Темный Лорд Устал. Книга XII

Глава 1

Темный Лорд Устал. Книга XII

Я надеялся отдохнуть в этом мире. Кто бы знал, во что это выльется.

Кабинет тонул в утренней тишине, и тишину эту я ценил больше всего. За высоким окном занимался бледный рассвет, по стеклу стекали остатки ночного дождя, а на столе передо мной остывал чай, к которому я так и не притронулся. Хорошее утро. Почти такое, о каком я мечтал, когда впервые ступил на эту землю с одной-единственной мыслью — найти тихий угол и осесть.

Наивная была мысль. Мир не дал мне ни угла, ни тишины.

Напротив, за приставным столом, сидел Александр и вдумчиво листал бумаги. Император старой Империи, а ныне — мой самый прилежный ученик, хоть он и не всегда осознавал, чему именно я его учу. Он читал сводки, которые я ему подготовил, и лоб его прорезала морщина сосредоточенности. Мне это нравилось. Из всей раззолоченной публики, что досталась мне вместе с державой, он был одним из немногих, что умел читать не только строки, но и то, что скрыто между ними.

— Лорд Воронов. — Александр отложил лист и поднял глаза. — Дозвольте спросить. Совет открывается через два дня. Вы будете присутствовать лично? Держать процесс в руках?

Я отпил наконец чаю. Остыл, разумеется.

— Скажу открывающее слово и задам тон. — Я поставил чашку. — А дальше — сами.

Александр чуть склонил голову, ожидая продолжения, и я его не разочаровал. Пришло время объяснить ему то, ради чего я вообще затеял весь этот спектакль с Советом. Не коту же объяснять, в самом деле.

— Александр, слушай внимательно. Я скажу это один раз, а ты запоминай. — Я откинулся в кресле. — Трон я у тебя не забираю, он мне не нужен. Ты как был Императором, так им и останешься.

Он замер. Явно ждал не этого.

— Но… — начал было он.

— Не перебивай. — Я поднял ладонь. — Ты остаёшься Императором, потому что править этой махиной должен легальный император. У меня иные заботы. Возиться с чиновниками, гасить дрязги, торговаться с соседями, латать дыры — все это будешь делать ты. Я сделаю из тебя того, кто удержит страну на плечах, пока я занят своими делами. Ты будешь моими руками и лицом державы. А я постою в тени.

Александр слушал, и я видел, как в нём борются недоверие с облегчением. Он готовился к участи свергнутого, а ему вручали корону обратно, только теперь с иным смыслом.

— И какой же страной мне придётся править, Лорд? — тихо спросил он. — Вы ломаете старое. Это я вижу. А что взамен?

Хороший вопрос. Правильный. Ради него и стоило начинать разговор.

— Слушай, — сказал я. — Старая Империя гнила с головы, потому что стояла на крови. Кто родовитее, тот и выше. Кто ближе к трону, тот и жирнее. Заслуги, ум, польза — всё это ничего не значило рядом с правильной фамилией. — Я качнул головой. — Такую страну незачем чинить. Её аппарат управления проще снести и построить заново.

— Заново — это как?

— Просто. — Я подался вперёд. — Ценность человека будет мериться не кровью, а тем, что он создаёт и производит. Что полезного он может дать стране, а не взять с неё. Родословная перестанет быть главным мерилом.

Александр нахмурился, обдумывая.

— Это похоже на то, о чём мечтали смутьяны, — осторожно заметил он. — Всех поровну, всех под одну гребёнку…

— Ты мыслишь человеческими пороками, Александр, — ровно произнес я. Меня всегда утомляла эта людская привычка проецировать свою гниль на всё, чего они не понимают. — Вы веками придумывали сказки про кровавые утопии или бунтующие машины, уничтожающие человечество, просто потому, что сами только и умеете, что угнетать и уничтожать.

Я посмотрел ему прямо в глаза, и он неуютно поежился.

— Забудь про «поровну». Равенство — это искусственная попытка усреднить эффективность. Я не политик, чтобы гнать вас в светлое будущее из-под палки. Насилие нерентабельно.

Я сделал паузу, позволяя ему обдумать мои слова.

— Я строю систему. Экосистему, если хочешь. А в идеальном механизме нет понятий «награда» или «наказание». Есть только термодинамика. Тот, кто учится, кто строит и создает — генерирует энергию. И система автоматически направляет ему ресурсы, лучшее обеспечение и возможности, просто потому, что это повышает её общий КПД.

— А те, кто не хочет? — тихо спросил Император.

— А тот, кто хочет лежать на печи — пусть лежит, — холодно отозвался я. — Я не буду бить его кнутом. Я просто исключу его из уравнения. Он не производит пользы, значит, на него не тратится энергия. Он становится инертной массой. Никакой злобы или мести, Александр. Просто если шестеренка отказывается крутиться, на нее перестают расходовать масло. Вот и вся логика. Никакой морали. Только чистая причинно-следственная связь.

Александр молчал долго. Переваривал. А потом медленно кивнул, и в этом кивке было первое, ещё робкое понимание пугающе нечеловеческой логики, с которой ему теперь предстояло жить.

— Кажется, я начинаю видеть, Лорд.

— Начинаешь, — согласился я. — Ну что же, это уже кое-что.

Я снова взял остывшую чашку и глянул в окно, на разгорающийся рассвет. Где-то там, за этими стенами, просыпалась страна, которую мне предстояло перекроить. А мне всего-то и хотелось, чтобы, когда я закончу, меня наконец оставили в покое среди моих роз.

Хотя бы ненадолго.

С подоконника донеслось сытое урчание. Мурзифель разлёгся там ещё на рассвете, растёкшись по тёплому камню чёрной кляксой, и дремал вполглаза, но уши его чутко поворачивались на голоса. Древний Пожиратель Миров, застрявший в теле обычного кота, снова слушал чужой разговор, не размыкая век.

«Соба-а-ачатся», — лениво протянул он мне в голову. Телепатия его расходилась на всех в комнате разом. — «Все эти двуногие только и знают, что грызться за место у кормушки. Хотя…» — кот сладко потянулся, выпустив когти, — «за кормушку и я погрызусь, чего уж. Кстати, Хозяин, ты им скажи, чтоб на своём сборище колбаски хорошей заказали. Той, копчёной. Полезный народец, что ни говори. Сосиски вот выдумали. За одно это можно простить им всю их суету.»

Александр напрягся. Он до сих пор вздрагивал, когда голос кота раздавался прямо у него

Я не ответил коту. Но ленивое его бурчание, как ни странно, легло удачно и подтолкнуло к мысли, что давно во мне зрела.

Совет, который я созвал, был нужен. Я собирал его не для забавы, а чтобы разом просеять всю верхушку страны через одно сито. Отделить тех, кто ещё на что-то годен, от тех, кто давно превратился в балласт. Дело полезное, и я доведу его до конца. Но сидеть там, вникая в каждую склоку за должность, — на это у меня попросту не было ни времени, ни желания. Политика работа медленная и грязная, а меня ждали дела иного порядка. Ведь настоящая ценность этой земли была совершенно в другом.

— Александр. — Я повернулся к нему. — Совет проведут без меня, как я уже сказал.

— А вы, Лорд?

— А у меня найдётся занятие поважнее чиновничьих дрязг. — Я отпил остывшего чаю. — Пока твоя знать съезжается делить кресла, мы с тобой займёмся тем, что действительно определит будущее.

— Чем же?

— Соберём тех, кто чего-то стоит. — проговорил я. — В любой стране есть тонкий слой людей, что двигают её вперёд своим умом. Те, кто выводит новые сорта, считает то, чего другие не могут сосчитать, строит то, чего до них не существовало. Их всегда мало. И их всегда держат в чёрном теле, потому что в старой системе ценился не тот, кто создаёт, а тот, кто ближе к кормушке. — Я качнул головой. — Чаще всего сломанная система душит собственный двигатель и не замечает этого. А даже если замечает, то не обращает внимания, пока по-настоящему не припечет.

— И вы хотите вытащить их из тени? — медленно проговорил Александр.

— Я хочу собрать их в одном месте. Всех разом. — Я откинулся в кресле. — Пусть политики играют в свои игры на Совете. Параллельно пройдёт другое собрание — съезд творцов. И для того, что я строю, оно будет значить куда больше, чем вся ваша политика.

Кот на подоконнике одобрительно заурчал.

«Вот это по-нашему», — сонно протянул он. — «Учёный народ — он смышлёный. Глядишь, и что-нибудь вкусное изобретут. Ты их привечай, Хозяин, привечай. С умных двуногих польза бывает.»

Я мысленно усмехнулся. По-своему кот всегда сводил мир к тому, что можно съесть, — но в этот раз он невольно попал в точку.

Александр молчал и напряжённо обдумывал мой приказ. Он смотрел на меня так, будто я произнёс нечто до нелепого простое, что лежало на поверхности всё это время, а никто отчего-то не удосужился поднять.

— Всё сходится, — проговорил он наконец, словно пробуя мысль на прочность. — И это-то и странно, Лорд. Настолько просто, что оторопь берёт. — Он поднял на меня глаза. — Мы же всегда строили державу вокруг трона. Вокруг крови, титулов, права рождения. Кто знатнее — тот и выше, тот и решает. И ни один из нас, ни один за все эти годы не остановился и не спросил себя: а почему, собственно, так? Почему у кормила тот, кто удачно родился, а не тот, кто умеет править?

— Потому что у вас так было всегда, — сказал я. — А «всегда» — самая крепкая клетка из всех, что построил человек. Люди готовы веками сидеть в темнице, если на двери написано «так заведено». Им и в голову не приходит проверить — заперто ли.

Александр невесело усмехнулся.

— И тут приходите вы, — тихо сказал он, — которому эта надпись ничего не говорит. Толкает дверь, а она оказывается и не заперта была вовсе.

— Она никогда не была заперта. — Я откинулся в кресле. — Просто вы смотрели на трон и видели вершину мира. А это стул, Александр. Всего лишь стул, на котором удобнее сидеть тому, кто раздаёт приказы. Ценность страны никогда не сидела на этом стуле. Она обитает в мастерских, в полях и лабораториях — там, где что-то создают. Вы просто не туда смотрели. Люди очень часто смотрят не туда.

Он молчал, переваривая. На его лице медленно проступало то особое выражение болезненного прозрения, какое бывает у умного человека, когда рушится рамка, в которой он прожил всю жизнь. Будто всю дорогу он читал книгу, держа её вверх ногами, и вдруг кто-то её перевернул.

— Симпозиум? — произнёс он наконец. — Вы говорите о научном съезде, который соберет всех полезных людей, чтобы приобщить их к делу?

— Именно. — Я кивнул. — И организуешь его ты.

Александр подобрался. Он теперь умел вот так, мгновенно, из собеседника становиться исполнителем, и это было одно из немногих его качеств, что я ценил без оговорок.

— Съезд должен пройти параллельно с Советом. Пока политики торгуются за кресла, учёные будут работать. И по значимости съезд обязан не уступать Совету, а перекрывать его. Пусть вся страна увидит, куда сместился вектор развития.

— Понял, Лорд. Кого позовём?

— Слушай порядок. Он важен. — Я поднял палец. — Первыми — те, кто работает с живым: растениеводы, агрономы, селекционеры и биологи. Все, кто умеет заставить землю родить, а семя — прорасти там, где прежде ничего не росло. Этих ищи в первую очередь.

Александр чуть приподнял бровь. Порядок его удивил — он-то, по старой привычке, ждал, что во главе списка встанут оружейники или технари.

— Растениеводы? — осторожно переспросил он. — Не инженеры?

— Растениеводы, — подтвердил я. — У меня на них свои виды.

Пояснять я не стал, а он не посмел допытываться. Живое — вот что мне было нужно прежде всего. Тот, кто понимает, как устроено живое растение, — ляжет в основание того, что я строю. Сад не возведёшь из железа. Сад растят, и растить его будут руки, что смыслят в живом.

— За ними, — продолжил я, — вторым потоком, зови остальных. Инженеров. Технологов. Тех, кто считает, чертит и строит. Металловедов, химиков, механиков — всех, в ком есть искра. Эти пойдут на укрепление того, что стоит вокруг. Мне нужна крепкая страна, способная стоять сама. Они её и укрепят.

Первые растят мой Сад, а вторые Забор вокруг него. Каждому — своё место в системе.

— А как отличить искру от пустышки? — резонно спросил Александр. — Я в науках не силён, Лорд. Людей много, дипломов ещё больше. Мне подсунут сотню бездарей с учёными грамотами, и я не смогу отделить

Хороший вопрос. Он всё чаще задавал хорошие вопросы.

— Разбирать будешь не ты, — сказал я. — Для этого есть Фея. Её помощники просеют базы всех училищ и институтов страны и вытащат тех, кто реально что-то умеет создавать, а не тех, кто купил грамоту по знакомству.

Александр кивнул. Человек, которого самого всю жизнь мерили родословной, начинал понимать вкус иного мерила.

— И последнее. Самое важное. — Я посмотрел на него в упор. — Объявишь о съезде ты. Это будет первое большое дело нового правления. Пусть страна услышит из уст Императора, что отныне держава собирает не родовитых, а полезных. Что ум и труд теперь ценятся выше крови.

Александр выпрямился.

— Это будет сродни разрыву бомбы, Лорд, — тихо произнёс он. — Знать не простит.

— Никуда не денется, проглотит, — ровно ответил я. — А те, кто веками сидел в тени, — наконец услышат и воспрянут.

Александр черкнул что-то в своих бумагах и поднял голову.

— Есть проблема, Лорд. Организационная.

— Говори.

— Учёные, которых вы описываете, — люди небогатые. — Он постучал карандашом по столу. — Настоящие таланты чаще всего сидят в захолустных институтах, на нищенском жаловании. Они рассеяны по всей стране, от столицы до самых окраин. Пока мы соберём их обычным путём, пройдёт неделя, если не две. Дальние регионы будут добираться мучительно долго.

Резонно. Он мыслил как управленец, и мыслил правильно.

— Значит, обычным путём их не повезём, — сказал я. — Сделаем наоборот.

— Наоборот?

— Смотри, какая выходит картина. — Я откинулся в кресле. — Твоя знать, вся эта родовитая публика с состояниями, ехала на Совет своим ходом. А за учёными мы отправим транспорт Эдема. Военные борта, правительственные самолёты — всё, что летает.

Александр замер на секунду.

— То есть безвестный агроном из глуши полетит на военном транспорте? — медленно произнёс он, — А родовитый князь при этом тащится на Совет поездом или обычным авиарейсом?

— Именно. — Я кивнул. — И пусть все это увидят. Пусть увидят, кого держава теперь возит с комфортом, а кого оставляет добираться самому. Это скажет о новых порядках больше, чем любое твоё объявление.

Он усмехнулся, оценив изящество хода. Александр вообще быстро схватывал, когда за решением стоял расчёт с двойным дном.

— Мне это нравится, Лорд, — признался он. — Красиво.

— Дело не в красоте. Дело в эффективности. — Я качнул головой. — Мне нужны таланты готовые к работе, а не измотанные дорогой. Быстрая доставка — это просто оптимальное решение. То, что оно попутно бьёт по спеси твоей знати, — приятный побочный эффект, не более.

Воздух над столом дрогнул, и рядом соткалась Фея в неизменном своём строгом костюмчике и крохотных очках, придававших ей вид дотошного секретаря. Она поправила очки привычным жестом.

— Прошу прощения, что вклиниваюсь, Хозяин. — Голос её был деловит и чуть суховат, как у секретаря, докладывающего сводку. — Я всё слышала и позволила себе начать заранее. Надеюсь, не превысила полномочий.

— Докладывай.

— Я уже прочесала базы данных всех научных учреждений страны. — Она развернула в воздухе тонкую голограмму со столбцами имён и точками на карте. — Отбор идёт по критерию реального вклада: публикации, изобретения, подтверждённые результаты. Происхождение и титулы из фильтра исключены, как вы и распорядились ещё до того, как распорядились. — В голосе её мелькнула тень самодовольства. — Параллельно свожу логистику. Рассчитываю маршруты бортов так, чтобы каждый приглашённый добрался за минимальное время. Первые списки будут готовы через час. Первые самолёты подниму в воздух к вечеру.

Александр смотрел на эту тридцатисантиметровую фигурку, разворачивающую перед ним карту переброски по всей стране, а на лице его читалось привычное лёгкое замешательство. Он всё ещё не до конца свыкся с тем, что львиную долю государственной машины у меня тянет существо размером с кошку.

— Она… всегда так? — вполголоса спросил он у меня.

— Всегда, — подтвердил я. — Единственный по-настоящему исполнительный сотрудник из всех, что у меня есть.

Фея зарделась и поправила очки с удвоенным достоинством.

— Работаю, Хозяин, — скромно, но с явным удовольствием сообщила она и растворилась, унося свою карту.

Дела были розданы, и в кабинете снова повисла тишина. Я отставил пустую чашку и перевёл взгляд на подоконник.

Мурзифель дремал. Точнее, изображал важного советника, отошедшего от трудов, — разлёгся на солнце, свесив лапу, и всем видом показывал, что государственные заботы утомили его не меньше моего. За последние недели он окончательно обленился. Отъелся на колбасе, обмяк, лоснился сытым боком и таскался за Лилит по всему дворцу, потому что она подкармливала его деликатесами и чесала за ухом.

Пора было это прекращать.

— Мурзифель.

Кот приоткрыл один глаз.

«М-м?»

— Мы не договорили. — Я не повышал голоса. Но мне не нужно было его повышать. — Точнее, договорил я, а ты пропустил мимо ушей. Речь о тебе.

Что-то в моём тоне заставило его открыть и второй глаз. Температура в комнате словно сползла на пару градусов. Александр, до того молча перебиравший бумаги, почувствовал перемену и осторожно скрылся из кабинета. Он уже усвоил: когда я говорю вот так, лучше не отсвечивать.

— Ты помнишь, зачем ты здесь? — спросил я. — Не в этом кресле, а вообще.

Кот заворочался, чуя недоброе.

«Ну как же, Хозяин», — протянул он, стараясь звучать беспечно. — «Я твой верный компаньон. Советник и мудрый спутник в твоих начинаниях…»

— Ты Пожиратель Миров, — оборвал я. — Древняя сущность, что гасила звёзды и оставляла за собой мёртвые галактики. А сейчас ты — просто жирный кот, который проспал утро на подоконнике и не может изловить собственный хвост без одышки.

Мурзифель обиженно прижал уши.

«Между прочим», — буркнул он, — «я поддерживаю форму. Вон, вчера мышь погонял».

— Ты гонял её три метра и сдался, потому что запыхался. — Я подался вперёд. — Ты потерял почти всю силу, застряв в этой оболочке. Я понимаю, это не твоя вина. Но восстанавливать её ты обязан сам, а ты не делаешь ничего. Все что ты делаешь — ешь, спишь и ходишь за Лилит. Твоя мощь не вернётся от колбасы, Мурзифель. Она возвращается только работой, которой ты избегаешь.

Кот отвёл глаза и сделал вид, что его крайне заинтересовало пятно на стекле.

«Успеется», — пробормотал он. — «Куда торопиться-то. Тишь да гладь кругом».

Я сказал это спокойно, но что-то в моих словах заставило его насторожиться.

— Впереди трудные времена, — продолжил я. — Скоро мне понадобится не ленивый кот, а истинный Пожиратель Миров. Земля больна, и то, что дремлет в её трещинах, скоро проснётся. Когда это случится, мне будет нужна каждая боевая единица, которая у меня есть. А ты — потенциально одна из самых мощных, если перестанешь себя закапывать.

Мурзифель молчал, переваривая. Даже он, при всей своей лени, уловил, что я не пугаю попусту.

— Поэтому отпуск окончен. — Я откинулся в кресле. — С сегодняшнего дня ты возвращаешь силу. Медитируешь, тренируешься, делаешь всё, что для этого нужно, — тебе виднее, что именно. А колбасу, которую выпрашиваешь у Лилит оставь на потом. Работай.

«А если не буду?» — проворчал кот скорее по привычке, чем всерьёз.

Я улыбнулся. Улыбка вышла нехорошая, и Мурзифель это заметил.

— Тогда я найду тебе занятие сам, — мягко сказал я. — Что-нибудь по-настоящему полезное. Например, отправлю зачищать мелкие разломы. Без колбасы, сметаны и Лилит, что тебя все время обихаживает. Будешь трудиться на свежем воздухе, пока форма не вернётся сама собой. Ты уверен, что хочешь попробовать этот вариант? Мне-то без разницы.

Кот содрогнулся всем своим сытым телом. Перспектива явно его не воодушевила.

«Ла-адно, ла-адно», — заворчал он, нехотя поднимаясь и потягиваясь. — «Понял, не глухой. Верну я тебе свою силу, деспот. Дай хоть колбаски напоследок доесть, изверг».

— Доешь, — разрешил я. — Но после этого сразу приступай.

Мурзифель спрыгнул с подоконника, всем видом изображая смертельно оскорблённое достоинство, и потрусил к двери — надо думать, в сторону кухни, за прощальной порцией. У порога он обернулся, смерил меня недовольным взглядом и пробурчал что-то про бессердечных хозяев, которые не дают порядочному коту спокойно постареть.

Я не удостоил его ответом.

Когда за котом закрылась дверь, Александр юркнул обратно в кабинет.

— Лорд, — тихо проговорил он. — Эти разломы, о которых вы сказали… Всё настолько серьёзно?

Я посмотрел в окно, на разгоревшийся уже день.

— Серьёзнее, чем твоя знать способна вообразить, — сказал я. — Но об этом — в другой раз. У тебя пока хватает своих дел.

Разговор был окончен. Впереди ждали Совет, Симпозиум и тысяча забот, которых я не искал и которые всё равно свалились на меня, стоило лишь захотеть немного покоя.

Покой опять откладывался. Как всегда.

Глава 2

Ричард Стоун. Верховный генерал Западного Альянса.

Кабинет генерала Ричарда Стоуна был устроен так, чтобы в нём не оставалось места случайности.

Матовые панели стен, утопленный свет, без единого сквозняка воздух, отфильтрованный до стерильности. Всё здесь подчинялось порядку, и порядок этот был отражением самого хозяина, который выстроил карьеру на убеждении, что мир управляем, если знать, где расставить рычаги. Всю свою карьеру Стоун расставлял рычаги и мир его слушался.

Но внезапно, сейчас на изогнутом экране, занимавшем полстены, его мир рухнул.

Стоун стоял перед записью со спутника, заложив руки за спину, и в третий раз прокручивал одни и те же кадры. Съёмка велась с орбиты, и оттого происходящее внизу походило на движение фигур по доске. Южный Халифат — вздорный клочок песка, который Альянс годами держал под ленивым присмотром.

И вот Халифата больше не было. Точнее, он был, но принадлежал уже не себе.

На кадрах ползли колонны бронетехники, каких Стоун прежде не видел. Разворачивались передовые базы. В небе висели транспорты чужого производства. А над дворцом шейха, некогда гордостью Юга, теперь развевался штандарт Империи. Всё это разворачивалось спокойно, с той пугающей будничностью, с какой новый хозяин обживает купленный дом.

За один день целая страна сменила владельца и мир узнал об этом постфактум.

Но даже тогда Стоун тогда не вспылил. Он вообще редко позволял себе эмоции — считал их помехой в работе. Но внутри ворочалось неприятное ощущение предчувствия большой беды.

Всю жизнь Стоун работал внутри системы сдержек и противовесов — тонкой, выверенной конструкции, где каждый игрок знал свои границы, где сильные сдерживали друг друга, а слабые жались к сильным. Всё это держалось в хрупком, но предсказуемом равновесии. Империя была частью этой конструкции. Послушной частью. Страной-спонсором, что поставляла ресурсы и знала своё место в пищевой цепи.

Но Воронов эту конструкцию просто перечеркнул без разрешения и без оглядки на реакцию мировых держав.

Он захотел взять Халифат — и взял, не потрудившись даже объясниться. А это означало, что рычаги, которыми Альянс держал этот регион, больше ни к чему не крепились. Дёргай сколько угодно — бесполезно.

Стоун коснулся панели, и запись остановилась на кадре с имперским штандартом над дворцом.

Он смотрел на это полотнище и думал о том, что видел уже такое.

Около месяца назад блоки Альянса уже самовольно пробовали Империю на прочность. Северная Федерация двинула войска Вестермарка, Западная Коалиция — контингент Косты. Тогда в интервенции участвовали их лучшие соединения, отборная техника, всё как полагается. Стоун помнил доклады и уверенные сводки, по которым Империя должна была смяться под первым же ударом.

Вот только смялись те, кто на неё пошёл.

Вестермарк вернулся без половины своих. Коста — потерял почти всех. То, что Империя сделала с этими армиями, до сих пор проходило по закрытым сводкам под грифом, потому что признавать такое вслух было слишком унизительно. Пусть не отборные, но мощные силы Альянса испарились, наткнувшись на то, чего не было в их расчётах. И тогда Стоун усвоил простую и неприятную истину.

В лоб сегодняшнюю Империю не взять.

К тому же, лобовой удар по Империи означал бы большую войну, а большую войну против того, кто роняет с неба армады и стирает страны за ночь, не хотел вести никто в здравом уме. Слишком дорого и непредсказуемо.

А значит, и сейчас грубая сила отпадала.

Стоун отвернулся от экрана и подошёл к окну, за которым раскинулась столица Альянса. Город, привыкший диктовать миру правила.

Проблему следовало решать иначе. Решать тонко.

Когда мир выходил из-под контроля, его требовалось вернуть на место.

Решение созрело быстро, как всегда у Стоуна, когда он давал себе труд отбросить эмоции и считать чистыми ходами.

Большая война отпадала. Пусть в перспективе раздавить Империю в лобовом столкновении Альянс, положим, сумел бы. Бросить всё, что есть, навалиться всей мощью коалиции — и задавить числом даже того, кто роняет с неба такие армады возможно. Но цена такой победы неприемлема.

Тем более что воевать в открытую с Вороновым прямо сейчас означало играть на его поле, где он уже дважды доказал своё превосходство.

Нет. Империю следовало не грубо ломать, а ослаблять, чтобы к финалу она сама приползла обратно на своё место, обескровленная и сговорчивая.

Стоун сформулировал задачу трезво, разложив её на три пункта.

Первое. Вернуть Империю в прежний статус — послушной страны-спонсора, что знает границы дозволенного. Плевать кто будет на троне, — лишь бы держава снова стала управляемой, а её ресурсы снова текли в нужном направлении.

Второе, и это Стоун подчеркнул для себя особо — технологии. То, что Империя показала в Халифате и, куда болезненнее, на полях, где сгинули отборные силы Вестермарка и Косты, не лезло ни в какие расчёты. Броня, что держала прямые попадания. Оружие, прошивавшее танки насквозь. Машины, падавшие с неба и встававшие в строй с первой секунды. Альянс уже проверил их эффективность самым дорогим способом — своей кровью, и теперь эти технологии были нужны Стоуну не меньше, чем покорность Империи. Кто владеет таким железом, тот и диктует правила. Значит, технологии создающие это железо следовало добыть.

Третье — убрать Воронова. Найти внутри Империи тех, кто сделает это за деньги или из отчаяния, и подтолкнуть.

Стоун вернулся к столу и коснулся кнопки связи. На поверхности вспыхнул интерфейс, и в кабинет вошёл его старший аналитик — сухой молодой человек с непроницаемым лицом, из той породы, что не задаёт лишних вопросов.

— Записывайте директиву, — сказал Стоун, не оборачиваясь. — К немедленному исполнению.

Аналитик замер.

— Первое. Начинаем работу в Департаменте. Поднимайте всё, что у нас есть на Воронова и на его действия в Халифате и формируйте досье. Нам нужна доказательная база агрессии, чтобы вынести вопрос на совет Мирового Департамента Безопасности и подать это как угрозу мировому порядку. Параллельно готовьте проект санкций — тотального эмбарго. Я хочу, чтобы к моменту голосования пакет был готов до последней запятой.

— Принято, — отозвался аналитик. — По Департаменту работаем с прицелом на большинство?

— С прицелом на большинство. И держите в уме восточных. — Губы Стоуна чуть искривились. — Паназия сейчас в бешенстве, у них Воронов увёл что-то весьма важное. Они будут рвать и метать в МДБ не хуже нашего. Нам это на руку, но своей игры мы им не отдадим. Пусть шумят — солировать буду я.

Аналитик кивнул.

— Второе. — Стоун понизил голос, хотя стены его кабинета не пропускали ни звука. — Свяжитесь с нашими резидентами в имперской столице. Обстановка там сейчас идеальная. Воронов давит старую элиту, потрошит их состояния, вскрыл офшоры. Лорды напуганы и злы, а напуганный и злой человек с пустым карманом сговорчив как никто.

Он выдержал паузу.

— Откройте им кредит. Дайте столько, сколько попросят, и без вопросов о сроках возврата. Пусть знают, что у них есть могущественный друг за границей, готовый поддержать деньгами и вывезти семьи, если припечёт. Взамен они должны устроить саботаж. Пусть вставляют палки в колёса, тормозят реформы, множат хаос изнутри. И пусть присматривают тех из своих, кто дозрел до большего. — Стоун помолчал. — До того, чтобы решить проблему Воронова окончательно. Таких выявляйте и берите на особый учёт. С ними будем работать отдельно.

Аналитик закончил помечать и поднял глаза.

— Ставка на внутренний развал, сэр?

— Ставка на терпение. — Стоун снова отвернулся к окну, к сияющим огням столицы. — Мы не станем ломать Воронова грубой силой. Дадим его же лордам сделать всю работу за нас, а сами постоим в стороне и подберём то, что упадёт нам в руки — Он чуть помолчал. — Работаем также, как и всегда.

— Сроки?

— Сроков нет. Есть направление. — Стоун смотрел на крту. — Начинайте. Сегодня же.

Аналитик вышел так же бесшумно, как вошёл, унося с собой директиву, из которой, ход за ходом, начинала расти невидимая война.

* * *

Восточная Паназия. Верховный Генерал Цзян.

Генерал Цзян стоял на пепелище и молчал.

Ветер гнал по выжженной площадке чёрный пепел, ворошил его, поднимал в стылый воздух и уносил к горам. Там, где ещё недавно возвышался завод — теперь чернел развороченный кратер. Бетонные перекрытия сложились внутрь, обнажив нутро подземных уровней. Оплавленная арматура торчала из руин обугленными рёбрами. Пахло гарью, окалиной и той особой химической горечью, что остаётся после большого направленного взрыва.

Вокруг суетились ликвидаторы в защитных костюмах, разбирая завалы. Пожарные добивали последние очаги. Следователи ползали по кратеру, фотографируя, замеряя, собирая в пакеты то, что осталось. Все они двигались тихо, стараясь не попадаться генералу на глаза. Цзян стоял в стороне, неподвижный, как изваяние, и от него исходило нечто, отчего люди инстинктивно обходили его по дуге.

Он смотрел на кратер и до хруста, сжимал кулаки.

Этот завод был очень важен. Здесь перерабатывали эхориумную руду в Нуль-металл, на который Паназия делала главную ставку. Сверхпроводники нового поколения, двигатели, броня, оружие завтрашнего дня — всё это должно было вырасти отсюда. Весь стратегический запас, что должен был обеспечить Паназии превосходство в грядущей войне, хранился здесь, под защитой лучшей охраны, за периметром, который считался неприступным. Но…

…запаса больше не было. И завода не было. Осталась только дыра в земле и запах гари.

Цзян разжал кулак и посмотрел на ладонь. На ней темнели капли — ногти впились в кожу до крови, а он и не заметил. Он вытер руку о полу шинели, не отрывая взгляда от кратера.

Дерзость, с которой Воронов все это провернул. Вот что душило его сильнее всего. Ущерб можно возместить, заводы отстроить, руду добыть заново, но наглость, с которой это было проделано…

Он вошёл на суверенную землю Паназии. Прошёл сквозь границу. Вскрыл неприступный периметр и выгреб весь запас Нуль-металла подчистую, до последнего слитка, а потом, уходя, взорвал завод — нарочито громко, оставив после себя пылающий факел на всю округу. Будто пощёчину влепил. Будто хотел, чтобы все видели.

И ведь увидели. В том и была вся горечь.

Соседи уже шептались. Восточные блоки, что жались к Паназии и признавали её силу, уже поглядывали с тем едва уловимым сомнением, с каким смотрят на вожака, которому прилюдно щёлкнули по носу, а он утёрся. Гордость нации, что внушала трепет всему региону, оказалась втоптана в этот самый пепел, что кружил

Цзян знал цену такому унижению. В его мире, где всё держалось на силе и репутации, публичная пощёчина без ответа хуже любого разорённого завода. Промолчишь — сочтут слабым. Сочтут слабым — начнут пробовать на зуб. А там, где вчера пробовали на зуб, завтра рвут на куски.

Ответить нужно. Ответить необходимо.

Вот только Цзян, стоя на дымящихся руинах своей гордости, слишком хорошо понимал, что ответить он сейчас не может. И это бессилие жгло его хуже всякого пламени.

А всё эта собака Воронов, что каким-то образом за считанные месяцы перевернул расстановку сил на континенте и теперь ронял с неба армии, стирая целые страны. Только у него хватило бы и дерзости, и умения провернуть такое. Только Воронову был нужен этот металл — и только он мог взять его так нагло, будто расписался на пепелище своим именем.

Знать врага — это половина дела, а вот дотянуться до него Цзян не мог, и в этом крылась вся горечь его положения.

Он медленно прошёлся вдоль края кратера, заложив руки за спину, и принялся считать.

Открытый удар отпадал.

Причин было две, и каждой хватило бы по отдельности. Первая лежала прямо под ногами, дымилась и чернела. Военная машина Паназии осталась фактически без сердца. Весь расчёт на превосходство строился на Нуль-металле, который поможет создать новую броню и оружие. Теперь запаса не стало, а без него грозная армия Паназии превращалась в обычную армию. Идти в большую войну, лишившись главного козыря, мог только глупец. А Цзян глупцом не был.

Вторая причина стояла перед глазами, хоть он и гнал её прочь — Халифат. Цзян видел сводки о том, что Эдем сотворил с Югом. Он прекрасно осознавал, что Воронов устроил показательную казнь и даже не надорвался, беря целую страну. Бросать сейчас Паназию против того, кто ворочает такой мощью, значило подписать ей смертный приговор.

Цзян остановился и посмотрел на север, туда, куда ушёл его металл.

Он вспомнил — против воли, потому что воспоминание было унизительным. Совсем недавно восточный кулак уже пробовал Империю на прочность. Генерал Чэнь повёл сборный контингент, уверенный, что задавит числом и напором. Цзян тогда следил за той кампанией со стороны, прикидывал, не подключиться ли, если дело пойдёт.

Дело не пошло. Армия Чэня с треском разбилась об Империю, а Цзян мысленно поблагодарил осторожность, удержавшую его от участия в чужом позоре. Тогда он усвоил то же, что усвоили все, кто совался к Воронову с оружием.

В лоб его не взять.

Это была проверенная истина, оплаченная чужой кровью, и глупо было проверять её ещё раз.

Цзян стоял на пепелище своей гордости, и внутри у него боролись две силы. Одна, древняя и звериная, требовала ответа немедленно, любой ценой, — потому что промолчать значило признать себя битым. Другая, холодная и расчётливая, твердила, что немедленный ответ приведёт лишь к новому, куда большему пепелищу.

Расчёт побеждал. Всегда побеждал, иначе Цзян не дожил бы до своих звёзд.

Но если нельзя ударить кулаком, оставались другие способы.

Цзян повернулся спиной к руинам. Ярость он загнал глубоко, туда, где она не мешала думать, но не погасил. Пусть тлеет и ждёт своего часа.

А час придёт. Цзян об этом позаботится.

Цзян вернулся в штабной модуль, развёрнутый в стороне от пепелища, и сбросил шинель, пропахшую гарью. За ним неслышно вошёл начальник разведки.

Цзян подошёл к столу, оперся на него обеими руками и какое-то время смотрел на разложенную карту.

— Что мы теряем прямо сейчас? — спросил он, не оборачиваясь. — Помимо очевидного.

— Темп, — ответил разведчик. — Пока восстановим переработку, пока накопим новый запас руды, если удастся ее вообще где-то еще добыть. Минимум год потеряем, если повезёт. Полтора-два, если нет. Всё это время наше превосходство существует только на бумаге. Соседи это понимают.

— Понимают, — эхом повторил Цзян. — Значит, время работает против нас.

Он выпрямился и повернулся к разведчику.

— Слушайте внимательно. Задача из двух частей.

Разведчик подобрался.

— Первое — металл. — Цзян постучал пальцем по карте, по северной границе. — Всё, что у нас украли, нужно вернуть. Это не только ресурс, это вопрос лица. Пока наш Нуль-металл лежит в чужих руках, каждый мальчишка в этом регионе будет думать, что Паназию можно грабить безнаказанно. Такого прецедента я не допущу.

— А если вернуть не удастся?

— Тогда мы возьмём взамен нечто большее. — Цзян прищурился. — И это вторая часть — новые технологии Империи и Эдема. Ту броню, что мы видели в Халифате, — машины, падающие с неба и встающие в бой. Их оружие, прошивающее танки. Их шагающие крепости. Всё это Воронов где-то производит по чертежам, и эти чертежи стоят дороже любого запаса руды. Металл конечен, но технология — бесконечна. Заполучим её и отстроим не один завод, а сотню.

Разведчик кивнул.

— Каким путём работаем, генерал? Военная разведка? Диверсия на их территории?

— Нет. — Цзян качнул головой. — Никаких военных демаршей. Мы уже видели, чем это кончается для тех, кто лезет к Воронову силой. На грубую силу он отвечает грубой силой, и в этом мы ему сейчас проигрываем. Значит, играем иначе.

Он отошёл от карты и заложил руки за спину.

— В Империи скоро большое сборище. Совет, банкет, съезд их знати — Воронов созывает всю верхушку. Туда съедется весь их высший свет. — Цзян усмехнулся уголком рта. — И мы туда тоже поедем. Отправьте наших лучших послов.

— Под какой легендой?

— Под легендой оскорблённой невинности. — Цзян произнёс это почти с удовольствием. — Пусть изображают униженную, но гордую державу, которая пришла с миром, несмотря на нанесённую обиду. Пусть жмут руки, улыбаются, произносят тосты за добрососедство. Чем мягче и безобиднее они будут выглядеть, тем лучше. Никто не должен заподозрить в них охотников.

Он повернулся к разведчику, и глаза его были холодны.

— А настоящая их работа — другая. Воронов давит свою старую знать, отбирает состояния, ломает привычный уклад. Там, внутри, сейчас полно обиженных. Полно тех, кому уже нечего терять и кто мечтает соскочить с тонущего корабля. — Цзян понизил голос. — Вот их и ищите. Тех, кто дозрел до предательства. Кто продаст чертежи Империи и Эдема в обмен на спасение — на вывоз семьи, на убежище у нас, на новую жизнь вдали от гнева их нового Лорда. Найдите таких и пообещайте всё, что попросят.

— А если попросят

— Обещайте, — отрезал Цзян. — Обещания ничего не стоят. Нам нужны чертежи, а что будет с этими предателями после того, как они отдадут товар, — не наша забота.

Разведчик коротко кивнул, пряча в глазах понимание. Он умел читать между строк.

— Будет исполнено, генерал.

— Пусть не сразу, но, — повторил Цзян ему вслед. — Тихо и терпеливо, мы своё вернём.

Разведчик вышел, а генерал Цзян ещё долго стоял над картой, глядя на северную границу, за которой сидел человек, укравший его гордость. Снаружи, за стенами модуля, догорал взорванный завод, и чёрный дым тянулся в вечернее небо — как погребальный столб над старым, привычным миром, где Паназию боялись и не смели трогать.

Тот мир кончился. Начинался новый, в котором за своё придётся драться любыми способами. Что ж, Цзян умел драться по-разному.

Глава 3

Кабинет мой понемногу переставал быть кабинетом.

По стенам, там, где ещё недавно висели пыльные имперские портреты, теперь вились живые лозы. Они тянулись к свету, оплетали карнизы, свешивались с потолка гибкими зелёными плетями. На подоконниках и на столе стояли горшки с растениями, каких не сыскать ни в одном саду этого мира. Я выводил их сам, ради удовольствия, в редкие часы, когда мир оставлял меня в покое. Один такой куст как раз лениво поводил широкими листьями, приоткрывая пасть в ожидании мухи. Плотоядный и капризный, но по-своему изящный.

Я обходил их с лейкой и это было лучшее, что случалось со мной за день. Если кто и портил идиллию, то это…

…кот.

Мурзифель сидел посреди кабинета на специальном коврике, который я ему выделил, и страдал. Страдал громко, самозабвенно, как умеют страдать только те, кого заставили работать против воли, ведь он пытался… медитировать. Я велел ему возвращать демоническую форму, а для этого требовалась концентрация, сосредоточение, погружение в себя. В общем всё то, чего в разжиревшем коте осталось не больше, чем в диванной подушке.

Выглядело это жалко.

Толстое чёрное тело силилось сложиться в некое подобие позы для медитации. Кот подобрал под себя лапы, выгнул спину, зажмурился и запыхтел, раздувая бока. Хвост нервно подёргивался, выдавая, что никакой пустоты в голове не наступает и близко.

«Тьма-а-а», — утробно тянул он, не открывая глаз. — «Я чувствую древнюю тьму… Я вижу великую пустоту, что была до начала времён… Я погружаюсь в неё, я растворяюсь…»

Пауза. Нос его дёрнулся. Раз, другой.

«…нет, стоп». — Кот принюхался, и голос его дрогнул. — «Это не пустота. Это краковская. Копчёная! Где-то на кухне режут краковскую колбасу, Хозяин, я чую её сквозь три стены!»

Я подвязал очередную лозу к опоре и промолчал.

«Хозяин!» — Мурзифель распахнул глаза и уставился на меня с искренним отчаянием. — «Ну как⁈ Как мне очистить разум, когда мой центр тяжести требует сосисочек⁈ Как центрировать ману, если она вся стекается в желудок⁈ Это саботаж! Мироздание против меня!»

Я перешёл к плотоядному кусту и опрыскал его листья из пульверизатора. Куст благодарно шевельнул пастью.

«Хозяин, ты меня вообще слушаешь?» — обиженно проворчал кот.

Слушал. Просто отвечать не видел смысла. Мурзифель был древней сущностью, что пожирала звёзды, и той же самой сущностью, что уже не могла усидеть в позе лотоса дольше минуты, учуяв колбасу. Обе эти вещи были правдой одновременно, и переубеждать его я давно перестал. Пусть страдает. Страдание — единственный известный мне способ вернуть ленивого демона в форму.

Я тронул пальцем набухающий бутон на подоконнике, проверяя, скоро ли раскроется. Скоро. Дня через два.

БУХ!

За стеной внезапно что-то грохнуло. Грохот был знатный.

Сначала что-то тяжёлое обрушилось на пол — судя по звону, вместе с изрядной порцией стекла. Потом раздался треск, будто ломали мебель. А следом сквозь стену просочились голоса — и вот они-то и были самым странным во всей этой какофонии.

Много голосов ругались, наперебой, захлёбываясь и перекрикивая друг друга. Обычное дело для дворца, где всегда кто-то что-то роняет. Вот только все эти голоса почему-то были одним голосом.

Голосом феи.

Я замер с пульверизатором в руке и прислушался. Сомнений не оставалось — за стеной галдела Фея. Но галдела она на несколько ладов сразу. Одна интонация была резкой, командной. Другая — визгливой, возмущённой. Третья бубнила что-то нудное и въедливое. И все они сплетались в такой клубок перебранки, что разобрать слова не выходило.

Занятно.

Мурзифель, страдавший на своём коврике, мгновенно забыл о медитации. Тяжкие муки просветления как рукой сняло. Он приоткрыл один глаз, повёл ухом в сторону шума и расплылся в блаженной, донельзя довольной ухмылке, на какую способен только кот, дождавшийся чужой беды.

«О-о-о», — протянул он с нескрываемым злорадством. — «Ты слышишь это, Хозяин? Кажется, наша крылатая заноза наконец сломалась. Доигралась в свои циферки».

Он сладко потянулся, впервые за всё утро довольный жизнью.

«Пойду-ка принесу веник». — Кот спрыгнул с коврика с неожиданной для его комплекции резвостью. — «Сметём обломки, соберём, что от неё осталось, в совочек. Давно пора».

Я поставил пульверизатор и повернулся к двери. По опыту я знал: когда Фея издаёт такие звуки, это редко заканчивается тихо.

Дверь я открыть не успел. Она распахнулась сама.

В кабинет ворвалась Фея и выглядела она так, будто только что вырвалась из хорошей потасовки. Костюмчик перекошен, очки съехали набок, обычно безупречная причёска растрёпана. Это смотрелась жалко, потому что за ней в кабинет хлынуло нечто неожиданное.

Мини-феи — причем сразу штук двадцать! Точные её копии, только помельче, и каждая — в одном из тех костюмов, что моя Фея так любила примерять в былые дни, когда ей хотелось солидности или образа.

Я узнавал их наряды.

Вот фея-инженер — в рабочем комбинезоне, с гаечным ключом наперевес, которым она угрожающе трясла. Вот фея-бухгалтер — в тех самых строгих очках, прижимающая к груди пачку призрачных счетов. Вот фея-охотница — в облегающем костюме, с миниатюрным луком за спиной, и вид у неё был самый воинственный из всех. И ещё, и ещё — целый парад ролей, которые моя Фея когда-то надевала и снимала по настроению, а теперь все они летали по моему кабинету разом и орали друг на друга.

Галдеж теперь стоял на весь кабинет.

— Логистика построена бездарно! — надрывалась инженер, потрясая ключом. — Кто выстраивал маршруты? Половину бортов гоняем вхолостую! Всё переделать!

— Ты в своём уме⁈ — визжала бухгалтер, тряся счетами. — На шампанское для лордов заложена астрономическая

— Да пристрелить их всех, и дело с концом! — азартно вставляла охотница, поглаживая лук. — И лордов этих и чиновников, и вообще. Нет проблемы — нет расходов на шампанское. Логично же!

— Никого мы не будем стрелять!

— А почему это⁈

Они кружили под потолком, задевая лозы и тыча друг в друга кто ключом, кто счетами. Стоял такой галдёж, что плотоядный фикус на всякий случай захлопнул пасть и вжался листьями в стену.

Моя главная Фея металась в центре этого вихря, тщетно пытаясь навести порядок.

— Тихо! Тихо, я сказала! Прекратите немедленно! — Вот только её никто не слушал. Собственные копии игнорировали её так же старательно, как когда-то имперские министры игнорировали чужие приказы.

Наконец она сдалась и обернулась ко мне. В глазах её плескалось отчаяние.

— Ваше Темнейш… Хозяин! — Титул сорвался с языка сам, прежде чем она успела его проглотить, и она испуганно осеклась, но было поздно, да и не до того ей было. — Хозяин, я всё объясню! Я хотела как лучше! Клянусь!

— Объясняй, — сказал я, наблюдая, как фея-охотница берёт на прицел фею-бухгалтера.

— Вы велели создать помощников для министерств! Простые копии, алгоритмы, рабочие руки — чтобы сидели по департаментам и вели дела! — Фея заламывала крохотные ладошки. — Я и создавала! Штамповала обычные функциональные матрицы, без индивидуальности, как положено! А магия… магия сглючила, Хозяин! При копировании она зацепила не только рабочие протоколы, но и все мои архивы! Все старые роли и образы, что я примеряла! И теперь у каждой копии — своя личность! Они не слушаются меня! Спорят и считают, что знают лучше!

Она беспомощно махнула рукой на галдящий рой.

— Я породила около двух десятков копий, Хозяин. И все они уверены, что правы, но не я!

Где-то под потолком теперь инженер и охотница сцепились всерьёз, не поделив, чью версию бюджета отстаивать луком, а чью — гаечным ключом.

Тем временем Мурзифель вернулся ещё в разгар Феиных объяснений — без веника, зато с той наглой мордой, что не сулила ничего хорошего. Устроился в дверях, наблюдая за кружащим под потолком роем, и по морде его расползалось выражение всё нарастающего блаженства. А когда главная Фея выдала своё жалобное «они меня не слушаются», кот не сдержался.

Он захохотал во весь голос, повалившись на бок и дрыгая лапами, — так, как способен ржать только кот, которому судьба преподнесла подарок сверх всяких ожиданий.

«Не-е-ет!» — стонал он сквозь смех, колотя хвостом по паркету. — «Это лучший день в моей жизни! Крылатая моль размножилась! Расплодилась и теперь сама с собой лается! — Он утёр несуществующую слезу лапой. — Хозяин, ты только глянь на это! Их теперь двадцать штук, и все двадцать — зануды! Мои соболезнования. Нам нужен дихлофос. Ведро дихлофоса. Нет, цистерна!»

Он снова покатился со смеху, довольный собой безмерно.

И вот тут произошло то, чего кот не предусмотрел.

Галдёж под потолком оборвался, будто кто-то щёлкнул выключателем. Инженер опустила ключ. Бухгалтер прижала счета к груди. Охотница застыла с недонатянутым луком. Вся перебранка и грызня стихли в одно мгновение — и два десятка совершенно одинаковых голов синхронно повернулись к дверям.

К коту.

Двадцать с лишним пар глаз уставились на Мурзифеля разом и глаза эти нехорошо сузились. Оказалось, единственное, на чём весь этот разобщённый рой мог сойтись без всяких споров, единственное, что объединяло все две дюжины враждующих Фей до последней, — это старая добрая ненависть к одному конкретному коту.

Мурзифель осёкся на середине смешка. Улыбка сползла с его морды. Нехорошее предчувствие зародилось в этой туше

«Э-это… — начал он».

Договорить ему не дали.

— ЗАТКНИСЬ, БЛОХАСТЫЙ!

Рявкнули хором два десятка глоток разом, и от этого слаженного залпа задребезжали стёкла в окнах, а лозы на стенах испуганно колыхнулись. Фея-инженер угрожающе вскинула гаечный ключ. Фея-охотница вскинула лук и уже натягивала призрачную тетиву, беря кота на прицел. Даже фея-бухгалтер грозно взмахнула пачкой счетов, будто собиралась зарубить его канцелярией.

Мурзифель мгновенно произвёл в уме нехитрый расчёт. Один толстый кот против двух дюжин разъярённых фей, из которых как минимум одна вооружена луком, а прочие — тяжёлыми предметами. Арифметика выходила скверная.

Боевой дух древнего Пожирателя Миров испарился без следа.

«Ой.» — Кот поспешно поднялся, пятясь к выходу. — «Ой, кажется… кажется, я забыл выключить утюг! Да, точно, утюг! Опасное дело, надо срочно проверить! Я в коридор, я мигом!»

Он развернулся, чтобы с достоинством ретироваться, — но лапы заскользили по гладкому паркету, замолотили вхолостую, и с полсекунды кот буксовал на месте, как машина в грязи, не в силах сдвинуться. Наконец когти нашли сцепление, и толстая туша пулей вылетела из кабинета, только чёрный хвост мелькнул в дверном проёме.

Вслед ему из роя понеслось дружное возмущённое улюлюканье.

Я подхватил с пола горшок, опрокинутый в суматохе, и поставил его обратно на подоконник. Занятно, оказывается, я невольно создал единственную силу в этом дворце, перед которой пасует даже древний демон.

Стоит запомнить.

Разделавшись с котом, рой снова вспомнил о своей беде — и о том, кто, по их разумению, обязан эту беду разрешить.

Два десятка Фей развернулись ко мне. Главная подлетела ближе всех, молитвенно сложив крохотные ладошки.

— Хозяин, ну что мне с ними делать? — В голосе её звенело подлинное страдание. — Вы же видите! Они меня не слушают, они спорят с каждым моим словом, они вот-вот передерутся насмерть! Я не могу ими управлять! А ведь им завтра работать в министерствах! Они же… они же разнесут всю Империю по кирпичику, Хозяин! Устроят хаос почище прежнего!

За её спиной фея-охотница как раз демонстративно снова целилась в фею-инженера, а та отмахивалась гаечным ключом, — словно нарочно подтверждая каждое слово главной.

Я закончил подвязывать последнюю лозу к опоре, отступил на шаг, оценил работу. Ровно и красиво. Лоза легла как надо.

Только после этого я перевёл взгляд на Фею.

— Ты их создала, — сказал я спокойно. — Ты с ними и разбирайся.

Фея захлопала глазами.

— Но, Хозяин…

— Никаких «но». — Я качнул головой. — Ты полагаешь, у меня нет иных занятий, кроме как судить свару твоих копий? Я тебя создал не для того, чтобы разгребать за тобой то, что ты сама же и наплодила. Это твой сбой. Тебе и чинить.

— Я не знаю, как! — взвыла

— Значит, узнаешь. — Я подошёл к столу и опустился в кресло. — У тебя есть голова, есть власть над ними как над своими же производными, есть до завтра целая ночь. Разберись, приструни и расставь по местам. Не можешь заставить их слушаться уговорами — заставь иначе, ты знаешь как.

Я обвёл взглядом галдящий рой, что понемногу снова закипал под потолком.

— И перестань смотреть на них как на проблему. Они не проблема, а ресурс. — Фея притихла, вслушиваясь. — Тебе нужны были помощники для министерств — вот они, помощники. Пусть строптивые, зато с мозгами. Направь их энергию в дело вместо грызни — и получишь не двадцать заноз, а два десятка толковых работников. Вот тебе и решение. Используй их по назначению.

Фея замолчала. В глазах её цифровых медленно проступало понимание — то, что казалось катастрофой, на глазах оборачивалось выгодой. Баг превращался в инструмент.

— Кажется… — протянула она задумчиво, — кажется, я поняла, Хозяин. Если их правильно рассадить…

— Вот и займись.

Она встрепенулась, деловито поправила съехавшие очки. К ней возвращалась административная хватка — кризис-администратор во плоти. Но прежде чем она рванулась укрощать свой рой, я добавил ещё одно — то, ради чего, в сущности, и стоило доводить этот разговор до конца.

— И вот ещё, Фея. Завтра ты сопровождаешь меня на Совет.

Она замерла.

— Я… на Совет? С вами?

— Со мной. — Я кивнул. — Завтра там соберётся вся верхушка страны, и я намерен представить тебя — официально. Пусть знают, кто ведёт дела Империи на самом деле. — Я смерил взглядом её растрёпанный вид, съехавшие очки, помятый костюмчик. — Но в таком виде я тебя показывать не стану. Подготовься и прими форму, подобающую случаю. Ты поняла, о чём я.

— Для этого понадобятся дополнительные мощности и запасы энергии, но… я поняла, Хозяин. Я подготовлюсь и вы не пожалеете!

— И последнее. — Я помолчал, взвешивая, говорить ли сейчас. Решил, что скажет пусть лучше предвкушение, чем неожиданность. — Представлять безымянного духа перед страной несолидно. Завтра я дам тебе Имя.

Фея застыла в воздухе. Совсем — даже крылья остановились, чего я не видел за ней ни разу.

Для существ её природы Имя — не набор звуков. Это черта, отделяющая инструмент от личности. Функцию зовут по должности, а по Имени зовут того, кто ты есть. Она знала это лучше меня и потому молчала сейчас, глядя на меня во все глаза, и в глазах этих что-то стремительно переполнялось.

— Х-хозяин… — начала она, и голос дрогнул.

— Завтра, — сказал я. — Ты заслужила это давно, просто повода не было. А теперь есть. Иди работай.

Она тут же вылетела из кабинета, даже забыв про свой рой, и уже из коридора донеслось командное, звенящее, но счастливое:

— Стройся! Все стройся! У нас миллион дел до завтра!

Рой, как ни странно, построился.

Глава 4

Банкетный зал сиял.

Старая знать Империи собралась под сводами приветственного банкета и делала вид, что всё идёт как прежде. Что завтрашние заседания Совета — обычная формальность и мир не перевернулся у них под ногами. Они смеялись слишком громко, пили слишком жадно, но за наигранным весельем сквозил липкий ужас людей, чувствующих, как под ними трещит лёд.

Граф Илья Разумовский стоял в тени бокового балкона, чуть в стороне от общей толчеи, и цедил вино, наблюдая за этим спектаклем с холодным презрением.

Перепуганное стадо, что мечется и блеет, не понимая, куда бежать. А он, Разумовский, не блеял, а думал. Думать — вот что отличало его от этой раззолоченной массы, и потому он до сих пор был жив, богат и опасен, пока прочие только тряслись.

Он поднёс бокал к губам. Вкус хорошего вина неожиданно испортило воспоминание о вчерашнем дне.

Вчера их всех собрали в парке. На установочный сбор, как выразились люди Воронова, — казённым, солдафонским словом, от которого графа с родословной передёргивало до сих пор.

Он помнил каждую деталь того унижения.

Военный оркестр играл старый имперский марш, под который триста лет назад император-тиран, кровавая память державы, вешал непокорную знать целыми родами. Выбор музыки был не случаен. Это был недвусмысленный и наглый намёк, и вся аристократия его считала, багровея от бессильной злобы.

Повсюду в парке стояли Центурионы. Безмолвные истуканы, провожающие всех алымы смотровыми щелями. От них веяло самой смертью. Их присутствие говорило яснее слов: дёрнешься — сотрут.

А в центре парка, на возвышении, чтоб видели все, стояла самая настоящая гильотина.

Разумовский до сих пор не мог решить, чего в этом было больше — угрозы или издевательства. Скорее всего, и того, и другого. Воронов будто говорил им: вот ваше будущее, любуйтесь. И знать, обмирая, любовалась, не смея отвести глаз.

Но хуже стальных истуканов и гильотины было другое унизительное событие, бьющее по гордости.

Бесценные подношения, что клановые и чиновники несли новому верхновному лорду, охрана молча сваливала в кучу прямо на газоне, как хлам, не заслуживающий даже взгляда. Разумовский своими глазами видел, как антикварная ваза, за которую можно купить поместье, была без жалости скинута в общий ворох.

А вместо фуршета высшую знать державы кормили из полевых кухонь — армейской перловкой из алюминиевых мисок. Графа мутило от одного воспоминания — он, чьи предки пировали за одним столом с императорами, стоял в очереди за жестяной плошкой серой каши.

А рядом, в той же очереди стояли провинциальные чиновники в затёртых пиджаках. Мэри и управленцы из захудалых городишек. Главы нищих, безвестных кланов, о которых Разумовский и слыхом не слыхивал. Мужичьё и серая немытая масса, которую Воронов согнал сюда наравне с цветом нации и усадил бок о бок, будто между ними не было разницы. Будто кровь Разумовских стоила не больше, чем мозоли какого-то поселкового головы.

Их уравняли в грязи и это унижение жгло графа сильнее гильотины.

Разумовский сжал бокал так, что тонкое стекло тихо скрипнуло.

После вчерашнего парка он окончательно уверился в том, что и так подозревал. Воронов — кровавый диктатор. Солдафон, дорвавшийся до власти, тиран, который упивается унижением знати и готовит ей плаху. Он собрал их всех сюда не для управления страной, а для показательной расправы, — сначала растопчет гордость, а после возьмётся за головы.

И сейчас, на этом банкете, граф ждал появления нового верхновного лорда.

Не ради страны, конечно. Разумовский был честен с собой хотя бы в этом. Страна его не заботила — пусть горит, если надо. Заботило другое, ведь в той новой Империи, что строил безумец, для графа Разумовского не найдётся места. Никаких привилегий, кормушки, тёплого кресла, власти над людишками — всего того, чем он владел по праву рождения и без чего не мыслил себя.

Вот это он и защищал. Своё место и свою шкуру. И ради этого готов был на всё.

Граф отпил ещё вина и снова обвёл взглядом зал.

Поминки. Вот что это было на самом деле — пышные, хмельные поминки по старому миру, только покойники ещё не осознали, что мертвы. Они пили, шутили, раскланивались, цеплялись за привычные ритуалы, будто те могли их спасти. А мир, в котором эти ритуалы что-то значили, уже рухнул, и обломки его тихо оседали под ногами.

Разумовский видел яснее многих, как рушилась старая Империя. Тысячелетняя махина, что казалась вечной, сгинула за считанные месяцы — и не под натиском армий, а под одним человеком, пришедшим из ниоткуда. Кланы, что веками делили власть, вдруг обнаружили, что делить нечего. Регент Долгорукий, гроза и опора трона, куда-то исчез. О нём говорили шёпотом, и поговаривали, что теперь и вовсе служит новому хозяину. Всё летело в бездну.

Но Разумовский не собирался лететь туда вместе со всеми.

Пока стадо блеяло и тряслось, граф действовал. Едва запахло жареным, он навёл нужные мосты, через доверенных людей, по каналам, о которых не знала даже половина его собственной коалиции, он вышел на послов Западного Альянса.

И там его встретили с распростёртыми объятиями.

Разумовский усмехнулся про себя, вспоминая ту первую осторожную встречу. Как быстро всё сладилось. Как охотно чужеземцы пошли навстречу. У него был товар, который их интересовал, — доступ, связи, знание имперской изнанки, возможность расшатать державу изнутри. У них было то, что нужно ему, — деньги без счёта, оружие, поддержка, гарантии убежища, если дело обернётся скверно. Кредитная линия, которую ему открыли, не имела дна. Проси сколько угодно и на что угодно, лишь бы работал против Воронова.

Сделка была проста и обоюдовыгодна. Он расшатывает власть изнутри, готовит переворот, а когда безумца свергнут — Альянс получает доступ к технологиям Эдема. Разумовский же получает своё место в новой, правильной Империи, где всё будет как встарь. Где кровь снова станет что-то значить, а он, граф Разумовский, снова сядет в тёплое кресло у кормила.

Что достанется чужеземцам, что они выпотрошат из страны в уплату за помощь, — графа не заботило нисколько. Пусть берут что хотят. Режут Империю на куски и растаскивают. Ему-то что за печаль. Своё он выторговал, а остальное — не его забота. Страна большая, на его век хватит.

Он поднял бокал в молчаливом тосте за собственную предусмотрительность.

Оставалась малость. Убедиться, что цель того стоит. Что Воронов и вправду то чудовище, каким его рисуют, а значит, свергать его не только выгодно, но и, что называется, богоугодно. Разумовский любил, когда расчёт совпадал с высокими словами. Так спалось спокойнее.

Он ждал его появления, готовясь увидеть кровавого тирана.

И тут у входа полыхнули вспышки камер.

К подъезду, рассекая ночь, бесшумно подкатил автомобиль.

Разумовский узнал его сразу — тот самый «Аурелиус». Толпа у входа колыхнулась и подалась вперёд. Разговоры стихли. Даже оркестр на дальнем конце зала будто сбавил звук. Все головы повернулись к дверям, и в наступившей тишине граф ощутил, как по залу прокатилась волна того самого липкого ужаса, что весь вечер плескался под наигранным весельем.

Они боялись. Все они боялись человека, что сейчас выйдет из машины.

Разумовский подобрался, вцепился взглядом в двери. Вот сейчас сейчас он увидит чудовище, стёршее Халифат, тирана, что уравнял его с мужичьём. Граф ждал, что войдёт нечто, от чего стынет крови — тьма во плоти. Удушающая аура смерти, что подомнёт зал одним появлением.

Дверца открылась. Воронов вышел.

И граф…

…нахмурился.

Что-то было не то.

Ведь из машины ступил обыкновенный, спокойный, ничем не примечательный человек. Темноволосый, бледный, в строгом тёмном костюме без единого украшения. Он двигался неторопливо, оглядывая толпу со скучноватым равнодушием, будто пришёл на утомительную формальность, которую нужно перетерпеть.

Разумовский растерялся. Он готовился к монстру, а перед ним стоял… простой смертный. Уставший, слегка утомлённый происходящим, но человек.

Где чудовище? Где кровавый диктатор? Граф всматривался в лицо нового Владыки, ища в нём следы той нечеловеческой мощи, о которой шептались, — и не находил. Обычные черты. Обычный взгляд. Скука пополам с безразличием.

Это сбивало с толку и, к неудовольствию графа, где-то в глубине шевельнулась крохотная, ещё не оформленная мысль: а не наврали ли слухи? Не раздули ли из выскочки, которому повезло с силой, невесть какое пугало?

Но додумать эту мысль ему не дали.

Потому что вслед за Вороновым из машины вышли две женщины, и вот они-то приковали к себе взгляд намертво.

Одну граф знал — Лилит Мефистова. Эту хищную красавицу, что вечно вилась подле нового Владыки, в высшем свете знали все. Знали и обходили стороной, потому что от неё веяло опасностью не меньшей, чем от иных мужчин с оружием. Красивая, порочная, с повадкой кошки, играющей с добычей. Привычное зло, понятное.

А вот вторая.

Вторую Разумовский не видел никогда и, взглянув на неё, ощутил странную, необъяснимую неловкость.

Она была прекрасна. Настолько, что дух захватывало. Высокая, стройная, в струящемся платье, с лицом такой безупречной, идеальной красоты, какой не бывает у живых людей. Именно эта идеальность и была тревожной. Черты слишком правильные, а кожа слишком гладкая. Движения слишком выверенные и плавные, будто каждый жест рассчитан до доли градуса. Она обворожительно, лучезарно улыбалась и всё же от этой улыбки графу отчего-то сделалось не по себе.

Что-то было в ней не так. Словно он видел что-то нездешнее, чужеродное, прячущееся под ослепительной оболочкой. Разумовский, повидавший на своём веку немало красавиц, смотрел на неё и не мог отделаться от ощущения, что любуется не женщиной, а чем-то, что лишь мастерски притворяется женщиной.

Кто она такая, граф не знал. Он перебрал в памяти всех родовитых красавиц державы и не нашёл ни одной, подходящей. Незнакомка, явившаяся ниоткуда, под руку с Владыкой, будто имела на то полное право.

Разумовский тряхнул головой, отгоняя необъяснимую тревогу.

Вот, значит, каков грозный Демиург, о котором столько слухов. Элегантный господин под руку с двумя

Толпа расступалась перед троицей, кланяясь, а Разумовский смотрел с балкона и хмурился всё сильнее.

Владыка шёл сквозь эту угодливую волну, не задерживаясь ни на ком, со скучающим безразличием человека, идущего мимо декораций.

И тут строй расступавшихся лордов прорвал иностранный корреспондент — из тех настырных, что пролезают куда угодно. Он вывернулся откуда-то сбоку, вскинул записывающее устройство и выпалил, торопясь, пока его не оттёрли:

— Лорд Воронов! Один вопрос! — Голос его звенел от напряжения. — Мировой Департамент Безопасности готовит резолюцию по Халифату! Вам грозят войной! Вы настроили против себя весь мир, все крупные державы! Как вы намерены отвечать на ультиматум от МДБ⁈

Зал замер. Разговоры стихли. Все, кто был поблизости, обратились в слух. Дерзкий, опасный вопрос, что мучил каждого в этом зале, повис в воздухе, да только никто не смел задать его вслух.

