год целую государственную программу, эдакий грандиозный план по кулинарной экспансии России в ту же надменную Англию. Мне вспомнилось, как в девятнадцатом веке знаменитое русское вологодское масло за сущие копейки продавалось англичанам. И те скупали его ровно столько, сколько русские купцы вообще могли физически доставить на туманный Альбион.

Ведь если обычное сливочное масло, даже надежно закупоренное в дубовую бочку с холодной водой, сохраняет свежесть достаточно долго, но всё же не настолько, чтобы благополучно пересечь бурное море и попасть на стол английских домохозяек, то с вологодским дело обстояло иначе. Изготавливаемое путем особой термической обработки — но при этом не являясь обычным топленым, — оно имело пикантный, ни с чем не сравнимый ореховый привкус и превосходно хранилось долгое время.

Сыроварением мы тоже обязаны заняться вплотную. Тот же острый чеддер или солоноватый сулугуни, да и, конечно же, благородные твердые сыры вполне можно было бы производить в промышленных масштабах, скажем, где-нибудь в благодатной Тульской губернии. Да, сложно пока себе представить, чтобы снежная Россия могла на равных продавать свои сыры изнеженным итальянским княжествам. Равно как и вино. Но вот наводнить этой снедью раздробленные германские земли, на мой взгляд, вполне реально.

А с учетом того крайне выгодного торгового соглашения, которое мы недавно с позиции силы подписали с англичанами, подобная коммерция имеет не только огромный смысл, но и сулит казне изрядную рентабельность.

— Сильно не наедайся, внук, — с легкой иронией обратился я к Петру. — Нам предстоит еще выдержать официальный прием в Большом тронном зале.

Нехотя, с явным сожалением, Петр Алексеевич отложил в сторону почти добела обглоданную кость от огромного окорока индейки.

Парень за последнее время еще больше вытянулся, возмужал. Имей он такой волчий аппетит без изнуряющих физических упражнений, которыми я его нещадно грузил, то я получил бы в наследники не крепко сбитого, физически развитого молодого человека, а бесформенного обрюзгшего колобка, круглого во всех местах.

В Большом тронном зале не было единого длинного стола, вместо него расставили множество изящных отдельных столиков. Мой верный секретарь Макаров был лично назначен распорядителем этого колоссального обеда и, судя по всему, справился с этой сложной задачей весьма недурно.

Елка, установленная здесь, поражала воображение. При высоте сводчатых потолков в семь метров, она вздымалась ввысь метров на пять. Ее густые пушистые лапы были щедро украшены большими сверкающими стеклянными шарами, цвета которых строго и символично повторяли цвета нашего флага: красный, синий и белый.

Особой душевности и семейного уюта подобный официальный обед, разумеется, не излучал, но он был политически необходим. Как был необходим и грандиозный праздничный фейерверк, запланированный на темное время суток, и диковинный запуск воздушных шаров, который должен был состояться всего через пару часов на потеху публике.

А еще для чванливых русских вельмож и иностранных послов мы подготовили небывалое военное шоу. Такого в этом времени еще никто не видел. Специальная рота из полка почетного караула устроила показательные выступления: с оглушительными взрывами петард, дымом, стремительными захватами условного противника. За ними последовало выступление уже другой роты, бойцы которой день и ночь изнуряли

И пусть в итоге всё это великосветское мероприятие по старой памяти предсказуемо скатилось в шумную, пьяную ассамблею (хотя ни одного крамольного слова против православной церкви, как это бывало на оргиях до моего появления в этом теле, так и не прозвучало), уходя спать глубоко за полночь, я был преисполнен пьянящим чувством. Острым чувством того, что если и не всё, то очень многое в этой империи я делаю правильно.

А уже через месяц, когда установятся крепкие дороги, я отправлюсь по зимнему тракту через всю великую страну на самые южные ее рубежи. Туда, к застраивающейся Одессе и Аккерману. Туда, где в суровых лагерях тренируется и готовится к новым славным победам Русская Южная армия, и где прямо сейчас проводит тяжелое боевое слаживание могучий русский Черноморский флот.

* * *

Белград.

Январь 1727 года

Снежинки лениво кружились в косых лучах утреннего света, пробивавшихся сквозь пробитую ядром крышу полуразрушенной белградской ратуши. Стояла хорошая, по мнению русских людей, погода. Легкий морозец, который только чуть пощипывал щеки, словно бы ласково прикасалась к человеку сказочная Снегурочка.

Но что для одних ласка, для других жестокость и боль. Сербам такая погода пришлась не по нраву. Тем более, что в городе уже срубили все деревья, много чего деревянного уже разобрано на дрова. А дальше? Как греться? И это не единственная проблема, что была у героических защитников города. Не единственное, что раздражало, и что могло и приводило к ссорам.

Милош Кобыличич, глава партизанского движения на сербских землях, не фигурально выражаясь, а взаправду трясся. Его крупные, огрубевшие от сабельных рукоятей пальцы никак не могли справиться с мелкими серебряными крючками парадного доломана. Металл жалобно звякал.

А вот русскому полковнику, Корнею Чеботарю, казалось, что все было нипочём. Хотя это не так. Просто воин научился скрывать свои эмоции.

Чеботарь сидел на перевернутом пороховом бочонке в углу комнаты, было удивительно видеть своего боевого товарища в таком состоянии. Товарища ли? В этом русский полковник сомневался. Что-то в последнее время Кобыличич начал вести себя несколько странно. Даже было дело пробовал и приказы Чеботарю отдавать. Не вышло и это сильно ударило по самолюбию Милоша.

Но пока между двумя людьми, двумя из трех лидеров — Бран был ранен — внешне была идиллия.

Чеботарь молча курил короткую глиняную трубку, изучая серба сквозь сизый дым. В бою этот человек казался отлитым из чугуна. Корней прекрасно помнил крайний штурм две недели назад: когда другой лидер сербского повстанческого движения, усатый Бран, рухнул с простреленной грудью на брусчатку, именно Корней и русские воины с диким, нечеловеческим ревом возглавил контратаку. Потом уже подтянулся Милош.

В тот день дым от пороха застилал глаза так, что не было видно солнца, а кровь в сточных канавах стояла по щиколотку. Они потеряли не меньше трети от всех сербов, оборонявших Белград, более пятисот человек убитыми и тяжелораненными среди русских воионов. Но выбили турок из нижнего города, работая штыками и ятаганами в узких переулках.

В той поистине эпической, бескомпромиссной мясорубке Кобыличича не трясло. Ни до, ни во время, ни после. А сейчас этот исполин, покрытый шрамами, словно невинная невеста перед брачной ложей, покрывался испариной и судорожно расправлял складки на сукне.

— Да успокойся ты, друг мой, — Корней выбил трубку о каблук своего запыленного, видавшего виды преображенского зеленого кафтана, пытаясь взбодрить товарища. — Это же всего лишь переговоры. Выйдете к шатрам, попьете их скверного кофе, покиваете друг другу…

— Всего лишь⁈ — Милош резко обернулся, его глаза лихорадочно блестели. — Ты разве не понимаешь, Корней? Со мной будут говорить как с представителем всего сербского народа! А я кто? Я из крестьян, я не королевских кровей! Я не обучен их дипломатическим политесам!

Он снова заметался по комнате, пиная обломки штукатурки.

— Ну ты же должен понимать, — Чеботарь поднялся, его голос зазвучал тверже, по-офицерски. — Турки пошли на это, и даже согласились на твои условия только по одной причине. Им до чертиков нужно время. Их основные силы вязнут. Вокруг Белграда они сейчас только делают вид, что держат осаду, потому что их лучшие таборы нужны на Дунае. Там стоит император Петр.

Милош остановился, тяжело дыша. Да, умом он все это понимал. Понимал, что турки непременно вернутся и вырежут здесь всех, если у них получится хоть что-то противопоставить русским, если они смогут отбросить государя Петра, чьи авангарды уже форсировали реку. Но сердце колотилось где-то в горле. Чувство ответственности за каждое слово, которое он скажет в шатре османского паши, давило пуще каменной плиты.

Внезапно в тяжелую дубовую дверь постучали. Звук был гулким, требовательным.

Корней, чьи нервы за годы партизанской войны превратились в стальные канаты, лишь слегка скосил глаза на дверь, сохраняя абсолютное спокойствие. А вот Милош от этого, казалось бы, простого звука встрепенулся всем телом, рука сама дернулась к широкому поясу, где обычно висел пистолет.

— Кого там еще нелегкая принесла? — недовольно бросил Милош на почти чистом русском языке. В последнее время, отвлекаясь от суровых будней вошедшего в историю кровавого Белградского стояния, он с огромным прилежанием учил язык своих северных братьев по оружию.

Дверь со скрипом отворилась. На пороге стоял один из охранников Милоша — рослый гайдук в заляпанной грязью куртке, с перекрещенными на груди патронташами. Увидев командира, он стянул баранью шапку и низко, в пояс, поклонился.

Этот жест изрядно смутил и без того взвинченного Кобыличича.

— Будет тебе передо мной спину так гнуть! Не царя увидел, чай! — строго отчитал он своего человека, хмуря густые брови.

Гайдук пожал плечами — мол, ну ладно, как скажешь — выпрямился и доложил:

— Глава… На севере города, у разрушенных речных ворот, дозорные поймали человека. Точнее, не одного, а целую группу. Пытались пройти тайно. Лошади породистые, хоть и загнанные.

— Турки? Шпионы? — подобрался Чеботарь, делая шаг вперед.

— Никак нет, господин русский командир. В том-то и дело, — гайдук замялся. — Под дорожными плащами у них белые мундиры с золотым шитьем. Говорят, что они прибыли из Вены. И требуют пропустить их, потому что они, дескать, приехали к «своим верноподданным».

В комнате повисла тяжелая, звенящая тишина.

От автора:

Умер и стал ректором магической Академии. Рядом Аномалия, студентов нет, лицензию хотят забрать. Зато у меня есть Система, попугай и живые доспехи. Прорвёмся! https://author.today/reader/6510

Глава 14

Белград.

Январь 1727 года.

Чеботарь почувствовал, как

А сейчас растерянных людей в комнате стало двое. Милош и Корней переглянулись.

Что это значило? Что за дерзкие слова? Австрийские эмиссары, протащившиеся сквозь театр военных действий, смеют называть залитые кровью сербские земли «своими»? Как с ними вообще теперь поступать? Ведь все, что здесь происходило последние месяцы — щедрое снабжение, оружие, офицеры-инструкторы — все это делалось по воле Господа и Императора Всероссийского, но никак не правителя Священной Римской империи!

Чеботарь сцепил зубы так, что желваки заходили ходуном. В голове роились мысли, опережая одна другую. Если они убьют их — это международный скандал. Если примут — признают их власть? И главный вопрос, который Корней хотел бы выкрикнуть прямо сейчас в лицо этим австриякам: кто вообще сейчас является правителем этого огромного, лоскутного государства в центре Европы, если император Карл убит⁈

— Мне не нравится, друг мой, что ты подозреваешь меня в какой-то измене, — глухо процедил серб, отворачиваясь к заколоченному окну. — Я беспокоюсь за сербский народ.

Однако выглядел Милош при этом крайне задумчиво. Слишком задумчиво. Корнею на мгновение показалось, что он почти физически слышит, как со скрипом крутятся шестеренки в тяжелой, упрямой голове Кобыличича, перемалывая сложную политическую обстановку, в которой партизанский вожак смыслил не больше, чем слепой в живописи.

— Пока ты еще не можешь отвечать за весь сербский народ. И я требую: никаких встреч с австрияками, пока мы не проведем переговоры с турками, — жестко, ультимативным тоном отчеканил Чеботарь, поднимаясь со своего места. В его голосе зазвучал металл русского офицера, привыкшего отдавать приказы.

— Я во всем тебе признателен, Корней… — Милош резко развернулся, его ноздри расширились, а рука легла на эфес сабли. — Но я хотел бы, чтобы ты не указывал мне, что делать, когда решается судьба моего народа!

Эти слова прозвучали неожиданно. Наверное, не только для Чеботаря, но и для самого предводителя сербского движения. В воздухе запахло грозой.

— Судьба народа? — Корней шагнул к нему, его глаза сузились. — Ты хочешь разговаривать с ними сейчас? Когда их империя обезглавлена, лишена правителя, и когда они должны быть на острие атаки против турок, спасая Европу⁈ Но почему австрийского отряда тут нет, почему их кровью не политы улицы Белграда? Они предали вас, Милош! Пока мы захлебывались кровью на этих улицах, я не видел ни одного австрийского мундира, защищающего разрушенные дома Белграда!

— Да что ты так взъелся⁈ — вскипел серб, багровея. Ему крайне не нравился тот жесткий напор, который сейчас демонстрировал русский. — Это же просто разговор! Мы должны узнать, чего они хотят!

Это была не первая их ссора, хотя раньше многое умалчивалось — спорить было попросту некогда, когда турецкие приступы накатывались на баррикады один за другим. Чеботарь уже давно относился к сербам как к подданным русского царя. Они приносили присягу, они целовали крест на верность. Но сладкое, пьянящее ожидание чуда — того, что Сербия вот-вот, сбросив османское ярмо, станет независимым королевством — начинало застилать глаза многим гайдукам. Как сказали бы на родине Чеботаря, они с азартом делили шкуру еще даже не раненого медведя.

Встреча проходила в главном зале ратуши. Тут были стилизованные под античные колоны, которые сдерживали крышу здания, немного лепнины в углах. Но так, по-бедненькому, даже в сравнении с тем аскетизмом, который был в большинстве зданий русского императора. Новый Зимний дворец не в счет.

Но Вена… Она уже блистала красивыми грандиозными дворцами и виллами, парками, внутренним украшательством. Так что австрийцы смотрели на помещение ухмыляясь. Тем более, что тут было не прибрано, лежала карта на столе, тут же, почти на карте, в уголку, глиняная посуда. Не с серебра ело и пило даже командование защитников Белграда.

Но больше скепсиса пришлые выражали сербу, сдерживаясь, чтобы не начать грубить и угрожать. А вот русский полковник… Он был раздражителем. Его боялись, Чеботарь казался непредсказуемым.

Насколько Милош старался быть дипломатичным, учтивым и даже слегка лебезил перед незваными гостями, настолько Корней Чеботарь всем своим видом демонстрировал абсолютное, ледяное пренебрежение. Он стоял у колонны, скрестив на груди руки, и смотрел на посланников Вены как на грязь под сапогами.

Эмиссары оказались кадровыми офицерами армии Священной Римской империи. Когда они брезгливо скинули с плеч промокшие, заляпанные грязью серые дорожные плащи, под ними сверкнули безупречной белизной парадные мундиры. Золотое шитье на воротниках, сияющие пуговицы, ни единого пятнышка пороховой гари на сукне. Этот лоск вызывал у Корнея физическую тошноту.

Чеботарь не сомневался: эти «герои» были из тех, кто участвовал в недавнем позорном эпизоде. Тогда Австрия, напыжившись, вступила в войну на стороне России против османов, но, проиграв всего одну стычку у приграничной реки, впала в панику. Не предприняв ни единого усилия, чтобы собрать волю в кулак и выполнить союзнический долг, Вена трусливо отступила и начала плести подковерные интриги. Трусость и предательство — то, что Чеботарь ненавидел больше всего на свете.

— Я смотрю, ваш русский друг крайне напряжен, — вдруг произнес один из австрийцев. К удивлению многих, говорил он на весьма сносном сербском, так что переводчик не понадобился. Офицер поправил кружевной манжет и с высокомерной усмешкой посмотрел на Корнея. — Но скажите… а что здесь вообще делают русские?

Чеботарь не пошевелился. Он лишь с недобрым, почти хищным азартом скосил глаза на Милоша.«Ну, давай, —читалось в его взгляде.— Ответь им».

Кобыличич выдержал паузу, вздернул подбородок и произнес:

— Примерно то же самое, что делаете здесь вы. Только русские, в отличие от вас, еще и кровь свою проливают за сербскую землю.

Ответ был хорош. Но Чеботарю этого было мало. Возможно, он слишком придирался, но сам факт того, что Милош вообще принимает этих лощеных интриганов, а не отправляет их по известному на всю Российскую империю, далекому и матерному адресу, казался Корнею предательством. Ну и сравнение «примерно то же самое». Да ни к черту то же самое!

— Ну, допустим, — раздался вдруг сухой, скрипучий голос.

Говорил второй австриец, который до этого момента сидел в резном кресле совершенно молча, небрежно накинув белый плащ на плечо так, что не было видно даже знаков отличия. Но Чеботарь давно понял, что этот человек — не просто офицер. Он был аристократом высшей пробы, кукловодом. Все остальные делегаты, прежде чем открыть рот, подобострастно косились в его сторону.

Австриец

— Вы ведь люди разумные, — продолжил аристократ, с трудом ворочая сербские слова, безбожно коверкая их чудовищным немецким акцентом. — И вы должны понимать: никакого независимого «Сербского королевства» вы не добьетесь. Это иллюзия. Детские мечты. Нужно быть приземленными политиками. И у нас к вам есть предложение, от которого… если вы действительно желаете блага своему народу… вы не станете отказываться.

Тягучая, душная пауза окутала зал. Слышно было лишь, как где-то за окном хлопает на ветру оторванная ставня.

