Александр Васильевич Чернобровкин

Тайное острие рапиры 2

Тайное острие рапиры — 2

ТАЙНОЕ ОСТРИЁ РАПИРЫ — 2

Тридцать пятый роман (сорок седьмая книга)

цикла «Вечный капитан».

1.Херсон Таврический (Византийский).

2.Морской лорд.

3.Морской лорд. Барон Беркет.

4.Морской лорд. Граф Сантаренский.

5.Князь Путивльский.

6.Князь Путивльский. Вечный капитан.

7.Каталонская компания.

8.Бриганты.

9.Бриганты. Сенешаль Ла-Рошели.

10.Морской волк.

11.Морские гезы.

12.Морские гёзы. Капер.

13.Казачий адмирал.

14.Флибустьер.

15.Флибустьер. Корсар.

16.Под британским флагом.

17.Рейдер.

18.Шумерский лугаль.

19.Народы моря.

20.Скиф-Эллин.

21.Перегрин.

22.Гезат.

23.Вечный воин.

24. Букелларий.

25. Рус.

26. Кетцалькоатль.

27. Намбандзин.

28. Мацзу.

29. Национальность — одессит.

30. Крылатый воин.

31. Бумеранг вернулся.

32. Идеальный воин.

33. Национальность — одессит. Второе дыхание.

34. Любимец богини Иштар.

35. Ассирийский мушаркишу.

36. Ворота богини Иштар.

37. Карфагенский мореход.

38. Меня зовут Корокотта.

39. Убей крестоносца.

40. Убей крестоносца. Убей тамплиера.

41. Боги войны.

42. Боги войны-2

43. Боги войны-3

44. Черная банда.

45. Черная банда-2.

46. Тайное остриё рапиры.

47. ТАЙНОЕ ОСТРИЁ РАПИРЫ-2.

ВТОРОЙ ТОМ

Проводив в Ла-Рошель вместе с Красным герцогом своего друга Этьена де Плаке и нового командира восьмой роты Жана де Куси, у которого к тому времени рука подзажила, я предался делам семейным, то есть охранял кожаный диван, изготовленный по моим чертежам и поставленный в столовой. Это было намного приятнее, чем валяться в холодном и сыром блиндаже. Пусть там Жан де Куси хлебает романтику военной жизни. Уверен, что он не предполагал, что на войне будет скучно и неуютно, а порой и гадко.

Серый кардинал убыл со своим начальником, так что поручений мне никто не предлагал. Чтобы не сильно уставать друг от друга, мы с женой ходили в гости к Клоду де Лорану и ее родственникам. Мой второй друг начал стремительно толстеть. Наверное, чтобы не отставать от жены, которая опять беременна. На службе дела у него идут хорошо. Тимоти де Муре нахваливает своего подчиненного, говорит, что исполнителен и дотошен. Последнее важнее, помогает докопаться до махинаций. Как проболтался пьяный Клод, пойманного за руку вора наказывают, заставляя поделиться. В лучшем случае ему оставляют треть от украденного. Несговорчивых отправляют в Бастилию и отнимают всё, что случается крайне редко. Французы свято чтут девиз «Украл сам — поделись с начальством».

В конце февраля мой друг за обедом из семи перемен сообщил интересную новость:

— У нас теперь новый интендант, ваш родственник Гаспар де Бинош. За него похлопотала сестра перед тестем.

— Добрейшая душа! — иронично молвил я. — Брат украл ее приданое, чтобы заплатить карточный долг, из-за чего чуть не сорвалась свадьба, а Адель помогает ему.

— Он обворовал сестру⁈ — удивленно воскликнула жена друга.

— Не то, чтобы обворовал, потому что деньги на ее приданое взяли из доходов его сеньории. Они лежали в железном сундуке. Ключ был у матери. Гаспар как-то сумел изготовить дубликат и забрать их, чтобы заплатить долг. Потом взял кредит у ростовщика и помог сестре устроить жизнь. До сих пор не могут рассчитаться. Поэтому, наверное, и устроился на службу к вам, — рассказал я.

— Неприятная история! — сделала вывод Дафна и твердо сказала мужу: — Не приглашай его к нам в гости.

— Я и не собирался, — пробурчал он таким тоном, что даже мне стало понятно, что очень даже хотел сблизиться с родственником своего начальника.

Вспомнился мне этот разговор через неделю. Мы, как заведено, обедали в воскресенье у Клода де Лорана. Заодно обменивались накопившимися новостями. У меня их не было. Зато друг поведал, что ему удалось отбиться от поездки в Ла-Рошель.

— Мне хватило осенней, когда проводили смотр, — объяснил он свое нежелание проявлять служебное рвение. — Пусть новички покажут себя. Вместо меня назначили вашего родственника.

Кстати, четыре роты, бывшие в то время на острове Ре, так и не пересчитали. Интенданты не рискнули плыть к нам. В каждой заочно зафиксировали полный состав, все две сотни солдат, и именно потому, что воевали, а не отсиживались в осадных укреплениях, как остальные. С учетом понесенных потерь капитаны этих рот, и я в том числе, поимели на этом неплохо.

— Зачем тебя хотели отправить туда? — поинтересовался я. — До смотра еще далеко.

— В Ла-Рошель повезут миллион ливров для армии. Первый министр занял у ростовщиков под двенадцать процентов, — продолжил хозяин дома. — Жаль, у меня нет столько денег. Тоже дал бы ему в долг под такой высокий процент.

— А кто будет охранять? — поинтересовался я без задней мысли, потому что большой отряд в одиночку не потяну.

— Рота королевских жандармов, — ответил он. — В понедельник пятнадцать сундуков с двадцатью тысячами золотых экю в каждом будут погружены в нашем дворе в три телеги с закрываемыми на четыре замка кузовами и опечатаны. Дальше за них будет отвечать охрана.

— Но пока вы над ними трясетесь, верно? — предположил я.

— Да, — подтвердил он. — Вчера пересчитали, разложили по сундукам. До утра будут в закрытой кладовой на первом этаже.

— Надеюсь, ключ от нее не у тебя, — как бы в шутку сказал я.

— У старшего из интендантов, которые повезут деньги. Я пока молод для такой ответственной должности, — серьезно ответил Клод де Лоран.

Он даже не догадывается, как повезло, что не дорос до высокого поста.

Интенданты располагаются рядом с Луврским дворцом в группе трехэтажных домов, образующих замкнутый двор, въезд в который тоннельного типа. Мы как-то проходили там с Этьеном де Плаке, и он показал мне окно кабинета нашего друга. Находилось оно на верхнем этаже.

— Клод говорил, что летом там жарища, окно не закрывают весь день, только жалюзи, из-за чего в помещении полумрак, трудно писать и читать. Зимой наоборот холодрыга, поэтому щели сверху, с боков и снизу затыкают тряпками, чтобы не сквозило, и из-за этого не могут закрыть на защелку, — поведал он.

Я тогда подумал, что, к сожалению, в кабинетах нет ничего ценного, а тырить мелочь — это не моё. Теперь вот узнал, как сильно ошибался.

Ночь выдалась с моросью, слякотная. В такую погоду не хотелось выходить из дома, но завтра будет поздно. Я переплыл Сену на

Улицы, включая набережную, здесь выложены булыжниками, сейчас мокрыми. Как поведал Этьен де Плаке, который теперь главный источник сплетен о высшей власти в стране, король Людовик Тринадцатый не любит грязь и вонь, предпочитает путешествовать в закрытой карете. Возле дворца сравнительно чисто, зато кожаная обувь соскальзывает порой с мокрых булыжников. До уличных фонарей пока не докатились. Они есть у входа в некоторые отели, но не здесь. С одной стороны хорошо, что меня никто не видит, а с другой и я никого и почти ничего не вижу. Патрулей тоже нет. Бравые мушкетеры предпочитают в такую погоду отсиживаться в караульных помещениях.