Разумовский на балконе подался вперёд. Вот оно. Сейчас граф увидит настоящего Воронова. Тирана, что вскипит от такой наглости. Диктатора, что раздавит выскочку одним взглядом за подобный вопрос. Сейчас маска спадёт.

Воронов остановился.

Медленно повернул голову к корреспонденту. Граф, всматриваясь в лицо Владыки с высоты балкона, ожидал увидеть там гнев, или холодную угрозу, или хотя бы раздражение.

Но не увидел ничего.

В глазах Воронова не было злости. Не было и вызова, и уж тем более того горделивого пафоса, с каким сильные мира отвечают на дерзость. Только бездонная, звенящая пустота — и сквозь неё проступала усталость. Словно он был существом, которое видело так много, что давно перестало находить в происходящем хоть что-то, достойное отклика.

Он смотрел на журналиста так, как смотрят на муху, что жужжит о важном для нее на своём мушином языке.

— Меня не волнуют никакие МДБ.

Он произнёс это тихо, без нажима. Так роняют замечание о погоде.

— Это всё несущественно. — Голос его был спокоен и пуст. — Пусть играют в своей песочнице.

Корреспондент опешил. Он явно готовился к угрозе, отповеди или гневной тираде на весь мир, но не к этому ленивому, скучающему безразличию.

— Но… — он растерянно моргнул, — а как же реальная политика? Санкции, войска на границах, весь мир против вас! Чем же вы намерены заниматься, если не этим⁈

Воронов чуть помедлил, словно вопрос был до того нелеп, что ответ на него казался излишним. А затем обронил так же буднично, будто речь шла о самом естественном деле на свете:

— Мне нужно закончить планировку сада.

Пауза.

— Это требует тишины.

И, не удостоив ошеломленного журналиста больше ни словом, новый Владыка отвернулся и двинулся дальше — со своими спутницами, сквозь расступающуюся толпу, оставив за спиной абсолютный абсурд.

Корреспондент застыл с раскрытым ртом, глядя ему вслед. Записывающее устройство подрагивало в опущенной руке. По залу пополз ошарашенный шёпот — лорды переглядывались, не веря услышанному и силясь понять, что это было.

Сад. Он сказал — сад.

Целый мир грозит ему войной, армии стягиваются к границам, величайшие державы точат на него ножи, а новый Владыка Империи, стерший с лица земли целую страну, озабочен планировкой сада и жаждет тишины.

Разумовский на балконе медленно выпрямился.

Весь вечер, весь минувший день его давил страх перед чудовищем, стершим Халифат. Перед тьмой, что подмяла под себя тысячелетнюю державу. Разумовский носил этот страх в себе и страх этот лишь креп.

А сейчас он лопнул и на его месте, заполняя пустоту, поднялось чувство презрения.

Губы графа медленно искривила брезгливая и торжествующая усмешка. Образ непобедимого Демиурга, что весь вечер маячил перед ним грозной тенью, осыпался в одно мгновение, как штукатурка со старой стены. И то, что проступило из-под него, было куда как проще и приятнее.

Обыкновенный безумец — вот кого он увидел.

Разумовский всматривался в удаляющуюся спину Владыки и складывал заново всю картину.

Да, этот человек силён. Отрицать глупо — он и вправду обрушил на Халифат невиданную мощь, стёр страну, заставил трепетать мир. С этим не поспоришь. Но сила — это ещё не всё. Сила без разума — топор в руках дитяти. Опасно, слов нет, да только дитя не ведает, что творит, и рано или поздно оступится.

А Воронов, очевидно — дитя. Могущественное, страшное в своей мощи, но дитя. Тот, кому феноменально, немыслимо повезло с силой, и кто при всей этой силе ровным счётом ничего не смыслит в том, как устроен настоящий мир и как держится власть. Как вершится большая игра держав, интриг, войн и союзов.

«Сад». «Песочница».

Разумовский едва не рассмеялся вслух. Владыка величайшей державы, на которого точит ножи весь мир, озабочен планировкой клумб! Он не видит угрозы и не понимает, что происходит на его собственных границах. Не желает вникать в политику, брезгует ею, отмахивается, как от докучливой мухи, а ведь именно политика решает, кто усидит на троне, а кто ляжет под него.

Он безнадёжно оторван от реальности. Витает где-то в своих грёзах о тишине и цветах, пока под ним закипает котёл, о котором он и знать не хочет.

И это меняет всё.

Страх ушёл окончательно, а на его место, холодной чистой струёй, влился знакомый азарт. Всю жизнь Разумовский кормился на слабости других — на чужой глупости, оплошности и слепоте. Он умел находить трещину и вгонять в неё клин. И вот перед ним сама ходячая трещина. Владыка, что могуч, как бог, и слеп, как крот.

Такого можно свалить. Даже нужно свалить.

Слепую силу переиграет тот, кто зряч. Пусть Воронов сколь угодно могуществен — толку с его мощи, если он не видит, откуда прилетит удар? Заговор, интрига, чужие руки, яд на дне бокала большой политики — вот оружие, против которого не помогут ни армады, ни стальные истуканы. Мощь бесполезна против того, кого не замечаешь. А безумец-садовод не замечал ничего, кроме своих клумб.

Разумовский поставил недопитый бокал на перила и выпрямился во весь рост. Впервые за весь вечер спина его распрямилась от подлинной, вернувшейся уверенности.

Он ошибался. Боялся не того. Не чудовища следовало страшиться. А он-то, глупец, чуть было не поверил в его непобедимость. Никакой непобедимости не было. Был лишь могущественный дурак на троне, который сам, своими руками, только что показал всему залу свою погибель.

Место графа Разумовского в этом мире не сгинет. Он его отстоит и сбросит безумца и сядет там, где сидел всегда.

Оставалось лишь

Граф отвернулся от зала и направился в затенённую ложу, где его ждали соратники. Пора было начинать.

В затенённой ложе на верхнем ярусе его ждали.

Их было немного — с полдюжины человек, тщательно отобранных, проверенных, повязанных общим страхом и общим интересом. Генералы, чья карьера могла рухнуть вместе со старой армией. Министры, у которых Воронов грозил отнять кормушки. Двое-трое родовитых, как сам Разумовский, из тех, кому в новом мире не найдётся места. Ядро коалиции — люди, готовые на многое, — не хватало им лишь одного: уверенности, что дело выгорит.

Когда граф вошёл, они обернулись. На их лицах он прочёл липкий страх пополам с недоумением.

— Слышали? — прошипел один из генералов, подавшись к графу. — Вы это слышали, Илья Аркадьевич? Про сад? Про песочницу?

— Что это было вообще? — вполголоса подхватил министр, нервно комкая салфетку. — Целый мир готовит ему войну, а он про клумбы толкует! Он в своём уме вообще?

— А девка эта, — вставил третий, понизив голос ещё сильнее. — Кто она такая? Никто её не знает. Явилась под руку с Владыкой, будто так и надо. Красивая, чертовка. Я бы с ней развлёкся…

Разумовский обвёл их взглядом. Они увидели то же, что и он, но не сумели прочесть. Они всё ещё барахтались в страхе, не понимая, что страх этот беспочвен. Оттого граф и был их вожаком. Он умел видеть то, чего не видели прочие.

Он не спешил с ответом. Прошёл к столу, взял бутылку, неторопливо наполнил свой бокал, а когда все взгляды сошлись на нём, поставил бутылку и заговорил.

— Мы боялись призрака, господа.

Он сделал паузу, обвёл их глазами.

— Все мы. Весь этот вечер, весь минувший месяц — мы тряслись перед тенью. Перед чудовищем, которого сами же себе и вообразили. — Губы графа тронула холодная усмешка. — А сегодня я увидел этого Демиурга вблизи и скажу вам, что он такое на самом деле.

Соратники подались ближе, ловя каждое слово.

— Он силён, — продолжил Разумовский, и в голосе его не было ни тени сомнения. — Этого у него не отнять. Он и вправду страшен в своей мощи, и глупец тот, кто станет отрицать. Но сила — это ещё не власть, господа. Сила — это лишь инструмент. А чтобы удержать державу, мало быть сильным. Надо быть зрячим.

Он поднял бокал, любуясь игрой вина в свете.

— А он слеп. Наш новый грозный Владыка слеп, как крот. Он не видит угроз, не понимает политики, и, более того, брезгует ею. Такой человек не удержит Империю. С таким она не простоит и года — рухнет под первым же серьёзным ударом, потому что тот, кто её держит, не увидит этого удара, пока не станет поздно.

В ложе повисла тишина.

— Вот почему мы не станем ждать. — Разумовский поставил бокал на стол. — Медлить нельзя. Медлить — значит дать ему опомниться, а он может и опомниться, при всей его слепоте. Нет, мы ударим, пока он грезит о своих клумбах. Пока уверен, что бояться некого.

Он оглядел соратников, и в глазах его горела холодная сталь.

— Переворот — теперь лишь вопрос времени, господа. Всё готово, каналы налажены, друзья за границей нас поддержат. Осталось выбрать час. И час этот близок.

Заговорщики переглянулись — и один за другим одобрительно закивали. Страх, что весь вечер держал их за горло, растаял, сменившись уверенностью.

Разумовский поднял бокал.

— За новую Империю, господа. Нашу Империю.

Бокалы сдвинулись с тихим хрустальным звоном.

Глава 5

Савелий Игнатич в жизни не видел столько хрусталя разом.

Хрусталь висел с потолка, стоял на столах, звенел в руках у официантов. В нём плескалось шампанское и появлялись люди, которых Савелий раньше видел только в новостях. Шелка, бриллианты, мундиры с золотом — банкетный зал сиял так, что глазам было больно, а может, глаза просто отвыкли. Дома-то фонари горели через один.

После утреннего парка вся эта роскошь сбивала с толку окончательно. Там — перловка, гильотина и старый гимн, от которого господ корёжило. Тут — хрусталь и лакеи с подносами. Савелий никак не мог взять в толк, что это за качели такие, и на всякий случай держался стеночки.

Стеночку он выбрал у парадной лестницы, в самом глухом углу. Рядом жались свои — Петрович, Никитич, да ещё пяток провинциалов, прибившихся за день. Компания стояла плотно, как груздочки в банке, и наблюдала за залом издали.

— Не, мужики, я не понимаю, — вполголоса говорил Петрович, держа фужер, как гранату без чеки. — Утром гильотину показали, вечером шампанским поят. Это как понимать? К чему готовиться-то?

— К работе, — солидно сказал Никитич. — Слыхал же, что Премьер объявил. Праздников не будет.

— А это тогда что? — Петрович повёл фужером на сияющий зал.

— А это не праздник. Это смотрины.

Савелий кивнул. Ему и самому так думалось: их всех выставили в одном зале, как товар на ярмарке, и кто-то невидимый сейчас ходит вдоль рядов и приглядывается. От этой мысли зябло между лопаток, и папку свою он из рук не выпускал даже тут — так и стоял с ней в обнимку, среди шелков.

— Ты глянь на господ-то, — шепнул Никитич. — Веселятся. А глаза как у карасей в садке.

Господа и правда веселились через силу. Смеялись громко, пили жадно, а взгляды у всех бегали — от дверей к дверям, от лица к лицу. После утреннего гимна и кучи подарков на газоне столичная знать так и не поняла, казнят её завтра или помилуют, и оттого напивалась с усердием приговорённых.

— Здорово, мужики. Не помешаю?

К ним внезапно подошли Степан Васильевич с Иваном Петровичем — как вчера в фойе, запросто, мимо всей раззолоченной публики. Степан по дороге прихватил с подноса бутерброд. Мужики заулыбались, задвигались, освобождая место у стеночки: за сутки эти двое стали для них вроде старших братьев.

— Ну что, отгуляли первый день? — Степан откусил от бутерброда и оглядел компанию. — Как вам столичное гостеприимство?

— Каша знатная была, — искренне сказал Никитич. — Давно такой не едал.

— А гимн-то, гимн! — Петрович захихикал. — Я думал, одного графа удар хватит прямо у ворот. Стоит, улыбается, а рожа — как лимон съел вместе с кожурой.

— То ли ещё будет,

— Степан Васильич, — осторожно спросил Савелий, — а нам-то на этих заседаниях чего делать? Мы ж в высоких делах ни в зуб ногой. Сидеть да слушать?

— Сидеть, слушать и запоминать. А спросят — говорить как есть, мы же учили. — Степан доел бутерброд. — Ты, главное, папку свою не потеряй, Игнатич. Она тебе ещё…

Договорить он не успел.

Двери зала распахнулись, музыка запнулась, и по толпе прошла волна.

В дверях стоял Воронов.

Савелий узнал его сразу — и одновременно не узнал. С экранов на страну смотрел садовник с лейкой, страшный в своей будничности. Здесь стоял высокий человек в тёмном костюме без единого украшения, и от него по залу расходился холод, который Савелий почувствовал кожей через полсотни метров. Оркестр смолк.

По правую руку от Владыки шла женщина в чёрном платье, по левую в белом. И если первая женщина была действительно хороша собой и красива, то вторая… ослепительна. На неё Савелий засмотрелся против воли. Красивая — не то слово. Слишком красивая, как бывает слишком правильным начерченный циркулем круг. Живые люди такими не рождаются.

— Справа от Лорда — Лилит Мефистова, — вполголоса подсказал Иван Петрович. — Дама серьёзная, но своих не трогает. А вот вторую первый раз вижу. Что странно — я думал, там уже всех знаю.

Замерший зал ожил разом. Элита ринулась к дверям с той жадной сноровкой, с какой в голодный год штурмуют хлебный фургон. Первым успел сановник в орденской ленте, склонился, заговорил, расцветая улыбкой. За ним пристраивалась целая очередь — каждый со своей заготовленной фразой и отрепетированным поклоном.

Воронов прошёл сквозь них, даже не заметив. Сановник так и остался стоять со своей улыбкой, обращённой в никуда. Очередь смешалась. А новый Владыка шёл через зал ровным шагом, толпа сама расступалась перед ним, и направление его движения медленно доходило до всех.

Он шёл в дальний угол. Прямо к парадной лестнице.

К ним.

— Степан Васильич, — просипел Савелий, чувствуя, как тесен становится воротник. — Это ж он не к нам?..

— К нам, — спокойно сказал Степан Васильевич и отряхнул крошки с лацкана.

— А чего… а зачем?..

— Сейчас узнаем.

Мужики застыли. Никитич спрятал фужер за спину. Петрович одёрнул пиджак и вытянулся по стойке смирно, хотя в армии не служил. Савелий просто смотрел, как приближается человек, о котором шепталась вся Империя, и с каждым его шагом понимал, что слухи врали. Для него в жизни он выглядел ещё опаснее.

Лицо как лицо, усталое даже. А вот взгляд — взгляд, казалось, пронзал зал, не задерживаясь ни на ком, как луч маяка по пустой воде.

Воронов подошёл и остановился в шаге. Спутницы встали за его плечами. Лилит скользнула глазами по компании, узнала Степана с Иваном и кивнула обоим коротко, по-свойски, а потом поприветствовала и всех остальных. А ослепительная незнакомка оглядела мятую компанию целиком и улыбнулась так тепло, будто ждала встречи именно с ними.

Савелий не понял, чем они, мужики в дешёвых костюмах, такое заслужили, но от её улыбки в груди потеплело, будто его похвалили за что-то, чего он ещё не успел сделать.

За спиной Владыки замер весь зал. Сотни глаз смотрели в их угол.

— Господин Воронов. — Степан Васильевич поздоровался без поклона. — А мы тут с ребятами с мест общаемся. Хозяйство обсуждаем перед завтрашним днём.

Воронов кивнул и перевёл взгляд на Савелия и он приготовился к худшему.

Сейчас спросят. Про посёлок, про хозяйство, про то, отчего у него всё в таком виде. И придётся отвечать, как учил Степан, — правду, одну правду, вот только язык прилип к нёбу намертво, и вся правда из головы вылетела, осталась одна котельная, да и та ржавая.

— Савелий Игнатич, — произнёс Воронов. — Добро пожаловать.

Савелий моргнул. Владыка Империи знал его по имени-отчеству.

— Котельная на улице Мира, — продолжил Воронов тем же тоном, каким сообщают время. — Специалисты уже направлены, до холодов успеют. Оборудование менять не будем. Скоро оно не понадобится.

Савелий открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

Владыка каким-то образом знал про котельную. Не размытое «в вашем посёлке проблемы с теплом», а про ту самую котельную, на той самой улице Мира, которую Савелий третий год держал одной молитвой. Про которую не знал толком даже областной департамент, потому что отписки там подшивали не читая.

— Э… — выдавил Савелий. — А… как же… зимой-то… если не менять…

— К зиме посёлок будет переведён на другой источник энергии. — Воронов уже смотрел на соседа. — Пётр Николаевич. Ваш подрядчик по очистным сорвал сроки в третий раз — это недопустимо. Крайнов занимается — и подрядчиком, и теми, кто его прикрывал в области.

Петрович издал звук, словно гусь, на которого наступили. Про третий срыв сроков он не рассказывал даже попутчикам в поезде — стыдно было, что его, мэра, водят за нос, как мальчишку.

— Никита Фомич. — Взгляд Владыки двинулся дальше, к Никитичу. — Мост через Сухую. Экспертиза, которую вам прислали из области, поддельная. Мост аварийный, закройте его для грузовиков сразу по возвращении. Новый начнут ставить весной.

— А… — Никитич побелел. — А я ж по нему… я ж сам на грузовике…

— Больше не ездите.

Владыка говорил без бумаг и подсказок — просто смотрел на человека и называл его беду. При этом ни разу не сбился и не переспросил. Мост, очистные, котельная, у кого-то школа без крыши, а кого-то фельдшерский пункт, где два года нет фельдшера. Он знал их городки лучше, чем областная власть, лучше, чем министерства, — так, будто сам ходил по их разбитым улицам с блокнотом.

Савелий слушал, и у него кружилась голова уже не от страха — страх куда-то делся. Его переполняло другое чувство. Всю жизнь он писал наверх — и наверху его не читали. А тут выяснилось, что новый самый верхний верх, выше которого только небо, уже знал все!

И тут у Савелия сорвало резьбу.

— Господин Воронов. — Голос вышел хриплый, и Савелий откашлялся. — Раз уж вы всё одно всё знаете… дозвольте я вам сам скажу. Как есть скажу.

Владыка чуть

— Котельная — это ж вершки. — Он прижал папку к груди, будто грелся об неё. — У меня в бюджете дыра такая, что туда весь посёлок провалится. На дороги нам каждый год деньги спускают — по бумагам спускают, я сводки видел. До меня доходит хорошо если пятая часть. Остальное в области оседает, и все знают у кого, только вслух не говорят. Я говорить буду. — Он набрал воздуху. — Заместитель губернатора по строительству. У него дочка себе дом отгрохала — так в тот дом мои три года дорожных денег легли, до копеечки. Я считал.

Он ждал, что его остановят, но… не остановили. Новый Владыка слушал, и мужики за спиной подались ближе.

— Больница у нас на четыре койки, врач один, и тому семьдесят. Лекарства я в области заказываю — приходит треть, остальное «утеряно при транспортировке». Пять лет теряют, по одному маршруту. — Савелий говорил всё быстрее, боясь, что перебьют, что кончится это чудо — возможность сказать вслух всё, что копилось. — Школу нам чинили в позапрошлом году, по телевизору показывали, ленточку резали. Так вот я вам скажу: покрасили стены, а изнутри как текло, так и течёт. Дети в третьем классе зимой в куртках сидят.

— И у нас так же! — не выдержал сзади Петрович. — Точь-в-точь!

— А трубы, — Савелий уже не мог остановиться, — трубы нам новые везли, я разнарядку сам видел. Довезли старые со списанного объекта, а новые куда делись — бог весть. Я запрос писал. Мне ответили, что я неправильно понял разнарядку. Я двадцать лет мэр, а разнарядку видите ли читать не умею!

Он выдохнул и осёкся. Опомнился, когда вокруг стояла тишина, весь зал смотрел на них, а он тут кричит на нового Владыку Империи про трубы. Савелий сжался, ожидая — ну, сейчас начнётся.

Воронов молчал. Лицо его не изменилось ни на грам. В нём не отражалось ни сочувствия, ни гнева, ничего из того, что Савелий привык читать на начальственных лицах. Владыка смотрел так, как смотрел бы инженер на чертёж с отмеченными поломками: вот здесь течь, здесь коррозия, здесь несущая балка сгнила. Холодно, внимательно, и оттого — Савелий сам не понял, почему, — говорить ему было легче, чем любому сочувствующему.

Сочувствующих он навидался и оно всегда кончалось отпиской.

Его взгляд обещал другое.

— Это асё? — спросил Воронов.

— Не всё, — честно сказал Савелий. — Там ещё на сорок листов. — Он приподнял папку. — Но остальное я уж по форме подам. Не всё ж вам тут на банкете слушать.

А зал тем временем сходил с ума.

Савелий этого не видел, т. к. стоял спиной, но зато слышал. Шепотки ползли из-за спин, из-за колонн, от столов с хрусталём, сливаясь в сплошной тревожный шелест.

— … двадцать минут. Двадцать минут, господа! Он с канцлером Штейном и трёх не проговорил, а с этими…

— … да кто они такие⁈ Выясните мне немедленно, кто эти люди!

— … говорю вам, это не мэры. Посмотрите на них внимательно. Это агенты! Личная сеть Воронова, глаза и уши по всем провинциям, а мэрские должности — прикрытие…

— … а я слышал, тот, с папкой, — глава его тайной канцелярии. Папку видите? В ней списки. По нам списки…

— … какие списки, опомнитесь. Хуже! Они говорят шифром. «Котельная», «трубы», «очистные» — вы что, всерьёз думаете, что новый Владыка Империи обсуждает трубы? Каждое слово имеет второе дно. «Котельная» — это наверняка чей-то арест…

— … тогда что такое «мост через Сухую»?..

— … не знаю. Но заметьте — после этих слов толстяк побелел. Знает, значит, что за «мост»…

У дальней колонны сановник в ленте, чей поклон Воронов не заметил, жарко шептал в ухо соседу:

— Я вам говорю: он знает всех поимённо. Всех! Вы слышали — он этому оборванцу и имя, и отчество, и улицу назвал! А меня — меня! — он не узнал! Что это значит, по-вашему⁈

— Может, то и значит, что не узнал?..

— Дурак вы, батенька. Это значит, что про меня ему знать уже незачем. Про живых — узнают. А про меня, выходит, всё решено…

Сановник промокнул лоб и потянулся к подносу с коньяком.

Ближе к лестнице шёпот шёл ещё суевернее:

— … с этими мужиками теперь надо очень, очень осторожно. Кланяться при встрече. Может, познакомиться? Подойти после, представиться…

— … с ума сошли — подходить! Заметят, что вы к ним подошли, — решат, что вы что-то передали. Издали кланяйтесь. Издали!

— … а бабы его, бабы! Та, вторая, — вы видели, как она этим мужикам улыбалась? Она за весь вечер никому не улыбнулась, я следил. А им — улыбнулась…

— … значит, точно свои. Помечены…

Никитич, стоявший к залу вполоборота, всё это слышал и медленно наливался тихим восторгом. Он толкнул Петровича локтем и одними губами прошептал:

— Петрович. Они нас, кажется, боятся.

— Кто?

— Все. Вон те, в брильянтах. Мы для них теперь — словно тайная полиция.

Петрович осторожно скосил глаз на зал. Десятки лиц тут же отвернулись, спрятались за фужерами, заулыбались в пустоту. Один пожилой министр, поймав его взгляд, поспешно и глубоко кивнул — почти поклонился.

Петрович икнул.

— Свят-свят, — прошептал он. — Я ж просто мэр…

— А вот этого им теперь не докажешь, — с наслаждением сказал Никитич.

Савелий замолчал и стоял, прижимая папку, — ждал вердикта.

Чего ждал, сам не знал. Обещаний? Обещаний он наслушался на три жизни вперёд. Утешений? Грозных кар для областных воров? Владыка не предложил ничего из этого списка.

— Вы здесь именно для этого, — сказал Воронов. — Завтра начнёте работать со Степаном Васильевичем. Каждому назначат ассистента — они введут вас в курс и снимут с вас бумажную часть. Ваше дело — знать правду о своей земле и говорить её вслух. Как сегодня.

Он обвёл взглядом всю компанию и каждый под этим взглядом невольно выпрямлялся.

— Иллюзий больше не будет. Ни у вас, ни у кого-либо ещё. Трубы будут заменены. Школы — отремонтированы, изнутри, а не со стороны камеры. А те, кто ворует бюджеты…

Воронов сделал паузу и медленно повёл взглядом по залу.

Взгляд шёл по толпе, как луч прожектора, и там, где он проходил, смолкали шепотки, опускались

— … станут отличным удобрением для моего нового сада, — закончил Воронов так же спокойно. — Продолжайте работу.

Он кивнул спутницам и пошёл дальше — тем же ровным шагом, сквозь толпу, что раздавалась перед ним, как вода. Лилит скользнула следом, а ослепительная незнакомка на прощание ещё раз очаровательно улыбнулась мужикам — и Савелий готов был поклясться, что она подмигнула взглядом его папке. Именно папке.

Как только Воронов удалился, Зал наконец выдохнул.

Савелий стоял красный, потный, с гудящей головой, и до него доходило случившееся. Владыка Империи знал его беды. Владыка Империи выслушал про трубы и дом замгубернаторской дочки и сказал, что больше такого не будет.

— Игнатич. — Никитич тронул его за рукав. Голос у грузного мэра был странный. — Игнатич, ты понял, что сейчас было?

— Не до конца, — честно сказал Савелий.

— Мы, брат, при новой власти — свои. — Никитич покрутил головой, будто ворот жал. — Двадцать лет чужими были, а теперь свои. Вот этим всем, — он кивнул на брильянтовый зал, — теперь неделями не спать. А нам с тобой завтра на работу.

— На работу, — повторил Савелий.

Слово легло тепло, по-домашнему. Он оглядел зал — шелка, хрусталь, перекошенные страхом холёные лица, всю эту роскошь, что ещё недавно давила его своей чужеродностью, — и понял вдруг, что давить она перестала. Не его это всё было и не про него. Его — вон оно: папка под мышкой, специалисты, что уже едут к котельной, да завтрашний рабочий день.

Степан Васильевич взял с подноса два фужера, один сунул Савелию.

— Ну, мужики. — Он поднял своё шампанское. — За правду. Дешёвая казалась валюта, а гляди-ка — теперь самая ходовая.

Фужеры сошлись вразнобой, а из зала на их дальний угол смотрели десятки глаз — со страхом, с завистью и суеверным почтением. Столичная элита провожала взглядами мужиков в дешёвых костюмах и видела в них новых серых кардиналов Империи.

А мужики пили шампанское и радовались, что им наконец дадут спокойно работать.

Глава 6

Бывший Патриарх Воронов

С внутреннего балкона зал заседаний смотрелся дивно.

Александр Сергеевич Воронов стоял у перил с бокалом и любовался. Внизу колыхалось золочёное море — вся уцелевшая знать державы, свезённая под эти своды. Потная, надушенная и ещё не отошедшая от сегодняшнего приветствия. Они переговаривались, ёрзали в креслах, тянули шеи к сцене, и над всем этим стадом висел общий тонкий запах страха, который дед чуял отсюда, сверху, и от которого у него блаженно теплело на душе.

— Ты глянь на них, Илюха, — сказал он, не оборачиваясь. — Нет, ты глянь. Карпы в садке. Ещё плавают, пузыри пускают, а повар уже нож точит.

Рядом, облокотившись на перила, стоял Илья Орлов. Светлый Патриарх, целитель, отец, — и теперь дедов приятель, с которым они за последнее время спелись так, что заканчивали друг за другом фразы. К бокалу своему Илья не притрагивался, вертел его в пальцах, а глаза его неспешно обходили зал, узнавая одно лицо за другим.

— Шереметьев приехал, — обронил Илья. — Вон, у левой колонны. Который бледный.

— А чего это он бледный? С похмелья?

— С печени. — Орлов чуть скривил губы. — Я ему цирроз три года лечил, тайком, по ночам, чтоб в свете не прознали. А он мне после сплетню пустил, будто я жену его пользовал не только микстурами. — Он качнул бокалом. — Сегодня, гляжу, зелёный. Значит, опять запил, паскудник. Ну и пусть теперь сам себе печень чинит.

Дед крякнул от удовольствия.

— Вот за что я тебя люблю, Илюха. Ты этот гадючник знаешь с той стороны, с какой его никто не видит. С исподнего. — Он повёл бокалом над залом, как дирижёр перед оркестром. — А я с лица. Я их всех помню, каждого. Вон Гагарина сидит, диадемой сверкает. Помню её ещё девчонкой, как она на балу у Тучковых в фонтан свалилась пьяная, а вытащили — платье прилипло, и выяснилось, что под платьем ничего. Скандал был на всю столицу. А теперь, вишь, царица. Сидит, губы поджала.

— Долгоруких нет, — заметил Илья, оглядывая ряды.

— Долгоруких нет, — согласился дед, и в голосе его мелькнуло что-то сожалеющее. — Регент-то наш где-то фикусы садит нынче, в отставке. Жаль, хороший был враг. С таким и повоевать было не грех. А эти… — он презрительно повёл подбородком на зал, — эти даже враги никудышные. Так мелочь и труха.

Он отпил вина и удовлетворённо оглядел дело своих рук. Знамёна старой эпохи по стенам, что бередили знати память о временах, когда за воровство вешали. Скорбные лица официантов — дед лично отбирал самых постных, чтоб гости чувствовали себя как на собственных поминках. Всё было расставлено с любовью, до последней мелочи, и всё работало.

— Хорошо вышло, а, Илюха? — с нежностью сказал он. — Мы с тобой этот театр по кирпичику сложили. Теперь бы только не проморгать премьеру.

Илья не ответил. Он смотрел вниз, туда, где сбоку от сцены темнела неприметная дверь, из которой скоро выйдут новые министры. И среди них — его дочь. Внутри у Светлого Патриарха что-то сжималось и распирало разом, два несовместимых чувства, и разделить их он не мог.

Дед скосил на него глаз. Всё понял, но виду не подал.

— Волнуешься, — сказал он не спрашивая.

— Не твоё дело.

— Моё. Всё моё. — Дед усмехнулся. — Брось, Илюха. Твоя девка их всех переживёт. Она одна из первых смекнула, куда ветер дует. Гордись, да помалкивай.

Внизу оркестр доиграл фразу и смолк. Разговоры съёжились и издохли. На сцену наконец вышел все еще действующий Император.

Александр начал говорить без бумажки.

— Благодарить вас за прибытие не стану. Явка была обязательной. — Голос молодого Императора разошёлся по притихшему залу ровно и холодно. — Скажу о другом.

— О, — одобрительно шепнул дед. — Без сиропа пошёл. Растёт мальчик! Помню, мямлил, а теперь вон как рубит.

— Недавно я вышел в эфир и сказал стране, что старая Империя мертва. Многие из вас сочли это фигурой речи. Оговоркой сгоряча, после которой всё вернётся на круги своя. — Александр обвёл зал глазами. — Не

Он выдержал паузу и отступил на шаг.

— А откроет этот день человек, которому страна обязана самим своим будущим. Лорд-Протектор Империи, Калев Воронов.

Зал перестал дышать.

Дед с гордостью смотрел, как его внук неторопливо вышел к трибуне словно к рабочему столу, за которым ждёт скучное дело. Оглядел ряды людей без всякого интереса. Дед подался вперёд всем телом, вцепившись в перила, и вся его насмешливость разом стихла. Это он смотреть любил больше всего на свете.

— Александр сказал главное, — произнёс Калев. Голос его не поднялся ни на ноту, но каждое слово доставало до последнего ряда с пугающей отчётливостью. — Я скажу об остальном.

Он обвёл ряды спокойным взглядом.

— Вы пришли торговаться, и это ваша ошибка. Торг предполагает, что у сторон есть нужное друг другу. Мне же от вас не нужно ничего. Это даже не позиция, которую стоило бы отстаивать, — это простой факт. В моей системе отсутствует графа, куда можно записать вашу родословную или ваше ворованное золото.

По залу прошла рябь. Господа переглядывались, силясь ухватить смысл.

— Я управляю системой, а в системе человек есть функция. — Голос его оставался лишённым всякого тепла. — Производящая функция получает ресурс. Потребляющая функция ресурса лишается. Здесь нет мести, потому что месть тоже расход энергии, а лишних расходов я не терплю. В заглохший узел попросту перестают подавать энергию. Называйте это эффективностью.

Он оглядел зал скучающим взглядом.

— Что считать работой, вам растолкуют те, кого сейчас назовут. Способ измерения вы увидите в ближайшие дни. Само измерение пользы, которую вы можете принести, уже идёт — оно началось, пока вы рассаживались по креслам.

Он снял ладонь с трибуны.

— Не желаете производить — воля ваша. Принуждать я не стану, переделывать тем более, поскольку любое из этих действий нерентабельно. Существуйте как умеете. — Внимательный взгляд в последний раз прошёл по рядам. — За пределами системы.

На балконе Илья медленно выдохнул.

— И всё? — тихо сказал он. — Я ждал кар небесных, а он с ними… как с рассадой поговорил.

— В том и вся соль, Илюха. — Дед смотрел вниз, и по лицу его расползалась та самая улыбка, от которой в своё время люди сползали под стол. — Кары им не страшны, ведь это своег рода торг. Попугали их, те откупились, да живут дальше. Они всю жизнь так — любую грозу пересиживали и тирана деньгами гасили. А этот вышел, зевнул и говорит: торговать нечем, лавка закрыта. — Дед восхищённо качнул бокалом. — Я полвека этот гадючник пытался ломать. С дуэлями, с пожарами, со скандалами на всю столицу. А внук его отменил и даже не вспотел!

Себастьян, неслышно возникший за их спинами, позволил себе наклонить голову на четверть градуса — жест, означавший у него бурные овации.

К трибуне вернулся Александр, и в руках у него был планшет.

— Указом Лорда-Протектора и волей Короны, — начал он, — оглашается новый состав правительства Империи.

Зал качнулся вперёд единой волной. Вот оно! Ради этой минуты они везли подарки, репетировали поклоны, подсылали дочерей. Сейчас назовут, кому достались министерства, — и станет ясно, к кому бежать, кому нести, с кем дружить.

— Пост Премьер-министра Империи, — Александр выдержал крохотную паузу, — занимает Степан Васильевич Марков.

Тишина продержалась секунды три. Зал переваривал.

Потом по рядам покатился общий сдавленный выдох, какой издаёт толпа, когда у неё на глазах ломают миропорядок.

Дед издал каркающий смешок.

— Бывший мэр! — прошептал он с наслаждением, вцепившись в перила. — Обычный поселковый мэр теперь над графами! Илюха, ты рожи их видишь? Вон Гагарина — у неё сейчас диадема треснет от натуги. Дочерей везли, наряжали, а премьером им поставили мужика с мозолистыми лапами. — Он смахнул с глаза несуществующую слезу. — Красота-то какая. Я будто помолодел лет на тридцать!

Внизу, в дальнем углу зала, кучка провинциалов хлопала стоя — одни на весь зал, громко, от души. Знати пришлось нестройно подхватывать, потому что не аплодировать новому Премьеру оказалось страшнее, чем аплодировать.

— Далее, — продолжил Александр.

Имена пошли одно за другим, и с каждым лица внизу вытягивались сильнее.

Министерство иностранных дел — Виктор Орлов.

Министерство финансов — Константин Лебедев.

Промышленность и технологии — Алина Романова.

Объединённое командование армией — генералы Захаров и Брусилов.

Корпус Стражей и оборона от Разломов — Антон Железнов.

Служба охраны Лорда-Протектора — Глеб Молотов.

Губернатор Эдема — Иван Петрович Морозов.

Государственная безопасность — Виктор Крайнов, с сохранением за ведомством особых полномочий.

На последнем имени дед пихнул Илью локтем.

— Вот тут послушай, — шепнул он. — Слышишь, как в третьем ряду шептаться перестали? Крайнова знают. Ох знают его, голубчика. У кого совесть нечиста, у того при этом имени всегда язык к нёбу присыхает.

Список тёк дальше, и знать оседала в креслах. В нём не было ни одного клана. Ни одной великой фамилии. Инженеры, мэры, вчерашние изгои — люди, которых присутствующие в этом зале не пустили бы дальше передней, вставали один за другим во главе державы.

— Глава Совета Кланов, — произнёс Александр.

Дед замер. Илья приподнял бровь. Вот это обоим было любопытно — кому отдадут узду над родовитыми, над самой сердцевиной старого мира.

— Леди Лилит Мефистова.

По залу прошла судорога особого рода.

Патриархи уцелевших кланов, которые веками мерили чистоту крови до седьмого колена, кто дочерей выдавал по родословным таблицам, — моментом осознали, кто теперь будет собирать их на ковёр. Та самая драная кошка из недавно захудалого рода, которую весь свет знал как опасную фаворитку нового Владыки и обходил по стенке. И ей вручили власть над цветом древней аристократии!

Внизу, у сцены, Лилит шагнула вперёд, с повадкой сытой пантеры, что играет с добычей до ужина. Обвела ряды патриархов оценивающим взглядом, задержавшись на самых родовитых, и медленно, чувственно улыбнулась.

От этой улыбки в первых рядах кто-то заметно побледнел.

— Ох, не завидую я им, — выдохнул дед, глядя вниз с восторгом. — Ты глянь, Илюха, они ж её боятся до икоты. Оно и правильно. Это ж не министр, а удавка на шею всему их гонору. Соберёт она их на первое заседание —

Илья хотел было ответить какой-то колкостью — уже и рот приоткрыл. Но не успел.

— Министерство здравоохранения, — сказал Александр. И на мгновение поднял глаза от планшета. — Дарина Орлова.

Илья Орлов окаменел.

Всё ехидство, вся язвительность сошли с его лица. Он смотрел вниз, на неприметную дверь сбоку от сцены, и пальцы его сжали перила.

Дверь отворилась. Из неё вышла его дочь.

Дарина ступала спокойно, глядела отстранённо. На ней был одет тёмный френч. Коротко обрезанные волосы довершали образ. Холодная и собранная, как скальпель, забытый на стерильном лотке. Ничего не осталось в ней от той девочки, что он помнил. Ни мягкости, ни света целительского рода. Перед залом стояла женщина, которую Воронов перековал в инструмент и она прекрасно знала себе цену.

По медицинской секции пополз испуганный шёпот. Столичные светила с вековыми родословными бледнели, переглядывались: про реформу здравоохранения они уже слыхали, а теперь реформа эта стояла на сцене и смотрела в зал.

Дарина коротко склонила голову и встала в ряд новых министров.

Илья не издал ни звука. Он смотрел на прямую спину дочери, и в горле у него стоял ком величиной со всю его прежнюю жизнь. Она прокляла его и ушла к Ворону сама, своей волей. А теперь стояла там, наверху нового мира, — та, кого он оплакивал как потерянную, живая, сильная, вознесённая выше всех, кого он знал.

Дед покосился на приятеля. Впервые за вечер в его хитрых глазах не было насмешки.

— Дыши, Илюха, — сказал он негромко, без всякого ехидства. — Дыши. Вон она, твоя порода. Не сломалась, не сгинула, а министром стала. — Он помолчал. — А ты её за какого-то Зарецкого замуж пихал, дурья твоя голова.

Илья медленно выдохнул. К бокалу, забытому в руке, он так и не притронулся.

Себастьян неслышно возник за его плечом и вложил ему в свободную ладонь стакан минеральной воды. Светлый Патриарх выпил, не заметив ни стакана, ни того, кто его подал.

А внизу Александр отложил планшет.

— И последнее назначение на сегодня, — сказал он. — Оно потребует представления особого рода. Слово Лорду-Протектору.

Зал, уже выжатый до дна, съёжился в креслах. А сбоку от сцены шевельнулось струящееся платье на незнакомке, о которой судачили весь вечер.

Дед вцепился в перила обеими руками.

— Ага, — прошептал он, подавшись вперёд. — Себастьян, гляди в зал в оба. Сейчас будет мой любимый номер.

Калев вернулся к трибуне, и та самая незнакомка, чтобы с Лордом поднялась на сцену.

Она встала рядом с ним — высокая, в струящемся платье, с той ослепительной нечеловечески правильной красотой, о которой весь вечер шептался зал. Сотни взглядов сошлись на ней. За весь банкет никто так и не выяснил, кто она. В списках не значилась, в родословных тоже, ни в списках гостей, ни в донесениях, которые знать успела собрать друг на друга. Женщина из ниоткуда, по левую руку нового Владыки.

— Вы весь вечер гадаете, кто передо мной стоит, — сказал Калев. — Гадаете зря, ведь вы все её знаете. Каждый в этом зале уже имел с ней дело, и не раз.

Зал недоумённо зашелестел. Дед на балконе беззвучно захихикал, тряся плечами, — он один здесь знал разгадку и смаковал её, как последний глоток из той двухсотлетней бутылки.

— Через неё шли ваши прошения. Она замораживала ваши счета, вскрывала ваши офшоры, она же организовывала, структурировала информацию и делала еще миллион разных дел. — Калев помолчал. — Вы все воевали с ней и ни разу не выиграли. Пора познакомиться лично.

Он чуть повернул голову к незнакомке. И внезапно за спиной той…

…раскрылись крылья.

Они развернулись из-за её спины — огромные, прозрачные, радужные, и свет люстр прошёл сквозь них, рассыпавшись по залу цветными пятнами. По рядам прокатился общий вздох, в котором смешалось всё сразу: узнавание, и ужас и то оторопелое чувство, с каким человек понимает, что чудо стояло рядом весь вечер и он предлагал ему канапе.

— Фея, — выдохнул кто-то в первых рядах. — Это же… его фея…

Та самая фея. Крошечный дух в костюмчике, что весь высший свет считал не то фокусом, не то дрессированной диковинкой. Который вёл переговоры, паря над столом, и которого имперские сановники за глаза звали «калькулятором с крылышками». «Калькулятор» стоял теперь на сцене в человеческий рост и смотрел на зал сверху вниз.

— Существо, которое ведёт дела Империи, заслуживает того, чтобы к нему обращались по имени, — сказал Калев. Голос его не изменился, но в зале почему-то стало ещё тише. — У духов её природы имён не бывает. Имя им дают. Это единственная вещь на свете, которую они не могут взять сами.

Он посмотрел на неё.

Дед на балконе перестал хихикать. Он видел лицо крылатой девы в эту секунду — и потом, когда будет рассказывать эту историю внукам, всякий раз будет говорить, что за всю свою длинную жизнь не видел, чтобы кто-то так ждал. Она стояла безупречно ровно, как подобает на официальной церемонии, а крылья за её спиной дрожали мелкой радужной дрожью, и удержать эту дрожь не могла вся её вычислительная мощь.

— Нарекаю тебя Ирис, — сказал Калев. — Носи его.

На один удар сердца весь зал увидел как идеальное лицо дрогнуло, а следом… ослепительная вспышка света разнеслась по залу. Всего на мгновение, будто кто-то включил лампочку с мощностью солнца. Вместе с ней же, по нечеловечески правильным чертам прошла тёплая живая волна удовлетворения, хоть этого и никто не видел. Когда вспышка прошла, природу которой никто так и не понял, а то и вовсе подумал, что ему показалось, на лицо Ирис обратно легло выражение прежней безупречности.

— Благодарю, мой Лорд. — Чистый, звонкий голос, с едва заметным серебряным призвуком, какого не бывает у людей, разнёсся по залу, когда она ему с достоинством склонилась в реверансе. Ирис повернулась к рядам и очаровательно улыбнулась. — Голубчики. Ну что вы так побледнели?

Зал вздрогнул от этого «голубчики» всем составом.

— Наступает новая эра, и у меня для вас прекрасные новости. — Она сложила руки, как учительница перед классом. — Я проанализировала работу ваших ведомств

Воздух вокруг неё замерцал.

Из мерцания одна за другой стали проявляться маленькие крылатые фигурки — точные копии Ирис и каждая в своём наряде. Одна в строительной каске, с рулоном чертежей под мышкой. Другая в нарукавниках, со счётами наперевес. Третья в судейской мантии, четвёртая с секундомером, пятая с лейкой и семенным каталогом. Они вылетали и вылетали, пока над сценой не повис целый рой, — и рой этот немедленно занялся делом: фея в каске уже что-то мерила взглядом в несущих конструкциях зала и неодобрительно цокала, фея со счётами пикировала над первыми рядами, на глаз оценивая стоимость диадем.

— Это мои помощницы, — представила Ирис с материнской гордостью. — С этой минуты они принимают на себя весь документооборот Империи. Работают они быстро, не спят, не болеют, а ещё взяток не берут. — Крохотная пауза. — Совсем не берут, голубчики, даже не пробуйте, они обижаются.

Она обвела зал сияющим взглядом и закончила тоном, каким сообщают о выигрыше в лотерею:

— А потому восемьдесят процентов ваших ведомств с этой минуты официально упраздняются за ненадобностью. Приказы уже разосланы — пока мы тут беседовали. Поздравляю, голубчики. Вы свободны!

Зал молчал.

Речь Калева встречали молчанием страха, но страх знати понятен и привычен. Сейчас внизу стояла тишина другой породы: сотни людей разом пытались уместить в голове услышанное, а оно не умещалось, потому что не походило ни на один знакомый им ужас.

Их не арестовывали и не тащили к гильотине, которой они боялись с парка. С ними обошлись хуже — до них никому не стало дела.

Дед видел с балкона, как понимание расходится по рядам холодной волной. Тайный советник в третьем ряду шевелил губами, пересчитывая: его департамент, департамент зятя, управление свояка — всё уместилось в те восемьдесят процентов. Глава счётной палаты следил за крохотной феей с нарукавниками и явно решал в уме простую задачу: эта кроха делает работу девятисот его чиновников, причём делает лучше.

Веками эти люди знали одну истину твёрже катехизиса: без них нельзя. Можно казнить одного, сослать десяток, но сама порода незаменима — кто-то же должен подписывать, согласовывать, заседать. На этой незаменимости стояли их дворцы и их спесь. Любая власть в конце концов приходила на поклон к ним же.

А теперь девушка с крыльями ласково объяснила им, что теперь есть кому. Их упразднили за ненадобностью, как гужевой транспорт.

Первым не выдержал тучный сановник из средних рядов. Он вскочил и закричал, срываясь на фальцет:

— Это неслыханно! Я потомственный статс-секретарь, мой род служил короне триста лет! Кто будет вести протоколы Государственного присутствия⁈

Над ним тут же завис дух в судейской мантии, сверился с чем-то невидимым и звонко отрапортовал:

— Протоколы Присутствия велись с опозданием и содержали аж двенадцать процентов ошибок! Новые ведутся в реальном времени! Ваше Присутствие упразднено в девятнадцать сорок две! Присаживайтесь, вы загораживаете!

Сановник сел, потому что ноги не удержали.

Тут прорвало весь зал. Кто-то требовал аудиенции, кто-то поминал законы, кто-то уже пытался всучить перстень фее со счётами. Та возмущённо загудела, и даритель отдёрнул руку, как от осы. Золочёное море пошло волнами, теряя остатки достоинства, а над штормом безмятежно сияла Ирис и повторяла с неистощимым терпением:

— Голубчики, по одному. Голубчики, приказы разосланы. Голубчики, ну что вы, право…

Илья Орлов смотрел на этот шторм сверху и ждал от себя ужаса. Ужас не приходил. Внизу тонул мир, который он полвека латал, обслуживал и считал единственно возможным.

Туда и дорога, подумал Светлый Патриарх. И удивился, до чего легко подумалось.

А рядом набирало силу явление природы.

Началось с клёкота. Дед стоял, вцепившись в перила, плечи его тряслись, и он ещё пытался держать себя в рамках приличий. Хватило его секунды на три.

Александр Сергеевич Воронов запрокинул голову и захохотал.

— Ха-ха-ха-ха!

Безумный, счастливый до слёз хохот покатился с балкона на весь зал. Внизу его услышали. Золочёное море запиналось посреди причитаний, задирало головы и холодело: над их катастрофой смеялся человек, которого они полвека не пускали на порог.

— Свободны! — стонал дед, утирая слёзы. — Ты слышал, Илюха⁈ Сво-бод-ны! Их даже казнить не стали — их сократили! Как штат прачечной! — Он согнулся, хватая воздух. — Полвека я мечтал плюнуть в этот гадючник с высокой колокольни. А внук колокольню построил, согнал их всех вниз и объявил им оптимизацию!

Себастьян неслышно возник рядом со стаканом воды. Опыт подсказывал ему, что в таком возрасте бурная радость нагружает сердце не хуже боевого ранения, а терять распорядителя накануне основных заседаний было бы огорчительно для сметы.

Дед отмахнулся, отсмеялся до икоты и привалился к перилам. Внизу Ирис уже строила бывших владык жизни в очередь: её помощницы разворачивали над залом голографические таблички «Переучёт. Приём заявлений о полезности».

— Ты погляди, — слабым от счастья голосом сказал дед. — Она их в очередь ставит. Их, Илюха. В очередь! — Он блаженно вздохнул. — Всё. Могу помирать, лучше уже не будет.

— Будет, ваша светлость, — ровно заметил Себастьян, возвращая стакан на поднос. — Завтра по расписанию первый день совета.

Дед просиял и хлопнул дворецкого по плечу:

— Золотой ты человек, Себастьян. Умеешь утешить старика.

Глава 7

Лилит

После представления Ирис банкет напоминал муравейник, в который плеснули кипятком.

Лилит стояла у колонны с бокалом и наслаждалась. Золочёная публика металась по залу, сбивалась в кучки, шепталась, распадалась и сбивалась заново. Кто-то уже стоял в очереди к регистрационным столикам фей, кто-то делал вид, что очередь его не касается, и от этого потел вдвое сильнее. Оркестр осторожно завёл вальс, но танцевать никто не вышел: танцы существуют для людей с будущим, а с будущим здесь у всех стало туго.

Вино было превосходное. Спектакль — лучше вина.

Лилит отпила и в который раз за вечер мысленно поаплодировала. Она любила красивую работу, а работа была ювелирная: парк с перловкой, чтобы сломать спесь, банкет с хрусталём, чтобы дать надежду, речь, чтобы надежду отобрать, и Ирис на десерт — чтобы отобрать даже почву, на которой росла надежда. Ни одной

Взгляд её сам собой вернулся к сцене, где Ирис терпеливо разбирала очередь бывших владык жизни.

Вот тут, признаться честно, а с собой Лилит была честна всегда, это с остальными по обстоятельствам, что-то царапало. Не место при новом Владыке: место Ирис в качестве секретаря, и Лилит на него не претендовала. Волновало другое. Эта нечеловеческая, вычисленная до последней ресницы красота, рядом с которой любая живая женщина чувствовала себя черновиком. Лилит потратила годы, совершенствуя себя, но эту красоту словно нарисовали за вечер, причем еще лучше.

Она повертела мысль, попробовала её на вкус и фыркнула в бокал. Ну и ладно, пусть красивее. Зато у крылатой в голове лишь дебет с кредитом, а у Лилит — весь остальной ассортимент. Вскоре проверим, что Котику интереснее.

Настроение выправилось мгновенно — оно у неё вообще было конструкции лёгкой, маятниковой.

Лилит оттолкнулась от колонны и повела взглядом по залу уже по-рабочему. Свою новую должность она собиралась исполнять с удовольствием, а вторая должность, которую Лилит назначила сама себе, — должность привратницы Лорда-Протектора начинается с простого: знать, кто в дом лезет.

А лезли так, что аж пищали. По периметру зала, среди перепуганной имперской фауны, двигались особи иной породы. Спокойные, цепкие люди, с профессиональными улыбками — иностранные послы. Эти не паниковали, а лишь работали. Слушали, запоминали, вычленяли из хаоса полезное. Стервятники всегда прилетают на запах падали, а над этим залом падалью пахло на весь континент.

Один стервятник интересовал её особенно. Сухой, немолодой посол Паназии, с глазами счётовода уже минут десять кружил по залу с определённостью, которая Лилит не нравилась. Он не собирал слухи, а кого-то пас.

Лилит проследила его траекторию и поняла кого.

У дальнего окна, зажатый между кадкой с пальмой и собственной новой должностью, стоял Виктор Орлов. Министр иностранных дел Империи.

— Так-так, — промурлыкала Лилит и поставила бокал.

Подходила она не спеша — хорошую сцену грех комкать, а сцена у окна разворачивалась любопытная.

Посол Паназии работал грамотно. Он не угрожал — боже упаси, он соболезновал. Стоял вполоборота, любезно улыбался и негромко говорил, а Орлов слушал с лицом человека, которому в дружеском рукопожатии медленно ломают пальцы.

— … и поверьте, господин министр, никто не желает эскалации меньше, чем мы, — донеслось до Лилит. — Однако инцидент с промышленным объектом в приграничье… Уничтожено имущество на колоссальную сумму. Изъяты материалы стратегического значения. Наше руководство проявляет понимание к трудностям переходного периода, но понимание, увы, не безгранично. Компенсации, господин министр. Возврат изъятого. Гарантии. Иначе мне трудно будет удерживать наших военных от… симметричных шагов. Вы человек новый, вам простительно не знать, как быстро такие вопросы перерастают в неприятности.

Орлов держался достойно — для восьмого часа в должности. Но Лилит видела, как он ищет опору: старый премьер знал наизусть прежние правила игры, а по прежним правилам на такой заход полагалось юлить, обещать рассмотреть, тянуть время. Он ещё не привык, что правила сменились.

Пора было помочь человеку освоиться.

— Господа секретничают? — Лилит вплыла между ними, тепло улыбаясь обоим. — Как нехорошо. На банкете все секреты общие.

— Леди… Мефистова. — Посол поклонился безупречно, только глаза дёрнулись: её неожиданное назначение он уже занёс в свои таблицы. — Мы с господином министром обсуждали вопросы двусторонней повестки.

— Слышала краем ушка. Компенсации, возвраты, симметричные шаги. — Лилит сочувственно покивала. — Тяжёлая у вас работа, господин посол. Требовать компенсацию за завод, которого не существует. Он ведь не существует, верно? Официально на той площадке у вас числился… — она подняла глаза к потолку, вспоминая, — рыбоконсервный цех. Мы проверяли по вашим же таможенным декларациям. Выходит, Империя должна вам за консервы?

Посол сохранил улыбку, но улыбка стала стоить ему усилий.

— Существуют вещи, которые не отражают в декларациях, леди. Взрослые люди понимают…

— Взрослые люди понимают, — согласилась Лилит. — Поэтому давайте по-взрослому, без консервов. — Она шагнула чуть ближе, и голос её остался таким же ласковым. — Ваша страна десять лет скупала краденое у нашей элиты, прятала их деньги и тайно вывозила из наших недр металл, о котором не уведомила ни нас, ни собственные декларации. Потом ваш секретный завод перерабатывал наше краденое сырьё. Потом завода не стало. — Она развела руками. — Где во всей этой истории вы нашли место для слова «компенсация», мне искренне интересно. По любому кодексу, включая ваш, скупщик краденого не подаёт в суд на владельца. Он тихо радуется, что владелец ограничился заводом.

— Это… — посол сглотнул, — это трактовка…

— Это опись, — сказала Лилит. — Трактовка будет дальше. Симметричные шаги, о которых вам трудно удерживать военных. — Она наклонила голову, разглядывая посла с ласковым любопытством, как разглядывают забавную букашку перед тем, как решить её судьбу. — Господин посол, вы ведь видели, что стало с Халифатом? Ну конечно видели, весь мир видел, для того и показывали. Так вот, Халифат нам всего лишь нож прислал. Один ножик, красивый, с рунами и вот… итог. А вы предлагаете шаги. — Она улыбнулась совсем нежно. — Шагайте, голубчик. Только сначала уточните у своего руководства, застрахована ли столица от осадков.

Посол молчал. По его сухому лицу было видно, как внутри лихорадочно пересчитываются столбцы — и не сходятся. Он с трудом сглотнул.

— Впрочем, что это я всё о грустном. — Лилит отступила на шаг и вернула голосу светскую лёгкость. — Мы рады дружбе со всеми соседями, господин посол. Правила дружбы теперь простые, вы их сегодня слышали со сцены: приносите пользу. Подумайте, чем ваша держава может быть полезна Империи, — и приходите. А с претензиями… — она мягко повела рукой в сторону регистрационных столиков, где феи принимали заявления, — с претензиями теперь вон туда, в порядке общей очереди.

Орлов рядом издал короткий звук, который при желании можно было счесть кашлем.

И тут за спинами качнулась толпа — зал расступался. К их компании, скучающе оглядывая банкет, шёл новый Владыка, а навстречу ему от дверей спешил, вытирая лоб платком, свежеиспечённый Премьер-министр Империи.

— Мой Лорд! — Степан Васильевич добрался первым и заговорил вполголоса, но посол Паназии стоял в двух шагах, а уходить не спешил — прирос к паркету и грел уши. — Простите, что с этим к

— Слушаю.

— Борта прибыли, все двенадцать. Учёных повезли по гостиницам, как Ирис расписала, — лучшие люксы, всё забронировано. — Степан сердито выдохнул. — А там уже сидят. Столичные чиновники из упразднённых, которых сегодня… того. Прознали про брони, сунули администраторам взятки и заселились сами — мол, им по статусу положено, а всякие агрономы перебьются. Физиков с чемоданами в холле держат. В «Метрополе» уже до драки дошло: один академик, шустрый такой, дедок, завкафедрой селекции — чиновнику в глаз засветил чемоданом.

Лилит спрятала улыбку в бокал. Дедок ей заранее нравился.

— И ещё, — Степан сверился с бумажкой. — Агрономы, которые с восточных станций, просят срочно доставить им удобрения. Опытные образцы со своих полей — говорят, без них завтра и разговаривать не о чем. Я распорядился грузить, но транспорт военный, нужна ваша…

— Правильно распорядился, — сказал Воронов. — Дальше так и решай сам, не носи мне такое. По гостиницам: чиновников выселить. Пусть постоят в холле с чемоданами, им полезно почувствовать симметрию. Учёным — люксы и всё, что попросят. Удобрения, оборудование, хоть телескоп — грузите и везите без согласований.

— Понял. — Степан черкнул в бумажке. — А академика, который дрался?..

— Академику передай моё уважение. Точный глазомер — признак хорошего экспериментатора. — Воронов помолчал и добавил уже другим тоном, устало и без выражения: — И вот что, Степан. Весь этот цирк, — он повёл подбородком на банкетный зал, на золочёное море, на очереди к феям, — меня утомил. Политика — необходимые издержки, я их отработал. Единственное, что завтра имеет значение, происходит не здесь. Симпозиум — вот там я буду там с утра и на весь день. Совет проведёте без меня — справитесь.

— Справимся, мой Лорд.

Степан кивнул и заспешил обратно к дверям — выселять. Воронов скользнул взглядом по Орлову, по Лилит, задержался на после Паназии ровно на полсекунды, как задерживаются на предмете мебели, проверяя, не мешает ли проходу, и двинулся дальше по залу.

Лилит проводила его глазами и с наслаждением повернулась к послу.

На посла стоило посмотреть. Сухой счётовод постарел за минуту лет на пять. Он смотрел вслед Владыке, беззвучно шевеля губами, и Лилит почти слышала, как скрежещут в его голове счёты, складывая услышанное: физики, биологи и военные борта. Три тонны неназванных веществ спецдоставкой без согласований. Чиновников — на улицу, политика — издержки, а единственное важное событие Империи пройдёт завтра в закрытом режиме, и Владыка лично проведёт там весь день.

С точки зрения нормального человека, Котик только что распорядился насчёт гостиничных номеров и навоза.

С точки зрения разведки великой державы, только что случилась утечка века.

Посол попятился, нащупал за спиной колонну, укрылся за ней и выхватил из кармана коммуникатор. Пальцы его летали по экрану с такой скоростью, что Лилит от души пожелала паназиатским шифровальщикам крепкой ночи.

Она отпила вина и приготовилась смотреть, как круги пойдут по воде.

Круги пошли быстрее, чем она рассчитывала.

Первым от колонны посла отделился его помощник — юркнул в толпу, наклонился к уху посла Западного Альянса. Тот выслушал, окаменел лицом и немедленно отправил в плавание собственного секретаря. Секретарь по дороге был перехвачен атташе какой-то морской державы, шепнул тому полфразы для солидности, чтобы отвязался, и через минуту в дальнем конце зала уже жестикулировали трое в лентах.

А дальше слух вырвался из дипломатических рук и пошёл гулять по имперской публике. Вот тут началось настоящее искусство.

Лилит неспешно двинулась по залу с бокалом, ловя обрывки. Она обожала эту игру — слушать, как факт, проходя через испуганные головы, мутирует на каждом пересказе, отращивая себе клыки и щупальца.

— … физики-ядерщики, я вам говорю! Двенадцать военных бортов! Их свозили под охраной, тайно, всю ночь…

— … а знаете, что везут спецрейсом? Три тонны! Три тонны неизвестного вещества, без досмотра, лично по приказу! Мой шурин в логистике, он подтвердил накладную — в графе «наименование» стоит «удобрения». Удобрения! Вы понимаете, что это шифр⁈

— … селитра, батенька. Азотные соединения. Я химию не забыл ещё — из трёх тонн «удобрений» знаете что можно собрать?..

— … биологов зачем свозить, спрашивается? Вместе с ядерщиками? Это программа, господа, это единая программа…

У фуршетного стола солидный господин в орденах вещал полукругу слушателей, понизив голос до замогильного:

— Вдумайтесь в последовательность. Сегодня он упраздняет министерства — расчищает поле. Министров выкидывают из гостиниц среди ночи — унижение? Нет-с, зачистка! А завтра, пока мы тут заседаем в этой… декорации, — он обвёл зал дрожащим перстом, — настоящая власть соберётся в другом месте. Симпозиум! Он сам сказал: единственное, что имеет значение! И он будет там весь день — лично! Понимаете? Совет — обманка. Ширма для дураков. Теневой кабинет формируется завтра, и кого там не будет…

Он не договорил. Полукруг додумал сам, и по лицам было видно что.

— А попасть туда как⁈ — истерически прошелестела дама в мехах. — Списки! Кто-нибудь видел списки⁈

— Списки у феи. Но фея не берёт…

— Все берут!

— Эта — не берёт. Багратионов пробовал. Она его в реестр занесла. В какой реестр, никто не знает, но в реестр!

Лилит плыла сквозь это безумие, и удовольствие в ней смешивалось с чем-то похожим на исследовательский интерес. Поразительно устроены эти люди. Скажи им правду — Владыке скучна ваша политика, ему интересны пшеница и сверхпроводники, и правда отскочит от них, как горох от стены. Правда не помещалась в их картину мира. В их мире никто не отдаст власть ради рассады, значит, рассада — шифр, агрономы — прикрытие, а простота — самая зловещая из масок.

Они были не в силах поверить, что их не обманывают. И потому обманывали себя сами.

Котику даже не пришлось ничего для этого делать. Он просто сказал вслух, что думает, а зал уже который час перерабатывал его скуку в мировой заговор.

У дверей возникло короткое столпотворение: несколько господ разом, толкаясь и не глядя друг на друга, покидали банкет. По целеустремлённым спинам Лилит безошибочно прочла маршрут — искать выходы на завтрашний Симпозиум. Хоть какие-нибудь, хоть через буфет.

А от группы матрон у среднего окна отделилась глыба в лиловом шёлке и бриллиантах и легла на курс, от которого Лилит встрепенулась и поставила бокал.

Глыба буксировала за собой дочь. И курс их лежал прямо на Владыку.

Воронов стоял у высокого окна и смотрел в ночь — надо полагать,

— Лорд-Протектор! Какое счастье, какая честь! — Глыба отдышалась и присела в реверансе, от которого дрогнул паркет. — Княгиня Тугарина, вы, разумеется, помните наш род — триста лет у трона! А это моя Изольда.

Изольду выдвинули вперёд, словно орудие на позицию. Девица была отменная — свежая, в кружевах, с заученным взглядом из-под ресниц. Взгляд предназначался Владыке, и Лилит, подходя, оценила выучку: пять лет гувернанток минимум.

— Изольда у нас сокровище, — гремела княгиня приглушённым шёпотом, слышным на три колонны. — Скромница, рукодельница, музицирует, вышивает, а как преданна! В новые времена, Лорд-Протектор, при вашей особе понадобятся преданные люди из хороших семей. Ближний круг, так сказать. Девочка почтёт за счастье…

Воронов перевёл взгляд с ночи за окном на княгиню. По лицу его нельзя было прочесть ничего, но Лилит читала не лица, а его самого и видела, что Владыка производит в уме короткое вычисление: сколько секунд жизни унесёт этот разговор и нельзя ли их сэкономить.

Экономить секунды ее Котика было её прямой должностной обязанностью.

— Княгиня! — Лилит возникла рядом, сияя такой сердечностью, что княгиня опешила. — Как вы вовремя. Нет, вы поразительно вовремя — мы буквально сегодня обсуждали набор в ближний круг!

— Наб… набор? — Княгиня расцвела и подтолкнула Изольду ещё на полшага. — Вот видишь, душенька! Я же говорила — новой власти нужны…

— Таланты, — подхватила Лилит. — Исключительно таланты, тут вы правы как никогда. — Она обратила сияние на девицу. — Изольда, дорогая, пара формальных вопросов для анкеты. Каков ваш индекс Хирша?

Изольда захлопала ресницами. Ресницы были хороши, но ответа не содержали.

— Индекс… чего?..

— Хирша, солнышко. Ну, публикации и цитируемость. — Лилит ободряюще улыбнулась. — Хорошо, зайдём проще. Сколько у вас работ по квантовой механике? Рецензируемых, разумеется, сборники тезисов не считаем.

— Я… — Изольда беспомощно оглянулась на мать. — Я не…

— Тоже нет? — Лилит огорчилась всем лицом. — Так. А по селекции? Озимые, бобовые? Может, полевой опыт — хоть один сезон на сортоиспытательной станции?

— Позвольте! — Княгиня пришла в себя и пошла на таран. — Что за странные вопросы⁈ Моя дочь — княжна! Триста лет рода! Безупречное воспитание, манеры, языки…

— Ах, манеры. — Лилит сокрушённо покачала головой и понизила голос до доверительного. — Княгиня, голубушка, я же вижу — вы человек не чужой, вам можно сказать прямо. Вы разве не слышали новый регламент? Лорд-Протектор допускает в ближний круг женщин исключительно с учёной степенью. — Она развела руками. — Сама не в восторге, поверьте, — мне вот докторскую по прикладной математике пришлось защищать экстерном. Но порядок един для всех. Без защищённой диссертации — никак. Желательно физика или агронауки, к гуманитарным степеням комиссия строга.

Княгиня открыла рот. Закрыла. В её глазах, выпученных от усилия, страшно проворачивалась новая картина мира. Физики в люксах, министры на улице, тайный Симпозиум — и вот теперь это. Всё сходилось. Всё чудовищно сходилось.