Корней Чеботарь, глядя на то, как Милош подался вперед, вслушиваясь в слова австрийца, вдруг отчетливо понял одну вещь. На этих переговорах русский полковник был лишним. Он был как заноза, как кость в горле, которая прямо сейчас не позволяла предводителю сербских повстанцев ответить Вене так, как Милошу, ослепленному политическими посулами, на самом деле хотелось бы.

— Вы предлагаете, чтобы сербские земли, которые мы прямо сейчас, в эту самую минуту поливаем своей кровью, вновь отошли к Священной Римской империи? — голос Милоша звучал глухо, как гром вдалеке.

Последовала долгая, тяжелая пауза. Взгляды скрестились, словно клинки.

— Да еще в то время, когда над самой Веной навис меч? — добавил серб, упрямо склонив голову.

Австрийский аристократ лишь слегка повел плечами, отчего золотые эполеты тускло блеснули в полумраке ратуши. — Вассалитет, — мягко, почти ласково произнес он, словно небрежно бросил легкую фигуру на шахматную доску.

Корней Чеботарь планировал на этих переговорах играть роль громоотвода. Стоять истуканом в углу, тяжелым и безмолвным, одним лишь своим хмурым видом и темно-зеленым русским мундиром давя на оппонентов. Но слово «вассалитет» ударило его как пощечина. Это была такая запредельная, рафинированная наглость, что удержать ее в себе русский полковник не имел никаких физических сил.

— Вы отдали эти земли на растерзание османам! — голос Чеботаря разорвал тишину, ударив по каменным сводам. — Вы не защитили их, бросили рубежи, а теперь являетесь сюда в чистеньких лосинах и предлагаете то, что просто немыслимо для честного человека!

Глаза всех четверых австрийцев хищно вспыхнули. Их руки, затянутые в белоснежные перчатки, синхронно дернулись к эфесам шпаг.

Корней, даже не сдвинувшись с места, властно поднял руку в потертой кожаной краге, останавливая этот порыв:

— Спокойно, господа. Я — русский дворянин, и к услугам любого из вас, если желаете сатисфакции. Хоть на саблях, хоть на пистолетах. Но пытаться заставить меня замолчать здесь — глубоко ошибочная позиция.

Главный австриец медленно отнял руку от оружия и перевел ледяной, изучающий взгляд на предводителя сербов.

— Господин Кобыличич, — протянул он с ядовитой надменностью, пытаясь манипулировать гордостью партизанского вожака. — Вы позволяете в своем присутствии, в вашем штабе, так открыто оскорблять официальных переговорщиков?

Австриец бил в цель умело. Но с Милоша, к его чести, словно слетела вся пелена ложной важности и зарождающегося тщеславия. Он прекрасно помнил, кому именно обязан тем, что Белград взят, и кому должен быть благодарен за то, что сейчас с ним вообще разговаривают не как с бунтовщиком, а как с правителем территории.

И все же… Россия, пусть ее солдаты и стояли сейчас на баррикадах, была бесконечно далеко. А Австрия — вот она, за Дунаем.

Милош отчаянно захотел, чтобы эти напудренные интриганы провалились сквозь землю, чтобы он остался с Корнеем один на один. Ему нужно было объяснить русскому другу свои мысли! Объяснить так, чтобы тот понял сербскую хитрость.

Ведь можно же сыграть тонко! Временно — лишь на словах и бумагах! — признать этот протекторат Вены. Пусть в высоких кабинетах монархи сами ломают копья. Если две великие империи начнут конкурировать за влияние в Сербии, это принесет золото на восстановление разрушенной экономики городов. Это остановит отток сербского населения, бегущего от войны в ту же Россию или Австрию.

А главное — можно слить информацию об этих тайных переговорах туркам! Османы взбесятся. Их хрупкое сепаратное перемирие с Веной рухнет. И тогда австрийцам волей-неволей придется снова вступить в войну, стягивая на себя турецкие таборы. И России будет куда легче бить османов! А сербы, бок о бок с австрийцами, но с русскими штуцерами в руках, добьют врага. Это была гениальная комбинация, способная избавить его народ от новых потоков крови…

Милош уже набрал в грудь воздуха, чтобы начать свою сложную дипломатическую партию, но Корней не дал ему сказать ни слова.

— Нет! — жестко, словно выплеснув кипяток прямо в надменные лица эмиссаров, отрубил Чеботарь. — Никакого вассалитета. Сербские земли станут основой для создания Славянского Союза. И возглавлять этот союз будет Россия. И мой Император.

Австрийский аристократ прищурился. Его губы скривились в брезгливой усмешке, но в глазах плескалась холодная, расчетливая угроза.

— И что же вы сделаете, господин полковник? — тихо спросил он, сжав набалдашник трости. — Убьете нас прямо здесь, нарушив все мыслимые законы дипломатии?

В комнате стало тихо настолько, что было слышно, как остывает пепел в трубке Корнея. Русский офицер посмотрел на эмиссаров тяжелым, немигающим взглядом.

— Я просто уведу своих людей из Белграда, — спокойно и обыденно сказал Чеботарь. — А вы… — он обвел рукой сербов. — Вы останетесь тут и защитите город.

В этот миг лицо Милоша Кобыличича исказила судорога непритворного, абсолютного ужаса. Все его многослойные политические шахматы только что были сметены со стола ударом тяжелого офицерского сапога.

— Ты не посмеешь! — выдохнул Милош. Его лицо побледнело, а огромные кулаки непроизвольно сжались.

— Еще как посмею, — ровным, почти ледяным тоном ответил Корней.

В этот момент Чеботарь меньше всего думал о геополитических последствиях. Его рука инстинктивно легла на рукоять пистолета, затертую до блеска. В нем говорил не дипломат, а командир диверсионного отряда, привыкший рубить узлы, а не распутывать их.

Но была и другая мысль, темная и холодная. Милош был предан России — это правда. Или нет? Но если эта преданность даст трещину под весом австрийского золота или страха? Корней смотрел в растерянные, бегающие глаза серба и выносил приговор. Не сейчас. И не прилюдно. Но в ближайшем же жарком бою, когда пороховой дым затянет улицы, тяжелая конусная пуля из нарезного штуцера вполне может найти спину предводителя восстания. И любой лекарь, даже если бы в этих краях практиковали вскрытие, списал бы это на меткий турецкий выстрел. Уж Корней знал, как отдать такой приказ своим самым доверенным пластунам.

— Ты пойдешь против меня? — сглотнув, спросил серб. В его голосе вызов смешался с неподдельным страхом. Он читал

Возникла заминка. Милош метался между уязвленной гордостью и инстинктом самосохранения. Наконец, он тяжело вздохнул и повернулся к австрийским эмиссарам.

— Господа, я попрошу вас не воспринимать это как арест, — тщательно подбирая слова и стараясь сохранить остатки достоинства, произнес Кобыличич. — Но ввиду сложившихся обстоятельств вам стоит остаться в этом помещении под охраной…

— Не обязательно, — бесцеремонно встрял русский полковник, разрубая эту нелепую попытку серба сохранить лицо перед Европой. Корней шагнул к столу, оперся на него костяшками пальцев и вперил тяжелый взгляд в австрийского аристократа. — Отправляйтесь-ка вы, господа, обратно в Вену. Тем же тайным путем, каким и приползли. И передайте своим кукловодам: для меня законом будет лишь предписание выслушать вас, которое даст официальный русский посол при вашем дворе. Кто бы сейчас ни надел на себя вашу осиротевшую корону.

Австрийцы переглянулись. Главный эмиссар едва заметно скрипнул зубами. Русский диверсант, не знающий придворного этикета, только что нанес им безупречный дипломатический удар.

Вся их миссия была чистой воды самодеятельностью. В высших эшелонах власти раздираемой кризисом империи не было дела до Белграда. Лишь пара амбициозных пограничных генералов решила под шумок прибрать к рукам сербские земли, граничащие с их кордонами, испугавшись, что они станут русским плацдармом. Идти к русскому послу, графу Румянцеву, за официальным дозволением на переговоры с сербами? Да это равносильно самоубийству для их карьеры!

Старший офицер оценил ход. Русский действовал на грани фола, но юридически он был неуязвим. Он не отказывал напрямую, но требовал соблюдения субординации союзных держав. Шах и мат. Игру на этом уровне им не потянуть.

— Хорошо. Мы уйдем, — процедил австрийский аристократ, брезгливо натягивая перчатку. Его водянистые глаза метали молнии. — Обеспечьте нам безопасный выход из города, полковник.

Чеботарь лишь удовлетворенно кивнул и указал на дверь.

— Что это было, Милош? — глухо спросил Корней, когда за эмиссарами захлопнулась тяжелая дверь, а стук их подкованных сапог стих на лестнице. До выхода к шатрам турецкого паши оставались считанные минуты, русско-сербская делегация уже безбожно опаздывала.

Серб устало опустился на стул, обхватив голову руками. — Не вини меня, Корней. Я выражаю интересы своего народа. Это политика. Пойми ты, у Российской империи нет общих границ с землями, где проливается кровь моих братьев! Вы далеко! А австрийские пикеты — вот они, за Дунаем! Душой я предан русскому Императору, клянусь тебе! Но разум… разум кричит мне, что мы не должны оставаться с австрийцами врагами, если останемся один на один.

Всё было так. Слова серба звучали горько, но на сто процентов разумно. Корней Чеботарь, остывая от адреналина, понимал это. Вот только он, прошедший не одну кампанию, привык доверять не политическим картам, а своему сердцу и звериному чутью. А чутье вопило, что верить Вене нельзя ни на грош.

— Пусть так, — неожиданно для Кобыличича согласился русский полковник. Поправил перевязь, одернул зеленый мундир и проверил, легко ли выходит сабля из ножен. — Пошли разговаривать с турками. Они нас уже заждались.

Вопреки всем опасениям серба, переговоры в османском лагере оказались поразительно короткими.

Шатер турецкого командующего пах розовой водой, крепким кофе и запекшейся кровью. Османы, еще вчера с фанатичной яростью бросавшиеся на сербские штыки, сегодня были сговорчивы и покладисты.

Блистательная Порта, чье сияние заметно потускнело в последних кампаниях, мыслила глобально. Паша потерял при штурме Белграда лучшие янычарские орты, и теперь ему нужны были все штыки и сабли, чтобы бросить их против главного врага — русской императорской армии. Мелкий сербский бунт можно было отложить на потом. Если русские будут разбиты в генеральном сражении, сопротивление и сербов, и болгар захлебнется само собой. Их вырежут без спешки и с наслаждением.

Поэтому турки соглашались уйти.

Правда, за это быстрое отступление пришлось заплатить цену, от которой у Корнея Чеботаря скулы свело судорогой. Милош, спеша закрепить успех и избавиться от турецкой угрозы, согласился на унизительное условие. Он приказал не просто отпустить всех пленных османов, но вернуть им личное оружие. Более того, туркам были возвращены захваченные в кровавых боях зеленые бунчуки и полковые знамена.

Глядя, как турецкие колонны, сохраняя строй и достоинство, покидают свои позиции под развернутыми знаменами, Чеботарь сплюнул на выжженную траву. Это не было похоже на победу. Это было похоже на отложенную смерть. Но город, израненный и дымящийся Белград, по крайней мере, получил передышку

Глава 15

Одесса.

Март 1727 года.

Никаких тебе потемкинских деревень с нарисованными фасадами. Никаких праздных увеселений в пути или заботливо подготовленных мест для отдыха на каждых пяти верстах. Лишь сырая, пробирающая до костей реальность бесконечного тракта, если не считать редких, продуваемых всеми ветрами почтовых станций, где нам удавалось сменить загнанных лошадей и забыться тяжелым сном едва ли через раз.

Иной переезд, поистине царский, готовится чуть позже. Свита моя частью, и даже некоторые родственные души, отправятся в путешествие. Вот там, да, и зоны для посиделок на природе, и готовые к встрече здания и помещения с перинами. Еще и кораблик, считай, что увеселительный, который как повезет из Смоленска мой двор, так и до Очакова считай довезет.

А мне не до всего этого. Нет у меня тех задач, что ставила в иной реальности перед своим путешествием Екатерина Великая. Там была демонстрация величия, еще и чистой воды выпендреж перед австрийским принцем. У меня цель — быстрее добраться до Одессы.

Так что тысяча конных, на лучших конях, с заводными, налегке, так как продовольствие и фураж были завезены по дороге загодя, и это, возможно, даже и рекорд быстрого перемещения, по крайней мере венценосной особы.

За семнадцать суток изматывающей скачки и тряски я проделал немыслимое расстояние. Из-под стылого Петербурга сюда, на изрезанный степными ветрами юг — к Хаджибею, которому суждено носить гордое имя Одесса.

Тяжелые, неповоротливые обозы, что с протяжным скрипом выходили из Москвы в направлении русского юга, начали свое движение еще за пять дней до того, как я покинул столицу Империи. И сейчас мы опередили эти бесконечные вереницы подвод не меньше чем на десять суток.

Подобная логистика откровенно удручала, нагоняя мрачные мысли о грядущих потерях — не столько от вражеских сабель, сколько от истощения, распутицы и болезней. Спасало лишь трезвое понимание: ни у наших ненадежных союзников, ни у смертельных врагов дела со снабжением не обстояли лучше. А чаще всего, как мне отчаянно хотелось верить, их положение было куда плачевнее нашего.

Впрочем, нечего мне сгущать краски и продолжать сравнивать современность с будущим.

Тем более,

Всю осень и долгую зиму — выдавшуюся снежной, хоть и не такой губительно суровой, как могла бы — по строгому, выверенному графику на юг тянулись конвои. Они везли самое ценное, без чего не выиграть ни одной битвы: провиант долгого хранения, бочонки с порохом, тяжелые слитки свинца и, главное, готовую смерть — отлитые на заводах пули с конусным наконечником и полой расширяющейся юбкой.

Мы стали наращивать производство и пули, которая в будущем называлась по имени создателя Нейсслера. Это изделие еще менее мудреное, чем пуля Минье, но имеет много общего.

К слову, я забыл… Вот такое важное изобретение, и забыл. И когда ко мне прислали паренька из мастеровых Нартова, и он показал чертеж… Рука-лицо и стыдоба. Нет, я не бился головой об стену. Но знал же, что была и такая вот пуля. Где-то когда-то в иной жизни слышал.

Ну да ладно. Важно, что теперь таких пуль мы произвели ну очень много. Теперь дальность полета, за счет той же расширяющейся юбки и формы с усеченным конусом, что она небольшая, но со смещенным центром тяжести, что дает отличный эффект при полете… Как воланчик в бадминтоне. Можно теперь стрелять с линии с расстояния в триста шагов, что более чем в два раза дальше, чем принято сегодня.

И все это нужно было доставить в войска.

Нельзя было сказать, что этот огромный механизм работал как швейцарские часы. Делая поправку на реалии эпохи и на то, что люди здесь еще не были приучены к безжалостному, строгому военному порядку армий будущего, случались и сбои.

Но теперь, в какой бы форт я ни заезжал, в какой бы тесной крепостце ни грелся у чадящего очага, я видел главное: склады и пороховые погреба были заполнены если не на все сто процентов, то на твердые семьдесят восемь — наверняка.

Это был залог выживания. Все те строевые подразделения, что продолжали стягиваться из европейской части России, массированные лавы казаков и даже безжалостные отряды наемников — вся эта голодная вооруженная масса могла теперь прийти в любую из крепостей и встать на довольствие. Завезенного провианта пока хватало.

Еще летом, предчувствуя масштаб надвигающейся бойни, мы предприняли первые, скромные, но отчаянные попытки сформировать долговременный стратегический запас.

Пользуясь своими отрывочными знаниями из будущего, наслышанный о критической важности армейских продуктовых пайков, я приложил все силы, чтобы работа закипела на так называемой «провиантской фабрике», выстроенной близ Ораниенбаума. Там день и ночь трудились ученые и биологи, массово приглашенные в Россию. Особенно выделялись шведы — они развернули свою научную деятельность с таким пугающим размахом, что порой я, со своими смутными сверхзнаниями из другого века, терялся, не понимая, чем еще могу им помочь.

Впрочем, мой опыт все же пригодился. Мы начали делать пеммикан. Это измельченное высушенное мясо с ягодами. И витамины тут же, и питательно и крайне мало места занимает.

Чунье — такое новшество есть у нас в сухпаях.

Еще в своей прошлой командировочной жизни я бывал в Латинской Америке и пробовал это специфическое, не сказать чтобы весьма вкусное блюдо. Это было отнюдь не ресторанное яство, но в промерзшем окопе или на изнурительном марше этот плотный паек утолял голод, давал силы и, в конечном итоге, сберегал солдатские жизни.

По сути, этот «чунье» представлял собой вымороженный и высушенный до состояния камня картофель, из которого безжалостно выгоняли всю влагу. Для размеренного, правильного питания это серое крошево вряд ли годилось — солдатский желудок не выдержал бы частого употребления.

Однако на войне не до гурманства. Когда нужно быстро насытить сведенное спазмом брюхо на изнурительном марше, это было настоящим спасением. Особенно ценным этот сухпаек оказался для наших диверсионных отрядов — тех суровых людей, которых в это жестокое время пришлось назвать пластунами. В тылу врага, где малейший дымок от костра означал верную смерть, возможность прожевать сухой концентрат, не разводя огня, дарила шанс на выживание.