Я чуть не проскочил мимо зданий интендантского ведомства, сложенных из неоштукатуренного известняка, чтобы, наверное, было видно, что здесь обитают не голодранцы, у которых денег хватает только на деревянные постройки. На первом этаже окон со стороны улицы нет. Имеются на втором и третьем, высокие и узкие. Я начал карабкаться по стене к кабинету своего друга. С помощью надетых на руки сюко это нетрудно. Да и щели между блоками помогают. Разве что мокрая пыль, превратившаяся в кашицу, липнет к пальцам. Чувствую себя человеком-пауком, парижская версия.

Добравшись до окна на втором этаже, попробовал его на всякий случай. Оказалось не запертым на защелку. Первая удача. Подняв подвижную часть, вставил палку-распорку. Изнутри пахнуло теплом и сладкими духами. Сейчас их используют представители обоих полов, которым лень мыться, но хочется казаться чистыми. В итоге порой получается такая гремучая смесь, что лучше бы что-то одно. Забравшись внутрь, собрал выпавшие из щелей тряпки, сложил на широком, не менее полуметра, деревянном подоконнике. На обратном пути прихвачу их. Пусть думают, что кто-то решил нагадить начальству, кабинеты которого на втором этаже. В этом стояли два стола, большой и сбоку маленький. Второй, видимо, для секретаря. Вдоль одной стены шкафы с подшивками документов. Входная дверь не заперта. В коридоре стоял запах пересохших досок. Видимо, тех, что устилали пол. Они не скрипели. Правда, и я двигался на ощупь, очень медленно и осторожно. Не знал, есть ли внутри охрана, поэтому предполагал худший вариант.

Они спали в кладовой со старой, запасной мебелью на первом этаже. Я заметил слабый желтоватый свет от масляной лампы, исходивший из помещения на первом этаже, когда по тихо поскрипывающей, деревянной лестнице спустился на него. Оба немолоды и явно не вояки, хотя рядом со сдвинутыми стульями с деревянными сиденьями, на которых они расположились, были прислонены к стене короткие копья. Одеты бедно. На полу стоят грязные деревянные сабо, а из-под плащей с латками, которыми укрылись, выглядывают босые ноги не намного чище обуви. Скорее всего, слуги, которым доплатят за ночные дежурства. Я предположил, что спать они должны рядом с объектом, который охраняют, и открыл отмычками внутренний замок соседней кладовой. Оказалось, что там стоят на стеллажах подшивки документов.

Сундуки с деньгами, небольшие, с плоскими верхними крышками и бронзовыми уголками, были в следующей. О крайний я ударился большой берцовой костью правой ноги, потому что в темноте не увидел его. Было так больно, что чуть не выматерился на русском языке. В подобных ситуациях на других языках не помогает, проверено. Закрыв за собой дверь, зажег с помощью огнива огрызок восковой свечи и установил его на следующий сундук. Замки у всех навесные. Такие мне удобнее открывать отмычкой. В первом лежали золотые монеты в один экю, отчеканенные недавно, потому что на аверсе профиль Людовика Тринадцатого с титулом и именем, а на реверсе щит с тремя лилиями, над которым корона и выше стилизованное солнце с шестью кривыми лучами. Пока что во Франции нет центрального банка и единого монетного двора. Так что монеты могут отличаться в зависимости от отношения изготовителя к правящему монарху. Вместо его профиля запросто изобразят равнопалый крест с лилиями на концах.

Придерживая левой рукой горловину кожаного рюкзака, правой осторожно, стараясь не звенеть, набирал горстями поблескивающие, золотые монеты и отправлял в него. Отобрав с пару тысяч, закрыл первый сундук и перешел ко второму, третьему. Собирался и четвертый облегчить малость, но, подняв сильно потяжелевший рюкзак, сказал себе: «Стоп! Жадность губит фраеров!».

Я надел его за спину, потушил свечу. В коридоре было тихо и пусто. Закрыл за собой дверь в кладовую на замок, плавно двинулся к лестнице. Охранники спали, посапывая на стульях. Уже поднявшись на второй этаж, услышал внизу шум. Один из охранников встал, прогулялся до конца коридора, остановившись и подергав рукоятку двери, наверное, ведущей в кладовую с сундуками. Пошел дальше. Вскоре послышался звук струи, разбивавшейся о глиняную стенку кувшина и воду в нем. Отливал долго. Я подумал, что охраннику придется отхлебнуть, если через край польется. На обратном пути опять подергал рукоятку двери, а потом заскрипели стулья, на которые он ложился. Вовремя я убрался оттуда.

Выждав минут двадцать, я бесшумно переместился к двери кабинета, через который попал в здание. Из-за приоткрытого окна в нем стало холоднее, чем в коридоре. С помощью веревки, захваченной из дома, опустил рюкзак из окна на мостовую. Представляю, что случилось бы с прохожим, который шел бы по улице и налетел на такой подарок судьбы. Захватив тряпки, я закрыл за собой окно и быстро спустился вниз.

На улице было пусто, даже крыс не видно и не слышно. Все еще моросило, размывая остатки снега, затаившегося во впадинках у домов. Лодка была на месте. Я положил тяжелый рюкзак в носовой части, столкнул ее на воду, запрыгнув на ходу. Пока разбирался с веслами, лодку снесло течением к пустой барже, которую удерживал почти у берега канат, заведенный с бака дупленем на каменный кнехт, вкопанный в землю. Бесшумно оттолкнулся рукой от ее мокрого, шершавого борта, после чего налег на весла, перемахнув Сену, как мне показалось, за пару минут. Рюкзак оставил в конюшне, иначе Сюзанна сама не заснет до утра, пересчитывая монеты, и мне не даст.

Ночная прогулка повысила мое благосостояние на пять тысяч шестьсот девяносто восемь экю или восемнадцать тысяч восемьсот с хвостиком ливров. В понедельник я прогулялся на Гревскую площадь, послушал местных «журналистов». Обоз с миллионом ливров отправился в Ла-Рошель

— Я уже решил, что ты не хочешь вести дела со мной, — пожаловался последний, узнавший, видимо, что храню деньги и у его конкурента.

— У тебя большая часть моих вкладов, — возразил я. — Надо подстраховаться на всякий случай.

— Тоже верно, — уже без явной обиды согласился он.

Остальные деньги положил дома в сундук, сказав Сюзанне, что заплатили их мне за ночную работу. За какую — ей знать не положено. Надо было как-то объяснить свое отсутствие ночью. Крупная сумма денег — лучшее доказательство, что был не у любовницы. Это к ним идут с деньгами и возвращаются без, а не наоборот. Впрочем, во Франции возможны варианты. Будут жене на расходы, когда отправлюсь в армию. Хотя она тут же начала тратить их, заказав сразу два новых платья. Я еще в первой эпохе перестал удивляться, зачем женщинам столько шмоток, которые покупают и не носят, и даже тому, что они сами не удивляются этому.