— И… и что же нам?.. — просипела она.

— Учиться, княгиня. — Лилит ласково коснулась её лилового рукава. — Изольда девушка молодая, всё впереди. Подадите документы Ирис — вон она, у сцены, — как только защититесь. Ну или хотя бы сопромат сдайте для начала, с этим уже можно вставать в лист ожидания.

— Сопро… — Изольда шевельнула губами, пробуя слово, как незнакомый фрукт. — Мат?..

— Он самый, солнышко. И поверьте моему опыту, — Лилит послала девице самую тёплую из своих улыбок, — мужчин уровня Лорда-Протектора кружевами не удержишь. Их держат теоремами.

Тугарины отступали, словно разбитая армия, — теряя строй и достоинство. Княгиня волокла дочь сквозь толпу и уже гремела на ходу своим приглушённым шёпотом в три колонны:

— … немедленно! Слышишь, немедленно телеграфируй отцу! Пусть узнает, где принимают экстерном!..

Лилит проводила их взглядом и повернулась к Владыке.

Он смотрел на неё и в уголке его рта была едва заметная усмешка, что означало одобрение высшей пробы. Ей не объясняли задачу и не оценивали решение, ей просто позволяли делать что хочет, потому что-то, чего она хочет, всегда совпадало с тем, что нужно ему. Другие вымаливали у Владыки слова. Лилит хватало миллиметра усмешки. От этого внутри нее прокатывалась тёплая волна, какой не давала ни власть, ни вино.

Хотя нет. Именно власть. Просто настоящая, а не та, что в должностях.

— Регламент про учёную степень, — произнёс Воронов, вновь отворачиваясь к окну. — Его не существует.

— Пока не существует, — сказала Лилит.

— К утру будет существовать, — согласился он. — Они его сами напишут, разошлют и заверят. Любопытный механизм. — В голосе его шевельнулось что-то отдалённо похожее на интерес. — Я объявляю им простое правило, и они не верят. Ты выдумываешь несуществующее, и они верят мгновенно. Вывод: этот социум усваивает только ту информацию, которая унижает. Нужно занести в модель.

И он ушёл в свои мысли, где Лилит не могла за ним следовать и куда не могла заглянуть. Она стояла рядом, смотрела на его профиль против тёмного окна и чувствовала знакомое сладкое головокружение. Она, читавшая любого человека с трёх фраз, знала о его замыслах меньше, чем этот зал. Все его ходы она понимала только задним числом — и не было в мире ничего слаще, чем стоять вплотную к бездне, которую не можешь измерить, и знать, что бездна тебе лишь усмехается в ответ.

Пусть у крылатой было более симпатичное лицо, но Лилит могла позволить себе наслаждаться его усмешкой. Это нельзя даже сравнить.

А зал за её спиной доходил до кондиции.

У колонн иностранные послы, забыв о дипломатии, сбились в кучку над одним коммуникатором — атташе морской державы вслух, по слогам, зачитывал остальным программу открытого форума агрономов, единственного научного мероприятия, на которое ещё продавались билеты. Билеты брали все. На всякий случай. Оптом.

У фуршета господин в орденах втолковывал новичкам стратегию завтрашнего дня: на Совет отправить заместителей, самим — к воротам Симпозиума, стоять хоть весь день, авось пропустят с прошением.

А по всему залу, от стены к стене, шла охота на мужей. Матроны, дожав из тугаринского разгрома всё до капли, брали супругов за грудки — кто фигурально, а кто и нет. Мимо Лилит проволокли за рукав сенатора. Жена шипела ему в ухо, не сбавляя шага:

— … продай!

Сенатор что-то мычал про то, что кафедры так не покупаются. Жена парировала железно:

— Всё покупается! Не покупается — значит, плохо ищешь университет!

Лилит взяла с проплывающего подноса свежий бокал и обвела глазами дело рук своих — и Котиковых, конечно, в основном Котиковых, она лишь расставила пару финальных мазков.

Полночь. Банкет в честь нового мира. Дипломатический корпус трёх держав скупает билеты на выставку удобрений. Столичная знать штурмом берёт высшее образование. Княжна Тугарина где-то в ночи учит слово «сопромат».

А человек, вокруг которого крутился весь этот обезумевший карнавал, стоял у окна и думал о пшенице.

Лилит пригубила вино и решила, что за такую работу не грех себя и побаловать. Завтра, сразу после Симпозиума она заглянет к Владыке с отчётом Совета Кланов — длинным, скучным, минут на сорок.

Наедине сорок минут — это целая вечность, если правильно расставить акценты.

Глава 8

Грузовик тряхнуло на колдобине так, что Аркадий Тимофеевич взлетел над лавкой и обеими руками прижал к груди фибровый чемодан. Чемодан был важнее рёбер. Рёбра срастутся.

До аэродрома оставалось часа два тряски, и Аркадий, пристроив чемодан на коленях, в сотый раз вернулся мыслями к тому дню, с которого всё завертелось.

Пару дней назад в райцентр прилетели люди в чёрном. Слух дошёл до Малых Пеньков к обеду: собирают учёных, записывают идеи, отбирают для самой Столицы. К вечеру Аркадий уже стоял на остановке с графиками под мышкой, в рабочем халате — переодеться не сообразил, боялся не успеть.

В район он приехал последним автобусом, ночевал у свояка, а с утра занял очередь в дом культуры, где заседала комиссия. Очередь была странная. Стоял учитель физики из второй школы с папкой «Вечный двигатель (исправленный)». Стояла бабка Нюра с проектом разведения раков в силосной яме. Стоял районный изобретатель Клюев, который двадцать лет подряд изобретал один и тот же самогонный аппарат, но каждый год — новый.

Комиссия сидела за столом под лозунгом «Навстречу урожаю» и была черна и сурова, как три ворона на жердине. Перед ней на столе стоял прибор — коробочка с линзой, над которой висела крохотная девица с крылышками и в очках. Девица зевала.

Когда подошла очередь Аркадия, он не стал тратить время на предисловия. Он высыпал на стол перед комиссией содержимое мешка.

Клубни легли горой — корявые, сизые, в родной пеньковской земле. Крайний человек в чёрном отодвинулся.

— Сорт «Пеньковский-семь»! — объявил Аркадий и хлопнул на стол графики. — Морозоустойчивость! Вегетация сорок дней! Растёт на супеси, на суглинке, на камнях растёт — вот протокол, я на скальнике за оврагом делянку держал три сезона! Урожайность — вот кривая, вот, глядите, где районированный сорт, а где мой! Видали⁈ В четыре раза! В четыре, я не оговорился!

Комиссия глядела на кривую с лицами людей, которым показывают документ на языке вымершего народа. Человек в середине осторожно спросил:

— Гражданин, а вы, собственно, по какому профилю…

— По картошке! — рявкнул Аркадий, оскорбившись до глубины души. — Я вам тут что показываю⁈ Тут же революция лежит, на столе, в земле ещё! Да с этим клубнем весь Север кормить можно, все зоны рискованного земледелия! Вот расчёт по калориям на гектар, вот сравнение с рожью…

Он размахивал графиками и наступал, комиссия отодвигалась, и неизвестно, чем бы кончилось, но тут крохотная девица над прибором перестала зевать.

Она подлетела к клубням, обнюхала их — или что она там делала, — потом нырнула в графики, прошила взглядом все листы разом и вернулась к своей коробочке. Коробочка мигнула зелёным.

— Потенциал идеи — девяносто восемь процентов, — сообщила девица возбужденным голоском, от прежней скуки не осталось и следа, и покосилась на Аркадия с проснувшимся интересом. — Уровень объекта — Высокий. Оформляйте.

Комиссия переменилась в лице. Человек в середине встал, лично бережно собрал клубни обратно в мешок и вручил Аркадию гербовую бумагу.

В бумаге значилось: «Аркадию Тимофеевичу Пенькову явиться в Столицу на Всеимперский Симпозиум. Транспорт предоставляется».

Аркадий перечитал её тогда четыре раза. Потом ещё раз, на крыльце. Потом свояку вслух, дважды.

И только в автобусе до дома, глядя на гербовую печать, он вдруг понял, что раньше ему всю жизнь давали посыл в лучшем случае «занимайтесь своим огородом, Пеньков и не мешайте работать».

В итоге, провожали Аркадия всей деревней.

Столы вытащили прямо на улицу, составили в один длинный ряд от правления до колодца и накрыли, как на свадьбу: пироги, грузди, сало, самогон в запотевших четвертях. Баянист Толик рвал меха с самого полудня и к вечеру играл уже что-то среднее между маршем и «Ой, мороз», но никто не придирался.

Аркадий сидел во главе стола красный, как его же экспериментальная свёкла, и не знал, куда девать руки. Всю жизнь он был для Пеньков «Тимофеич-чудик» — тот, что ночует в теплице, разговаривает с ботвой и на все праздники дарит семенной материал. А теперь за него поднимали третий тост, и председатель колхоза, утирая глаза, говорил речь:

— Мужики… и бабы. Наш человек отправляется в Столицу. За ним самолёт прислали! Военный! Когда за кем из Пеньков самолёт присылали, я вас спрашиваю? За дедом Матвеем в тридцать восьмом разве что, так то ж не считается… — Председатель сбился, махнул рукой и закончил от сердца: — Аркаша! Ты там этому Владыке скажи: Пеньки — за него горой! Всей деревней! Только пусть трактор выделит, наш совсем помер, я на него уже акт списания боюсь составлять — развалится от сквозняка!

— Скажу, — пообещал Аркадий.

— И про мост скажи!

— И про мост.

— И про фельдшера!

— Всё скажу!

Бабки взяли его в оборот ближе к ночи. Бабка Степанида перекрестила трижды и зашила ему в подкладку пиджака оберег — «от сглазу столичного». Бабка Нюра — та самая, с раками, не прошедшая комиссию, но не державшая зла, — насовала в карманы варёных яиц: «В дороге первое дело, Тимофеич, там небось и не кормят, в самолётах-то». Третья бабка, Лукерья, молча сунула ему свёрток, в котором прощупывалась палка колбасы.

— Бабусь, да куда мне…

— Бери, — отрезала Лукерья. — Учёный без колбасы — сирота.

Спорить

А потом Аркадий собирал чемодан, и вот тут проводы кончились и началось священнодействие. Фибровый чемодан, ровесник хозяина, был выстелен изнутри мхом. В мох легли, каждый в своё гнездо: саженцы гибридной облепихи, рассада «Пеньковского-седьмого» в торфяных стаканчиках, черенки морозостойкого абрикоса — гордость и боль восьми лет жизни. По углам встали баночки с эталонным грунтом с четырёх делянок, подписанные его почерком. Сверху, в тряпице, — те самые клубни.

Рубахи, бельё и бритва поехали в авоську, к яйцам и колбасе. Человеку много не надо. Науке — надо всё.

Утром вся деревня вышла к правлению. Грузовик уже фырчал, Толик доигрывал марш, бабы махали платками. Аркадий забрался в кузов, устроил чемодан на коленях и оглянулся на Пеньки — на кривую улицу, на теплицу за своим домом, на скальник за оврагом, где три сезона наперекор всему пёрла из камней его картошка.

— Тимофеич! — крикнул вслед председатель, труся за грузовиком. — Про трактор не забудь!

— Не забуду!.. — крикнул Аркадий, и Пеньки скрылись за поворотом.

* * *

Военный аэродром Аркадий представлял себе смутно — забор, будка, поле. Забор и правда был, и будка была. А за ними, на бетоне взлётной полосы, стояло такое, что Аркадий забыл слезть с грузовика.

Самолёт был чёрный. Не покрашенный чёрным, а какой-то по сути своей чёрный, как отвал сырой земли, — свет фонарей не отражался от него, а пропадал. Размером он был с хорошее зернохранилище, формой — как хищная птица, сложившая крылья перед броском. Под брюхом его суетились заправщики, казавшиеся рядом с этой тушей муравьями при жуке, и опущенный трап светился изнутри мягким зелёным.

— Твою ж дивизию, — с чувством сказал шофёр. — Тимофеич, это чего, за тобой⁈

— Не знаю, — честно ответил Аркадий.

Оказалось — за ним.

У трапа стояли двое в настоящей, боевой броне, как из новостей про Халифат. Аркадий подходил к ним, чувствуя себя нелепо до звона в ушах. Вельветовый пиджак с зашитым оберегом, фибровый чемодан, авоська, из которой на полметра торчала Лукерьина колбаса. Он приготовился объясняться, извиняться и показывать гербовую бумагу.

Штурмовик поднял забрало, глянул в планшет и произнёс:

— Пеньков Аркадий Тимофеевич? Ждём вас. Проходите, господин учёный.

Господин учёный. Аркадий оглянулся — нет ли за спиной другого Пенькова. Другого не было.

— А… это… — Он приподнял авоську. — С продуктами можно? Тут у меня…

— С чем угодно, господин учёный. Борт ваш.

— В смысле — мой?

— Спецрейс по науке. — Штурмовик сверился с планшетом. — Вы и ещё одиннадцать человек с восточного региона. Багаж особого обращения имеется?

Аркадий подумал и выставил вперёд чемодан:

— Вот. Тут рассада и семенной материал. Ему бы не на холоде и не кантовать.

Штурмовик кивнул так, будто ему ежедневно докладывали про рассаду, и что-то отметил.

— Пронесёте в салон, закрепим отдельно. Температурный режим на борту стабильный. — Он посторонился. — Прошу.

Аркадий поднялся по трапу и на верхней площадке не удержался, оглянулся ещё раз. Ночь, прожекторы, чёрное поле. Где-то там, за тысячу вёрст, спали Малые Пеньки. А тут стоял он, Тимофеич-чудик, с колбасой и облепихой, и его ждал военный корабль, у которого внутри было теплее и чище, чем в районной администрации.

Всю жизнь ему объясняли, что его картошка никому не нужна.

Врали, выходит.

Аркадий перехватил чемодан поудобнее и шагнул в зелёный свет.

Салон внутри был не военный — мягкие кресла рядами, свет тёплый, тихо гудело что-то в стенах. По креслам уже сидели пассажиры, человек десять, и Аркадий с одного взгляда признал своих из той же породы. Штопаные пиджаки, папки на коленях, ящики и тубусы, которые никто не сдал в багаж, потому что в багаж такое не сдают. У окна дремал старик с гербарием на коленях. Две женщины через проход спорили над таблицей, тыча в неё карандашами с двух сторон.

Аркадий выбрал место посвободнее, сел и с наслаждением водрузил чемодан на соседнее кресло. Пристроил, выровнял, проверил замки. Рассада ехала первым классом — как и положено.

Самолёт качнулся, пошёл на рулёжку. И тут над Аркадием кое-кто навис.

Нависший был сух, стар и желчен с виду. На нём был галстук-бабочка, пенсне на шнурке, а в руках — плоский ящик с надписью «НЕ КАНТОВАТЬ. ВЫЧИСЛИТЕЛЬНЫЕ МАТРИЦЫ».

— Любезный. — Старик указал подбородком на чемодан. — Уберите ваш ящик с грязью. Мне необходимо разместить сверхточные приборы, а свободных мест, как видите, нет.

Аркадий поднял на него глаза.

— Это не грязь, — сказал он пока ещё мирно. — Это эталонный грунт и семенной материал. Уникальный.

— Уникальный, говорите? — Старик оглядел фибровый чемодан, верёвочную ручку, авоську с колбасой в ногах — и по лицу его прошла вся история имперской интеллигенции сверху вниз. — Любезный, я понимаю, в провинции сейчас модно возить с собой огород, но этот борт следует на Симпозиум. Новый Владыка собирает лучшие умы Империи, чтобы пересчитывать топологическую матрицу страны, если вам это о чём-то говорит. Ма-те-ма-ти-ков, физиков. А вы, простите, заняли пассажирское место навозом.

— Чем?..

— Навозом, — отчётливо повторил старик. — Математика — царица наук, любезный. А вы — крестьянин с дипломом, и диплом, подозреваю, заочный.

Дальнейшее Аркадий помнил вспышками.

Помнил, как встал и обнаружил, что держит в руке колбасу, выхваченную из авоськи, как маршальский жезл. Помнил собственный голос, гремевший на весь салон:

— Царица⁈ ЦАРИЦА⁈ А жрать твоя царица что будет, когда зима придёт⁈ Логарифмы⁈ Интегралы свои жрать будешь, счетовод недоделанный⁈ Да мой клубень при минус двенадцати растёт, а ты при минус двенадцати без валенок сдохнешь вместе со своей матрицей!

— Невежда! — Пенсне слетело со шнурка. — Пифагор пахал, по-вашему⁈ Без матрицы ваша картошка — груда крахмала! Логистику урожая кто вам посчитает, дух святой⁈

— Я тебе посчитаю! Я тебе сейчас всё посчитаю!

И Аркадий, для которого оскорбление картошки было горше оскорбления матери, с оттяжкой перетянул математика колбасой по плечу.

Краковская выдержала. Математик — нет: он охнул, выхватил из тубуса скрученные в тугую трубу чертежи и с неожиданной для его лет резвостью хлестнул Аркадия по уху.

— Наших бьют! — восторженно ахнули через проход.

Салон снялся с мест в четыре секунды.

Потом никто не мог восстановить, как поделились фронты, но поделились они мгновенно и идейно точно. Теоретики к теоретикам, прикладники к прикладникам. Сухонький физик-ядерщик прыгнул на

Аркадий бился в первых рядах, счастливый, как в молодости на сельских танцах. Колбаса свистела, а математик, потерявший бабочку, но не боевой дух, орудовал чертежами, как двуручным мечом, и, надо отдать должное, держал дистанцию грамотно — чувствовалась геометрия.

В хвосте салона двое штурмовиков наблюдали за сражением, не шевелясь.

— Ставлю паёк на ботаника с колбасой, — сказал один.

— Принято, — сказал второй. — Мой — очкарик с трубой. У него рычаг длиннее.

Разняла всех не охрана, а сам самолёт. Пол мягко накренился, по салону прошёл певучий сигнал снижения, и дерущиеся, повинуясь древнему пассажирскому инстинкту, расцепились и расползлись по креслам пристёгиваться.

Аркадий рухнул на своё место рядом с чемоданом — уцелевшим, слава богу, в стороне от битвы. Дышал он тяжело, но счастливо, ухо горело, ворот был оторван с мясом, костяшки саднили. Лет двадцать ему не было так хорошо.

В кресло напротив опустился математик. Выглядел он не лучше: бабочка исчезла безвозвратно, одна подтяжка болталась, под глазом наливался синяк академических пропорций. Он дышал так же тяжело и, кажется, так же счастливо. Некоторое время оба молчали, приходя в себя, — два немолодых человека, только что сбросившие напряжение всей жизни самым честным из способов.

Математик достал пенсне. Одно стекло треснуло. Он посмотрел сквозь трещину на Аркадия и произнёс совершенно другим голосом — усталым и мирным:

— У вас отличный хук слева, коллега.

— Колбасой сподручнее, — скромно сказал Аркадий.

— Допускаю. — Математик водрузил пенсне на нос. — И допускаю также, что в ваших клубнях присутствует… эмпирическая польза. Минус двенадцать по почве — это вы серьёзно говорили или в в полемическом задоре?

— Протоколы показать?

— После посадки непременно. — Старик помолчал и добавил с усилием, как сдвигают шкаф: — Видите ли, я много лет считаю модели продовольственной логистики, так, чисто в стол. Никому это не было нужно. Возможно… возможно, я погорячился насчёт навоза. Если ваш клубень действительно даёт такую кривую, к нему нужна моя матрица распределения. Иначе половина урожая сгниёт на станциях, я вам это докажу за десять минут.

— А я вам за пять докажу, что без моего клубня вашей матрице нечего будет распределять, — сказал Аркадий и полез в авоську.

Боевая колбаса пострадала в сражении умеренно. Аркадий переломил её о колено, честно сравнил половины и протянул математику ту, что больше. Подумал, и добавил варёное яйцо от бабки Нюры.

— Пеньков, — представился он. — Аркадий Тимофеевич. По картошке.

— Штерн. Лев Маркович. По топологии. — Математик принял колбасу с достоинством принимающего верительные грамоты. — Благодарю. Признаться, не ел с утра от волнения.

По салону тем временем шло всеобщее замирение — тем же стихийным порядком, что и битва. Химичка возвращала физику очки, дед собирал калоши, недавние враги делились бутербродами и адресами лабораторий. Драка вышибла из людей не зубы, а одиночество, и теперь по рядам стоял гвалт, какой бывает на первом курсе в сентябре: все разом рассказывали всем про своё.

— Подлетаем! Господа, подлетаем!

Салон прилип к иллюминаторам.

Внизу разворачивалась Столица — и была она не серой, какой её показывали в новостях все эти страшные месяцы. Город цвёл и даже отсюда, с высоты, было видно зелёное сияние над кварталами, нити садов вдоль проспектов, тёплую россыпь огней до горизонта. Город, который хоронили, стоял внизу живой и звал к себе.

Аркадий смотрел вниз поверх своего чемодана и чувствовал, как в груди разгорается знакомое тепло, что гнало его на скальник за оврагом три сезона подряд, наперекор минусу, супеси и «займитесь своим огородом».

Всю жизнь они летели порознь и в стол. Гербарии в стол, матрицы в стол, клубни — в овраг. А теперь за ними прислали военный борт, и внизу лежала страна, которой впервые за их жизни понадобились мозги.

— Лев Маркович, — сказал Аркадий, не отрываясь от иллюминатора. — А ведь мы её накормим.

— Кого, коллега?

— Да всю. — Аркадий обвёл рукой горизонт до края. — Вот всю страну и накормим!

Штерн проследил за его рукой, поправил треснувшее пенсне и ответил серьёзно, без тени давешней желчи:

— Посчитаем — накормим.

Самолёт коснулся полосы.

Глава 9

Зал Мирового Департамента Безопасности строили так, чтобы входящий чувствовал себя маленьким.

Ричард Стоун знал это доподлинно — он сам утверждал проект. Сорок метров до потолка, белый мрамор, холодный свет без теней, амфитеатр на двести делегаций, поднимающийся от центральной трибуны, как воронка. Архитектор предлагал тепла и уюта, а Стоун это вычеркнул. Сюда приезжали не отдыхать, а слушать.

Сегодня зал был полон, как не был полон со дня основания. Двести делегаций, три тысячи журналистов в верхних галереях, прямая трансляция на весь мир. Над трибуной висела голографическая карта планеты высотой с пятиэтажный дом, и на карте, в южном полушарии, наливалась чужим цветом клякса — территория бывшего Халифата, перекрашенная в тона Империи.

Стоун стоял за трибуной и давал залу насмотреться на кляксу.

Он не торопился. Много лет выступлений научили его главному: пауза работает лучше слов. Пусть смотрят. Пусть каждый посол, каждый премьер за экраном примерит эту кляксу на собственную страну. Страх — единственная валюта, которая не девальвируется, и сейчас зал печатал её сам, без его участия.

Он обвёл взглядом амфитеатр. Стадо было в сборе. В первых секторах — доноры, союзники, свои. Эти будут голосовать как надо, вопрос закрыт неделю назад по закрытым каналам. Выше — болото: полторы сотни государств, чья внешняя политика умещалась в один вопрос «что скажет Альянс». Ещё выше, особняком, — сектор Паназии. Генерал Цзян прислал целую делегацию, и делегация сидела с каменными лицами людей, у которых что-то украли, но заявить в полицию нельзя, потому что украденное было краденым. Стоун позволил себе внутреннюю усмешку. Гнев Паназии он сегодня использует.

Пора.

— Дамы и господа. — Голос его, поставленный, сухой, разошёлся по залу без усилия. — Двадцать шесть дней назад суверенное государство, член этой организации, перестало существовать. Причем это случилось без переговоров и без объявления войны. Оно перестало существовать

Он коснулся панели, и над залом развернулись кадры со спутников. Колонны чужой техники на проспектах, транспорты в небе, штандарт над дворцом.

— Мы созвали эту сессию не для того, чтобы оплакать Южный Халифат. — Стоун выдержал такт. — Мы созвали её, потому что впервые за столетие на планете появилась сила, которая не считает нужным спрашивать о своих действиях. Никого из нас.

Зал притих и это было прекрасно. Он оглядел воронку амфитеатра снизу вверх и перешёл к делу.

— Я предвижу возражение, — продолжил Стоун. — Вы можете сказать, что Халифат первым объявил вендетту, таковы факты. Верно, он объявил. — Он кивнул. — Правитель Халифата совершил глупость, и никто здесь не станет его защищать. Но взгляните на соразмерность ответа!

Кадры над залом сменились: горящие батареи ПВО, развороченные казармы, колонны пленных в песке.

— За один нож, присланный с курьером, — целое государство стёрто. Суверенные фонды, накопленные поколениями, изъяты и вывезены под предлогом, прошу заметить, старинного пустынного обычая, который сам исполнитель трактовал как ему удобно. — Стоун поднял палец. — Вот что должно лишить сна каждого в этом зале. Не мощь — мощь бывала и раньше. А произвол! Впервые сила такого масштаба находится в руках людей, не признающих ни договоров, ни границ, ни этой организации. Сегодня поводом стал нож. Что станет поводом завтра? Косой взгляд? Торговый спор? Ваша, — он неспешно повёл рукой по амфитеатру, — независимая позиция?

Болото в средних секторах зашевелилось. Стоун читал эти ряды, словно приборную панель. Там стрелки ползли куда надо.

Говорил он ещё двадцать минут — о миропорядке, об основах, о коллективной безопасности. Голова тем временем была занята настоящим.

Настоящее выглядело так. На Халифат Стоуну было плевать — шейх был жадным ничтожеством, полезным ровно настолько, насколько полезна любая прикормленная дыра для чужих денег. Плевать было и на «произвол». Сам Стоун стёр с карты больше правительств, чем этот зал мог вспомнить, и трибуна, за которой он стоял, всякий раз находила этому правильные слова. Проблема была не в методах Воронова, а в том, что их личные методы перестали быть монополией.

Полвека мир держался на простой архитектуре. В центре — Альянс с его силой. Вокруг союзники, клиенты и сырьевые доноры. Империя занимала в этой архитектуре почётное место дойной коровы. Огромная, богатая недрами, управляемая через прикормленную элиту, которая вывозила капиталы в банки Альянса и за это позволяла скупать ресурсы за бусы — идеальная конструкция. Стоун потратил на её отладку лучшие годы. Он лично знал половину имперских казнокрадов, его ведомство десятилетиями страховало их офшоры и подкармливало их аппетиты. Слабая, коррумпированная, предсказуемая Империя была несущей балкой миропорядка.

А потом из леса вышел какой-то непонятный садовник и эту балку выдернул.

Причем всего за полгода, Стоун проследил хронологию до недели — то, как некий неконтролируемый фактор сожрал корову целиком. Вычистил элиту, через которую шло управление. Вскрыл офшоры — двадцать лет работы ведомства испарились одним аудитом. Показал технологии, от которых военные аналитики Альянса до сих пор писали доклады с формулировкой «природа воздействия не установлена», — и цену этим докладам Стоун знал точно, потому что она была оплачена армиями Вестермарка и Косты. А теперь фактор дотянулся через полмира и забрал Халифат — просто чтобы забрать деньги, которые считал своими.

Рычагов оставалось два, и Стоун не питал иллюзий насчёт первого. Полное, тотальное эмбарго — он продавит его сегодня же. Самодостаточного оно не задушит: аналитики честно доложили, что Эдем замкнул на себя всё, от энергии до еды, но душить Стоун и не собирался. Эмбарго было декорацией. Он объявит Империю чумным бараком, отрежет её элиту от последних заграничных кормушек и доведёт до кондиции тех, кто внутри уже скрипел зубами. Злых, загнанных, готовых на всё.

И вот тогда в дело пойдёт второй рычаг — тот, с которого Стоун начинал бы, будь его воля, любую войну — чужие руки. Но чужим рукам требовалось прикрытие и его-то Стоун сейчас и строил, на глазах трёх тысяч камер.

— … и потому Альянс вносит проект резолюции семнадцать-одиннадцать, — услышал он собственный голос, выруливший точно к финалу. — Прошу вывести текст на табло. Переходим к рассмотрению.

Голосование заняло сорок минут и не содержало интриги.

Пункты резолюции висели над залом, а Стоун наблюдал, как табло наливается зелёным. Полное торговое эмбарго — технологии, оборудование, всё двойное назначение без исключений. Заморозка имперских активов, закрытие воздушных коридоров и последним шёл пункт, ради которого писались первые три: развёртывание объединённых контингентов МДБ вдоль имперских границ. Сорок тысяч штыков для начала, под вывеской миротворческих сил сдерживания.

Паназия голосовала «за» с таким напором, что их представитель едва не продавил панель. Бык отработал корриду и даже не понял, чьей она была.

Против высказались четыре карликовых государства, чьи голоса не стоили бумаги. Одиннадцать осторожных воздержались. Остальной мир послушно выкрасился зелёным.

— Резолюция принята, — объявил Стоун. — Объявляется перерыв. Страны-союзники приглашаю в малый зал на закрытую секцию.

Малый зал был другим миром. Здесь сидели те, кто платил за оркестр, поэтому здесь обходились без нот.

Стоун занял место во главе стола, дождался, пока закроют двери, и заговорил рабочим голосом:

— Резолюция — это рамка, господа. Теперь о самой картине. Скажу то, чего не мог сказать в большом зале. Эмбарго Воронова не убьёт. Его система самодостаточна, наши модели дают ей запас прочности в годы. Военное решение не рассматривается — цифры потерь вы читали. Снаружи он почти неуязвим, поэтому убивать его будем изнутри.

Никто не удивился, потому что за этим столом сидели взрослые люди. Представитель северного королевства деловито уточнил:

— Есть кем?

— Есть.

Стоун кивнул помощнику, и над столом развернулись досье с гербами и схемами связей.

— Воронов совершает классическую ошибку победителя — ломает хребет собственной элите. За короткое время он упразднил их министерства, вскрыл их состояния и посадил над ними мужиков с мозолями. У этих людей отняли всё, кроме злости и связей. Коалиция уже сложилась, ядро — вот оно. — Он подсветил центральное досье. — Граф Разумовский. Умён, беспринципен и смертельно напуган. Идеальный набор. Контакт установлен, финансирование открыто.

— Каков объём финансирования?

— Без лимита. Наличными и золотом, потому что цифру просвечивает их продвинутый ИИ — кстати, одна из технологий, которые необходимо заполучить любыми способами. Дальше пойдёт оружие по их заявкам и наши инструкторы. А главное — сегодняшняя резолюция.

За столом помолчали. Потом северный представитель сформулировал общий вопрос:

— План хорош, Ричард, но в нём дыра. Гражданской войне нужна искра, а нашему входу — повод. Воронов повода не даст. Он, судя по всему, вообще не ошибается.

— Ошибаться ему и не нужно. Достаточно поставить его в положение, из которого нет правильного выхода. — Стоун поднялся. — Я вручу ему такое положение через час, под все камеры планеты. Досмотрите финал сессии, господа. Рекомендую из первого ряда.

* * *

К финалу сессии зал набился так, что журналистов рассаживали на ступенях. По кулуарам уже гуляло слово «сюрприз» — люди Стоуна запустили его час назад, дозированно, для правильного разогрева. Ничто так не собирает аудиторию, как обещание казни при неизвестном приговорённом.

Стоун вышел к трибуне ровно в назначенную минуту. Свет, тишина, сонм объективов. Он любил этот момент больше всего в своей работе — секунду перед ходом, который противник ещё не видит.

— Дамы и господа. Резолюция семнадцать-одиннадцать определила меры сдерживания. Но Департамент был бы не судом, а дубиной, если бы карал, не выслушав. Мы — не дубина. — Он сделал паузу и дал камерам крупный план. — Мы верим в силу права и открытого диалога. Поэтому заключительным актом сессии Департамент принимает вызывной протокол девять-ноль-два.

Табло за его спиной сменилось. Зал прочёл и загудел раньше, чем Стоун озвучил.

— Мировой Департамент Безопасности вызывает на экстренную Ассамблею, в тридцатидневный срок, для дачи объяснений по событиям в Халифате… — Стоун читал размеренно, впечатывая каждое слово, — законного главу Империи, Императора Александра. А также — в качестве лица, осуществляющего фактический контроль над вооружёнными силами Империи, — лорда Калева Воронова.

Гул превратился в шторм. Журналисты вскакивали, делегации склонялись к своим панелям, сектор Паназии впервые за день утратил каменность лиц. Вызвать на трибуну МДБ главу Империи случалось в истории дважды. Вызвать двоих разом, и одного из них — как подозреваемого, такое не случалось никогда.

Стоун стоял в центре шторма и позволял ему бушевать. Пусть. Шторм работал на него.

Он смотрел в ближайшую камеру и мысленно, с наслаждением ювелира, в последний раз проверял грани изделия. Три исхода — и все три его.

Приедут оба? Прекрасно. Сам факт явки — признание юрисдикции. Воронов встанет за трибуну ответчика, под перекрёстный допрос, в декорациях, которые Стоун строил сам и в которых не выигрывал ещё ни один чужак.

Приедет один Император? Ещё лучше. Мальчик на трибуне, хозяин в кустах — картинка, которая сама себя подпишет: марионетка и узурпатор. Легитимность Александра сгорит в прямом эфире, а вместе с ней последний фиговый лист имперской власти.

Не приедет никто? Идеально. Отказ от диалога, зафиксированный протоколом, — это готовая правовая база, которая подтвердит, что в Империи правит террористический режим, несущий угрозу миру. Дальше по накатанной — признание коалиции Разумовского легитимным правительством, мандат на принуждение к миру, потому что сорок тысяч штыков уже стоят где надо.

Куда ни шагни — везде Стоун. Сила, магия, технологии — всё это оставалось за дверью; здесь, в мире процедур, резолюций и эфиров, играли по его правилам, и садовник с лейкой был на этой доске даже не фигурой, а всего лишь пешкой, которой только предстояло узнать, что она уже съедена.

— Протокол вступает в силу с момента оглашения, — закончил Стоун. — Сессия закрыта. Благодарю всех.

Он сложил бумаги, кивнул залу и пошёл прочь от трибуны сквозь вой вопросов и вспышки. Шах был объявлен на глазах всей планеты.

Мат Стоун ждал в течение месяца.

Глава 10

Премьерский костюм жал везде.

Степан Васильевич стоял в кулуарах за сценой, дёргал узел галстука и слушал, как за стеной наполняется амфитеатр. Сегодня сгоняли всех — от столичных департаментов до последнего райцентра, весь чиновный люд Империи собрался на первый рабочий день Совета. И открывать этот день предстояло ему.

Костюм пошили за ночь, по мерке, из ткани, которой Степан в руках держать не доводилось. Сидел он идеально, но всё равно жал. Не в плечах жал, понял Степан, а в голове.

— Хорош галстук мучить, — сказал рядом Морозов. — Третий раз перевязываешь.

— Душно.

— Не душно тебе. Боязно. — Иван Петрович усмехнулся без ехидства. — Мне вот боязно, я и не скрываю. Губернатор Эдема, слыхал? Вчера мэр Котовска, сегодня губернатор Эдема. Я когда подписывал бумаги, у меня ручка не писала. Думал, сломалась. А это рука не шла, дрожала.

Степан покосился на него с благодарностью и решился сказать вслух то, что грызло его с самого оглашения:

— Понимаю. У самого такое чувство, что стоит мне выйти туда, как меня съедят и не поморщатся.

— Не съедят, — сказал третий голос.

Виктор Орлов подошёл со своей неизменной тростью — подтянутый, спокойный, в костюме, который на нем сидел как влитой.

— Не, серьезно, мужики, ну какой из меня Премьер? — Он мотнул головой на стену, за которой шумел народ. — Я ж обычный провинциальный мэр. Я всю жизнь только и делал, что считал трубы, крыши и бюджет не больше, чем на тридцать тысяч душ. А тут вся Империя! Там в зале люди сидят, у которых в подчинении было по десять моих городков!

Новый глава МИДа оглядел Степана и ответил просто, без канцлерских оборотов:

— Слушай меня внимательно, Степан. Я в этой государственной машине кучу лет отработал. Я знаю всех, кто там сидит. Так вот: половина из них не отличит теплотрассу от водопровода, а вторая половина отличит только затем, чтобы украсть трубу. Страной управляли люди, которые её в глаза не видели. — Он ткнул тростью в сторону зала. — А ты её видел. Ты её руками держал, когда она разваливалась и вручную собирал, чтобы хоть как-то все работало! Лучшего Премьера для этой страны нет. Ну, — Орлов позволил себе усмешку, — После меня разве что. Но я старый, мне послов очаровывать сподручнее сейчас, так что справишься. Тебе я этот пост доверю легко, а я, поверь, мало кому так доверял.

Степан помолчал. Потом выдохнул и оставил галстук в покое.

— Ладно. Прорвёмся.

—

На запястье у Степана мягко засветился терминал-браслет — такие выдали вчера всем новым назначенцам. По экранчику пробежала строка: «Зал заполнен на 97%. Готовность две минуты. Удачи, господин Премьер-министр! ♥»

— Сердечко поставила, — сказал Степан, глядя на браслет. — Ну и дела мужики… мне сердечко поставила!

— Новые времена, — философски сказал Морозов.

За стеной ударил гонг. Троица переглянулась и шагнула к сцене.

Амфитеатр открылся сверху донизу — сотни лиц, ярус за ярусом, до самого купола. Степан вышел к трибуне, положил на неё папку, поднял глаза на зал и… едва не хмыкнул вслух.

Рассадку делала сама Ирис по своей машинной логике. В первых рядах, на лучших местах, сидели знакомые мужики: Савелий Игнатич с неизменной папкой, Петрович, Никитич и десятки провинциальных мэров и глав районов. Они разложили блокноты и то и дело оглядывались, будто ждали, что подойдут и попросят пересесть. Испокон веку на эти кресла сажали по чину, да по крови, а Ирис рассадила по единственному критерию, который признавала — по пользе. Кому исполнять решения, того ближе к трибуне, чтобы слышал.

А кому предстояло слушать про себя, тех отправили под купол.

Галёрка тонула в шелках. Столичные департаменты, областные тузы, вчерашние хозяева жизни — вся публика, у которой отняли министерства, теснилась на верхних ярусах, куда раньше не пустила бы собственных секретарей. Сверху шло беспрерывное шевеление. Там шептались и брезгливо озирали зал. Слов Степан не слышал, да они и не требовались: он двадцать лет читал эти лица снизу вверх, а теперь читал сверху вниз, и грамота оказалась той же. Галёрка во всю прикидывала, как всё это отменить.

В среднем ярусе Степан заметил знакомую лоснящуюся физиономию. Тот самый губернатор из отеля сидел, закинув руку на спинку соседнего кресла, и один на всей галёрке выглядел не раздавленным, а готовым к бою.

Обещанное «завтра» для него так и не наступило. За губернатором не пришли, и по его вальяжной посадке Степан ясно читал ход мысли: пронесло. Пусть новая власть сколько угодно лает, и раз не кусает, значит, с ней можно по-старому.

Степан задержал на нём взгляд и вернулся к залу.

Браслет мигнул: «Трансляция на всю Империю. Начинайте, когда будете готовы».

Степан отодвинул заготовленную речь на край трибуны. Опёрся на неё обеими руками, по-хозяйски, как двадцать лет опирался на капот служебного грузовика во время планёрок.

И заговорил.

— Ну что, мужики. Отгуляли?

Амфитеатр качнуло. Первые ряды прыснули, не веря, что так можно. С галёрки долетел общий возмущённый вздох.

— Ну вот и кончились банкеты, — продолжил Степан. — Дальше пойдёт работа, и скажу сразу: говорить буду по-простому. Кому надо с регламентами и приложениями — всё разошлёт Ирис на браслеты, читайте на здоровье. А с трибуны я буду говорить так, чтобы понял каждый, у кого в хозяйстве есть хоть одна труба.

Он раскрыл папку, глянул в неё и закрыл обратно.

— Положение такое. Зима уже вот она. По стране — четыре тысячи котельных в аварийном состоянии, я цифру сегодня утром запрашивал. Теплотрассы на Севере гнилые на треть протяжённости. Склады продовольственного резерва пустые наполовину, и это по бумагам, а что там по факту — узнаем на этой неделе, проверки уже идут. Дороги, мосты, больницы — сами всё знаете, вы по этим дорогам сюда ехали.

Первые ряды закивали. Савелий Игнатич что-то яростно записывал.

— Так вот. — Степан обвёл зал взглядом. — Хватит бумажки перекладывать. Много лет жили с этими бумажками. Внизу люди мёрзнут, наверху отчёты греют. Кончилось это время, с этого дня работаем по-другому. Каждый район называет свои дыры вслух, честно, без прикрас, а страна эти дыры затыкает. Деньгами, трубами, людьми, чем надо. Не через год по согласованию, а сейчас, потому что зима согласований не читает. Начнём с Севера, там горит сильнее всего…

Он говорил, и с первыми рядами происходило то, что Степан видел когда-то в собственном Воронцовске, на первой планёрке после прихода Лорда. Люди распрямлялись — мужики, которых десятилетиями учили сидеть тихо и не высовываться, подавались вперёд, ловили каждое слово, и в глазах у них разгоралось недоверчивое, изголодавшееся — неужели правда можно вслух? И за это не накажут, а помогут?

Этот язык они понимали. На этом языке с ними не разговаривала ни одна власть.

Зато галёрка понимала по-своему. Сверху шевеления становилось больше. Там переглядывались всё смелее, шептались всё небрежнее. Степан спиной чуял, как наверху зреет вывод — пустили какого-то завхоза к трибуне. Говорит про трубы, регламентов не знает, солидности ноль — не власть, а недоразумение. Такого не бояться надо. Такого надо ставить на место сразу, пока не освоился.

— … по углю вопрос решён, эшелоны пойдут с понедельника, — продолжал говорить Степан. — Теперь по трубам. Ирис посчитала потребность: на Север до морозов надо перебросить…

— Позвольте! — раскатилось сверху.

Не дожидаясь никакого позволения, поднялся некий лоснящийся губернатор.

Он вставал неторопливо, размеренно оправляя пиджак. Сразу видно — человек, выходящий на любимую арену. Зал притих, все головы повернулись наверх, и губернатор выдержал паузу, собирая внимание.

— Прошу прощения, что прерываю… хозяйственную беседу. — Слово он подал на вытянутых руках, как несвежую рыбу. — Но кто-то же должен сказать. Степан Васильевич, голубчик, вы, вне всякого сомнения, прекрасный… — пауза, улыбка для галёрки, — завхоз. Для вашего чудесного крошечного городка. Уголёк, трубы, теплотрассы — заслушаешься, честное слово, повеяло чем-то родным, деревенским.

По верхним ярусам угодливо захихикали. Губернатор расцвёл и пошёл в атаку по-настоящему:

— Однако мы здесь, изволите видеть, управляем Империей. А управление Империей, при всём почтении к вашим трубам, требует знаний. Юридических. — Голос его окреп, налился профессиональным металлом. — Вы только что публично объявили о перераспределении бюджетных средств. Между тем статья восемнадцатая Свода имперских законов номер сорок пять прямо запрещает межрегиональные переброски без заключения Бюджетного комитета. Комитет, к слову, вами же вчера и упразднён — прелестная коллизия. Далее: поставки стратегических ресурсов регулируются хартией о государственном резерве, каковая требует согласования обеих палат. Палаты не созваны. Эшелоны «с понедельника», говорите? — Он развёл руками. — На каком, простите, правовом основании? По душевной доброте?

Галёрка загудела одобрительно. Из шелков понеслось поддерживающее: «Резонно!», «Пусть ответит!», «Порядок есть порядок!» — старая машина почуяла знакомую колею и радостно в неё вкатывалась. Так душили любую инициативу. Запрет можно

Первые ряды смотрели на трибуну с тоской. Савелий Игнатич сжал свою папку так, что скрипнул картон. Мужики узнавали происходящее до последней ноты: вот сейчас начнётся. Сейчас выскочку утопят в регламентах, заболтают, замотают по инстанциям — и всё вернётся на круги своя. Всегда возвращалось.

— Так что позвольте резюмировать. — Губернатор упёрся руками в барьер яруса и навис над залом, смакуя финал. — Ваши намерения трогательны, Степан Васильевич. Но вы не имеете права диктовать этому собранию ничего — ни-че-го — без соблюдения установленных процедур. Закон, голубчик, писан для всех. Даже для друзей… новой администрации.

Он победно уселся под злорадный шум своей галёрки.

Зал замер и уставился на трибуну.

Степан молчал и смотрел на губернатора через весь амфитеатр.

Галёрка ждала крика. Первые ряды ждали беды. Сам губернатор ждал оправданий — по его довольной позе читалось, как он уже смакует ответное «ну поймите, люди же мёрзнут», которое утопит в трёх новых параграфах.

Но в этот момент где-то внутри Степана доживал свои последние мгновения провинциальный мэр, которым он когда-то был, когда еще снимал шапку перед такими вот лоснящимися господами. Тот, что глотал, кивал, писал прошения и верил, что если по-хорошему, по-человечески, то поймут. Хороший был мужик и честный. Только страну такие, как этот губернатор, сверху, жрали при нём — и дожрали бы, не приди правильный садовник.

Браслет на запястье тепло засветился. Степан опустил глаза. Ирис уже вывела на экранчик досье, счета, схемы — и последнюю строку, подчёркнутую, со свежей отметкой времени.

Степан прочёл. Поднял голову.

Только что провинциальный мэр внутри него умер тихо, и даже без мучений. И теперь с трибуны говорил новый Премьер-министр всей Империи. Трансформация прошла на удивление просто и… как по маслу. На это ли рассчитывал «садовник», который усадил его в это кресло?

— По существу вашего выступления, — сказал он без всякого выражения, тоном сводки о погоде. — Свод имперских законов номер сорок пять, на который вы ссылались, аннулирован указом Лорда-Протектора пятнадцать минут назад вместе с хартией о резерве и ещё двумястами актами, писанными в свое время специально под воровство. Ирис разошлёт новый реестр на браслеты. Так что правовая база под вашей речью уже отсутствует. Впрочем, — Степан перевернул страницу в папке, — это не главное.

Он поднял глаза на средний ярус.

— Главное вот что. Четыре минуты назад, во время собственного выступления, вы отдали распоряжение о переводе сорока миллионов имперских рублевых кредитов на анонимный счёт в юрисдикции Западного Альянса. Решили, видимо, что под шумок успеете. — Пауза. — Не успели. Транзакция заблокирована на исходе, средства возвращены в казну. Заодно ОКО подняло по этому счёту всю историю. Восемь лет, двести шестьдесят эпизодов. Дорожные фонды вашей области — там же.

В амфитеатре стало так тихо, что стало слышно, как под куполом шумит вентиляция.

Губернатор поднялся. Рот его открылся и закрылся. Лоснящееся лицо шло серыми пятнами.

— Это… — выдавил он. — Это провокация… я требую…

— Требовать вы больше ничего не можете. — Степан уже не смотрел на него. Он смотрел в свои бумаги и говорил отстранённо, заканчивая мелкий вопрос перед возвращением к важному: — Ваш статус аннулирован. Личные и клановые счета заморожены. На выходе из зала вас ожидает сопровождение — дальнейшее вам объяснят люди Крайнова, у них это хорошо получается. Можете быть свободны.

И перевернул страницу.

Губернатор меж тем… шёл к выходу долго.

Амфитеатр молчал и смотрел, как некогда самый влиятельный человек трёх областей спускается по проходу, будто постаревший на десять лет всего за минуту, серый и с прыгающими от тремора руками. У дверей его встретили двое в неприметных костюмах, встали по бокам и вывели. Двери закрылись без звука.

И только тогда до галёрки дошло по-настоящему то, чтто происходит.

Степан чувствовал, как наверху меняется сам воздух. Испарялись ухмылки, втягивались головы. Вчерашние хозяева жизни одновременно производили в уме одно и то же вычисление. Какой-то завхоз у трибуны только что стёр весьма влиятельного человека, выделив ему одну минуту между углём и трубами. Даже голоса не повысил. Причем уничтожил их собственным оружием — параграфом и протоколом.

Пришло ясное понимание, что… что-то действительно в стране изменилось.

— Итак, продолжим, — сказал Степан, отыскав нужную строчку. — Трубы на Север. Ирис посчитала: до морозов надо перебросить восемьсот километров труб большого диаметра. Савелий Игнатич, Иван Петрович — с вас к завтрашнему дню точная разбивка по районам: где меняем всё, где латаем до особых распоряжений Лорда Воронова. Потянете за сутки?

— Потянем! — Савелий вскочил с блокнотом. — Степан Васильич, у меня уже прикинуто, вот, по нашему региону…

— Отлично, после заседания ко мне. Далее, уголь…

Заседание покатилось споро, без единого шепотка сверху. А когда Степан объявил нормативы отгрузки, произошло то, чего этот зал не видел за всю свою историю: галёрка записывала. Шелка и перстни склонились над блокнотами, и бывшие владыки жизни трясущимися руками, кто во что горазд, выводили цифры про трубы большого диаметра. Очень старательно, как первоклассники, боящиеся ошибиться в первой прописи.

Морозов, сидевший в президиуме, поймал взгляд Степана и с уважением кивнул. Степан кивнул в ответ и перелистнул страницу.

Боевое крещение новой власти состоялось.

Глава 11

Бронированный внедорожник шёл за город на скорости, которую Себастьян находил избыточной, а водитель из людей Глеба — недостаточной, потому что с заднего сиденья каждые пять минут кричали «гони!».

Себастьян сидел спереди с саквояжем на коленях. Саквояж был собран утром по всем правилам выездного протокола: бутылка водки особого резерва, четыре гранёных стакана в войлочных гнёздах, шмат сала в пергаменте, хлеб, нож, безупречно белая салфетка. Отдельным отделением ехала смета на ремонт теплицы — на случай, если переговоры пойдут не по плану. Опыт подсказывал Себастьяну, что переговоры его светлости всегда идут не по плану, вопрос лишь в масштабе разрушений.

Сзади азартно шлёпали карты.

— Министерство путей сообщения! — объявил дед. — И флот в придачу. Вскрывайся, Илюха!

— Забирай своё министерство, — хладнокровно отвечал Илья Орлов. — А я вот с тузов зайду. Против тузов твой флот — это, извини, баржи.

— Шулер! Светлый Патриарх, а шулер! Куда мир катится… Себастьян, запиши. Я теперь должен ему два министерства и флот.

Себастьян сделал в блокноте пометку. Помечать он привык всё — долги патриархов имели свойство

За окном тянулись предместья, и Себастьян, следя вполглаза за дорогой, позволил себе короткое философское размышление — единственная роскошь, которую он разрешал себе на службе.

Госпожа Ирис, вне всякого сомнения, была великолепна. За неделю она сделала то, на что у имперских ревизоров ушли бы столетия. Просветила каждый счёт, уволила девять десятых чиновников и поймала за руку сорок казнокрадов, включая одного прямо на трибуне. Цифровой мир лежал перед ней прозрачный, словно аквариум.

Однако у аквариума имелось дно, а под дном — ил. И в этом иле, недосягаемый для алгоритмов, сейчас шевелился кто-то старой школы. Себастьян знал это со вчерашнего вечера, когда его светлость, послушав трансляцию заседания МДБ, вдруг перестал ёрничать, долго смотрел в стену и произнёс слова, от которых Себастьян мысленно открыл новую смету: «Знаю я эту музыку, Себастьян. Когда за океаном такое поют — значит, здесь уже нашёлся тот, кому дирижируют. И работает он по-старому. Наша крылатая красавица его не увидит. Такого зверя берут только по запаху».

А нюх на такого зверя, добавил тогда его светлость, из всех живых остался лишь у троих, не считая моего внучка. Но внучку с такими разбираться по статусу не положено.

Двое уже были в машине. За третьим они ехали сейчас.

Себастьян сверился с картой. До поместья Долгоруких оставалось семь километров, и он искренне надеялся, что тамошний паркет застрахован.

* * *

Поместье Долгоруких встретило их коваными воротами и охраной, которая ещё не решила, как жить дальше.

Четверо у ворот носили форму без знаков различия — из той клановой гвардии, что уцелела после памятного штурма. Увидев незнакомый внедорожник, они привычно развернулись в заслон, старший потянулся к рации.

Себастьян вышел из машины первым.

Он не сказал ни слова. Просто встал у капота, поправил манжеты и оглядел заслон с доброжелательным вниманием — так метрдотель оглядывает гостей, прикидывая, доросли ли они до этого заведения. Старший охраны встретился с ним глазами, подержал взгляд секунды полторы и пришёл к выводу, что сегодня прекрасный день, чтобы просто постоять в сторонке. Заслон рассосался и ворота открылись.

— Учись, Илюха, — донеслось из машины. — Вот что значит кадры.

Дворецкого Долгоруких, выбежавшего навстречу, Себастьян нейтрализовал профессиональной любезностью и одним вопросом о состоянии здешних погребов. Хозяина искать не пришлось — со стороны оранжереи доносился детский смех и стук лопатки о грунт.

Троица обогнула поместье и остановилась у входа в теплицу.

Зрелище стоило дороги.

Посреди теплицы, на коленях, в тренировочных штанах с вытянутыми коленями и в старой фланелевой рубахе, стоял бывший Регент Империи и сажал фикус. Причем сажал с остервенением! Вгонял совок в грунт, как вгоняют нож, утрамбовывал землю ударами кулака, и вся его посадка вопила о том, что этот человек не цветок сажает, а проводит допрос с пристрастием. Вокруг по стеллажам стояли жертвы предыдущих допросов: два десятка фикусов, посаженных с той же беспощадностью, и ряд орхидей, сохнущих, видимо, от одного его взгляда.

Рядом носился внук лет шести с игрушечным мечом и рубил воображаемых врагов.

— Деда! А это кто⁈

Себастьян тем временем завершал профессиональную оценку объекта. Диагноз складывался сам и звучал как острая политическая ломка, осложнённая попыткой ухода в дзен через агрономию.

Симптоматика классическая — подражание победителю (сад), избыточное усилие (фикусы забиты в грунт по самые листья), тремор амбиций (совок держит как стилет). Прогноз: пациент отчаянно изображает мирного пенсионера, но по всему, от осанки до злости в кулаке, видно, что скучает он отнюдь не по покою.

Вербовке подлежит. Сопротивление ожидается бурным, но недолгим.

Долгорукий поднял голову. Увидел его светлость Воронова и…

…лицо бывшего Регента исказилось той особой болью, какой болят только фантомные амбиции.

Совок полетел в угол теплицы и звякнул о лейку.

— Нет! — сказал Долгорукий, поднимаясь с колен. — За чем бы вы ни пришли, но нет! Я в отставке. Денег не дам, интриг не плету и в советники не пойду. Новому Лорду я присягнул, бумаги подписал, долг закрыл. Так что идите к чёрту, Воронов! У меня орхидеи сохнут.

— Вижу, — согласился бывший патриарх, оглядывая засохший ряд. — Ты на них, часом, не орёшь по ночам? Фикусы вон стоят как на плацу.

— Миша. — Долгорукий повернулся к внуку. — Беги в дом, скажи маме — у нас никого нет.

Внук убежал, оглядываясь. Долгорукий скрестил руки и встал между гостями и своими фикусами, словно на последнем рубеже.

— Повторю еще раз, для глухих. Я вышел из игры. Я держал эту страну, наделал ошибок на три смертных приговора и чудом отделался этой грядкой. Твой внук, Воронов, оставил мне жизнь, дочь и мальца с мечом — я оценил это, а потому принял все условия. Но сейчас я просто пенсионер, что выращивает цветы.

— Складно, — кивнул дед Воронов. — А теперь бросай лопату, старый хрыч, и слушай. Пока ты в навозе ковыряешься и фикусы запугиваешь, Империю продают из-под полы вместе с твоей грядкой. И малец твой идёт в нагрузку.

— Не мои заботы.

— Заседание МДБ смотрел?

— Нет, — сказал Долгорукий чуть быстрее, чем следовало.

— Смотрел, — удовлетворённо заключил дед. — По глазам вижу. До конца смотрел и с повтором. И выводы сделал правильные, ты ж без выводов дышать не умеешь. Ну-ка, поделись с ветеранами ими. Когда Стоун на весь мир объявляет эмбарго и вызывает мальчонку Императора с Калевом на ковёр — что он делает за кадром? А, Регент? Ты ж сам эту музыку сто раз заказывал.

Долгорукий молчал.

Пока патриархи обменивались любезностями, Себастьян работал тоже.

Он присмотрел в углу пустую бочку, перевернул её и обмахнул. Белая салфетка легла без единой складки. Из саквояжа один за другим встали на бочку четыре стакана, бутылка, доска. Нож прошёлся по салу с сухим шелестом, ломти легли веером, к ним встал хлеб. На всё ушло полторы минуты, и посреди урагана возник натюрморт, от которого дрогнул бы и святой.

Долгорукий покосился на бочку. Отвернулся, но… покосился снова.

— Дешёвый приём, — сказал он с горечью человека, знающего, что приём работает.

— Дешёвый, — согласился Илья Орлов. Он подошёл к бочке и глянул на Долгорукого поверх стаканов с ласковой ядовитостью старого врача. — Зато честный. Не то что у некоторых. В отставку он вышел, полюбуйтесь. Ты, Дмитрий Палыч, из игры выйти не можешь по устройству организма. Ты можешь

Долгорукий замер.

Он посмотрел на Илью. На деда. На запотевшую бутылку и веер сала. Потом на свои орхидеи таким взглядом, в котором прощание боролось с облегчением.

Наконец махнул рукой и сел к бочке.

Себастьян разлил.

Водка легла в стаканы точно по риске — три полных и себе символические полпальца, поскольку кто-то за этим столом должен был остаться трезвым, а претендентов, кроме него, не наблюдалось. Долгорукий взял стакан, посмотрел сквозь него на свет и выпил залпом, без тоста. Так пьют не за встречу, а гасят пожар.

Себастьян немедленно подлил.

— Ладно, смотрел я твоё МДБ, — сказал Долгорукий, глядя в стол. — Смотрел. И повтор смотрел, тут ты прав, чтоб тебя! Всё заседание разобрал по репликам, старая привычка. — Он повертел стакан. — И скажу вам, что я там увидел. Стоун работает, как по учебнику. Эмбарго — не удавка, а лишь игра в загонщика. Вызов на Ассамблею — это флажки. А сам стрелок сидит в тишине и ждёт, когда зверь пойдёт на него. И стрелок этот — не за океаном, вот что главное. Стрелок здесь, внутри — из наших кто-то.

— От оно, — с удовольствием сказал дед. — А говорил — пенсионер.

— Заткнись, Воронов, дай договорить. — Долгорукий выпил вторую, и Себастьян подлил третью. — Я ведь почему смотрел-то. Я после того разговора с твоим внуком… — Он осёкся, пожевал губами. — Ладно. Скажу как есть, один раз, и не вздумайте ржать. Я ведь его врагом считал — настоящим чудовищем. Я против него полмира поднял и страну положил, потому что был уверен, что он пришёл сожрать эту страну. Все приходят за этим, я других не встречал. Даже когда я лежал в его зелёной палате, и увидел своими глазами моих дочку и внука живыми… я ждал подвоха. Ждал, когда мне объявят счет — плахи ждал. А он мне вместо плахи… цифры показал.

— Какие цифры? — спросил Илья.

— Такие, от которых я неделю спать не мог. — Долгорукий поднял глаза. — Систему он мне показал, целиком. Идеальную систему — где ресурсов хватает хватает на всех и навсегда. Понимаешь, Светлый? На всех! И навсегда! Я всю жизнь резал по живому и оправдывался тем, что на всех не хватит, — а у него хватило, и это не пустая теория, я отчёты читать умею, поверьте. — Он стукнул стаканом о бочку. — И ладно только это, но потом… был Халифат.

Он помолчал.

— Я ведь серьезно думал, что он маньяк. Сильный, страшный, но маньяк — снесёт старое и утонет в обломках, как все. А он вдруг Халифат за ночь взял, деньги имперские до копейки вернул, да еще как красиво! А потом просто вернулся розы поливать. Вы понимаете, что происходит? Это не обычные завоевание. Завоевание я бы понял, но это… — Долгорукий поискал слово, — это миропорядок! Он монолит строит, всерьёз и на века! И когда я это понял, со мной случилось то, чего не случалось никогда. — Он криво усмехнулся. — Мне искренне захотелось ему поаплодировать! Даже сейчас сижу на этой грядке, руки в навозе, и все равно… похлопать ему хочу. Позорище.

— Почему позорище? — искренне удивился дед. — Я вон в голос ржал на весь балкон. И ничего, полегчало!

— Тебе полегчало, потому что ты всю жизнь против системы шел. А я всю жизнь — был системой. Мне что аплодировать тому, кто мою жизнь перечеркнул? — Долгорукий махнул рукой и вдруг посмотрел на деда прямо, трезво, несмотря на три стакана. — Ладно, к делу, Воронов. Ты ведь не исповедь мою слушать приехал. Стрелка ищешь?

Себастьян раскрыл блокнот и поставил в нём первую галочку. «Объект к вербовке готов. Сопротивление сломлено: тридцать процентов — факты, тридцать — Халифат, сорок — особый резерв. Расход резерва — в пределах сметы».

— Ищем, — сказал дед и придвинулся к бочке вместе с ящиком. — Расклад такой. Крылатая девка моего внука видит всё, что существует и дышит в цифре. Каждый перевод видит, каждый звонок. Дураков она выловила давно, пачками брали. Но в этом случае… она ничего она не увидит. Понимаешь почему?

— Конечно, понимаю, — сказал Долгорукий. — эти следов в цифре не оставляют.

Он отставил стакан и поднялся. Прошёлся вдоль стеллажа с фикусами, заложив руки за спину, и Себастьян отметил, как меняется человек.

Сутулость пенсионера сходила с него слой за слоем, шаг твердел. У дальнего стеллажа Долгорукий остановился, машинально поправил покосившийся горшок и заговорил уже другим голосом:

— Деньги он получает наличными. Золотом, векселями — чем угодно, что не оставляет цифровых следов. А наличные — это курьеры, а курьерам нужны кассы. Где-то в Столице сейчас работают три-четыре обменные точки под старыми вывесками…

— Ломбарды, — вставил дед со знанием дела.

— Ломбарды, антиквары — неважно. Важно, что конторы эти пережили все твои чистки и ни разу нигде не всплыли. Вот по этому признаку и ищите. Слишком чистое бельё — самое грязное.

— О! — Дед ткнул пальцем в Илью. — Записывай. Нет, стой, это Себастьян записывает. Себастьян, записал про бельё?

— Дословно, ваша светлость.

Долгорукий вернулся к бочке, но садиться не стал — навис над ней, упершись кулаками.

— Дальше. Послы. Лично он с ними за стол не сядет…

— Сядет, — не согласился дед. — Куда денется. Такие дела с голоса решают, глаза в глаза, бумаге не доверяют.

— Сядет, — признал Долгорукий после паузы. — Но не в посольстве и не дома. Есть в Столице клубы со старыми артефактами тишины. Штук пять, и там ваша крылатая девка ничего не услышит — я проверял в своё время.

— В служебных целях, — понимающе кивнул Илья.

— Исключительно. — Долгорукий даже не моргнул. — Два из пяти можешь вычеркнуть сразу, там половицы скрипят на весь квартал, серьёзные люди туда не ходят. Остаются три.

За стёклами теплицы тем временем стемнело, и Себастьян, не прерывая записи, дотянулся до фонаря на стеллаже и включил его. По бочке лёг тёплый круг света, в круге стояла бутылка, и бутылка показывала дно. Себастьян сделал в блокноте пометку о резервах и продолжил

— Теперь оружие, — говорил Долгорукий. — Стоун деньгами не ограничится. Пойдут стволы, спецсредства, а это уже склады…

— Тучков! — дед хлопнул ладонью по бочке так, что подпрыгнули стаканы. — Покойник Тучков же всю жизнь пустые склады коллекционировал! По описи пусто, но по факту…

— Дай сказать!

— Так я и говорю то же самое!

— Ты перебиваешь то же самое. — Долгорукий вздохнул. — Да, Тучков. Реестр его складов ищите в архиве округа, если наследнички не сожгли. Илья, у тебя же бывший зять по архивам?

— Свояк, — поправил Илья. — И не по архивам, а по орденам. Но фонды одни, дотянется.

Дверь теплицы скрипнула. В щель просунулась голова внука — Миша оглядел собрание, задержался взглядом на сале и был втянут обратно чьей-то рукой; из-за двери донеслось строгое материнское «Не мешай. Спать!». Долгорукий проводил дверь взглядом, помолчал.

И сел обратно к бочке.

— Ну и главное, — сказал он тише. — Сам зверь. Портрет у него простой: родовитый — иначе послы с ним говорить не сядут. Уцелевший — иначе нечем торговать. И злой, причем злость он не носит на лице. — Долгорукий взял стакан, посмотрел сквозь него на фонарь. — Ищите на записях Совета того, кто громче всех хлопал. Кто первым в лояльные записался. Он всегда в первом ряду хлопает, я таких за жизнь… — он усмехнулся, — я таким же и сам был.

— Хлопальщика я приметил, — сказал Илья. — На банкете кое-кто действительно так усердствовал — думал, ладоши отобьёт.

— Фамилию помнишь?

— Вспомню. У меня на пациентов память.

— Фамилии потом, сперва деньги — дорожка от касс надёжнее, чем от рож. — Долгорукий повернулся к деду. — Людей у нас сколько?

— Ты, я, да Илюха. — Дед посчитал, загибая пальцы, и торжественно добавил: — Ну и Себастьян, конечно.

Пауза. Долгорукий посмотрел на деда. Потом на Себастьяна, который как раз бесшумно менял опустевшую доску из-под сала на полную.

— И всё? Ты понял, про какие клубы я говорю хоть?

— А тебе мало⁈ — оскорбился дед. — Контрразведка — вот она, сидит. Целитель — любого разговорит, у него подход через печень. Да я сам по этим клубам полвека гулял, меня из двух выносили с почётом! А Себастьян…

— Логистика, — сказал Себастьян, поскольку кто-то должен был закончить это представление, и перевернул лист. Протокол пополнился: пять фургонов с чистыми номерами; наличные из конфиската, согласовать с госпожой Ирис; запрос в архив через свояка по орденам; столики в трёх клубах. Перо задержалось над следующей строкой, продиктованной минутой раньше.

— Прошу прощения, ваше сиятельство. Но почему нужна прослушка именно борделей?

— Потому, юноша, — Долгорукий произнёс это с терпением профессора на сотой лекции, — что за пятьдесят лет практики я не встречал заговора, который не обсуждали бы в борделе. Клубы — для приличий. Дела делаются там, где мужчина уверен, что его никто не слушает. Адреса продиктую по памяти.

— Память-то не подведёт? — ехидно спросил Илья.