С молоком дело обстояло сложнее, но и здесь мы совершили прорыв. Аппаратуру для сепарации изобрел, можно сказать, что и я. Хотя в металле это воплотил экспериментальный завод под руководством Константина Нартова. На нескольких казенных фермах эти немудреные, но надежные механизмы уже вовсю гудели, разделяя сырье. Мы научились не только сепарировать молоко, но и сгущать его с сахаром, вываривая в тягучую патоку.

Да, то желтоватое сгущенное молоко, которое мы теперь заливали в тяжелые железные бочки, язык не поворачивался назвать массовым продуктом. Прежде всего потому, что сахар в эту эпоху стоил баснословно, непристойно дорого. Два сахарных завода под Москвой сейчас дымили трубами, работая на износ исключительно ради одной цели: производить сахар, который без остатка шел на производство сгущенки. На фронт она поступала крошечными партиями, как драгоценный спецпаек, доступный разве что изможденному офицерскому составу, но никак не рядовым.

Часть этих запасов мы берегли для особой миссии. В воздухе уже пахло весной, хотя назвать то, что творилось на свинцовых волнах Севера, началом навигации мог лишь безумец. Но через неделю-другую, взламывая остатки льда, сразу десять тяжело груженных военно-торговых кораблей Балтийского флота должны были поднять паруса и уйти к берегам Англии. Уйти, чтобы, грубо говоря, лишить Британию девственности.

Нет, отнюдь не в том пошлом смысле, что первым приходит на ум. Я вовсе не имел в виду загульную жизнь оторванных от дома русских моряков и купцов, выискивающих чопорных англичанок, дабы предаться с ними греху. Речь шла о другом: несмотря на наш всеобъемлющий торговый — но никак не политический! — союз с Великобританией, наши отношения оставались нетронутыми. С того самого 1717 года английские вымпелы практически не появлялись в портах Российской Империи. Что уж говорить о русских купцах — их паруса в британских водах не видели вовсе.

Эти десять кораблей, чьи трюмы стонали от тяжести русских товаров самого различного назначения, собранных «на пробу», готовились к отплытию как раз в те дни, когда я покидал заиндевевший, скованный льдами Петербург, направляясь в промозглый, секущий дождем южный край Империи — Новороссию.

Но главной заботой оставалась тушенка… Граф Чернышев вцепился в эту идею мертвой хваткой. Была сколочена специальная группа, чтобы с нуля

И Урал ответил. Куда ему еще деваться? С двух демидовских заводов в европейскую часть России потянулись подводы, груженные тяжелыми бочонками из луженого железа. Каждый вмещал по два-три килограмма. К ним шли железные крышки. Нам оставалось лишь заполнить эти темные цилиндры истекающим жиром тушеным мясом, щедро пересыпанным солью и специями, а затем намертво запаять швы.

Скудный рацион русского солдата пополнился и тяжелыми глиняными горшками. Залитые сургучом и воском, они тоже хранили в себе мясное варево, хотя интенданты сурово предупреждали: держать в них тушенку дольше четырех месяцев опасно. Зато щедро засоленное сало, плотно закатанное в такие же горшки, хранилось безотказно. И для промерзшего в окопах солдата этот соленый кусок становился огромным подспорьем — тем самым теплом, которое помогало дожить до утра.

Беспрецедентно. Сегодня Российская империя вливает в свою армию, в каждого стоящего в строю солдата такие колоссальные средства, о которых ни одно европейское государство не смеет даже помыслить, не рискуя пустить казну по ветру. И это при том, что старые хищники — Франция, Пруссия и, в несколько меньшей степени, истекающая кровью Австрия — продолжают лихорадочно вооружаться, сколачивая и муштруя все новые и новые полки. Воздух в Европе уже отравлен гарью надвигающейся бойни. В дипломатических кулуарах давно не говорят о том, будет ли война, ибо всем уже известна примерная дата, когда европейские державы вцепятся друг другу в глотки.

Мои собственные расчеты, подтвержденные сухими, безжалостными сводками разведки, говорили прямо: выдвижение тяжелых французских корпусов к землям Священной Римской империи — вопрос решенный. Их первый удар обрушится на Австрийские Нидерланды. И этот маневр неминуемо, в ту же секунду затронет кровные интересы России, ибо именно там сконцентрирован штаб Остендской компании, увесистой долей которой мы владеем. Гроза разразится не через месяцы. Счет пошел на дни.

— Нам доподлинно известно, Ваше Величество, что прусский король одержим острым, непреодолимым желанием оторвать у австрийцев Силезию, — глухо докладывал мне Антон Мануилович Дивиер, бессменный глава Тайной канцелярии.

Наша встреча проходила здесь, в продуваемой морскими ветрами Одессе, в полутемной комнате с плотно задернутыми шторами. Еще недавно я личным приказом перенаправил всю чудовищную энергию Антона Мануиловича, человека въедливого и не знающего сантиментов, исключительно на внешнеполитический, шпионский сектор. Теперь его невидимая паутина опутала Европу, а все доклады и нити агентурной сети стягивались сюда, на юг России. Дивиер выехал из столицы тайно, за целый месяц до моего отбытия. Он исчез из Петербурга сразу же после торжеств в честь Собора Пресвятой Богородицы и чудесного спасения русского государя императора — то есть, меня самого.

Этот праздник, 25 января, мы отмечали по всей стране лишь во второй раз. Но для меня это были отнюдь не праздные дворцовые забавы. Оставив суету, я отправился на многодневное молитвенное бдение в Троице-Сергиеву лавру под Москвой. Я стоял на ледяном каменном полу, исступленно молясь перед древними иконами за судьбу вверенной мне империи. Молился так истово, что до сих пор предательски дрожат колени от долгих часов, проведенных перед алтарем.

И пока я искал духовной опоры, мой верный цепной пес Антон Мануилович стягивал на себя все информационные потоки: из дряхлеющей Османской империи, из паникующей Австрии и из самых темных углов прочих европейских дворов.

Его переезд оказался своевременным. Пруссаки, чья контрразведка сработала на опережение, сумели взять нескольких наших агентов влияния. Нельзя сказать, что это были глубоко законспирированные шпионы, но, оказавшись в застенках, эти люди под давлением потрепали языками. Как следствие, наши отношения с Пруссией сейчас балансировали на грани откровенной вражды.

А ведь изначально геополитическая шахматная доска предполагала, что пруссаки войдут в союз с французами и англичанами. Если Париж еще мог позволить себе роскошь интриг, лавируя и выбирая, выступать ли за Священную Римскую империю или против нее, то у Пруссии выбора не оставалось. Для того чтобы их государство окончательно состоялось и обрело статус великой державы, у них был лишь один путь — тотальная война с Габсбургами.

Прусский король осознавал это. Он просто не мог не воспользоваться тем хаосом, что воцарился после того, как Карл VI был убит. Сейчас в самой Вене царила неприкрытая паника: там не было окончательного, бесповоротного решения о том, к кому прислониться и кого короновать — хотя всем было очевидно, что для консолидации расколотого общества на трон придется возвести Императрицу.

— В Вене в оцепенении ждут лишь одного, — ровным, лишенным эмоций голосом завершал доклад Антон Мануилович. — Какое окончательное слово скажет Россия.

Произнеся это, он поднял тяжелый взгляд и посмотрел мне прямо в глаза. Дивиер был одним из тех редких людей в Империи, кто вообще осмеливался на такой прямой немигающий контакт с государем. Впрочем, я понимал: это уже неизлечимая профессиональная деформация старого сыщика. Привычка буравить взглядом любого собеседника, выискивая на дне зрачков скрытые мотивы и пытаясь предугадать чужие мысли.

Пускай смотрит. Жизнь доказывала, что с его назначением я не ошибся. Дивиер не переходил границ и в грязные политические интриги за моей спиной не играл. Я знал, что к нему уже делали осторожные подходы люди, желающие плодить в стране зачатки новой оппозиции моему курсу. Но у них ничего не вышло. И, возможно, их планы разбились в прах ровно потому, что не так давно был вовремя и безжалостно взят под стражу Остерман. Глухой лязг засова за спиной всесильного министра произвел отрезвляющий эффект на элиты — и любая подковерная политическая активность против меня в столице моментально и трусливо угасла.

Мы расположились в новом доме, который, по сути, был спешно выстроен на массивном фундаменте прежнего главного здания турецкой крепости Хаджибей. Язык не поворачивался назвать это приземистое каменное строение дворцом, но, учитывая огромное количество согнанных сюда строителей, Одесса росла и ширилась ударными темпами. Скорость возведения новых кварталов лишь немногим уступала той лихорадке, с которой сейчас обустраивались Петербург, Москва и стратегически важный Севастополь.

Портовая инфраструктура у береговой линии уже разрослась вдвое. Если чьи-то шпионские глаза — будь то турецкие, австрийские или польские лазутчики — сейчас внимательно следили за тем, как мы вгрызаемся в эту землю и пускаем здесь корни, у них не должно было остаться ни малейших сомнений. Россия пришла сюда навсегда. Этот строящийся город с каждым вбитым сваей неотвратимо становился главной кровеносной артерией русской

— Я не понимаю, Антон Мануилович… — задумчиво произнес я, глядя на главу Тайной канцелярии. — Тогда почему нам прямо сейчас громогласно не объявить, что мы всячески, всей мощью Империи поддерживаем кандидатуру Марии Терезии? Так или иначе, Австрия формально остается нашим союзником. И в грядущей европейской мясорубке мы будем вынуждены выступить на ее стороне.

Я не стал откровенно и жестко отчитывать его за то, что официальная нота до сих пор не выпущена. Ведь я сам ранее заявлял во всеуслышание, что поддержу любое решение венского двора и безоговорочно принимаю Прагматическую санкцию как основополагающий, нерушимый договор о престолонаследии в Священной Римской империи. Именно на этом хрупком фундаменте и выстраивался наш русско-австрийский военно-политический союз.

— Ваше Императорское Величество… — Дивиер начал говорить глухо и, как мне показалось, с явной, не свойственной ему опаской. — Я взял на себя смелость поспешно отправить тайное письмо нашему послу Румянцеву. С приказом, чтобы он пока не делал никаких официальных заявлений при дворе. Чтобы выжидал… некоторое время.

— Т-а-а-к… — протяжно и тяжело произнес я.

Я медленно поднялся и грузно оперся руками о край своего массивного кресла, словно бы хищно нависая над собеседником. Воздух в кабинете мгновенно стал плотным и тяжелым.

— Антошка… А ты ни о чем не забыл? — мой голос упал почти до шепота, в котором лязгнул металл. — Что это за игры за моей спиной? На каком основании ты пишешь тайные директивы моему послу⁈ И ведь Румянцев, старый лис, обязан был тебя послушаться! Потому что вся Европа знает: без моего прямого ведома ты отдать подобное распоряжение просто не посмел бы!

Я не кричал. Я говорил без открытой злости, скорее с неподдельным, ледяным интересом. Все-таки этот матерый интриган сейчас сам, хоть и с явной опаской, признавался в своих самоуправных, почти изменнических действиях.

— Я не успел вам вовремя доложить, Ваше Императорское Величество… — Дивиер побледнел, но взгляда не отвел. — Всплыли новые, весьма тревожные обстоятельства. Они касаются прямой деятельности австрийских разведывательных служб и откровенно враждебной политики венского двора по отношению к Сербии и истекающему кровью Белграду.

Его тон звучал обреченно — так говорит человек, решивший с закрытыми глазами ухнуть в ледяную прорубь с мыслью «будь что будет».

— Продолжай. Я очень внимательно тебя слушаю, — холодно подтолкнул я главу своей Тайной канцелярии, не меняя позы.

— Тайные эмиссары от Вены тайно прибыли в Белград, — слова падали тяжело, как камни. — И они посмели заявить там, что сербские земли — это исконные территории Священной Римской империи. Более того… Они имели наглость предложить героическим защитникам Белграда — среди которых первую скрипку играет наш диверсионный отряд Корнея Чеботаря! — сделку. Они требуют от сербов подтвердить свои верноподданнические чувства австрийской короне. Взамен Вена лживо обещает Сербии вассалитет с широкими правами самостоятельности и даже некой автономии.

— Вот как? — я медленно откинулся спинку кресла, и на моем лице расплылась кривая, хищная улыбка. — Интересно девки пляшут, по четыре бабы в ряд… Грязная большая политика во всей ее красе. Венские стервятники решили поклевать на нашем пепелище. Что ж… Если уж говорить начистоту, Антон Мануилович, мы с тобой за этим ломберным столом тоже играем краплеными картами. Но проиграть эту партию мы не имеем права.

Я вонзил в Антона Мануиловича такой тяжелый, свинцовый взгляд, от которого ломались и куда более крепкие люди. Ожидал, что старый царедворец по привычке прежних лет съежится, раболепно сгорбится, нацепит на себя спасительную маску лихой придурковатости, уводящую от монаршего гнева. Но ничего подобного не произошло. Дивиер выдержал этот удар. Глава тайного сыска лишь скупо, с достоинством кивнул, безропотно принимая мое высочайшее возмущение, но не роняя лица.

— Тогда ты прав, — медленно произнес я, отпуская невидимую струну напряжения, звеневшую в воздухе. — Я не стану тебя осуждать. Здоровая, холодно выверенная инициатива должна поощряться государем, а не караться плахой. Меня не было рядом, это так. Но, видит Бог, ты мог выслать навстречу гонцов! Загнать лошадей, изыскать меня на тракте, доложить о ситуации и дождаться моего решения. А может, я и сам, прямо с седла, отписал бы Румянцеву в Вену новые инструкции.

— Ваше Императорское Величество… — голос Дивиера оставался бесстрастным, но в нем лязгнула стальная логика. — Я хладнокровно рассчитал время. Вы передвигались с немыслимой для обычного кортежа скоростью. Пока загнанный курьер доставил бы реляцию на ваше высочайшее имя, пока привез бы ответ… Математика была против нас. Выходило так, что Румянцев, не получив стоп-приказа, неминуемо успел бы официально заверить австрийцев, что Россия свято придерживается всех ранее взятых на себя обязательств. И мы оказались бы в дипломатическом капкане собственных слов.

— Принимается, — отрезал я. — Сегодня же, не откладывая, я лично отпишусь вдовствующей императрице и старому лису Евгению Савойскому. Пусть дадут мне четкие, недвусмысленные объяснения: по какому праву венский двор смеет совать свои жадные руки в сербские дела? Они бросили Сербию на растерзание, когда им было выгодно. А теперь, когда там щедро пролита русская кровь, когда наши солдаты костьми легли, чтобы сербский народ вырвал право на автономию в составе нового Славянского Союза… они смеют диктовать условия? — я зло, по-волчьи усмехнулся. — Именно так, слово в слово, я им и отпишу.

Тонкие губы Антона Мануиловича тоже тронула скупая, почти незаметная улыбка. Я смотрел на него и поражался переменам. Некогда веселый придворный балагур, любитель застолий и шумных забав, теперь он казался человеком, высеченным из серого камня — зажатым, сухим, непроницаемым.

Но в этой его новой, мрачной молчаливости крылась колоссальная сила: кристально ясное понимание всех сложнейших политических течений. И не только в бурлящей Европе. Невидимые щупальца его ведомства уже тянулись на Восток — мы начинали агрессивно познавать Азию, внедряясь в персидские земли и пытаясь разгадать закрытый, непостижимый Китай.

Мы оба понимали то, что не нуждалось в озвучивании. Я был абсолютно, непоколебимо уверен: Вена проглотит наше условие. Австрийцы пойдут на признание Славянского Союза, скрипя зубами, потому что иного выхода у них просто не осталось. Альтернативой для Габсбургов была лишь полная потеря собственного суверенитета.

Выстоять в одиночку против надвигающейся лавины — французских штыков, прусской муштры и английского золота (ибо Британия по своему обыкновению предпочитала воевать чужими руками, щедро ссужая врагов Вены деньгами) — дряхлеющая Священная Римская империя не могла. Вена лихорадочно готовилась к европейской бойне, которая фактически уже стучалась в их двери, но я прекрасно знал цену этих приготовлений. Их казна зияла дырами, средств на содержание армии катастрофически не хватало, а недавнее кровавое поражение от турок оставило на теле империи глубокую

— Хорошо, с этим мы решим, — тяжело уронил я, ставя точку в сербском вопросе.

Я потянулся к чашке и сделал глоток умопомрачительного, обжигающего кофе с молоком. Мои петербургские повара, казалось бы, в совершенстве освоили рецепт этого заморского зелья, но почему-то именно здесь, на пропитанном морской солью юге, в строящейся Одессе, этот терпкий напиток казался мне поистине божественным.

Тишина в кабинете сгустилась вновь, став почти осязаемой.

— А теперь… — мой голос зазвучал тихо, но в нем явственно проступила ледяная угроза. — Расскажи мне о том, Антон Мануилович, как именно мы будем мстить за убиенного императора Карла Шестого? За моего названного брата.