В конце марта до Парижа дошло известие, что в Ла-Рошели началось шевеление. Якобы собирались ночью подорвать ворота Мобек и ворваться в город, но саперы заблудились в темноте. Скорее всего, не захотели погибать понапрасну. Красный герцог это понял и больше не посылал, но шли разговоры о готовящемся штурме. Пора было и мне отправиться в свой полк.

Перед отъездом в воскресенье мы с женой были в очередной раз приглашены на обед к Тимоти де Муре. Сюзанна нарядилась в новое алое платье, чтобы утереть нос кузине, которая по случаю беременности стала одеваться проще. В итоге обе позавидовали друг другу. После очень обильного и вкусного обеда из восьми перемен, родственник зазвал меня в свой кабинет. Мы сели у горящего камина с бокалами розового кларета.

— Когда отправляешься в полк? — поинтересовался Тимоти де Муре.

— На следующей неделе, во вторник или среду, по погоде, — проинформировал я.

— Задержись еще на день. В четверг в Ла-Рошель отправиться конвой с миллионом ливров. Я хочу, чтобы ты сопровождал его. Получишь большие полномочия. В предыдущем по пути или уже там кто-то украл десять тысяч экю, — рассказал он.

Надо же, а я считал себя оригиналом! Впрочем, я украл больше.

— Подозреваю несколько человек, но доказательств нет. На этот раз отправлю других интендантов. Если ничего не случится, круг сузится, — продолжил он.

— Преступник может догадаться, что это проверка, и затаиться, — возразил я.

— Ты плохо знаешь людей, что в твоем возрасте не удивительно. Удачно укравший раз, обязательно попробует и во второй, — убежденно произнес дальний родственник.

Тут он прав. Я было подумал повторить попытку в ночь перед отправлением конвоя, но теперь не полезу. Обычно такие проверки делают комплексно, на всех этапах. Могут устроить засаду и в кладовой.

— Не возражаю, но хотелось бы, чтобы перед самым выходом обязательно пересчитали деньги в твоем присутствии. Может быть, их украли здесь, а списали на охрану обоза, — попросил я.

— Была у меня и такая мысль, но ни у кого из тех, кто мог бы добраться до денег, траты не увеличились. Может быть, затаились на время. Я подожду, пока не найду вора. В нашем деле надо быть уверенным в подчиненных, как в себе самом, — поделился он.

Тут я согласен: вор вору должен верить.

В четверг утром я приехал со слугой во двор интендантства королевства Франции. Там уже ждала Рота королевских легких кавалеристов под командованием лейтенанта Эркюля де Берара, племянника предыдущего командира этого подразделения, и три телеги, запряженные парами лошадей и с глухими кузовами, закрываемыми на четыре замка. Две были нагружены и опечатаны, в третью укладывали последний сундук. Контролировал погрузку и опечатывал лично Тимоти де Муре.

Он подозвал лейтенанта кавалеристов, вместе с ним подошел ко мне и после обмена приветствиями представил нас друг другу, добавив:

— Майор Александр фон Гофман — мой доверенный человек. Его приказы — мои приказы, — после чего сообщил нам обоим: — Деньги пересчитаны, сундуки и кузова телег опечатаны. Надеюсь, по прибытию в Ла-Рошель всё будет в целости и сохранности.

Мы встречались с Эркюлем де Бераром в Сен-Мартене, но общался я только с его дядей, в то время командовавшим королевскими легкими кавалеристами и там и сложившим голову в сражении у моста.

Когда мы выехали со двора, Эркюль де Берар, явно недовольный, что я назначен следить за ним, заявил высокомерно:

— Собираюсь двигаться быстро, чтобы уложиться в двенадцать дней. Нас ждет в Париже король

— В прошлый раз добрался в Ла-Рошель за шесть дней, но, если надо, буду ехать медленно, — с серьезным видом сказал я, чем взбесил его еще ярче.

Чтобы реже встречаться со мной, лейтенант ехал впереди нашего обоза с половиной своей роты. Затем три телеги, за ними я со слугой и замыкала вторая половина подразделения под командованием ансэня, племянника командира. Как я понял, должность переходит от дядей к племянникам.

Изображая служебное рвение, я до Орлеана каждое утро и вечер проверял замки и печати на кузовах телег, но там заявил Эркюлю де Берару, что съезжу к брату друга в гости и догоню обоз в Туре. Он поверил и обрадовался. На самом деле я вечером договорился с хозяином галеры, что отвезет меня, слугу и наших лошадей в этот город. Мне не тарахтело три дня скакать верхом и любоваться кислой мордой командира Роты королевских легких кавалеристов. Я знал, кто украл часть предыдущего транша, и не переживал, что такое повторится в мое отсутствие. Мы сплавились за световой день и поселились в трактире на юго-западной окраине, где должен остановиться на ночь обоз, как заверил меня лейтенант.

Надо было видеть его рожу, когда вечером второго дня прибыл туда и, войдя в трактир, увидел меня, доедающего порцию жареного сома килограмм на семь, которого я поймал на спиннинг. Часть рыбы съели мы с Бруно Шабролем, а остальное пошло в счет уплаты за ужин.

— Что так долго ехали⁈ — почти искренне возмутился я. — Не спешите охранять короля⁈

Предполагаю, что Эркюль де Берар был уверен, что

Возле ратуши нас встретил отец Жозеф, который первым делом спросил:

— Ты как здесь оказался⁈

— Тимоти де Муре попросил сопроводить обоз. Хочет вычислить вора, — ответил я.

— Уже нашли по монетам. Они приметные, — сообщил он.

— И кто это? — поинтересовался я.

— Тебе будет неприятно услышать… — начал Серый кардинал.

У меня сердце замерло: неужели влип⁈

— … один из них твой родственник Гаспар де Бинош. У него и двух сообщников нашли около трети украденного. Остальное успели промотать или спрятать, — закончил он.

Сразу расслабившись, я сообщил:

— Он родственник по жене. У них с детства были напряженные отношения, так что Сюзанна горевать особо не будет, если его укоротят на голову.

— Они вымолили прощение под обещание вернуть всё украденное, — сообщил монах-капуцин.

— Повезло им, — сделал я вывод и попросил: — Пересчитай деньги — и я поеду со спокойным сердцем в свой полк.

Часа через два с половиной проверка закончилась. Миллион ливров был в наличии, о чем я и написал Тимоте де Муре, передав послание с лейтенантом Эркюлем де Бераром. Думаю, ему это уже не важно, потому что наверняка получил сообщение, что это три его интенданта отщипнули малость от предыдущего транша. Сделали они это после того, как была обнаружена пропажа, но кто им, ворам, поверит⁈

К моему возвращению в Ла-Рошель основные осадные работы вокруг города были завершены, доделывали по мелочи. На суше соорудили восемнадцать бастионов и одиннадцать башен, не считая рвы, окопы, блиндажи, а на море была возведена дамба почти с сухопутную милю длинной. Город теперь в плотной осаде, мышь не проскочит. Лишние рты из него выгнали. Кто-то принял католичество и выжил, кто-то умер на нейтральной полосе. Перебежчиков тоже не стало. Кто хотел и мог, уже покинули Ла-Рошель. В ней остались самые упоротые гугеноты.

В конце апреля, как обычно, в расположение французской армии прибыли интенданты, чтобы пересчитать солдат, оформить платежи на следующие полгода. Среди приехавших был Клод де Лоран. Он теперь опытный интендант, командует парой новичков.

— Права была Дафна, когда запретила принимать Гаспара де Биноша. Он оказался одним из тех, кто украл деньги из первого обоза, отправленного сюда. Его выгнали из нашего ведомства, заставив вернуть похищенное. Ему пришлось продать свой отель Тимоти де Муре. Теперь там живет старший сын моего начальника с женой, которая приходится сестрой Гаспару де Биношу, — рассказал друг.