— На эти адреса — никогда.

Себастьян дописал строку и поставил в блокноте вторую за вечер галочку.

Дверь теплицы скрипнула снова.

На этот раз Миша проскользнул целиком — босиком, в пижаме, с мечом наперевес. Материнский надзор он, судя по довольной физиономии, обошёл с фланга. Мальчишка протопал через теплицу, забрался деду на колени, как забираются на давно обжитое место, и деловито оглядел собрание.

— А вы в войну играете?

За бочкой стало тихо. Три патриарха переглянулись.

— В неё самую, — сказал Долгорукий.

— А можно с вами?

— Подрасти сперва. — Долгорукий положил ладонь на белобрысую макушку, и рука его, полвека подписывавшая приговоры, замерла. — Твоя война потом будет. А эта — наша, стариковская, тебе не понравится.

— Почему?

— Скучная потому что. Одни разговоры.

Миша разочарованно засопел, сполз с колен и был отправлен спать с конвоем в лице возникшей в дверях матери. Долгорукий смотрел ему вслед, пока дверь не закрылась.

Потом взял бутылку и сам, отстранив Себастьяна, разлил остатки по стаканам.

— Вот что, — сказал он. — Скажу один раз, для протокола, и закроем тему. Я в это лезу не за Империю. Наимперился на три жизни вперёд. И тем более не за твоего внука, Воронов, — он сам словно бог. А боги в стариках не нуждаются. — Долгорукий кивнул на дверь, за которой утих топот босых ног. — А вот за своего мальчугана я куда угодно полезу. Если Стоун свою партию по умному сыграет, здесь будет то, что бывает везде и всегда, когда Запад приходит наводить порядок. Я видел, как это выглядит. И не допущу, чтобы увидел мой малец.

— За это и выпьем, — сказал Илья.

— За это выпьем, — согласился Воронов и поднял стакан. — Ну, ветераны. За последнее дело!

— Типун тебе, — сказал Долгорукий. — За крайнее!

Выпили. Долгорукий крякнул, вытер руки о треники — жест, от которого его прежний камердинер скончался бы на месте, — и поднялся.

— Значит, так. Калев ваш — словно бог, тут спору нет. Но в аналоговом дерьме ковыряться — не его уровень. Не дело самому богу по кассам и борделям ходить. А мы — люди привычные, нам и лопату в руки. — Он оглядел свою теплицу, ряды запуганных фикусов, засохшие орхидеи. Усмехнулся чему-то. — Дочери скажу, что записался в клуб садоводов. В выездной.

— А что, — оживился дед, — и не соврёшь ведь! Копать будем много.

Себастьян захлопнул блокнот.

Итог вечера он мысленно оформил одной строкой, достойной занесения в анналы его ремесла: оперативная группа особого назначения укомплектована.

— Себастьян! — Дед уже шагал к выходу, на ходу влезая в пальто. — Заводи мотор! Едем ставить Столицу на уши!

— Сию минуту, ваша светлость.

Себастьян уложил в саквояж стаканы, свернул салфетку и забрал недоеденное сало — активы надлежало беречь, кампания предстояла длинная. У двери теплицы он задержался, окинул взглядом поле сегодняшней битвы. Перевёрнутая бочка, круг света от фонаря, три стариковских силуэта, уже спорящих в темноте о маршруте, — и позволил себе финальное соображение вечера.

Иные дворецкие служат королям. Иные — богам. Себастьяну доводилось и тем и другим. Но служить трём пенсионерам, которые выпили бутылку особого резерва и решили спасти Империю методами полувековой давности, — это, вне всякого сомнения,

Он поправил манжеты и пошёл заводить мотор.

Глава 12

К залу Симпозиума Аркадий подходил с тяжёлым сердцем.

Он знал, как выглядят государственные мероприятия. Рамки на входе, охрана со скучающими глазами, портрет начальства во всю стену, президиум под флагом. Потом три часа приветственных речей от людей, которые путают рожь с пшеницей, и фуршет, на котором настоящий разговор запрещён регламентом.

Двери разъехались, и Аркадий встал на пороге, как вкопанный.

Охраны не было. Президиума не было. Портретов не было тоже. Огромный зал уходил вверх стеклянным куполом, и под куполом раскинулось нечто среднее между оранжереей и лабораторией его самых бессовестных снов. Ряды рабочих столов с приборами, каких Аркадий не видел даже в каталогах. Грядки — настоящие, с грунтом, прямо в зале. Журчала вода. Пахло — Аркадий втянул носом и едва не задохнулся от удовольствия — пахло живой землёй, свежей зеленью и озоном, как после грозы.

А в центре зала стояли самые настоящие образцы Эдема.

Аркадий двинулся туда, как сомнамбула. Светящаяся лоза оплетала опору и мерцала изнутри ровным золотым светом. Рядом рос куст, чьи листья медленно переливались, перегоняя по жилкам что-то светящееся, и у корней его стояла простая табличка. Аркадий наклонился, ожидая увидеть «Собственность Лорда-Протектора».

На табличке был написан химический состав — полностью, до микроэлементов. Магический — в единицах, о которых Аркадий только читал. Схема корневой системы, кривые роста, а внизу приписка: «Образцы доступны для забора проб. Инструментарий на столах».

— Они нам это… показывают? — ошалело спросил кто-то рядом. — В смысле — показывают КАК?

Вокруг образцов уже стояла толпа, и толпа была странная для первого дня ботаников. Аркадий узнавал лица со вчерашних бортов и из гостиницы: вон химики из «Метрополя», вон двое физиков-близнецов, вон материаловед с перевязанным ухом — тоже, видать, летел весело. Официально сегодняшний день отдали наукам о живом, остальным полагалось ждать своей очереди по гостиницам. Не усидел никто. Припёрлись все, и теперь физики, забыв про статус и профиль, конспектировали лозу наперегонки с ботаниками.

— Пустите к табличке, я не вижу цифры!

— Куда со штангенциркулем к живому растению, изверг!

— А чем мне мерить, пальцем⁈

У пульсирующего куста наметилась давка. Сухонькая старушка-микробиолог отважно держала позицию у самых корней и не пускала к пробам грунта здоровенного детину-геолога:

— Молодой человек, тут микрофлора! Живая! Вашими лапами только руду ковырять!

— Мамаша, да я аккуратно…

— Знаю я ваше «аккуратно»! Идите вон камни свои облизывайте!

Чуть в стороне, у стенда с почвенными картами, Аркадий обнаружил знакомую фигуру. Лев Маркович Штерн, при новой бабочке взамен павшей в бою и с треснувшим пенсне на носу, стоял перед картой лей-линий и с мрачным видом заполнял блокнот.

— Лев Маркович! — обрадовался Аркадий. — А вы-то тут какими судьбами? Ваш день послезавтра вроде.

— Мой день, коллега, наступает тогда, когда появляются данные, — сухо ответил Штерн, не отрываясь от карты. — А тут, извольте видеть, данные. Распределение маны по корневой сети — это, чтоб вы понимали, чистая топология. Они решили задачу связности, над которой я бился восемь лет. Решили и повесили на стенку. Как расписание электричек. — Он яростно черкнул в блокноте. — Я всю ночь не спал, между прочим. Из принципа пришёл — убедиться, что тут шарлатанство.

— Убедились?

— Убедился, что восемь лет жизни можно вот так легко опубликовать на стене, — буркнул Штерн. — Стойте рядом, Аркадий Тимофеевич, не уходите. Если я найду тут ошибку, мне понадобится свидетель. А если не найду — собутыльник.

Аркадий хмыкнул и повернулся к залу — искать стол, отведённый под его картошку.

И тут гул под куполом разом стих.

В дверях зала кое-кто появился. И это был…

…лорд Воронов.

Аркадий узнал его сразу — и удивился, что узнал. Ни свиты, ни охраны при нём не было. Тёмные брюки, простая рубаха с закатанными рукавами, как у мастера, зашедшего в свой цех. Рядом шла молодая женщина с русой косой и планшетом — по слухам с бортов, та самая Кира, главный биомант Эдема, о чьих оранжереях учёный люд рассказывал друг другу шёпотом.

Тишина легла на зал плотно, все замерли. Аркадий чувствовал, как все, включая его самого, подсознательно готовятся к одному и тому же. Сейчас лорд пройдёт к микрофону. Скажет речь. Про новую эру, про надежды державы, про ответственность момента. Так делали все правители во все времена, других правителей не бывает. Но в этот раз…

Лорд Воронов пошёл не к микрофону, к свернул к ближайшему ряду столов — туда, где стоял чей-то неудавшийся эксперимент в виде тощего куста в горшке. Он был наполовину засохший, с двумя скрюченными листами на кривом стволике. Хозяин куста, молоденький биолог с бейджем, стал белее своего халата.

Воронов остановился у горшка. Посмотрел на куст секунды три, как смотрят на знакомую задачу. Потом протянул руку и просто коснулся земли пальцами, у самого стволика.

По залу прошёл вздох.

Аркадий увидел это всего с десяти шагов и запомнил на всю жизнь. От пальцев Воронова по грунту разошлось мягкое золотое свечение, ушло вниз, к корням, — и куст внезапно ожил. Не «пошёл в рост», нет, это слово тут не годилось. Куст взорвался жизнью. Скрюченные листья развернулись и налились глянцевой зеленью, ствол распрямился и раздался вширь, выстрелили новые побеги, на побегах вскипели бутоны, лопнули цветом — и не успел зал додышать свой вздох, как среди листвы уже наливались плоды. Крупные, ровные, один к одному, будто с плаката о победе агрономии.

Пять секунд. От растения полутрупа до настоящего урожая — пять секунд.

Воронов снял с ветки один плод, оглядел, положил на стол перед онемевшим биологом. Кивнул кусту, как удачно решённой задаче и отступил, освобождая место Кире.

— Господа! — Голос у Киры оказался ясный и совершенно будничный, без трибунного металла. — Долгих речей не будет, Лорд-Протектор их не любит, а вам они не нужны. Скажу главное. Империя больше не кормит бюрократов — Империя теперь кормит только тех, кто приносит настоящую пользу — то есть вас. С этого дня у ваших исследований нет лимитов по бюджету. Нет закрытых тем. Нет комиссий по целесообразности. Есть вы, ваши идеи и все ресурсы Эдема в вашем распоряжении. — Она обвела зал взглядом и закончила совсем просто: — Творите! Остальное — наша забота.

Секунду зал молчал, не веря в происходящее.

А

ХЛОП-ХЛОП-ХЛОП!

…купол дрогнул от оваций. Хлопали яростно, вставая, роняя стулья. Старушка-микробиолог утирала глаза рукавом халата. Физики-близнецы свистели в четыре пальца, забыв про академические приличия. Штерн рядом с Аркадием аплодировал скупо, по-профессорски, но улыбка была от уха до уха.

— Восемь лет, — сказал он сквозь грохот, ни к кому не обращаясь. — Восемь лет мне объясняли, что моя матрица нецелесообразна. Целый институт объяснял. А этот — рукой махнул, и… сразу твори! Никогда не думал, что так бывает…

Аркадий не хлопал. Он стоял, стиснув кулаки, и смотрел на куст с плодами — на пять секунд, перечеркнувшие всё, что он знал о возможном.

А Воронов уже шёл вдоль рядов. Прямо к ним.

Обход начался с дальнего ряда, и зал, отхлопав, потянулся следом — на почтительном расстоянии, вытягивая шеи.

Аркадий ждал, что будет как на всех высоких смотрах: начальство идёт вдоль столов, у заранее отобранных «маяков» останавливается, кивает, остальных минует, не глядя. Так проводились все выставки в его жизни, и к своему столу он заранее не питал надежд — где картошка, а где государи.

Воронов останавливался у каждого стола.

У каждого, без разбора. Слушал, смотрел, трогал руками, и — Аркадий следил, не отрываясь, — ни разу, ни у единого стола не сказал «не годится». Даже там, где не годилось очевидно. Например у стенда с чахлыми гибридами, или у банки с мутной культурой, над которой сам хозяин виновато разводил руками. Воронов смотрел на любой образец одинаково — прикидывая потенциал. Как мастеровой прикидывает заготовку: не «хороша ли?», а «что из неё выйдет?».

У третьего стола случился первый урок.

Там стоял парень лет двадцати пяти, тощий, в застиранном свитере, и стол его был почти пуст. Там стоял один горшок, а в горшке — сорняк. Обыкновеннейший, злостный, из тех, что Аркадий всю жизнь выпалывал с проклятиями. Парень держал горшок трясущимися руками и говорил, сбиваясь:

— Я понимаю, как это выглядит… Все смеялись, на кафедре смеялись… Но вы посмотрите на живучесть! Я его жёг, травил, замораживал — регенерация полная за двое суток! Корневая система восстанавливается из трёх процентов массы! Я подумал… я не знаю, что я подумал, но не может же такая живучесть быть просто так…

— Не может, — согласился Воронов и взял горшок.

Он провёл пальцем по стеблю, и сорняк дрогнул. По зелёному телу его прокатилась золотая волна — и растение рванулось в рост. За три секунды побеги оплели горшок, стол, обвили штатив с колбами и замерли, дожидаясь команды. Зал ахнул. Парень чуть не сел мимо стула.

— Отличная регенерация, — сказал Воронов, разглядывая побеги. — И скорость отклика на ману редкая. Смеялись, говоришь? — Он поставил горшок обратно. — Кислотность сока — вот твоя проблема, из-за неё ткань отторгается. Кира, помоги ему сместить кислотность. Если получится… — Воронов посмотрел на парня. — Из этого выйдет отличная кровоостанавливающая повязка для полевой медицины. Живая, самозатягивающаяся. Знаешь, сколько людей умирает от кровопотери до госпиталя? Твой сорняк будет спасать больше жизней, чем вся твоя кафедра. Работай!

Парень стоял и светился как та лоза в центре зала.

Через два стола — второй урок. Сухонькая старушка в пуховом платке поверх халата выставила блюдце с горсткой ягод. Ягоды были мелкие, тусклые, северные, и вид имели самый сиротский.

— Кисленькие они у меня, батюшка, — сказала старушка виновато, отчего-то по-домашнему. — Никто брать не хотел. Сорок лет по тундрам собирала, отбирала… Морозов не боятся нисколько, на голом камне живут. А кислые — страсть.

Воронов взял ягоду и съел. Прожевал внимательно, как дегустатор.

— Кислые, — подтвердил он. — Оксалаты. Ваш куст тянет из почвы всё подряд — потому и выживает на камне, потому и кислит. Он не привередлив к тому, что пьёт. — Воронов помолчал секунду, глядя на блюдце. — А теперь смотрите, что это значит. Усильте корневую систему раза в три — и этот куст станет пить из почвы то, что не возьмёт никто. Например соли тяжёлых металлов, токсины, радионуклиды. Высаживаете его на отравленной земле — через пять лет земля чистая, всё зло собрано в кустах, кусты сжечь и захоронить. Ваша кислая ягода, — он вернул блюдце старушке двумя руками, — будет лечить землю. Вы собирали не варенье, а настоящего санитара почв! Работайте, у вас почти все готово.

Старушка прижала блюдце к груди и мелко закивала, не в силах говорить.

Аркадий смотрел на всё это, и в голове у него со скрипом проворачивались шестерёнки. Владыка всей Империи шёл вдоль столов и разговаривал с ними — с чудиками, с посмешищами кафедр, с людьми в штопаных свитерах — не как император с чернью и даже не как меценат с просителями. Он разговаривал как главный инженер с толковыми подмастерьями. Каждому он говорил не «молодец» и не «слабо» — он говорил, для чего это нужно. Брал вещь, над которой смеялись, поворачивал её под своим углом — и вещь начинала сиять смыслом, как та лоза.

— Феноменально! — пробормотал рядом Штерн, строча в блокноте. — Он же не просто осматривает выставку, коллега. Вы понимаете, что он делает? Он собирает систему! Каждому образцу есть место в общей схеме! Повязка — в медицину, ягода — в рекультивацию… Он ходит тут и на наших глазах проектирует из этого зала целую страну!

Аркадий не ответил. У него пересохло в горле.

Воронов наконец сворачивал к его столу.

Всю жизнь Аркадий знал, что скажет большому начальству, если дорвётся. Ночами репетировал, в красках: вот он входит в высокий кабинет, вот раскладывает графики, вот произносит по пунктам подготовленную речь.

Но стоило в реальности этому самому начальству подойти к его столу, как вся подготовленная речь сгорела в одну секунду.

— Картошка! — выпалил Аркадий. — То есть… «Пеньковский-седьмой», сорт, мой, двадцать два года работы! Вот!

И его понесло.

Он вывалил всё разом, даже забыв структурировать информацию. Про минус по почве и про то, как не поверила областная станция, а он высадил контрольную делянку на скальнике и повёз им клубни в ноябре, прямо с камня. Про сорок дней вегетации. Про четыре урожая, снятые там, где по всем учебникам не растёт даже мох. Про генетическую линию, которую он вёл от дикого предка двадцать два года, отбирая вручную, клубень к клубню, без лаборатории, на трёх грядках и одном упрямстве. Графики он совал прямо в руки, тыча пальцем

Аркадий осёкся и замер.

Тем не менее, Воронов не перебивал. Он слушал, по-настоящему слушал, следя за пальцем Аркадия по кривым, а теперь взял со стола клубень. Тот самый, эталонный, сизый, корявый, в родной пеньковской земле.

Аркадий ждал золотого свечения. Ждал, что сейчас, как с тем сорняком, по клубню пройдёт волна маны и Владыка покажет, чем эта картошка может стать.

Воронов магию не применил. Он просто вертел клубень в пальцах, потом взвесил на ладони, ногтем попробовал кожуру, разглядел глазки, так, как делал это сам Аркадий тысячи раз, как делает всякий, кто понимает в картошке руками. И это простое, крестьянское движение потрясло Аркадия сильнее любого чуда.

— Плотная кожура, — сказал Воронов. — Глазки утоплены, значит, к механической уборке пригоден. Крахмалистость на глаз высокая. — Он поднял взгляд на Аркадия. — И ни грамма магии внутри. Чистая генетика, двадцать два года направленного отбора. Грубая, честная выживаемость, которая не зависит ни от лей-линий, ни от маны, ни от меня.

Он положил клубень на его листы с графиками.

— Вы понимаете, что вы сделали, Аркадий Тимофеевич? Всё, что показывал сегодня я, живёт от энергии. Иссякни источник — и лоза засохнет. Но ваш сорт будет расти в любом мире при любых условиях, потому что сила у него своя, натуральная. Такое не создаётся по мановению руки, а только так, как сделали вы, — двадцать два года упорного и тяжелого труда. — Воронов чуть наклонил голову. — Это гениальная работа. Именно этот продукт сейчас больше всего нужен северным регионам, и нужен был всегда!

В зале стояла тишина. Триста человек слушали, как новый Владыка Империи говорит свою речь. Никто не смел перебивать.

А сам Аркадий стоял красный, как первоклассник у доски, и по щекам у него, кажется, что-то текло, но он даже этого не замечал.

Двадцать два года ему объясняли, что он занимается ерундой.

— А теперь о деле, — сказал Воронов и повернулся к Кире. — Записывай. Малые Пеньки, испытательный полигон первой категории…

— … полигон первой категории, — Кира стремительно вела стилом по планшету, — приоритетное снабжение, техника по заявке…

— Трактор, — хрипло сказал Аркадий.

— Что?

— Трактор бы нам. — Он откашлялся. — Председатель просил. Наш совсем помер, на него акт списания страшно составлять.

— Три трактора, — сказала Кира, записывая. — И комплекс к ним. Что ещё?

Аркадий открыл рот перечислить — и закрыл. Потому что Воронов достал из кармана рубахи что-то совсем маленькое, но с загадочным свечением.

На его ладони лежал крохотный росток, в два листа, он рос прямо из светящегося семени без всякой земли и мягко светился золотым — живой осколок того самого света, что час назад воскресил мёртвый куст. По залу пронёсся общий вздох: все уже понимали, что это часть Эдема. И то, что из таких семян вырос сам Эдем и столица, и другие города.

— Возьми, — сказал Воронов и положил росток Аркадию в ладонь.

Ладонь Аркадия была загрубелая, в несмываемой земле, в старых мозолях от лопаты. Росток лёг в неё и засветился ярче, будто узнал родню.

— Посади в центре ваших полей. Приживётся за неделю. — Воронов говорил буднично, как объясняют настройку станка. — Он сбалансирует климат в радиусе ста километров: сгладит заморозки, удержит влагу, выровняет почвенный фон. Малые Пеньки станут идеальным полигоном — не тепличным, заметь, а именно выровненным, ваш сорт должен работать в честных условиях. Засеивай всё этим «Пеньковским» сортом. Вскоре ваш район будет кормить весь Север семенным материалом. Через пять лет — весь Север будет сеять вашу картошку.

Аркадий смотрел на росток в своей ладони и не мог издать ни звука.

— И последнее на сегодня, — Кира повысила голос на весь зал. — Прошу внимания!

По рядам уже летали крылатые крохи — мини-феи, целый рой, и каждая несла терминал. Фея в строительной каске вручила терминал Аркадию, отдельно погрозила пальчиком — «не ронять!» — и упорхнула дальше.

— Это ваш доступ в Общую Сеть Эдема, — объявила Кира. — С этой минуты каждый из вас подключён ко всем базам Эдема, лабораториям, к вычислительным мощностям и к моей службе. И главное — друг к другу. Хватит работать в одиночку по своим углам, господа. Ботаник, которому нужен расчёт, запрашивает математика напрямую. Химик, которому нужен образец, пишет биологу. Заявки на ресурсы — прямо в сеть, исполнение от суток. — Она обвела зал взглядом. — Вы больше не одиночки. Теперь вы — единый разум. Пользуйтесь.

Терминалы вспыхивали один за другим, и Аркадий видел, как люди, ещё утром чужие, уже тычут друг другу в экраны.

Терминал в руке Аркадия мигнул. На экране висело первое входящее сообщение:

«Коллега. Запросил ваши кривые урожайности из базы. Ваша картошка топологически безупречна — распределение глазков по клубню минимизирует площадь при максимуме точек роста, вы знали? Требуется соавтор по матрице распределения семфонда на Север. Гонорар обсудим. Штерн».

Аркадий поднял голову. Через три ряда Лев Маркович стоял с поднятым терминалом и салютовал им, как салютуют бокалом. Аркадий поднял свой в ответ.

А Воронов уже шёл дальше вдоль столов — слушал, трогал, поворачивал чужие насмешки к свету, — и за ним по залу тянулся, разгораясь от стола к столу, фанатичный огонь созидания.

Аркадий Тимофеевич Пеньков стоял посреди этого пожара, держа в одной руке светящуюся частицу, а в другой — свою корявую, честную, без единой капли волшебства картошку. Стоял и не стеснялся того, что все еще текло по щекам.

Всю жизнь он бился головой в стену, но сегодня… все раз и навсегда изменилось!

Глава 13

Кассиан

Из кресла на возвышении зал просматривался целиком, и я позволил себе редкую роскошь — просто сидеть и наблюдать.

Внизу учёные, разбитые на стихийные кучки, спорили, чертили м отнимали друг у друга терминалы. Кира вела дискуссию по северному урожаю, вернее, пыталась удержать её в берегах — берега держались плохо, дискуссия шла через край каждые пять минут. Мне это нравилось.

Я слушал вполуха и думал о своём.

За тысячи лет я перепробовал все известные способы приводить разумных в движение. Страх работает быстро и коротко: запуганный делает минимум и врёт в отчётах.

Сад требовал садовников. Забор вокруг сада требовал инженеров. И те и другие сидели сейчас внизу и разгорались.

— … да поймите вы, вырастить — полдела! — надрывался с места кряжистый ботаник. — Вы мне четыре урожая на Севере посулили, а вывозить как⁈ По нашим дорогам⁈ Да у меня половина сгниёт на разъездах, вторая половина — на складах! Логистика где⁈

Зал одобрительно зашумел — вопрос был у всех.

— С логистикой проблем не будет. — Алина, что также появилась на этом Симпозиуме, взяла микрофон у Киры. Мой министр промышленности выглядела среди ботаников несколько инородно — рабочий комбинезон, жёсткий взгляд, — и говорила так же, без сантиментов: — Санкционирована сеть тяжёлых грузовых маглевов. Первая линия, Столица — Север, четыре тысячи километров, начало прокладки через пару недель. Состав берёт двенадцать тысяч тонн, идёт без остановок, ваша картошка доедет за шесть часов свежее, чем вы её выкопали. Двигатели нового поколения — разработка уже начата. Всё это работает на нуль-металле.

Она сказала это буднично, между делом.

А я засёк время.

Сорок секунд. Ровно сорок секунд понадобилось, чтобы слово, произнесённое в зале ботаников, долетело до соседних павильонов — терминалы Сети работали безупречно. На сорок первой секунде двери зала распахнулись с грохотом, и внутрь хлынуло.

Металловеды шли первой волной — я узнавал горящие глаза людей, которые полжизни читали о нуль-сопротивлении в теоретических журналах. За ними катились физики, за физиками энергетики, кто-то на ходу орал в терминал «бросай всё, она сказала — нуль-металл, серийный!». Зал ботаников, рассчитанный на четыреста мест, за две минуты вместил семьсот, и вместимость его продолжала нарушаться.

А в хвосте этого потопа, прилипая к стенам и сливаясь с колоннами, в зал просочилась публика иного сорта: дорогие костюмы, дипломатические булавки и внимательные, цепкие лица.

Я скользнул по ним взглядом и мысленно усмехнулся.

Шпионы пожаловали на семинар по растениям.

Состав гостей я считал за пару секунд.

У левой колонны — трое от Паназии: сам посол и двое «атташе по культуре», чьи руки выдавали армейскую школу. У правой — представительство Альянса, четыре человека, рассредоточились грамотно, по секторам. Между ними, россыпью, — столичные клановые. Пятеро из вчерашних хлопальщиков, двое из списка наблюдения Крайнова. Все как один изображали случайность попадания. Они разглядывали потолок и старательно не смотрели на Алину.

И все до единого вели запись происходящего. Кто терминалом из рукава, кто по старинке — булавкой-камерой, кто просто запоминал.

Забавные существа. Я объявил на весь мир, что не прячу ничего, открыл базы, повесил составы образцов на таблички, а они пробирались за этим же самым через дверь для прислуги, потому что информация, добытая тайком, казалась им ценнее той же информации, выданной даром. Краденое слаще — прошивка их цивилизации, не лечится.

Что ж. Раз пришли — пусть приносят пользу. В моей системе это правило не знает исключений.

Алина как раз закончила блок по несущим эстакадам и взяла паузу выпить воды. В паузу я и вставил слово:

— Минуту внимания.

Зал стих мгновенно. Головы повернулись ко мне.

— Я смотрю, к нашему узкому кругу присоединились уважаемые гости. — Я неторопливо обвёл взглядом колонны, и шпионы возле колонн начали каменеть. — Высший свет — дипломатический корпус. Господин посол, рад видеть, как ваши таблицы, сходятся? — Посол Паназии дёрнулся, как от укола. — Не смущайтесь, господа, здесь все свои. Похвально, что вас так глубоко волнует сельское хозяйство Империи. Признаться, месяц назад я не заподозрил бы в вас аграриев. Но Симпозиум — место рабочее. У нас не наблюдают. У нас участвуют.

Я чуть повернул голову:

— Ирис, организуй гостям рабочие места. Терминалы, доступ к расчётному контуру. Пусть помогают.

— С удовольствием, мой Лорд! — прозвенело под потолком.

Феи спикировали на гостей, как чайки на пирс, и каждому вложили в руки терминал. Сделано было вежливо, но так, что отказаться не вышло ни у кого. Посол Паназии принял планшет двумя пальцами, словно тот был заминирован. Лорд Вельский попробовал сослаться на забытые очки, но фея в судейской мантии молча развернула ему шрифт покрупнее.

— Продолжаем, — сказала Алина, и по её лицу я понял: мой министр приняла игру. — Итак, магнитная подушка. Господам, присоединившимся к нам с опозданием, поясню азы.

Она вывела на общий экран схему, и металловеды в проходах перестали толкаться.

— Маглев висит и разгоняется на сверхпроводящих магнитах. Проблема всех сверхпроводников известна: их надо охлаждать почти до абсолютного нуля, и половина энергии любой такой трассы уходила бы на охлаждение. Поэтому тяжёлых грузовых маглевов не существует нигде в мире — экономика не сходится. — Алина сделала паузу. — Но так лишь было до этого момента! Эхориум, он же нуль-металл, — сверхпроводник при любой температуре. Ноль сопротивления на жаре, на морозе, под нагрузкой. Магнитная подушка без единого ватта на охлаждение. Плюс кабели, по которым энергия идёт через всю страну без потерь. Плюс накопители и экранирование, но это уже не ваша секция.

Руку тянул уже весь металловедческий десант разом. Первый прорвавшийся кричал с места:

— Откуда металл⁈ Это же теория, эхориум в природе не подтверждён!

— Подтверждён, — сказала Алина. — Месторождение на территории Империи. Промышленные запасы.

Я следил за пятой колонной и не был разочарован. Посол Паназии окаменел. Секретный металл, который его страна тайком выкачивала из чужих недр, металл, ради которого он приехал все вынюхивать, — озвучили на публику, причем с запасами и сферами применения. Посол искал в этом подвох и не находил. Я просто показал — мы знаем, что вы знаете, и мне всё равно.

Ворованное перестаёт быть козырем, когда хозяин выкладывает его на стол первым.

Дальше зал понёс сам, мне оставалось лишь подруливать. Ботаники сцепились с металловедами из-за трассировки. Кряжистый ботаник требовал вести линию восточнее, через будущие агрорайоны, инженеры упирались в рельеф. Спор пошёл по кругу, и я вставил с кресла, не повышая голоса:

— Профиль трассы — вопрос третий. Первым считайте нагрузку на

Тишина. Не считал никто — на стыке физики и магии в этой стране не работала ни одна кафедра.

— Вот вам и тема, — сказал я. — Сеть, группа «трасса-фон», запись открыта.

Запись за минуту набрала сорок человек. А я поймал взглядом Штерна — старик-тополог всё утро бродил по залу с видом человека, которому всё должны, и добавил:

— Лев Маркович. Задача связности на твоей матрице, узлы — станции, рёбра — трассы. Возьмёшься?

Штерн задохнулся, поправил пенсне и вместо ответа полез в терминал прямо на ходу.

Гостей у колонн тем временем прицельно дожимала Алина, не давая отсидеться:

— Господин посол. Раз уж вы с нами — у вас в южных провинциях скоростные трассы идут по лёссовым грунтам, эрозия при вибрации. Как решали? Внесите данные в сравнительную таблицу, третья графа.

Посол открыл рот отказаться. Закрыл. Отказаться значило признать вслух, что аграрные вопросы ему безразличны, а тогда зачем он здесь? Легенда не оставляла выбора. Посол склонился над терминалом, и по мере заполнения таблицы с ним начало происходить то, что я наблюдал за свою жизнь тысячи раз. Человек с инженерным образованием, запертый в дипломатии, дорвался до расчётов. Третья графа заполнилась моментально, а потом и четвёртая, про которую никто не просил. Потом посол поднял руку и с акцентом, но со знанием дела ввязался в спор о дренаже.

Лорд Вельский рядом высчитывал что-то на пальцах поверх терминала. Второй клановый, из хлопальщиков, втолковывал соседу-химику про свои рудники — тридцать лет владел, впервые в жизни заинтересовался, что там у него под землёй.

Я откинулся в кресле.

Зал ревел единым котлом — толпа народу, включая шпионов четырёх разведок, бесплатно и азартно работали на мой Сад. Страх не даёт такого эффекта никогда. Страх — это лишь кратковременная плеть, а вот одержимость — это настоящее топливо.

К третьему часу котёл вышел на рабочую температуру. Пора было заливать форму.

Проекция пустоши погасла, зал вспыхнул светом, но никто не разошёлся.

По регламенту Ирис первый день закончился двадцать минут назад, но регламент… не пережил столкновения с реальностью. Учёные стояли кучками между столов, орали, чертили в воздухе и на терминалах, и рой фей уже даже не модерировал — лишь успевал разносить по группам воду и еду. Кира дирижировала ботаническим крылом. Алина стояла в кольце металловедов и отбивалась от вопросов про эхориум с видом человека, который наконец-то дома.

Я остался в кресле. Уходить рано — я досматривал результаты замера.

Любую систему я проверяю под нагрузкой, и сегодняшняя нагрузка дала цифры лучше расчётных. Творцы, изголодавшиеся по работе, воспламенились за день — это я закладывал. Но горение пошло дальше проектной зоны, и вот это стоило записать.

У стенда с почвенными картами посол Паназии спорил с Аркадием Тимофеевичем.

Спорили они о трубах оросительной сети для пустоши — я слышал каждое слово через зал. Посол настаивал на заглублённой прокладке, тыкал в терминал со своими лёссовыми выкладками. Аркадий Тимофеевич отвечал, что кабинетным грунтам он не верит, что на промерзании любую заглублённую трубу порвёт к весне, и в качестве аргумента совал послу под нос картофелину. Посол картофелину отводил, но в руках уже вертел и вертел заинтересованно. Человек прибыл в Столицу искать украденный металл, а к вечеру первого дня он с красным лицом воевал за схему полива чужой пустыни и час как не вспоминал, зачем приехал на самом деле.

Ирис, мерцая у моего плеча, вполголоса зачитывала сводку: гости-наблюдатели — девять человек, вовлечённость в рабочий процесс — семь из девяти, двое устойчивы, продолжают съёмку. Съёмку я разрешил — пусть снимают. Всё, что они унесут, завтра будет висеть в открытой Сети. Разведка, добывающая с риском для жизни общедоступное, — лучшая разведка из возможных. Дорогая для хозяев и безвредная для меня.

Я прикрыл глаза и просто слушал зал.

Гул стоял правильный. За свою жизнь я выучил звуки всех человеческих сборищ: истерический звон толпы, свинцовый ропот бунта, липкое жужжание интриги. Этот гул был плотный, рабочий, и с перебивками смеха — самый редкий звук в этом мире и в тоже время самый полезный.

К слову, о занятной арифметике: содержание всего Симпозиума обходилось казне дешевле, чем один вчерашний банкет для элиты. Вложение в паразитов против вложения в творцов — прежняя Империя выбирала первое и удивлялась результату.

Я поднялся. Зал даже не заметил — и это тоже был правильный результат. Запущенная система не должна нуждаться в моём присутствии. У дверей я обернулся. Посол и Аркадий Тимофеевич добрались до карты водоносных горизонтов и склонились над ней голова к голове, как заговорщики.

Первый день прошёл идеально.

Я вышел в вечерний парк и направился к резиденции. Впереди ждали доклад Лилит по Совету Кланов. Но это всё завтра.

Я шёл через тёмный парк, слушая, как затихает за спиной самый полезный звук этого мира.

(Всем привет, с вами авторы! С этого момента главы снова будут выходить 3 раза в неделю Пн-Ср-Пт! Подготовка к следующему тому уже идет! Надеемся, вам нравится =))

Глава 14

Граф Разумовский

Заведение мадам Гортензии на Староконюшенной Разумовский выбрал не из-за за девочек.

Девочек он не заказывал вовсе — велел лишь подготовить дальний кабинет и подать вина, к которому никто не притронется. Выбрал он это место из-за стен. Особняк был старый, с той роскошью, которая давно вышла из моды и потому не привлекала глаз. А главное — за нижним залом, куда не всякий гость и захаживал, прятался кабинет, чьи стены ещё сто лет назад проложили свинцом и оплели артефактами тишины. Прежние хозяева заведения принимали здесь министров, не желавших, чтобы их шёпот унёс кто-то лишний. Свинец и старая магия глушили всё.

Ни одна вычислительная тварь Воронова сюда не дотянется. В этом Разумовский был уверен, а на уверенность свою он поставил жизнь.

Электронику собрали на входе. Граф лично проследил, как гости выкладывают в бархатный ящик терминалы, браслеты, часы, — всё, у чего внутри билась хоть искра тока. Двое дюжих молодцов из его людей унесли ящик за три комнаты и встали над ним караулом. Только после этого Разумовский спустился в кабинет, где его уже ждали.

За дубовым столом сидели четверо.

Двое своих — генералы старой гвардии, Кнорринг и Забелин. Оба из тех, кого Воронов вычистил из армии в первую неделю. И не за воровство даже,

И двое чужих. По правую руку — сухой человек без возраста и без имени, доверенное лицо генерала Стоуна; визитку он не подавал, и Разумовский про себя звал его Серым. По левую — военный атташе Паназии, с лицом игрока в маджонг, который никогда не показывает костей. Не посол — посол днём отирался на дурацком научном сборище, изображая интерес к репе. Прислали того, кто ближе к оружию.

— Господа. — Разумовский опустился в кресло во главе стола, оправил скромный тёмный пиджак. — Благодарю, что почтили. Место, согласен, неожиданное, но здесь нас не слышит никто. В наши времена это, поверьте, единственная роскошь, которая чего-то стоит.

Серый чуть повёл бровью, оглядев бархат и мутные зеркала:

— Оригинальный выбор переговорной, граф.

— Функциональный. — Разумовский налил себе вина и не выпил. — Умный человек прячет важное там, где ищут постыдное. За специальными клубами Воронов следит — это очевидно даже дураку. А кто станет искать государственный заговор в борделе? — Он позволил себе тонкую усмешку. — Никто. И здесь стены помнят тайн больше, чем весь Генштаб, и ни одной не выдали.

Он обвёл гостей взглядом и перешёл к делу.

— Итак. Все мы знаем, зачем собрались. Так давайте торговать.

— Торговать так торговать, — проскрипел атташе Паназии. Говорил он с акцентом. — Не будем тратить ночь на предисловия. Мой интерес известен — броня.

Он выложил на стол ладонь, будто припечатал.

— «Центурионы». Полная техническая документация: сплавы, приводы, схема управления, сердечник. И к ним — образцы рельсовых комплексов, что ваши солдаты применяли в Халифате. Мои специалисты пять лет бьются над аналогом и упёрлись в стену. Дайте нам документацию, и мы перескочим эту стену за полгода.

Разумовский слушал спокойно. Он ждал этого.

— Броня Эдема не имперская разработка, — уточнил он. — Вы понимаете, о чём просите? Такое не лежит в моём сейфе.

— Но лежит в сейфах Романовой. — Атташе прищурился. — А вы обещали доступ. Или мы зря проделали путь?

— Не зря. — Граф качнул бокалом. — Доступ будет. У меня остались люди на заводах, которых Воронов ещё не выкорчевал. После переворота, в первые же часы хаоса, они вынесут всё, что вы просите — до последней заклёпки. Это моя часть, и я её исполню.

Серый заговорил впервые за вечер. Голос у него был ровный, без интонаций, как у автоответчика:

— Альянс просит иного. Броня нас интересует меньше — мы своё в Халифате уже насмотрелись. — Он выдержал паузу, давая графу прочувствовать намёк на разгром интервентов. — Нам нужны генераторы, что питают их купола и не сжигают ни капли топлива. Полная схема, принцип работы источника. И ростки.

— Ростки? — Разумовский приподнял бровь.

— Био-семена, которые ваш садовник раздаёт учёным на своём балагане. — Серый чуть подался вперёд. — Живые образцы, не меньше трёх, в питательной среде, способные пережить перевозку. Наши биологи разберут их на молекулы. Кто владеет этой технологией, граф, тот через двадцать лет владеет продовольствием планеты. Империя сейчас держит в руках такой козырь и раздаёт его каким-то нищим агрономам. Мы подберём то, что она разбрасывает.

Разумовский кивнул. Про себя он отметил разницу аппетитов: Паназии нужен меч, Западу — корень. Восток думает о завтрашней войне, Запад — о власти на век вперёд. Оба готовы платить.

— Хорошо, — сказал он. — Мои условия. Слушайте внимательно, повторять не стану.

Он отставил нетронутый бокал и сцепил пальцы.

— Первое — деньги. Но никакой цифры — Воронов видит цифру насквозь, любой перевод убьёт нас всех в первый же час. Только наличность: золото, старые бумажные векселя на предъявителя и камни. Доставляете курьерами, партиями, по маршрутам, которые я укажу. Сумму назову отдельно, и она вас не порадует, но операция такого масштаба дешёвой не бывает.

— Приемлемо, — обронил Серый. Атташе кивнул.

— Второе, и это уже к вам, господин представитель Альянса. — Разумовский посмотрел на Серого в упор. — Признание. В тот час, когда Воронов будет изолирован, — не через неделю, не «после консультаций», а в тот же час, — Западный Альянс официально признаёт мою коалицию законным правительством переходного периода. И миротворческие контингенты, которые ваш МДБ так удачно подтянул к нашим границам, входят на территорию Империи не как оккупанты, а как гаранты порядка. По моему приглашению.

— При соблюдении вами условий — гарантировано. — Серый достал сложенный лист, единственный предмет на этом столе без электроники, и подвинул графу. — Здесь параметры. Согласуем на бумаге, подписи потом.

Разумовский развернул лист, пробежал глазами. Условия были грабительские — Запад забирал технологии, Восток забирал оружие, а ему оставляли трон над обглоданной, распроданной страной.

Он усмехнулся про себя. Пусть берут, страна большая, на его век хватит, а обглоданной державой правит тот, кто на троне. Секреты Империи он продавал не глядя. Секреты — чужие. Трон — свой.

— Согласен, — сказал граф и отложил лист. — По технологиям и деньгам мы договорились. Остаётся мелочь.

— Мелочь? — переспросил атташе.

— Ваш казус белли, господа. — Разумовский откинулся в кресле. — Ведь войска вы просто так не введёте. Вам нужен повод.

Серый впервые за вечер посмотрел на графа с чем-то похожим на интерес.

— Вы читаете мысли, граф, — сказал Серый. — Да. Повод нужен.

Он положил обе ладони на стол и заговорил так, будто диктовал условие, которое нельзя понять неправильно:

— Танки к границе мы подтянули, это вы видели. Но танки — это железо, оно само не едет. Чтобы сорок тысяч наших штыков пересекли имперскую границу и мир назвал это спасением, а не агрессией, миру нужна соответствующая картинка. Народ Империи должен стонать под пятой тирана. Должен на камеру, на весь свет молить о помощи. Нам нужна революция снизу! Улицы в крови, и вороновские каратели, разгоняющие мирных граждан. Вот это откроет ворота. Без этого мой генерал не двинет ни одного солдата — и правильно сделает.

Кнорринг, молчавший весь вечер, тут не выдержал. Старый генерал подался вперёд, и под скулами его заходили желваки:

— Революция, говорите? — Он смотрел на Серого с солдатской прямотой. — Вы вообще видели, что этот… садовник сделал с Халифатом? И с вашими интервентами? Вы предлагаете вывести людей под «Центурионы»

— Это ваши трудности, генерал, — равнодушно отозвался Серый. — Нам нужна картинка. Как вы её нарисуете — дело ваше.

За столом повисло напряжение. Забелин побагровел, атташе Паназии прикрыл глаза, будто задремал, — но Разумовский видел, что тот ловит каждое слово.

Граф выдержал паузу и тихо рассмеялся.

Смех был негромкий и оттого все за столом повернулись к нему.

— Генерал Кнорринг прав, — сказал Разумовский. — Абсолютно прав. Вывести толпу с транспарантами против Воронова — это массовое самоубийство под запись. Он даже не разгневается. Он их… — граф поискал слово, — оптимизирует. И будет по-своему прав.

— Тогда что вы предлагаете? — Серый начинал терять терпение.

— Я предлагаю не воевать с Вороновым там, где он силён. — Разумовский подался вперёд, и в глазах его зажёгся огонь. — Господа, вы все мыслите прошлым веком. Танки, площади, баррикады, штурм дворца. Вы смотрите на Воронова и видите крепость — толстые стены, страшные пушки, и думаете, как эти стены проломить. А я вам скажу, что стены проламывать не нужно. Крепость можно взять, не выпустив ни одной пули. Надо действовать изнутри.

— Диверсия? — оживился атташе. — Отрава? Взрыв?

— Господь с вами. — Разумовский поморщился. — Он одним касанием воскрешает мёртвые кусты, вы серьёзно думаете, что его возьмёт яд? Нет. Я говорю о другом.

Он обвёл взглядом стол: двух генералов, двух чужаков, и произнёс с расстановкой:

— Крепость Воронова — не он сам. Крепость Воронова — это доверие миллионов, которые сейчас смотрят на его цветущие сады и готовы носить его на руках. Вот его настоящая стена. Совершенно беззащитная стена, потому что он её не охраняет. Он вообще о ней не думает, ему некогда, он репу растит с мужиками. — Граф улыбнулся. — А я эту стену обрушу без единого выстрела. И к тому дню, когда ваши танки подойдут к границе, встречать их будет не народ-победитель, а народ, который сам, добровольно, взмолится, чтобы его спасли от чудовища.

— Красиво, — сухо сказал Серый. — А теперь по существу. Как?

Разумовский поднялся, подошёл к стене и снял с неё старую, писанную маслом картину в тяжёлой раме — какую-то пасторальную чушь с пастушками. За картиной оказался пустой участок стены. Граф достал из внутреннего кармана свёрнутые листы и приколол их прямо к бархату.

— А вот как, господа. Прошу к схеме.

На бархате висели три листа, исчерченные от руки. Разумовский взял со стола нож для сигар вместо указки и повернулся к гостям.

— Прежде чем начну — вопрос. Кто из вас за последний месяц свергал правительство?

Молчание.

— А я свергал. Дважды, в молодости, ещё при старом режиме. И скажу вам, чему научился: правительство живёт не в кабинетах. Оно живёт вот здесь. — Граф постучал ножом по виску. — В голове у обывателя. Пока обыватель считает власть законной — никакая армия её не свалит. Как только перестаёт — она падает сама, без единого выстрела. Моя цель — то, что о Воронове думают миллионы человек, засыпая с телефоном в руке.

Он ткнул ножом в первый лист.

— Смотрите, как это устроено сегодня. Воронов уволил девять из десяти чиновников. Что видит обыватель? Пока — ничего, его феи справляются, справки выдаются быстрее прежнего. Но обыватель не верит в хорошее даром, он ждёт подвоха. И вот тут вхожу я. — Нож пополз по схеме. — Мессенджеры и анонимные каналы, которые люди читают в метро, в очереди, в постели. Не государственные новости, которым не верят, а «свой парень пишет правду». Таких каналов в Империи тысячи. Через подставных людей мы уже скупаем самые крупные — администраторов, авторов, лидеров мнений.

— И что вы через них вбрасываете? — Серый смотрел на схему с профессиональным вниманием.

— Ничего запрещённого. — Разумовский улыбнулся. — В том и красота. Никаких призывов к бунту — за призыв к бунту сажают, а за это ничего не будет. Только вопросы и нарастающая тревога. Смотрите.

Он перечислял, загибая пальцы, и с каждым пунктом голос его звучал всё вкрадчивее:

— «Уволили девять из десяти. А кто будет платить пенсии, когда эти железные мошки сломаются? Вы уверены, что ваша пенсия дойдёт в следующем месяце?» Прямой лжи нет. Есть вопрос — а вопрос не опровергнешь. Дальше. «Земли на востоке отдали каким-то приезжим агрономам. Целые области под опыты. А спросили вас? А это ещё ваша земля?» Снова не ложь — землю и правда отдали. Дальше глубже. «Что за ростки Воронов раздаёт учёным? Что за купола ставит над городами? Точно ли это безопасно — жить под тем, чего никто не понимает? Ваши дети дышат этим». — Граф понизил голос. — И контрольный, самый сладкий: «А вы давно видели Императора Александра живым, а не по записи? Точно ли он правит сам? Или мальчик уже в подвале, а страной распоряжается тот, кого никто не выбирал?»

В прокуренном кабинете стало тихо. Даже Кнорринг слушал, забыв про обиду.

— По отдельности каждый вброс — пустяк, — продолжал Разумовский. — Комариный укус. Но я запущу их тысячами, из тысяч источников, каждый день, в каждую щель. Через две недели обыватель, который сегодня носит Воронова на руках, начнёт ловить себя на мыслишке: а всё ли ладно? а не страшно ли? а не пора ли беспокоиться? Он сам себе не признается, что это я ему нашептал. Он будет думать, что сам додумался.

— А дальше улицы, — тихо сказал атташе Паназии. Он оценил.

— А дальше — да, улицы, но не мои. — Граф отложил нож. — Я не выведу под «Центурионы» ни одного своего человека, генерал Кнорринг может спать спокойно. Улицы выйдут сами. Студенты без будущего, клерки, которых заменили феи, лавочники, которым страшно за завтра, — я лишь собираю их в закрытые чаты, подкидываю обиду, называю дату «мирного марша». И буду ждать, пока толпа, накрученная до истерики, сама пойдёт к оцеплению. Сама полезет на щиты. А там… — Разумовский развёл руками. — Там уж как повезёт. Одна вспышка, один пострадавший, кровь на брусчатке — и ваши камеры, господа, получат ту самую картинку. Народ, гибнущий под пятой тирана. Казус белли на блюде.

Он сел, обвёл гостей взглядом.

— Воронов силён против армий.Он выстроил стену от всего,

Серый медленно кивнул, потому что схема была известная и много раз опробованная.

— Альянс это финансирует, — сказал он. — Полностью. Наши политтехнологи в вашем распоряжении, у них есть методички. Вы понимаете в этом больше, чем я думал, граф.

— Я понимаю в этом всё, — сказал Разумовский. — Просто наконец появился противник, которого нельзя убить обычным способом.

Гости уходили по одному, с интервалом в четверть часа, разными выходами. Первым увели атташе Паназии, через кухню и задний двор. Следом растворился в коридорах Серый. Генералы вышли последними, через общий зал, изображая загулявших вдовцов, — Кнорринг даже прихватил под локоть подставленную мадам Гортензией девицу, для достоверности.

Разумовский остался один.

Он не спешил уходить. Снял со стены свои схемы, поднёс к пепельнице, поджёг и подождал, пока бумага прогорит до конца, до последнего уголка с квадратиком. Пепел растёр пальцем. Потом вернул на место картину с пастушками, налил наконец вина и опустился в кресло с бокалом.

Впервые за месяц ему было спокойно.

Весь месяц он жил, вздрагивая от каждого шороха, ожидая, что вот-вот в дверь войдут люди Крайнова. Он видел, как исчезали другие: сегодня человек фрондирует за коньяком, завтра его нет, и никто не спрашивает куда он делся. Он видел, как на Совете Степан-завхоз стёр губернатора. Машина Воронова щупала всех, читала всё, доставала из любой норы.

Из любой цифровой норы.

Вот в чём была разгадка, вот отчего Разумовский сидел сейчас так спокойно. Он наконец понял устройство врага, а поняв устройство, находишь слепое пятно. Машина Воронова всевидяща в мире проводов, счетов и документов. Она поймает любой перевод, вскроет любую переписку, прочтёт любую бумагу с печатью. Но она — машина и видит лишь данные. А заговор, который Разумовский запустил сегодня, не оставлял следов.

Он отпил вина и усмехнулся собственной мысли.

Пока Воронов возится в своей песочнице — растит репу с мужиками, читает лекции агрономам, воскрешает кусты на потеху учёным, — он и не заметит настоящего удара. Он смотрит на маглевы и сады, а война уже идёт, только в том месте, куда он не глядит вовсе. В головах.

К тому дню, когда Воронов спохватится, будет поздно. Слух — не деньги, его не заморозишь на счёте. Пущенный, он живёт сам, размножается сам, ползёт из уст в уста, из чата в чат, и вырезать его можно только вместе с головами. Империя сгниёт изнутри быстрее, чем садовник успеет понять, что его прекрасный сад точит невидимый червь.

Разумовский поднял бокал и посмотрел сквозь вино на мутный свет старой люстры.

— За слепоту бездушной машины, — сказал он тихо, самому себе.

И выпил до дна.

Глава 15

Штаб операции разместился в малой библиотеке, и Себастьян находил это удачным: там имелся глубокий буфет, два кресла у камина и достаточно горизонтальных поверхностей для карт.

К десяти вечера обстановка сложилась привычная. Долгорукий работал с бумагами за столом. Илья Орлов дремал в кресле, накрыв лицо газетой. А его светлость Александр Сергеевич сидел на диване и осваивал терминал — устройство, к которому питал недоверие пополам с азартом. Осваивал он его громко.

— Себастьян! А почему оно листается само⁈

— Вы ведёте пальцем по экрану, ваша светлость.

— Я не веду, я держу!

— Вы держите и ведёте одновременно.

Себастьян поставил перед ним чай и вернулся к буфету. Полминуты стояла тишина, нарушаемая шорохом терминала. Потом дед хмыкнул.

— Себастьян. А это когда было?

— Что именно, ваша светлость?

— Ну вот. — Дед развернул экран. — Пишут, в Заводском районе народ громил склад с продовольствием. Три дня как. Хлеб, мол, кончился, феи пенсии не начислили, люди с голоду озверели. Фотография вон, толпа. Это когда случилось-то? Мы что, склады уже не удержали?

Газета на стороне Орлова шевельнулась. Долгорукий поднял голову от бумаг.

— Дай сюда, — сказал он.

Он взял терминал, глянул на экран и вернул.

— Не было такого.

— Как не было? Написано же. И фотография.

— Фотография с прошлогодней распродажи в Гостином дворе, я эту толпу узнаю, там тогда телевизоры давали за полцены. — Долгорукий говорил спокойно. — Складов в Заводском не громили. Пенсии начислены в срок, я сводку Крайнова читал сегодня утром. Ничего этого нет.

— Тогда какого чёрта…

— Дай ещё раз. Промотай вниз.

Дед промотал. Долгорукий читал молча, и с каждой секундой лицо его каменело.

— Вот, — сказал он наконец. — Смотри сюда, Воронов, это важно. Первое сообщение — про склад. Второе, другой канал, час спустя: «а у нас в Северном тоже слухи ходят, кто-нибудь подтвердит?» Третье: «подтверждаю, знакомый видел». Четвёртое уже с выводом: «власть скрывает, потому что фей своих защищает». Пятое — доброе, участливое: «люди, не паникуйте, но продукты на неделю запасите, мало ли что». — Он поднял глаза. — Понял схему?

— Не понял.

— Каскад. — Долгорукий отложил терминал. — Классическая ИПСО, только не бумажная, а сетевая. Вброс, эхо, подтверждение от «очевидца», вывод, добрый совет. Никто ни к чему не призывает, никто прямой лжи не пишет, а к вечеру полгорода едет в магазины за крупой. Мы такое делали в семьдесят восьмом, через газеты и слухи по рынкам, только тогда на один каскад уходила неделя и три сотни людей. А тут час и десяток проплаченных каналов.

Илья снял газету с лица и сел.

— Погоди. Ты хочешь сказать, это не паника? Это кто-то делает руками?

— Конечно, — Долгорукий поднялся и прошёлся по библиотеке. — И работа эта профессиональная, по западной методичке, я почерк знаю. Началось недели три назад, по мелочи: тут слушок, там тревожная заметка. Мои люди зацепили это ещё до совета… — он осёкся, — Зацепили и передали Крайнову. А вот в последний день пошёл масштаб. Кто-то влил в это большие деньги.

— Стоун влил, — тихо сказал Илья.

— Стоун и влил. — Долгорукий остановился у камина. — Слушайте оба, что мы имеем. Пока мы искали заговорщиков с пистолетами, они запустили войну другого рода. Против такой войны у Воронова нет ни армии, ни брони. Люди читают это и просыпаются с мыслишкой: а всё ли ладно? А через месяц эта мыслишка может вывести их на улицу.

В библиотеке стало

— И что, ловить их — не переловишь, — проворчал он. — Их же там тысячи, этих каналов.

— Каналов тысячи, а мозг один. — Долгорукий вернулся к столу, вытянул из папки лист и положил перед дедом. — Каскады пишутся из единого центра, методичка одна на всех, деньги раздаются наличными — значит, есть точка, где сидят живые люди и физически всё это делают. Аналитики Крайнова вели их по времени публикаций и стилю, мои — по кассам, через которые платили блогерам. Обе дорожки сошлись в одном адресе.

Он постучал пальцем по листу.

— Промзона, окраина. Рекламное агентство «Стрела медиа», зарегистрировано полгода назад, ни одного настоящего клиента. Три этажа, два взвода наёмной охраны. По ночам горит свет во всём здании и жрёт электричества как небольшой завод — там серверы. Я уверен. — Долгорукий выпрямился. — Это их фабрика. Крайнов готовит официальный рейд на послезавтра, с ордерами и следователями.

— На послезавтра, — с отвращением повторил дед.

— На послезавтра. По закону, как положено. — Долгорукий позволил себе тонкую усмешку. — Разумеется, к послезавтра там будет пусто, серверы вычищены, а люди в бегах. Так работает закон.

Дед медленно отложил терминал и поднялся с дивана. Спина его распрямилась, а в глазах зажглось то самое, от чего у Себастьяна привычно защёлкал в голове счётчик расходов.

— Илюха, — сказал дед. — Ты спишь?

— Уже нет, — вздохнул Илья Орлов.

— Себастьян!

— Костюмы готовы, ваша светлость, — сообщил Себастьян, закрывая буфет. — Позволю себе напомнить: те, что с кевларовой нитью. Прикажете подавать в оружейную?

В оружейной под резиденцией пахло ружейным маслом и кедром.

Помещение это Себастьян обустраивал сам, и обустроил по принципу гардеробной: шкафы красного дерева, мягкий свет, зеркало в полный рост. Никакого тактического камуфляжа он в этом доме не держал принципиально. Работа предстояла ночная, грязная и, вероятно, кровавая — тем важнее было выглядеть подобающе.

Он подал костюмы.

— Тройки, ваша светлость. Тёмно-серый для вас, антрацит для его сиятельства, синий для господина Орлова. Подкладка с кевларовой нитью, новая партия из Эдема — держит пистолетную пулю, дышит лучше прежней. Прошу обратить внимание на свободу в плечах, портной делал с расчётом на… активность.

— Вот за что я тебя ценю, — сказал дед, влезая в пиджак. — За понимание.

Долгорукий одевался молча и быстро. Приняв от Себастьяна трость, он взвесил её в руке, крутанул набалдашник — из торца с сухим щелчком вышло на ладонь узкое лезвие — и загнал обратно.

— Держит хорошо. Спасибо.

— Механизм я перебрал вчера. Пружина подсела, заменил.

Дед Воронов тем временем добрался до своего ящика и извлёк оттуда пару массивных револьверов, которые Себастьян каждый раз внутренне отказывался считать оружием этого века. Следом на свет появились серебряные кастеты, с гравировкой, потемневшие от времени.

— Ваша светлость. — Себастьян позволил себе полтона сомнения. — Револьверы.

— А что револьверы?

— Мы условились работать тихо.

— Так я тихо и буду. — Дед сунул стволы в кобуру под пиджаком. — Они для убедительности. Знаешь как хорошо развязывает язык вид большого старого револьвера? Лучше любой электроники. А работать буду вот этим. — Он натянул кастет и любовно сжал кулак.

Илья Орлов взял со стойки пистолет и проверял магазин, когда Долгорукий обернулся:

— Илья. Положи.

— Это ещё почему?

— Потому что мы сегодня работаем тихо и с душой. — Долгорукий кивнул на его руки. — Из пистолета стрелять умеет всякий дурак. А с твоими врачебными талантами по коридору можно пройти вообще без единого звука. Так что оставь железо и работай по специальности.

Илья подержал пистолет ещё секунду. Потом вздохнул, вернул его на стойку и вместо этого размял пальцы — коротким, профессиональным движением хирурга перед операцией.

— Ладно. Но потом не жалуйтесь, что медленно.

Себастьян тем временем экипировался сам. Зонт с утяжелённой рукоятью и спицами из эдемского сплава, зонт как зонт, любой швейцар позавидует. Саквояж, в котором стяжки, шесть портативных накопителей повышенной ёмкости, аптечка, перчатки. Отдельным гнездом — бутылка бурбона тридцатилетней выдержки и четыре стакана. Опыт учил, что дорога обратно всегда приятнее с закуской, а праздновать в лимузине из горлышка — моветон.

* * *

Лимузин вышел из подземного гаража в четверть двенадцатого и заскользил по ночной Столице.

Себастьян вёл сам. Гвардейцы Долгорукого шли двумя машинами позади, отставая на квартал.

В салоне Долгорукий развернул на столике распечатанные планы здания, потому что к электронным носителям он относился с тем же чувством, с каким дед относился к терминалам.

— Слушайте расклад. Три этажа. Первый — приёмная и охрана, там дежурная смена, человек восемь. Второй — серверная и открытый зал, вот здесь, где у них сидят операторы. Третий — кабинеты руководства, там наш координатор. Охрана всего два взвода, но половина на внешнем периметре, гвардейцы их снимут тихо.

— Наёмники чьи? — спросил Илья.

— Частная контора, бывшие клановые дружины. Обученные, но не фанатики: за жалованье умирать не станут, а вот стрелять станут точно.

— Как вышли-то на них? — поинтересовался дед, разглядывая план. — Ты говорил, кассы.

— Кассы, — подтвердил Долгорукий. — И не только. Помнишь, кто-то смеялся над списком адресов?

Себастьян, не оборачиваясь, отозвался с водительского места:

— Я не смеялся, ваше сиятельство. Я уточнял смету.

— Уточнял он. Так вот, для протокола: просевка трех клубов из пяти не дали ничего. Пусто, публика измельчала, серьёзные люди туда больше не ходят. А заведение мадам Гортензии на Староконюшенной — дало. Тамошний бухгалтер оказался разговорчивым человеком с долгами. Рассказал, что последние недели у них снимают дальний свинцовый кабинет, платят золотом и девочек не заказывают. — Долгорукий позволил себе довольную паузу. — Через того же бухгалтера вышли на курьера, который возил в этот кабинет наличность, через курьера — на кассу, через кассу — на «Стрелу медиа». Итого: бордели — три ниточки и один заговор, элитные клубы — ноль. Учитесь.

— Записал, ваше сиятельство, — сказал Себастьян.

— Хе! — Дед хлопнул себя по колену. — Илюха, а я говорил! Я всегда говорил, что все дела делаются в борделях, а меня жена покойная не слушала!

— Тебя жена покойная сорок лет не слушала по другим причинам, — заметил Илья.

За окнами тянулась ночная Столица. Себастьян вёл машину и краем уха слушал,

— … так вот, кстати, о нервах, — говорил Илья. — Есть точка под ухом, чуть ниже сосцевидного отростка. Касаешься двумя пальцами, даёшь короткий импульс — человек оседает без единого звука. Ни крика, ни падения, я его ещё и придержу. Гуманно и, главное, тихо.

— Тьфу, — сказал дед. — Учёность одна. Хук справа в челюсть — вот тебе и вся анатомия. Пятьдесят лет работает без осечек.

— Твой хук справа ломает человеку челюсть в трёх местах.

— Так и задумано!

— А потом этот человек не может говорить. А нам, может, надо, чтоб он говорил.

— Так я ж не всем челюсть ломаю. Я избирательно.

— Ты избирательно ломаешь всем, — вздохнул Илья. — Дмитрий, ну хоть ты ему скажи.

— Оставь его, — отозвался Долгорукий, сворачивая план. — В его возрасте менять технику поздно. Подъезжаем.

Себастьян сбросил скорость. Впереди, за пустырём, в промзоне светилось всеми тремя этажами неприметное серое здание.

В такое время суток честные рекламные агентства не работают.

Гвардейцы Долгорукого ушли в темноту двумя группами и растворились. Через четыре минуты в наушнике у Себастьяна щёлкнуло дважды: периметр снят, чёрный ход заперт снаружи.

— Ну, — сказал Воронов, разминая шею. — С богом.

Через главный вход они вошли пешком, не торопясь. Стеклянные двери разъехались, впустив четверых пожилых господ в костюмах, и охранник за стойкой ресепшена поднял голову с выражением вежливого недоумения — так смотрят на заблудившихся стариков.

Недоумение продержалось секунды две. Потом он потянулся к тревожной кнопке.

Себастьян нажал кнопку на рукояти зонта, и тот раскрылся.

Раскрылся резко, с хлопком, прямо перед лицом охранника — и в это же мгновение из бокового коридора грохнуло. Пуля ушла в купол, распорола ткань и увязла в подкладке из эдемского сплава. Себастьян сложил зонт обратным движением, шагнул вперёд и ткнул охранника торцом рукояти под нижнее ребро. Тот сложился поперёк стойки без единого звука.

Из коридоров хлынули наёмники.

Их было человек десять, и работали они грамотно — двумя группами, с флангов, короткими перебежками. Себастьян отметил выучку с профессиональным одобрением. Публика была не из уличных.

Дальше началось то, что он про себя называл хореографией.

Дед Воронов пошёл вперёд, не прикрываясь. Первый наёмник поднял ствол — и дед просто ударил ему серебряным кастетом в грудину. Звук вышел такой, будто уронили мешок цемента. Человека унесло назад, он снёс стеклянную перегородку и остался лежать среди осколков.

— Двадцать лет не пробовал. Маны немножко ещё есть, — с удовольствием сообщил дед. — Рука помнит.

Долгорукий работал иначе — экономно и страшно. Он не бил, а лишь обозначал: шаг в сторону от очереди, трость мелькает в полутьме, сухой треск — и человек оседает с разбитым коленом. Второму досталось по ключице, третьему трость легла поперёк горла, и князь придержал его за воротник, аккуратно опуская на пол, чтобы не грохотал. Себастьян наблюдал за этим с эстетическим удовольствием. В движениях бывшего регента не было и следа шестидесяти с лишним лет — только ювелирная экономия усилий.

Илья Орлов шёл через бой, как санитар через палату. Он не уклонялся и не блокировал — он лишь касался. Ладонь ложилась на плечо, на шею, на запястье, и наёмник обмякал на месте, сползая по стене с изумлённым лицом. Один успел выстрелить. Илья мягко отвёл его руку в сторону, тронул двумя пальцами под ухом — и придержал падающее тело за локоть, чтобы не ударилось затылком.

— Гуманно, — заметил он, ни к кому не обращаясь.

— Скучно, — отозвался дед и вбил очередного наёмника в стену лифтовой шахты.

Себастьян держал левый фланг. Зонт в его руках работал как копьё, как посох, как трость — вопрос лишь в дистанции и хвате. Тычок в солнечное сплетение. Подсечка под опорную ногу. Разворот, и рукоять входит в основание челюсти со звуком, каким закрывают дорогой саквояж. Он не спешил и не суетился. Хороший дворецкий не бегает — бег есть признак дурной организации труда.

Автоматная очередь прошла над самой головой. Себастьян раскрыл зонт, шагнул в стрелка сквозь свинец, сложил зонт и ткнул. Стрелок осел на пол. Себастьян машинально отметил, что купол выдержал уже четвёртое попадание, и сделал в памяти помету: заказать запасной, ткань после такого положено менять.