Дивиер даже не дрогнул. С пугающе спокойным, непроницаемым лицом — так, будто речь шла не о грандиозной политической диверсии, способной взорвать Европу, а о рутинной проверке таможенных сборов — он потянулся к своему портфелю. Будто операция под кодовым названием «Месть» была делом обыденным, стократно отработанным и не несущим в себе ни колоссальных рисков, ни угрозы тотальной войны. Медленно, с убийственной обстоятельностью, он извлек на свет плотную папку. Пару минут в абсолютной тишине он вчитывался в исписанные шифром листы, освежая в памяти смертоносный план. Затем поднял голову, посмотрел мне прямо в глаза и начал свой безжалостный доклад…

В своей прошлой жизни, в далеком будущем, я не раз видел, как легко доверчивые умы ломались под натиском мошенников или превращались в слепые орудия диверсий, умело направляемые спецслужбами государств, которые, мягко говоря, не питали к России дружеских чувств. Но здесь, в восемнадцатом веке, человеческая наивность принимала масштабы поистине фатальные. Сама мысль о том, что вербовщик может выступать под «чужим флагом» — то есть прикрываться именем союзника или сюзерена, являясь на деле злейшим врагом, — могла зародиться лишь в изворотливом уме человека, досконально постигшего грязное искусство шпионских игр. А таких людей в этой эпохе можно было пересчитать по пальцам одной руки. Большинство же оставалось лишь мягкой глиной.

— Мы завербовали пятерых австрийцев. Завербовали от имени тайной службы самой Священной Римской империи, — голос Дивиера звучал ровно, но в нем явственно лязгала холодная сталь. — Именно эти слепцы и должны будут совершить акт возмездия. Они свято, до исступления верят в свою миссию и готовы без малейших колебаний положить жизни на алтарь этой лжи. Вербовали их наши люди… наши «русские немцы».

Антон Мануилович позволил себе легкую, почти волчью усмешку. Для человека, скупого на эмоции, это было высшим проявлением триумфа. Он откровенно упивался этой ювелирной работой. Для любого другого подобная многоходовая комбинация показалась бы беспринципной, а по меркам нынешнего времени — откровенно дерзким и даже чудовищным преступлением. Но я, Государь Император, был доволен. А это значило, что никакого преступления по отношению к присяге и закону нет и быть не может. Была лишь высшая государственная целесообразность.

Само понятие «русские немцы» теперь обрело в Империи новый, куда более грозный смысл. Это были уже не только остзейцы — суровые потомки рыцарей Ливонского ордена, ныне верой и правдой служившие русскому трону (то есть, мне). Теперь этот невидимый легион щедро пополнялся курляндцами и теми обрусевшими немцами, чьи отцы и деды уже пустили глубокие корни в русскую землю.

О том, что в их жилах течет иноземная кровь, напоминало лишь безупречное, лишенное всякого акцента владение немецким как вторым родным языком. Парадокс же заключался в том, что русским языком многие из них владели куда хуже. Для тайных операций в самом сердце Европы лучшего материала было не сыскать.

— Наш резидент в Константинополе уже два долгих месяца идет по следу, — продолжал плести свою смертоносную паутину глава Тайной канцелярии. — Он по крупицам собирает все данные: маршруты, охрана, выезды владыки, места намаза и духовных бесед. В последнее время султан проявляет завидную, почти нервную активность, часто покидая надежные стены дворца. Посему… наш акт возмездия имеет весьма высокие шансы на кровавый успех.

Операция «Месть». Ее леденящая суть заключалась не просто в физическом устранении монарха. Главной, стратегической целью было одним ударом обезглавить Османскую империю, безжалостно ввергнув ее в пучину престолонаследного хаоса ровно в тот момент, когда заполыхают активные боевые действия весенне-летней кампании.

Да, свято место не бывает пусто. На залитый кровью трон немедленно взойдет новый султан. Но подобная насильственная пересменка, эта резкая смена правителей никогда и ни в одном государстве не проходит бесследно. Это всегда агония.

Чтобы новая власть удержала рвущиеся из рук бразды правления, нужно время. Начнется неизбежная, жестокая чистка элит, которая утопит Высокую Порту во взаимной резне и личной мести. Ведь наследник, годами сидевший в тени — личность явно ущемленная, изломанная ожиданием. Вряд ли он окажется сильной, деятельной фигурой.

А значит, в реальную власть вцепятся когтями визири и высшие чиновники, оттесняя самого султана. Вспыхнет внутреннее противостояние, слепая грызня за влияние, которая неминуемо парализует османскую армию и катастрофически скажется на театре военных действий.

Я не стал озвучивать эти жестокие расчеты вслух. Был абсолютно уверен: лис Антон Мануилович понимает механику власти не хуже меня. Но в этой дьявольской партии, помимо главной, крылась и вторая, резервная цель.

Даже если дрогнет рука фанатика, если султан чудом выживет — мы все равно останемся в выигрыше. Мы изящно и неотвратимо подставляем австрийцев. Сам факт покушения, исполненного якобы «венской агентурой», произведет эффект разорвавшейся пороховой бочки. Накачанное военной истерией османское общество взорвется слепой, ошеломляющей яростью против Священной Римской империи. И эта ненависть сожжет дотла любые, даже самые робкие попытки их примирения.

Более того, когда султан падет, Россия, разумеется, первой громогласно осудит этот варварский акт. Я лично прослежу, чтобы наша дипломатическая нота источала выверенную, фальшивую скорбь. Мы выразим глубочайшие соболезнования всему османскому народу, внезапно лишившемуся своего правителя. Мы цинично и во всеуслышание заявим, что именно с покойным султаном Россия была готова сесть за стол переговоров и заключить долгожданный мир… но раз уж случилось такое страшное вероломство, раз пролита священная кровь владыки, то война, к нашему величайшему сожалению, должна быть продолжена.

И сколько бы австрийцы потом ни брызгали слюной, сколько бы ни клялись в своей абсолютной непричастности — всё будет тщетно. Операция спланирована так, чтобы оставить за собой жирный, показательно небрежный след. Целая россыпь улик с убийственной прямотой укажет именно на участие Вены в этом дерзком покушении.

— Ты останешься здесь, в Новороссии, или даже выдвинешься ближе к фронту, в Яссы, — приказал я Дивиеру. — Понятное дело, что управлять всем из тени крайне сложно, но ты должен держать руку на пульсе. Контролировать эти скрытые процессы сейчас

Антон Мануилович молча поднялся. Старый интриган безошибочно почувствовал, что аудиенция окончена. Он отвесил глубокий поклон и на несколько мгновений замер — давая мне шанс окликнуть его, если я вдруг решу добавить еще одно поручение. Не дождавшись новых слов, он развернулся и вышел, унося на своих отнюдь не хрупких плечах тяжесть тайных войн Империи.

О судьбе низложенного Остермана я его даже не стал спрашивать. Исчерпывающий доклад, врученный мне еще в Петербурге, был составлен безупречно. Он содержал неопровержимые, железобетонные доказательства государственной измены и казнокрадства бывшего канцлера.

Эта показательная порка оказалась на редкость грамотной и своевременной. Теперь каждый сановник, который будет так или иначе ознакомлен с материалами дела, станет нервно оглядываться через плечо, до одури боясь моего гнева. Ибо у каждого, кто трется у трона, рыльце в пушку. Элиты прекрасно усвоили жестокий урок: кто бы ты ни был, если посмеешь плести интриги против государя или просто начнешь спустя рукава делать свою работу — подобная участь может постичь и тебя. Ледяной каземат ждет каждого предателя.

Я допил остывший кофе. Чувство голода, терзавшее меня еще час назад, куда-то бесследно ушло, растворившись в адреналине принятых решений. Позвонив в колокольчик, я велел дежурному адъютанту немедленно вызвать ко мне генерал-фельдмаршала Матюшкина.

Пришло время отложить в сторону яд и кинжалы тайной дипломатии и взяться за армейский калибр. Нам предстояло окончательно утвердить план генерального наступления и точечных диверсионных ударов. Ровно через неделю мы должны были дать старт новой военной кампании. Кампании, которая, учитывая всю ту колоссальную махину, что мы привели в движение, станет важнейшей в истории государства Российского.

Настолько масштабной и сокрушительной, что даже великая Северная война начнет казаться лишь бледной тенью тех тектонических потрясений, что сотрясают мир в эти последние два с небольшим года.

Глава 16

Одесса.

март 1727 года.

Ветер, несущий с Черного моря влажную, почти осязаемую соль и запахи водорослей, бился в высокие окна резиденции наместника Новороссии. Стоял тот самый переломный момент на стыке марта и апреля, когда зима уже отступила, оставив после себя лишь грязные лоскуты снега в тенистых низинах, а настоящая, теплая весна еще не вступила в свои права.

Казалось, что юга, что должно быть тепло. Вот только ветер… Без него, скорее всего и неплохо было бы. Хотя… я придираюсь. В Петербурге, поди, еще снег лежит.

А тут уже немного и пригревает, иногда, как только луч солнца пробивает пасмурную погоду, прорывается с неба над Одессой, которое висит очень низко, до казалось, протяну я руку с балкона, подпрыгну только чуточку, и ухвачу облако за хвост.

Не нужно… а то так и шмякнутся с приличной высоты в три этажа можно, да об камни.

— Так говоришь, что пруссаки уже в Верхней Силезии? — глухо произнес я, не отрывая взгляда от мутного горизонта.

Я зачем-то переспросил, хотя утренняя депеша лежала на сукне моего стола, и чернила на ней кричали об этом факте совершенно недвусмысленно. Никаких кривотолков. Теперь еще и подтверждение от вице-канцлера пришло. Удивительно, что быстрее, чем донесение от Морица, то бишь, Бориса Августовича Саксонского, который командует русским Экспедиционным корпусом в Европе.

Нельзя сказать, что мы полностью прозевали это масштабное весеннее наступление на нашего союзника — Священную Римскую Империю. Нет, партию разыгрывали и мы и наши противники, как по нотам, и происходило ровно то, что мы и предполагали.

И всё же… всё же какая-то часть меня отказывалась верить в эту пугающую стремительность. Немцы шли стальным катком. Практически не встречая сопротивления, они вгрызались в одну из богатейших областей империи Габсбургов — в Силезию.

Доносили же, что прусская армия сильна. Но я, как человек, знающий о Фридрихе Великом, который еще не вступил свои права, а только принц, предполагал, что раз возвеличивают гений одного полководца, значит на контрасте с предшественниками-бездарями.

А тут… Фридрих Вильгельм I был, как я уже это понял, находясь в этом времени, не менее воинственным человеком, чем его сын. Да по сути, Фридрих Великий воспользовался плодами своего родителя.

Армия Пруссии была вышколена, великолепно по нынешним временам подготовлена.

— Англичане дали денег на то, чтобы Фридрих Вильгельм увеличил армию. Ваши любимые англичане. Теперь у пруссаков больше ста десяти тысяч человек. Немало, очень немало.

— Именно так, Ваше Величество. И вместе с тем, французы уже во Фландрии и Австрийских Нидерландах, — раздался из-за спины вкрадчивый, бархатный голос вице-канцлера Алексея Петровича Бестужева.

Я прикрыл глаза, слушая мерный скрип паркета под его шагами. Как он отнесся к тому, что я назначил канцлером Неплюева, но не него, не вице-канцлера?

Моя кадровая рокировка была рискованной, но необходимой. Я намеренно урезал его амбиции, не дав пока что занять пост полноценного канцлера Российской Империи, но взамен даровал нечто большее — безраздельную власть. Теперь вся внешняя политика была сугубо его прерогативой, его шахматной доской. Так что кое-какое повышение все же Бестужев получил. Больше полномочий.

Ну, разумеется, если не брать в расчет, что рука, двигающая главные фигуры, всё равно принадлежала мне. Для баланса был оставлен Иван Иванович Неплюев — жесткий, прагматичный управленец, чье внимание по моему категоричному требованию теперь концентрировалось исключительно на внутренней политике и хозяйственных вопросах.

Европа полыхала. Война набирала обороты, затягивая в свою кровавую воронку всё новые армии и короны. Это была не просто война, а какая-то обезумевшая мартовская свалка котов, где каждый рвал глотку каждому. Но пока они упивались геополитической резней, мой курс оставался неизменным, холодным и твердым, как уральская сталь: главным приоритетом России сейчас должно стать внутреннее развитие. Заводы, мануфактуры, экономика, финансы и выстраивание нового социального устройства. Пусть Европа истекает кровью; Россия в это время должна обрастать мышцами.

— Французский посланник, Ваше Величество, утверждает, что войну они ведут исключительно с Габсбургами за, цитирую, «справедливое престолонаследие», — Бестужев выдержал театральную паузу, словно пробуя слова на вкус. — И весьма недвусмысленно приглашают нас поучаствовать в этом грандиозном дележе. При этом они деликатно, но настойчиво указывают на то, что австрийцы, мягко говоря, не совсем честно поступили по отношению к нашему союзу, когда затеяли свои сепаратные переговоры с турками.

Бестужев был дьявольски аккуратен. Он не просил моей оценки. Интонация, с которой он подал эту информацию — по сути, глобальное предложение от Версаля, способное перекроить всю политическую карту мира, — звучала обыденно. Мол, предложили и ладно, дело житейское.

Вот только едва уловимые обертоны в голосе Алексея Петровича выдавали его

«Ну да, — усмехнулся я про себя, всё так же глядя в окно. — Известный англофил. Старая школа».

Я, признаться, надеялся на несколько иные расклады, но реальность диктовала свои условия. Очевидно, обожаемая Бестужевым Британия сочла, что ей вполне достаточно того экономического союза, который я им навязал. Союза, который гарантировал бесперебойные торговые отношения даже в условиях сурового политического противостояния. Островные лорды резонно рассудили, что поучаствовать в расчленении Священной Римской империи — дело архиприбыльное.

Тем более что кровь на континенте будут проливать кто угодно, только не сами англичане. Ганновер, судя по сводкам, они сейчас спешно превращали в ощетинившийся штыками и пушками бастион, но исключительно ради глухой обороны. А вот золото Темзы теперь полноводной рекой текло в казну прусского короля, подпитывая его армию.

Почему Ганновер? Так в Англии нынче правит Георг, Ганновер для которого малая родина. И за нее он будет зубами грызть.

Я медленно обернулся. Бестужев стоял у стола — безукоризненно одетый, с непроницаемым лицом опытного царедворца.

— Европа должна знать одну непреложную истину, Алексей Петрович, — мой голос прозвучал тихо, но от этого его тяжесть только возросла. — Россия не отступится ни на шаг от взятых на себя обязательств. Договоры Империи — это не дешевая бумага. Донесите это до всех по своим каналам.

— Не сомневайтесь, Ваше Величество.

Я шагнул к нему, чеканя каждое слово говорил:

— Причем, я поручаю именно вам сделать всё необходимое, чтобы не только в кабинетах об этом знали, но и через неделю в ведущих газетах Франции, Пруссии и, разумеется, Австрии вышли передовицы с четким изложением нашей позиции. Никаких двусмысленностей. Пусть все знают. И в первую очередь — пусть знают возлюбленные вами англичане: если мы заключили договор, мы будем следовать ему неукоснительно. И пусть они там, в Лондоне, готовят свои торговые караваны в Россию, чтобы лично удостовериться в стабильности наших намерений.

В глазах Бестужева мелькнула тень — то ли разочарования, то ли искреннего восхищения. Не так уж этого хитрого лиса, аккуратного в делах и бумагах, в интригах не переходящего грани, не ворующего на лево и направо… Не просто понять, что он думает.

— Мы несколько упустили из виду Голландию, Ваше Величество, — чуть склонив голову, заметил вице-канцлер, делая пометку в своем разуме.

Я не ответил. Я снова повернулся к высокому окну, завороженный открывшейся панорамой. Наступила пауза в разговоре. Я загляделся.

Одесса жила. Одесса дышала полной грудью. Порт, выросший за последнее время в два, а то и в три раза, бурлил, как растревоженный муравейник. Далеко внизу, сквозь весеннюю дымку, виднелся бесконечный лес мачт.

Места катастрофически не хватало — в бухте негде было упасть яблоку, не говоря уже о том, чтобы пришвартовать хотя бы четверть тех тяжелых торговых судов, что уже стояли на рейде, ожидая своей очереди на погрузку русского зерна, металла и леса.

Слышался отдаленный лязг якорных цепей, скрип такелажа, гортанные крики грузчиков на десятке разных языков. Это была симфония новой жизни.

Да, я всё еще находился в Одессе, на самом краю империи, и высший свет — часть его, все же — включая Бестужева, покорно прибыл сюда, вслед за мной, бросив петербургские дворцы. Потому что они наконец-то начали понимать главную истину моего правления.

Столица, центр принятия решений, само сердце Российской Империи находилось не там, где стояли Зимний дворец или Кремль. Она была ровно в том месте, где в данный момент стоял, вглядываясь в горизонт, государь Император. Но Одессе не суждено быть еще одной столицей. И без того их три: Москва, Петербург, как главная резиденция, Киев.

Красиво и мечтательно все выглядело. Но нужно заниматься делами. Эстетику оставлю на после.