Так понимаю, один мой дальний родственник воспользовался моментом и обобрал другого, который, благодаря этому, остался жив. Представляю, как радуется моя жена, которую хлебом не корми, дай плюнуть в тарелку кузену.

— Ребекка, мать Гаспара, осталась в отеле? — поинтересовался я.

— Нет, уехала с сыном в сеньорию, — сообщил он.

Жаль! Это была бы коварная месть Гаспара своему зятю.

Смотр для Нормандского полка оказался чистой формальностью. «Мертвые души» здесь нанимать трудно, недостача в ротах была значительная, но для войны такое нормально. К тому же, жалованье теперь по приказу Красного герцога выдавали напрямую солдатам, чтобы уменьшить хищения. Меня это уже не интересовало, поэтому не подключал на полную мощность родственный и дружеский ресурсы. Кампмейстер Оноре де Альбер, герцог де Шольн, тоже не стал тратиться на взятки интендантам. Он появился всего на день и, оставив полк на меня, укатил в форт Луи, звездную крепость западнее Ла-Рошели, где сейчас находилась ставка короля Людовика Тринадцатого.

Пятнадцатого мая к осажденному городу прибыл английский флот в составе пятидесяти трех кораблей под командованием Уильяма Филдинга, графа Денби. Как предполагаю, дамба оказалась для него неприятным сюрпризом. Он послал в город три лодки с письмами, в которых излагал свой план оказания помощи. Две были потоплены французскими артиллеристами еще на подходе, а третья умудрилась проскочить по узкому проходу в дамбе, но гребцы были расстреляны мушкетерами. В итоге лодку подтащили к берегу, обыскали трупы, и письма попали в руки Красного герцога. Не знаю, что за план был в них. Скорее всего, время, когда флот попробует прорваться через дамбу. До следующего утра к ней подтянули дополнительные артиллерийские батареи и встретили врага должным образом. Пока английские корабли обстреливали дамбу, пытаясь разрушить ее, по ним с берега палили из всех калибров. Корабль — очень большая мишень, промазать трудно. Канонада продолжалась весь день. К вечеру англичане выдохлись и отступили, так и не сумев серьезно разрушить дамбу, пробить проходы для больших кораблей.

Говорят, одну из пушек наводил и стрелял из нее король Людовик Тринадцатый. Он мастер на все руки: и кузнец, и слесарь, и токарь, и стекольщик, и литейщик, и столяр, и повар, и брадобрей, и садовник, и парфюмер, и музыкант, и даже дрессировщик обезьян… Единственное, что у него не получалось — это произвести на свет наследника. Наверное, потому, что это надо делать не только и не столько руками.

У графа Денби хватило ума не губить вверенные ему корабли. Два дня они простояли на дальнем рейде, вне зоны обстрела французской артиллерии. Ремонтировались, вели разведку. За ними день и ночь следили с материка и острова Ре, сигнализируя о любых перемещениях. Оказалось, что англичане ждали попутный ветер. Как только он задул, сразу ушли в Портсмут. Это было настолько неожиданно, что французы не сразу поверили в свое счастье. Удивились и ларошельцы. Наверное, со слезами на глазах смотрели на удаляющиеся паруса. У осажденных совсем плохо с едой. Говорят, в городе участились случаи людоедства. Пока что не убивают друг друга, а пожирают трупы. Видимо, быть гугенотом-людоедом — это праведнее, чем католиком-филантропом.

Я вернулся с охоты, подстрелив из лука на болотах пару селезней, и увидел возле деревянного дома, сооруженного солдатами для меня, отца Жозефа, который разговаривал с Бруно Шабролем. Точнее, говорил монах-капуцин, а мой слуга молча кивал. Он никогда не спорит, но делает по-своему, и часто его вариант не хуже моего. Заметив меня, Серый кардинал оставил его в покое. Значит, речь шла обо мне.

Я отдал уток и коня

— Опять что-то делаю не так?

— С чего ты взял⁈ — удивился он. — Ни к тебе, ни к Нормандскому полку претензий нет.

Мы зашли в дом. Я сам налил себе и гостю в глиняные кружки местного белого крепленого вина, которое напоминало дешевый портвейн из моей первой юности. Держу его для гостей. Для себя — сухое красное, сладкое или терпкое. Отцу Жозефу больше нравятся крепленые. Даже поплямкал, выдув за один подход с половину кружки.

— Англичане ушли ни с чем, — начал он издалека.

— Но обязательно вернутся, — напророчил я. — Им нужна Ла-Рошель, чтобы наносить нам болезненные удары, когда в других местах дела у них пойдут плохо.

— Ты прямо-таки цитируешь кардинала, словно был на последнем совещании у короля! — восхищенно воскликнул он.

— Умным людям свойственно делать одинаковые выводы, — похвалил я себя и заодно кардинала.

— Ты говорил, что хорошо знаешь английский язык, — перешел монах ближе к делу.

— Надо смотаться в Англию? — догадался я.

— Не просто съездить, а последить за герцогом Бекингемом, узнать, как ведется подготовка флота к походу, сообщить о предполагаемой дате отплытия, чтобы мы смогли достойно встретить, — объяснил он.

Тут я вспомнил, что герцог Бекингем погибнет во время подготовки к походу на Ла-Рошель, но забыл, кто и где это сделает. Явно не тюремщик миледи Винтер.

— Если герцог вдруг погибнет, поход будет перенесен, а то и вовсе отменен, — подсказал я.

— Да, было бы неплохо разделаться с этим негодяем, но его хорошо охраняют. С убийцей расправятся тут же, — усомнился Серый кардинал.

— Не обязательно самому убивать герцога. У таких, как он, десятки, а то и сотни, недоброжелателей. Надо найти подходящего и подтолкнуть. Лучше всего заставляют действовать золотые монеты: английские кроны или испанские пистоли, — поделился я богатейшим жизненным опытом.

— Ты сможешь это организовать? — спросил он напрямую.

— Постараюсь, — скромно ответил я.

— Тогда готовься в путь, — предложил монах. — Я сегодня же поговорю с кардиналом.

В следующий раз монах-капуцин появился через восемь дней, двадцать шестого июня. Оказалось, что был на ассамблее духовенства в Пуатье, помогал своему начальнику выбивать из прелатов деньги на войну с гугенотами. Те, привыкшие только брать, упирались до последнего, но, в конце концов, согласились раскошелиться на три миллиона ливров.

— Теперь у нас есть деньги на продолжение войны, — заявил отец Жозеф таким тоном, как будто именно он командовал осадой Ла-Рошели, хотя, может быть, я не все знаю. — Насчет тебя кардинал согласился. Он договорился с твоим кампмейстером, что у тебя отпуск на неопределенный срок. Герцог Бекингем сейчас в Лондоне. Как тебе удобнее добраться туда?

— Из Руана на голландском корабле. Они постоянно возят туда вино, — подсказал я.

— Можно и так, — согласился он и вручил мне темно-коричневый, сильно залапанный, кожаный кошель. — В нем сотня экю тебе на дорогу и три долговые расписки на тысячу крон каждая лондонского ювелира Генри Брукса. Его лавка возле Тауэра — башни в центре города. Тебе любой покажет ее. Если потребуется больше денег, ювелир выдаст еще до десяти тысяч под твою расписку. Мы ее погасим, если будет результат.