Через восемьдесят секунд в холле стало тихо.

Дед оглядел лежащих с некоторым разочарованием и потряс кистью.

— И это два взвода? Дмитрий, ты обещал два взвода.

— Половина на периметре, их мои взяли. — Долгорукий поправил галстук. — Не жадничай, тебе на второй этаж ещё хватит.

Илья наклонился над одним из лежащих, проверил пульс, удовлетворённо кивнул и пошёл дальше, отряхивая ладони.

— Все живы, — сообщил он. — Кроме двоих с переломами, но это к нему.

— Это к нему, — согласился Долгорукий, кивая на деда.

Себастьян между тем осмотрел свой костюм. Кровь на обшлаге, чужая; на левом рукаве прорезь от ножа. Досадно, но поправимо. Он поднял с пола выпавшую из чьей-то руки штурмовую винтовку, аккуратно разрядил и уложил на стойку ресепшена — беспорядок в помещении раздражал его сильнее, чем сам факт побоища.

— Второй этаж, — сказал Долгорукий. — Серверная и открытый зал. Лестница справа.

Дверь в опен-спейс дед Воронов вышиб ногой.

Дверь была массивная, с электронным замком и претензией на солидность, только она вылетела вместе с куском косяка и проехала по полу метра три. Себастьян вошёл следом, отряхивая рукав, и оглядел помещение с профессиональным интересом.

Помещение впечатляло. Три десятка рабочих мест, на каждом по два-три монитора, вдоль дальней стены — стеклянная выгородка серверной, и оттуда шёл ровный низкий гул. На большом экране во всю стену висели графики: охваты, вовлечённость, кривая роста тревожности по регионам. Красивая, аккуратно сделанная работа. Кто-то вложил сюда много денег и ума.

За мониторами сидели люди. Молодые в основном, лет по двадцать пять, с энергетиками у клавиатур. Стрельбу внизу они, разумеется, слышали, потому и сидели теперь неподвижно, вжавшись в кресла и подняв руки, кто без команды, кто просто на всякий случай. Одна девушка тихо плакала, не отнимая рук от затылка.

Полная тишина, только гул серверов и чей-то захлебывающийся всхлип.

Себастьян отметил про себя, что за всю его практику это была самая покорная аудитория. Наёмники внизу хотя бы стреляли.

Патриархи вошли в зал так, как входят в собственную гостиную.

Дед на ходу поправил галстук и

В центре зала, у большого экрана, стоял человек лет сорока.

Дорогая рубашка, дорогие очки, на запястье часы, за которые в провинции покупают дом. Он единственный не поднял рук. Стоял, вцепившись в спинку кресла, и лицо у него было такое, будто в его защищённом бункере, за двумя взводами охраны и биометрическими замками, только что материализовались привидения.

Собственно, примерно так оно и выглядело.

Себастьян знал это лицо по фотографии из папки Долгорукого — координатор. Мозг всей операции, мелкая, но умная сошка, как выразился князь. Человек, который ронял в головы тревожные мыслишки.

— Добрый вечер, — сказал Долгорукий.

Координатор облизнул губы.

— Вы… вы понимаете, куда вы вломились? Это частная территория. У меня есть…

— Охрана? — Дед прошёл к ближайшему столу и с интересом посмотрел в чей-то монитор. — Была. Лежит внизу. — Он наклонился, читая с экрана, и хмыкнул: — «Очевидец сообщает: в Северном районе на детях ставят опыты, у соседки внук пришёл из школы со светящейся рукой». Складно врёшь, сынок. Ты сам-то это писал?

— Я требую адвоката!

— Обязательно, — согласился Долгорукий и двинулся к нему через зал. — Всё будет: и адвокат, и следствие, и суд. Крайнов приедет за вами послезавтра — с ордером, с понятыми, всё по закону.

Он остановился в шаге от Координатора и слегка склонил голову.

— А сегодня мы. Без ордера.

Себастьян тем временем уже шёл вдоль стены к серверной, доставая на ходу из саквояжа накопители. Работа предстояла кропотливая, а времени, по его расчётам, оставалось минут двадцать до того, как кто-нибудь снаружи заметит выбитые стёкла.

За спиной у него дед Воронов грузно уселся на край стола, отчего стол жалобно скрипнул.

— Ну, — сказал он благодушно. — Давай знакомиться, сынок. Расскажешь нам, кто тебе платит?

— Я ничего вам не скажу, — заявил Координатор.

Сказал он это не то чтобы храбро, но с той упёртостью, что берётся от отчаяния и от хитрости. Себастьян, подключавший у серверной первый накопитель, оценил расчёт: человек прикидывал, что убивать его не станут, а к побоям он готов, побои он как-нибудь переживёт, зато потом хозяева вытащат и озолотят за молчание.

Расчёт был неплох. Он не учитывал только состава сегодняшней делегации.

— Не скажешь, — легко согласился Долгорукий и повернулся к деду. — Александр Сергеевич, он не скажет.

— Слыхал. — Дед вздохнул и слез со стола. Кастет на его руке тускло блеснул. — Ну что ж. Я по старинке умею. Сынок, ты как насчёт зубов? Дорого лечил?

Координатор побледнел, но подбородок задрал:

— Насилие. Ну конечно. Ничего другого ваш режим не…

— Погоди, Воронов. — Илья Орлов отделился от стены и пошёл к Координатору, на ходу закатывая манжету. — Убери кастет. Испачкаешься, а костюм хороший. Дай-ка я.

— Илюха, ты чего задумал? — с интересом спросил дед.

— Насилие — удел варваров, — сказал Илья мягко. — А я целитель. Я лечить буду.

Он подошёл к Координатору вплотную. Тот шарахнулся, но упёрся спиной в экран, где всё ещё висели его графики тревожности. Илья взял его за запястье.

— Не бойтесь, — сказал он ласково. — Я не сломаю вам ни косточки. Ни синяка не оставлю, честное слово Светлого клана. Медицина, знаете ли, шагнула далеко.

И чуть сместил что-то у него в руке.

Себастьян не видел, что именно делает Орлов, — да этого и не видел никто, в том и была суть. Он видел только результат. Координатор захрипел, выгнулся и рухнул на колени, будто ему подрубили ноги. Лицо его пошло пятнами, глаза выкатились, и из горла вырвался тонкий, ни на что не похожий вой — словно ему вдруг стало нестерпимо больно нигде и везде одновременно.

— Что это с ним? — деловито спросил дед.

— Нервы, — объяснил Илья, не отпуская запястья. — Я ему чуть-чуть ускорил проводимость. Совсем чуть-чуть. Теперь он чувствует всё: как трётся рубашка о кожу, как воздух касается лица и растут волосы. Каждое ощущение — в тысячу раз громче. Это не боль в обычном смысле. Это… — он подобрал слово, — перегрузка. Мозг не рассчитан на такой поток. Через минуту начнётся паника, ещё через минуту — необратимое.

Он посмотрел на воющего Координатора с искренним профессиональным сочувствием.

— Я, разумеется, всё верну как было. Как только вы, голубчик, станете разговорчивее.

Себастьян тем временем работал. Первый накопитель наполнялся. Второй он воткнул в соседний порт — туда пошли методички, шаблоны вбросов, графики публикаций по часам. Третий — платёжная база: кому, сколько, когда. Вот это было золото. Цепочки наличных сходились к нескольким кассам, кассы — к курьерам, курьеры вели дальше, за пределы этого зала, и Себастьян уже видел, как ниточка тянется к чему-то большему.

— Хватит! — просипел Координатор. — Хватит, снимите, я скажу!

— Вот и славно. — Илья не убрал руки. — Сначала говорите, потом сниму. Такой порядок, иначе вы соврёте и снова замолчите. Кто платит?

— Альянс… через посредников… я не знаю имён, клянусь, я правда не знаю! — Слова хлынули потоком. — Деньги идут наличными, я получаю от курьера, курьер от кассы, кассу держит человек по фамилии Корф, финансист, он всё отмывает, у него офис… в его руках все денежные потоки заговора, все до единого! Я мелочь, я исполнитель, я просто пишу тексты!

Себастьян, не оборачиваясь, аккуратно занёс в память: Корф. Финансист. Кассы. Ниточка нашла продолжение.

— Корф, — повторил Долгорукий с удовлетворением. — Замечательно. А над Корфом кто?

— Не знаю! Клянусь, не знаю, там всё через прокладки, никто не знает всей цепочки! — Координатор всхлипнул. — Снимите, ну снимите же, я всё отдал!

Долгорукий взглянул на Себастьяна. Себастьян едва заметно кивнул. Базы скачаны, все три накопителя полны.

— Снимай, Илья, — сказал князь. — Он выжат.

Илья тронул запястье ещё раз, и Координатор обмяк, оседая на пол.

— Видишь, — сказал Илья деду, отходя и опуская манжету. — Ни зубов не выбили, ни ковра не запачкали. Цивилизованно.

— Скучно, — упрямо буркнул дед, но посмотрел на приятеля с невольным уважением.

Себастьян отсоединил накопители, убрал их в отдельное гнездо саквояжа и защёлкнул замок. Вся финансовая паутина заговора теперь умещались на ладони

По залу он прошёлся напоследок хозяйским глазом. Операторы сидели на полу вдоль стены — гвардейцы Долгорукого, подтянувшиеся с периметра, уже вязали им руки стяжками. Молодёжь не сопротивлялась. Плачущую девушку кто-то из гвардейцев, поколебавшись, стяжкой обходить не стал — просто отвёл в сторону и посадил отдельно.

— С этими что? — спросил старший гвардеец.

— Всех переписать и передать Крайнову, — распорядился Долгорукий. — Мелкая рыба, наёмная. Половина не знает, на кого работала, — думали, обычный маркетинг. Разберутся.

Он подошёл к Координатору. Тот сидел на полу, привалившись к ножке стола и смотрел в одну точку.

Долгорукий брезгливо разглядывал его, как разглядывают что-то, налипшее на подошву.

— Знаешь, что противнее всего в твоём ремесле? — сказал он наконец. — Наёмник внизу хоть за деньги стрелял, по-честному, рискуя шкурой. А ты за те же деньги пугал стариков и детей, сидя в тёплом кресле. Пенсии отменят, опыты на детях, склады громят. — Он покачал головой. — Пятьдесят лет в грязных делах, а такой мрази, как ты, брезговал бы руку подать даже я.

Координатор молчал.

— Себастьян, — сказал князь, отворачиваясь. — Упакуйте этот мусор. Аккуратно, он нам нужен живым и в сознании — Крайнову будет что послушать про Корфа.

— Разумеется, ваше сиятельство.

Себастьян извлёк из саквояжа стяжки, зафиксировал Координатору руки за спиной, проверил натяжение и помог обмякшему пленнику подняться. Двое гвардейцев приняли его под локти и повели к выходу.

Наружу троица патриархов вышла так же неспешно, как входила.

Дед на ходу оправлял пиджак и что-то напевал под нос, довольный вечером. Илья прихрамывал — к ночи о себе напомнило колено. Долгорукий шёл прямо, с тростью, и по лицу его нельзя было прочесть ничего, кроме спокойного удовлетворения человека, вернувшегося к любимой работе после долгого отпуска.

Себастьян распахнул перед ними дверцы лимузина.

Когда все расселись и машина мягко тронулась, оставляя позади тёмное здание с выбитыми стёклами, он открыл нужное отделение саквояжа. Оттуда явились на свет бутылка бурбона и четыре стакана. Себастьян разлил, не пролив ни капли на ходу, и подал. Четвёртый стакан, символический, оставил на подставке у водительского места — на потом, когда доедут.

— За удачный вечер, господа, — произнёс он, вернувшись к рулю.

— За вечер! — Дед поднял стакан. — Илюха, признай — тряхнули стариной знатно. Я аж помолодел.

— Ты завтра встать не сможешь, — предрёк Илья, но выпил с удовольствием.

— Смогу! Из принципа смогу.

Долгорукий пригубил бурбон и посмотрел в окно, на проплывающую мимо ночную Столицу.

— Корф, — сказал он негромко, будто пробуя фамилию на вкус. — Финансист. Значит, следующая остановка — деньги. От денег всегда короче всего до хозяина. — Он повернулся к деду. — Отдыхай пока, старина. Через день-другой навестим этого казначея.

— А сегодня? — спросил дед.

— А сегодня мы своё дело сделали. — Долгорукий откинулся на спинку и впервые за вечер позволил себе усталую улыбку. — Информационная война их светлости, кем бы он ни был, только что осталась без головы. Пусть теперь ищет, куда она подевалась.

(Извиняемся, следующая прода будет в субботу. Далее как обычно пн-ср-пт)

Глава 16

Тьма опустилась на Дворец, и в этой тьме Великий Пожиратель Миров творил древний обряд.

Мурзифель сидел посреди кухни, в самом сердце ночи, и выдавливал из бутылки кетчупа последнюю линию пентаграммы. Работа шла медленно: лапой держать бутылку неудобно, а зубами рискованно, кетчуп норовил брызнуть на грудь, а он всё-таки Древний Ужас, а не свинья какая-нибудь. Но получалось хорошо. Круг вышел ровный, лучи почти симметричные, руны по краю он рисовал по памяти.

Он отступил на шаг и оглядел работу критическим взором.

Красиво и внушительно. В такой круг Бездна заглянет непременно, а не заглянет — значит, у неё дурной вкус.

В центре пентаграммы лежали дары.

Мурзифель добывал их два часа, пробираясь через холодильники дворцовой кухни, как древний воин пробирается через вражеский лагерь. Ломоть балыка из личных запасов Себастьяна, за которым дворецкий следил ревнивее, чем за фамильным серебром. Пласт лосося и головка сыра с плесенью, которую двуногие зачем-то считали деликатесом, хотя воняла она, надо признать, божественно. И палка салями, добытая с верхней полки ценой прыжка, которого даже он от себя не ожидал.

Мурзифель уселся у края круга, подобрал лапы насколько позволяло пузо, а позволяло оно немного, и прикрыл глаза.

Теперь сосредоточиться.

Хозяин, конечно, ничего не понимает в высших материях. Медитируй, говорит. Тренируйся, говорит. Ты, говорит, жирный и не можешь поймать собственный хвост. Как будто ловля хвоста имеет хоть какое-то отношение к силе Бездны! Хозяин велик, спору нет, но он смотрит на вещи слишком утилитарно раз обрюзг — значит ослаб. А истина — она глубже, и постичь её способен лишь тот, кто пожрал пару галактик.

Сила Мурзифеля никогда не бралась из мускулов. Она бралась из массы. Из поглощения.

Он был Пожирателем. Не Бегателем, не Прыгателем и уж точно не Ловителем Хвостов. Он поглощал и рос. Так было устроено мироздание в те времена, когда оно ещё уважало приличия. И раз уж в этом теле пожирать целые миры стало неудобно (мелковато тело, тесновато ядро), значит, следует поглощать то, что доступно, — накапливая массу, пока критическая точка не пробьёт закупоренные каналы.

Двуногие называют это «отъелся». Невежды. Это называется концентрация ресурса.

— Приступим, — торжественно сказал Мурзифель вслух — вернее, в пустую кухню, потому что вслух он говорить не умел, а мысленно вещать самому себе было приятно и величественно.

Он потянулся к лососю и произнёс, обращаясь к тёмным углам:

— Прими, о Бездна, первую жертву. Отдаю тебе плоть речного зверя, вскормленного холодными водами.

Лосось исчез в пасти.

Мурзифель прожевал с закрытыми глазами, вслушиваясь в себя. Внутри разливалось тепло, а тепло — это первый признак нисходящей силы, тут любой демонолог подтвердит.

— Прими вторую жертву. — Настала очередь балыка. — Отдаю тебе… м-м-м… отдаю плоть… — Он прожевал и на мгновение потерял мысль. — Плоть очень вкусную, Бездна, ты много потеряла. Отдаю сыр!

Сыр пошёл тяжелее, но обряд есть обряд. Никто не говорил, что путь к могуществу лёгок.

Осталась салями.

Мурзифель посмотрел на неё с уважением. Салями была кульминацией. Гвоздём ритуала. Такую жертву не приносят наспех — её приносят вдумчиво, с чувством, и лучше в два присеста, потому что после сыра в него, откровенно говоря,

Он решил дать себе минуту передышки. Прилёг у края пентаграммы, положив морду на лапы, прикрыл глаза и начал вслушиваться в собственное ядро — не пошли ли по нему первые трещины пробуждения.

Ядро молчало, зато пузо урчало. Урчало победно, как урчит сытая вселенная.

Хорошо идёт ритуал. Правильно.

И вот в этот-то торжественный миг, когда Великий Зверь балансировал на грани прозрения, его чуткое ухо уловило со стороны чёрного хода тихий, мягкий звук.

Бух!

Звук падающего тела.

Мурзифель приоткрыл один глаз.

Упало тело. Потом второе — чуть дальше по коридору, и уже мягче, будто кто-то придержал падающего под мышки. Значит, аккуратно валили.

В щель под дверью потянуло сладковатым.

Газ. Мурзифель повёл ноздрями и определил состав по запаху: паралитик третьего поколения, дорогой, без вони, действует на человека за три вдоха. На демонов из Бездны, к слову, не действует вовсе, но это уж их беда.

«Охрану усыпили, — лениво констатировал он про себя. — Слабаки».

Претензия относилась, разумеется, к охране. Гвардия Дворца была ленива, беспечна и вообще, по мнению Мурзифеля, держалась исключительно на его молчаливом попустительстве. Он им ещё на прошлой неделе ясно давал понять. Приходил, садился посреди поста и укоризненно смотрел, что бдительность у них никуда не годится. Не поняли. Двуногие вообще плохо считывают знаки.

Замок чёрного хода тихо щёлкнул. Дверь отворилась без единого скрипа.

В кухню втекли четверо.

Именно втекли — Мурзифель оценил грацию. Двигались они бесшумно и слитно, как одно существо с восемью конечностями. Первый скользнул вдоль стены и замер, второй прикрыл сектор, третий с четвёртым просочились следом и рассыпались по углам. Броня на них была чёрная, матовая, глотающая свет. На головах шлемы с опущенными забралами, в руках короткие стволы с толстыми глушителями.

Мурзифель, не шевелясь, потянулся чутьём и попробовал их ауры на вкус.

И одобрительно дёрнул кончиком хвоста.

Пришла настоящая элита. Холодные, собранные, ни капли лишнего страха — ровно столько, сколько нужно, чтобы работать точно.

За такую добычу и подраться не стыдно.

Вот только драться Мурзифель не собирался.

Он лежал в тени разделочного стола, чёрный на чёрном, невидимый, и с интересом наблюдал, как чужаки работают. Первый достал сканер, повёл им вдоль стены — искал датчики. Второй присел у люка за кладовой и уже колдовал над крышкой чем-то тонким и жужжащим.

Люк вёл вниз, к серверной Дворца.

«Ага, — сказал себе Мурзифель, укладывая морду поудобнее. — За серверами пришли. Ну-ну».

Он прикинул, стоит ли беспокоиться, и решил, что не стоит.

Во-первых, сервера — забота Хозяина, а Хозяин ещё ни разу не нуждался в том, чтобы кто-то охранял его имущество. Полезут к железу — их встретит крылатая заноза, и вот это будет по-настоящему больно, потому что заноза мстительна, а после истории с ведром дихлофоса Мурзифель точно знал предел её злопамятности.

Во-вторых, Мурзифель находился в процессе священного ритуала. Прерывать ритуал ради чьей-то суеты — дурной тон. Бездна не поймёт.

В-третьих — и это главное — какое ему, собственно, дело? Он не сторожевой пёс. Псы бегают, лают и служат. Пожиратель Миров возлежит и созерцает. Пусть двуногие сами разбираются с двуногими, для того их и много.

Так что Мурзифель прикрыл глаза и вернулся к прерванному сосредоточению. Оставалась ещё салями, а к салями надо было подойти в правильном состоянии духа.

Диверсанты бесшумно двинулись через кухню к люку.

Линия эта, если бы кто-нибудь дал себе труд её просчитать, проходила ровно через край кетчупной пентаграммы.

Ботинок опустился на пентаграмму.

Мурзифель приоткрыл глаз и увидел, как рифлёная подошва размазала по кафелю два луча и половину руны призыва. Два часа работы. Ювелирной, между прочим, работы, с кетчупом в лапах.

Он прищурился. Хвост дёрнулся.

Ладно. Обрядовый круг — вещь наживная, перерисуем. Великий Зверь выше мелочной обиды, Великий Зверь наблюдает за суетой смертных со снисходительной высоты.

Второй ботинок опустился на хвост.

Всей тяжестью, с прокруткой, вминая в кафель — потому что двигался диверсант мягко, но весил под сотню килограммов в броне. По хвосту прошло неописуемое раскалённое чувство, и Великий Зверь мгновенно понял, что снисходительная высота имеет свои пределы.

А потом раздался хруст.

Самый страшный хруст в мире. Влажный, короткий, который ни с чем не спутаешь — хруст раздавленного продукта. Мурзифель повернул голову и увидел, как из-под грязной тактической подошвы, из-под налипшего на неё уличного песка, выползает розовым краем то, что секунду назад было салями.

Его салями.

Последняя жертва. Гвоздь ритуала. Полметра благородной, выдержанной колбаски, добытой прыжком, которого даже этот кот от себя не ожидал.

Раздавлена. Ботинком. Смертного.

— КЬЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯЯ!!!

Кухню разорвал вопль.

Он не был кошачьим. Не был и человеческим. Он шёл из тех эпох, когда у звёзд ещё не было имён, и, вылетая из пасти пятнадцатикилограммового кота, звучал так, что у диверсанта, стоявшего на хвосте, подкосились колени.

Мурзифель вылетел с места, будто чёрное ядро.

Он взял командира, который шёл впереди, с прибором, потому что командира надо брать первым, это знает всякий, кто рушил цивилизации. Пятнадцать килограммов ярости врезались в шлем, когти нашли щель между забралом и воротником, и Мурзифель повис на лице человека, накрыв собой обзор целиком.

Дальше началось священнодействие.

Он рвал кевлар задними лапами. Он вгрызся в открывшееся ухо и с наслаждением почувствовал, как под клыками солоно. Человек орал и молотил себя по голове, пытаясь сорвать его. В итоге Мурзифель перетёк ему на затылок и вцепился в загривок.

— Снимите! СНИМИТЕ ЕГО! — верещал смертный диверсант.

Второй диверсант кинулся на помощь и получил когтями по забралу. Мурзифель оттолкнулся от чужого затылка, взлетел на разделочный стол, снёс оттуда стопку кастрюль. Грохот встал такой, будто в кухне рухнула стена, и оттуда уже прыгнул на третьего.

Для Мурзифеля это была великая битва.

Он видел её изнутри так: Пожиратель Миров, восставший от векового сна, обрушивается на воинство, дерзнувшее осквернить его алтарь. Каждый прыжок — гром. Каждый взмах когтей — коса, срезающая жизни. Он метался в темноте, разрывая доспехи, и слышал, как враги кричат от ужаса перед его древней мощью.

Но для лучших диверсантов континента это выглядело несколько иначе.

На них в кромешной темноте, среди грохота падающей утвари, напало нечто визжащее, меховое и толстое, которое невозможно было ни увидеть, ни поймать, ни стряхнуть. Оно возникало из ниоткуда, впивалось в лицо, в шею, в кисти рук и исчезало прежде, чем ты успевал развернуться. Оно снесло с полок весь фарфор. Оно уронило на кого-то

— Это что⁈ Это что такое⁈

— Кот! Это кот!

— Какой на хрен кот, у меня полщеки содрано!

Командир, шатаясь, вжался в холодильник и хрипел в микрофон:

— Не стрелять… не стрелять, идиоты! Первый выстрел — и тут будет вся охрана!

Он был прав. Стрелять было нельзя. Глушители глушителями, но искин Дворца ловит хлопок с любой дистанции, а по коридорам гвардия и так уже наверняка проснулась от грохота — кухня звенела, как разбомблённая посудная лавка.

И над всем этим, перекрывая грохот и мат, стоял непрекращающийся, ввинчивающийся в мозг кошачий вой.

— Он сейчас перебудит весь дворец!

— Да заткните его чем-нибудь!

Командир сорвал с разгрузки то, что попалось под руку первым.

Мурзифель как раз шёл на второй заход в лицо командира — прыжок он рассчитал безупречно, по всем канонам древней школы, — и потому пасть у него была разинута для боевого клича.

В эту разинутую пасть командир и затолкал кристалл.

Мурзифель успел удивиться. Смертный сунул ему что-то в рот — само по себе неслыханная дерзость, за такое в прежние эпохи выжигали континенты, но рефлекс, отработанный за время жизни в обычном кошачьем теле, сработал раньше возмущения.

Он сглотнул.

И на мгновение мир остановился.

Набитый чужой концентрированной маной под завязку кристалл, пошёл вниз. Это был парализатор боевого класса, рассчитанный на то, чтобы обездвижить крупного зверя или мага средней руки. Внутри Мурзифеля он провалился в желудок, где уже покоились лосось, балык, сыр с плесенью и всё, что предшествовало им.

И вот там, в этой перегруженной, разомлевшей, набитой калориями темноте, чужая мана встретилась с его ядром.

Мурзифель отчётливо ощутил щелчок.

Так щёлкает искра в цеху, где годами копился газ. Ну а дальше был…

…взрыв.

Нет, это было не больно. Мурзифель знал что такое боль, и боль была ерундой. Это было похоже на то, как если бы в проржавевшую, забитую илом трубу, которую он пытался продуть изнутри, вдруг ударили водой под давлением в тысячу атмосфер. Пробки в каналах вышибло одну за другой. С треском, с хрустом, до самого дна, до спящего ядра.

А ведь его Ядро было переполненным.

Вот чего не понимал Хозяин со своими медитациями. Вот чего не понимала крылатая заноза со своими насмешками. Все эти месяцы Мурзифель не жирел — он копил. Каждый кусок колбасы, каждая миска сметаны, каждый украденный с кухни балык уходили не в бока, а вниз, в сжатую пружину, в спрессованный до предела ресурс, которому некуда было деться из закупоренного тела.

Пружина ждала детонатора.

И детонатор Мурзифелю только что заботливо затолкали в пасть.

«Спасибо», — мысленно, совершенно искренне сказал глупому смертному перед собой Мурзифель.

Первым делом ушла теснота.

Всю эту жизнь Мурзифель существовал в ощущении, что на него надели чужой, тесный, скверно сшитый костюм. Он привык. Он даже приноровился находить в этом уют: маленькое тело удобно сворачивать в клубок, удобно путешествовать на коленях у Лилит и пролезать в форточку кладовой.

И вот костюм лопнул по швам.

Он чувствовал, как раздаётся грудная клетка — рёбра расходились с глубоким, влажным треском. Как вытягиваются кости лап и наливаются сталью мышцы, наматываясь на них слой за слоем. Как удлиняется челюсть и в дёснах, продавливая их, встают новые клыки, которыми он когда-то перекусывал хребты созданиям размером с гору. Шерсть встала дыбом и почернела до глубины, до цвета, которого в природе нет.

Мурзифель в процессе даже задел разделочный стол. Стол отъехал на метр.

А потом вернулись тени.

Вот этого он ждал сильнее всего. Попав сюда, он потерял возможность ими управлять и вдруг они дрогнули, потянулись к нему из-под шкафов, из-за холодильников и обвили лапы.

«Ну наконец-то, — сказал Мурзифель тьме. — Соскучились, девочки?»

Тьма ответила утвердительно.

Он поднялся во весь рост и поставил лапу на кафель. Кафель хрустнул.

Теперь Мурзифель был размером с хорошего волкодава — грузный, широкогрудый, с плечами, в которых угадывалась удивительная мощь. Из-под чёрной шерсти тускло сочился фиолетовый свет, стекая с боков на пол клубящимся дымом. Глаза его горели ровным, желтым светом.

Он оглядел кухню и в первый раз за полвека увидел её сверху.

Четверо диверсантов пятились к стене.

Они были элитой — Мурзифель это признавал и минуту назад даже уважал. Но всякая выучка имеет предел, и предел этот наступает тогда, когда пятнадцатикилограммовый бешеный кот, которого ты только что пытался стряхнуть с лица, за три секунды вырастает в чёрную тварь ростом тебе по грудь и смотрит на тебя как на еду, к которой ещё не решили, стоит ли притрагиваться.

Командир пятился первым. Он даже что-то говорил в микрофон.

Мурзифель втянул воздух.

О-о-о.

Вот он, вкус. Тот самый, забытый, ни с чем не сравнимый вкус ужаса. Он вливался в него, как вливается в пересохшее горло ледяная вода, и был он сладок, густ и питателен. Ни одна колбаса на свете, ни один балык, и даже краковская не давали и сотой доли этого вкуса.

«Как же я по вам скучал», — с нежностью подумал Мурзифель.

Тени за его спиной поднялись.

Они вытянулись из пола четырьмя жгутами. Диверсант справа успел выстрелить: хлопок, вспышка, пуля ушла в чёрный бок и увязла, как в подушке. Мурзифель даже не повернул головы.

Жгут обвил стрелку ногу и рванул. Человек взлетел, описал дугу и врезался в холодильник спиной — так, что дверца вмялась, а сам холодильник крякнул и поехал по кафелю.

Второго тень поймала поперёк корпуса и приложила о плиту. Третий рванулся к чёрному ходу, дотянулся до ручки и был утянут обратно за обе лодыжки.

Командир остался последним.

Он не бежал и надо ему отдать должное за это. Он поднял ствол и разрядил в приближающуюся тьму весь магазин, до последнего патрона.

Мурзифель шёл медленно, вразвалку, и пил его страх до дна.

Затвор щёлкнул вхолостую.

Тогда Мурзифель поднял лапу и мягко придавил командира к стене, не давая дышать полной грудью. Наклонил огромную голову. Приблизил морду к чужому лицу так, что фиолетовый дым потёк по разбитому забралу.

И произнёс — прямо в череп, минуя уши:

«Ты растоптал мою салями, смертный!».

Командир смотрел на него снизу вверх остановившимися глазами.

«Полметра выдержанной. С перцем!».

Человек всхлипнул.

«Спи», — милостиво сказал Мурзифель и стукнул его затылком о стену — ровно с той силой, чтобы вырубить, а не убить.

Командир сполз на пол.

Хорошо поработали.

Двери кухни распахнулись, и внутрь ввалилась дворцовая гвардия.

«Ну наконец-то, — устало подумал Мурзифель, брезгливо стряхивая с когтей ошмётки кевлара. — Явились. Ровно к тому моменту, когда Великий Зверь всё уже сделал за них. Как всегда».

Гвардейцев было десятка полтора — при полной броне, со стволами наизготовку. Они влетели, готовые к бою, и увидели разгромленную кухню. Четверых элитных диверсантов, разбросанных по углам, как ветошь, вмятый холодильник и посреди всего этого — чёрную тварь размером с хорошего волкодава, стоящую над телами в клубах фиолетового дыма.

Строй встал и Мурзифель почувствовал, как пятнадцать двуногих одновременно перестали дышать.

О-о-о, до чего это было приятно.

Он неспешно повернулся к ним всем корпусом, давая рассмотреть себя как следует. Расправил плечи. Выпятил грудь пошире. Втянул пузо — изо всех сил, до звона в рёбрах, потому что пузо, к сожалению, при трансформации никуда не делось, оно просто стало солиднее и, как решил Мурзифель, теперь читалось не как жир, а как боевая масса. Тени вокруг лап он распустил пошире — чисто для композиции.

«Да, смертные! — думал он, купаясь в их ужасе. — Узрите! Смотрите и трепещите»! Вот она, истинная форма Того, Кто Гасил Звёзды. Вы проходили мимо толстого кота, спящего на подоконнике, и не знали, кто дремлет у вас под носом. Вы называли меня «кисой». Один из вас, — он выцепил взглядом молоденького гвардейца в третьем ряду, — однажды пытался почесать мне пузико. Пузико! Мне!'

Гвардеец в третьем ряду сглотнул слишком громко.

«Ныне же узрите. Узрите и передайте потомкам».

Молчание затягивалось. Гвардия стояла столбами, стволы подрагивали, никто не решался ни выстрелить, ни доложить, ни, тем более, шевельнуться.

И это… Мурзифелю надоело.

Величие величием, но тела надо паковать, а он, между прочим, не подряжался тут стоять всю ночь в позе памятника, когда во Дворце спит Хозяин, который ещё не в курсе.

Мурзифель разинул пасть и заревел.

Рёв вышел утробный, низкий. От него зазвенели уцелевшие кастрюли, лопнула лампочка под потолком и мелко задребезжали стёкла в шкафах. А следом он ударил им прямо по мозгам, всем пятнадцати разом:

«ЧЕГО ВЫЛУПИЛИСЬ, БЕЗДЕЛЬНИКИ⁈ Вязать этих козлов, живо, пока я их не доел! Они мне алтарь растоптали! Они мне САЛЯМИ РАСТОПТАЛИ! Полметра, с перцем!»

Гвардия сорвалась с места так, как не срывалась ни на одних учениях.

Дальше Мурзифель наблюдать не стал — неинтересно, и без него справятся. У него имелось дело поважнее.

Он уже развернулся к выходу, когда его посетила мысль.

Хозяину ведь надо предъявить. Скажешь «поймал мышей», а он посмотрит своим взглядом и спросит: где? И что тогда, вести его через полдворца на кухню? Нет. Великий Зверь приносит добычу к ногам, так заведено с начала времён.

Мурзифель вернулся, взял командира диверсантов за шиворот — тот обмяк в его пасти, как котёнок, и только после этого рванул по коридору.

Нести оказалось неудобно: голова человека болталась и била по косякам. Впрочем, к третьему повороту Мурзифель приноровился.

О, как же это было хорошо.

Он нёсся сквозь ночной Дворец, и лапы под ним работали с тяжёлой, пружинистой мощью, которой он не чувствовал так давно. Каждый прыжок отдавался в паркете. Ковровая дорожка сбивалась в гармошку и улетала назад. На повороте к восточному крылу он не вписался и снёс тумбочку с вазой; ваза разлетелась, тумбочка проехала до самой стены. Из боковой двери высунулась заспанная горничная, увидела летящее на неё чёрное дымящееся нечто размером с телёнка и с воплем захлопнулась обратно.

«Извини!» — великодушно бросил ей Мурзифель, не тормозя.

Он вопил на бегу дурным утробным басом, от которого просыпалось всё крыло, — и одновременно орал телепатически, во всю мощь, прямо в разум Хозяина:

«ХОЗЯИН!!! ХОЗЯИН, ПРОСЫПАЙСЯ! Я тут мышей поймал! Четверых, в броне, с газом — сам поймал, гвардия твоя дрыхла!»

Впереди показались двери покоев Хозяина.

«И ЕЩЁ! Хозяин, ты был прав! Твоя диета работает! Я СНОВА ВЕЛИКИЙ ЗВЕРЬ!»

Он затормозил у самых дверей — когти пропахали в паркете четыре борозды.

«Только ты это… Хозяин. С них штраф за колбасу-у-у! ЗА САЛЯМИ С ПЕРЦЕМ!»

Глава 17

День выдался длинный, и к полуночи я позволил себе редкость — намерение поспать.

Спать мне не требуется. Тело этого мира отдыхает за четверть часа медитации, а сознание не устаёт вовсе. Но за десять тысяч лет я усвоил простую вещь: ритуалы полезны сами по себе. Человек, который ложится в постель и гасит свет, отделяет один день от другого. Существо, которое этого не делает, через пару тысячелетий обнаруживает, что все дни слились в один бесконечный вторник.

Так что я закрыл последнюю сводку, отставил остывший чай и поднялся из-за стола, вполне довольный вечером.

Сад дышал за окном. Симпозиум гудел вторые сутки без остановки, и Ирис докладывала, что треть участников отказалась расходиться по гостиницам — ночуют в залах. Степан выбивал из Совета эффективность. Мышеловка работала, гниль поедала себя сама, ростки тянулись к свету.

Хороший день.

Я не дошёл до двери спальни ровно три шага, когда за стеной коридора раздался шум. Несколько человек шли к моему кабинету, не считая нужным приглушать разговор. Один голос я узнал сразу, потому что этот голос узнал бы даже глухой в соседнем крыле.

— … да не тащи ты его волоком, Себастьян, он же обмякнет! Пусть сам идёт, скотина, ноги-то целы!

Я постоял, глядя на дверь спальни. Потом вернулся к столу и сел.

Вот что любопытно в человеческом устройстве мира. Сколько ни выстраивай систему, сколько ни делегируй, ни распределяй полномочия — рано или поздно в час пополуночи к тебе всё равно приходят люди с мешком проблем и уверенностью, что без тебя мешок не развяжется. Воистину, разумным всегда нужно, чтобы кто-то наверху никогда не спал.

За дверью споткнулись обо что-то и выругались в три голоса.

Я вздохнул, зажёг свет и приготовился не выспаться.

— Входите, — сказал я. — Не толпитесь.

Двери открылись.

Первым в кабинет вошёл Себастьян.

Вошёл он в своем безупречном костюме, с саквояжем в левой руке, а правой волок за шиворот человека, который к прямохождению в эту минуту был не расположен. Дворецкий дотащил его до середины кабинета и уронил на ковёр так же аккуратно, как ставил бы поднос.

—

Следом вошли патриархи.

Дед — довольный, растрёпанный, с расквашенной костяшкой и штукатуркой на плече. Долгорукий — подчёркнуто безукоризненный, при трости, только галстук сбился на палец влево. Илья Орлов — последним, прихрамывая, растирая на ходу кисть.

От всех троих несло порохом, чужой кровью и спиртным.

Я оглядел эту делегацию, потом человека на ковре. Был он лет сорока, дорогая рубашка, разодранная у ворота, руки в стяжках за спиной. Не бит — во всяком случае, следов нет. Зато трясётся так, что слышно, как стучат зубы. Знакомая картина. С телом ничего не делали, работали с нервами. Орлов постарался.

— Итак, — сказал я. — Кто это и почему он на моём ковре?

— А вот это, Калев, — с гордостью объявил дед, — их узловой менеджер. Мозг ихней брехальни.

— Координатор сети информационного воздействия, — перевёл Долгорукий. — Мы взяли его вместе с точкой. Промзона, подставное рекламное агентство, три этажа, тридцать операторов и серверная. Охрану сняли, людей передали Крайнову, серверы выпотрошили. — Он кивнул Себастьяну, и тот выложил на стол три накопителя. — Здесь всё: сетка каналов, списки купленных блогеров, методички, платёжная база. Дорожка от денег ведёт к человеку по фамилии Корф, финансист. Дальше пока темно.

Я взял накопители. Ирис считает их за секунды, но по осанке Долгорукого было видно, что доклад не окончен, и главное впереди.

— Продолжай.

Князь помолчал, подбирая слова, и заговорил жёстче:

— Мы взяли исполнителя, но проблему этим не решили, и я обязан сказать прямо, а не рапортовать об успехе. Дело шире одного здания.

Он подошёл ближе к столу.

— Это не пропаганда в старом смысле. С этим я умел бороться, тут всё понятно. Закрыть типографию, выпороть редактора. Здесь другое. Они сеют тревогу, и делают это чужими руками. — Долгорукий поднял палец. — Смотрите механику. Вброс в мелкий канал: в Заводском громят склады, хлеба нет. Через час другой канал — «а у нас слухи ходят, кто подтвердит?». Ещё через час — «подтверждаю, знакомый видел». К вечеру — «люди, не паникуйте, но запаситесь крупой на неделю». Прямой лжи нет нигде. Призывов нет. А полгорода едет за крупой.

— И самое поганое, — вставил Илья, — что дальше это распространяется само. Человек прочёл, испугался и пересылает соседу. Мы взяли тех, кто зажигал, а горит теперь везде.

— Именно. — Долгорукий кивнул. — Они успели разогнать четыре темы, и все четыре живут по стране до сих пор. Пенсии не начислят, потому что чиновников уволили. Земли на востоке раздали приезжим под опыты. Ростки и купола вредят детям. И четвёртая, самая опасная: что Императора никто не видел живым и он у вас в подвале.

Дед нехорошо хмыкнул:

— Про подвал, кстати, складно придумано. Я бы сам поверил.

— Мы можем переломать ноги этому щеглу, — Долгорукий кивнул на скулящий свёрток на ковре. — Можем сжечь их серверы дотла, которые уже, собственно, выпотрошили. Только всё, что они успели посеять, уже сидит в головах людей. — Он развёл руками. — А оттуда, Лорд, паяльником не выжечь. Наш метод здесь бессилен. Я это признаю, хотя признавать не люблю.

В кабинете стало тихо. Человек на ковре безнадёжно подвывал.

Что ж. Ради такого доклада стоило и не поспать.

Я знал этих троих во всех их прежних воплощениях — интриган, регент, святоша с кровью на руках. Половина правителей на их месте доложила бы мне о блестящей победе, свалила бы трофей на ковёр и ждала похвалы. Эти пришли сказать, что победа неполная, а метод их устарел. Тем они и ценны.

— Правильно оцениваете, — сказал я. — Проблема шире, и она не ваша.

Я щёлкнул пальцами.

— Ирис.

Воздух над столом дрогнул, и Ирис соткалась в своём рабочем виде. Человеческую форму она берегла для выходов в свет, а по ночам работала в привычной, и я это одобрял: в мелком формате она явно была быстрее.

— Слушаю, мой Лорд! — Она глянула вниз, на ковёр, и очки её блеснули. — О, вы взяли Координатора. Наконец-то. Я его вычисляла, но он, паразит, ни разу не вышел в сеть со своего лица.

— Накопители на столе. Прими.

Она мазнула ладошкой по воздуху над накопителями — те коротко мигнули.

— Приняла. Три тысячи двести каналов. Восемь тысяч оплаченных авторов, семьсот… нет, восемьсот двенадцать методичек. — Она замолчала на полсекунды, и в этой паузе, я знал, прошли миллиарды операций. Потом Ирис подняла голову, и в голосе её звенела уже не деловитость, а холодная злость: — Хозяин. Это хуже, чем я оценивала. Их сетка накрывает шестьдесят процентов активной аудитории Империи. Ядро тем — четыре, князь их верно перечислил. Прогноз по индексу тревожности: рост ещё на треть в ближайшую неделю, дальше плато и первые уличные акции.

— Оценка верная, — заметил Долгорукий с мрачным удовлетворением человека, чей диагноз подтвердили.

— Дайте мне полномочия, и я всё исправлю. — Ирис развернулась ко мне, сложив ладошки. — Ночи хватит.

— Излагай.

— Всё просто! — Она вскинула палец. — Каналы у меня в базе поимённо. Я их стираю вместе с историей, за сорок минут. Авторов отключаю от сети, у меня их платёжные реквизиты, я их пробью до последнего. Магистральные узлы, через которые лезут западные ретрансляторы, я вообще предлагаю снести физически, там всего одиннадцать точек. А если понадобится — вырублю мессенджеры и соцсети целиком.

Она выпрямилась в воздухе, чрезвычайно довольная стройностью решения.

— Нет связи — нет паники, Хозяин. Логично же!

За столом крякнул дед:

— А что, дельно. Я всегда говорил: не будет этих трещалок в телефонах и брехать будет негде.

Я посмотрел на Ирис.

Она была великолепна и по-своему совершенно права. Так рассуждает всякая система, обученная на чистой эффективности: есть источник помех — устрани источник. Так рассуждали до неё тысячи правителей на сотнях планет, и потому в моей коллекции столько мёртвых государств, где последним указом власти было отключение связи.

— Плохо, — сказал я.

— Почему⁈ — Ирис аж подпрыгнула. — Хозяин, я всё просчитала, ущерб экономике минимальный, восстановление за…

— Ущерб не в экономике. Думай дальше. Что увидит человек, у которого утром пропал привычный канал связи?

Ирис открыла рот. Закрыла. Очки её медленно съехали набок.

— Он увидит… — начала она.

— Он увидит подтверждение, — сказал я. — Ему шептали, что

В кабинете стало очень тихо.

— Запомни правило, — продолжил я. — Запрет — это признание слабости. Затыкает рот тот, кому нечего сказать. Всякий раз, когда система начинает бороться со словами, она сообщает всем: слова сильнее меня. — Я откинулся в кресле. — Никаких блокировок. Ни одного удалённого канала. Пусть говорят что хотят.

— Тогда как?.. — растерянно спросила Ирис.

Я собирался ответить, но из коридора донёсся топот, звон разбитого стекла и грохот падающей мебели.

Грохот приближался.

Что-то тяжёлое неслось по коридору восточного крыла, снося на ходу всё, что имело неосторожность там стоять. Судя по звукам — тумбочку, вазу и, кажется, напольные часы, которые дед выпросил на прошлой неделе для солидности.

Долгорукий развернулся к дверям, и трость в его руке уже смотрела наконечником вперёд. Илья шагнул в сторону, освобождая себе линию. Дед полез было под пиджак за револьвером, но замер потому что в мою голову уже ввинчивался знакомый ликующий вопль, и вопль этот, судя по вытянувшимся лицам, слышали все в кабинете.

«ХОЗЯИН! ХОЗЯИН, Я ИДУ!!!»

Двери распахнулись от удара.

В кабинет влетела чёрная пантера размером с крупного льва.

Влетела не рассчитав торможения: когти пропахали паркет, тварь занесло боком, она снесла кресло у стены и остановилась посреди кабинета в клубах фиолетового дыма, тяжело раздувая бока. С мощных плеч тьма стекала на пол и растекалась лужами. Жёлтые глаза горели.

В пасти зверь держал за шиворот человека в чёрной штурмовой броне. Человек был без сознания и болтался, как половая тряпка.

Мурзифель разжал челюсти, и добыча шлёпнулась на ковёр к моим ногам.

«ХОЗЯИН! Я ПОЙМАЛ МЫШЕЙ!» — оглушительно объявил он в наши головы, гордо выпячивая грудь. «У серверов твоих! Четверых! Они через кухню лезли, к люку! Гвардия дрыхла, охрану газом усыпили, а я не спал — я медитировал! Я их всех! Троих на кухне оставил, гвардия вяжет, а этого приволок для отчётности!»

В кабинете стояла мёртвая тишина.

Я оглядел присутствующих.

Дед так и не вытащил револьвер, лишь стоял с рукой за пазухой и открытым ртом. Илья Орлов медленно снимал и протирал очки — видимо, надеялся, что дело в них. Долгорукий держал трость наготове, и по лицу его было видно, как бывший регент Империи спешно перестраивает картину мира, в которой у Лорда-Протектора, оказывается, водится вот такое.

Ирис зависла над столом, приложив ладошки к щекам.

— Блохастый… — выдохнула она. — Ты чего сделал-то?

«Я вернул форму, летающий калькулятор! — Мурзифель повернулся к ней всей громадой и оскалил клыки в счастливой ухмылке. — Смотри и трепещи! Где твои шуточки про дихлофос? А? Где⁈»

— Ты… — Ирис облетела его по дуге, разглядывая. — Ты правда большой. Ты реально большой, Мурзифель!

«Я ВЕЛИКИЙ ЗВЕРЬ!»

— Ты вымахал в шкаф! А как⁈

«Диета Хозяина! — гордо провозгласил кот. — Я, между прочим, месяц по его приказу тренировался. Медитировал каждый день! Копил!»

Себастьян невозмутимо шагнул в сторону, обходя натёкшую с кота тень, и наклонился над сброшенным диверсантом — проверить пульс. Пульс, судя по его лицу, обнаружился.

А на ковре, между двумя пленниками, случилось непредвиденное.

Координатор поднял голову и увидел прямо перед собой чёрную дымящуюся морду с клыками в палец длиной.

Он издал звук, которого я от человека давно не слышал и пополз на коленях прочь, спиной вперёд, к стене, лепеча:

— Не надо… я всё сказал… я всё отдал, я не запирался… господа, ну скажите ему, я же сотрудничал!..

Мурзифель заинтересованно повернул к нему голову.

«О. А это кто?»

— Это не твоё, — сказал я.

«Так я ж просто спросил».

Координатор дополз до стены, упёрся в неё лопатками и затих, зажмурившись.

Я потёр переносицу.

Час пополуночи. В моём кабинете: трое стариков, пахнущих порохом и бурбоном, дворецкий с саквояжем, один бесчувственный диверсант, искусственный интеллект в очках и демоническая пантера в клубах тьмы, требующая внимания.

И все они одновременно разговаривали.

— Так, — сказал я. — Замолчали все. Я спать хочу.

Голос я не повышал. В этом никогда не было нужды.

Гвалт оборвался мгновенно. Ирис зависла и вытянулась в струнку. Дед наконец вынул руку из-за пазухи. Мурзифель сел на хвост и сделал морду прилежного ученика, что при его нынешних габаритах выглядело устрашающе.

— По очереди. Ирис — первая.

Она подлетела ближе, поправив очки.

— Возвращаемся к сети, — сказал я. — Блокировок не будет. Вместо этого ты сделаешь так, чтобы их пропаганда захлебнулась в нашей.

— В смысле — своя пропаганда? — Ирис нахмурилась. — Сводки достижений? Хозяин, простите, но официальные новости в этой стране не читает никто, доверие к государственным каналам — четыре процента. Я мерила.

— Потому что всю жизнь врали, — вставил Долгорукий с мрачным знанием предмета.

— Именно, — сказал я. — Поэтому никаких сводок. Смотри, что у них есть, и смотри, что есть у нас. У них — выдумки, которые можно опровергать, но каждое опровержение будет работать против нас, потому что оправдывается виноватый.

Я поднялся из-за стола.

— А у нас есть то, чего у них нет вовсе. Правда, которая интереснее их вымысла. Прямо сейчас, в двух километрах отсюда, семьсот человек сутки не спят и строят будущее. Аркадий Тимофеевич, который двадцать лет выводил картошку на камнях. Маглев, который повезёт двенадцать тысяч тонн. Мёртвая пустошь, которую эти люди берутся оживить. Городá под куполами.

— И вы хотите это… транслировать? — медленно проговорила Ирис.

— Я хочу, чтобы этим было забито всё. Ставь камеры на Симпозиуме и пусти прямой эфир: пусть страна видит, как её кормят спорящие учёные. Покажи Росток. Покажи стройку маглева. Покажи Степана с его чиновниками. Пусть человек, у которого в кармане телефон с ужасами про опыты над детьми, поднимет глаза и увидит, как над его городом растёт купол.

Ирис молчала, пересобирала задачу.

— То есть мы не спорим с ними, — сказала она наконец. — Мы их… вытесняем. Забиваем эфир.

— Ты не отнимаешь у людей право говорить. Ты даёшь им предмет поинтереснее. Слух живёт в пустоте, Ирис. Заполни пустоту и слух сдохнет сам, без единой блокировки. — Я вернулся к столу. — Людей возьмёшь, кого сочтёшь нужным. И вот ещё: сухо подавать информацию не надо. Сделай то, что

— Разрешите привлечь Даниила? — Ирис уже сияла. — У него голова устроена как раз… непристойно для такой работы.

— Привлекай кого хочешь. Отвечаешь ты.

— Есть, мой Лорд! — Она крутанулась в воздухе. — Ох, я им устрою.

— Теперь вы. — Я повернулся к патриархам. — Взяли исполнителя — хорошо. Признали, что метод не решает задачу, — ещё лучше, за это отдельно ценю. Информационная часть больше не ваша, ею займётся Ирис. Ваша часть — деньги.

Долгорукий кивнул, подобравшись.

— Разматывайте цепочку дальше. Корф, финансист, — с него и начинайте. За ним будут спонсоры из старой элиты, за спонсорами идут те те, кто эти деньги принимает из-за океана. Мне нужен верх этой пирамиды, а не её подножие.

— А по способам? — деловито уточнил дед.

— Полный карт-бланш. — Я оглядел троицу. — Делайте что хотите. Ограничение одно: наверх ведёте живыми и в сознании. Всё прочее на ваше усмотрение.

Дед просиял.

— Слышь, Илюха? Карт-бланш!

— Слышу, — вздохнул Илья. — Мне-то дай хоть до утра поспать, старый ты чёрт.

— Себастьян, — добавил я. — Смету не сокращай. Что понадобится, бери напрямую у Ирис.

— Благодарю, сэр, — склонил голову дворецкий. — Это существенно упростит логистику.

Оставался последний.

Мурзифель сидел посреди кабинета, пылая тьмой и ожиданием, и хвост его метался по паркету, как чёрный шланг под напором.

— А ты молодец, — сказал я.

Кот раздулся вдвое.

«Я ЖЕ ГОВОРИЛ!»

— Форму частично вернул, диверсию сорвал, ущерб — четыре тумбочки, ваза и часы. Приемлемо. — Я посмотрел на него внимательнее. Ядро у него горело ровно, каналы прочистились — не до конца, но пробой был хороший, и дальше пойдёт само. — Форму теперь держи. Не растеряй за неделю, иначе всё сначала.

«Не растеряю! Хозяин, ты только скажи — я ещё поймаю! Я теперь чую всё!»

— Иди и бди. Это твоя работа с сегодняшнего дня.

«А компенсация⁈» — немедленно возопил Мурзифель. «Хозяин, они мне алтарь растоптали! И салями! Мои полметра салями с перцем! Я её честно приносил в жертву!»

— Ирис.

— Закажу ему балык, — обречённо сказала Ирис. — И салями. Утром привезут, Блохастый, отстань от Хозяина.

«Две! — торжествующе объявил кот. — Две салями, я сегодня государству четверых выловил!»

— Всё, — сказал я. — Задачи розданы. На выход.

И встал из-за стола, обозначая направление.

Компания потянулась к дверям, и вид эта процессия имела такой, что я мысленно порадовался отсутствию свидетелей. Первым шёл Себастьян, волоча за шиворот Координатора, — тот перебирал ногами и старательно не смотрел в сторону кота. Следом Долгорукий с тростью, за ним прихрамывающий Илья Орлов, неожиданно сюда затесавшийся, и за ними дед, уже вслух прикидывающий, как удобнее брать финансиста и не подсыпать ли ему чего в утренний кофе. Замыкал шествие Мурзифель, который тащил в зубах бесчувственного диверсанта и не вписался в дверной проём с первого раза.

Ирис вилась над всем этим и раздавала указания.

— Господа, аккуратнее, тут ковёр столетний! Блохастый, ты когти втяни, ты мне паркет разодрал на весь коридор! Ваша светлость, стойте, я вам обработку раны организую, у вас костяшка…

— Отстань, зараза, само заживёт.

— Оно у вас в прошлый раз три недели «само заживало»!

Дверь за ними затворялась медленно, и в сужающуюся щель я успел увидеть, как в коридоре Мурзифель гордо демонстрирует патриархам вставшую дыбом шерсть на загривке, а Долгорукий осторожно, с исследовательским интересом, протягивает руку и трогает демоническую пантеру за ухо.

Пантера милостиво подставилась.

Я закрыл дверь и повернул замок.

За дверью что-то грохнуло, кто-то выругался, Ирис заверещала про столетний ковёр. Голоса поплыли по коридору и стали затихать.

В кабинете наконец сделалось тихо.

Я постоял, глядя на разгромленный паркет, перевёрнутое кресло и лужу тьмы, которая медленно испарялась с ковра. Прикинул объём ущерба и, что важнее, объём проделанной за одну ночь работы.

Финансовая дорожка вскрыта до Корфа. Диверсионная группа взята живьём — Крайнов утром вытрясет из них, кто послал. Ирис получила задачу, от которой у врагов через неделю пойдёт кровь носом. Кот вернул форму, что закрывает ещё одну статью моих будущих расходов.

За одну ночь. Без единого моего движения.

Вот в этом, собственно, и заключается вся суть правильно построенной системы. Правитель, который тащит всё на себе, — не правитель, а грузчик с короной, и любая такая держава живёт ровно до его первой болезни. Хорошая система работает сама: ей достаточно, чтобы наверху кто-то время от времени говорил «делай» и «не делай».

А остальное они прекрасно сделают без меня.

Я погасил свет и наконец пошёл в спальню.

Где-то в дальнем крыле грохнула ещё одна тумбочка.

Глава 18

Второй день начался с того, что заседание сорвалось на седьмой минуте.

Степан Васильевич вышел к трибуне, как вчера, с папкой и термосом, объявил повестку и успел произнести ровно два пункта, прежде чем амфитеатр перестал его слушать.

Слушать амфитеатру было некогда, ведь Амфитеатр спасался.

За сутки в Столице выяснилось, что речь крылатой девицы на банкете была не угрозой и не фигурой речи, а расписанием работ. После первого дня совета, отметив фронт работ с чиновниками, Ирис приступила и работала со скоростью, к которой имперская бюрократия оказалась не готова ни морально, ни организационно.

Первыми отключили пропуска. Тысячи чиновников с утра приложили карточки к турникетам своих министерств и обнаружили, что турникеты их не знают. Следом отключили счета: у сорока с лишним ведомств платёжные реквизиты просто перестали существовать, и бухгалтерии зависли. А в личные терминалы посыпались вежливые, безупречно оформленные уведомления, с указанием статьи и подробным расчётом того, сколько именно денег ведомство потребило и что произвело взамен.

К девяти утра по Столице шла кадровая резня, какой эта страна не видела за всю свою историю. И все те, кого резали, вместо того чтобы завыть в своих кабинетах, приехала сюда, потому что здесь сидели те, кто, по общему убеждению, мог всё отменить.

Степан оглядел зал со своей трибуны.

Порядка не было никакого. Люди стояли в проходах, сидели на ступенях, толпились у сцены. Кто-то махал папкой, кто-то кричал с места, у бокового входа двое почтенных господ в костюмах отпихивали друг друга плечами, пробиваясь ближе. Гул стоял такой, что микрофон Степана его не перекрывал.

И у каждого из них была своя папка.

Вот что

— … грубейшая ошибка алгоритма! — надрывался кто-то из первых рядов. — Наше управление координирует…

— Тридцать два года! Я тридцать два года на государственной службе!

— Господин Премьер-министр, взгляните хотя бы на титульный лист!

— Да пропустите же, у меня приложения на четыреста страниц!

Степан отставил термос и посмотрел направо. Виктор Орлов сидел в кресле, положив ладони на трость, и разглядывал зал с холодным профессиональным интересом энтомолога.

— Виктор Сергеевич. Как думаешь, если я сейчас программу дочитаю, кто-нибудь услышит?

— Никто, — сказал Орлов, не поворачивая головы. — Они пришли выживать.

Слева хмыкнул Морозов:

— Василич, тут, пока их не выслушаешь, работать не дадут. Хоть неделю тут стой.

— Недели у нас нет. — Степан посмотрел на часы. — У нас работы непочатый край.

Он ещё раз оглядел гудящий, орущий, машущий папками зал.

И понял, что делать.

— Ладно, — сказал он. — Раз пришли — будем слушать. Только по-нашему.

Он нажал кнопку на трибуне и сказал в микрофон так, что услышали в задних рядах:

— Всем сесть. Заседание продолжается в другом формате!

Рассаживались долго, зато рассаживались.

Степан тем временем совещался вполголоса с соседями по столу.

— Формат такой, — говорил он, отвинчивая крышку термоса. — Каждому по три минуты. Выходит, объясняет, чем полезен, — своими словами, без бумажки. Мы решаем.

— Три — много, — сказал Орлов. — Я этих людей знаю: три минуты хватит на титульный лист и приветствие. Дай две.

— Три. Пусть будет по-честному, чтоб потом не говорили, что не дали сказать.

— Василич прав, — вставил Морозов. — Мы ж не палачи. Мы кадровая комиссия.

Орлов усмехнулся уголком рта:

— Кадровая комиссия. Ну-ну.

Степан налил себе крепкого чаю в крышку. Из дому притащил, потому что дворцовый пить было решительно невозможно. Сделал глоток и придвинул микрофон.

— Слушайте меня внимательно. Повторять не буду, времени нет.

Зал стих.

— Мы вас выслушаем всех. — Он обвёл амфитеатр взглядом. — Но папки ваши мы читать не станем.

По рядам прошёл возмущённый гул.

— Не станем, — повторил Степан. — Потому что я вчера ночью попробовал. Взял три штуки наугад, из тех, что мне в приёмную натаскали. Читал два часа. — Он поднял руку с оттопыренными пальцами. — И знаете что? Я, мужики, за двадцать лет в хозяйстве всякое читал: сметы, проекты, акты. А тут — двести страниц, и я не понял ни одной. Ни одной страницы, честное слово. Слова русские, а смысла нет!

Кто-то в зале нервно хохотнул.

— Поэтому вводим новый формат. Называется краш-тест. — Степан отставил крышку с чаем. — Выходите сюда по одному. Три минуты у вас есть. Рассказываете человеческим языком, чем ваше ведомство занимается и какая от него польза. Так, чтобы поняли все здесь и даже дворники поняли. Если объяснили — работаете дальше. Если за три минуты не смогли объяснить, зачем вы нужны, — значит, вы не нужны. Тут никакой хитрости нет.

— А позвольте! — вскинулся кто-то из середины. — Существуют сферы, которые в принципе невозможно изложить в упрощённой форме! Есть управленческая специфика, которая требует…

— Специфика есть, — согласился Степан. — Вот вы про специфику и расскажите. Своими словами. Три минуты — время немаленькое, за три минуты человек много чего успевает. — Он помолчал. — Я вам больше скажу. Дорожник у меня в городке за минуту объяснял, почему ему нужен новый асфальтоукладчик, и я всё понимал. А тут у людей на объяснение уходит двести страниц. Вот об этом и подумайте, пока в очереди стоите.

Он поднял голову к потолку.

— Ирис! Ты обещала помощника — где?

Воздух над сценой дрогнул, и над столом развернулась голограмма.

В воздухе возникла маленькая фейка, и Степан отметил, что крылатая учла его вчерашнюю просьбу, смотря на ее вид. Ведь это была миниатюрная фейка нарукавниках и очках, с деревянными счётами под мышкой и с таким выражением лица, какое бывает у бухгалтера, принимающего годовой отчёт от заведомого жулика.

— Я отвечаю за бухгалтерию! — сухо представилась она. — Приданá комиссии для справок. Базы ведомств у меня загружены полностью, включая закрытые.

Она щёлкнула костяшкой на счётах, и над сценой вспыхнул большой, красный циферблат, с цифрами 3:00.

— Таймер настроен. Финансовые справки выдаю по каждому выступающему автоматически. — Ирис-бухгалтер поправила очки. — Предупреждаю сразу, господа. Я выдаю цифры как есть, без округления в вашу пользу. Кто хочет что-то уточнить или дополнить — уточняйте до выхода, а не после.

В зале стало очень тихо.

Степан подтянул к себе список и провёл пальцем по первой строке.

— Ну что, начнём. — Он поднял глаза. — «Главное управление по мониторингу и оценке эффективности межведомственного взаимодействия». Кто у нас начальник?

В третьем ряду медленно поднялся человек.

— Прошу к трибуне, — сказал Степан. — Время пошло.

К трибуне человек шёл долго — секунд двадцать из отпущенных ста восьмидесяти.

Он был тучен, немолод и хорошо одет: костюм сидел дорого, часы поблёскивали, а под мышкой он нёс папку такой толщины, что нести её приходилось обеими руками. На середине прохода он споткнулся, папка съехала, из неё веером посыпались листы, и он подбирал их, стоя на коленях, пока красные цифры над сценой отсчитывали время.

2:41.

Он взгромоздил папку на трибуну, отдышался, вытер лоб платком и раскрыл её на заложенной странице.

— Уважаемая комиссия! Позвольте начать с того, что вверенное мне Главное управление на протяжении одиннадцати лет является ключевым элементом межведомственной архитектуры Империи…

2:20.

— … обеспечивая синергию управленческих процессов и системную оптимизацию векторов взаимодействия между профильными органами исполнительной власти…

Степан слушал внимательно и честно старался понять.

— … в рамках реализации задач по реструктуризации информационных потоков нами разработана и внедрена методология сквозного мониторинга, позволяющая осуществлять комплексную оценку эффективности горизонтальных коммуникаций…

1:58.

Морозов слева тихо, страдальчески застонал и подпёр щёку кулаком.

— … что, в свою очередь, обеспечивает повышение управляемости на всех уровнях и создаёт предпосылки для дальнейшего совершенствования механизмов согласования…

Степан поднял руку.

— Извините. Можно я вас перебью?

Чиновник осёкся, часто

— Я не понимаю, что вы говорите, — сказал Степан просто. — Вот честно, ни слова. Давайте по-другому. Забудьте про папку. Ответьте мне на один вопрос: что ваши люди делают на работе? Физически. Вот пришёл сотрудник утром в кабинет — и чем он до вечера занят?

Пауза.

— Он… — Чиновник облизнул губы. — Он осуществляет мониторинг взаимодействия.

— Это как? Руками. Что он делает руками?

— Получает отчёты профильных ведомств… сводит их в аналитическую справку… направляет справку в вышестоящий орган…

— А вышестоящий орган с этой справкой что делает?

Молчание.

— Направляет… в Секретариат Совета Министров.

— А Секретариат?

— Секретариат… — Чиновник посмотрел на свою папку. — Секретариат приобщает.

1:12.

Ирис-бухгалтер щёлкнула костяшкой на счётах.

Над трибуной развернулась диаграмма — красная, огромная, видная с последнего ряда амфитеатра.

— Справка по запросу комиссии, — прозвучал сухой голос. — Главное управление по мониторингу и оценке эффективности межведомственного взаимодействия. Штат — четыреста двенадцать человек, из них двести восемь руководящих должностей. Годовой бюджет за последний период — пять миллиардов двести миллионов. Из них на аренду трёх этажей в центре Столицы — восемьсот сорок миллионов, на служебный автопарк — сто девяносто, на представительские расходы — сорок семь.

Цифры вспыхивали над головой чиновника одна за другой.

— Произведённый продукт: аналитические справки, восемьсот девяносто штук за одиннадцать лет. Из них прочитано получателями — по журналам регистрации — четыре. Влияние справок на принятые решения — ноль. Функция ведомства: перемещение отчётности между Министерством развития и Секретариатом Совета Министров. Оба ведомства обмениваются данной отчётностью также напрямую, по отдельному каналу.

Пауза.

— Полезный выход: ноль процентов, — закончила Ирис-бухгалтер и щёлкнула счётами. — Справка окончена.

В амфитеатре не было слышно ни звука. Толпа народа одновременно смотрели на красную диаграмму и примеряли её к себе.

0:26.

Степан взял крышку с чаем и отпил.

«Пять миллиардов, — на автомате прикинул в уме он. — Для обывателя звучит жутко. А по факту — на миллиард населения Империи это по пять рублей с носа в год. Для текущего государственного бюджета просто статистическая погрешность, казна таких трат даже не замечает. Бесит-то другое. Эту „мелочь“ со всей страны собирали не на стройки и не на больницы, а чтобы четыреста столичных дармоедов могли снимать элитные этажи, скупать дорогие машины и с умным видом плодить никому не нужную макулатуру».