— А нам сейчас, Алексей Петрович, надо держаться как можно ближе к своим беспокойным соседям, — я медленно прошелся вдоль длинного дубового стола, заваленного картами. — Я всё жду ответа из Вены. И, признаться, не понимаю их молчания. То ли нерасторопность имперской бюрократии, то ли вдовствующая императрица, если верить донесениям Румянцева, решила после смерти мужа с горя впасть в пучину грехопадения и дворцовых интриг. Хотя, видит Бог, ей давно пора бы опомниться. Эта кампания в Европе может ударить так больно, что Священная Римская империя Габсбургов просто рассыплется на мелкие, кровоточащие осколки.

Я усмехнулся, вспомнив недавние рапорты из Саксонии.

— Вон, возьмите моего венценосного брата, Августа Второго Сильного. Лежит в постели, всё никак не отдаст Богу душу, на последнем издыхании, а туда же — умудряется грозить Вене иссохшим пальчиком! А зная репутацию Августа, так и не пальцем вовсе. Утверждает, что за лояльность и доблестные саксонские полки — да и польские, в меньшей степени — Габсбурги должны заплатить ему куда большую цену, чем предлагалось.

— Да, касательно поляков… — голос Бестужева приобрел ту самую обволакивающую, деловую тональность, с которой он обычно преподносил самые тонкие политические интриги. — На мой взгляд, Ваше Императорское Величество, они сделали весьма изящный и умный ход. Варшава уже отправила небольшое посольство сюда, к нам в Одессу. И, что куда важнее, собрала двадцать пять тысяч своих воинов. Для нынешней Речи Посполитой это невероятно щедрый жест.

Я остановился. Посмотрел на вице-канцлера долгим взглядом, затем криво усмехнулся и покачал головой. Никакой радости от этой новости я не испытывал.

— А ты, Алексей Петрович, не сочти за труд, выясни по своим каналам, кто у них там в Варшаве такой головастый завелся. Потому как я ни на секунду не поверю, что это умирающий Август додумался до столь гениального решения. В народе говорят: «Ласковое теля двух маток сосет». Вот и выходит занятная картина: поляки, по сути своей, примкнули к антиавстрийской коалиции, но при этом даже не подумали разрывать военное сотрудничество с нами!

Я потер переносицу. Ситуация складывалась парадоксальная и оттого еще более раздражающая. Варшава делала подчеркнуто дружеский шаг, направляя ко мне армию — ту самую, которая сейчас ужалась до смешных размеров, обессилела от внутренних смут и не имела за собой реального политического веса. Но и отказаться от этой помощи, швырнуть ее в лицо так и не отправившемуся на суд Божий польскому королю, было совершенно не в интересах России.

Не своевременно мне ссориться с поляками. Пока что — только друзья.

— Нужно принимать помощь. Откажи мы им, — рассуждал я вслух, — и тут же ребром встанет вопрос о Курляндии. Поляки пока что лишь тихо возмущаются в кулуарах, но помалкивают. А ведь Курляндия на сегодняшний день — не что иное, как наше

Бестужев согласно кивнул, соглашаясь с моей логикой.

— А что датчане? — резко сменил я тему. — Отчаянно молчат? Хотят отсидеться в теплом нейтралитете? Взяли моду.

— По сути, да. Но… — вице-канцлер позволил себе легкую, почти незаметную улыбку. — Датский посол, перед тем как я отправился к вам с докладом, Ваше Величество, испросил аудиенцию у господина канцлера. Ну, а Иван Иванович тут же вызвал меня. Они весьма робко, прощупывая почву, интересуются: будет ли пересмотрен вопрос о Гольштейне, если Дания останется верна своим союзническим договорам с Россией?

Мой взгляд мгновенно потяжелел.

— Я очень надеюсь, Алексей Петрович, что у вас с Иваном Ивановичем хватило ума жестко указать этим дельцам, что Гольштейн не может и никогда не будет предметом торга с датской короной?

— Безусловно, Ваше Величество! — Бестужев даже слегка вытянулся, подчеркивая твердость ответа. — Им было категорично заявлено, что Гольштейн — это незыблемая опора для русского присутствия в Европе. И в подтверждение наших слов туда уже направляются несколько полноценных, до зубов вооруженных дивизий.

— Знаю. И своего зятя поставил командовать ими. Но этого мало, — я выдохнул это слово, чувствуя, как внутри сжимается тугая пружина тревоги.

Я отвернулся от министра, подошел к высоким стеклянным дверям и рывком распахнул их, шагнув на широкий каменный балкон. Свежий мартовский ветер мгновенно ударил в лицо, растрепав волосы, но этот холод лишь прояснял мысли.

— У меня складывается скверное ощущение, что мы действуем как те самые англичане, — бросил я через плечо вышедшему следом Бестужеву. — Решили сделать из своего плацдарма, Гольштинию, эдакого стального ежа. Выставили иголки и сидим, готовые только защищаться, но не способные ударить первыми.

Я оперся руками о холодный парапет балкона, глядя вниз, на кипящий жизнью порт. Всё же чудовищно мало мы пока смогли отправить в Европу. Катастрофически мало. Да, сейчас в Гольштейн, обходя прусские территории, идет наша группировка. Прусский король пока лишь провожает их хищным взглядом, не решаясь вступать в открытый бой и проливать русскую кровь. Фридрих хитер, он всё еще рассчитывает, что мы воздержимся от полномасштабного участия в этой общеевропейской мясорубке. И то, что так мало у нас сил, словно бы об этом и намекает.

Но что такое тридцать пять тысяч русско-шведского войска? Даже с учетом восемнадцати тысяч местных гольштейнских солдат, которых мы натаскивали с помощью наших лучших инструкторов. Да, этот кулак будет крепким орешком для любого, кто сунется. Но для того, чтобы диктовать свою волю в войне континентального размаха — этого ничтожно мало.

Цифры в моей голове складывались в пугающую картину.

— Вы ведь читали сводки, Алексей Петрович? — глухо спросил я шум ветра. — Пруссаки выставили на поле боя почти сто двадцать тысяч штыков и сабель. Французы и вовсе прут двумя армиями — по восемьдесят, а то и восемьдесят пять тысяч каждая! Англичане перебрасывают в Гольштинию двадцать пять тысяч. Это колоссальная мощь. И добавьте к этому Баварию, которая выступила против центральной власти Империи. И хотя баварцы стараются держать нейтралитет, их двенадцать-тринадцать тысяч солдат всё равно будут воевать против Вены.

Я замолчал, вслушиваясь в далекий, но мощный гул, поднимающийся от причалов. Скрип лебедок, ржание сотен лошадей, мерный, ритмичный стук кованых сапог по деревянным сходням.

— Это катастрофа для Австрии, — наконец произнес я, и в голосе моем зазвучала ледяная решимость. — Империя Габсбургов трещит по швам. Но для нас… для России это шанс, который выпадает раз в столетие. Шанс, который мы не имеем права упустить.

Я резко поднял руку, указывая вниз, на бесконечный лес корабельных мачт в одесской бухте.

— И мы его не упускаем. Сейчас, или никогда!

Там, внизу, не прерываясь ни на минуту, уже вторые сутки шла интенсивная, методичная погрузка новых русских войск на корабли. Серые колонны солдат бескрайней рекой текли в трюмы транспортов, чтобы вскоре обрушить всю ярость Российской империи на головы тех, кто осмелился перекраивать карту Европы без нашего позволения.

Я вгляделся в пенящиеся мартовские волны, уходящие за горизонт.

А ведь скоро, совсем скоро, там, неподалеку от скалистых берегов острова Змеиный и мутных вод устья Дуная, должно произойти историческое слияние. Две грандиозные эскадры Черноморского флота, под завязку груженные десантом, встретятся, чтобы образовать единый стальной кулак. И прямо сейчас, в эти самые минуты, такая же лихорадочная, масштабная погрузка идет в севастопольских бухтах. Хотя, если верить графикам адмиралтейства, их паруса уже должны ловить попутный ветер, направляясь в нашу сторону.

— Алексей Петрович, — я не оборачивался, но знал, что вице-канцлер ловит каждое мое слово. — Выжди еще дня два. А затем отправляй срочных гонцов в Вену. Пусть русский посол во всеуслышание, твердо и с расстановкой заявит: Россия будет всеми силами поддерживать незыблемость устройства Священной Римской империи. Мы не допустим никаких изменений границ и территорий государств в Центральной Европе.

Я сделал паузу, позволив холодной угрозе повиснуть в воздухе, и добавил с нажимом:

— Но не забудьте особо, жирно подчеркнуть в инструкциях, что речь идетисключительно о ЦентральнойЕвропе. Потому что Южная Европа, скорее все же юго-восточная, в скором времени будет подвергаться нашим, весьма радикальным изменениям.

— Будет исполнено в точности, Ваше Императорское Величество, — склонил голову Бестужев.

— Вот и славно. А теперь ступай. Я хотел бы поговорить с Волынским.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин изящно поклонился, сделал, как и подобает перед монархом, несколько скользящих шагов спиной назад, лишь затем развернулся и бесшумно покинул мое скромное временное жилище. Хотя «скромное» — это, конечно, лукавство. В бывшем Хаджибее, стремительно превращающемся в имперскую Одессу, да и, пожалуй, на всем побережье вплоть до самого Крыма, это был лучший, самый роскошный каменный дом.

Глава 17

Одесса.

Конец марта 1727 года.

В порту творился, казалось, что хаос. Более тридцати тысяч солдат нужно погрузить в корабли. Этот десант, наверное, чуть ли не самый большой за последнее время в мире. Хотя полнотой информации не владею.

И только идущим дается дорога. Меня отговаривали, чтобы операцию утверждать. Лихо, опасно, нет подобного опыта. А у кого он есть? И уже то, что мы собрали нужно число кораблей, пусть и реквизировали на время все лоханки у торговцев, верфи выдавали круглосуточно галеры и парусники. Так что полдела сделано — организовано.

И то, что имеет место суета в порту, так рассосется. Десятка два загрузятся солдатами, станет чуть меньше толпы у пристанях. Правда после подойдет другая партия людей из полков пехоты и стрелков.

Спустя минуту,

Он, несомненно, расцвел. Наместник Новороссии держался уверенно — даже слишком, на тонкой грани, за которой уверенность переходит в опасную самоуверенность. Он явно держал нос по ветру. Так, что сразу появлялась убежденность: он пришел за похвалой, не за наказанием. Значит, знает, что сделано и что это хорошо.

Смотря на его горделивую осанку, мне очень хотелось верить, что эта стать и едва уловимое тщеславие во взгляде вызваны исключительно его потрясающими успехами. Впрочем, я знаю уже, что все очень даже неплохо.

Показатели вверенного ему генерал-губернаторства (а де-факто — огромного наместничества) были поистине впечатляющими. Хотелось верить, что он не просто вкусил пьянящей власти в этом богатейшем регионе и не возомнил себя удельным царьком.

Хотя… с него станется. Память из моей прошлой, или, вернее, будущей жизни услужливо подкидывала факты из курса истории: там, в ином варианте судьбы, Артемия Петровича Волынского судили и казнили. За то, что он со своим кружком единомышленников планировал ни много ни мало государственный переворот.

Я, конечно, не читал протоколов тех дознаний, но само знание подобных «скелетов в шкафу» моих сановников было бесценным бонусом. Это заставляло меня постоянно держать ухо востро. Если человек предал в одной истории, он генетически способен на это и в другой. Пусть даже пока и не случилось предательства. Но ведь может…

— Садись, Артемий Петрович, — я указал ему на кресло, прерывая его глубокий поклон.

Видимо, опомнился и осознал, к КОМУ пришел. А то тут, будучи царьком, привык, видать, что большая часть людей гнет спину при нем, а не наоборот.

— Я вызвал тебя ненадолго. Знаю, что у тебя сейчас дел невпроворот. Знаю и то, что подобные вещи должны происходить в иной, более торжественной обстановке. Дворец, блеск погонов, парадные мундиры… Но времена нынче не те. Поэтому — вот тебе.

Я подошел к столу и достал из небольшого инкрустированного ларца тяжелую бархатную коробочку. Крышка щелкнула.

Волынский замер. На темном бархате лежала звезда.

— Сия награда, — негромко, но торжественно произнес я, — звание Героя Российской Империи. Высшая награда державы, которую я недавно учредил.

Звезда была отлита из тяжелого червонного золота. В ее центре сверкал россыпью драгоценных камней русский стяг: чистейшие бриллианты, сапфиры и кроваво-красные рубины складывались в знакомый триколор.

— Подразумевает сия награда, помимо вечной славы, что с этого дня тебе назначается пожизненный пенсион в пятьсот рублей, — я взял звезду и протянул ее Волынскому. — А еще и право явиться ко мне без доклада, сидеть в моем присутствии.

Он смотрел на нее со смесью благоговения и непонимания. Артемий Петрович был отличным администратором, но никак не полководцем. Он не прославился на полях сражений, если не брать в расчет жесткое подавление пары локальных бунтов крымских татар.

Да, визуально эта звезда могла показаться кому-то менее массивной и вычурной, чем ордена Святого Владимира или Александра Невского. Но для меня, человека с сознанием из будущего, звание Героя России было чем-то сакральным, великим, стоящим над всеми другими регалиями. И я намеревался привить это понимание своей империи.

— Обрати внимание, сия звезда — без скрещенных мечей, — пояснил я, глядя прямо в расширенные глаза наместника. — Потому как дана она тебе не за кровь на ратном поле. Она — за труды твои во благо устройства державы нашей. За то, что колоссальная Южная русская армия сейчас не имеет ни малейшей нужды ни в провианте, ни в фураже, ни в строевых конях. Я знаю, чьими недосыпанными ночами, чьей стальной хваткой и стараниями это достигнуто. Я всё это вижу, Артемий. Как и то, сколько уже сделано для того, чтобы новые русские земли цвели. Ну и за Севастополь, который строится быстро и добро.

Я сделал паузу. Волынский откровенно не знал, как реагировать. Он явно впервые слышал об этой награде, но тон императора, вес золота и ослепительный блеск камней говорили сами за себя. Это стоило сумасшедших денег, но главное — это был символ абсолютного монаршего признания.

Наконец, справившись с волнением, наместник бережно принял награду. Лицо его побледнело от нахлынувших чувств. Он вытянулся, как струна, забыв про свою недавнюю вальяжность.

— Служил и буду служить Престолу и Отечеству, Ваше Императорское Величество! — голос Волынского дрогнул, но прозвучал твердо. — Благодарю за оказанную высочайшую честь и безмерное доверие.

Слова были правильными. И, глядя на то, как он прижимает бархатную коробочку к груди, я надеялся, что этот золотой якорь навсегда удержит его от любых мыслей о предательстве. В иной истории он оказался обиженным, долгое время невостребованным. Сейчас же на волне, при деле, нет времени для интриг.

Я позволил тишине повиснуть в кабинете. Пусть прочувствует момент. Пусть ощутит, как тяжесть этого невероятного признания и власти ложится на его плечи. А затем, не меняя спокойного, почти благодушного выражения лица, я нанес удар. Выверенный, точный и ледяной.

— Доклад твой, Артемий Петрович, я изучил. От первой и до последней буквы, — я неспешно обошел стол и остановился совсем рядом с ним. — И более того скажу: цифры из твоих бумаг поразительно точно бьются с теми сводками, которые ложатся на мой стол от совершенно иных, невидимых тебе людей.

Волынский чуть напрягся, пальцы, сжимавшие бархатную коробочку со Звездой, побелели, но взгляда он не отвел.

— Вот только, — мой голос упал до зловещего, вкрадчивого полушепота, — мне категорически неприятно видеть, как ты порой запускаешь руку в государеву казну. И берешь оттуда чуть больше тех долей, что я негласно позволил тебе иметь за твою несомненную прыть. Да, до чистого миллиона рублей за год своей службы здесь, в наместничестве, ты еще не дотянул. Но скажем прямо: сумма, осевшая в твоих карманах, уже пугающе близка к этому рубежу.

Я с удовлетворением наблюдал, как краска медленно сходит с его лица, уступая место мертвенной бледности. Высшая награда Империи в его руках вдруг, должно быть, показалась ему обжигающе горячей.

— Я требую от тебя, Артемий, чтобы ты не совершил роковой ошибки. Стань честным человеком. Или хотя бы чуть более честным, чем ты есть сейчас. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты повторил скорбную судьбу Остермана. Андрей Иванович, к слову, возвращен мной, работает и приносит немало пользы, но он потерял почти всё, пройдя по краю пропасти. И не вздумай равнять себя с Александром Даниловичем Меншиковым. Тот, при всех его безмерных пороках, был другом мне. А ты — великолепный, талантливый чиновник, но ты мне не друг. Запомни эту разницу

Вот так это и делается. Одной рукой я возношу человека к небесам, одаривая высшей святыней, а другой — наотмашь, пускай и фигурально, хлещу по щекам, сбивая любую спесь. В этом диком, жестоком веке иначе нельзя. Дай слабину — и Волынский решит, что ухватил Бога за бороду, что теперь ему дозволено всё. Я прямо дал ему понять: я знаю о каждом его воровском эпизоде. Эпизодах, за которые, будь на то моя монаршая воля, он бы уже гнил в казематах, а затем отправился бы в Сибирь.

Но я его не трогал. Потому что Артемий Петрович был менеджером от Бога. Эффективным до одури.