Не стал говорить, что знаю Лондон лучше него.

— Если справишься, получишь двадцать пять тысяч ливров, — пообещал напоследок Серый кардинал.

Вот это было мне интереснее. Получив такую сумму, смогу начать поиск небольшой сеньории. Тогда у меня будет запасной аэродром на тот случай, если служба не заладится или надо будет исчезнуть из Парижа на продолжительное время.

После ухода отца Жозефа я вызвал капитана первой роты и передал ему командование полком:

— С кампмейстером договорено. Подменишь меня, пока буду выполнять приказ командующего осадой.

Таковых два — король и первый министр. Пусть выбирает на свой вкус.

Путь до Парижа занял девять дней. Я спешил, потому что не знал, когда грохнут герцога Бекингема. К тому моменту мне надо быть на острове Британия или хотя бы за пределами Франции, чтобы приписать эту смерть себе. Никто ведь не сможет проверить, приложил я к этому руку или просто совпало. Хотя думаю, что заказчику будет глубоко плевать, с моей помощью погибла эта сволочь или нет, от радости отвалит деньги. В столице провел два дня, поменяв прическу и одежду, чтобы выглядел, как германский протестант, прибывший в Англию в поисках сеньора, которому нужен опытный наемник. Я за религию, но деньги вперед. Франкоговорящего слугу пришлось оставить дома. Да и для имиджа бедного германского дворянина так будет лучше.

— Куда ты собираешься? — спросила Сюзанна.

— Зарабатывать большие деньги, — ответил я. — Все остальное тебе знать не положено.

Как ни странно, не обиделась. Скорее всего, потому, что опять беременна. Срок пока небольшой, чувствует себя хорошо и не выносит мозги ни мне, ни слугам.

В Руан добрался бесплатно на военной галере. Меня еще помнили. Удивились, почему без коня? Соврал, что еду в Альбер по поручению герцога де Шольна, и на месте меня ждет его карета.

На самом деле меня никто там не ждал, если не считать трехмачтовый флейт водоизмещением тонн триста пятьдесят, заканчивавший погрузку вина в дубовых бочках емкостью в тысячу литров, не меньше. Ушлые голландцы пользовались моментом, зарабатывая на обеих воюющих сторонах.

Пожилой угрюмый капитан с обвисшими, бульдожьими щеками и немодной, длинной бородой спросил:

— Зачем тебе в Лондон?

— Ищу, к кому наняться. Франция воюет с моими единоверцами в Ла-Рошели. Это не по мне. Говорят, англичане собираются к ним на помощь, берут всех подряд, — наврал я на голландском языке, на котором, как и на немецком, любой вымысел звучит, как приказ.

— Тогда возьму с тебя всего три гульдена, — важно заявил он.

Гульден — это голландская серебряная монета весом около девяти с половиной грамм. Именно столько, как мне сказали, брали и остальные. Видимо, это у капитана юмор такой.

Надо отдать ему должное, судоводителем оказался толковым. Снялись мы во время отлива с попутным юго-западным ветром, успев до прилива выскочить в Ла-Манш и пройти порт Гавр. После чего двое суток шли одним галсом до острова Танет. Возле устья Темзы подождали прилив и поднялись до пристани на окраине Лондона, где я распрощался с этим жлобом, который каждый день ел сам и кормил меня соленой треской.

Я поселился в

— Лорд Вильерс сейчас набирает армию для похода на Ла-Рошель, — сообщил он то, что я и сам знал.

Судя по тому, как назвал, симпатии к герцогу Бекингему не питает.

— Где найти его? — спросил я.

— В Уайтхолле, королевском дворце. Он там днюет и ночует. Боится, что король Карл заведет другого фаворита, — ответил хозяин трактира.

— Как туда добраться? — прикинулся я попавшим впервые в Лондон.

— Дворец выше Моста. Проще всего на лодке за один пенни. Они постоянно проходят мимо нас. Помашешь любому лодочнику. Если место есть, подберет, — просветил коротышка

На Темзе пока что всего один мост. Позже назовут Лондонским, а сейчас просто Мост. Он каменно-деревянный с девятнадцатью арками и длиной почти триста метров. На нем по обе стороны сплошными стенами дома в четыре-шесть этажей, частично нависающие над водой. Как рассказал болтливый лодочник заезжему германцу-наемнику, время от времени эти дома падают в реку. Однажды обрушился общественный бесплатный сортир, погубив пять человек во время такого ответственного мероприятия. На южной стороне моста высокие каменные ворота, на вершине которых на пиках торчат головы известных преступников, проваренные и покрытые смолой, чтобы птицы не обклевывали и хранились дольше. Сейчас их десятка два с половиной. Лодочник назвал имена крайних и преступления, за которые были казнены. Сплошь государственные преступники, покушавшиеся на короля, даже воруя часть собранных налогов. Во время отлива под мостом можно пересечь реку вброд. Это местное экстремальное развлечение. Колорита ему добавляло выплескивание содержимого ночных посудин из домов на Мосту. Если попадут на голову, это к деньгам — проверенная примета.

Я высадился ниже дворца, построенного на берегу реки. Он больше Луврского и тоже состоит из отдельных зданий, кое-как сведенных в комплекс. На всех входах усиленная охрана из мушкетеров, алебардистов и лучников. Последние явно не дань традиции. Видимо, на короткой дистанции их поражающая способность не уступает огнестрельному оружию, а скорострельность намного превосходит. Так что хорошо дополняют друг друга. Я повертелся возле дворца, вспомнил, что герцога Бекингема убьет другой на виду у многих свидетелей. Может быть, это событие произойдет без моего участия, но деньги должны достаться мне. Я отправился к Тауэру, чтобы познакомиться с ювелиром Генри Бруксом.

Если во Франции роль ростовщиков взяли на себя владельцы ломбардов, то в Англии — ювелиры. Они брали золото на хранение под небольшой процент и ссужали под более высокий. Часть превращали в ювелирные изделия и зарабатывали еще и на этом. Нужную мне лавку нашел не сразу. Она находилась метрах в пятистах от Тауэра. Впрочем, Лондон сейчас сравнительно мал, и можно сказать, что любое здание находится неподалеку от этой крепости. Нужному мне человеку было немного за срок. Это был худой и сутулый альбинос с бледным лицом и красными глазами. Одет в простенький светло-коричневый кожаный колет поверх белой льняной рубахи и темно-красные штаны, подвязанные ниже коленей черными лентами, без чулок, но в кожаных темно-коричневых башмаках с маленькими красными бантиками на подъемах. Обычно те, кто не носит чулки, ходят босыми или в сабо. Он сперва долго разглядывал меня через зарешеченное окошко в двери, а потом свою долговую расписку, после чего впустил в полутемное помещение, которое освещалось двумя маленькими масляными лампами, стоявшими по краям прямоугольного стола, и горящими древесными углями в маленьком горне, в котором что-то плавилось в тигле.

— В городе много преступников. Приходится соблюдать меры предосторожности, — объяснил он свое поведение и спросил: — Хочешь получить наличные?

— Нет, зашел познакомиться и узнать, смогу ли обналичить долговые расписки в других городах, допустим, в Портсмуте? — сообщил я.

— В любом крупном городе и в Британии, и на севере материка. Мои бумаги надежнее монет, которые штампуют некоторые недалекие короли, — заверил он. — Но лучше уведомить меня заранее. Я укажу надежного делового партнера и предупрежу его.