— Управление ликвидировано, — сказал он буднично. — С сегодняшнего числа. Помещения — под общежитие для инженеров, они у нас по гостиницам скитаются, а тут три этажа в центре.

— Но… — Чиновник вцепился в трибуну. — Позвольте, а как же…

— А по вам отдельно. — Степан заглянул в список. — Значит, так. Вы человек здоровый, крепкий, до пенсии далеко. Опыт у вас, как я понял, — перекладывать бумаги из одной стопки в другую, одиннадцать лет подряд. Работа нужная, я не спорю, кому-то надо. — Он поднял глаза. — Есть у нас Верхне-Восточный лесозаготовительный комбинат. Им как раз позарез нужен учётчик — считать кубометры на отгрузке. Живой человек нужен, у них там третий год недобор кадров. Оформляем вас младшим учётчиком. Жильё дают, паёк дают, зарплата, правда, поменьше, но и представительских там не предусмотрено.

— На север⁈ — Голос чиновника сорвался. — Меня⁈ Учётчиком⁈

— А что такого? — искренне удивился Степан. — Работа с бумагами, как вы любите. Только там ваши бумаги будут значить, сколько леса ушло. То есть по-настоящему. — Он кивнул охране у сцены. — Проводите товарища. Оформление у Ирис, ей всё скиньте.

Двое в форме Эдема подошли к трибуне. Один из них подобрал с пола рассыпанные листы, аккуратно сложил их обратно в папку и вежливо подал владельцу.

Чиновника увели.

0:00.

Таймер погас и тут же вспыхнул снова: 3:00.

Степан отставил термос и снова заглянул в список.

— Следующий, — сказал он. — «Имперский комитет по стандартизации канцелярской отчётности». Кто?

В зале стояла мёртвая тишина. Никто не поднялся.

— Я спрашиваю: кто у нас там начальник?

Кто-то в задних рядах, судя по звуку, очень тихо сползал под кресло.

Дальше пошёл конвейер.

К четвёртому выступающему у комиссии выработался ритм, и Степан поймал себя на мысли, что работа эта, если отбросить брезгливость, напоминает разбор старого склада. Берёшь коробку, смотришь, что внутри, — нужное на полку, хлам в кузов.

«Имперский комитет по стандартизации канцелярской отчётности» продержался сорок секунд. Начальник его, худой человек с портфелем, честно попытался объяснить, что комитет утверждает единые формы бланков для всех ведомств Империи, — и осёкся, когда Морозов, подавшись к микрофону, спросил:

— Погодите. Так у нас же с этого года весь документооборот у Ирис электронный.

— Совершенно верно.

— Так бланки-то кому?

Пауза.

— Мы… разрабатываем стандарт бумажной формы… для электронных документов.

Морозов уронил лицо в ладони.

— Ликвидировано, — сказал Степан. — Следующий.

«Центр анализа социально-экономических прогнозов» держался бодрее. Его глава — импозантный, седой, с профессорской повадкой — говорил гладко. Упоминал стратегическое планирование, макроэкономические модели, прогнозные горизонты. Он даже уложился в отведённое время.

Ирис-бухгалтер щёлкнула счётами.

— Справка. Центр анализа социально-экономических прогнозов. Бюджет — миллиард сто. Штат — сто восемьдесят человек, из них сорок докторов наук. Выдано прогнозов за десять лет — двести двенадцать.

Она выдержала паузу.

— Сбылось — семьдесят четыре. Точность — тридцать четыре процента. Для сравнения подбрасывание монетки даёт пятьдесят процентов.

По залу прошёл первый за утро смешок — нервный, испуганный, но смешок.

— То есть, — уточнил Степан, — если бы вы вместо своего центра просто монетку кидали, страна получала бы прогнозы лучше и дешевле?

— Это… некорректное сравнение! — вспыхнул седой. — Экономика — сложная система, погрешность неизбежна!

— Погрешность неизбежна, — согласился Орлов, впервые за час подав голос. — Я с вашими прогнозами работал, когда премьерствовал. Помню прогноз тринадцатого года: устойчивый рост на четыре процента. В том году, если память мне не изменяет, встало три завода и обвалился кредит. — Он посмотрел на седого без всякого выражения. — Скажите честно, коллега, вы ведь все это даже не считали? Вы просто все согласовывали. Наверху говорили, какая цифра нужна, а вы под неё подгоняли модель. Так было?

Седой молчал.

— Так было, — сказал Орлов. — Ликвидировать.

Дальше Орлов взялся за своих, и вот тут Степан впервые увидел, за что этого человека боялась вся имперская номенклатура.

Он

— Департамент формирования позитивного имиджа инфраструктурных проектов. Николай Львович скажите, чем занимался департамент.

— Мы информировали общественность о ходе реализации…

— Мост через Камилку, — сказал Орлов. — Ваш департамент четыре года информировал общественность о его строительстве. Ролики, публикации, торжественная закладка с оркестром — я сам на ней был, между прочим. — Он чуть склонил голову. — Скажите, Николай Львович, а мост-то где?

Тишина.

— Мост где, я спрашиваю? Я вчера смотрел спутник. Там опоры стоят. Четыре штуки, недостроенные.

— Финансирование было приостановлено…

— Финансирование строительства — приостановлено. — Орлов кивнул. — А финансирование вашего департамента шло все четыре года без перебоев, и вы все четыре года рассказывали стране, как хорошо идёт стройка. — Он помолчал. — Знаете, что мне в этом противнее всего? Мост можно было бы достроить на ваш бюджет. Ровно на ваш, я считал. Ликвидировать!

К девятому ведомству зал начал понимать правила.

К пятнадцатому — понял окончательно.

Морозов, отвечавший за самое весёлое, к этому времени вошёл во вкус и уже откровенно потешался, зачитывая названия из списка:

— Так, а это что у нас… «Управление по вопросам взаимодействия с общественными объединениями граждан в сфере досуга». — Он поднял голову. — Мужики, я двадцать лет мэр, я честно не понимаю. Это чего?

— Кружки, — обречённо сказал кто-то из зала. — Кружки они курируют.

— Какие кружки⁈

— Все. Танцевальные, шахматные…

— У меня в Котовске восемь кружков было, я их сам курировал, в свободное время! — искренне возмутился Морозов. — Вдвоём с завклубом! Сколько там у вас человек?

— Двести двадцать…

Морозов расхохотался в микрофон.

Смех этот — открытый, деревенский, ни капли не злой, но подействовал на амфитеатр страшнее любых приговоров. Потому что одно дело, когда тебя судят и совсем другое, когда над тобой смеются, а ты понимаешь, что смеются справедливо.

Степан оглядел зал и увидел, как в очереди начинается движение.

Люди с папками смотрели на своих предшественников, идущих к трибуне с точно такими же папками, и в глазах у них медленно проступало прозрение. Толстая папка перестала быть щитом. Она стала уликой, потому что чем она толще, тем очевиднее, что за ней ничего нет.

— Следующий, — сказал Степан и потянулся к термосу.

Чай кончился.

Следующий вышел к трибуне не сразу — постоял, потоптался, будто раздумывая, не сбежать ли.

Мужичок был неказистый. Пиджак мятый, дешёвый, из тех, что покупают раз в десять лет к похоронам и свадьбам. Лицо серое, невыспавшееся, с той въевшейся усталостью, которую Степан узнал мгновенно, потому что раньше видел такое в зеркале.

Папку он всё-таки принёс. Тонкую, картонную, перетянутую резинкой.

— Управление дорожного хозяйства Северного округа, — прочёл Степан. — Вы?

— Я. — Мужичок откашлялся. — Гуськов. Начальник.

Он положил папку на трибуну, дёрнул резинку — та лопнула, — и бумаги поехали. Он поймал половину, вторая половина спланировала на пол. Он наклонился было за ней, замер в неудобной позе.

И вдруг махнул рукой.

Выпрямился, оставив листы валяться, и посмотрел прямо в стол комиссии.

— Да чего я вам буду читать. — Голос у него сел от волнения и оттого прозвучал глухо. — Нет у нас никакой оптимизации векторов. Я это слово вчера в первый раз услышал, честное слово, я даже записал, чтоб выговорить.

2:31.

— Мы снег чистим, — сказал Гуськов. — Вот и всё наше управление. Четыре тысячи километров северных трактов, зимой заметает по крышу. Если мы не выйдем — встают все посёлки за Кантемировым, а там продуктовый завоз, там больница одна на три района, скорая по этому тракту ходит.

Он потёр лоб.

— Только чистить нечем. Грейдеров по списку двадцать восемь, на ходу — одиннадцать. Остальные ржа, запчастей не дают. Мы их чем попало чиним и какой-то матерью, я не преувеличиваю: у меня механик Витька из двух убитых машин одну рабочую собирает, гений мужик, ему бы медаль, а он на окладе сидит. — Гуськов набирал темп. — Солярку нам режут третий год. По нормативу на сезон нужно одно, а дают треть. Мы по ночам не выезжаем — экономим, потому что если в феврале солярка кончится, то всё, конец, тракты встанут до апреля.

1:44.

— Я писал. — Он говорил уже быстро, взахлёб, будто прорвало. — Я четыре года писал заявки, обоснования, докладные. Мне отвечали: не согласовано. Комитет не согласовал. Потом другой комитет. Потом первый снова, потому что форма бланка поменялась… — Он осёкся, вспомнив что-то, и обернулся к залу. — Слушайте, а это не вы там сидели, который бланки утверждал? Это из-за вас мне заявку три раза возвращали⁈

Худой человек с портфелем в четвёртом ряду попытался стать меньше.

— Из-за вас, — тяжело сказал Гуськов и снова повернулся к комиссии. — Простите. Не о том я.

— О том, — сказал Степан. — Продолжайте.

И тогда Гуськова прорвало окончательно.

Он развернулся к первому ряду, вытянул руку и ткнул пальцем — прямо в холёного человека в дорогом костюме, сидевшего с краю.

— А деньги-то есть! — крикнул он. — Деньги на солярку выделяются, я знаю, я в бюджете округа их видел своими глазами! Вон из него трясу четвёртый год, из Аркадия Станиславовича! А он мне: комитет не согласовал, Гуськов, потерпи, Гуськов, вот в следующем квартале, Гуськов! — Голос его сорвался. — А у меня в позапрошлом январе на Медвежьем тракте роженицу везли, и скорая села в занос, потому что мы этот участок не почистили, солярки не было! Ребёнок выжил, мать нет. Мне двадцать шесть километров нечем было почистить, понимаете вы⁈

В амфитеатре стало так тихо, что было слышно, как гудит подсветка таймера.

0:38.

Гуськов стоял, тяжело дыша, и, кажется, сам испугался того, что наговорил.

— Извините, — пробормотал он. — Я это… я не буду больше.

Ирис-бухгалтер щёлкнула счётами.

— Справка, — прозвучал сухой голос. — Управление дорожного хозяйства Северного округа. Штат — четыреста человек, из них руководящих должностей — три. Годовой бюджет — сто десять миллионов, что составляет два процента от бюджета ликвидированного сегодня Главного управления по мониторингу.

Пауза.

— Коррупционная составляющая — ноль процентов. Ни одного эпизода за одиннадцать лет. Закупки по минимальным ценам, автопарк — техника устарела. Фактическая эффективность при текущем дефиците финансирования — сто двадцать процентов от норматива. — Ирис-бухгалтер

Степан медленно поставил пустую крышку от термоса на стол.

Он посмотрел на этого мужичка в мятом пиджаке, стоящего среди рассыпанных по полу бумаг, — на человека, который чинил технику своими силами, вывозил на себе четыре тысячи километров тракта и приехал сюда, уверенный, что его сейчас уволят.

И почувствовал, как внутри поднимается злость.

— Вот это разговор, — сказал он.

Гуськов растерянно моргнул.

— Это первый нормальный доклад за сегодня. — Степан повернулся к залу и заговорил громче: — Слышали все? Вот так надо. Не про синергию, а про то, что у человека бюджета нет, техники нет и людям платить нечем, а он все равно делает свою работу!

Он снова обратился к трибуне:

— По вашему управлению решение такое. Финансирование — по полному нормативу, с этого дня. Не в следующем квартале, а сегодня, Ирис проведёт вечером. — Он заглянул в список. — Техника: двадцать восемь новых машин, поставка до морозов, Алина Сергеевна подтвердит сроки. Переработки за четыре года — пересчитать и выплатить, всем. Механику вашему… как его?

— Витька. Виктор Степанович Кулагин.

— Кулагину — премию и в Столицу на Симпозиум, если поедет. Там таких любят. — Степан помолчал. — И последнее. Вы больше никому ничего не согласовываете. Никаких комитетов. Нужна солярка — пишете напрямую через терминал Ирис. Понятно?

Гуськов открыл рот. Закрыл. Кивнул. Глаза у него подозрительно блестели, и он старательно смотрел в сторону.

— Спасибо, — выговорил он наконец.

— Мне спасибо не надо. Идите работайте.

Гуськов пошёл со сцены, потом вспомнил про рассыпанные бумаги, вернулся, начал их собирать — руки не слушались.

А Степан взял микрофон, повернулся к первому ряду и сказал очень спокойно:

— Аркадий Станиславович.

Губернатор Северного округа не шевельнулся.

— Аркадий Станиславович, я к вам обращаюсь. Встаньте, пожалуйста. Вы у нас следующий.

Аркадий Станиславович поднимался долго.

Был он из породы, которую Степан знал наизусть: гладкий, ухоженный, с ровным загаром посреди осени. К трибуне он шёл уже с готовой улыбкой и заговорил, не дожидаясь таймера:

— Степан Васильевич, дорогой, тут ведь недоразумение! Гуськов — прекрасный работник, я его ценю, но он же человек эмоциональный, не вникает в бюджетный процесс. Средства на дорожное хозяйство выделялись в полном объёме…

Ирис-бухгалтер щёлкнула счётами, не дожидаясь просьбы.

— Справка. Средства на дорожное хозяйство округа выделялись в полном объёме четыре года подряд. До управления дошло сорок два процента. Остаток перераспределён внутри округа: реконструкция здания администрации — двести миллионов, представительские — восемьдесят, закупка служебного транспорта — сто двадцать. — Пауза. — Уточняю: три автомобиля представительского класса приобретены в тот же месяц, когда управлению отказано в закупке солярки по причине отсутствия средств.

Улыбка на лице губернатора застыла и стала похожа на трещину.

— Это… плановые расходы, они утверждены…

— Аркадий Станиславович. — Степан подался к микрофону. — Вы мне про плановые расходы не рассказывайте, я двадцать лет мэром был, я эти планы читал. Я вам один вопрос задам, а вы мне честно ответьте, при всех. — Он помолчал. — Вы знали, что у него грейдеры на ладан дышат?

Губернатор молчал.

— Знали. Он вам четыре года писал. — Степан положил ладонь на стол. — Ладно. Дальше не интересно. Отстранены. Дела передадите сегодня, Крайнов с вами разберётся отдельно — там не по нашей части, там по его. Сядьте.

Аркадий Станиславович сел мимо кресла с первого раза.

А в амфитеатре в эту минуту происходило то, ради чего, как понял позже Степан, всё сегодняшнее и затевалось.

Зал прозрел.

Люди одновременно уложили в голове две картинки. Первая: мужичок в мятом пиджаке, который пришёл без единой красивой фразы, рассказал про ржавые грейдеры и вышел отсюда с полным финансированием, новой техникой и прямым выходом на руководство. Вторая: их собственный губернатор, лощёный, с загаром, с идеальными отчётами, — отстранён и передан Крайнову.

Правила новой жизни стали наконец понятны и оказались они не страшными, а простыми до обидного.

Дальше Степан просто смотрел, потому что смотреть было на что.

По очереди у сцены пошло шевеление. Человек в третьем ряду очереди раскрыл свой доклад, полистал, беззвучно шевеля губами, и медленно закрыл. Потом сунул его под кресло — с таким лицом, будто прятал улику.

Через минуту сзади раздался звук рвущейся бумаги.

Он подействовал как выстрел стартового пистолета. Амфитеатр наполнился шелестом и треском. Люди рвали свои пятисотстраничные талмуды, комкали, запихивали в портфели, роняли под ноги. Пожилой начальник департамента, за минуту до того сжимавший папку с золотым тиснением, вырывал из неё листы и складывал стопочкой на коленях — видимо, надеясь спасти хоть титульный лист.

Впереди человек в костюме за миллион сдирал с шеи галстук. Стянул, сунул в карман, расстегнул верхнюю пуговицу, взъерошил укладку. Оглядел соседей — соседи повторяли за ним.

Кто-то напротив шёпотом репетировал, глядя в потолок:

— Мы… строим. Мы строим дороги. Нет, не так. Мы… мы асфальт кладём. Мы просто кладём асфальт, понимаете?..

— Не «понимаете», — сдавленно шептал ему сосед. — Он этого не любит. Просто: кладём асфальт. Столько-то километров. Без предисловий!

— А про синергию?

— Ты что, самоубийца⁈

Морозов, наблюдавший за этим с открытым ртом, повернулся к Степану:

— Василич. Ты видишь то же, что я?

— Вижу.

— Они ж на глазах эволюционируют. Прям тут! Как это… естественный отбор.

Орлов сложил ладони на трости и произнёс негромко, ни к кому не обращаясь:

— Много лет я жил в этой системе и точно знал: победить её нельзя. Ей можно только подчиниться или уйти. — Он оглядел рвущий бумагу амфитеатр. — А оказалось, довольно одного простого вопроса. «Объясни, зачем ты нужен?». И все готово!

— Так и вопроса-то раньше никто не задавал, — сказал Степан. — Некому было. Наверху свои сидели, они этот вопрос друг другу не задают.

Он потянулся к термосу, вспомнил, что чай кончился, и вместо этого посмотрел на список.

Четыреста тридцать два ведомства. Пройдено двадцать одно. До вечера, пожалуй, не управиться, а если и управиться, то к ночи, и завтра всё сначала — но это была уже понятная, посильная, честная работа, а не то болото, в котором Степан вяз

Хребет старой машины хрустнул сегодня утром, и хруст этот слышал весь зал.

Красные цифры над сценой погасли и вспыхнули снова: 3:00.

— Следующий, — сказал Премьер-министр Империи и придвинул к себе список.

Глава 19

Лилит

Лимузин шёл по утренней Столице мягко, и в салоне пахло кофе.

Лилит сидела рядом с Котиком, положив ногу на ногу, и наблюдала за ним краем глаза. Незаметно наблюдать не выходило — он замечал всё. Замечаний, впрочем, пока не делал, а значит, можно было продолжать.

Зрелище того стоило.

Калев Воронов, стерший с карты Халифат, гроза континента и ужас мировых держав, — не выспался.

Он откинулся на спинку с чашкой в руке и медленно тёр висок. От нечеловеческой гладкости, что обычно сквозила в каждом его движении, осталось процентов девяносто. Посторонний не заметил бы и этого. Лилит же видела всё и внутренне таяла.

Котик не выспался. До чего же мило.

Подробности она знала с рассвета — не доложить ей после того, как по восточному крылу пронеслась чёрная пантера с диверсантом в зубах, было бы служебным преступлением. Ночью в кабинете успели побывать три пьяных патриарха с пороховым перегаром, дворецкий с пленными, Ирис со своими блокировками и трансформировавшийся Мурзифель. Про кота Лилит узнала с уколом досады. Она кормила эту наглую морду сметаной и колбасой и рассчитывала присутствовать при триумфе. Компания разошлась к двум. В шесть Калев уже работал.

— Зачем ты меня все время смотришь? — сказал он, не открывая глаз.

— Любуюсь.

— Ты видела меня в тысяче состояний.

— Невыспавшимся — впервые. — Она забрала пустую чашку, налила свежий кофе и вложила ему в ладонь. — Дай порадоваться. Это как увидеть, что у горы насморк.

Уголок его рта дрогнул. Один процент из недостающих десяти, отметила Лилит с удовлетворением.

— Сколько их там?

— Двадцать два. — Она перешла в рабочий тон без паузы. — Главы промышленных родов, финансовые дома, старые клановые деньги. Вместе — около трети частного капитала Империи, если считать с вывезенным. Прочие крупные либо у Крайнова, либо в бегах. Эти уцелели, и им есть что терять.

— Настроение?

— Обмочились, — с удовольствием сказала Лилит. — Все двадцать два. По городу вторые сутки идёт ликвидация ведомств, сегодня Степан начал отстранять губернаторов. Они уверены, что их собрали объявить об экспроприации. Половина ночью переписывала завещания. Трое пробовали выйти на меня через посредников — узнать, нельзя ли решить вопрос заранее.

— Ты решила?

— Я взяла паузу. Пусть подышат. — Она пожала плечом. — Испуганный сговорчивее, а мне с ними работать не один год.

Калев отпил кофе.

— Не пугай их сверх меры. Мне не нужны трясущиеся смертные, мне нужны работающие люди.

— А разница?

— Огромная. Трясущийся вывозит капитал ночью. Работающий строит завод. — Он открыл глаза и посмотрел в окно. — Я не собираюсь у них ничего отбирать.

Лилит промолчала, хотя это стоило ей усилия. Ведь она бы отобрала. За плечами у большинства из этих двадцати двух водилось такое, что раскулачивание выглядело бы милосердием, — она читала досье лично и получала от чтения немалое удовольствие.

Но Котик мыслил иначе, и в этом «иначе» пряталась её любимая игра: дождаться, пока ход раскроется, и понять его позже всех, но раньше, чем поймут остальные.

— Долго это займёт?

— Полчаса. Максимум сорок минут. — Лилит поправила манжету. — От тебя нужно только присутствие. Скажешь пару слов, дальше я их дожму сама. Потом поедешь спать.

— Спать не поеду. В одиннадцать доклад Алины по трассе.

— Тогда поедешь скучать, — не сдалась она. — Это почти то же самое.

Лимузин свернул к подъезду с колоннами. За высокими окнами второго этажа двадцать два самых богатых человека Империи сейчас молча смотрели на пустое кресло во главе стола.

Лицо Лилит сделалось спокойным и холодным, как утренний лёд.

Пора было работать.

Зал выбирали не для уюта.

Круглый стол чёрного дерева, высокие окна, лепнина по потолку, портреты давно умерших промышленников по стенам — здесь заседали ещё их прадеды. Лилит настояла на этом помещении сознательно: пусть сидят там, где привыкли чувствовать себя хозяевами жизни. Тем очевиднее будет разница.

Когда двери открылись, двадцать два человека поднялись разом.

Лилит вошла первой, как и полагалось новой Главе Совета Кланов, и повела взглядом по лицам.

Хороший улов. Барятинский — металлургия, четыре завода, состояние в шестом поколении. Штоль — химия и удобрения. Вдова Апраксина, единственная женщина за столом, — судостроение, и, по слухам, две трети контрабанды южного побережья. Молодой Тучков, унаследовавший от отца машиностроение и долги. Старик Гагарин — самый древний из присутствующих, самый упрямый и, по данным Лебедева, самый богатый.

Все стояли и смотрели. Это были те, с кем она еще не успела поработать, кто не входил в её коалицию. Нейтралы.

Смотрели они, разумеется, не на неё.

Калев вошёл следом, кивнул собравшимся, прошёл к своему креслу и сел. Двадцать две пары глаз проследили за ним от двери до кресла, не моргнув.

Лилит опустилась в кресло рядом и раскрыла папку.

— Прошу садиться, господа. Урезанное заседание Совета Кланов объявляю открытым. — Голос её звучал ровно и холодно. — Повестка одна: участие частного капитала в программах развития Империи. Начнём с общей ситуации. По данным Министерства финансов, на сегодняшний день за пределами Империи находится частных капиталов имперского происхождения на сумму…

— Лорд Воронов! — Барятинский подался вперёд, будто её тут и не было. — Позвольте прежде всего заверить вас в нашей полной, абсолютной лояльности! Наш род всегда…

— Совершенно верно! — подхватил Штоль. — Мой Лорд, я хотел бы сразу заявить, что мы готовы обсуждать любые формы сотрудничества, любые! Если речь идёт о некоторых… э-э… добровольных взносах в казну…

— Мой Лорд, мы всё понимаем, — вклинилась Апраксина. — Времена меняются, мы люди разумные. Скажите цифру, и не будем размениваться на процедуры.

Лилит медленно закрыла папку.

Значит, вот как. Она поднималась из грязи, из захудалого клана. Потом держала на себе половину экономической войны Эдема. Вчера получила новую должность из уст Императора при пяти тысячах свидетелей.

И вот сидит перед ней двадцать два господина, где каждый из которых точно знает, кто она такая, — и разговаривают они через её голову. Она для них что, просто красивая мебель?

Внутри неё поднялось знакомое, тёплое,

А пока — работа.

— Господа, — сказала Лилит с любезной улыбкой. — Позвольте напомнить: я веду это заседание. Вопросы о цифрах и взносах поступают ко мне, поскольку Лорд-Протектор не занимается операционным управлением…

— Но мы бы предпочли услышать от него лично! — упрямо сказал Барятинский. — При всём уважении, госпожа Лилит, вопрос слишком серьёзен. Мой Лорд, скажите прямо: что вы намерены делать с нашими активами? Мы готовы к любому решению, но хотим услышать его из первых уст!

Гул одобрения прошёл по столу. Двадцать два человека, побледнев от собственной храбрости, смотрели на Воронова и ждали приговора.

Лилит скосила глаза на него.

Он сидел, откинувшись, с чашкой кофе, которую ему подали при входе, и смотрел на говорящих без всякого выражения — ровно так, как смотрел из окна лимузина на утренние улицы.

Потом со стуком поставил чашку на блюдце.

Звук вышел негромкий, но в зале мгновенно стало тихо.

— Хорошо, раз вы всё равно не даёте ей говорить, — сказал Калев, — послушайте меня. Разберемся быстро.

Он не повысил голоса, и оттого двадцать два человека подались вперёд, чтобы не пропустить ни слова.

— Если вы решили, что я собрал вас объявить об экспроприации, — расслабьтесь. Ваши деньги мне не нужны. — Он помолчал. — Уточню, потому что вы не поверите с первого раза: не «пока не нужны» и не «нужны в разумных пределах», а — не нужны вовсе! У меня своих больше, чем у всех вас вместе взятых, и добываю я их способами, которые вам неинтересны.

По столу прошло движение. Лилит наблюдала за лицами и получала от этого зрелища истинное удовольствие. Человек, приготовившийся к казни и услышавший, что казни не будет, некоторое время выглядит откровенно глупо.

— Но и жить, как раньше, вы больше не будете, — продолжил Калев. — Это тоже уточню. Раньше вы жили так: выкачивали из этой земли всё, до чего дотягивались, и увозили за границу. Ваши заводы стоят на оборудовании прошлого века, потому что вкладываться в них казалось невыгодным. Ваши деньги работают в чужих экономиках, строят чужие дороги и кормят чужих рабочих, а сами вы называете себя столпами Империи.

Он оглядел стол.

— Вот только столп, который держит соседний дом, называется иначе.

Тишина усилилась.

— С этого дня правило простое. Вы либо наши столпы, либо никто. Хотите оставаться первыми — ведите себя как первые. Открывайте производства, стройте заводы, а не покупайте четвёртые виллы. Внедряйте технологии — те, что мы дадим, и те, что купите сами. Стране нужны маглевы, агрокомплексы, энергетика, переработка. Работы хватит на всех, и работа эта прибыльна, я проверял расчёты лично.

— А если… — начал кто-то и осёкся.

— А дальше я посмотрю на показатели, — сказал Калев. — Не на вашу лояльность, не на подарки и не на то, как вы кланяетесь, а на эффективность. Кто вкладывается и производит — с тем я разговариваю, тому даю доступ к технологиям и к ресурсам. Кто просиживает — с тем не разговариваю. Не наказываю, не преследую, а просто не замечаю, и через три года он обнаружит, что его обошли соседи. Это и будет весь мой суд над вами.

Он взял чашку.

— Остальное вам объяснит Лилит. Её слово — моё слово, и я не намерен повторять это дважды. Кто ещё раз заговорит через её голову, тот выйдет из этой комнаты и больше в неё не вернётся. Вопросы задавайте ей.

Он откинулся в кресле, отпил кофе и посмотрел в окно.

Всё. Интерес к присутствующим кончился, и Лилит видела по его лицу, что кончился он окончательно. Владыка уже думал о докладе Алины, о трассе, о чём угодно, кроме двадцати двух богатейших людей страны.

А по столу пошла рябь.

Лилит смотрела на лица и читала их, как открытую книгу. Барятинский часто моргал, переваривая. Штоль побагровел и уставился в стол. Апраксина, единственная, кто соображала быстро, уже смотрела на Лилит с новым интересом.

До всех сразу дошло одно и то же: их не собираются грабить, а будут просто игнорировать. Для людей, вся жизнь которых была построена на близости к власти, второе казалось страшнее первого.

Лилит выждала ровно столько, сколько нужно.

Потом раскрыла папку и произнесла в наступившей тишине:

— Итак, господа. Возвращаемся к повестке. По данным Министерства финансов, за пределами Империи находится частных капиталов имперского происхождения на восемьдесят четыре триллиона.

Теперь на неё смотрели все двадцать два человека.

— Восемьдесят четыре триллиона, — повторила Лилит. — Западный Альянс, Паназия, южные юрисдикции. Часть уже потеряна — то, что лежало в фондах Халифата, вернулось в казну, и вернулось, замечу, не к владельцам. — Она позволила себе паузу и увидела, как двое за столом дёрнулись. — Остальное лежит там, где вы его положили. Теперь о том, что с этим будет.

Она щёлкнула по столешнице, и над столом развернулась карта.

— Первое. Возврат капитала. Сроки — шесть месяцев на репатриацию основной части. Механизм даётся мягкий: без штрафов, без вопросов о происхождении средств, без ретроспективных проверок. Это разовое предложение, и я объясню почему. — Лилит обвела стол взглядом. — Вскоре Альянс может наложить эмбарго. Ваши счета там заморозят — не мы, а они, потому что вы имперские граждане, а Империя объявлена угрозой миропорядку. Вы не потеряете эти деньги, а просто больше никогда их не увидите.

Молчание за столом стало другого качества. Про эмбарго думали все, но вслух это прозвучало впервые.

— Второе. Куда вкладывать. — Над картой развернулись схемы. — Приоритет первый: трасса маглева. Столица — Север, четыре тысячи километров, тяжёлый грузовой маглев. Государство берёт на себя полотно и энергетику, частный капитал — станции, депо, терминалы, обслуживание. Концессия на сорок лет. Приоритет второй: агрокомплексы на восточных землях под новые сорта. Приоритет третий: переработка нуль-металла, но сразу предупреждаю — сюда пустят двоих, не больше, и по конкурсу.

Она перечисляла ещё минут пять, чётко, с цифрами, и видела, как у сидящих меняются глаза. Первый испуг сходил, уступая место старому, знакомому, наследственному чувству наживы.

— Вопросы, — сказала Лилит, закрыв папку.

Молчание.

Потом на дальнем конце стола медленно поднялся старик Гагарин.

Ему было под девяносто. Он поднимался тяжело, опираясь на стол обеими руками, и Лилит

— Госпожа Лилит. Дозвольте старику сказать прямо, не по-придворному.

— Прошу.

— Мы бы рады. — Гагарин обвёл рукой стол. — Все рады, поверьте. Я хоть завтра вложу в вашу трассу три миллиарда, у меня они лежат мёртвым грузом на счетах, которые, как вы верно заметили, скоро заморозят. Мне девятый десяток, я эти заводы своими руками собирал, я бы хотел умереть, зная, что после меня в стране что-то осталось.

Он помолчал.

— Только скажите мне, старому дураку. Где гарантии?

По столу прошёл согласный гул. Гагарин поднял ладонь, останавливая его.

— Я объясню, что имею в виду, а вы, Лорд Воронов, — он повернулся к Калеву, — не сочтите за дерзость. Я в этой стране прожил восемьдесят девять лет и несколько смен власти. Каждая приходила и говорила: вкладывайте, стройте, мы гарантируем. Я вкладывал и строил.

Он загнул костлявый палец.

— У моего отца забрали два завода. — Второй палец. — Меняли законы и половина моих лицензий превратилась в пыль за одну ночь. — Третий. — Спустя пятнадцать лет ко мне пришли и сказали, что если я не отдам сорок процентов акций нужным людям, у меня будут неприятности. Я отдал.

Он опустил руку.

— А теперь скажите: чем ваше слово отличается от их слова? Не в обиду вам, я вижу, что вы другой, я не слепой. Но вы человек, а страна — она навсегда. Сегодня вы говорите: работайте, трогать вас не буду. Но если завтра вам станет нужно — вы пойдете и возьмёте. И это будет ваше полное право, потому что здесь никогда не было правил.

Гагарин посмотрел на Лилит.

— В Альянсе я держу деньги не потому, что люблю Запад. Я его не люблю, я там был, и мне не нравится. Я держу их там потому, что там суд. Плохой, дорогой, продажный — но суд, куда я, старик из чужой страны, могу прийти и отсудить своё у их собственного министра. А иногда даже выиграть. — Он развёл руками. — А здесь правила меняются за один день. Бизнес так не работает, госпожа Лилит. Никакой бизнес так не работает. Мы не трусы. Мы просто не можем доверять песочным замкам.

Он сел.

И весь стол смотрели теперь не на Лилит и даже не на Воронова. Они смотрели в стол, потому что старик сказал вслух то, что каждый из них держал при себе, и сказал так, что отказаться от этих слов было уже нельзя.

Лилит набрала воздуха, готовая ответить.

И услышала рядом тихий смешок.

Калев засмеялся.

Это был короткий выдох, движение уголков рта, но за столом это заметили все, и все замерли. Смеха от него не ждал никто.

— Хороший вопрос, — сказал он, отставляя чашку. — Первый разумный вопрос за всё утро. Садитесь спокойно, я отвечу подробно, но второй раз объяснять не стану.

Гагарин выпрямился.

— Вы просите гарантий и понимаете под ними бумагу и расписки, — начал Калев. — Закон, договор, суд, куда можно пойти. Вам это кажется надёжным, потому что ничего надёжнее вы не видели. — Он покачал головой. — А теперь подумайте, что такое суд. Это люди в мантиях, которые исполняют написанное на бумаге. Бумагу пишут другие люди. И тех и других можно купить, запугать, заменить — вы сами это делали, и не раз. Гарантии на бумаге работают ровно до того момента, когда кому-то станет выгодно, чтобы они не работали. Спросите про это шейха Аль-Рахима. Он держал деньги в лучших юрисдикциях мира, а сейчас эти деньги лежат в моей казне, и ни один суд не сказал ни слова.

По столу прошёл нехороший холодок.

— Так что нет, — сказал Калев. — Бесполезные бумаги я вам не дам. Они ничего не стоят, и мы оба это знаем.

— Тогда как быть? — тихо спросил Гагарин.

— Условия. — Калев подался вперёд. — Гарантия — это не обещание не отнимать. Гарантия — это когда отнимать невыгодно. Слушайте внимательно: я не собираюсь у вас ничего забирать не потому, что дал слово, а потому что мне это не нужно. Потому что работающий завод приносит мне больше, чем отобранный. Живой предприниматель полезнее мёртвого. Всё, что вы у меня заработаете, останется в моей экосистеме и будет в ней работать — на мой сад. Меня это устраивает.

Он оглядел стол.

— Вот ваша моя настоящая гарантия.

Гагарин медленно кивнул, обдумывая.

— Это лишь слова, Лорд Воронов, — сказал он. — Опять слова. Умные, не спорю, но я их слышал в четырёх редакциях.

— Верно, — согласился Калев. — Поэтому слова кончились. Скажите, кто-нибудь из вас был в Эдеме?

Тишина. Двадцать два человека переглянулись.

— Никто, — констатировал он. — Вы двадцать два богатейших человека в Империи, а внутрь не заезжал ни один. Ждали приглашения? Боялись? Считали пропагандой?

— Мы… наблюдали со стороны, — осторожно сказал Барятинский.

— Зря. — Калев повернулся к Лилит. — Выпиши им гостевые пропуска. Всем, с семьями, на трое суток. Транспорт наш, размещение наше. Пусть ходят где хотят, лазают куда хотят, разговаривают с кем хотят.

Лилит записала, не показав удивления. Внутри у неё что-то щёлкнуло — она поняла ход раньше, чем он договорил, и восхитилась.

— Съездите, — сказал Калев, вновь обращаясь к столу. — Посмотрите своими глазами, как выглядит место, где эта система работает, а потом решайте. Потому что очень скоро вся Империя станет такой же. Трасса уже строится, купола поставятся, вы всё это видели в сводках. Те, кто вложится сейчас, окажутся хозяевами в стране, которой будет завидовать весь мир. А те, кто ждал бумажки, — придут на всё готовое просителями.

Он откинулся в кресле и пожал плечами.

— А впрочем — как хотите.

Пауза.

— Я никого не держу, — сказал Калев с тем абсолютным равнодушием, от которого у Лилит всегда шли мурашки по хребту. — Не хотите — не надо. Держите деньги где положили, стройте свои заводы на Западе, там сейчас, говорят, прекрасно. Частные джеты в вашем распоряжении, границы открыты, никто вас не задержит — можете улететь сегодня же, прямо из этой комнаты. Я даже машины дам до аэродрома.

Он допил кофе.

— Только когда мир изменится и вы приползёте

И закрыл глаза.

Просто закрыл глаза и откинулся на подголовник.

Лилит смотрела на эти двадцать два лица и наслаждалась каждой секундой.

Потому что это был не блеф. Вот в чём заключалась вся сила этой минуты, и все за столом это поняли. Ему действительно было всё равно. Он действительно отпустил бы их всех, до последнего, и через год не вспомнил бы ни одной фамилии, а трасса всё равно будет построена, потому что деньги на неё и так есть.

Их не пугали. Их просто отпускали.

И вот от этого им впервые за всё утро стало по-настоящему страшно.

В зале стояла тишина. Лилит видела, как двадцать два человека одновременно проделывают одно и то же вычисление. Считать они умели, иначе не сидели бы за этим столом.

Первое: их не грабят. Уже хорошо.

Второе: их отпускают. И вот тут арифметика начинала портиться, потому что уехать означало увезти с собой бумажки, которые через полгода заморозит Альянс, и остаток жизни провести в чужой стране просителями.

Третье, и самое неприятное: если уйдут они — придут другие. Стол круглый, кресел двадцать два, а желающих в Империи тысячи. Освободишь место — займут в тот же день, и займёт его сосед, с которым ты делил рынок.

Лилит буквально видела, как за лбами проворачивается эта мысль. И как страх, державший зал всё утро, вымывается и уступает место другому, куда более древнему чувству.

Страху упущенной выгоды — жадности.

Первой не выдержала Апраксина. Вдова подалась вперёд, и голос её прозвучал деловито, без единой заискивающей ноты:

— Госпожа Лилит. Уточните по концессии на терминалы: сорок лет — это на объект или на всю линию?

— На объект. По линии концессии распределяются лотами, — ответила Лилит, раскрывая папку. — Всего одиннадцать лотов.

— А ограничение на количество лотов в одни руки?

— Не более трёх.

Апраксина коротко кивнула и что-то отметила в своём терминале. Лилит отметила, что вдова первой поняла, что игра началась, и мысленно поставила ей плюс.

Плотину прорвало.

— Простите, а по нуль-металлу конкурс когда объявляют?

— Требования к переработке какие? Мы можем перепрофилировать площадку в Тагиле, у нас там…

— Госпожа Лилит, а земельные вопросы под агрокомплексы через кого решаются?

— Через меня, — сказала Лилит. — Всё решается через меня, господа. Прошу поднимать руку и по одному.

Все они послушно подняли руки.

О, за это стоило потерпеть их утреннее хамство. Стоило до последней секунды.

Гагарин руки не поднял. Старик сидел, положив ладони на стол, и думал о чём-то своём. Потом медленно поднялся — во второй раз за это утро.

— Дозвольте старику ещё слово.

Зал притих.

— Я в Эдем поеду, — сказал Гагарин. — Первым же бортом, если пустят. Мне девяносто через полгода, я хочу успеть посмотреть на это чудо своими глазами.

Он повернулся к Лилит, и в его выцветших глазах было любопытство.

— Но деньги я переведу до поездки, — продолжил он. — Три миллиарда, как обещал. В трассу, в северный участок — там, где тракты, где мой отец лес валил. И если это действительно окажется так перспективно, то и другие активы…

'Три миллиарда свободного, ничем не связанного кэша за одни сутки, — мысленно усмехнулась Лилит. — Старик хорош. Обыватель, начитавшийся списков богачей, презрительно скривится — почему не триллион? А вот люди дела знают: состояние в заводах и бумагах — это одно, а живые наличные — совсем другое.

Гагарин сейчас легко кинул эти деньги только чтобы оплатить входной билет в игру'.

— Вы же говорили про гарантии, — заметила Лилит.

— Говорил. — Гагарин усмехнулся, и лицо его пошло сотней морщин. — А потом послушал и понял простую вещь, госпожа Лилит. Мне восемьдесят девять лет. Все мои гарантии за жизнь стоили ровно столько, сколько бумага, на которой их писали. А тут человек мне честно сказал: бумаги не будет, будет расчёт. — Он посмотрел на дремлющего в кресле Воронова. — Знаете, я за жизнь ни разу не слышал от власти честного ответа. Ни разу. И пожалуй, только сейчас, на девяностом году услышал.

Он сел.

Барятинский рядом откашлялся и, поправив галстук, заговорил, будто и не было утреннего лепета про абсолютную лояльность:

— Госпожа Лилит, тогда и я обозначу позицию. Металлургия готова участвовать по трассе и по терминалам. Речь идёт о… — он глянул в свой терминал, — двух с половиной миллиардах, которые мы можем перевести до конца недели. Есть ещё восемь в западных бумагах, там сроки дольше, недели три. Скажите прямо: какие отрасли для вас сейчас в приоритете? Куда идти? Мы хотим быть первыми, а не третьими.

Лилит выдержала паузу ровно в две секунды, чтобы все за столом услышали этот вопрос и его тон.

Потом улыбнулась.

— Прекрасно, Пётр Львович. Значит, работаем. — Она перевернула страницу. — По приоритетам объясняю подробно, записывайте.

Совещание пошло дальше уже в рабочем ритме — с цифрами, спорами о долях, торгом за лоты, и продлилось не сорок минут, как она обещала, а два с половиной часа.

Котик проспал из них час с четвертью.

Никто не посмел его будить. Двадцать два самых богатых человека Империи вполголоса делили между собой будущее страны, стараясь не шуметь, потому что рядом, откинувшись в кресле, отдыхал человек, которому все они в этой комнате были, в общем-то, безразличны.

Лилит вела заседание, отвечала на вопросы, распределяла лоты и краем глаза следила за его спокойным лицом.

Гениально, Котик, думала она. Просто гениально.

Он им не угрожал. Ничего не обещал. Ты просто открыл дверь, показал, что за ней, и сказал, что ему всё равно, войдут они или нет.

И теперь они сами дерутся за место в очереди.

-≡≡≡≡≡-

Всем привет, это один из авторов Алексей Сказ! Как история, надеюсь нравится) Мы с Тимофеем как следует постарались над ней! И если вам она понравилась, то мне хотелось бы порекомендовать вам свою новую работу! Эта работа тоже соавторская, но на этот раз с другим человеком. Надеюсь Тимофей не слишком ревнует) Так вот, над ней мы тоже работали немало, и хотелось бы, чтобы вы ее оценили. Да и тема на этот раз… немного необычная)

От Автора: Умер с гитарой под рёв стадиона, но очнулся с ней же в

https://author.today/work/645717

Глава 20

Двери Научного Центра открылись, и в лицо Лилит ударил запах горелой изоляции.

Она остановилась на пороге.

Всю дорогу сюда она представляла себе тишину. Стерильные коридоры, белые халаты, приглушённые голоса, кто-то склонился над микроскопом. Так, по её представлениям, выглядела наука — во всяком случае, так выглядели те лаборатории, куда её водили в юности.

Наука выглядела как цыганский табор.

Фойе было завалено. Вдоль стен лежали спальники — десятка полтора, часть скатана, в двух кто-то спал прямо сейчас, накрывшись пиджаком. Между колоннами тянулись провода, перехваченные скотчем. На мраморном полу белели меловые чертежи — кто-то, не найдя доски, чертил прямо под ногами, и толпа аккуратно обходила рисунок по кругу. У гардероба громоздилась пирамида из картонных стаканчиков высотой в человеческий рост.

По залу метались люди. Небритые, всклокоченные, в мятой одежде, они таскали доски на колёсиках, спорили на ходу, размахивали распечатками. Кто-то кричал через весь зал: «Марина Львовна! Марина Львовна, ошибка в третьем блоке, я нашёл!» Ему отвечали откуда-то сверху, с галереи, столь же зычно.

Мимо Лилит прошёл седой человек в пижамной рубашке поверх рубашки, что-то бормоча себе под нос. На Калева рядом даже не взглянул. На Лилит — тем более, что случалось с ней последний раз, кажется, в детстве.

— Занятно, — сказала она.

К ним уже бежали.

Директор Научного Центра оказался человеком лет пятидесяти, идеально одетым и абсолютно раздавленным. Пиджак сидел безупречно, а лицо было такое, будто он вторые сутки держит оборону и оборона рушится.

— Лорд Воронов! Госпожа Лилит! — Он затормозил, вытирая лоб платком. — Господи, простите… простите за этот… за всё это. Мы не ждали вас так рано, я бы распорядился хотя бы фойе…

— Не надо, — сказал Калев. — Докладывайте.

— Докладываю. — Директор набрал воздуха. — Они не уходят.

— В смысле?

— В прямом! — Голос у него сорвался. — Вторые сутки, Лорд Воронов! Мы им забронировали гостиницы, лучшие в городе, с завтраком! Они туда даже не поехали. Ни один. Они спят здесь, на полу, в спальниках, которые где-то раздобыли… я подозреваю, что в туристическом магазине напротив, у нас там утром была скупка. Они заняли все лаборатории. Все! Включая закрытые!

— Ну и хорошо, — заметил Калев.

— Хорошо⁈ — Директор всплеснул руками и тут же испуганно опустил их. — Простите. Но вы поймите: у меня двести штатных сотрудников. Люди с именем, с регалиями. Они вторые сутки боятся выйти из кабинетов!

Лилит подняла бровь:

— Их что, бьют?

— Хуже, госпожа Лилит! — с чувством сказал директор. — Их втягивают! Стоит выйти в коридор — тебя ловят и спрашивают. И ты либо признаёшься, что не знаешь ответа, либо остаёшься там, а потом поднимаешь голову уже ночью. У меня заведующий вторым отделом, доктор наук, уважаемый человек, он вчера пошёл за кофе и вернулся только в четыре утра. С обожжённой бровью, но счастливый!

Где-то в глубине здания глухо бухнуло. Директор дёрнулся.

— Вот, — обречённо сказал он. — Опять химики.

— Что там? — спросила Лилит.

— Не знаю. Я перестал спрашивать вчера вечером, госпожа Лилит, для сохранения рассудка. — Директор посмотрел на Калева. — Лорд Воронов, я не жалуюсь. Я в жизни не видел такой работы, честное слово, у меня самого руки чешутся. Но мне нужны хоть какие-то правила. Они жгут электричество как небольшой город, они разобрали два наших спектрометра «посмотреть, что внутри», и я боюсь, что кого-нибудь всё-таки убьёт током.

— Правила такие, — сказал Калев. — Не мешать. Всё, что просят, — выдавать. Спектрометры списать, купим новые. Электричество не считать.

— А если кого-то убьёт?

— Медики есть? Есть. Ставьте дежурную бригаду на этаж. — Калев двинулся вперёд, в гудящее нутро зала. — Ведите. Показывайте, что тут у вас происходит.

Директор поспешил следом, на ходу продолжая объяснять, что происходит у него всё и сразу.

Лилит пошла за ними, разглядывая табор по сторонам, и поймала себя на странном чувстве.

Три часа назад двадцать два богатейших человека Империи сидели по стойке смирно, боясь дышать в их сторону. А эти — босые, немытые, спящие на полу, но на будущего Владыку мира даже не смотрели. Им было некогда.

За утро это было первое место, где ей стало интересно.

Директор вёл их по этажам и всю дорогу переводил.

Получалось у него скверно, и не по его вине: половина того, что творилось за стеклянными стенами, не переводилась на человеческий язык в принципе.

— Здесь у нас… — Он заглянул в свой планшет. — Здесь у нас группа по кристаллическим решёткам. Вчера они называли себя иначе, но состав тот же. Пытаются понять, почему нуль-металл не имеет сопротивления. Официальная физика говорит, что так не бывает.

— А неофициальная? — спросила Лилит.

— Неофициальной физики нет, госпожа Лилит.

— А металл есть.

— Именно поэтому, — с чувством сказал директор, — они и не спят вторые сутки.

За стеклом человек десять сгрудились у чего-то, похожего на большую катушку. Один сидел прямо на полу, обхватив голову руками, и раскачивался. Остальные орали друг на друга.

— Он плачет? — спросила Лилит.

— Радуется, — со знанием дела ответил директор. — У них это выглядит одинаково.

Дальше был этаж биологов, где Калев задержался у нескольких лотков с рассадой, что-то коротко спросил, выслушал ответ и пошёл дальше. Потом коридор с закрытыми дверями, из-за которых доносился ровный гул.

А потом они дошли до химиков.

Химиков было видно издалека, потому что из-под двери их бокса ползла тонкая струйка бурого дыма, а у двери стоял человек с огнетушителем с видом обречённого часового, который уже понял, что огнетушитель не поможет, но пост оставить нельзя.

— Опять! — простонал директор. — Господа, я же просил под вытяжкой!

— Мы под вытяжкой! — донеслось из бокса. — Вытяжка не справляется!

Калев толкнул дверь и вошёл. Лилит, помедлив секунду, шагнула следом и тут же пожалела: воздух внутри был такой, что глаза заслезились.

В боксе работали четверо. Двое молодых, женщина средних лет и тот самый парень с сорняком — Лилит узнала его по описанию из сводки, тощий, в застиранном свитере. Все четверо были в защитных очках поверх воспалённых глаз, и

В колбе кипело нечто мутно-зелёное. От колбы шёл дым.

— Стабилизировалось! — сказал один.

— Оно не стабилизировалось, оно копит, — возразила женщина. — Отойди от стола, Гриша. Гриша, отойди!

— Ещё десять секунд…

— Оно рванёт!

— Не рванёт, я третий раз уже…

— В прошлый раз ты чуть не остался без пальцев!

Калев подошёл к столу, посмотрел на колбу и на разложенные рядом бумаги.

— Что делаете? — спросил он.

Четверо обернулись и оцепенели. Тощий парень открыл рот, но издал только сипение.

Женщина оказалась крепче. Она сглотнула, сдёрнула очки и ответила:

— Пробуем связать эфирную вытяжку из Ростка с полимерной матрицей, мой Лорд. Хотим получить материал, который сам держит ману. Тогда его можно вплести в что угодно — в стены, в трубы, в ткань. — Она махнула рукой на колбу. — Не выходит. Смесь набирает и сбрасывает, набирает и сбрасывает. Восьмая попытка за сутки, и все восемь дымят.

— Матрица какая?

— Углеродная.

— Понятно, — сказал Калев.

Он взял со стола лист с расчётами, глянул на него. Лилит показалось, что не дольше двух секунд, как вернул на место.

— Не выйдет с углеродом. Мана Ростка не примет эту структуру. Углеродная решётка для неё статична, поэтому она её отторгает — вы получаете накопление на границе и сброс. Это и есть ваш дым.

— Мы предполагали, — осторожно сказала женщина. — Но альтернативы…

— Кремний, — сказал Калев. — Можете взять его. И понизьте температуру катализатора на пятнадцать градусов от той, что у вас стоит. Сейчас вы разгоняете реакцию быстрее, чем связь успевает лечь.

Он повернулся к двери.

— На кремнии получите с третьей-четвёртой попытки. Считайте не по общему объёму, а по границе раздела, там весь ответ.

И вышел.

Лилит задержалась в дверях на секунду — только на секунду, но и её хватило.

Тощий парень в свитере схватил планшет и застучал по нему пальцами, бормоча. Женщина стояла неподвижно. Второй молодой уже тянулся за реактивами.

— Стой, — сказала женщина. — Стой, я считаю… — Она замолчала. Потом медленно повернулась к остальным. — Ложится!

— Что?

— Ложится! На кремнии ложится! Смотри, если брать по границе раздела и опустить температуру… тут же весь распад стабилизируется, вот тут, гляди!

— Не может быть.

— Да считай сам!

Через три секунды в боксе орали все четверо. Кто-то уронил стул. Тощий парень выскочил в коридор с планшетом наперевес и заорал вслед уходящему Владыке:

— Спасибо! Лорд Воронов, спасибо!

Калев не обернулся.

Лилит догнала его в коридоре и пошла рядом, поглядывая искоса.

— Ты всего лишь глянул на их бумагу два раза по секунде, — сказала она вполголоса.

— Три.

— И решил задачу, над которой четыре человека бились сутки!

— Задача несложная. — Он свернул к лестнице. — Просто у них нет опыта работы с живыми потоками, а у меня есть.

Лилит промолчала.

Опыт, ага. Она видела, что произошло за эти три секунды: он не «вспомнил» — он посмотрел на чужую работу и мгновенно увидел в ней всё целиком. Это произошло точно так же как она сама читает лицо человека и знает про него больше, чем он сам.

Утром двадцать два миллиардера ползали перед ним на брюхе, а он зевал. Здесь, среди дымящих колб и немытых людей в свитерах, он бросил четыре фразы и Лилит поймала на его лице то самое выражение, ради которого она, честно говоря, и служила ему.

Ему было интересно.

На минус первом этаже располагались инженерные цеха, и там стоял грохот.

— Тут у нас тяжёлое оборудование, — на ходу пояснял директор. — И, соответственно, самые тяжёлые люди. Академик Штерн-Ковальский, физик, вы, вероятно, слышали…

— Это который в самолёте дрался? — уточнила Лилит.

Директор запнулся:

— Это… другой Штерн, госпожа Лилит. Тот математик. А этот наш, столичный, из института высоких энергий. Ему семьдесят восемь, характер, я бы сказал, сложный.

— Насколько сложный?

— Вчера он выгнал из цеха замминистра. Бывшего замминистра, — уточнил директор поспешно. — Со словами, чтобы тот занимает лишнее место.

Лилит заглянула в цех через стеклянную перегородку и остановилась.

Посреди цеха, среди раскуроченного оборудования, стоял стол с наполовину собранной схемой. Над столом склонился древний старик в прожжённом халате, с паяльником в руке и лупой на лбу. Рядом с ним, освещая рабочую зону, замер человек в разодранном пиджаке, который ещё вчера, судя по остаткам, стоил как хороший автомобиль.

Лилит присмотрелась к лицу и медленно, с удовольствием, улыбнулась.

Атташе Западного Альянса. Второй секретарь посольства, если точнее, тот самый, что три дня назад просочился на Симпозиум вместе с толпой и старательно изображал интерес к сельскому хозяйству. Сейчас он держал фонарик.

А чуть поодаль, на корточках, обнимая обеими руками тяжёлую катушку с медным кабелем, сидел его паназиатский коллега. Пиджак он снял и повесил на станок; рубашка на спине потемнела от пота, а на коленях дорогих брюк расплылись масляные пятна.

— Ниже держи! — рявкнул старик, не поднимая головы. — Ниже, я сказал! Ты мне в глаза светишь, бездарь!

— Прошу прощения, — сказал атташе Альянса.

Он сказал это без всякого сарказма тоном человека, который за ночь окончательно перестал понимать, где находится.

— Что у нас с заземлением⁈ — гаркнул старик.

— Держу, — отозвался паназиат.

— Держишь он! Ты его не держи, ты его на контакт прижми! Прижми, говорю, а то нас тут нуль-полем расщепит вместе с твоей дипломатической неприкосновенностью! У тебя диплом-то есть вообще?

— Есть, — угрюмо сказал паназиат. — Инженерный. Политехнический институт Наньчана.

— Что⁈ — Старик оторвался от паяльника и уставился на него поверх лупы. — Инженер? Так чего ж ты молчал, дубина⁈ Бросай катушку, иди сюда, будешь схему читать! А ты, — он ткнул паяльником в сторону атташе Альянса, — бери катушку. Ты у нас кто по образованию?

— Юрист, — обречённо сказал атташе.

— Тьфу. Ну хоть держать можешь.

Лилит отвернулась от стекла и прижала пальцы к губам. Плечи у неё тряслись.

— Госпожа Лилит? — встревожился директор. — Вам нехорошо?

— Мне превосходно, — выдавила она. — Скажите, а как это… как они там оказались?

— Понятия не имею, — с достоинством сказал директор. — Академику нужны были руки. Он вышел в коридор

— И они не ушли?

— Куда? — Директор пожал плечами. — Он на них кричит. Люди, знаете ли, теряются, когда на них кричит человек, которому семьдесят восемь и которому от них ничего не нужно.

Лилит посмотрела на Калева.

Владыка стоял, разглядывая цех сквозь стекло, и на лице его не отражалось ровным счётом ничего.

— Ты видишь? — тихо спросила она. — Разведка двух держав. Профессионалы, которых их конторы натаскивали годами. Они пробрались сюда воровать твои технологии.

— Вижу.

— И третьи сутки бесплатно работают подмастерьями у деда, который зовёт их бездарями. — Лилит покачала головой. — Мне почти жаль их конторы. Столько вложений и такой выход.

— Выход отличный, — сказал Калев. — Пусть работают.

— Ты не боишься, что они правда что-то унесут?

— Пусть уносят. Схему, которую сейчас паяет этот академик, мы через месяц опубликуем в открытом доступе. — Он двинулся дальше по коридору. — Чем больше стран научится делать эти узлы, тем меньше мне придётся возиться с их пустошами. Мне не нужна монополия, Лилит. Мне нужен континент, где не нужно затыкать дыры.

Лилит пошла следом, оглянувшись напоследок.

За стеклом атташе Западного Альянса, представитель державы, вводившей против Империи тотальное эмбарго, перехватывал поудобнее катушку заземления и старательно светил фонариком туда, куда велено.

Она решила, что обязательно расскажет об этом Ирис. Ирис оценит.

* * *

Главный ангар открылся за поворотом коридора, и Лилит невольно замедлила шаг.

Здесь было просторно, как на вокзале. Под сводчатым потолком висели прожекторы, вдоль стен тянулись стеллажи с оборудованием, по полу змеились кабели в палец толщиной. Народу набилось человек сто — они стояли полукругом, оставив в центре свободное пространство.

В центре стояла машина.

Лилит остановилась и посмотрела на неё внимательно.

Высотой машина была метра четыре, приземистая, широкая, на восьми опорах-домкратах. Основа — тёмный металл, поглощающий свет: тот самый нуль-металл, Лилит узнала его по образцу, который ей показывал Лебедев. По корпусу шли кольца из белого сплава, а между ними — оплётка, живая, зелёная, будто по машине пустили виноградную лозу и она прижилась. В центре, за прозрачной колбой, медленно пульсировал росток Эдема, подвешенный в чём-то похожем на золотистую воду.

Машина гудела. Гудела нехорошо — низко, надрывно, с перебоями, и от этого гула у Лилит заныли зубы.

По корпусу мигали красные индикаторы.

— Что это? — спросила она.

— «Терра-узел», — с гордостью и отчаянием одновременно сказал директор. — Прототип. Первый.

— И для чего?

— Для Пустоши, госпожа Лилит.

От машины к ним уже спешили двое.

Первого Лилит опознала мгновенно, хотя видела впервые. Это был коренастый мужик за пятьдесят, руки в земле по локоть, вельветовый пиджак поверх рабочей рубахи. Тот самый агроном с картошкой, о котором Котик отзывался с уважением, что случалось нечасто.

Второй был полной его противоположностью. Сухонький старик в бабочке, при треснувшем пенсне и с синяком под глазом, уже пожелтевшим по краям.

— Лорд Воронов! — Агроном затормозил в двух шагах и вытер руки о штаны, потом смутился, что вытер. — Аркадий Тимофеевич Пеньков. Мы вам показать хотели, только оно… не работает пока.

— Оно работает, — сварливо поправил старик. — Оно не синхронизируется. Это разные вещи, коллега, я вам третий час объясняю. Штерн, Лев Маркович, математик. Топология.

— Докладывайте, — сказал Калев.

Заговорили они одновременно, перебивая друг друга, и Лилит с изумлением поняла, что за этой перепалкой она следит с бо́льшим интересом, чем за утренним торгом.

— Идея простая, — начал Аркадий. — Вы нам задачу поставили: Пустошь оживить. Земля мёртвая, там даже мой сорт не пойдёт, там сначала почву поднять надо, а её поднимать нечем — воды нет, микрофлоры нет, соли одни.

— Обычным путём это сорок лет, — вставил Штерн. — Я считал. Сорок два года при идеальном финансировании, что само по себе фантастика.

— Ну а Росток-то работает быстро, — продолжил Аркадий. — Он сам землю лечит, я видел. Только он маленький и один Росток на всю Пустошь — что комар на слона.

— И тогда возникает вопрос масштабирования, — подхватил Штерн. — Как усилить его влияние на порядки? Ответ: не усиливать сам Росток, а строить вокруг него систему доставки. Нуль-металл проводит ману без потерь. Значит, можно взять один Росток, поместить его в замкнутый контур из нуль-металла и раздать его силу через буровые штанги — вниз, на четыре километра, в водоносные горизонты.

— Он землю снизу запитает, — жарко сказал Аркадий. — Понимаете? Не сверху польёт, а снизу поднимет, из глубины! Вода пойдёт, микрофлора пойдёт, а мы уже сверху засеем. По расчётам — оазис радиусом в десять километров с одной установки. Причем за пару месяцев, а не сорок лет!

— Двенадцать, — поправил Штерн.

— Что двенадцать?

— Радиус двенадцать, если считать по моей матрице, а не по вашим ощущениям, коллега.

— Да какая разница!

— Разница — четыреста квадратных километров, коллега, — с достоинством сказал Штерн.

Лилит поймала себя на том, что улыбается.

— А почему тогда все красное? — спросила она, кивнув на индикаторы.

Оба разом сникли.

— Резонанс, — сказал Штерн. — Точнее, его отсутствие. Машина не может согласовать две свои половины. Механическая часть работает по своим законам: подача, давление, циклы. Органическая — по своим, и её законы… — он поморщился, — они мне пока не даются, я их не умею описывать. Мы сутки бьёмся. Контур собран верно, я проверил семнадцать раз. Металл проводит. Росток жив и здоров.

— А вместе не идёт, — сказал Аркадий. — Как лошадь с трактором в одну упряжку. Каждый тянет, а телега стоит.

Машина за их спинами взвыла на низкой ноте, надрывно, и кто-то в толпе крикнул: «Сбрасывай! Сбрасывай, сейчас опять уйдёт в отсечку!»

Гул пошёл на спад. Красные огни замигали чаще.

— Двадцать девятая попытка, — обречённо сказал Штерн. — Мы, признаться, уже начали обсуждать, не переделать ли всё с нуля.

Калев подошёл к машине.

Толпа расступилась перед ним сама, без единого слова. Он обошёл установку кругом — разглядывая кольца, оплётку, стыки, — потом остановился и положил ладонь на холодный чёрный металл.

Он стоял так с полминуты.

Просто стоял, положив ладонь на металл, и слушал — Лилит видела

— Кто собирал контур? — спросил Калев.

— Я, — отозвался с лесов немолодой инженер. — Ну, бригада.

— Клапаны на второй ступени вы ставили?

— Я, мой Лорд. По расчёту — три клапана отсечки. Чтобы поток не рвал магистраль на пиках.

— Вот в них и дело.

Калев обошёл машину и остановился у второй ступени — там, где от центральной колбы расходились три толстых рукава, перехваченные металлическими муфтами.

— Вы рассуждали как гидравлики, — сказал он. Не с упрёком, просто констатируя факт проблемы. — Есть поток, он бьёт неровно, значит, надо поставить клапаны и выровнять давление. Для воды или пара это верно. Но не для живого.

— Но мана ведёт себя как текучая среда, — возразил Штерн. — У нас все замеры…

— Она течёт, но она не среда. Она отвечает. — Калев тронул пальцем муфту. — Смотрите, что происходит. Росток даёт поток. Клапан его прижимает. Росток чувствует сопротивление и усиливает подачу — он живой, он пробивается. Клапан прижимает сильнее. Через два цикла у вас на второй ступени копится вдвое больше, чем рассчитано, и система уходит в отсечку. Ваш резонанс не сбит, он попросту невозможен: вы душите то, что должно дышать.

Аркадий Тимофеевич медленно снял кепку.

— Это как ток воды в корнях, — сказал он вдруг. — Господи. Я ж это знаю. Пережми дренаж — растение само себя разорвёт, оно ж давить будет.

— Именно, — сказал Калев.

— Позвольте, — Штерн шагнул вперёд, — но если убрать отсечку, поток пойдёт неравномерно! Пики разнесут магистраль, у нас нуль-металл только на основном контуре, боковые ветки обычные!

— Не разнесут, если дать ему форму вместо ограничения. — Калев протянул руку к панели у второй ступени. — Подайте инструмент.

Ему подали ключ. Он быстро снял крышку, как человек, всю жизнь работавший руками, и Лилит увидела внутри гнездо, а в гнезде три управляющих кристалла, посаженных строго в ряд.

— Вот, — сказал Калев. — Три кристалла в линию. Вы задали потоку форму идеальной прямой, а у живых организмов нет прямых. В этом проблема.

Он вынул средний кристалл, повернул его. Лилит показалось, что градусов на тридцать, не больше. После вставил обратно. Потом сдвинул третий вбок, в соседнее гнездо, которое, судя по вытянувшемуся лицу инженера, вообще не предполагалось использовать.

— Теперь спираль, — сказал он. — Поток не упирается, а закручивается. Сброса не будет — избыток уйдёт в виток и вернётся. Клапаны снимите совсем, они больше не нужны.

Он закрыл панель.

— Пробуйте.

Инженер на лесах посмотрел на Штерна. Штерн — на Аркадия. Аркадий — на кепку в своих руках.

— Ну, — сказал он. — Двадцать девятый раз пробовали. Тридцатый чего не попробовать.

— Запуск! — крикнул инженер.

Кто-то щёлкнул рубильником.

Машина набрала обороты и надрывный вой, к которому все привыкли, вдруг оборвался.

На его место пришёл гул.

Он был низкий, ровный и полный, и Лилит почувствовала его сначала не ушами, а грудной клеткой. Гул нарастал плавно, без единого рывка, и в этом звуке было что-то настолько правильное, что у неё встали дыбом волоски на предплечьях.

Красные индикаторы погасли один за другим.

И зажглись зелёным.

Ровный изумрудный свет пошёл по кольцам корпуса — от центра к опорам, кругами. Зелёная оплётка на боках машины дрогнула и потянулась вверх. Росток в колбе развернул второй лист.