Разве мог я не оценить то, что в патриархальном Крыму уже дымят трубами и непрерывно грохочут механизмами две огромные текстильные фабрики? И не просто работают, а оснащены новейшими, передовыми прядильными станками.

Я прекрасно знал, как Волынский обхаживал столичных инженеров на Экспериментальном заводе, как уговаривал, а возможно, и щедро давал на лапу, чтобы эти станки пошли не куда-нибудь, а именно к нему, на юг. В итоге даже хваленое текстильное производство, что сейчас с помпой разворачивается в Самаре, уступает по уровню механизации крымским мануфактурам!

А это для региона — кладезь. И более того, важное внутриполитическое дело. Теперь многие из татар, которые лишены добычи с набегов, которые принуждены не иметь рабов, а платить слугам, нечем было и заняться. Но сколько же много шерсти нужно сейчас! Вот и бизнес, экономическое принуждение к миру и согласию.

Тот, кто вовлечен в экономику, кто обрастает барахлом, недвижимостью, другими признаками достатка, много раз подумает, прежде чем всем этим рисковать и бунтовать. Впрочем, понятно было всем: татары, да и не только они, смотрят на то, чем закончится война России и Османской империей. Сильный и станет полноправным хозяином.

Но нам нет смысла ждать результата войны, нам нужно развиваться. И когда в армию поступают множество шерстяных одеял, выполненных на крымских фабриках — это очень хорошо для всех.

А продовольствие? Здесь, в Новороссии, Волынский буквально с нуля наладил производство мясных консервов — того самого тушеного мяса. Да, поначалу дело шло туго: приходилось месяцами ждать торговые корабли, идущие через Дон с дубовыми бочонками и железной тарой. Но производство едва запустилось, а военный министр Чернышёв уже потирает руки, планируя перенаправить все столичные запасы провианта в воюющую Европу. Он знает, что Южная армия теперь полностью прокормит себя сама. И это дорогого стоило.

Правда нужно еще брать в расчет то, что причерноморские степи просто кишат дикими коровами и быками. Это те, что некогда отставали от караванов с награбленным татарами добром. И с учетом многих столетий такого грабежа, тут появился свой вид диких животных, мясо которых вполне заходит для производства тушенки.

Или взять виноградарство. Глядя сквозь окно на залитые весенним солнцем холмы, я в который раз ловил себя на мысли об иронии истории. Из своих знаний будущего я помнил, что крымское виноделие якобы началось лишь с Румянцева и Воронцова в девятнадцатом веке.

Какая чушь! Здесь веками жили греки и армяне, давили вино для себя и понемногу продавали османам. Стоило Крыму стать русским, стоило мне издать строжайший императорский указ о дозволении свободного промысла и запрете чинить препятствия виноградарям — и площади виноградников рванули в рост, как на дрожжах. Лозы здесь оказалось море! И эта ниша, работавшая первоначально лишь на местный стол, уже начала приносить в казну наместничества стабильный, звенящий золотом доход.

Мало, да. Виноградники дают небольшой урожай только на второй год, на третий уже полновесный. Но лиха беда началом.

Однако Звезду Героя я дал ему, конечно, не только за тушенку и сукно. Я дал ее за сухие цифры в бюджете: на следующий год ассигнования из имперской казны на содержание Новороссии и Тавриды сокращались втрое! Втрое! Регион выходил на самоокупаемость.

Разве это не то свершение, за которое нужно давать высшую награду? Пусть вся Империя смотрит и мотает на ус: Героя дают не только за удалую рубку на эскадроны неприятеля, но и за качественный, созидательный труд.

А чего стоил один только оптический телеграф! Ряд семафорных вышек, возведенных с немыслимой скоростью, уже протянулся от Очакова до Перекопа и уходил дальше, к Севастополю. Информация летела над степью быстрее любой эстафеты. Теперь разрабатывается программа по протяжке оптических вышек до Киева.

Не с севера началась информационная революция, с юга, так выходит. Ведь все еще только строится оптический телеграф от Петербурга на Москву. Того и гляди, а через пару лет мы соединим южные ветки телеграфа с северными. Или уже «изобретем» электрический? Вряд ли, но все же.

Сменив гнев на сухую деловитость, я вернулся к столу. Мы еще некоторое время обсуждали цифры. Я сделал ему жесткий выговор за то, что Новороссия пока избегает плотного сотрудничества с Имперским банком.

— Кредитование, Артемий! — чеканил я. — Многие капитальные расходы казны можно и нужно покрывать кредитными линиями. Наместничество богатеет на глазах, оно способно гасить эти ссуды в срок и в полном объеме. Запускай финансовую кровь в экономику!

Волынский слушал, кивал, делал короткие пометки. Мертвенная бледность сошла с его щек, уступив место рабочей сосредоточенности. И вдруг, когда с цифрами было покончено, он поднял на меня взгляд. В его глазах читалась искренняя, не наигранная тревога.

— Могу ли я… — он запнулся, словно собираясь с духом и понимая, что ходит по тонкому льду. — Понимая, что сейчас на меня может вновь обрушиться ваш монарший гнев за дерзость… Но всё же. Ваше Величество, могу ли я просить вас не отправляться лично вместе со второй волной русского флота туда… к Дунаю?

Он посмотрел в окно, на свинцовые, беспокойные мартовские волны Черного моря.

— Там будет слишком жарко, государь. Там будет проливаться очень много крови. Империя не может так рисковать своим сердцем.

— Приятно, Артемий, что дорожишь жизнью своего государя. Но об этом ты меня просить не можешь. Это моё, и только моё решение, — отрезал я, хотя внутри прекрасно понимал его тревогу. — К тому же, я не собираюсь лезть с саблей наголо в первую линию атаки. Разве не твои квартирмейстеры буквально вчера жаловались, что сбились с ног, пытаясь достойно расквартировать мою личную охрану? А ведь со мной еще и полк Почетного караула, почитай, в полном составе. Да с такими силами, при должной сноровке, я бы и сам Константинополь с ходу взял…

Я говорил это уверенно, хотя червячок сомнения — а не совершаю ли я сейчас роковую ошибку? — всё

Это взметнет статус Российской империи и мой собственный вес в Европе до недосягаемых высот. С таким монархом воевать себе дороже, и одно лишь мое присутствие там сбережет нам в будущем реки русской крови. Отказаться от такого козыря я просто не имел права.

— Все, ступай и работай. Проследи, чтобы все нужно в армию было доставлено в срок, — сказал я, отворачиваясь и выходя вновь на балкон.

Аудиенция закончилась.

По-хорошему, стоя на балконе, мне следовало бы картинно взмахнуть батистовым платочком вслед уходящей первой волне десанта. Да и скупую мужскую слезу выдавить не мешало бы — для истории и будущих летописцев.

Но… не получалось. Вроде бы грандиозный, поворотный момент, а я не чувствовал священного трепета. Вокруг царила сугубо рабочая атмосфера. И неизвестность, которая всё-таки давила, заставляя переживать за исход дела. Ничего. Вот когда всё свершится — и, видит Бог, свершится в нашу пользу, — я обязательно вспомню этот день. И когда-нибудь напишу об этом мемуары, щедро приукрасив и романтизировав те сухие, прагматичные чувства, что испытывал на самом деле.

Мои размышления прервал резкий звук. Тяжелые дубовые двери в мои покои распахнулись без доклада.

В первую секунду я подумал на Машу. Она грозилась по весне обязательно приехать следом за мной, да еще и прихватить нашего сына, Мишку. С одной стороны, я был против, но с другой… наша новая семейная карета была размером с хороший дом на рессорах, так что сотни мамок-нянек в пути обеспечат им полный комфорт.

Хочет приехать — пусть едет. Тем более что сейчас она печется над наследником, как курица-наседка, не отходя от него ни на шаг. Вплоть до того, что откровенно забросила свои государственные дела. Маша сделала невероятно много для развития науки и школ в России, но если материнство сейчас перевешивает, то министра просвещения я, пожалуй, найду и другого. Пусть лучше занимается сыном.

Но это была не Маша. И даже не верный Макаров, которому единственному из свиты дозволялось входить ко мне без стука.

Я инстинктивно бросил руку на эфес тяжелой шпаги, медленно, по-кошачьи развернулся на каблуках…

— Ты какого хрена здесь делаешь? — строго, с металлом в голосе спросил я.

Но необходимость казаться злым отпала сама собой. Зародыш монаршего гнева мгновенно растворился, смытый накатившей искренней радостью. Я отпустил эфес, шагнул навстречу и крепко, по-братски обнял незваного гостя.

— Здравия желаю, батюшка, Ваше Императорское Величество! — пробасил Корней Чеботарь, отвечая на объятие. Его обветренная физиономия светилась лихой удалью. — Вот, немного пошалили мы на Дунае, когда из Белграда возвращались. Нынче под моей рукой две тысячи сабель, включая добрых воинов-сербов. Прими к себе в ватагу, Атаман!

Я не выдержал и рассмеялся в голос.

На смену изрядно потрепанному, но поистине героическому отряду Корнея — тому самому, что несомненно войдет во все будущие учебники истории, — в Белград пришла плановая ротация. Тысяча свежих русских стрелков отправилась туда после соглашения с австрийцами, поддерживать порядок и авторитет короны, пройдя по безопасным австрийским землям. Но я никак не ожидал увидеть Чеботаря здесь, в Одессе, так скоро, да еще и с таким внушительным пополнением.

— Ну, если ты так сильно хочешь поучаствовать в этом веселье, то уж кому-кому, а тебе отказывать я никак не могу, — я с улыбкой похлопал его по плечу. — Тем более что силы твои нынче таковы, да еще и обстреляны так, что любой гвардейской части фору дадут. Вправду говорю, не льщу: воюешь ты сейчас, Корней, может статься, лучше всех нас. Добро пожаловать в дело!

Любую по-настоящему великую войну — будь то грядущие мировые бойни или нынешние кампании — выигрывает на самом деле не вышколенный, элитный спецназ. Такие отряды — товар слишком штучный, заточенный под точечные, ювелирные операции. Бросать их в мясорубку генеральных сражений — всё равно что палить из пушек по воробьям.

А вот те кряжистые, двужильные мужики, которые прошли кромешное горнило уличных боев, которые зубами выгрызали контроль над горными перевалами и брали на штык неприступные дунайские твердыни… Вот они — истинный хребет любой победы. Подвиги Чеботаря и его людей можно было перечислять бесконечно. Именно такие прожженные, тертые боем ветераны и нужны были мне сейчас в десанте, как воздух.

— Только вот незадача, Корней, — я развел руками. — Все десантные транспорты уже распределены до последнего дюйма. Флот мы собрали колоссальный, целую армию через Черное море перекидываем, но места расписаны.

Лихое лицо атамана ощутимо вытянулось. Он явно расстроился. Признаться, я бы ничуть не удивился, если бы он сейчас упер руки в боки и заявил, что это не проблема, потому что где-то в плавнях у него припрятан свой собственный флот. Но чудес не бывает.

— Во второй волне со мной пойдешь, — принял я окончательное решение. — Два пехотных полка я сниму с погрузки и переброшу по суше к армии Матюшкина, чтобы освободить место для твоих головорезов.

Было видно, что Корней все равно раздосадован тем, что не попал в авангард. Ну уж извините. Платочков утирать слезы обиженным героям у меня в запасе не водилось — идет война.

— Государь, тут еще такое дело… — Чеботарь почесал затылок, возвращаясь к докладу. — Обогнал я, стало быть, на день, а может, и на два австрийские маршевые колонны. Пятнадцать тысяч штыков и сабель ведет к тебе на подмогу Евгений Савойский лично. Видать, свои недавние грешки перед нами замаливать изволят.

— А вот это очень, очень важно, — задумчиво протянул я, мгновенно перекраивая в уме стратегическую карту. — Ну, ты давай, располагайся. Нынче в Одессе станет не так многолюдно, Макаров подберет тебе и твоим людям добрые квартиры. Отдыхайте. Через два дня должны подойти новые транспорты — начнем грузиться.

Маховик операции уже раскручивался. Русская боевая эскадра — семь тяжелых линейных кораблей, двенадцать фрегатов и тридцать две галеры — уже ушла в Черное море, выметая оттуда всё враждебное, чтобы обезопасить коридор для тяжелого, неповоротливого десантного флота. Не прикрой мы их — и турки легко пустили бы на дно наши транспорты.

Но я был спокоен. По всем моим каналам — от агентурной сети до дипломатических шифровок — стекались сведения: в Афинах сейчас стоит еще одна «русская» эскадра.

Насколько ее можно было считать именно русской — вопрос, конечно, философский. Но если эти отпетые джентльмены удачи приняли присягу и патент на мое имя, значит — русские. Пиратский флот, прибывший аж с Мадагаскара, чтобы сменить позорное клеймо разбойников на

Афины были условно нашими. Надолго ли? Не знаю. Потому что Блистательная Порта проглотила наживку целиком: турки в панике направили основные военно-морские силы именно туда, в Эгейское море, чтобы отбить город. Ну и часть армии им пришлось отправлять.

Да, это был отвлекающий маневр. Да, это была жестокая приманка, и, возможно, не самая честная по отношению к тем людям, что поклялись мне в верности. Но для главного удара лучшей ситуации было просто не придумать. Такие обманки еще ждут турок. Пусть не думают, что мы только лишь в лоб их бить будем. Там еще Меншиков за зад турецкий своими клыками укусит со дня на день.

Подошедшего Евгения Савойского с его австрийцами я немедленно перенаправил к Матюшкину. Брать их в десант не было ни малейшей физической возможности. Разве что в третью волну, если первые две увенчаются успехом и транспорты успеют обернуться обратно в Северное Причерноморье.

Дни тянулись мучительно. Я томился в ожидании, изводя себя отсутствием вестей.

Но вот настал тот самый день. Я ступил на палубу флагмана Черноморского флота — исполинского, только-только сошедшего со стапелей 102-пушечного линейного корабля «Мария Кантемир». И только здесь, вдохнув запах просмоленных канатов, свежей древесины и соленого ветра, я наконец ощутил то самое эпическое, грандиозное дыхание Истории. Момент, который навсегда изменит судьбу державы, настал.

Я стоял на шканцах и искренне, беззаботно улыбался. Мой обостренный слух без труда улавливал шепотки и смешки матросов, суетившихся внизу, на пушечной палубе. Они переговаривались в разных интонациях, подбирали разные, порой весьма крепкие слова, но суть их грубоватой флотской шутки сводилась к одному:

— Гляди-ка, братцы… Государь-то на своей жене, на «Марии Кантемир», верхом стоит… А та под его тяжестью аж скрипит!

Деревянная обшивка нового, еще не обмявшегося на волне корабля, названного в честь моей супруги, и впрямь издавала протяжный стон. Я лишь усмехнулся про себя. Пусть болтают. У матросов хорошее настроение — значит, мы готовы побеждать.

Глава 18

Варна

1 апреля 1727 года

Варна возвышалась над черноморским побережьем словно дремлющий каменный левиафан, чья чешуя из серого известняка омывалась солеными волнами. В эпоху, когда Черное море было внутренним, безраздельным «Османским озером», эта крепость служила не просто форпостом, а величественными морскими вратами на пути к Балканам.

С моря Варна казалась неприступной скалой, высеченной руками гигантов. Тяжелые бастионы, уходящие фундаментом прямо в прибрежный песок и пену прибоя, опоясывали город плотным кольцом. Солнце, отражаясь в спокойной воде, играло на зеленых от патины боках гигантских бронзовых пушек — балымезов, чьи слепые, но грозные жерла хищно выглядывали из глубоких амбразур.

Ветер нес с собой запах йода, гниющих водорослей и терпкого восточного кофе, который варили янычары в караульных помещениях. За массивными зубчатыми стенами, над которыми лениво трепетали на ветру зеленые и красные знамена с полумесяцами, теснились лабиринты узких улиц, кипели пестрые базары и тянулись к небу тонкие, как иглы, минареты.

Но главным сердцем Варны была ее гавань — закрытая, защищенная мощными молами и выстроившимся турецким флотом.

Крупнейший морской порт и мощная крепость, которую турки самонадеянно считали неприступной, буквально кишела вражескими войсками. Именно здесь, под защитой тяжелых береговых батарей, сконцентрировалась и черноморская эскадра Османской империи.

Турки, ослепленные былым величием, по старой памяти продолжали считать себя полноправными и единственными хозяевами Черного моря. Их адмиралы искренне полагали, что русские вымпелы немногочисленны, что Россия задыхается от проблем с комплектованием экипажей, и что каждый второй корабль, спешно сходящий со стапелей Севастопольской или Херсонской верфи, сгодится разве что для увеселительных прогулок барышень по Неве, но никак не для жестокого эскадренного боя.

В этом их убеждала и работающая русская резентура в Османской империи. Многих агентов ловили, но еще больше продолжали работать, вербовать людей. Так что о слабости русского флота турки знали. Не знали они только о том, что это не так.

И в этом была прямая заслуга нашей разведки. Точнее, контрразведки. Мои люди из Тайной канцелярии сработали блестяще: выявили в Новороссии нескольких турецких шпионов и, вместо того чтобы по привычке тут же отправить их на встречу с Аллахом, аккуратно взяли в разработку. Через них в Стамбул потекли реки отборной дезинформации. А чтобы у турецких резидентов не возникло и тени сомнения, двоих шпионов, чья ценность была нулевой, показательно, с шумом и оглаской, повесили на площадях. Пусть остальные видят и меньше задумываются о том, что их, возможно, ведут на поводке.