Узнав, что хотел, я отправился в трактир «Золотой якорь». По большому счету мне надо просто дождаться, когда случится описанное во многих источниках событие, и приписать его себе. Или я послан сюда на роль стрелочника, чтобы направить поезд развития человечества на нужный путь? Тогда придется напрячься и уничтожить герцога Бекингема.

Через восемь дней я получил то ли ответ на свой вопрос, то ли одобрение моего безделья. Спустился утром в столовую трактира, чтобы, как обычно, съесть яичницу с беконом и запить пинтой эля. В последнее время просыпаться я начал поздно, часам к девяти, когда другие уже вкалывали усердно.

Заказ принес хозяин заведения, потому что у него была новость для меня:

— Сегодня утром герцог Бекингем уплыл в Портсмут. Будет собирать флот для отправки в Ла-Рошель.

— Черт побери! А я вчера договорился с одним лордом, что представит меня герцог! — как можно искреннее, обиженнее выругался я.

Трактирщик улыбнулся, решив, что меня развели, как тупого лоха, и произнес в утешение:

— В Портсмуте с ним будет легче встретиться.

После завтрака я прошелся по берегу Темзы, отыскивая судно, которое в ближайшее время отправится вслед за герцогом Бекингемом. Был отлив. Оголилась значительная часть речного дна, и вонища стояла та еще. В одном месте увидел небольшой, тонн на девяносто, двухмачтовый шлюп, присевший днищем в речной ил. Я бы назвал его маленькой бригантиной, потому что на фок-мачте ставили прямой парус, а на грот-мачте поднимали косой. Из судна выгружали зерно. Грузовой стрелой опустили почти до речного дна сетку с полными мешками, которые забирали босые грузчики с грязными до колена ногами и несли на берег в каменный амбар.

— Откуда зерно? — спросил я грузчиков.

— Из Портсмута, — ответил проходивший мимо меня.

— Позовите капитана. Спрошу, возьмет ли пассажира, — попросил я.

Командовал судном кривоногий тип с темно-красной, обветренной мордой и темно-русой короткой бородой, облаченный в просмоленную рубаху и штаны до колена, босой. Наверное, эта роба раздражала кожу или вшам в ней было раздолье, потому что постоянно почесывался.

— Когда отправишься в обратную сторону? — поинтересовался я.

— Как выгрузимся, — сообщил он.

— А когда выгрузитесь? — задал я тот же вопрос по-другому.

— Пассажира возьмешь? — спросил я.

— Пять шиллингов, — не задумываясь, объявил он.

Серебряный шиллинг весом в шесть и двадцать две сотые грамма сейчас одна из самых ходовых монет в королевстве. Фору ему дают только серебряный пенни (почти шесть десятых грамма) и бронзовый фартинг (четверть пенни), покрытый оловом под серебро. Золотая и серебряная крона сейчас приравниваются к пяти шиллингам.

— Обычно берут два, — сказал я.

— Вот и иди к ним, — предложил он как-то не очень уверенно.

— И пойду, — произнес я и начал разворачиваться к дороге, идущей вдоль берега реки, у которого присели в ил другие суда.

— Тебе зачем в Портсмут? — полюбопытствовал капитан.

— Хочу отправиться в поход на помощь единоверцам в Ла-Рошели, — соврал я.

— Ради святого дела уступлю, перевезу за два шиллинга, — согласился он.

В общем, скинул цену до разумной и при этом не ударил в грязь лицом. Она на дне Темзы похлеще парижской.

Я вернулся в трактир, собрал вещички. Зная склонность англичан, особенно моряков, к беспробудному пьянству, купил в дорогу бурдюк литров на пять французского сухого белого вина. Как оказалось, ненапрасно. Кормили на шлюпе два раза в день. Не знаю, сколько эля выпивали члены экипажа, но мне давали к каждому приему пищи по кружке емкостью грамм сто пятьдесят. Это слишком мало, когда питаешься всухомятку. Во время плавания ночевать и даже дневать мне приходилось в пустом трюме. Это было лучше, чем в тесной каюте с храпящим, пожилым помощником капитана. Там я и разводил питьевую воду из бочек, набранную в лондонском колодце, сухим вином, и беседовал с крысами. Слушали внимательно, а по ночам бегали по мне, укрывавшегося с головой. Наверное, предлагали продолжить общение. К счастью, путешествие закончилось на третье утро.

Портсмут расположен на острове Портси возле южной оконечности острова Британия. Говорят, в хорошую погоду с высокого места можно увидеть французский берег. Мне не везло то ли с высокими местами, то ли с погодой. В городе постоянно проходят ярмарки и строятся военные корабли в большом сухом доке. Сейчас в Портсмуте собирают флот и вербуют десант для оказания помощи Ла-Рошели. По слухам, в поход отправятся более сотни кораблей, как военных, так и вспомогательных для перевозки десанта и продуктов питания. Учтены предыдущие ошибки, когда не хватило воинов, боеприпасов и еды.

Мне сказали, что Джордж Вильерс, герцог Бекингем, остановился в трехэтажном деревянном трактире «Грейхаунд», лучшем в городе. Там днем и ночью торчит охрана. Я выбрал двухэтажный «Соленая треска», расположенный метрах в трехстах. Главным его достоинством был хозяин Боб Доу сорока шести лет с розовой лысиной и щеками, светло-русыми редкими усами и бородкой, похожими из-за толстых волосин на выгоревшую, пшеничную стерню. Он расхаживал босой по деревянному полу в кожаном темно-коричневом фартуке поверх желтовато-белой рубахи из плотной ткани и светло-коричневых, застиранных штанов и постоянно говорил. Мне показалось, что, если замолчит, то и двигаться не сможет. Здесь подавали не только яичницу с беконом, но и мясной пудинг — пирог на нутряном говяжьем или бараньем жире — и в постные дни морскую рыбу, чаще треску, причем свежую, не оправдывая название трактира. Готовила жена, которая болтала не меньше и при этом быстрее. Когда она пересекались с мужем, говорили одновременно пару минут, после чего Боб Доу сбегал, не выдержав жесткую конкуренцию.

Я поселился в субботу и в воскресенье сходил с ними на службу в англиканскую церковь, которая помесь католицизма с протестантизмом, послушал главу из Книги общих молитв и формулу отпущение грехов, произнес молитву общего покаяния, «Отче наш» и восхваление бога. Поскольку все это проходил во время службы в британском флоте, где священника обычно заменял капитан, каковым был и я, то сделал все без труда и грубых ошибок, чем порадовал владельцев трактира «Соленая треска» и их соседей, которые считали меня германским кальвинистом, готовившимся отправиться в Ла-Рошель на помощь братьям-гугенотам. При этом скидку на проживание не сделали. Единоверцы единоверцами, а денежки врозь.