А потом изменился воздух.

Лилит вдохнула и не поверила. Ангар, полчаса назад пахнувший смазкой и горелой изоляцией вдруг наполнился свежестью. Она вдохнула ещё раз, глубже, и почувствовала, как в лёгких становится легко.

Сто человек в ангаре стояли и дышали.

Никто не кричал, не хлопал. Все просто смотрели на машину и дышали воздухом, которого в Столице не было последние двести лет.

Штерн снял треснувшее пенсне и принялся протирать его платком.

А Аркадий Тимофеевич стоял, комкая кепку, и по щетинистой щеке у него медленно ползло вниз мокрое.

— Работает, — сказал он хрипло. — Мужики, работает же!

Калев отступил от машины и посмотрел на свои ладони испачканные смазкой.

Лилит уже протягивала платок. Он взял, не глядя, и принялся вытирать руки.

— К концу Симпозиума мне нужны чертежи под серийное производство, — сказал он в наступившей тишине. — Полный комплект, с допусками и картой техпроцесса. Кто у вас за это отвечает?

— Я, — отозвался инженер с лесов. — Мой Лорд, за неделю не успеем. Тут одной оснастки…

— Значит, две недели. — Калев бросил платок в подставленную ладонь Лилит. — Завод в горах освобождён от прежнего руководства. Мощности, литейка, испытательный полигон — всё есть, стоит без дела. Он ваш.

Народ зашептался. Особенно инженеры.

— Первая партия — двадцать узлов, — продолжал Калев. — Дальше по результатам. Всё, что нужно, запрашивайте у Ирис напрямую, без согласований. Если кто-то начнёт согласовывать — сообщайте мне, я разберусь с ним лично.

Он повернулся к машине, посмотрел на неё ещё секунду и двинулся к выходу.

— Хорошая работа, — бросил он через плечо. — Продолжайте.

И только тогда ангар взорвался воплями.

Сто человек орали, обнимались, хлопали друг друга по спинам. Кто-то полез на леса, чтобы получше рассмотреть кристаллы. Штерн что-то яростно доказывал инженеру, тыча пальцем в воздух. Аркадий стоял, комкая кепку, и на плечи ему одновременно навалились трое.

Лилит шла к дверям следом за Владыкой и оглядывалась.

* * *

В коридоре было тихо.

Они шли к лифту, и Лилит молчала.

Здесь, в отличии от людей с утра, все даже спали на полу. Это были люди, у которых изначально не было ничего. Ни денег, ни гербов, ни даже смены белья, поэтому их не надо было соблазнять и уговаривать. Им не надо было объяснять правила — они узнали их с первого взгляда, потому что всю жизнь жили по ним, просто раньше за это не платили, а били.

Им дали инструмент и сказали «работайте». И они за пару суток, не спав, собрали из чёрного металла и живого ростка машину, которая оживит мёртвую землю.

Лилит подумала о людях с миллиардами, вроде старика Гагарина и о том, что скоро его деньги будут возить руду по трассе, которую спроектируют вот эти немытые люди в свитерах.

Кто из них столп?

Ответ был очевиден до

— Ты был прав, — сказала она наконец.

— В чём?

— Мне это было полезно.

Калев нажал кнопку лифта.

— И что ты поняла?

Лилит подумала.

— Что я половину жизни занималась не тем, — честно сказала она. — Я хорошо умею ломать людей вроде тех, что были с утра. Читать их, покупать, натравливать друг на друга — я в этом лучшая, как ты знаешь. Но всё это, оказывается, работа санитара. Полезная, грязная и… — она поискала слово, — вторичная. Я убираю мусор, но по-настоящему строят… другие.

— Мусор кто-то должен убирать, — сказал Калев.

— Знаю. Я и не жалуюсь. — Лилит усмехнулась. — Просто впервые за долгое время мне захотелось научиться чему-нибудь ещё.

Двери лифта открылись.

— Тебе понадобятся эти люди, — сказал Калев, входя внутрь. — Через полгода их будут покупать все разведки мира и все уцелевшие кланы. Кто-то должен будет их беречь — так, чтобы они этого не заметили и продолжали спокойно работать.

Лилит вошла следом, и двери закрылись.

Она смотрела на светящиеся цифры этажей и чувствовала, как внутри разливается тёплое, почти неприличное удовольствие.

Он ведь даже не утешал её. Он никогда никого не утешал.

Он просто дал ей новую работу — и работа эта была из тех, что делают не с мусором, а с сокровищами.

— Как их беречь? — спросила она деловито. — У меня в Совете Кланов нет для этого людей.

— Возьми у Глеба, — сказал Калев. — И начни с того академика с паяльником. У него сейчас в подчинении два иностранных разведчика, и он до сих пор не знает, кто они такие.

Лилит впервые за этот бесконечный день расхохоталась в голос.

Глава 21

Небоскрёб назывался «Аврора» и был, по мнению Себастьяна, честным зданием.

Честным в том смысле, что не притворялся ничем, кроме того, чем был: восемьдесят этажей стекла и стали, поставленных в центре Столицы с единственной целью — чтобы живущие наверху видели тех, кто внизу, а те, кто внизу, видели, как высоко им не подняться. Архитектурной мысли в этом не было ни на грош, зато была предельная ясность высказывания. Себастьян ценил ясность даже в вульгарности.

Лимузин стоял в переулке напротив, и с заднего сиденья доносился шелест бумаг.

— Барон Максимилиан Корф, — читал Долгорукий вслух. — Сорок один год. Титул купленный, куплен восемь лет назад у обедневшей ветви за очень приличные деньги. Образование — экономическое, заграничное. Направление деятельности: обмен валют, ценных бумаг и криптоактивов.

— Меняла, — резюмировал дед.

— Меняла нового поколения. — Долгорукий перевернул страницу. — Через него прошло, по данным Ирис, около сорока миллиардов за последние три месяца. Схема такая: западные векселя на предъявителя, которые невозможно проследить, поступают курьерами. Он превращает их в крипту, крипту дробит по тысячам мелких кошельков, потом обналичивает через сеть обменников. На выходе — чистый кэш в мешках, который развозится по кассам.

— И крылатая его не видит?

— В том и дело. — Долгорукий постучал пальцем по листу. — Она видит движение крипты, но не видит, чья она. Он работает в слепой зоне и прекрасно об этом осведомлён. Живёт в открытую, не прячется, охрану держит частную. Считает себя неуязвимым.

Илья Орлов, сидевший у окна, задрал голову и посмотрел вверх, на подсвеченную стеклянную башню.

— Пентхаус?

— Верхние два этажа. Личный лифт, биометрия, умный дом с распознаванием, охрана из «Легиона» — контора модная, дорогая, набирают из бывших спортсменов. Двенадцать человек в смене.

— Двенадцать спортсменов, — задумчиво повторил дед и хрустнул шеей. — Уже лучше, чем прошлый раз. В прошлый раз я, считай, не размялся.

Себастьян, слушавший с водительского места, позволил себе внутренне не согласиться. В прошлый раз его светлость вбил человека в лифтовую шахту.

Он завершил осмотр здания и мысленно составил заключение.

Современные системы безопасности вызывали у него ту же нежность, что вызывает у взрослого человека детский рисунок замка. Биометрические замки, сканеры сетчатки, шифрование канала — всё это выглядело внушительно, стоило безумных денег и защищало ровно от одного типа угрозы: от другой машины. Владельцы таких крепостей искренне полагали, что достигли неуязвимости.

Между тем всякая такая система имела в основании один и тот же элемент, не защищённый ничем.

Живого человека с ключом.

Себастьян поправил манжеты и взял с пассажирского сиденья зонт.

— Позволю себе предложить план, господа.

* * *

Себастьян неспешно вошёл в вестибюль «Авроры» через главный вход. Словно его визит был согласован месяц назад. В руке зонт, в другой саквояж, костюм безупречен. Ночной вестибюль сиял мрамором и пустотой: два охранника у стойки, один у турникетов, ещё двое, судя по табло, наверху.

— Добрый вечер, — сказал Себастьян, останавливаясь у стойки. — Я к барону Корфу.

Старший поднял голову. Был он молод, крупен и, судя по развороту плеч, из бывших борцов. Порода, что нанимается в дорогие ЧВК за красивую фамилию конторы и стабильные выплаты.

— Барон никого не принимает.

— Разумеется. — Себастьян кивнул. — Я и не рассчитывал.

— Тогда чего надо?

— Ключ-карту, будьте любезны.

Охранник моргнул. Потом снисходительно усмехнулся.

— Дед, ты…

Договорить он не успел.

Себастьян сделал полшага вперёд и ткнул его торцом рукояти зонта под грудину точно в солнечное сплетение. Здоровяк сложился пополам и осел на стойку, беззвучно открывая рот.

Второй рядом потянулся к кобуре. Себастьян перехватил его руку и вежливо, но твёрдо приложил лицом о полированную столешницу. Третий, у турникетов, успел преодолеть половину расстояния — до того, как раскрытый зонт возник у него перед лицом, а торец рукояти нашёл основание челюсти.

Себастьян убрал зонт и посмотрел на часы. Одиннадцать секунд.

Он наклонился над старшим, который всё ещё сипел, обняв стойку, и с профессиональной аккуратностью снял с его пояса ключ-карту.

— Благодарю за содействие, — сказал Себастьян. — Прошу прощения за грубость. У вас работа, у меня работа.

Он оттащил бессознательных за стойку, стянув руки и уложив их в позу, исключающую западение языка, отключил на пульте вызов вышестоящих постов, и только после этого набрал на браслете короткое сообщение.

Через полторы минуты через вестибюль прошли три пожилых господина.

Лифт барона Корфа был отделан зеркалами от пола до потолка, и деду это категорически не понравилось.

— Что за манера, — ворчал он, разглядывая собственное отражение с четырёх сторон. — Куда ни

— Тебе-то что не так? — спросил Илья. — Ты себя любишь.

— Люблю, но в разумных количествах. Мне достаточно одного меня, а не десяти. — Дед прищурился на отражение. — И потом, знаешь, что я скажу? Человек, который устраивает такое у себя в лифте, — он же на себя каждый раз смотрит. Каждый день, по нескольку раз. Это, Илюха, диагноз.

— Это стиль, — сказал Долгорукий, не отрываясь от разминки кистей.

— Это диагноз.

Долгорукий стоял в центре кабины и медленно сгибал-разгибал пальцы, разогревая суставы. Себастьян, наблюдавший за ним искоса, отметил, что князь пребывает в отличном расположении духа. У бывшего регента чуть подрагивал уголок рта, а глаза были живые, как у человека, идущего на давно обещанный концерт.

— Дмитрий, — сказал Илья. — Ты чему улыбаешься?

— Предвкушаю беседу.

— Он финансист. Он всё расскажет через пять минут.

— Вот и посмотрим. — Долгорукий размял последний палец. — Я, знаешь ли, давно не работал с этой породой. Двадцать лет назад такие в моём кабинете держались до третьего часа, а один банкир, помню, вообще ничего не сказал, и я его отпустил его чисто из уважения. Интересно, что нынешние могут.

— Нынешние жиже, — авторитетно заявил дед.

— Не суди заранее.

Себастьян тем временем открыл саквояж и в последний раз проверил комплектацию. Всё было на местах: скатерть бархатная, чёрная. Щипцы для сигар. Скальпель. Медицинский зажим. Паяльник со следами ржавчины на жале, который он сегодня утром специально не стал чистить, поскольку эстетика операции требовала подлинности.

Он закрыл саквояж.

Индикатор мигнул: восьмидесятый этаж.

— Господа, — сказал Себастьян. — Прибыли.

Двери разъехались, и в лицо ударил запах хлорки, лаванды и очень дорогого шампанского.

Пентхаус был устроен так, чтобы гость немедленно понял, сколько он стоит.

Двести квадратных метров без единой перегородки. Панорамные окна во всю стену, за ними — вся ночная Столица в огнях, лежащая внизу, как разложенный ковёр. Мраморный пол с подогревом, белый диван размером с небольшую баржу, стеклянный журнальный столик, абстрактная картина в полстены. И в дальнем углу, у самых окон, — джакузи, из которого поднимался пар и доносилось пение.

Пел барон Корф. Пел он неважно, зато с чувством.

Себастьян прошёл к журнальному столику, поставил саквояж и приступил к сервировке.

Дед тем временем осмотрелся, выбрал позицию и с наслаждением рухнул на белый диван — как был, в уличных ботинках, закинув ногу на подлокотник. Достал из внутреннего кармана сигару, обрезал, прикурил и выпустил в дизайнерский потолок первое облако дыма.

Долгорукий встал перед картиной.

Картина представляла собой три красных пятна и косую чёрную линию на сером фоне. Князь разглядывал её с искренним интересом энтомолога, обнаружившего незнакомое насекомое.

— Дмитрий, — позвал дед с дивана. — Что там?

— Не могу разобрать. — Долгорукий чуть наклонил голову. — По манере — что-то модное. По исполнению — мой внук в четыре года рисовал живее.

— А стоит небось как дом.

— Как два, — сказал Долгорукий. — Я такое видел на аукционе в позапрошлом году. Знаешь, в чём фокус? Это не картина, а способ перевезти два миллиона через границу в багаже.

— Ловко, — одобрил дед.

Пение в джакузи оборвалось.

Раздался плеск, шлёпанье босых ног по мрамору, и в гостиную, кутаясь в шёлковый халат, вышел хозяин.

Барон Максимилиан Корф был именно таким, как на фотографии в досье: холёный, спортивный, с тем ровным загаром, который не берётся от солнца. Мокрые волосы прилипли ко лбу. В руке он держал бокал.

Он сделал два шага в гостиную и остановился.

Секунды три он смотрел на происходящее молча. Себастьян, не прерываясь, расстелил на стеклянном столике чёрную бархатную скатерть — та легла ровно, без единой складки, — и принялся выкладывать инструменты.

Щипцы для сигар легли первыми. Себастьян выровнял их параллельно краю стола.

— Что… — сказал Корф. — Что здесь происходит?

Скальпель. Себастьян положил его рядом со щипцами, соблюдая интервал в два пальца.

— Кто вы такие⁈ Вы вообще знаете, кто я⁈

Медицинский зажим. Интервал два пальца.

— Я барон Корф! Я вхожу в попечительский совет! У меня адвокаты, которые сотрут вас в порошок вместе с вашими… вашими… — Он ткнул бокалом в сторону дивана. — Вы курите в моём доме⁈ Вы в ботинках на моём диване⁈

— В ботинках, — согласился дед, стряхивая пепел на белую кожу. — Диван, кстати, дрянь. Мягкий больно, спину не держит.

Паяльник Себастьян выложил последним — по центру композиции, как и полагается главному предмету. Рядом аккуратно размотал шнур и положил вилку на край стола, чтобы была на виду.

Отступил на шаг. Оглядел натюрморт критическим глазом.

Слегка подправил положение зажима.

— ОХРАНА! — заорал Корф. — Игорь! ИГОРЬ, СЮДА!

Крик ушёл в пустоту и растворился под высоким потолком.

Никто не пришёл.

Корф медленно опустил бокал. По его лицу Себастьян, наблюдавший вполглаза, прочёл всю последовательность: сначала недоумение, потом первое настоящее понимание, потом попытку прогнать это понимание обратно.

— Игорь! — крикнул он ещё раз, уже тише.

— Игорь внизу отдыхает, — сказал дед с дивана. — И ребята его отдыхают. Все двенадцать. Себастьян, сколько там на всех ушло?

— Одиннадцать секунд на троих в вестибюле, ваша светлость. На остальных у вас ушло четыре минуты.

— Четыре минуты! — Дед хохотнул. — Слышь, барон? Ты за этих спортсменов сколько в месяц платишь?

Корф стоял на мраморном полу в мокром халате, и с его волос капало.

— Кто вы? — выговорил он.

Долгорукий отвернулся от картины.

— Присаживайтесь, барон, — сказал он, указывая на кресло напротив стеклянного столика. — Побеседуем.

Корф посмотрел на говорившего — и бокал выпал у него из руки.

Стекло лопнуло о мрамор, шампанское растеклось лужей, но никто не обратил на это внимания, потому что барон Максимилиан Корф стоял с открытым ртом и медленно белел под своим загаром.

— Долгорукий, — просипел он.

— Узнали, — удовлетворённо отметил князь. — Приятно. Я, признаться, опасался, что нынешнее поколение уже не помнит стариков.

— Вас… вас же не существует. — Корф отступил на шаг. — Вы под домашним арестом. Вы… в отставке, вы фикусы выращиваете, все знают!

— Выращиваю, — согласился Долгорукий. — Уже двадцать три штуки. Могу показать фотографии, у меня есть.

Взгляд Корфа заметался

И тут барона проняло по-настоящему.

— Патриарх Орлов? — Голос его сорвался на фальцет. — Вы… Светлый клан? Вы-то что здесь делаете⁈

— Я тут, знаете ли, по врачебной части, — сказал Илья.

— Мы с вами знакомы! Мы встречались на приёме у Шереметевых! Вы читали доклад о детской онкологии! Я жертвовал вашему фонду! Я жертвовал двести миллионов вашей клинике!

— Помню, — кивнул Илья. — Спасибо, деньги пошли на кардиокорпус. Хороший корпус получился, детский. — Он помолчал. — А потом вы через мой же фонд провели восемь миллиардов западных векселей. Вот это, барон, я вам припомню отдельно, попозже.

Корф издал звук, будто ему сдавили горло.

— Господа, послушайте. — Он выставил перед собой мокрые ладони. — Господа, это недоразумение. Я финансист, я обслуживаю клиентов, я не спрашиваю, откуда деньги, — это нормальная практика, весь мир так работает! Если Лорд-Протектор чем-то недоволен — я готов сотрудничать со следствием, я приду сам, добровольно, вызовите Крайнова…

— Крайнов придёт завтра, — сказал Долгорукий. — С ордером, с понятыми, с адвокатами вашими. Всё будет как в лучших домах.

Он шагнул ближе.

— А сегодня пришли мы. Илья.

Орлов подошёл к Корфу с той самой докторской мягкостью, от которой у пациентов обычно теплеет на душе, и по-отечески положил руку ему на мокрое плечо.

— Вы не волнуйтесь, барон, — сказал он ласково. — Дышите ровно.

И запустил импульс.

Корф не просто закричал, он… взвыл! И рухнул на колени, разъезжаясь босыми ногами по мокрому мрамору. Тело его выгнуло, руки скрючило. Он повалился на бок, суча ногами в шёлковом халате, и вой перешёл в захлёбывающийся скулёж.

Илья убрал руку. Продолжалось всё это секунды две.

— Седалищный нерв, — пояснил он сокрушённо, обращаясь к деду. — Крайне неприятная штука. Никаких повреждений, заметьте. Ни следа.

— Толково, — оценил дед, попыхивая сигарой. — А ещё раз можешь?

— Могу хоть двести раз. Он от этого не умрёт и даже не потеряет сознание — я поддержу.

— Вот и славно.

Дед грузно поднялся с дивана, подошёл к столику и взял паяльник. Повертел его в руках, разглядывая ржавое жало с видом знатока.

— Себастьян. Розетка где?

— Позвольте, ваша светлость. — Себастьян принял паяльник, отыскал розетку под подоконником и с достоинством воткнул вилку. Затем вернулся к столу и встал рядом, придерживая нагревающийся инструмент за рукоять — точно так же, как держал бы серебряный поднос с утренней корреспонденцией.

Корф на полу приподнялся на локте. Он смотрел на паяльник, и Себастьян отчётливо видел, как в глазах барона происходит непоправимое.

Долгорукий присел перед ним на корточки.

— Барон, — сказал он тепло и почти сочувственно. — Давайте я вам объясню положение дел, чтобы вы не тратили силы на надежду.

Он говорил это спокойно и даже методично.

— Мы люди старые. В ваших криптовалютах, в блокчейнах и в прочих чудесах мы, откровенно говоря, ничего не смыслим. Зато мы прекрасно понимаем анатомию — я по долгу службы, Илья по образованию, а его светлость по призванию. — Он кивнул на деда. — Так вот. Виктор Ильич… простите, Илья Викторович сейчас сделает так, что вы не потеряете сознание, что бы с вами ни происходило. Болевого шока не будет, сердце не откажет, обморока не случится — вы всё прочувствуете от начала до конца, с полной ясностью.

Он взял со столика скальпель и повернул его, ловя лезвием свет.

— А я сниму с вас кожу. Тонкой стружкой, ленточкой в полсантиметра. Это, поверьте, требует некоторого мастерства — я помнится три месяца тренировался на свиных тушах, прежде чем взяться за человека. Начнём с мизинца левой руки, там нервных окончаний меньше, вы успеете привыкнуть. Потом пойдём по нарастающей.

Он посмотрел Корфу в глаза.

— Паяльник — это уже для прижигания, когда пойдёт кровь. Нам ведь важно, чтобы вы дожили до конца беседы… Себастьян, подайте щипцы.

— Извольте, ваше сиятельство.

Себастьян подал щипцы — рукоятью вперёд, безупречным движением, каким подают десертный нож.

Себастьян уже держал горячий паяльник.

Корф смотрел на скальпель.

Потом лицо его смялось, как бумажный пакет, и барон Максимилиан Корф…

…зарыдал.

Рыдал он в голос, взахлёб, размазывая по лицу воду и слёзы, скребя пальцами по мокрому мрамору:

— Не надо! Не надо, пожалуйста! Я всё скажу! Я всё скажу, всё, что хотите, только не режьте, я не могу, я не выношу боли, у меня непереносимость, я даже к стоматологу под наркозом хожу!..

В гостиной повисла пауза.

Дед медленно повернулся к Долгорукому.

— И это всё?

— Похоже на то, — сказал князь, поднимаясь с корточек и разочарованно глядя на скальпель в своей руке.

— Тьфу! — Дед сплюнул прямо на белый ковёр. — Да я даже паяльник не нагрел толком! Дмитрий, ты видал? Я лекцию твою до половины дослушать не успел, а он уже течёт!

— Никакой школы, — согласился Долгорукий. — В моё время финансисты держались минимум до второго часа.

— Молодёжь, — вздохнул Илья Орлов, отходя от окна. — Что ты хочешь. Они боли-то настоящей не знают. Он под наркозом к стоматологу ходит, ты слышал?

— Слышал, — мрачно сказал дед. — Позорище.

Себастьян с сожалением выдернул вилку из розетки.

Паяльник — прекрасный, честный, ржавый паяльник, который он сегодня специально не чистил, — остался невостребованным.

Дальше пошла работа.

Корфа усадили в его же кресло, дали полотенце и стакан воды — воду Себастьян подал сам, поскольку разговаривать с человеком, у которого стучат зубы о стакан, непродуктивно. Барон пил, всхлипывал и говорил, говорил, говорил.

Останавливать его не приходилось. Только направлять.

— По порядку, — велел Долгорукий, усевшись напротив. — С самого начала. Кто вас нанял?

— Никто не нанимал! Это бизнес, это просто бизнес! — Корф вцепился в полотенце. — Ко мне пришли три месяца назад. Через посредника, я его знаю по прежним сделкам, он мне возил бумаги из Альянса ещё при старой власти. Сказал: будет большой объём, векселя на предъявителя, нужен обмен и обнал. Комиссия шесть процентов.

— Шесть, — уважительно сказал дед. — Ты, барон, себя не обижал.

— Восемь на последних траншах, — механически поправил Корф и тут же испуганно осёкся.

— Куда шли деньги?

— По разным адресам. Кассы, я их не открывал, мне давали реквизиты и адреса

— А когда понял?

Корф молчал.

— Барон, — мягко сказал Илья и чуть шевельнул пальцами.

— Пару дней назад! — выпалил Корф. — Когда пошли платежи по третьему списку! Там были не бизнесмены! Там были… — Он сглотнул. — Там были военные.

Долгорукий подался вперёд.

— Имена.

— Я не могу, они меня…

— Барон. — Князь произнёс это очень тихо. — Мы с вами до сих пор беседовали. Мне бы не хотелось начинать работать.

— Кнорринг! — Корф выпалил это одним звуком. — Генерал Кнорринг, бывший командующий Третьим округом! И Забелин, генерал Забелин, он из Генштаба! Они получали крупные суммы наличными! Я сам передавал два раза, в машине!

Себастьян раскрыл блокнот и записал обе фамилии, отметив на полях: «двое, военные, получение лично».

— За что платили?

— Мне не говорили за что! Но я слышал… я слышал обрывок разговора, случайно, когда Кнорринг говорил по телефону в моей машине. Про то, что «части не выйдут из казарм по сигналу». — Корф понизил голос. — Я так понял, что армия не должна вмешаться. В какой-то момент. Когда что-то случится.

В гостиной стало тихо.

Дед вынул сигару изо рта. Долгорукий и Илья переглянулись.

— Дальше, — сказал князь. — Кто ещё?

— Лорды. Трое, из промышленных. Ржевский, Масленников и Багратионов. Они не получали — они вкладывали. Свои деньги, крупные, через мои схемы. Я думал, они инвестируют, а они… — Корф махнул рукой. — Они оплачивали каких-то рекламщиков. Я видел назначение платежа в первом транше, потом назначения убрали.

— Ботоферма, — сказал Илья.

— Она самая, — кивнул Долгорукий и снова повернулся к Корфу. — А теперь главное. Кто наверху?

Корф посмотрел на него растерянно.

— В смысле?

— Барон, не надо. — Долгорукий покачал головой. — Генералы, лорды, рекламщики, западные деньги — всё это чья-то стройная конструкция. Кто-то её выстроил. Кто-то держит в руках все нити, потому что генералы с лордами сами по себе договориться не способны, они друг друга ненавидят. Кто он?

— Я не знаю.

Илья шевельнул рукой.

— Я НЕ ЗНАЮ! — заорал Корф, вжимаясь в кресло. — Клянусь всем, чем хотите! Я думал об этом, я сам пытался понять, кто это! Мне ни разу не назвали ни одного имени сверху, никогда! Всё через посредников! Я даже не знаю, имперец он или иностранец!

— Догадки?

— Догадки есть. — Корф вытер лицо. — Кто-то из старой аристократии. Из тех, кто уцелел. Он умный, очень умный — вся схема построена так, что каждое звено знает только соседние. Я такого не видел никогда, а я, поверьте, работал с серьёзными людьми. Он держится в стороне от всего. Он даже деньги свои через меня не проводит. Я специально искал его след в потоках.

Долгорукий откинулся в кресле и потёр подбородок.

— Профессионал, — сказал он. — Настоящий.

— Найдём, — беспечно отозвался дед.

— Найдём. Через генералов. — Долгорукий снова наклонился к Корфу. — Теперь по документам. Что у вас есть на руках?

— Всё есть, — быстро сказал барон. — Я всё сохранял. Каждую проводку, каждую расписку, все реквизиты.

Дед приподнял бровь:

— Зачем?

— Страховка, — простодушно сказал Корф. — Так все делают. Если бы меня решили убрать, мой адвокат… — Он осёкся, поймав взгляд Долгорукого, и торопливо закончил: — Сейф в стене за картиной. Код я скажу.

Картину дед снял сам. Сейф оказался приличный, с двойным контуром.

Корф продиктовал код. Себастьян набрал.

Внутри лежали три папки, флешка в свинцовом футляре и два бумажных блокнота, исписанных мелким аккуратным почерком.

Себастьян раскрыл первую папку и бегло просмотрел содержимое. Распечатки транзакций, скриншоты кошельков, реквизиты счетов, расписки о получении наличных — с датами, суммами и, что особенно порадовало, с подписями получателей.

На третьем листе он обнаружил подпись генерала Кнорринга и подчеркнул фамилию ногтем.

— Ваше сиятельство, — сказал Себастьян. — Позволю себе оценить: материал исчерпывающий. Здесь достаточно, чтобы взять всех перечисленных сегодня же.

— Складывайте, — распорядился Долгорукий.

Себастьян убрал папки, флешку и блокноты в саквояж, каждую вещь на своё место, и защёлкнул замок.

— Господа, — подал голос Корф. Голос у него окреп: человек, отдавший всё, испытывает своеобразное облегчение. — Я ведь сотрудничал. Полностью, добровольно. Это же учтётся? У меня будет смягчение?

Дед посмотрел на него с искренним изумлением.

— Смягчение, — повторил он. — Слышь, Дмитрий, он про смягчение спрашивает.

— Слышу, — сказал Долгорукий. — Барон, вы обналичили сорок миллиардов на переворот в стране. Смягчение, — задумчиво повторил Долгорукий, разглядывая барона. — Знаете, барон, а ведь возможен вариант.

Корф вскинул голову.

— Вы человек с талантом, — продолжал князь. — Отвратительным, но несомненным талантом. За три месяца провести сорок миллиардов через слепые зоны так, чтобы искин Эдема ничего не увидел, — это, признаться, работа. Новой Империи такие головы понадобятся, только с обратным знаком.

— Я готов! — Корф подался вперёд, вцепившись в подлокотники. — Я готов, слышите⁈ Я всё, что угодно! Я знаю все схемы, я знаю, как работают их обменники, я вам их западную сетку за неделю нарисую по памяти!

— Вот это и предложим Лорду, — кивнул Долгорукий. — Исправительные работы вместо срока. Обычно решают так: живёте под надзором, работаете на казну, весь ваш талант — в полезное русло. Не обещаю, решать не мне.

— Только не в тюрьму. — Голос Корфа сорвался, и он повторил тише, почти шёпотом: — Только не в тюрьму, господа. Я там не выживу. Я правда там не выживу, я не… я не такой человек.

— Это заметно, — обронил дед.

Себастьян тем временем осмотрелся в поисках подходящего материала и нашёл в гардеробной то, что искал: стойку с галстуками. Сорок два штуки, шёлк ручной работы, каждый стоил как месячная зарплата хорошего механика.

Он выбрал два — тёмно-синий и бордовый, они лучше сочетались, — и вернулся в гостиную.

— Прошу руки, барон.

Корф покорно протянул запястья.

Себастьян связал их аккуратно, но надёжно — узел морской, шёлк на таком не скользит, — и, поразмыслив, накинул на плечи барона его же халат поплотнее. Ночь была прохладная,

— Ты чего его укутываешь? — удивился дед.

— Груз ценный, ваша светлость, — пояснил Себастьян. — Простудится — будет кашлять на допросах. Потеря времени.

Долгорукий поднялся, поправил пиджак и в последний раз оглядел пентхаус.

Разбитый бокал на мраморе. Пепел на белом диване. Снятая со стены картина за два миллиона. Чёрная бархатная скатерть с разложенными инструментами, к которым так и не притронулись. Ржавый паяльник, остывающий у розетки.

— Жалкое зрелище, — сказал князь. — И вот эти люди собирались устраивать переворот.

— Не эти, — заметил Илья. — Этот только деньги считал.

— Тем хуже. Раньше хоть казначеи были с характером. — Долгорукий кивнул на дверь. — Идёмте.

* * *

Лифт шёл вниз, и в зеркалах отражались четверо мужчин и один связанный барон в шёлковом халате.

— Дмитрий, — сказал дед, разглядывая своё многократное отражение с прежним неодобрением. — Я недоволен.

— Чем на этот раз?

— Всем. — Дед загнул палец. — Охрана легла за четыре минуты. Барон потёк на лекции. Инструменты выложили и обратно сложили. — Он вздохнул. — Я, между прочим, вчера весь день предвкушал. Настраивался.

— Ты неисправим.

— Я живой, — с достоинством сказал дед. — Илюха, вот скажи как врач: это нормально, что мне в мои годы охота кому-нибудь в морду дать?

— Абсолютно нормально, — заверил Илья. — Это признак хорошего кровообращения.

— Вот! Слышал?

Долгорукий усмехнулся.

— Не расстраивайся, Александр Сергеевич. Завтра идём за генералами.

Дед оживился:

— За военными?

— За военными. Кнорринг и Забелин. — Долгорукий помолчал. — Вот там, я полагаю, будет иначе. Это не менялы, а боевые офицеры старой школы. У Кнорринга в подчинении был штурмовой корпус, а Забелин, если мне не изменяет память, лично воевал в Приграничье. Такие если решат молчать — будут молчать долго. И охрану они держат не из спортсменов.

Дед расплылся в улыбке и с чувством потёр ладони.

— Вот это разговор.

Себастьян, стоявший у дверей лифта, мысленно открыл смету на завтра.

Раздел «арсенал» требовал пересмотра. Аптечку укомплектовать по расширенному варианту.

И бурбон, разумеется, взять другой. Тридцатилетний закончился в прошлый выезд, а праздновать после дела в этой компании стало доброй традицией, а традиции Себастьян уважал.

Лифт остановился.

— Прибыли, господа, — сказал Себастьян, придерживая дверь. — Барон, прошу. Осторожно, ступенька.

Глава 22

За последний месяц Даниил перестроил три новостных канала, закрыл два и уволил половину имперского телевидения.

Работа шла спокойно. Он приходил в редакцию, смотрел эфирную сетку, слушал планёрку и через час знал про контору всё: кто здесь работает, кто изображает работу, а кто просто занимает кресло, потому что женат на чьей-то племяннице. Дар помогал, но, честно говоря, чаще хватало и без дара — лица у таких людей одинаковые во всех мирах.

К третьей неделе он привык считать себя человеком, которого сложно удивить.

Потом Ирис прислала адрес и приписку: «Даниил, ты нужен срочно. У меня творческий коллектив, и он неуправляем!».

Лофт занимал верхний этаж бывшей фабрики. Даниил поднялся на грузовом лифте, толкнул дверь и остановился на пороге.

Внутри стоял ор.

Помещение оборудовали за сутки, и оборудовали по высшему разряду: кольцевые лампы, три хромакея, операторские краны, монтажные станции вдоль стены. Между всем этим носилось человек сорок — молодых, крикливых, в толстовках и с камерами наперевес. На длинном столе громоздились коробки с едой и пирамида из банок энергетика, уже частично разобранная.

В центре зала спорили.

— … да пойми ты, тут не про качество картинки! — орал парень с розовыми волосами, размахивая планшетом. — Тут про энергию! Если вылизать — будет как госканал, и его никто не досмотрит!

— У меня стоит требование по разрешению! — звенел сверху тонкий голос. — Четыре К минимум, это записано в техзадании!

— Да плевать на твоё техзадание!

— НА МОЁ ТЕХЗАДАНИЕ НЕ ПЛЮЮТ!

Даниил поднял голову.

Под потолком висели три Ирис.

Все три в строгих костюмах, и все три одновременно что-то доказывали разным группам людей. Первая держала перед собой голографическую таблицу и тыкала в неё указкой. Вторая размахивала диаграммой Ганта. Третья, судя по интонациям, уже перешла к угрозам.

— Кто-нибудь, — сказал Даниил в пространство, — объяснит мне, что здесь происходит?

Его услышали. Гвалт на секунду стих, потом одна из Ирис спикировала к нему.

— Даниил! Слава богу! — Она выглядела растрёпанной, что для алгоритма было достижением. — Я не справляюсь. Я третий час не справляюсь!

— Начни сначала. Кто эти люди?

— Лучшие! — Ирис взмахнула рукой. — Я отобрала по объективным критериям: сорок человек, топ страны по охватам и вовлечённости. Клипмейкеры, режиссёры, монтажёры, продюсеры, авторы каналов с миллионными аудиториями. Каждый в своей нише лучший, я проверяла по цифрам, ошибки быть не может.

— А они знают, зачем их собрали?

— Знают, что закрытый правительственный медиагрант. — Ирис понизила голос. — Про Лорда я пока не говорила. Решила, что ты объяснишь лучше.

— Спасибо, — сказал Даниил. — Дальше.

— А дальше катастрофа. — Она всплеснула руками. — Я выдала им техзадание. Подробное! Восемьдесят страниц: целевые показатели, охваты по возрастным группам, требования к хронометражу, ключевые сообщения, метрики оценки эффективности. Всё просчитано до знака.

— И?

— Они говорят, что это невозможно снять.

— Так и говорят?

— Дословно они говорят: «Мамаша, отстань, дай поймать вайб». — Ирис поправила очки дрожащими пальцами. — Даниил, я запросила определение слова «вайб» в семнадцати источниках. Оно нигде не определено! Оно определяется через само себя! Как я должна вставить это в KPI⁈

Даниил медленно потёр переносицу.

Он и не подозревал, что рано или поздно окажется в комнате, где искусственный интеллект имперского масштаба воюет с двадцатилетним клипмейкером за право поймать вайб.

Просто не думал, что это случится в четверг.

— Ирис, — сказал он. — Сколько у нас времени?

— Первый пакет должен уйти в сеть через сутки. Хозяин сроков не ставил, но их пропаганда набирает по шесть процентов охвата в день, и каждый потерянный день…

— Понял. Сутки. — Даниил снял куртку и бросил её на стул. — Тогда так. Убирай два клона, оставайся одна — с тремя они вообще ничего не сделают.

— Но я так эффективнее!

— Ты так страшнее. — Он двинулся в центр зала. — И спрячь техзадание.

— Даниил!

— Ирис. — Он обернулся. — Ты собрала лучших — это хорошо. Теперь дай им работать, а я попробую перевести с их языка на твой.

Он влез на ящик посреди зала, оглядел галдящую толпу и заложил два пальца в рот.

СВИСТ!

Он вышел такой, что в дальнем конце лофта кто-то уронил штатив.

— Так, — сказал Даниил с ящика. — Слушаем сюда. Меня зовут Даниил, я тут за главного, и у нас есть только сутки.

Толпа развернулась к нему. Сорок пар молодых, наглых, оценивающих глаз. Он выдержал паузу и продолжил:

— Сразу к делу. Никакого медиагранта нет. Вас собрали не для этого.

По залу прошёл шорох.

— В сеть запустили заразу, — сказал Даниил. — Всё для того, чтобы вызвать у людей панику. Тысячи каналов, методички, оплаченные авторы, деньги из-за границы. Тема одна: у вас всё плохо, будет хуже, власть врёт, детей травят, Император в подвале. Мы взяли фабрику, где это писали. Взяли, а зараза осталась, потому что она уже в головах и разносится дальше сама.

Он оглядел лофт.

— Так что нет, ребята, это не грант. Это информационная война, невидимая, но вполне настоящая — с той стороны Западный Альянс и бюджет без дна. Наша задача: сделать так, чтобы через неделю страна смотрела не их, а нас. Кто не хочет участвовать — дверь вон там, никаких последствий, я серьёзно. Кто остаётся — работаем.

Тишина продержалась секунды три.

Потом с задних рядов кто-то громко спросил:

— А бюджет реально безлимитный?

— Реально.

— И цензуры нет?

— Цензура одна: не врать. — Даниил спрыгнул с ящика. — Всё, что снимаем, должно быть правдой. Дальше делайте что хотите.

Никто не ушёл. Даже наоборот — толпа придвинулась ближе.

— Вот и славно. К доске.

Огромную маркерную доску выкатили на середину. Даниил взял маркер и написал сверху одно слово: «ЧТО СНИМАЕМ?»

— Правила простые, — сказал он. — Кидаем всё подряд, я записываю. Плохих идей нет, есть неснятые. Ирис, ты первая, что у нас с цифрами?

Ирис подлетела к доске, и на её лице проступило выражение отличницы, которую наконец спросили.

— С удовольствием. — Она развернула в воздухе схему. — Я подготовила ключевой продукт. Интерактивная трёхмерная модель экономической деградации Западного Альянса за последние двенадцать лет. Сто пятьдесят гигабайт, привязка к курсам валют в реальном времени, шестнадцать слоёв данных. Пользователь может вращать модель, выбирать отрасль, сравнивать динамику с имперской. Это математически доказывает нашу правоту по каждому пункту их пропаганды.

Пауза.

Розововолосый клипмейкер осторожно спросил:

— А это… сколько смотреть?

— Полное изучение модели — около шести часов, — гордо сказала Ирис. — Но базовое ознакомление занимает сорок минут.

В зале кто-то застонал.

— Ирис, — мягко сказал Даниил. — Сколько человек в среднем смотрит ролик в ленте?

— Три и две десятых секунды до принятия решения о переключении. — Она осеклась. — А. Ну да. Понимаю.

— Понимаешь?

— Понимаю, но не согласна! — Она уперла руки в бока. — Это же безобразие! Я собрала объективные данные по двенадцати странам, а мне говорят, что человек не выделит на них сорок минут своей жизни! У него что, есть занятия важнее?

— Есть. Смотреть, как чей-то кот жуёт колбасу.

— Это отвратительно!

— Это правда жизни. — Даниил повернулся к доске. — Работаем с человеком, который у нас есть, а не с тем, которого хотелось бы. Ирис, оставь свою модель — выложим отдельно, для аналитиков, пусть будет. А в ленту нужно другое. Кто ещё предложит?

И тут началось.

— Можно я? — Розововолосый вскочил, не дожидаясь ответа. — Значит, слушайте. У вас же есть эти… боевые роботы? Центурионы!

— Есть.

— Мы ставим одного в студию. Тёмный фон, одна лампа. И он… — парень блаженно прикрыл глаза, — он полирует ствол пулемёта. Медленно. Тряпочкой с маслом. И шёпотом читает стихи. Про природу. Про берёзы там… про осень!

Даниил открыл рот. Закрыл.

— АСМР! — с придыханием пояснил парень. — Шёпот, звуки. Люди под такое засыпают. Представляете: трёхметровая машина смерти шёпотом про берёзы, и слышно, как тряпочка по металлу…

— Это же полный кринж, — сказали из угла.

— Это гениальный кринж! Разница принципиальная!

— Записываю, — сказал Даниил и вывел на доске: «ЦЕНТУРИОН ЧИТАЕТ СТИХИ (АСМР)».

Ирис издала звук, будто у неё замкнуло контур.

— Даниил. Ты серьёзно?

— Абсолютно.

— Это боевая машина стоимостью в четыреста миллионов. У неё сорок семь боевых режимов!

— И один будет поэтический. — Он повернулся к залу. — Дальше.

Дальше плотину прорвало окончательно.

— Императору надо завести свой канал! — Девушка в очках размахивала телефоном. — С обзорами еды! Он же на всех госбанкетах бывает — пусть оценивает! «Сегодня приём в честь послов, краб на семерочку, а вот перловка на установочном сборе — вообще пушка, десять из десяти»!

— Император не будет обозревать перловку, — сказал Даниил.

— А вдруг будет?

— Он девятнадцать часов в сутки работает.

— Значит, снимем, как он работает! В три часа ночи! И назовём «ночная смена»!

— Вот это записываю, — сказал Даниил, выводя на доске «АЛЕКСАНДР — НОЧНАЯ СМЕНА».

— А ещё влог с госпожой Лилит! — крикнули сзади. — Утренняя рутина! Как она собирается на работу, косметика, кофе, всё такое! А на заднем плане беззвучно рыдают иностранные послы!

В лофте наступила тишина.

— Стоп, — сказал Даниил. — Почему рыдают?

— Ну она же с ними работает. Они после неё всегда рыдают, я читал.

— Ты читал?

— Это все читали!

Даниил медленно повернулся к Ирис:

— Это правда?

— По результатам последнего заседания Совета Кланов — двое, — деловито сообщила Ирис. — Но, замечу, беззвучно и уже в коридоре.

— Записываю, — сказал Даниил, чувствуя, как земля мягко уходит из-под ног. — С пометкой «согласовать лично, я туда не полезу»!

Идеи полетели градом.

Кто-то предлагал стрим со стройки маглева на двадцать четыре часа.

Кто-то — челлендж «посади росток».

Кто-то всерьёз доказывал, что нужно снять клип, где Терра-узел работает под фонк, потому что «эта штука выглядит как басс».

Даниил писал на доске и чувствовал, как в затылке разгорается знакомое чувство.

Он давно понял главное про этот жанр: госпропаганда всегда проигрывает не потому, что врёт, а потому,

А эти сорок человек не умели делать «как надо». Они умели делать так, чтобы досмотрели до конца.

Оставалась мелочь. Собрать из этого хаоса что-то, за что Лорд не расщепит их на атомы.

— Ладно, — сказал Даниил, отступая от доски. — У нас двадцать три позиции. Нужно ядро. Нужно лицо, вокруг которого всё это соберётся, иначе получится помойка.

— Император? — предложила Ирис.

— Слишком официально.

— Госпожа Лилит?

— Слишком… — Даниил поискал слово. — Это просто слишком!

— Тогда кто?

Двери лофта разъехались. В дверях стояла чёрная пантера размером с крупного льва.

Она втянула воздух и по лофту поплыл фиолетовый дым, стекая с плеч зверя на бетонный пол.

Сорок человек замерли.

«Бургеры, — раздалось у всех в головах разом. — Тут бургеры. Крафтовые. С беконом! Я знаю точно!».

Мурзифель двинулся к столу с едой, не глядя по сторонам. Толпа расступалась перед ним, как вода. Кто-то присел за монтажным столом. Девушка в очках медленно отступала к стене, не отрывая взгляда.

— Спокойно, — громко сказал Даниил. — Всем спокойно. Это Мурзифель. Мы знакомы.

«Даня!» — Кот наконец заметил его и обрадовался. «Даня, тут бургеры! Ты чего мне не сказал, что тут бургеры?»

— Я сам полчаса как узнал.

«Я почуял с третьего этажа. Ты не поверишь, у меня теперь такой нюх — я вчера через две стены сметану учуял. Форму вернул, ты в курсе?»

— Весь дворец в курсе. Ты снёс четыре тумбочки.

«Пять, — гордо уточнил Мурзифель. — Одну не посчитали, она за поворотом».

Он добрался до стола, сунул морду в коробку и захрустел.

А потом кто-то щёлкнул.

Молодой, лохматый оператор, с камерой на плече сработал на чистом рефлексе. Увидел кадр и поднял камеру раньше, чем подумал о последствиях. Красный огонёк записи мигнул.

Мурзифель поднял голову от коробки.

Даниил наблюдал за этой секундой с профессиональным восторгом, потому что она стоила того.

Кот увидел камеру. Кот увидел, что на него смотрят сорок человек. И в древнем существе за долю секунды произошло превращение, которого не смогла бы добиться никакая режиссура.

Мурзифель втянул пузо.

Медленно, с достоинством, он опустился на бетон, подобрал под себя лапы и сел в ту позу, в которой кошки сидели всегда. Хвост лёг ровной чёрной линией. Морда повернулась в три четверти к объективу. Дым вокруг лап загустел, стал плотнее и потянулся вверх ленивыми завитками.

Жёлтые глаза посмотрели прямо в камеру.

В лофте кто-то тихо выругался.

— Пиши! — прошептал оператор себе под нос. — Пиши-пиши-пиши, только не дёргайся…

Кот и не думал дёргаться. Кот держал позу и медленно, царственно моргал.

Даниил хлопнул в ладоши.

— Вот оно!

— Что? — не поняла Ирис.

— Вот наше лицо! — Даниил обошёл кота по дуге, разглядывая с разных ракурсов. — Ты посмотри на него. Что мы весь вечер искали? Нам нужен образ, который скажет всё сразу и без слов. Что говорит их пропаганда? Что мы нищие, испуганные, что у нас всё разваливается и мы под пятой тирана. — Он ткнул пальцем в Мурзифеля. — А теперь смотрим на это. Что вы видите?

— Демона, — сказала девушка в очках.

— Вижу сытость, — сказал розововолосый. — Он же сытый до неприличия!

— Именно! — Даниил развернулся к залу. — Сила, роскошь и абсолютный пофигизм. Вот наше сообщение. Вот эта морда, которой на весь ваш Западный Альянс просто плевать, потому что она жуёт бургер. Как думаете люди в это поверят? Я ответ — да! Это же кот!

«Я не кот», — с достоинством сообщил Мурзифель.

— В кадре ты кот.

Пауза.

«Ладно, — согласился Мурзифель. — В кадре кот. Так что вы хотели снимать?»

— Тебя. — Даниил присел на корточки напротив. — Много тебя. Ты будешь лицом Империи.

Кот думал ровно две секунды.

«Согласен!», — величественно сообщил он. «Но у меня будут условия!».

— Условия? — Даниил приподнял бровь.

«Райдер, — поправил Мурзифель. — Даня, я не вчера родился, я знаю, как это работает. Записывай!».

Ирис страдальчески закатила глаза и материализовала блокнот.

«Первое. — Кот повернул голову. — Снимаете меня только справа. Справа у меня рабочая сторона, слева ухо надорвано, я в четверг об косяк задел, когда за диверсантом гнался. В кадре это лишнее».

— Записала, — сквозь зубы сказала Ирис.

«Второе. Сливки. Фермерские, не магазинные, я разницу чую! Ванну сливок!».

— Ванну⁈

«Не мыться, а пить, — оскорбился Мурзифель. — За кого ты меня держишь, цифровая заноза? Ванну — это чтобы хватило на смену!».

— Третье будет? — спросил Даниил.

«Будет. Личный грумер. Шерсть после трансформации лезет, я вчера полподоконника засыпал. Мне нужен человек с расчёской, чтобы я в кадре выглядел как следует!».

— Найдём.

«И четвёртое, самое главное». — Мурзифель повернул огромную голову к Ирис, и жёлтые глаза его сузились. «Чтобы эта — вот эта самая — не лезла со своими голограммами ко мне в кадр. Ни одной. Я лицо Империи, а не она!».

— ДА КТО БЫ ЛЕЗ! — взвилась Ирис. — Блохастый, да ты себя видел вообще⁈ У тебя пузо на бетон свисает!

«У меня боевая масса!»

— У тебя жир! Я тебе недавно балык заказывала, а ты его в одно рыло…

«Я его в жертву приносил!»

— Кому⁈

«БЕЗДНЕ!»

— Тихо! — рявкнул Даниил.

Обе стороны заткнулись.

Он посмотрел на кота, потом на Ирис, потом на сорок человек, которые следили за перепалкой демона и Феи с открытыми ртами.

— Так, — сказал Даниил. — Ирис, райдер согласован полностью. Все четыре пункта.

— Даниил!

— Все четыре. Найди грумера, закажи сливки. — Он повернулся к оператору. — А ты не выключай камеру. Вообще. Никогда! Что бы он ни делал — снимай!

«Профессионал», — одобрительно заметил Мурзифель и снова сунул морду в коробку с бургерами.

Оператор снимал.

Дальше сутки слились в одну длинную полосу.

Даниил метался между тремя площадками, спал урывками по двадцать минут в монтажной и к утру перестал понимать, где заканчивается его дар и начинается кофеин.

* * *

Площадка первая. Научный центр.

С Аркадием Тимофеевичем вышла заминка.

Съёмочную группу пустили в главный ангар, где гудел

А потом перед камерой поставили агронома, и агроном стушевался.

— Аркадий Тимофеевич, — терпеливо говорил режиссёр. — Расскажите просто, своими словами: что вы чувствуете, глядя на эту машину?

— Я… — Аркадий смотрел в объектив стеклянными глазами. — Я чувствую… удовлетворение от проделанной работы. И коллективом, которым руководил я. И Лев Маркович.

— Плохо, — тихо сказал оператор.

— Ещё дубль. Аркадий Тимофеевич, расслабьтесь!

— Я расслаблен.

— У вас челюсть свело.

— Это у меня лицо такое.

Восемь дублей. Даниил, наблюдавший со стороны, уже подумывал плюнуть и снять просто машину, без человека, как тут к нему подошёл Штерн.

— Молодой человек. — Математик поправил треснувшее пенсне. — Вы напрасно мучаете его вопросами. Он от вопросов каменеет. Хотите настоящего Пенькова — дайте ему картошку и заставьте с кем-нибудь поспорить.

— Поспорить?

— Он утром сорок минут орал на клубень. — Штерн пожал плечами. — В том смысле, что клубень не оправдал его надежд по крахмалистости. Зрелище было, признаться, впечатляющее.

Даниил переглянулся с режиссёром.

Через пять минут перед агрономом поставили ящик, привезённый утром с областной станции, и попросили честно сказать, что он о нём думает.

— Да что тут говорить, — начал Аркадий, беря клубень. — Обычный районированный сорт, их по всему Северу сеют…

Он повертел клубень в пальцах, поскрёб ногтем кожуру. И лицо его изменилось.

— Так. А вот это что такое?

— Что? — спросил режиссёр.

— Это они людям продают⁈ — Голос загремел под сводами ангара. — Ты глазки видишь? Ты глазки видишь, я спрашиваю⁈ Они наружу лезут, значит, при уборке половина побьётся! А кожура⁈ Да у него кожура в бумагу толщиной, он у тебя в подполе за месяц сгниёт! И вот это тридцать лет сеют на Севере, где у людей другой еды нет!

Он тыкал клубнем в объектив, наступая на камеру.

— А почему⁈ Потому что он в тепличке вырос, на станции, где его пестовали! А ты его на Тагил вывези, где сорок ночей заморозки! Он тебе двадцать два процента крахмала даст! ДВАДЦАТЬ ДВА! Да им картошку надо не считать, а есть, а этой картошкой только свиней кормить, да и свиньи откажутся!

— Музыку, — тихо скомандовал режиссёр.

Кто-то на пульте врубил фонк с ударом на каждый второй такт.

Аркадий Тимофеевич не заметил. Он вошёл в раж, размахивал клубнем, за спиной у него в такт басу пульсировал изумрудным Терра-узел, а кран снимал снизу вверх — так, что коренастый мужик в вельветовом пиджаке выглядел исполином.

— … а мой на камне рос! На голом камне, за оврагом, двадцать два года я его вёл! И он тебе при минус двенадцати сорок процентов даёт! Так почему на Севере сеют ЭТО⁈

Он швырнул клубень обратно в ящик.

Бас ударил. Кадр сменился на общий план ангара.

— Господи, — сказал режиссёр благоговейно. — Это же гениально. Мы только что сняли гениальное!

Площадка вторая. Лофт. Гламур.

Мурзифель оказался чудовищем.

Не в смысле мощи — с мощью как раз было всё в порядке. Мурзифель оказался чудовищем в профессиональном смысле.

К четвёртому часу съёмок два осветителя сидели на полу, обхватив головы. Гримёр — тот самый спешно найденный грумер — плакал в подсобке. Оператор разговаривал с котом голосом заложника.

— Мурзифель, — сказал Даниил, входя в павильон. — Что опять?

Кадр был выставлен идеально: имперский флаг во всю стену, чёрный зверь на постаменте, перед ним серебряное блюдо с лососем. Свет мягкий, дым клубится, картинка на миллион.

«Тень», — мрачно сообщил кот.

— Что не так с тенью?

«Она легла не на те усы».

Даниил посмотрел на монитор.

— Мурзифель. Я вижу усы и они прекрасны.

«Ты видишь левую группу усов. Даня, я тебе объяснял: слева ухо. Тень идёт слева, значит, взгляд зрителя уходит влево, значит, зритель видит ухо. Мы это обсуждали!»

— Мы это обсуждали одиннадцать раз!

«Двенадцать. И каждый раз ты со мной соглашался».

Осветитель на полу тихо застонал.

— Хорошо, — сказал Даниил, чувствуя, как под глазом начинает дёргаться жилка. — Переставляем свет. Последний раз.

«И лосось поменяйте, — добавил кот. — Этот я уже надкусил в прошлом дубле, а в кадре должен быть целый. Целостность образа, Даня. Мелочей не бывает!».

Площадка третья. Графика.

Ирис работала одна, в углу лофта, и от неё все держались подальше.

Даниил заглянул к ней под утро.

На её экранах медленно рендерилось нечто. Он присмотрелся — и не сразу понял, что видит.

Мультипликационный Степан Васильевич сидел за столом у окна и пил чай из термоса. За окном, в мягком закатном свете, строился маглев: висели краны, ползли по эстакаде платформы, сыпались искры сварки. Степан отхлебнул, отставил кружку, взял бумагу, поставил подпись. Отхлебнул снова.

И так по кругу.

Играла музыка с потрескиванием винила и мягким битом.

— Это что? — спросил Даниил.

— Ло-фай радио, — не оборачиваясь, сказала Ирис. — Круглосуточный поток. Называется «Спокойные биты, чтобы отдохнуть и построить Империю».

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Она наконец повернулась, и Даниил увидел на её лице сосредоточенное довольство мастера. — Я изучила вопрос. Такие трансляции люди включают фоном, когда работают или не могут заснуть. Средняя длительность просмотра — три часа семнадцать минут. Три часа, Даниил! Не три секунды!

— И что они увидят за три часа?

— Стройку. — Ирис ткнула в экран. — Каждые двенадцать минут я меняю фон: маглев, купол над Котовском, поля на востоке, Терра-узел в работе. Всё настоящее, я рендерю по актуальным съёмкам. Человек включает музыку, чтобы поспать, а между делом три часа смотрит, как его страна строится.

Даниил посмотрел на неё с искренним уважением.

— А почему Степан Васильевич?

— Потому что он единственный из руководства, кто выглядит успокаивающе, — сказала Ирис. — Я проверяла по фокус-группе. Лилит вызывает тревожность, Хозяин — трепет, а Степан Васильевич пьёт чай, и людям становится хорошо. Он похож на всех их отцов сразу.

На экране мультипликационный Премьер-министр Империи отхлебнул из термоса и подписал очередную бумагу.

За окном строился маглев.

— Ирис, — сказал Даниил. — Это лучшее, что я видел за последние сутки!

— Знаю, — скромно сказала Ирис. — Я всё-таки алгоритм. Я умею считать, что людям нравится!

* * *

К шести

Смотрел он это уже третий раз подряд, и с каждым разом ощущение становилось всё отчётливее: они сделали нечто, чего он не может объяснить, но от чего невозможно оторваться!

Пакет собрали из семнадцати позиций.

Первым шёл ролик про Терра-узел с краном и фонком. Полторы минуты чистой мощи: чёрный металл, изумрудные кольца, ярость агронома, вопрос «почему на Севере сеют ЭТО», от которого у любого зрителя должно было зачесаться в груди. Заканчивалось титром: «Двадцать узлов в первой партии. Завод. Запуск через месяц».

Следом — Центурион.

Даниил включил его снова и в третий раз не поверил собственным глазам.

Тёмная студия. Одна лампа сбоку. В кадре — трёхметровая штурмовая машина, сидящая на корточках, как отдыхающий человек. Огромные пальцы бережно держат ветошь. Ветошь медленно, кругами, проходит по стволу.

И динамики шепчут.

Шепчет пилот изнутри, через внешний контур, приглушённый до бархата, и микрофоны берут скрип ткани о металл, лёгкое гудение сервоприводов, дыхание.

«Отговорила роща золотая… берёзовым, весёлым языком…»

Шорох. Ветошь идёт по кожуху.

«…и журавли, печально пролетая, уж не жалеют больше ни о ком…»

Даниил остановил запись, потёр лицо ладонями и сказал вслух, в пустую монтажную:

— Это самая странная вещь, которую я видел в жизни.

Он снова нажал воспроизведение и снова досмотрел до конца.

Дальше шли кадры со стройки маглева. Грязь, сварка, мужики в оранжевом, разговоры матом, приглушённые звуковой дорожкой. Потом «ночная смена» — Александр в кабинете в половине двенадцатого ночи, без мундира, с закатанными рукавами. Оператор снимал его сорок минут, и Император за эти сорок минут ни разу не посмотрел в камеру, потому что забыл про неё через две минуты. Из сорока минут вырезали девяносто секунд, и в этих девяноста секундах не было ни единого слова про величие державы.

Потом купол над Котовском. Потом дети в новой школе. Потом ло-фай-поток Ирис с бесконечным Степан Васильевичем и его термосом.

А в середине пакета, как гвоздь, стоял кот.

Даниил включил его последним.

Три ролика по сорок секунд. В первом Мурзифель лежал на имперском флаге и с царственным презрением жевал лосося, глядя точно в объектив. Из звуков только чавканье и в конце титр белым по чёрному: «Империя строит Сад. А что сегодня ел ваш кот?»

Во втором он спал. Просто спал, развалившись поперёк кресла в кабинете, а на фоне за окном ползли краны стройки, и никакого действия не происходило вообще.

В третьем он поднимал голову, смотрел в камеру и медленно, надменно моргал.

Всё.

Даниил откинулся на спинку и попытался посмотреть на собранное чужими глазами.

Получалось дико.

Он много лет наблюдал, как делается государственная пропаганда, — сначала снизу, из подполья, потом изнутри, перестраивая имперское телевидение. Он знал каноны наизусть. Торжественный диктор. Бравурная музыка. Ровные ряды. Цифры достижений. Всё выверено, вылизано, единообразно, и всё это зритель отсекал на первой же секунде, потому что чуял фальшь по интонации.

А тут не было ни одной интонации. Тут вообще не было единого стиля.

Футуристический ангар с изумрудной машиной сменялся мужиком, орущим на плохую картошку. Боевая машина шептала стихи. Император читал сводки и зевал, не прикрывая рта. Премьер-министр пил чай под ленивый бит. А между всем этим лежал жирный демонический кот и жевал лосося с таким лицом, будто ему принадлежит вся планета.

Ни одного лозунга. Ни единого упоминания Западного Альянса, эмбарго, МДБ и прочей их пропаганды.

И вот в этом, понял вдруг Даниил, была вся суть.

Они не спорили. Спорить — значит признавать, что тема существует. Пока те тысячи каналов кричали «власть врёт, страна гибнет, детей травят», Империя не отвечала ни слова — она просто показывала, чем занята. Стройкой. Наукой. Картошкой. Котом.

Человек, который вечером прочёл в ленте, что скоро всё рухнет, а следом посмотрел, как трёхметровая машина смерти шёпотом читает про берёзы, — этот человек не начнёт спорить с паникёром. Он просто перешлёт другу видосик этого Центуриона.

Даниил медленно улыбнулся. Эти видео были даже не пропагандой, а чем-то странным, честным и абсолютно неотразимым.

За спиной скрипнула дверь.

— Ну как? — спросила Ирис.

Даниил не обернулся.

— Ирис, — сказал он. — Скажи мне честно. Мы сделали шедевр или мы сделали позор, за который нас всех расщепят на атомы?

Ирис подлетела ближе и посмотрела на экран, где кот в третий раз надменно моргал.

— По моим моделям, — сказала она, — это либо самое эффективное медиасобытие в истории континента, либо конец наших с тобой карьер. Прогноз не сходится, разброс слишком большой.

— Обнадёживает.

— Я тоже так подумала.

Финальную сборку загрузили на серверы в семь двенадцать утра.

Лофт к этому времени напоминал поле после боя. Пирамида из энергетиков превратилась в свалку. На пуфиках, диванах и просто на полу вповалку лежали люди — кто спал, кто сидел, тупо глядя в стену. Розововолосый клипмейкер уснул прямо в наушниках, уронив голову на монтажный стол. Гримёр-грумер спал в обнимку с расчёской.

Посреди лофта, заняв собой три сдвинутых пуфа, дрых Мурзифель.

Спал он на спине, раскинув лапы, безмерно объевшийся и совершенно счастливый. Дым вокруг него почти рассеялся и лениво курился у самых подушечек. Пузо теперь возвышалось над ним чёрным холмом, никем не сдерживаемое.

Ирис висела над столом, и свечение её слегка мерцало. За сутки она отрендерила столько, что даже у неё, по её собственным словам, «подсели контуры».

Даниил сидел перед монитором.

На экране висело окно загрузки. Готово: семнадцать позиций, четыре гигабайта, распределение по всем платформам Империи и, что шло отдельной строкой, по международным сегментам, где Ирис за ночь выкупила рекламные слоты на сумму, которую Даниил предпочёл не уточнять.

Внизу окна светилась кнопка.

[ОПУБЛИКОВАТЬ]

Лофт постепенно просыпался. Люди подтягивались к монтажной, вставали за спиной у Даниила, садились на пол. Кто-то разбудил соседа. Через минуту вокруг стояли все сорок человек — невыспавшиеся, грязные, всклокоченные, с красными глазами.

Проснулся и кот. Перевернулся, зевнул во всю пасть, да так, что дрогнули стёкла, и лениво уставился на экран.

Никто ничего не говорил.

Даниил положил ладонь на мышь и вдруг понял, что не решается нажать.

Он прикинул ещё раз, трезво, насколько позволяли восемнадцать чашек кофе.

Если получится — они переломят ход информационной войны за неделю. Если не получится — вся страна увидит, как государство вместо ответа на обвинения выложило шепчущего стихи робота и жующего лосося кота. Такого позора имперская власть

А Лорд-Протектор, который сказал «делай, отвечаешь ты», обещаний насчёт последствий не давал.

— Ирис, — сказал Даниил. — Последний шанс отговорить.

— Не буду, — сказала Ирис. — Мне самой интересно.

— Спасибо. Очень поддержала.

— Всегда пожалуйста.

Розововолосый за спиной хрипло сказал:

— Дань, жми уже! Я, если честно, всю жизнь ждал, когда мне дадут снять что-нибудь по-настоящему тупое за государственный счёт!

По лофту прошёл нервный смех.

Даниил посмотрел на экран.

Подумал о человеке, который сидел сейчас во дворце и, скорее всего, уже забыл про эту задачу, потому что отдал её и пошёл заниматься делами.

И о том, что за всю его жизнь никто ни разу не дал ему такой свободы, как эти люди — за одни сутки.

— Ну, — сказал Даниил. — С богом. Надеюсь, Лорд нас за это не убьёт.

И нажал кнопку.

Окно моргнуло.

По экрану побежали проценты: три, семь, двенадцать. Пакеты уходили на серверы, серверы раздавали их дальше — по платформам, по каналам, по выкупленным слотам, по международным сегментам, в телефоны, лежащие сейчас на тумбочках у сорока миллионов спящих людей.

Двадцать восемь. Сорок. Пятьдесят три.

В лофте стояла полная тишина. Сорок человек смотрели на бегущую полосу.

Мурзифель зевнул ещё раз, перевернулся на бок и снова заснул.

Восемьдесят один. Девяносто четыре.

Сто процентов!

[ЗАГРУЗКА ЗАВЕРШЕНА]

Глава 23

Центр киберкомандования МДБ был любимым помещением Ричарда Стоуна во всём здании.

Двадцать метров тёмного зала, три яруса рабочих станций, а вместо стены — экран во всю высоту, на котором в реальном времени жил мир. Потоки данных, кривые настроений, тепловые карты активности. Стоун приходил сюда, когда уставал от политики, и подолгу стоял перед экраном, как другие стоят перед аквариумом.

Сегодня он пришёл смотреть, как разваливается Империя.

Кофе принесли в семь. Стоун взял чашку и встал на привычное место у центрального пульта.

На экране светилась карта Империи. Её покрывала мелкая рябь точек — каждая точка означала активность в сегменте, и последние дни эта рябь равномерно краснела. Индекс тревожности, выведенный отдельным графиком справа, полз вверх с приятной ровностью.

Двадцать девять процентов. Тридцать один. Тридцать четыре.

Стоун отпил кофе.

Работа была сделана добротно, и он позволял себе ею любоваться. Классическая для них работа, отточенная годами использования и доработок.

Сегодня она должна была дать первый плод.