Впрочем, поверили турки в нашу слабость или нет — большого значения уже не имело. Парировать удар растущего не по дням, а по часам русского флота османскому командованию было попросту нечем. Их корабли изрядно потрепало в предыдущих стычках на Черном море, когда турки еще пытались наступать и переломить ход Великого противостояния у Перекопа. Ремонтных баз не хватало, казна Порты пустела.

А Франция… она передала некоторые свои старые корабли. Но уже начиналась война всех со всеми в Европе, а может и за ее пределами. Так что отдавать корабли, которые так нужны Людовику, например, в Индийском океане, или в Канаде, в североамериканских французских колониях, было бы верхом глупости. Но, по всей видимости, этим недугом французы в какой-то степени болели, ибо как можно было еще объяснить передачу туркам трех линейных кораблей и трех фрегатов?

К тому же, внимание Стамбула было приковано к другому. Пиратский флот, поднявший Андреевские флаги, с неимоверной помпой, демонстративно громко шел из Балтики в Средиземноморье. Они заходили в английские и испанские порты, пьянствовали в тавернах, звенели золотом и хвастались пушками.

Наконец-то пираты, ну или бывшие пираты, могли тратить свои баснословные богатства, что лежали мертвым грузом еще недавно. Ведь купить роскошную жизнь, или даже добрую выпивку было возможно только там, где ценятся золотые и серебряные кругляши, где ткани из Индии можно продать, или специи. И это место точно не Мадагаскар, где золото было обесценено. Это Европа.

Разумеется, нашлись «добрые люди», которые тут же отстучали туркам точное количество русских вымпелов, их оснащение и класс. И теперь основные военно-морские силы Османской империи, стянутые к мысу Лепанто, до боли в глазах вглядывались в горизонт, ожидая возможности поквитаться с русскими за все унижения. Эгейское море готовилось к великой битве.

А Черное море?

Адмирал Змаевич стоял на капитанском мостике 84-пушечного линейного корабля «Одесса». Он отнял от глаз бинокль — личный подарок государя императора, тяжелый, обшитый кожей прибор, который по дальности и четкости обзора давал сто очков вперед лучшим образцам хваленых голландских и английских зрительных труб.

— Намного удобнее, дьявол меня подери… — уважительно пробормотал русский адмирал сербского происхождения, аккуратно складывая бинокль. — Двумя глазами смотреть.

Змаевич взял чашку с еще не остывшим, несмотря на холодные ветра, чаем, отпил напитка. Чуть было не поперхнулся, так как долька лимона попала в горло, скатившись по стенке фарфорового изделия с русской мануфактуры.

Он пил чай по-русски. Так начали называть сладкий чай с добавлением лимона. И ему, как и многим иным, это нравилось. Куда как вкуснее, чем только с молоком. Да и откуда тут, на корабле, свежее молоко?

К адмиралу на шканцы флагмана уже спешил флаг-офицер с детальным докладом о составе турецкой черноморской эскадры, выстроившейся на рейде Варны. Но адмирал хотел убедиться во всем лично, своими глазами. И убедился.

— Прав наш государь император, господа офицеры, ох как прав, — Змаевич усмехнулся в седые усы, обводя взглядом свою свиту. — Не токмо солдат и моряк важен в бою, а еще и тот мужик в прокопченной робе на верфи, без которого наш сегодняшний бой не мог бы состояться. Напомните мне, господа, после баталии напиться до беспамятства в честь наших кораблестроителей!

Офицеры понимающе заулыбались. Действительно, тот флот, что русские привели сегодня к стенам Варны, был на голову — нет, на две головы! — больше, тяжелее и современнее турецкого.

Но Змаевич тут же посуровел.

— Однако не будем, господа, терять голову и заранее праздновать викторию. Давайте сделаем наше дело так, словно бы нам и впрямь противостоят колоссальные силы равного противника. Без малейшего послабления и шапкозакидательства, как изволит выражаться государь-император. Работать на поражение! Не жалеть, пока неприятель на корабле, жалость христианскую проявлять только к тем, кто вне корабля в море. Ну и то опосля баталии.

С этой установкой согласились все. Хотя в глубине души у многих морских офицеров, несмотря на громкие победы последнего времени, все еще жила легкая неуверенность. Неужели возможно вот так, всего за полтора-два года, построить на голом месте новый, мощный, океанского класса флот? Это казалось фантастикой. Чем-то сродни подвигу Петра Великого на Балтике.

Вот только люди забывали одну важную деталь. Во-первых, немало кораблей были захвачены у турок еще ранее. А это означало не только то, что эти корабли появились в русском флоте, но и что их недостает во флоте турецком.

Во-вторых, когда Петр Алексеевич закладывал свои первые фрегаты, у России не было ни производственной базы, ни мастеров, ни опыта. Денег в казне было ничтожно мало, и привлекать именитых европейских корабелов приходилось со скрипом, выкраивая медяки.

Сейчас же ситуация была иной. У России появились огромные деньги. И на свой флот Империя их больше не жалела. И корабелы прибыли, и своих уже успели взрастить. А как начали исправно платить флотским офицерам, да еще и чуть выше… Уходить в отставку стали немногие и то по очень уважительным, а не выдуманным, причинам.

Секретным козырем русской эскадры были новые орудия. Уникальный станок для нарезки стволов, изобретенный инженером Якубовым, позволил наконец наладить выпуск нарезных корабельных пушек.

Их было еще мало — производство, несмотря на механизацию, оставалось дьявольски сложным. Но того, о чем на Балтийском флоте пока лишь робко мечтали, черноморцы уже пустили в дело. Тяжелые конусные снаряды, отлитые по образу штуцерных пуль, методично загонялись в ствол с казенной части. Следом плотно входила конусная камора, до краев заполненная порохом. Дальше, точнее, мощнее…

— Огонь!

Рев могучего корабельного орудия разорвал утреннюю тишину. Конусный снаряд с леденящим воем перелетел через первую заградительную линию вражеских кораблей и с хрустом вломился в одну из турецких галер, укрывавшихся позади. Он прошил палубу и динамики хватило, чтобы и до днища добраться. Первая пробоина. Ее быстро заделают, но уже успех. Платок на турецких кораблях не так чтобы и много.

По неглупому, в сущности, плану османского морского командования, эти галеры, под завязку набитые абордажными командами, должны были стремительно выскочить на помощь своим фрегатам и линкорам, как только начнется рукопашная. Турки свято верили, что всё решит старый добрый абордаж.

Другой мощный взрыв тяжелого снаряда разворотил деревянную обшивку еще одной галеры в щепки, и турецкий корабль тут же дал сильный крен.

— Пороха кладите чуть поменьше, да ствол опустите пониже, — спокойно скомандовал Змаевич. Впрочем, комендоры и сами уже прекрасно поняли по пристрелочному выстрелу, как действовать дальше.

Туркам некуда было деться. Их флот плотно закупорил вход в бухту Варны, надеясь не пустить русских на дистанцию десанта. План их был хорош еще и тем, что когда русские корабли приблизились бы еще хотя бы ненамного, то могла бы начать работать и турецкая береговая артиллерия. Но кто же знал, что у русских ТАКИЕ пушки?

Вот и пришло время платить за эту позиционную ошибку. Обстрел из дальнобойных нарезных пушек продолжался два часа. Это было методичное, безжалостное избиение. Вскоре два турецких фрегата, замыкавших тот самый вход, перестали быть преградой — они не стояли на воде, а медленно, но неуклонно погружались на дно.

Не выдержав расстрела, турецкое командование наконец приняло решение сближаться с русскими. Но одно дело — понять и приказать, и совсем другое — выполнить это под огнем. В плотном строю, который османы выстраивали шесть часов кряду, мгновенно воцарились неразбериха и хаос. Огромные корабли цепляли друг друга такелажем, ломали реи и намертво блокировали выход.

Когда же один турецкий линейный корабль и фрегат чудом вырвались из этой свалки на оперативный простор и пошли на сближение, эскадра Змаевича пришла в движение.

Русские вымпелы изящным маневром разошлись по флангам, наглухо отсекая храбрецов от основных сил. Вперед хищно устремились две русские галеры. Вырвавшиеся турки, пытавшиеся совершить обходной маневр, мгновенно оказались в мертвом кольце.

И тут в грохот дальнобойных нарезных орудий вплелся гулкий, частый лай карронад. Тяжелая русская картечь железным шквалом ударила по палубам. Она нещадно выкашивала турецкие экипажи и приготовленные к бою абордажные команды, сея животный ужас и заваливая доски поистине горами трупов. Кровь лилась так обильно, что очень быстро палубы османских кораблей превратились в красные катки — по ним стало физически скользко передвигаться.

С учетом того, что турецкий флот долго стоял на рейде, его еще изрядно обгадили чайки. Это не было критичным, пока не произошло смешение крови, человеческих экскрементов и птичьих.

Это происходило на всех остальных кораблях турок, но еще не критично было. А вот их линейный корабль и фрегат, которые вырвались из плена союзных кораблей, теряли многое. Свое существование.

Следом, как только разрядились карронады, в дело вступили русские стрелки с марсов. Точный ружейный огонь окончательно изничтожил малейшие шансы османов на красивую рукопашную схватку, добивая тех, кто еще пытался сопротивляться.

Остальные турецкие капитаны, рванувшиеся было из свалки на подмогу, наверняка в ужасе замерли, глядя на то, какую кровавую мясорубку устроили русские еще до того, как в ход пошло холодное оружие. Дойдет ли вовсе до абордажа в этом бою? Большой вопрос.

Эту заминку тут же блестяще использовали три русских линейных корабля. Они сконцентрировали огонь нарезных орудий на тех турецких вымпелах, чья гибель прямо на фарватере окончательно закупорила бы выход из бухты остальным.

Одному линейному кораблю османов — огромному красавцу, построенному на французской верфи, который Змаевич посчитал наиболее опасным противником, — не повезло фатально. Получив пятнадцать подводных пробоин, он тяжело накренился. Команда не успевала бороться за живучесть и подводить пластыри, и левиафан неумолимо уходил ко дну.

— Жаль, господа! Очень жаль! Я такой корабль присоединил бы к нашему флоту, — деланно, больше с юмором, но не теряя концентрации, говорил адмирал Змаевич.

— Позволю заметить, ваше высокопревосходительство, что наши корабли лучше! — решил высказаться флаг-капитан.

Адмирал только улыбнулся на это. Он упивался боем. Таким, с явным превосходством, где от противника уже почти ничего не зависит, где даже от погоды ничего не зависит. От Бога? Ну тут нужно быть осторожнее. Мало ли… думать так.

Турецкая эскадра окончательно превратилась в паникующую толчею дерева. Корабли сбились в плотную кучу, порой даже тараня своих же союзников в попытках развернуться.

Змаевич опустил бинокль.

— Брандеры! — громко, четко и с таким леденящим холодом в голосе, что это прозвучало громче пушечного залпа, приказал адмирал.

Лучшей ситуации для атаки брандерами было просто не придумать. Невзрачные, маленькие кораблики, под завязку начиненные смолой и порохом, скоро лихо сорвались с места и устремились вперед, прямо в беспомощно сбившуюся турецкую стаю.

И тут… грохнуло так, что даже Змаевич немного дернулся, за что ему стало стыдно. Ухнул один их турецких кораблей, который все еще «ловил» попадания от русских канониров.

На каждом борту новых русских кораблей располагалось по две сверхтяжелые пушки, способные проломить любую защиту. Но то, что произошло на одном из турецких капане — военно-транспортном корабле, с как правило большим объемом военного груза. Взрыв из нутра большого корабля решил исход дела быстрее любых орудий.

Трагедию врага можно было легко объяснить. Как правило, самую тяжелую и не требующую квалификации работу — подноску пороха из трюмов к батареям — доверяли самым неопытным матросам, а чаще и вовсе малолетним юнгам. В суете боя, когда от страха дрожат руки, на палубах и трапах часто остается едва заметная пороховая дорожка, ведущая прямо вниз, в крюйт-камеру. В такой ситуации достаточно одной случайной искры.

Рвануло так, что содрогнулось море. Взорвался главный корабельный склад боеприпасов. Подобную картину не создал бы даже самый удачный залп из новых русских пушек: колоссальный турецкий корабль попросту переломился надвое и начал стремительно уходить под воду. Но хуже всего для турок было то, что разлетевшиеся горящие обломки водопадом обрушились на соседние, плотно сбившиеся в кучу суда. Начался грандиозный пожар, которому суждено было войти в историю побед русского флота.

— Бах! Бабах! — гулко ухнуло над бухтой. Это достигли своих целей брандеры.

Из двенадцати выпущенных брандеров до строя противника сквозь плотный огонь прорвались только семь, но в условиях начавшейся паники этого оказалось более чем достаточно, чтобы превратить эскадру в пылающий костер.

— Ждем, господа. В самое пекло не лезем, обстрел предлагаю прекратить, — спокойно скомандовал адмирал Змаевич, демонстративно потирая руки. — Нынче снаряды эти новые казне в копеечку обходятся, не чета старым чугунным ядрам. Так что подождем, пока они сами догорят, а потом начнем спасать из воды тех, кого еще можно спасти. Мы же православные христиане и не будем марать свои души излишней жестокостью.

На следующий день русскому десанту было весьма непросто пробираться в бухту. Фарватер был густо загроможден остовами затопленных и выгоревших до ватерлинии турецких судов. Тем не менее, по единственному расчищенному проходу к самой Варне вплотную подошли два русских линейных корабля. Теперь они так же методично, как еще вчера громили флот, принялись за береговые укрепления.

Но главный сюрприз был впереди. За шесть часов по крепости было выпущено в общей сложности порядка тысячи боевых ракет. Нельзя сказать, что они обладали большей разрушительной силой, чем тяжелые пушечные снаряды, но психологический эффект оказался просто невероятным. Огненный шквал, с воем и грохотом обрушившийся с небес, впечатлил даже привычное ко всему русское командование — казалось, на земле разверзлись врата ада. Что уж говорить об осажденных турках, для которых это зрелище стало настоящим концом света.

Когда русская морская пехота, чеканя шаг, начала высадку на берег прямо на расстоянии пушечного выстрела от стен, а первая сгруженная на песок батарея ударила по надвратным башням, исход стал окончательно ясен. Турецкий гарнизон осознал, что при самом фантастическом героизме они смогут продержаться день-два, от силы неделю. Неприступная Варна выбросила белый флаг и запросила переговоры о капитуляции.

Комендант крепости, седой и сгорбленный паша, вышел навстречу русским парламентерам в сопровождении немногочисленной, поникшей свиты. Некогда грозный военачальник молча, с тяжелым вздохом протянул на расшитой золотом бархатной подушке массивные ключи от городских ворот.

В этот момент над главной цитаделью Варны под громогласное «Ура!» и звуки полковых оркестров взмыл Андреевский флаг.

Взятие этой первоклассной твердыни такой малой кровью означало не просто тактический успех десантной операции — это был стратегический триумф всей кампании. Черноморская эскадра Османской империи, на которую в Стамбуле возлагали столько надежд, перестала существовать всего за один день. Море было полностью, безраздельно нашим. Пока… ведь был у турок еще и средиземноморский флот. Но заявка на победу была очень внушительной.

Адмирал Змаевич, стоя на мостике своего флагмана и глядя на капитулирующий город, позволил себе скупую улыбку. Теперь перед русской армией, не связанной угрозой с моря, открывалась прямая дорога вглубь Балкан.

Императорский план сработал безукоризненно: флот обеспечил плацдарм, и теперь слово было за пехотными полками фельдмаршала Матюшкина, которым предстояло маршем пройтись по вражеской земле, диктуя султану новые

— Господа, — начал военный совет адмирал Змаевич. — У нас два дня, после отбытие. Нас ждут еще более великие дела, господа. И да поможет нам Бог! Мы — русские, а значит Господь с нами!

От автора:

За 20 лет число псиоников выросло в разы. Я — один из них. А ещё много уродов получили эти силы. Мне не хотелось брать правосудие в свои руки. Но пришлось… https://author.today/reader/653463

Глава 19

Константинополь

8 апреля 1727 года

Воздух Константинополя в этот час был густым, как патока. Он пах жареной бараниной, конским потом, кардамоном и многовековой, въевшейся в камни сыростью. Древний город, Вечный город, зажатый между двумя континентами, казалось, дышал тяжело, как старый зверь.

Внизу, по узкой, извилистой улице квартала Фатих, извивалась процессия. Султан Османской империи направлялся к Верховному муфтию, дабы получить духовное благословение перед грядущим военным походом. Правда он уже опоздал и военные действия начались. Но лучше ведь хоть когда-то, пусть и поздно, чем никогда.

Улица, по которой тянулась процессия была настолько тесной, что резные деревянные балконы верхних этажей —джумбы— почти соприкасались друг с другом, отбрасывая на мостовую глубокие, рваные тени.