Пока что никого не нанимали, чтобы не платить зря деньги. Приходилось тратить полученное от отца Жозефа. Я нашел в Портсмуте ювелира Джона Эванса, неторопливого типа с лицом-маской занятого человека и пальцами со следами ожогов, до которого к тому времени уже добралось известие обо мне от его лондонского коллеги. Ни слова не говоря, он забрал долговую расписку и отсчитал мне девятьсот крон золотыми монетами и последнюю сотню шиллингами и пенни. Я мог бы просто сидеть и ждать, когда случится неотвратимое, но это было скучно, поэтому по вечерам торчал в пабах, пил эль и слушал байки тех, кто участвовал в осаде Сен-Мартена. Интересно было послушать версию с противоположной стороны. Вроде бы, рассказывают о том, в чем я сам участвовал, а такое впечатление, что о чем-то совершенно другом. То, что французы, и я в том числе, были трусливыми негодяями, это не удивляло, а вот то, что англичане почти захватили бастион, который защищала моя рота, и отступили только потому, что приказал командир-дурак, погибший на их счастье в том бою, меня позабавило. Еле сдерживал эмоции. Радовало, что почти все обвиняло в провале похода своего главнокомандующего. Более того, отзывались о нем презрительно, считали бабой не только из-за трусости, но и потому, что пассивный гомосексуалист. Как и в советской криминальной среде, активный — мужик, хвала ему, пассивный — педик презренный. У герцога есть жена и дети, но при этом продолжает подставлять задницу. В его свите постоянно есть один или два сексуальных партнера. Говорят, именно поэтому Джордж Вильерс предпочитает проводить время в походах или в королевском дворце, а не в своем доме в кругу семьи.

Однажды вечером я сидел в пабе, угощал элем Уильяма Смита, участника осады Сен-Мартена, который плавно присел мне на хвост, пообещав познакомить со своим командиром, числившимся на хорошем счету у герцога Бекингема. Мол, меня возьмут лейтенантом, не ниже. Я включил режим «Тупой лох». Деньги ведь трачу не свои. Когда мне по секрету сообщили, что их главнокомандующий — заднеприводный, я изобразил искреннее удивление.

— Такого не может быть! Он же прославленный командир! Поэтому завистники и придумывают о нем разные оскорбительные байки! — почти искренне возмутился я.

Мой собеседник обиделся и заявил:

— Могу познакомить тебя с человеком, который имел герцога во время осады Сен-Мартена! — и

Сел на хвост — позови товарища, и он при случае позовет тебя.

Это был угрюмый мужчина тридцати трех лет, среднего роста, с зачесанными назад темно-русыми волосами до плеч, длинным носом, под которым усы, направленные вниз, а не закрученные вверх, как сейчас модно по обе стороны пролива Ла-Манш, короткая острая бородка. На левой руке отсутствовала фаланга у мизинца. Одет в темно-красный колет длиной до коленей, без рукавов, с желтыми растительными вертикальными узорами по обе стороны от завязок, надетый поверх грязноватой рубахи, к которому был прикреплен потрепанный, разлохматившийся на краях и с застиранными пятнами от подливы спереди, ненакрахмаленный, из-за чего не держал форму, гофрированный воротник, который англичане называют раф. На широком кожаном ремне с бронзовой застежкой висела рапира в простеньких, нелакированных, деревянных ножнах. Выцветшие из-за стирок, когда-то черные штаны под коленями подвязаны красными лентами, хотя чулок нет. Один из черных сапог высотой до середины голени, а они все еще на обе ноги, просил каши.

— Джон, расскажи моему приятелю-германцу, как ты ввинчивал герцогу! — насмешливо попросил мой собеседник.

У приглашенного за наш стол явно не было желания рассказывать это. Его имя показалось мне знакомым, поэтому я сделал жест хозяину паба, стоявшему за стойкой возле огромной бочки с элем, положенной на бок, чтобы налил всем, сидящим со мной. Разносил заказанное и брал сразу деньги его сын лет пятнадцати, довольно хилый, болезненный, но считал в уме быстро и без ошибок.

Джон Фелтон правильно понял и оценил мой жест и поведал кое-что. Оказалось, что Джордж Вильерс был озорником, довольно продвинутым по нынешним меркам, продвигавшим в массы оральный секс.

— Он обещал мне чин капитана, но, когда меня ранили во время сражения у моста, тут же позабыл и завел нового дружка. Я, когда выздоровел и оказался по уши в долгах, написал ему, напомнил обещание, сообщил, что без этого чина не выживу, этот мерзавец ответил через такого же негодяя из его свиты: «Если не можешь жить, прикажу повесить», — поведал Джон Фелтон и пообещал с настырностью ограниченного человека: — Придет день, я рассчитаюсь с долгами и убью его.

Это был именно тот, кто мне нужен. И имя, вроде бы, похоже на то, что читал в «Трех мушкетерах». Я тут же стал кондовым пуританином, готовым положить голову в борьбе с содомитами, поддержал своего нового приятеля, пообещав ему материальную помощь. Чтобы слова не расходились с делами, заказал нам всем по порции копченой пикши. Мои сотрапезники набросились на еду с жадностью, и я взял им еще по порции рыбы и кружке эля.

Когда Уильям Смит пошел во двор отлить, я патетично предложил Джону Фелтону:

— Приходи завтра один ко мне на обед в трактир «Соленая треска». Сочту за честь помочь единоверцу, который, как и я, борется с врагами рода человеческого, но никто не должен об этом знать. Я на чужбине, а, сам знаешь, иностранцев всегда обвиняют в первую очередь.

— Я тебя понимаю. Сам воевал на чужбине, во Фландрии и на Рейне. Тоже считаю, что ни к чему посвящать в свои дела ненадежных людей, — произнес он.

Мы встретились на следующий день в шесть часов пополудни. В Англии обед — это то, что в большинстве стран мира называется ужином. День был постный. Ели мы рыбу, вареную, жареную, печеную: морского черта и окуня, ставриду и треску. Гарниром к ним были вареный горох и жареные грибы. Свежие овощи, несмотря на то, что была вторая половина августа, популярностью у англичан не пользуются, считаются едой бедняков. Вилок тоже не было. На гнилом острове к ним относятся даже с большим предубеждением, чем во Франции. Запивали элем и местным сидром. Я не большой любитель нормандского сидра, а британский пил только потому, что эль сидел уже в печенках. На десерт был яблочный пудинг с корицей, довольно сладкий и вкусный. Хозяйка трактира постаралась. Я сказал, что пригласил на обед человека не очень знатного, но способного помочь мне устроиться на выгодную службу.

— Сколько ты должен? — спросил я сотрапезника, который уминал пудинг с жадностью ребенка, выросшего в нищете.

— Девяносто два фунта, — не задумываясь, ответил он набитым ртом. — Еще не помешало бы сестре оставить с полсотни. Она заботилась обо мне, когда дела были совсем плохи.

Фунт — это счетная единица, равен четырем кронам.

— Я одолжу тебе двести фунтов, но расписку напишешь на двести пятьдесят. Если герцог Бекингем умрет до зимы, ты ничего не будешь должен, а если нет, вернешь по первому требованию с этими процентами, — предложил я.

— Могу написать и на пятьсот фунтов, — сыто отрыгнув, сказал Джон Фелтон и добавил пафосно: — Этой ночью мне приснился ангел и упрекнул, что я до сих пор не сдержал обещание, не разделался с этим мерзавцем! Отвезу деньги в Лондон кредиторам и сестре, вернусь и исполню свой святой долг!

— На пятьсот — это было бы здорово. Тогда бы я не сомневался, что ты точно очистишь нас от содомита, — сказал я.

Хозяин таверны принес нам лист бумаги, гусиное перо и чернила. Я сказал ему, что составим контракт о приеме меня на службу. Пока Джон Фелтон довольно красивым почерком и с большим количеством ошибок писал долговую расписку, я сходил в свой номер и отсчитал ему восемьсот крон. Мы расстались, довольные друг другом.