По расчётам аналитиков, при индексе выше тридцати пяти начинались стихийные акции. Не бунт — до бунта было ещё недели три, но первые собрания недовольных точно.

— Сводку, — сказал Стоун.

Дежурный офицер поднялся с места:

— Сэр, аналитический отдел готовит утренний доклад. Начальник просил десять минут.

— Он просил десять минут ещё вчера.

— Так точно, сэр. Он… — офицер замялся, — он с ночи не выходит из отдела.

Стоун приподнял бровь. Начальник аналитики был человеком педантичным до занудства и никогда не задерживал докладов.

Он снова посмотрел на экран.

И заметил, что кривая индекса тревожности изменилась.

Она не росла. Последние часов пять она шла ровно, потом дёрнулась вниз, потом ещё раз, и теперь медленно падала.

Стоун поставил чашку на пульт.

— Это что? — спросил он спокойно.

Дежурный офицер посмотрел на экран, и лицо у него сделалось несчастным.

— Мы… устанавливаем причину, сэр.

Дверь в дальнем конце зала распахнулась, ударившись о стену.

В зал влетел начальник аналитического отдела — человек, которого Стоун за шесть лет не видел иначе как безупречно причёсанным. Сейчас на нём не было галстука, ворот рубашки был расстёгнут, а лицо имело выражение, какое бывает у контуженных.

— Сэр! — Он затормозил, хватая воздух. — Сэр, у нас проблема.

— Я вижу график, — сказал Стоун. — Докладывайте.

— График — это ещё не всё, сэр. — Аналитик сглотнул. — Ночью в имперский сегмент вошёл крупный контент-пакет. Одномоментно, по всем платформам. За шесть часов он вышел в верхние строчки везде, где мы ведём наблюдение.

— Пропаганда?

— Формально да, сэр. Но…

— Никаких «но». Индекс тревожности падает — значит, они перебивают нашу повестку. Стандартная ситуация, отработаем. — Стоун снова взялся за кофе. — Наши боты что?

Аналитик открыл рот. Закрыл.

— Наши боты, сэр, — сказал он наконец, — перебиты.

— В каком смысле перебиты?

— В прямом. Наша сетка ретрансляторов утонула. Их контент вытесняет нас по всем каналам органически — люди сами его репостят и объёмы такие, что мы просто не видны. — Он развёл руками. — Сэр, мы потеряли контроль над инфополем в имперском сегменте за одну ночь.

Стоун поставил чашку обратно.

— Выведите на главный экран, — сказал он. — Хочу видеть, что они для этого сделали.

Аналитик посмотрел на него как-то странно.

— Сэр… я бы рекомендовал сначала посмотреть в моём кабинете. Без свидетелей.

— Вы предлагаете начальнику внешней разведки Альянса стесняться собственных подчинённых?

— Нет, сэр. Я предлагаю…

— Выводите.

Аналитик обречённо кивнул оператору.

Огромный экран мигнул. На экране во всю стену возникла тёмная студия.

Стоун ожидал увидеть парад или Воронова на трибуне. Или, в худшем случае, кадры казней, которыми диктаторы обычно объясняют народу новые правила. Но в кадре сидел…

…боевой экзоскелет на корточках.

Стоун узнал его мгновенно, потому что видел такие на съёмках из Халифата: «Центурион», штурмовая машина, три метра, полторы тонны, композитная броня.

Машина держала в огромных пальцах кусок ветоши и медленно, кругами протирала кожух орудия.

Динамики шепнули.

«Отговорила роща золотая…»

Шёпот шёл бархатный, приглушённый, с лёгким металлическим призвуком динамика.

«…берёзовым, весёлым языком…»

Стоун смотрел на экран.

«…и журавли, печально пролетая, уж не жалеют больше ни о ком…»

— Что… это? — спросил он.

— Это, сэр, — сказал аналитик, — так называемое асмр-видео. Жанр, рассчитанный на расслабление слушателя посредством тихих звуков.

— И его смотрят?

— Его смотрят, сэр. Он в верхней строчке шестые сутки… то есть шестой час, простите, я сбился. Шестой час.

Стоун помолчал.

— Робот протирает пулемёт и читает стихи, — произнёс он. — И это в верхней строчке?

— Так точно, сэр.

На экране Центурион закончил строфу и перевернул ветошь чистой стороной.

— Дальше, — сказал Стоун.

Кадр сменился.

Огромный ангар, залитый изумрудным светом. Посреди ангара — машина, которой Стоун никогда не видел.

Ударил тяжёлый бас из тех, под которые молодёжь Альянса гоняет по ночным трассам.

Камера пошла снизу вверх, и в

«ТЫ ГЛАЗКИ ВИДИШЬ⁈ — заорал мужик, тыча картофелиной в объектив. — Они наружу лезут, значит, при уборке половина побьётся!»

Бас ударил.

«А КОЖУРА⁈ Да у него кожура в бумагу толщиной, он у тебя в подполе за месяц сгниёт! И вот это сеют на Севере, где у людей другой еды нет!»

Стоун смотрел, как коренастый человек в старом пиджаке наступает на камеру, размахивая картошкой, а за его спиной светится изумрудным неизвестная науке Альянса машина.

— Кто это?

— Селекционер, сэр. Аркадий Пеньков, деревня Малые Пеньки. — Аналитик заглянул в планшет. — Работал в одиночку, вывел сорт картофеля, устойчивый к морозу. Наш аграрный департамент запросил на него полное досье в четыре утра.

— Зачем?

— Затем, что если его цифры подлинные, сэр, то это лучший результат по холодостойкости в мире. Наши бьются над этим двенадцатый год.

На экране мужик швырнул картофелину обратно в ящик.

Кадр сменился.

Имперский флаг во всю стену. Перед флагом на возвышении лежал кот.

Стоун прищурился.

Это был не кот. Точнее, это был кот в том смысле, в каком тигр — кошка. Чёрная зверюга размером с крупного льва, с плечами борца, и с этих плеч медленно стекал фиолетовый дым. Перед зверем стояло серебряное блюдо с лососем.

Тварь неспешно жевала.

Она смотрела прямо в объектив — жёлтыми, немигающими глазами, с выражением такой абсолютной, ленивой, ни в чём не сомневающейся сытости, что у Стоуна свело челюсти.

Ни музыки. Ни голоса за кадром. Только чавканье.

В конце по чёрному экрану пошли белые титры:

«Империя строит Сад. А что сегодня ел ваш кот?»

Экран погас.

В зале киберкомандования стояла полная тишина. Стоун чувствовал, как на него смотрят с трёх ярусов — тридцать операторов, каждый из которых видел всё это уже раз двадцать за ночь и теперь наблюдал за начальником.

— Ещё раз, — сказал Стоун.

Ролик прокрутили заново.

Кот жевал. Титры появлялись. Экран погас.

Стоун стоял перед погасшим экраном и… его лицо шло красными пятнами.

— Значит, так, — сказал он. — Информационная война в имперском сегменте нами временно проиграна. Соберите группу, к вечеру я жду план перехвата: новые темы, новые каналы, увеличение бюджета вдвое. Работали и не в таких условиях!

Он повернулся, чтобы уйти.

— Сэр.

Стоун остановился.

— Сэр, дело не в имперском сегменте. — Голос аналитика прозвучал так, что Стоун обернулся. — Я потому и не выходил всю ночь из отдела. Имперский сегмент — это половина беды, и, честно говоря, половина меньшая.

— Договаривайте.

Аналитик кивнул оператору. На главном экране развернулась карта — уже не Империи.

На карте был Западный Альянс, все государства блока, с привычной сеткой региональных сегментов.

Карта горела красным.

Не вся — но узловые точки буквально полыхали, и красное расползалось по континенту от побережья вглубь, как расходится чернильное пятно по промокашке.

Стоун смотрел на собственный тыл и не сразу поверил, что видит.

— Что… это? — спросил он тихо.

— Это они же, сэр, — сказал аналитик. — Кот, робот и селекционер. Только уже у нас.

— У нас? — повторил Стоун.

— У нас, сэр. — Аналитик заговорил быстро, будто боялся, что его перебьют раньше, чем он выложит всё. — Началось около четырёх утра по нашему времени. Сначала пограничные регионы, потом столичный сегмент, потом всё разом. Мы не вбрасывали, к нам никто не заходил с рекламой — это органика. Наши собственные граждане берут их ролики и пересылают друг другу.

— Зачем⁈

— Затем, что смешно, сэр.

Стоун медленно повернулся к нему.

— Смешно? — сказал он.

— Так точно. — Аналитик сглотнул, но продолжил. — Я всю ночь читал комментарии. Люди не воспринимают это как пропаганду вражеского государства. Они вообще не воспринимают это как пропаганду. Для них это… контент. Забавная штука из сети. Кот собрал больше всех, за котом идёт Центурион со стихами, за ним — селекционер.

— Выведите комментарии, — сказал Стоун.

— Сэр, я бы…

— Выводите!

Экран заполнили строки. Стоун читал, и с каждой строкой он напрягался всё сильнее.

«он читает стихи, а я плачу!»

«робот просто усыпляет! Фантастика! Наше правительство когда такое сделает?»

«дед орёт на картошку убедительнее, чем наш министр сельского хозяйства на пресс-конференции»

«так стоп. у них там роботы стихи читают, а у нас в новостях опять инфляция!»

«ЧТО СЕГОДНЯ ЕЛ ВАШ КОТ!»

«мой кот ел сухой корм. мне стыдно. я подвёл своего кота!»

«ребята, а можно эмигрировать в империю? я серьёзно спрашиваю!»

— Достаточно, — сказал Стоун.

Экран погас.

Он поставил чашку на пульт, потому что чувствовал, как в предплечьях копится дрожь, и не хотел, чтобы это заметили с трёх ярусов.

— Поисковые запросы какие? — спросил он. — За ночь. По всему нашему сегменту.

Аналитик заглянул в планшет и заговорил ровным голосом человека, зачитывающего собственный приговор:

— В верхних строчках: «как получить визу в Империю». Рост в шестьдесят раз к предыдущей неделе. Дальше: «работа в Империи для иностранных специалистов». Дальше: «где купить морозостойкий картофель», это преимущественно наши северные регионы, там аграрии. — Он перевернул страницу. — Дальше идёт «Терра-узел, как работает». Дальше — «стихотворение про золотую рощу, перевод». Дальше — сэр, я обязан это доложить, — «Эдем, правда ли, что там нет налогов на исследования».

Стоун стоял неподвижно.

— И ещё одно, сэр. Молодёжный сегмент. — Аналитик замялся. — Там началось… движение. Они называют это эстетикой. Копируют оформление их роликов, шрифты, цветокоррекцию. За ночь вышло около тысячи любительских работ в этом стиле, и число растёт. Наши дизайнерские сообщества обсуждают, как имперцы добились такого визуального языка.

— Наши дизайнерские сообщества, — повторил Стоун, — обсуждают визуальный язык страны, против которой мы ввели эмбарго?

— Так точно, сэр.

И вот тут Стоуна прорвало.

— Что это за хрень⁈ — рявкнул он на весь зал, и тридцать операторов на трёх ярусах вжались в кресла. — Где угрозы⁈ Где милитаристская риторика⁈ Где хоть что-нибудь, за что можно зацепиться⁈ Я ломаю чужую пропаганду — дайте мне лозунг, дайте призыв, дайте мне хоть одну фразу про величие нации, и я через сутки разберу их по кирпичику! Где Воронов⁈

— Воронова в пакете нет, сэр, — тихо сказал аналитик.

— Что значит нет⁈

— Он не появляется ни в одном ролике. — Аналитик развёл

Стоун открыл рот и закрыл.

— Они показывают стройку, лабораторию, картошку и кота, — продолжал аналитик почти шёпотом. — Против этого нет методики. У нас в руководствах нет раздела про это. Я поднял всё, что есть в архивах за сорок лет, — там про лозунги, про культ личности, про мобилизационную риторику. Про кота там ничего нет, сэр.

В зале киберкомандования было тихо.

Стоун смотрел на погасший экран, где минуту назад чёрная тварь жевала лосося, глядя в объектив с ленивым, ни в чём не сомневающимся презрением.

И понимал, что впервые не знает, что делать.

Не знал он ровно четыре секунды.

Потом опыт взял своё, и Стоун заговорил тем ровным командным голосом, за которым его подчинённые следовали в любую авантюру:

— Хорошо. Работаем! — Он шагнул к пульту. — Первое: блокировка. Весь пакет, все семнадцать позиций, по всем платформам нашего сегмента. Основания — иностранное вмешательство во внутреннюю информационную среду, у нас есть готовая процедура. Второе: платформам — предписание об удалении в течение часа, иначе штрафы по верхней планке. Третье: подготовьте заявление для прессы. Формулировка: враждебная держава применяет технологии психологического воздействия против гражданского населения Альянса. Назовите это когнитивным вирусом, пусть звучит медицински. Исполняйте.

Никто не двинулся.

Стоун обернулся.

Аналитик стоял с планшетом, прижатым к груди, и смотрел в пол.

— Я отдал приказ, — сказал Стоун.

— Сэр, мы не можем.

— Что значит «не можем»?

— В прямом смысле, сэр. Технически не можем. — Аналитик поднял голову. — Мы начали блокировку в половине шестого утра. Без вашего распоряжения, под свою ответственность, потому что было очевидно, что вы прикажете именно это. За три с половиной часа мы сняли около двенадцати тысяч копий.

— И?

— И это не дало ничего. — Он щёлкнул по планшету, и на главном экране развернулся график — красная кривая, ползущая вверх ровно, без единой ямки. — Пока мы снимаем одну копию, выкладывают восемь. Люди перезаливают сами, сэр, вручную, с телефонов. Это не сеть ботов, которую можно вырубить. Это наши сограждане!

— Тогда платформы. Предписания!

— Отправили в шесть. Платформы ответили в семь. — Аналитик поморщился. — Они просят разъяснений. Юридически мы требуем удалить видеозапись, на которой машина протирает деталь и читает стихотворение общественного достояния. Их юристы вежливо интересуются, по какому именно пункту. Второй ролик — сельскохозяйственная тематика. Третий — животное принимает пищу. — Он помолчал. — Никакой запрещённой информации там нет, сэр. Совсем. Юристы сообщают, что при таком иске они проиграют в первой инстанции и это станет публичным скандалом.

Стоун стиснул зубы.

— Значит, глушим на уровне магистралей. Отрубайте узлы.

— Сэр…

— Я сказал: отрубайте узлы! Три главных провайдера, приоритетный трафик, снизить пропускную способность до нуля! У нас есть полномочия по чрезвычайной процедуре!

— Есть, сэр. — Аналитик выпрямился. — Разрешите доложить последствия?

— Докладывайте.

— Три главных провайдера — это связь для двухсот миллионов человек. Мы отрубим не ролики. Мы отрубим людям банки, работу, школы, переписку с родными и вызов скорой помощи. — Он говорил быстро, чтобы успеть. — По расчётам моего отдела, первые стихийные акции начнутся через шесть часов после отключения. Через сутки — массовые. Сэр, мы три недели платили за то, чтобы вывести на улицы имперцев. Если мы вырубим сеть, мы за один день бесплатно выведем на улицы своих граждан.

В зале киберкомандования не дышал никто.

Стоун смотрел на графики, и в голове его с мучительной ясностью выстраивалась вся конструкция.

Он привык воевать в системе координат, где всё решают деньги, доступ и рычаг. Он умел покупать редакции, отключать банки, ронять валюты, разворачивать флоты. Всегда любая проблема сводилась к вопросу «где точка приложения силы» — и точка всегда находилась.

Здесь точки не было.

Нельзя забанить то, что распространяют собственные граждане по доброй воле. Нельзя опровергнуть то, в чём нет ни единого утверждения. Невозможно объявить войну какому-то коту.

Империя не стала отвечать на его атаку. Империя просто показала себя и… оказалась интереснее.

— Есть ещё один момент, сэр, — сказал аналитик в тишине. — Рекламные слоты.

— Что со слотами?

— Их выкупают. — Он вывел на экран сводку. — Со вчерашней ночи. Через посредников, через сотни мелких рекламодателей, но платит один источник, мы его отследили — это имперский искин. Он скупает наш собственный рекламный трафик, сэр. Быстрее, чем мы успеваем закрывать площадки, и по любым ценам. Мы поднимали ставки трижды, он просто продолжает платить!

— Так закройте им доступ!

— Мы закрыли пять площадок. Он тут же перешёл на другие. — Аналитик развёл руками. — Их у нас в стране одиннадцать тысяч, сэр. Мы физически не успеваем. Он выкупает трафик быстрее, чем мы его баним.

Стоун стоял очень прямо.

— То есть вы мне докладываете, — произнёс он, — что величайшая держава планеты, располагающая крупнейшей армией, экономикой и разведывательной сетью в истории человечества, не может справиться с роликом какого-то кота?

Аналитик молчал.

— Я задал вопрос.

— Так точно, сэр, — сказал аналитик. — Мы проиграли инфовойну коту.

Чашка разбилась о стену в трёх метрах от аналитика.

Она разлетелась вдребезги, кофе плеснуло по панели и потекло вниз, и осколок с гербом Альянса упал на пол, крутанулся и замер.

Никто не шевельнулся. Тридцать операторов сидели, вжавшись в кресла и глядя строго перед собой.

Стоун стоял, тяжело дыша, и смотрел на кофейный подтёк.

Он свергал правительства аккуратно, по методичке, не поднимая голоса. Он и сейчас вёл безупречную операцию, в которой было предусмотрено всё, кроме одного: что противник вообще не станет играть в предложенную игру!

Мирная революция кончилась. Она кончилась сегодня ночью, за шесть часов, и он даже не мог назвать причину поражения так, чтобы это не звучало анекдотом.

Стоун медленно выдохнул.

Значит, мирного пути нет. Значит, остаётся второй — тот, к которому он всегда относился с брезгливостью профессионала, потому что кровь на брусчатке есть признак плохо сделанной работы.

Но других инструментов у него больше не было.

— Соедините меня по закрытому каналу, — сказал он ровно. — С резидентурой в Столице.

— Слушаюсь, сэр. Что передать?

Стоун ещё раз посмотрел на погасший экран, где ему привиделась ленивая жёлтая

— Передайте нашему засланнаму графу, что мирная фаза окончена, — сказал он. — И что теперь мне нужны настоящие трупы на камеру!

(Авторы на связи! Извиняемся, на этой неделе будет только 2 главы, в Пн и Пт. Но со следующей стартует новый том и в понедельник будет 2 главы сразу!)

Глава 24

Собирались в этот раз иначе.

Себастьян спустился в оружейную за три часа до выезда и провёл там всё это время, потому что задача требовала пересмотра гардероба целиком.

Костюмы он оставил — на этом настоял Долгорукий, и Себастьян был с ним полностью солидарен. Но под пиджаки легли не подкладки с кевларовой нитью, а полноценные бронежилеты скрытого ношения из Эдема, тонкие, в два пальца, держащие винтовочную пулю.

Дальше пошло железо.

Его светлость получил револьверы обратно — Себастьян не стал даже пытаться их отобрать, но к ним добавил компактный штурмовой комплекс эдемского производства, лёгкий, с мягкой отдачей, чтобы не рвало плечо в его возрасте. Кастеты его светлость забрал сам и молча сунул в карман.

Его сиятельству — трость с перебранным механизмом, к ней пистолет с глушителем и, отдельно, два импульсных заряда для вскрытия бронированных дверей.

Господину Орлову — перчатки с усиленным хватом и лёгкий пистолет, от которого тот снова отказался, взяв вместо этого две ампулы с чем-то своим, врачебным.

И, наконец, себе.

Себастьян раскрыл длинный футляр из-под виолончели, который держал в оружейной именно на такой случай, и уложил внутрь ручной пулемёт эдемской сборки. Укороченный, с коробчатым питанием на двести патронов, весом чуть больше десяти килограммов, что для человека его сложения было приемлемо. Рядом легли два запасных короба, подсумок и, поверх всего, свёрнутая полотняная салфетка, поскольку оружие имеет свойство пачкать руки, а вытирать их о брюки — дурной тон.

Он закрыл футляр и защёлкнул замки.

Инструмент выбирают под задачу. Задача сегодня была иной, чем вчера.

* * *

Лимузин шёл по загородному шоссе в четвёртом часу ночи, и в салоне было непривычно тихо.

Никто не резался в карты. Долгорукий разложил на столике снимки со спутника, Ирис прислала их вечером, и все трое склонились над ними.

— Это бывший объект, — говорил князь. — Запасной командный пункт округа, законсервирован девять лет назад. Официально не существует, снят со всех реестров. Практически — вот, полюбуйтесь: подъездная дорога расчищена, генераторы работают, антенны развёрнуты. Кто-то расконсервировал его две недели назад.

— Наши? — спросил дед.

— Кнорринг и Забелин. Оба там, Ирис подтвердила, что из бункера идёт зашифрованный трафик на четыре военных округа. — Долгорукий постучал пальцем по снимку. — Они не прячутся, Александр Сергеевич. Они работают. Отсюда пойдёт команда частям не выходить из казарм в нужный час.

— Охрана? — спросил Илья.

— Взвод. И не сторожа при складе — это личный резерв Кнорринга, штурмовики, он их из своего корпуса вытащил, когда его отставляли. Люди воевали. Оружие боевое, посты по периметру, две вышки, датчики движения на подходах.

— Тридцать человек, — задумчиво сказал дед.

— Тридцать два. И, Александр Сергеевич, я вынужден сказать вслух то, о чём мы все думаем. — Долгорукий выпрямился. — Вчера мы брали менялу. Позавчера — пиарщиков. Их люди сдались, потому что за жалованье умирать никто не хочет. Здесь так не будет.

Он обвёл взглядом обоих.

— Эти будут стрелять на поражение с первой секунды. И не потому, что им платят, а потому, что они верят в то, что делают. Кнорринг искренне считает, что спасает Империю от безумного мага. Такие дерутся до конца.

В салоне помолчали.

— Значит, и мы будем всерьёз, — сказал дед. Без всякого восторга, — и от этой буднишности Себастьяну на водительском месте стало ясно, что развлечения кончились. — Илюха, ты как?

Илья Орлов смотрел в окно, на чёрные ели, летящие мимо.

— Я, знаешь ли, всю жизнь лечил, — сказал он наконец. — У меня руки не для этого.

— Я не заставляю.

— Да я не о том. — Илья повернулся. — Я о том, что руки-то как раз умеют. Целитель знает про тело больше любого убийцы, Саша. Я могу остановить человеку сердце касанием, я это знаю с двадцати лет и всегда держал в себе. — Он помолчал. — Просто хочу, чтобы вы понимали: если я сегодня начну — я буду очень хорош. И мне потом с этим жить.

— А не начинать нельзя?

— Нельзя. — Илья отвернулся обратно к окну. — Там за стеной сидят двое, которые готовят ввод иностранных войск. Если они успеют — жить придётся всем и с гораздо худшим.

Долгорукий сложил снимки.

— Порядок такой, — сказал он. — Себастьян остаётся снаружи и работает по вышкам и по резерву. Мы идём внутрь: я первым, Александр Сергеевич вторым, Илья третьим. Генералы нужны живыми и в сознании. Остальные — по обстановке.

— По обстановке, — эхом повторил дед.

Себастьян сбросил скорость и свернул с шоссе на лесную грунтовку.

Через два километра он погасил фары и повёл машину в темноте, по памяти и по приборам. Ещё через километр остановился, не доезжая до поворота, где начинались датчики.

Заглушил двигатель.

Тишина в лесу стояла плотная, только тикал остывающий мотор.

— Прибыли, господа, — сказал Себастьян и потянулся к футляру от виолончели.

Первые двенадцать минут прошли безупречно.

Себастьян снял внешние датчики. Долгорукий указывал места, Себастьян работал руками, и к половине четвёртого периметр ослеп на юго-западном секторе.

Потом князь ушёл вперёд.

Себастьян наблюдал за этим в тепловизор и мысленно составлял заметку для памяти: бывший регент Империи двигался по ночному лесу словно молодой. Он не крался, а перетекал, когда часовой на вышке отворачивался, и оказывался в мёртвой зоне раньше, чем часовой успевал повернуться обратно.

Первый пост сняли в три сорок одну.

Второй — в три сорок четыре.

На третьем не повезло.

Себастьян видел в тепловизор, как расчёт из двух человек у бетонного капонира вдруг разом развернулся на какой-то шорох и один из них уже поднимал ствол.

Дальше стало шумно.

Первая очередь ушла в деревья. Ночь разлетелась вдребезги: где-то на вышке взвыла сирена, вспыхнули прожекторы, и по лесу заметались белые конусы света.

— Работаем! — рявкнул дед и пошёл вперёд.

* * *

Себастьян раскрыл футляр, положил его на капот и вынул пулемёт.

Он делал это неспешно, потому что спешка портит и работу,

Первая вышка стояла в двухстах двадцати метрах — там уже готовился к бою пулемётный расчёт, с явным намерением накрыть подходы.

Себастьян дал очередь на четыре патрона.

Расчёт умолк.

Он перевёл ствол на вторую вышку. Там оказались расторопнее — успели укрыться за мешками, и Себастьян потратил на них девять патронов.

По его позиции ударили от бункера. Пули пошли по машине, по деревьям, по земле; одна выбила искру из капота в полуметре от локтя.

Себастьян аккуратно сменил позицию и методично отработал по вспышкам от бункера, дал длинную очередь по группе, побежавшей на фланг, сменил короб и посмотрел на часы.

Три сорок девять.

Пора было переходить к внутренней части программы.

* * *

Внутри периметра работали трое.

Дед шёл через двор прямо, не пригибаясь.

Это выглядело безумием — по нему стреляли трое из-за грузовика, но Себастьян, наблюдавший издали, знал, в чём тут дело. Александр Сергеевич Воронов был магом кинетики, старой школы, из тех, кого учили на результат. Он просто разгонял то, что под рукой, и то, что перед ним.

Пули уходили в стороны, будто натыкались на встречный поток.

Дед дошёл до грузовика, положил ладонь на борт и… грузовик поехал. Трёхтонная машина сдвинулась с места рывком и вмяла двоих в бетонную стену. Третий выскочил сбоку, дед развернулся и ударил.

Кастет вошёл в нагрудную пластину, пластина лопнула.

— Не то, — с сожалением сказал дед, отряхивая руку. — Совсем не то, что раньше. Раньше я на этом месте машину бросал через двор.

Долгорукий работал у входа в бункер.

Вспышки выстрелов мелькали, и Себастьян в тепловизор видел, как один за другим оседают тёмные силуэты. Князь двигался по короткой дуге, всегда оказываясь сбоку от стреляющего и на полшага раньше.

Первому он выстрелил в ухо. Второму разбил колено и, когда тот сложился, добавил в основание черепа. От выстрелов третьего увернулся, перетек вплотную, вывернул руку и ударил головой о бетон.

Он не добивал лежащих и не проверял, живы ли они. Ему было некогда.

А Илья Орлов шёл следом и касался.

Вот это, по мнению Себастьяна, было самым тяжёлым зрелищем ночи.

Целитель никого не бил. Он будто телепортировался к человеку, отводя ему глаза, и клал ладонь на шею, на висок, на грудь. Человек падал. Иногда сразу, иногда с секундной задержкой.

Один штурмовик, здоровенный, в полной броне, успел разрядить в Илью полмагазина в упор. Точнее думал, что разрядил. Илья повредил его зрение, а потом взял его за лицо.

Штурмовик рухнул как подкошенный.

Илья постоял над ним секунду, глядя вниз.

Потом наклонился, двумя пальцами закрыл ему глаза и пошёл дальше.

* * *

К трём пятидесяти пяти двор затих.

Себастьян прошёл через ворота с пулемётом на локте, оглядывая поле работы профессиональным взглядом. Четверо ещё стонали — этих Илья по дороге отключил, отдельным касанием, чтобы не мешали.

У самого входа в бункер стоял дед и тряс кистью.

— Отбил, — пожаловался он. — О пластину. У них броня стала жёстче, Себастьян, ты в курсе? Раньше человека било насквозь, а нынче об него сам разобьёшься.

— Технический прогресс, ваша светлость.

— Прогресс. — Дед сплюнул. — Ладно. Дмитрий, ты как?

Долгорукий стоял у бронированной двери и отряхивал рукав пиджака от бетонной крошки. Дышал он тяжело, и Себастьян отметил это как сигнал: пожалуй, впервые за все выезды князь дышал тяжело.

— Годен, — сказал Долгорукий. — Илья?

Целитель подошёл последним. Лицо у него было серое.

— Годен, — сказал он.

— Точно?

— Дмитрий, не спрашивай меня об этом сейчас. — Илья вытер ладони о брюки — раз, другой, третий, будто на них что-то осталось. — Спроси через неделю. Открывайте дверь.

Долгорукий кивнул и посторонился.

Себастьян установил у бронированной двери оба импульсных заряда и отступил на восемь шагов.

— Прошу отойти, господа.

Заряды сработали одновременно.

Дверь просела внутрь, сорвавшись с петель, и с грохотом легла на бетонный пол. В проём хлынул свет.

Внутри был командный пункт: три стены в экранах, стол с картами, стойки связи вдоль стены. На экранах светились схемы военных округов.

И двое у стола.

Оба в форме при полном параде — Себастьян сразу отметил лампасы и то, что мундиры на них свежие, отглаженные. Эти люди не прятались, а готовились выйти к камерам, когда всё случится.

Реакция у них оказалась отличной.

Кнорринг ушёл в сторону и уже поднимал табельный. Забелин рванул к стойке, и Себастьян в долю секунды понял, что он тянется не к оружию, а к тумблеру аварийного сброса, чтобы уничтожить данные.

— Илья, — сказал Долгорукий.

Целитель шагнул в проём и развёл руки в стороны.

Обоих генералов согнуло.

Кнорринг выронил пистолет и рухнул на колено, схватившись за грудь. Забелин не добрался до тумблера полуметра: ноги его подломились, он завалился на стойку и медленно сполз по ней на пол.

— Мышечные группы, — пояснил Илья буднично, входя следом. — Не бойтесь, дышать они могут. Сердце работает. Просто ничего не двигается.

Дед прошёл к стойке, отодвинул Забелина ногой и повернул тумблер обратно.

— Себастьян, тут вроде оно.

— Позвольте. — Себастьян поставил пулемёт в угол, — достал накопители и приступил к работе.

Данных было много. Он подключался к портам один за другим, а между делом просматривал то, что светилось на экранах, и то, что лежало на столе. Картина складывалась быстро и не радовала.

Приказ по гарнизону номер такой-то. Планы развёртывания. График. Списки частей с пометками: «лоялен», «нейтрален», «под замену». Карта Столицы с районами, помеченными штриховкой, и легендой сбоку: «зона неприменения».

— Ваше сиятельство, — сказал Себастьян. — Полагаю, вам стоит взглянуть.

Долгорукий подошёл, взял карту здоровой рукой и с полминуты изучал.

Потом положил обратно на стол.

— Ну что ж, — сказал он. — Господа генералы. Позвольте представиться: Дмитрий Долгорукий, бывший регент. Мы, кажется, встречались на коллегии в позапрошлом году.

Кнорринг поднял голову. Стоя на одном колене, обездвиженный, он смотрел снизу вверх и Себастьян отметил, что во взгляде нет ни страха, ни растерянности.

Была ненависть.

— Долгорукий, — прохрипел генерал. — Так вот до чего вы докатились. Стали цепным псом при чудовище.

— Докатился, — согласился князь. — Давайте о деле. Мне нужно имя того, кто над вами.

Кнорринг усмехнулся разбитыми губами.

— Пошёл вон.

— Пытать будете? — деловито спросил Забелин с пола.

— Если понадобится.

— Тогда начинайте. — Забелин выговаривал слова с трудом, но выговаривал. — И запомните, князь: я под Приграничьем двое суток лежал с осколком в животе, пока наши не пробились. Мне тогда двадцать шесть было. Меня вашим стариковским рукоделием не удивишь.

— Похвально.

— Мы присягали Империи! — Кнорринг попытался выпрямиться, и его повело. — Не безумному магу непонятно откуда! Не твари, которая жрёт нашу землю! Присяга даётся один раз, князь, — вы этого не поняли, а мы поняли! Мы ничего не скажем, потому что мы солдаты, а вы — прислуга!

И плюнул деду под ноги.

В бункере стало тихо.

Дед посмотрел вниз, на плевок на бетоне. Потом медленно поднял голову.

— Ах ты ж, — сказал он почти ласково и снял с руки кастет.

Себастьян, не отрываясь от накопителей, мысленно отметил: неудачное решение, но объяснимое.

Дед шагнул к Кноррингу, разминая пальцы.

— Слушай сюда, лампасина. Я тебе сейчас челюсть в трёх местах сложу, а Илюха её обратно соберёт. И так раз восемь. К девятому ты у меня не то что имя — ты мне тайные грехи с четвёртого класса расскажешь…

— Саша, — сказал Илья Орлов.

— Что «Саша»? Ты слышал, что он сказал⁈

— Слышал. — Целитель обошёл его и остановился между дедом и генералом. — Убери кулаки.

— Илюха, ты чего?

— Того, что не сработает. — Илья смотрел на Кнорринга сверху вниз, и лицо у него было усталое. — Ты ему челюсть сломаешь, а он тебя ещё и обматерит с переломанной челюстью, потому что он именно такой человек. Он к боли готов. Он всю жизнь к ней готовился. — Илья вздохнул. — Насилие — удел варваров, Саша. Тут нужна медицина.

Он подошёл ближе и опустился на корточки перед генералами.

— Господа, — сказал он. — Прошу отнестись серьёзно. Я не собираюсь причинять вам вреда. Ни единого повреждения, честное слово Светлого клана.

Кнорринг оскалился.

— Я вас сейчас вылечу, — сказал Илья Орлов.

— Что? — переспросил Кнорринг.

— Вылечу, — повторил Илья, придвигаясь ближе. — Вам ведь пятьдесят восемь, генерал? Осколочное в бедре, старое, ноет к перемене погоды. Спина. Печень изношена — по лицу вижу, вы лет двадцать пьёте. Слух подсел на правое ухо, контузия?

Кнорринг молчал.

— Всё это можно поправить, — сказал целитель. — Организм умеет чинить себя сам, просто делает это медленно. А я умею ускорять. Обычно я даю пациенту регенерацию в три-четыре раза выше нормы: перелом срастается за неделю, рана затягивается за сутки. Это приятно, генерал. Люди говорят, что чувствуют тепло.

Он положил ладони — одну на затылок Кноррингу, вторую на затылок Забелину.

— А теперь смотрите, что бывает, когда я даю тысячу.

И дал.

Себастьян не отрывался от работы, потому что накопители сами себя не заполнят, а времени было мало. Но краем глаза он видел всё.

Первые две секунды не происходило ничего.

На третьей Кнорринг открыл рот.

Крик, который из него вышел, не был похож ни на что из слышанного Себастьяном за долгую и разнообразную карьеру. Кричат от боли — резко, коротко, на выдохе. Этот крик шёл ровно и не кончался, будто у человека внутри сорвало клапан.

Забелин закричал через полсекунды.

— Что с ними? — деловито спросил дед, отступив на шаг.

— Лечатся, — сказал Илья, не убирая ладоней.

— Чего?

— Того. Я им дал регенерацию в тысячу раз. — Целитель говорил спокойно, как на обходе. — Организм чинит себя постоянно, Саша, каждую секунду. Обновляет клетки, латает мелкие повреждения, растит новое взамен изношенного. Обычно это идёт годами и человек ничего не замечает, а у них сейчас годы укладываются в секунды.

Кнорринг выгнулся, и по его лицу прошла судорога — Себастьян увидел, как на щеках генерала на глазах проступает щетина.

— Смотри, — сказал Илья. — Вон, борода растёт. Волосы полезли. Через минуту у него будет седая грива до плеч, я потом состригу. Ногти тоже. Зубы — те, что он потерял, пойдут заново, это, пожалуй, самое неприятное, дёсны рвутся изнутри.

Забелин захрипел и задёргался.

— У него старый осколок в бедре, — заметил целитель. — Тело сейчас выдавливает его наружу.

Дед посмотрел на бьющихся генералов и потёр шею.

— И это… больно?

— В том и штука, что почти нет. — Илья качнул головой. — Болевые центры я придержал, чтоб не было шока. Тут другое, Саша. Человек привык, что его тело — это он. А сейчас у них тело живёт само, само себя перестраивает, кипит, растёт, выталкивает старое — и они это чувствуют, каждой клеткой, но остановить не могут. Ты попробуй представить, что ты сидишь внутри стройки. И стройка — это ты.

Он помолчал.

— Плюс жар. Такая скорость жрёт ресурс, у них сейчас под сорок два и сердце на двухстах. Я держу, чтоб не сгорели.

— Илюха.

— Что?

— Ты страшный человек.

— Я хороший врач, — сказал Илья Орлов. — Это одно и то же, просто с разных сторон.

* * *

Себастьян закончил с четвёртым портом, вынул накопитель и подключил пятый.

Он старался не смотреть в сторону стола, но не смотреть было трудно.

Двое немолодых мужчин в парадных мундирах бились на бетонном полу, обездвиженные ниже шеи, и кричали, не переставая. У Кнорринга на подбородке выступила пена. Забелин выгнулся дугой и мотал головой — из стороны в сторону, из стороны в сторону, будто пытался вытрясти из черепа то, что там творилось.

Себастьяну доводилось наблюдать пытки. Не то чтобы часто, но доводилось, и он умел смотреть на это как на процедуру. Огонь, железо, вода, электричество — всё это имело понятную ему механику: тело повреждается, разум ломается, человек говорит.

Здесь механика была иной, и от этого делалось не по себе даже ему.

Их вылечили до состояния, в котором человек не создан существовать.

— Долго они выдержат? — спросил Долгорукий.

— Не знаю. —

— И что через минуту?

— Через минуту сознание начнёт разбираться на части. — Целитель сказал это ровно, но Себастьян уловил в его голосе тяжесть. — Дмитрий, я должен предупредить: за две минуты я гарантирую необратимое. Они останутся живы и здоровы. Абсолютно здоровы. Только человека внутри уже не будет.

— Понял. — Долгорукий шагнул ближе к столу и наклонился над Кноррингом. — Генерал! Одно имя — и он снимет. Одно имя.

Кнорринг ответил воем.

Пятьдесят секунд.

— Крепкий, — с невольным уважением сказал дед.

— Крепкий, — согласился Долгорукий. — Забелин?

Забелин мотал головой.

Шестьдесят секунд. Крик у обоих сел, перешёл в хрип — голосовые связки не выдержали.

Себастьян вынул последний накопитель и защёлкнул саквояж.

И тут Забелин сломался.

Он перестал мотать головой. Глаза его — красные, залитые слезами — нашли Долгорукого, и генерал захрипел, выталкивая слова вместе с воздухом:

— Раз… разу…

— Илья! — рявкнул Долгорукий. — Убавь!

Целитель ослабил хватку, и Забелин задышал, захлёбываясь.

— Разумовский! — заорал он. — Граф Разумовский! Это он! Он всё держит!

Себастьян раскрыл блокнот и записал фамилию. Ниже пометил время: четыре ноль девять.

— Подробнее, — сказал Долгорукий. — Илья, держи на минимуме.

— Держу.

Забелин лежал на боку, хватая воздух. По его лицу текло. Волосы у генерала за минуту отросли на ладонь и торчали мокрыми седыми космами.

— Илья Разумовский, — выговорил он. — Граф. Он вышел на нас, через… через Ржевского, промышленника. Сначала прощупывал, потом предложил.

— Что предложил?

— Гарантии. — Забелин закашлялся. — Что армия останется. Что нас вернут в строй, восстановят в званиях, что Империя останется Империей, а не садом этого… — Он осёкся.

— Дальше.

— Он держит связь с Альянсом через их резидентуру. Деньги идут от них — через Корфа, наличными. Оружие обещали, спецсредства. И признание, когда всё случится.

Долгорукий наклонился ниже.

— Что «всё»? Какой у него план?

Забелин молчал.

— Генерал.

— Финальное заседание, — сказал Забелин. — Через два дня. Закрытие Большого Совета, где будет Воронов лично. Он готовит удар там.

В бункере стало тихо. Даже Кнорринг, всё ещё бившийся на полу, будто затих на секунду.

— Какой удар? — очень ровно спросил Долгорукий.

— Не знаю.

— Генерал.

— Не знаю! — Забелин дёрнулся. — Клянусь, не знаю! Он нам не говорил! Наша задача была одна: части не выходят из казарм, что бы ни случилось, восемь часов. Восемь часов, потом округа переходят под его командование. Что он собирается делать в эти восемь часов, он не сказал ни мне, ни Кноррингу.

— Догадки?

— Он говорил… — Забелин зажмурился. — Он говорил, что убивать Воронова бесполезно. Что его нельзя убить обычным способом и что пробовать — самоубийство. Он говорил, что надо не убить, а… уронить. Что важна картинка на камеру.

Себастьян записал: «картинка. камера. восемь часов».

— Что за картинка?

— Я не знаю! — Голос генерала сорвался. — Он никому не говорит целиком! Он всем даёт по куску! Мы должны были обеспечить бездействие армии, и всё! Клянусь вам, князь, я бы сказал, я всё сказал!

Долгорукий выпрямился и посмотрел на Кнорринга.

— А вы, генерал? Хотите что-нибудь добавить?

Кнорринг поднял голову. Седая грива, отросшая за две минуты, липла к мокрому лбу. Из уголка рта шла кровь — видимо, полезли зубы.

— Ничего… не добавлю, — прохрипел он. — Ты предатель, Долгорукий. Ты и есть предатель. Мы хоть за что-то… а ты…

— Илья, — сказал Долгорукий. — Хватит.

Целитель снял ладони.

Крик оборвался. Оба генерала обмякли на полу. Кнорринг всхлипывал.

Илья Орлов поднялся, тяжело опираясь на стол, и Себастьян отметил, что целитель бледнее обычного: работа на такой мощности брала силы и с него.

— Через час у них начнётся ломка, — сказал он деловито. — Организм проживёт откат. Их надо будет продержать в клинике сутки, иначе не выйдут. Волосы состричь, зубы посмотреть. — Он вытер ладони о брюки. — В остальном, господа, они сейчас здоровее, чем были. Осколок вышел, печень восстановилась, слух вернулся. Я их вылечил, как обещал.

Дед смотрел на генералов и молчал.

— Себастьян, — сказал Долгорукий. — Данные?

— Собраны полностью, ваше сиятельство. — Себастьян защёлкнул саквояж. — Восемь накопителей: переписка, планы развёртывания, списки частей, карта Столицы с зонами. Плюс бумажный экземпляр приказа с обеими подписями. Материал избыточный.

— Крайнов?

— В пути. Прибудет через двадцать две минуты, я сообщил ему сразу после того, как заработали заряды.

— Хорошо. — Долгорукий поправил окровавленный платок на плече. — Тогда уходим. Пусть забирает.

Он двинулся к выходу, потом остановился и обернулся к лежащим.

— Забелин.

Генерал повернул голову.

— За сведения спасибо, — сказал князь. — Скажу Крайнову, что сотрудничали. Не поможет, но зачтётся. — Он помолчал. — И вот что напоследок, чтоб вам легче спалось. Ваш граф выдал вам ровно тот кусок, за который вы обязаны сесть. Про остальное вы не знаете ничего, а значит, и торговать вам нечем. Он вас так и задумал, с самого начала.

Он вышел, не дожидаясь ответа.

* * *

Наверху светало.

Двор бункера выглядел скверно, но Себастьян решил, что это забота Крайнова. Он открыл заднюю дверь лимузина и подождал, пока рассядутся.

— Илья Разумовский, — сказал он вслух, будто пробуя фамилию на зуб. — Граф. Мальчишка. Ему сколько сейчас, сорок семь?

— Сорок девять, — сказал дед. — Я его отца знал. Отец был приличный человек, только слабый. А этот с детства змеёныш.

— Через два дня, — сказал Илья Орлов с заднего сиденья. — Финальное заседание. Значит, времени у нас нет вообще.

— Времени нет, — согласился Долгорукий. — Себастьян, доложите Лорду сразу, как выедем на связь. Пусть решает, брать графа сейчас или ждать хода.

— Разумеется, ваше сиятельство.

Себастьян уложил футляр с пулемётом в багажник, рядом с саквояжем, и сел за руль.

Долгорукий откинулся на спинку, помолчал, разглядывая светлеющее небо над лесом.

Потом поправил манжеты, как делал всегда, когда думал о деле.

— Ну что ж, — сказал он. — Пора навестить графа.

Глава 25

Первым замолчал Корф.

В половине пятого граф отправил к нему человека.

Человек вернулся в шесть и доложил, что в пентхаусе никого. Дверь не заперта, свет горит, на полу разбитый бокал, на белом диване пепел от сигары, картина снята со стены и прислонена к спинке. Сейф открыт и пуст. И ещё — охрана. Двенадцать человек нашлись в подвале и в вестибюле, живые, но в скверном состоянии; старший бормотал что-то про пожилого господина с зонтом.

Разумовский выслушал это, стоя у окна, и не позволил себе ни одного лишнего движения.

Потом он позвонил Кноррингу.

Личная линия командного пункта не отвечала. Резервная не отвечала. Аварийная, которая по протоколу отвечала всегда, потому что была завязана на дежурного связиста, не отвечала тоже.

В семь ноль пять он послал вторую группу за город, к бункеру.

Группа доехала до поворота с шоссе и остановилась. Дальше стояло оцепление с эмблемами службы Крайнова, и людей там было много. По лесу работали кинологи. Вдоль дороги стояли пять машин скорой помощи и две реанимационные, и грузили в них тела.

Старший группы, толковый мужик из бывшей клановой разведки, не поленился обойти оцепление по лесу и посмотреть в бинокль.

Двор бункера он описал сухо: до тридцати тел, часть накрыта, часть ещё лежит как упала. Ворота целы. Дверь командного пункта сорвана направленным взрывом. Работали профессионально и быстро.

— Кого-нибудь вывезли живым? — спросил Разумовский.

— Двоих, ваше сиятельство. В медицинском модуле. Обоих на носилках. Я не смог разглядеть лиц.

Граф положил трубку.

Он сел в кресло у окна и просидел неподвижно двадцать минут, глядя на просыпающуюся Столицу.

За окном шёл третий день Большого Совета. Внизу шли люди, ехали машины, где-то далеко над крышами поднимался пар из вентиляции. Обыкновенное утро обыкновенного города, который не подозревал, что ночью в двадцати километрах от него положили взвод.

За трое суток он потерял всё, что строил.

Первым исчезли ботофермы. Тогда он решил, что это работа искина. Неприятно, но объяснимо.

Потом Корф. И вот это уже не объяснялось никак, потому что Корф работал исключительно с наличными и векселями, в аналоге, без единого цифрового следа. Его невозможно было найти алгоритмом.

А теперь генералы.

Разумовский встал и прошёлся по кабинету.

Значит, работает небольшая группа, действующая вне закона. Приходил кто-то, кому бумаги не нужны.

Он перебрал в памяти всё, что удалось собрать за ночь через уцелевших.

В агентстве видели троих немолодых мужчин в костюмах. В «Авроре» старший охраны, придя в себя, бормотал про пожилого господина с зонтом, который двигался «как не человек». А у бункера, там граф специально уточнил, трое из наёмников, отошедших к периметру и оттого уцелевших, в один голос твердили, что во дворе работали старики.

Старики.

Разумовский остановился посреди кабинета.

Он-то ждал удара от Крайнова, от системы, которую он умел просчитывать и обходить, потому что система оставляет следы. Он выстроил свою сеть именно так, чтобы система его не увидела.

Он защитился от всего. Так ему казалось.

Граф налил себе воды и выпил залпом, потому что во рту пересохло.

Оставался вопрос, который он не давал себе задать всё утро.

Что успели сказать генералы?

Кнорринг не скажет ничего, в этом Разумовский был уверен процентов на девяносто: старый служака, кремень, из тех, кого проще убить. Забелин помягче, но и он не барышня — воевал, лежал раненый. Оба они, к тому же, знали крайне мало. Он давал каждому ровно тот кусок, за который тот отвечал, и никогда про общую картину.

Но его имя они знали.

Разумовский поставил стакан.

Значит, надо исходить из худшего. Значит, где-то в эту минуту его фамилия уже произнесена вслух.

За окном разгорался день.

И тут на столе, перекрывая утреннюю тишину, залился зашифрованный телефон с единственным номером в памяти.

Разумовский посмотрел на него.

Стоун.

Разумовский снял трубку на четвёртом гудке — раньше нельзя, это признак спешки.

— Доброе утро, генерал.

— Утро? — Голос Стоуна был ровным, и по этой ровности граф сразу понял, в каком тот бешенстве. — У меня половина второго ночи, и я не спал сутки. Впрочем, вы тоже, судя по сводкам.

— Есть некоторые сложности.

— Некоторые сложности, — повторил Стоун. — Хорошая формулировка. Давайте я озвучу её иначе. Три дня назад вы контролировали информационное поле собственной страны, но сегодня оно принадлежит некоему коту.

Граф молчал.

— Вы вообще видели, что происходит? — продолжал Стоун. — Ваш индекс тревожности, за который я заплатил кучу денег, обвалился за ночь. Люди пересылают друг другу ролики про какую-то картошку. Мои собственные граждане пересылают их друг другу — в моей стране, генерал внешней разведки Альянса сегодня объяснял мне, почему у нас в поисковых запросах на первом месте виза в Империю.

— Информационная кампания — это лишь часть плана.

— Была частью. Она сдохла. — Стоун сделал паузу. — Теперь о второй части. Где ваши генералы?

— Взяты этой ночью.

— Взяты, — сказал Стоун. — Прекрасно. А финансист?

— Взят.

— А сеть?

— Уничтожена.

В трубке помолчали.

— Итак, — сказал Стоун. — Подведём итог. У вас нет информационного ресурса. У вас нет денег, потому что ваш казначей сейчас, я полагаю, рассказывает интересные вещи. У вас нет армейского прикрытия. Что у вас вообще осталось, Илья?

Разумовский смотрел в окно.

— У меня остались люди в министерствах, — сказал он. — И репутация.

— Репутация, — Стоун усмехнулся. — Знаете, что мне сегодня доложили аналитики? Что операция провалилась на всех направлениях одновременно, за трое суток, и что противник, судя по всему, даже не считает происходящее войной. Он занят строительством дорог.

— Генерал…

— Не перебивайте. — Голос стал жёстче. — Я вложил в вас сумму, которую не буду называть по открытой линии. Я развернул сорок тысяч человек у ваших границ и продавил резолюцию в МДБ. Всё это работает ровно до одного условия: должен появиться повод. Мне нужна картинка, Илья. Кровь и насилие власти над гражданами. Хоть один труп, но на камеру и с правильным лицом.

— Я помню условие.

— Тогда напоминаю сроки. — Стоун чеканил. — Через два дня закрывается ваш Совет. Все мировые СМИ аккредитованы, все послы в зале, весь мир будет смотреть.

Он выдержал паузу.

— И тогда Альянс умывает руки. Вы останетесь с Вороновым один на один.

Разумовский почувствовал, как холодеет затылок.

— А что будет со мной?

— С вами? — Стоун, кажется, искренне удивился вопросу. — Ничего. Вас никто не тронет, у нас гуманное законодательство. Вы получите вид на жительство, скромное содержание и однокомнатную квартиру в пригороде. Будете давать интервью нашим студентам о том, как вы едва не спасли свою родину.

— Мои счета…

— Ваши счета в юрисдикции страны, которая ввела против Империи тотальное эмбарго, — сказал Стоун. — Догадайтесь, что с ними будет, когда вы перестанете быть полезны.

Тишина в трубке стояла плотная.

— Двое суток, Илья, — сказал Стоун. — Мне нужен повод. Дальше — как хотите.

И положил трубку.

* * *

Граф очень аккуратно опустил телефон на стол.

Потом подошёл к бару, налил коньяку на два пальца и поднёс бокал к губам.

Коньяк плеснулся через край — рука дрожала.

Разумовский посмотрел на собственные пальцы с брезгливым любопытством. За сорок лет в политике он видел всякое, но дрожать себе позволял впервые.

Он поставил бокал, не выпив.

Итог был прост, и от простоты его тошнило. Он проиграл всё за трое суток и остался в положении человека, которому предлагают на выбор две могилы: остаться и ждать, пока за ним придут какие-то старики, или бежать в чужую страну и там медленно превратиться в нищего попрошайку без счетов, без имени и без надежды вернуться.

Ни один из вариантов Разумовского не устраивал.

Он подошёл к стене, где висел родовой герб — серебряный кречет на червлёном поле, четыреста лет, восемь поколений, и уставился на него невидящим взглядом.

Двое суток. Финальное заседание. Все мировые СМИ. Все послы МДБ. Весь мир смотрит.

Он вдруг остановился.

Медленно повернул голову обратно к гербу, вернулся в кресло и заставил себя рассуждать спокойно, как рассуждал всю жизнь.

Итак. Всё, чем он воевал, у него отобрали. Деньги, сеть, генералы, информационное поле. Отобрали не по суду и не силой закона. А просто так, без бумаг.

И вот в этом «без бумаг» пряталось нечто важное.

Граф подался вперёд.

Три дня по Столице работает группа, которая берёт людей без ордеров, убивает без суда и увозит без объяснений. Тридцать человек во дворе бункера. Двенадцать избитых в вестибюле «Авроры». Пропавший финансист. Пропавшие генералы. Пропавший координатор с двумя десятками сотрудников.

С точки зрения Разумовского это была катастрофа.

А с точки зрения человека, который об этом ничего не знает, — это террор.

Он медленно выпрямился.

Ведь как выглядит происходящее со стороны? Никак не выглядит. Ни одного заявления. Ни одного обвинения. Ни одного дела в суде. Люди просто исчезают: сегодня был барон, завтра нет барона. Сегодня боевые генералы с орденами, завтра — тридцать трупов в лесу и оцепление на дороге.

И никто, ни один человек в этой стране и за её пределами, не сможет доказать обратного. Потому что доказывать нечего: бумаг нет.

Граф встал и заходил по кабинету.

Мысль разворачивалась, и с каждым шагом он чувствовал знакомое, забытое за трое суток — азарт.

Он искренне считал Воронова слепым в политике. Три дня назад, на банкете, услышав про сад и песочницу, он решил, что перед ним просто могущественный дурак. Но сейчас, спустя трое суток, Разумовский начал подозревать, что ошибся.

Теперь он понимал: не ошибся. Просто неверно все понял.

Воронов не дурак. Воронов силён, чудовищно, невообразимо силён, особенно в том поле, где действуют силой: в тени, в разведке, в физическом устранении. Там он раздавил графа за трое суток, даже не заметив.

Но в поле, где действует репутация, он абсолютно голый.

Он не строит легитимности. Не даёт объяснений. Не оправдывается. Ему это не нужно — ему всё равно, что о нём думают, он сам это сказал вслух, при всех, перед камерами: пусть играют в своей песочнице.

Разумовский остановился.

Человек, которому всё равно, что о нём думают, беззащитен перед тем, кто умеет управлять мнением.

Силовой переворот провалился. Это факт, и цепляться за него глупо. Значит, надо менять поле боя. Не сила, не деньги, не армия — единственное оружие, которое у него осталось и которого никакие старики не отберут. Остались лишь…

Слово. Публичность. И роль.

Роль, которую он играл всю жизнь, только в мелком масштабе, — честный человек среди воров, порядочный политик среди интриганов. Он держал этот образ все эти годы и знал в нём каждую складку.

Пора было сыграть его в последний раз и по-крупному.

Граф Илья Разумовский станет жертвой.

Мысль легла так ровно, что он даже усмехнулся её простоте.

Ведь всё уже готово, все декорации выставлены — им же самим и выставлены, только для другой пьесы. Через два дня закрытие Большого Совета. В зале будет весь мир: аккредитованные мировые СМИ, послы МДБ, дипломатические миссии, прямая трансляция. И там же, впервые за все пять дней, будет лично присутствовать Лорд-Протектор.

Лучшей сцены не придумать.

Разумовский подошёл к столу и начал набрасывать на листе заметки.

Что у него есть.

Факт первый: за трое суток бесследно исчезли шестеро видных людей. Барон, два генерала, три десятка человек охраны — тела, между прочим, вывозили при свидетелях. Это правда. Абсолютная, документируемая правда.

Факт второй: ни по одному из случаев не возбуждено дела, не предъявлено обвинения, не выдано ордера. Тоже правда — он проверит через своих в министерствах, и они подтвердят официально.

Факт третий: очевидцы описывают неизвестных пожилых людей в штатском, действующих вне всякой правовой процедуры. Правда.

Граф отложил перо и перечитал.

Три чистых, проверяемых факта, за каждый из которых он готов отвечать хоть под присягой.

И ни один из них не требует упоминания о том, что все шестеро исчезнувших получали деньги из Западного Альянса на подготовку военного переворота.

Он снова усмехнулся.

Правда прекрасна тем, что её не надо выдумывать. Достаточно правильно выбрать, какую именно правду говорить.

Разумовский взялся за перо и начал набрасывать тезисы.

«Господа. Я выступаю здесь не как политик и не как представитель рода. Я выступаю как гражданин, у которого больше нет иного способа быть услышанным…»

Хорошо. Дальше.

«За последние трое суток в Столице бесследно исчезли шесть человек. Среди них —

Отлично.

«Я не знаю, кто эти люди в штатском, приходящие по ночам. Я знаю только, что они приходят без бумаг, и после их визитов остаются трупы. Я готов представить показания очевидцев…»

Граф писал, и рука его больше не дрожала.

Оставалось решить главное, и он оставил это на потом, потому что решение было страшным и требовало отдельной храбрости.

Ему предстояло выйти на эту трибуну лично. Стоя в двадцати метрах от существа, которое за трое суток стёрло всю его сеть, не заметив.

И обвинить его в терроре.

При всём мире.

Разумовский положил перо и теперь сидел неподвижно.

Потом придвинул к себе телефон и начал набирать первый номер.

Первым он набрал посла.

Разговор с представительством Западного Альянса занял четыре минуты, из которых три ушли на любезности. Сути Разумовский коснулся под конец, и коснулся так, как касаются больного зуба чужим пальцем:

— … и, разумеется, я понимаю деликатность положения. Просто хотел заранее уведомить: на закрытии Совета я намерен выступить. С заявлением личного характера. Возможно, вашей миссии будет уместно присутствовать в полном составе.

— Заявление какого рода? — осторожно спросил посол.

— Гражданского, — сказал граф. — О соблюдении элементарных правовых норм. У меня накопились вопросы, которые больше некому задать.

Пауза в трубке была ровно такой длины, какая требовалась дипломату, чтобы всё понять.

— Наша миссия будет присутствовать, — сказал посол. — В полном составе.

Дальше пошли журналисты.

Тут Разумовский работал уже без обиняков, потому что журналисту нужна не деликатность, а сенсация, и чем крупнее издание, тем прямее с ним следует говорить.

Он начал с международников — с тех девяти корреспондентов крупнейших мировых агентств, что были аккредитованы на Совет и три дня скучали в пресс-центре, снимая заседания про теплотрассы.

— Это граф Разумовский. Прошу прощения за ранний звонок, дело срочное и, боюсь, небезопасное для нас обоих. — Он выдержал паузу ровно в такт. — Скажите, вы будете в зале на закрытии?

— Планировал. А что?

— Тогда не уезжайте. — Голос графа стал тише. — Послезавтра я делаю экстренное заявление. Я объявлю о том, что в Империи третьи сутки идёт внесудебный террор.

В трубке замолчали. Разумовский почти видел, как на том конце садятся ровнее и тянутся за диктофоном.

— Продолжайте.

— За трое суток исчезли шесть человек. Барон Максимилиан Корф — вы его знаете, финансист, известный меценат. Генералы Кнорринг и Забелин — боевые офицеры, орденоносцы, ветераны Приграничья. Плюс люди из окружения. — Разумовский говорил ровно, с той усталой сдержанностью, которую отрабатывал двадцать лет. — Ни одного обвинения. Ни одного ордера. Ни одного дела в суде. Я проверил через профильные ведомства и готов представить официальные ответы: юридически этих задержаний не существует.

— То есть их просто…

— Просто увезли ночью. — Граф понизил голос ещё. — А по загородной дороге вчера утром стояло оцепление, и оттуда вывозили тела — тридцать человек. Мои люди видели скорые.

— У вас есть доказательства?

— У меня есть показания очевидцев, и я их предъявлю. — Разумовский помолчал. — И знаете, что самое дикое? Это делает не служба безопасности. Свидетели описывают одно и то же: приходят пожилые люди. В штатском, в дорогих костюмах, без документов и без формы. По ночной Столице ходят какие-то старики и забирают людей, и после них остаются трупы. Один из свидетелей говорит про паяльник я не хочу пересказывать, вы сами послушаете запись.

— Господи, — сказал тот.

— Вот и я о том же.

Он выждал ещё секунду и добавил — уже негромко, почти интимно:

— Я долго не решался. Я, признаться, всё ждал, что это ошибка, что появятся обвинения, что будет суд. — Он вздохнул. — Но увы… я понял, что если промолчу, то завтра так же увезут следующего, а послезавтра меня. Кто-то должен сказать это вслух. Больше некому — все боятся.

— Вы понимаете, чем рискуете?

— Понимаю, — сказал граф. — Поэтому и звоню вам, а не пишу заявление в прокуратуру.

Он положил трубку и вычеркнул фамилию из списка.

* * *

К одиннадцати утра он обзвонил всех.

Девять международных агентств. Четырёх послов, включая паназиатского. Двух ведущих имперских журналистов из тех, что уцелели после реформы Даниила и держали зуб на новую власть. Троих влиятельных блогеров, до которых руки Ирис ещё не дошли.

С каждым он говорил чуть иначе, подбирая тон, но канва оставалась той же: террор, исчезновения, отсутствие ордеров, старики без документов, трупы на загородной дороге. И везде — одна и та же нота в конце, самая важная: я боюсь, но молчать больше нельзя.

К полудню он откинулся в кресле и подвёл итог.

Сенсация ушла в мир. Дальше её было уже не остановить — журналисты перезвонят друг другу, редакции начнут копать, кто-то поедет к загородной дороге и снимет оцепление, кто-то попробует найти адвоката Корфа, кто-то потребует официального комментария у имперских властей.

И вот тут начиналось самое красивое.

Власть это комментировать не будет. Потому что не станет объяснять миру, что барон, генералы и три десятка убитых готовили государственный переворот на деньги Альянса, — для этого пришлось бы предъявить доказательства, и если бы они были, то предъявили бы в суде, суда же не было и не будет.

Значит, любой ответ Империи прозвучит либо как оправдание, либо как молчание.

А молчание в таких случаях всегда читается одинаково.

Разумовский улыбнулся впервые за трое суток.

Папку он собирал тщательно.

Получилось страниц двадцать, и Разумовский, перебирая их, испытывал странное удовлетворение мастера, работающего с малым материалом.

Первым лёг официальный ответ из министерства юстиции: по запросу о наличии возбуждённых дел в отношении барона М. Корфа сведений не имеется. Подпись, печать, дата. Настоящий документ, добытый утром через своего человека, — и убийственный именно своей подлинностью.

Вторым — такой же ответ по генералам.

Третьим — заверенные показания старшего охраны «Авроры»: описание пожилого господина с зонтом, время, обстоятельства. Человек, правда, ничего не помнил после первого удара, но то, что помнил, изложил честно.

Четвёртым — показания двух наёмников, отошедших от бункера к периметру и оттого уцелевших. Тут пришлось поработать: сначала они отказывались, потом торговались, потом Разумовский заплатил столько, что они согласились подписать. В тексте не было ни слова лжи. Просто из него следовало, что ночью

Пятым лёг снимок оцепления на загородной дороге — со скорыми, сделанный с холма его человеком.

И последним, шестым, — заключение, которое граф написал сам, от руки, и потом перепечатал: «Список лиц, местонахождение которых неизвестно, а правовой статус не определён». Шесть фамилий и даты. И столбец «основание задержания», в котором против каждой фамилии стояло одно и то же слово: «отсутствует».

Разумовский закрыл папку и взвесил её на руке.

Двадцать страниц. Ни единого обмана. Он мог бы поклясться на гербе и не соврать.

И этих двадцати страниц хватит, чтобы весь мир увидел то, что нужно увидеть.

* * *

Костюм он выбирал час.

В гардеробной висело целая куча, и большинство ему сейчас не годились: слишком дорогие, слишком заметные, с той неуловимой роскошью, которую камера ловит мгновенно и которая убивает образ вернее любых слов.

Он остановился на тёмно-сером, старом, купленном лет двенадцать назад. Костюм был отличного покроя, но потёртый на локтях и чуть свободный в плечах — граф похудел за эти недели, и пиджак сидел свободнее нужного.

Это оказалось идеально.

Никаких орденов. Никаких клановых знаков. Рубашка простая, белая. Галстук тёмный, узкий, без узора. Часы надо снять и оставить в ящике, потому что часы стоили как машина и любой оператор возьмёт их крупным планом.

Разумовский оделся и встал перед высоким зеркалом в спальне.

Из зеркала на него смотрел усталый немолодой человек в поношенном костюме.

Не граф. Не политик. Не наследник восьми поколений. Просто человек — из тех, что ведут кружки в провинциальных домах культуры, преподают историю в гимназиях, работают в архивах за нищенское жалованье. Человек, которому нечего терять, кроме совести.

Он попробовал выражение лица.

Первое вышло слишком скорбным — брови домиком, углы губ вниз.

Это Театр. Такому не верят.

Второе — слишком твёрдым. Обличитель, борец, герой.

Тоже мимо: героев подозревают в амбициях.

Он потратил двадцать минут и нашёл нужное.

Усталость. Просто усталость и лёгкая, плохо скрываемая тревога, как у человека, который три ночи не спал, всё взвесил, испугался и всё-таки решился. Плечи чуть опущены. Взгляд прямой, но без вызова. Руки с папкой держать перед собой, как держат щит, и этот жест камера прочтёт сама.

— Господа, — сказал он своему отражению вполголоса, проверяя тембр. — Я выступаю здесь не как политик.

Хорошо. Голос сел от бессонницы, и это тоже работало.

— Я выступаю как гражданин, у которого не осталось иного способа быть услышанным.

Отражение смотрело на него с усталой честностью. Идеально.

Разумовский медленно улыбнулся отражению.

Проигрыш был полным, но с этого дня он переставал быть проигравшим. Он становился фигурой, которую нельзя тронуть, и с этой позиции можно было начинать заново.

Он аккуратно повесил костюм на плечики и положил папку на стол.

Послезавтра.

Послезавтра он либо вернёт себе Империю, либо станет святым мучеником в изгнании и, честно говоря, он до сих пор не решил, какой из вариантов ему нравится больше.

13 том (главы каждый день): https://author.today/work/651406

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Темный Лорд Устал. Книга XII