Владыку полумира охраняла элита. Несколько десятков конных янычар в высоких белых войлочных шапках, с обнаженными изогнутыми ятаганами, ехали плотным кольцом. Их вороные жеребцы нервно всхрапывали, высекая подковами искры из вековой брусчатки. В самом центре этого стального купола, на белоснежном арабском скакуне, восседал сам султан.

Он мог бы отправиться и в карете, но хотел, как и почти всегда в последнее время, явить себя воином, способным не только купаться в роскоши и забываться в объятьях наложниц, но и воевать, как его славные предки.

Одежды султана из золотой парчи ловили скудные лучи солнца, пробивающиеся сквозь крыши, а на гигантской белоснежной чалме дрожало рубиновое перо — символ абсолютной, божественной власти.

Но абсолютной власти не существует, когда в дело вступает месть.

Безмятежный день. Еще не пришли сообщения, что армия Меншикова выдвинулась вперед, к Тебризу и что она кажется бесконечной, настолько многолюдна. Нет информации, что свергнут царь Картли и русские своего, беглеца грузинского, провозгласили царем всей Грузии. Ну и что Варна… не пришли сообщения оттуда.

Так что можно радоваться еще жизнью, уповать на Аллаха, что он пошлет победы и низвергнет всех врагов в Ад.

Но война уже докатилась до древних стен Константинополя. Пока не громыхают пушки, но тайно война идет. И такая ожесточенная, что охране султана нужно бы задуматься.

Ведь уже высоко над процессией, на плоской глиняной крыше заброшенного караван-сарая, слившись с раскаленной черепицей, лежали двое.

Франц и Карл-младший, офицеры императорской гвардии Габсбургов. Они уже смирились и почти не чувствовали ожогов от раскаленной крыши. Их сердца бились в унисон с тяжелыми шагами янычарских коней внизу. Недавно эти дикари растерзали их родину. Недавно турки подло убили прямо в Вене императора Карла VI.

И теперь осталось только отомстить. Им сказали, им внушили, что только они и могут это сделать. И они сделают.

— За Императора, — беззвучно, одними губами прошептал Франц, прижимаясь мокрой от пота щекой к прикладу тяжелого тирольского штуцера.

Штуцер тирольской выделки. Вот только пуля русская. Хотя, как были убеждены австрийские патриоты, такие уже вовсю производят и в имперской армии.

— За Вену, за императора! — так же беззвучно ответил Карл, взводя курок. Тихий щелчок кремня потонул в цокоте копыт.

В перекрестии прицела Франца покачивалась золотая парча на груди султана. Расстояние — не больше сорока шагов. Идеальная позиция. Смертельная ловушка, которую даровали им сами улицы Константинополя.

Процессия поравнялась с их домом. Султан чуть запрокинул голову, словно почувствовав на себе взгляд смерти.

— Сейчас!

Два выстрела слились в один оглушительный, рвущий барабанные перепонки грохот. Огонь и сизый дым вырвались из стволов, окутав крышу.

Время внизу словно замедлилось, превратившись в вязкий кошмар.

Первая крупнокалиберная пуля ударила султана прямо в грудь, разрывая парчу, сминая плоть и дробя кости с тошнотворным хрустом. Владыку отбросило назад. Вторая пуля чиркнула по шее его белоснежного скакуна.

Оглушенный грохотом в замкнутом пространстве узкой улицы, ослепленный болью и запахом крови хозяина, массивный арабский жеребец взвился на дыбы. Издав пронзительный, почти человеческий визг, он потерял равновесие. Султан, с уже остекленевшими глазами, начал заваливаться набок, но его сафьяновый сапог намертво застрял в расшитом золотом стремени.

Жеребец рухнул. Тонны бьющихся в агонии мышц, копыт и железа обрушились прямо на тело падающего монарха. Послышался влажный, страшный хруст. Копыто обезумевшего животного, пытаясь найти опору на скользких камнях, с размаху опустилось на грудную клетку султана, втаптывая Повелителя правоверных в кровавую грязь его собственной столицы.

— Падишах! — нечеловеческий вопль командира янычар прорезал повисшую на секунду тишину.

Начался абсолютный хаос. Лошади стражи сталкивались друг с другом, сминая всадников. Янычары дико озирались, не понимая, откуда пришла смерть.

— Уходим! — рявкнул Франц.

Они бросили дымящиеся штуцеры прямо на черепицу — тащить этот вес с собой было самоубийством. Отход был отработан до мелочей, тщательно отрепетирован. Ведь уже не один день они тут дежурили, выжидали, теряли терпение, но вдохновлялись разговорами с двумя очень странными немцами. И говор у них был… говорят, что баварский, похож. Но баварцы ведь не особо жаловали императора. Впрочем, и среди них есть истинные имперцы.

Вскочив на ноги почти сразу после выстрелов, австрийцы, словно две тени, метнулись к краю крыши. Прыжок через узкий, зияющий черной пустотой проулок — и они перекатились по плоской крыше соседнего дома. Сердце колотилось в горле, вкус адреналина мешался с привкусом пороха.

Внизу ревела разбуженная, разъяренная толпа. Слышались команды, звон сабель, треск выбиваемых дверей. Город закрывался, словно капкан.

— К площади медников! — кричал Карл на бегу. — Карета должна быть за углом бань! Греки обещали нас ждать!

Его напарник и сам это знал. Но Карл сказал, скорее для себя, с верой, что получится уйти. Инстинкт самосохранения уже выбил из головы и сердца значительную часть фанатичной преданности австрийскому престолу.

Они спрыгнули на навес торговой лавки, прорвав ветхую ткань, и с глухим стуком рухнули в пыльную подворотню. Колени отозвались тупой болью, но бешеный пульс гнал их вперед. Франц выхватил два кремневых пистолета, Карл сжимал в руке короткий тесак. Они петляли по кривым переулкам, задыхаясь от бега и спертого воздуха.

«Мы сделали это. Мы отомстили. Теперь только добежать», — пульсировало в мозгу Франца.

Вот он — нужный поворот. Запах серы, раскаленной меди и старых бань. Стена, обвитая сухим плющом.

Они вылетели из-за угла, тяжело дыша, готовые броситься к спасительной дверце экипажа.

Франц резко затормозил, подошвы скользнули по пыли. Карл врезался ему в спину.

Площадь была абсолютно пуста.

Только облезлая бродячая собака лениво грызла кость в тени каменной стены. Ни кареты. Ни лошадей. Ни тех людей, что подбили их на покушение на султана. Следы от колес на песке ясно говорили о том, что экипаж действительно был здесь. Но он уехал. Их предали.

— Нет… — выдохнул Карл, и в этом коротком слове прозвучала бездна отчаяния. Он опустил тесак. — Сукины дети… баварцы…

Франц медленно поднял голову. Звуки погони, которые секунду назад казались далекими, вдруг обрушились на них со всех сторон.

Из переулка, из которого они только что выбежали, показались белые шапки. Из-за угла бань хлынул поток синих мундиров. С крыш посыпалась пыль — там тоже были люди. Их взяли в кольцо за несколько мгновений.

Десятки разъяренных янычар с искаженными от ярости лицами медленно сужали круг. На их клинках играли солнечные блики, а в глазах горело только одно желание — рвать на куски.

Вперед выступил высокий, покрытый шрамами командир. Его руки, сжимающие окровавленный ятаган, дрожали от ненависти. Он посмотрел на загнанных в угол чужаков, затем сплюнул на землю.

Франц и Карл переглянулись. В глазах друг друга они увидели не страх, а страшное, обреченное принятие. Император был отомщен. История изменила свое русло.

Франц медленно поднял оба пистолета, направляя их в толпу надвигающихся янычар, и крикнул, срывая голос, чтобы его услышало само небо над Константинополем:

— Gott erhalte den Kaiser!(Боже, храни Императора!)

И толпа сомкнулась.

От выстрелов погиб командир охраны султана, а вот остальные янычары, не образно, стали рвать двух австрийцев на части.

* * *

Русские шпионы, правда один из них был армянином, но служил России, наблюдали за ужасной картиной, как терзают двух австрийцев. Доверчивых офицеров, которых пришлось недолго обрабатывать, лишь только чуть надавить на нужные места, чтобы они согласились стать исполнителями казни.

Султана приговорили. Сделали это в Петербурге. И эти двое знали о том. Пусть и без подробностей, но знали.

— Юсуф, пора начинать! — сказал один из них.

Это было ненастоящее имя, а легенда. Но и они не нежатся на теплом Черном море в русской Одессе, а в пока еще во вражеском городе.

— Да. Одно дело сделано, предстоят и другие. Сообщай своим группам, чтобы по утру начинали. По графику русский флот должен подойти завтра уже.

— Хоть бы даровал нам успех Аллах, — сказал Мустафа и вздернул руки к небу.

— Ты часом из христианства не собрался…

— Молчи и всегда отыгрывай роль, на мелочах не попадешься, — одернул своего соратника по тайной войне армянин на службе русскому императору.

— Хорошо. По утру начинаем, — согласился Юсуф. — Я подымаю свои группы. Все в рамках плана.

Они пожали друг другу руки и разъехались. Предстояла еще большая диверсионная работа. Скоро же русский флот с десантом подойдут!

* * *

Пролив Босфор.

9 апреля 1727 года.

Два фрегата под турецкими флагами вошли в Босфор беспрепятственно. Настолько беспрепятственно, что это уже начинало тревожить. Не пришлось ни подавать сигнальных огней, ни вывешивать флажные сочетания, сообщая береговым постам о своём прибытии, принадлежности или намерениях. Никто не потребовал сбавить ход, никто не отправил навстречу лодку с чиновником, ни один сигнальный пост не попытался привлечь к себе внимание. Словно в предрассветной дымке, медленно отступавшей перед наступлением нового дня, замер сам великий город.

День обещал быть ярким. Даже если бы небо затянуло тучами, он всё равно остался бы таким — если не в действительности, то хотя бы в памяти тех, кому предстояло его пережить. Берега Босфора проступали из сероватой мглы постепенно, будто кто-то огромный и невидимый осторожно снимал с мира одну полупрозрачную ткань за другой.

Сначала показались тёмные очертания холмов, затем крыши, башни, минареты, купола, стены и причалы. И наконец — Константинополь. Царьград. Город, одного имени которого когда-то хватало, чтобы русские князья собирали дружины, купцы пересчитывали золото, священники вспоминали древние пророчества, а императоры в далёких столицах начинали внимательнее читать донесения послов. Теперь он лежал впереди — огромный и почти безмолвный.

По левому борту поднимались европейские берега пролива, справа из тумана проступала Азия. Впереди Босфор раскрывался к древнему городу, и там, у Серального мыса, воды словно расходились: один путь уходил дальше к Мраморному морю, другой сворачивал в Золотой Рог — великолепную естественную гавань, веками кормившую Константинополь.

Даже издали уже угадывался лес мачт. Обычно там теснились торговые суда из Александрии и Смирны, греческие каботажники, тяжёлые пузатые купцы, лодки перевозчиков, рыбацкие посудины, военные галеры и всё то бесчисленное плавучее хозяйство, без которого город с сотнями тысяч ртов не прожил бы и недели.

На южном берегу гавани тянулись причалы и склады старого Стамбула, напротив громоздилась Галата, выше по склону уходила Пера, а ближе к Босфору лежал Топхане — пушечный двор, арсеналы и место, само название которого напоминало всякому моряку: турки здесь отнюдь не безоружны.

Оборона Константинополя вообще производила на капитана странное впечатление. Город был слишком велик, чтобы превратить каждый сажень его побережья в настоящую крепость, но слишком важен, чтобы оставить море без присмотра.

Скорее турки считали, что проливы, прежде всего Дарданеллы, со своим очень узким проходом — естественная преграда, чтобы кто-то вовсе решился пройти через них и оказаться у стен Константинополя. А Черное море? Так оно еще совсем недавно не представляло особой опасности для столицы Османской империи.

Старые стены местами подходили почти к самой воде; возле стратегических точек стояли батареи, на площадках чернели тяжёлые орудия, а дальше по Босфору имелись укрепления, способные при толковом командовании превратить проход в крайне неприятное дело.

Здесь не требовалось даже потопить русский флот. Достаточно было задержать его под перекрёстным огнём, спутать строй в коварном течении, заставить транспорты шарахаться от ядер — и десантная операция могла захлебнуться прежде, чем первый батальон ступит на берег.

Но… пушки были зачехлены, порой повернуты совсем в другую сторону. Ощущение, что к ним уже сколько лет даже близко не подходили. И эти огромные орудия казались бутафорскими.

Именно поэтому происходящее казалось особенно неправильным. Можно было, конечно, решить, что турки проявляют свойственную им беспечность. Можно было списать всё на обычную расхлябанность портовой службы, ночную смену караула, ленивых чиновников или на уверенность

Можно было придумать десяток вполне разумных объяснений, однако капитану одного из фрегатов ни одно из них не нравилось.

Он и без того не понимал, отчего им настолько везёт. Хороший ветер подхватил корабль почти у самого входа в пролив и теперь уверенно тянул его вперёд. Не пришлось бороться с коварными течениями Босфора, способными поставить неопытного капитана в самое неприятное положение, а греческий лоцман, прежде не раз ходивший в Константинополь, знал фарватер так, словно вырос здесь и с детства запоминал каждую отмель, каждый поворот течения, каждый опасный участок.

Всё складывалось слишком хорошо. А когда военная операция складывается слишком хорошо, опытный офицер начинает ждать неприятностей. Тишина была неправильной, неестественной, не принадлежавшей этому городу. Где-то должны были перекликаться лодочники, ругаться портовые рабочие, стучать телеги, орать караульные, скрипеть вороты над причалами, наконец — подавать сигналы береговые посты. Константинополь жил морем, а море не умело соблюдать тишину. Однако сегодня молчало даже оно.

Капитан поднял трубу и медленно повёл ею вдоль берега, пока наконец не заметил движение возле одного из укреплений у Галаты.

— Ну хоть кто-то не спит, — негромко произнёс Василий Петрович Кирьянов.

Возле исполинских турецких пушек действительно начинала копошиться прислуга. Несколько человек бежали вдоль стены, ещё двое возились возле орудийной площадки, кто-то остановился и, кажется, показывал рукой прямо на фрегат. Пока всё это больше напоминало людей, разбуженных не вовремя, чем расчёт крепостного орудия, готовящийся открыть огонь. Захар Лукич проследил за взглядом капитана и недовольно нахмурился.

— Вы словно хотите, чтобы они по нам ударили.

— Я хочу прояснения обстановки. Что мне прикажете докладывать адмиралу Змаевичу? Что Константинополь спит? Но это же не может быть так. Нам сказано смотреть, и как только что-то начнется… Что начнется? Город словно бы вымер.

— Василий Петрович, вы понимаете, что если бы прямо сейчас вслед за нами вошла русская эскадра? Быстроходные галеры, транспорты, десант… Да мы бы, почитай, беспрепятственно высадились прямо в порту. — Захар Лукич покачал головой и добавил с плохо скрываемым сожалением: — Упущенная возможность.

— Вот умеете вы человеку настроение испортить. Не всё коту Масленица. А если бы турки были готовы? Откуда мы могли знать наверняка, что сюда ещё не прискакал гонец из Варны? Что всех их удалось казакам выловить?

О таком поражении, как при Варне, долго молчать невозможно. А что наш флот вышел из Одессы и Севастополя? Что он огромен? Что на транспортах десанта столько, сколько туркам и в дурном сне видеть не хочется? Они всё это тоже знать обязаны.

Кирьянов раздражённо почесал бороду и тут же поморщился. Проклятая накладка вместе с париком и всей турецкой одеждой за последние часы превратилась в настоящее орудие пытки.

Сначала маскарад даже забавлял, затем воспринимался как необходимая часть операции, но теперь капитану хотелось лишь сорвать с себя всё это тряпьё и вышвырнуть за борт. Парик должен был скрывать слишком светлые для выбранного образа волосы, борода меняла лицо, скрашивала бледность лица, одежда позволяла издали сойти за турецкого офицера, если вдруг кому-нибудь с берега вздумается разглядывать корабль через хорошую трубу. Даже команды на верхней палубе старались подавать так, чтобы случайный наблюдатель не услышал русской речи.

Нужное дело, правильное, но до чего же хотелось наконец закончить этот спектакль. Сорвать с кормы красное полотнище с полумесяцем, поднять Андреевский стяг и заорать во всё услышание, чтобы слышали и Галата, и Стамбул, и султанский дворец: русский флот пришёл к Константинополю. Пришёл. Снова. Будто воскресла старая, почти былинная традиция русичей ходить большой компанией на Царьград ради кровавого увеселения и богатой добычи.

Только теперь всё было иначе. Теперь шли не за золотом, не за договорами и не затем, чтобы прибить щит к воротам, а после уйти домой, оставив грекам и ромеям ещё одну красивую легенду. В этот раз всё больше людей — от матросов до адмиралов, от солдат десантных батальонов до офицеров штабов — начинали верить в невозможное. Россия пришла к древнему городу всерьёз и надолго. А может быть — навсегда.

Конец 12 книги.

Следующий том здесь: https://author.today/work/654546

От автора:

Генерал армии Варенников после смерти попал в тело генерал-лейтенанта Судоплатова 1 июня 1953 года. Он ухватился за шанс поменять историю, не допустив к власти Хрущева https://author.today/work/649390

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Завет Петра 12. Царьград