Я решил не ждать его возвращения и исполнения договора. Нас видели вместе, так что могли счесть сообщниками. Не хотелось оказаться в пыточной. В Лондон вместе с ним тоже не поехал. Англия уже порядком надоела. Я прогулялся в порт. Там стояли под грузовыми работами несколько небольших одно-двухмачтовых судов. На одно грузили овечью шерсть в больших тюках. За работами следил капитан средних лет с лицом человека битого-перебитого жизнью, который показался мне знакомым, но никак не мог вспомнить, где и когда видел раньше. Решил, что в Лондоне. Он тоже всматривался в меня внимательно и, наверное, мучился теми же вопросами.

— На Брюгге грузишься? — поинтересовался я.

— Да, — подтвердил он, причем мой голос явно помог ему вспомнить, где мы встречались, потому что улыбнулся приветливо.

— Возьмешь пассажира? — спросил я.

— Да, — опять произнес он.

— За сколько? — задал я интригующий вопрос.

— Тебя

— За что такая честь? — насторожился я.

— Мы встречались в Маячной башне в Ла-Рошели, — напомнил он.

— А я думал, где видел тебя раньше! — вспомнил, обрадовавшись, и я. — С пиратством завязал?

— На время. Матросом не хочу, а капитаном не берут после попадания в плен. Коплю деньги на свое судно, — признался он.

Я сходил к ювелиру Джону Эвансу, обналичил оставшиеся долговые расписки. Скажу, что потратил на второстепенные расходы. Вернувшись в трактир, собрал вещички, сказав хозяевам, что еду в Плимут на новое место службы, которое пробил для меня вчерашний сотрапезник. Там тоже готовятся к походу на Ла-Рошель. Я буду лейтенантом роты. Мне поверили и пожелали удачи. По пути купил бурдюк вина и большой копченый свиной окорок на дорогу.

Капитан, которого звали Питер Кларк, поселил меня в единственной кормовой каюте, довольно тесной, которую делил со своим помощником. Теперь нас там трое. Спим по очереди на двух койках. Мое вино и окорок оказались как раз в тему, потому что питались они в основном соленой рыбой и первые два дня купленным перед выходом хлебом, а потом сухарями. По словам капитана, хозяин судна сильно экономил на питании экипажа.

Утром второго дня мы стояли на полуюте. Дул противный, северо-восточный ветер. Шли галсами, слишком медленно продвигаясь к порту назначения. Делать было нечего, болтали.

— Хочу наняться к фламандскому судовладельцу. У него два флейта работают на этой же линии. Присматривается ко мне, — поделился планами Питер Кларк и полюбопытствовал: — А ты чем занимаешься?

— Выполняю грязную работу для богачей, — расплывчато ответил я.

— Я так и подумал тогда, в башне, что тебя наняли, чтобы освободить того предателя, — сообщил он и поинтересовался: — Заплатили хорошо?

— Больше, чем ты имел, пиратствуя, — сказал я. — Но, если бы поймали, казнили бы сразу, выкуп не ждали бы.

— Да никто и не собирался платить за нас выкуп. Я наврал про него, чтобы не повесили. Молился и надеялся на чудо — и оно случилось дважды: сперва появился ты и выпустил нас, а потом, уже под утро, во время прилива, захватили подошедший к берегу рыбачий баркас с уловом и на нем добрались домой, — поведал он. — Так что, как по мне, лучше рискнуть и разбогатеть, — признался он. — Если нужна будет помощь, обращайся.

— Хорошо, — согласился я. — Приду или я, или другой человек передаст привет от смотрителя Маячной башни. Только задание может тебе не понравиться. Против твоего короля, допустим.

— Да мне плевать на него и на всех остальных, как ему было плевать на нас! Лишь бы плата была хорошая! — искренне произнес Питер Кларк.

Утром четвертого дня, следуя курсом галфвинд левого галса, мы поджались к материку у порта Кале. Собрались ложиться на правый. Капитан опасался надолго задерживаться у французского берега. К тому времени у меня уже были с ним доверительные отношения.

— Не высадишь меня здесь на берег? — попросил я.

— Могу на лодке, — предложил он. — Я так и подумал, что тебе не надо в Брюгге.

— Сейчас не надо, но иногда бываю и там, — сказал я.

Сходив в каюту, забрал вещи, отсчитал десять золотых крон для Питера Кларка:

— Это тебе аванс за будущие задания, чтобы не сомневался, что заплатят щедро.

Четырехвесельная лодка с двумя гребцами высадила меня неподалеку от рыбачьей деревеньки в паре миль от Кале. Я дал матросам по серебряному шиллингу, став их лучшим другом. Они прекрасно понимали, что помогают врагу Англии, но им было плевать, потому что заплатил щедро.

Я пробыл в Париже две недели, пока туда не прибыло известие, что двадцать третьего августа упоротый пуританин, а не брошенный любовник, Джон Фелтон убил в Портсмуте в трактире «Грейхаунд» содомита Джорджа Вильерса, герцога Бекингема. Дождался, когда тот отобедает и встанет из-за стола, и нанес ему две смертельные раны в грудь. Тут сведения очевидцев, как обычно, расходились. Одни утверждали, что кинжалом, другие — кухонным ножом, купленным в лавке за десять пенни. Наверное, не доверял личному оружию. Жертва якобы воскликнула театрально: «Ты убил меня, негодяй!» и захлебнулась хлынувшей изо рта кровью, а преступник: «Прими, господи, его грешную душу!». После этой сцены свита покойника начала ловить французов, которых там не было, пока Джон Фелтон не заявил, что сделал это он во имя короля и своей страны. Многие англичане сочли его героем. У них странное мнение о героях, скажем так, национальное.

Я закинул сэкономленные золотые кроны Джованни Грассо и, оставив Сюзанну готовиться к родам, отправился вместе со слугой верхом на службу. На этот раз ехали, не торопясь. От Орлеана до Тура прокатились на купеческой галере. Дальше опять поскакали, добравшись до Ла-Рошели за девять дней. Я сразу поскакал в расположение своего полка. Капитан первой роты, исполнявший мои обязанности, образовался, что одной обузой, за которую ему не платили, стало меньше. Обходя укрепления, встретил монаха-капуцина и попросил его передать отцу Жозефу, что я вернулся.

— Больше ничего? — спросил он.

— Остальное Серый кардинал и сам знает, — ответил я.

Монах улыбнулся. Им нравится, когда одного из братьев называют кардиналом, пусть и Серым.

Отец Жозеф появился на следующее утро. Как обычно, босой и в выцветшей, заношенной рясе. Чем неряшливее выглядит, тем лучше служит богу грязнуль. После обмена приветствиями, я протянул ему расписку Джона Фелтона.

Монах-капуцин прочел ее, улыбнулся со смесью торжества и небольшой доли злорадства и сообщил:

— Кардинал не верил, что это ты организовал, считал совпадением!

— Именно поэтому я и получил расписку, хотя это было труднее, чем уговорить содомита на убийство своего бывшего дружка, — сказал я.

— Значит, слухи о связи герцога с королем Яковом были достоверны, — сделал он вывод.

— Более чем, — подтвердил я и поделился подробностями, услышанными от Джона Фелтона.

Не думаю, что отец Жозеф был девственником, и, как монах, должен был многое знать о гомосексуалистах, но услышанное очень удивило его.

— Надо же! — скривив обезьянью гримаску, молвил он. — Расскажу это королю. Должно помочь помирить его с королевой. Стране нужен наследник.

Я знал, что святое место не останется пустым, что займет его двуногое солнце, искренне верившее, что Франция — это оно.

— Во время выполнения задания

Память у Серого кардинала цепкая, повторять не надо.

— Если будет нужен, привлечем, — пообещал он. — Насчет оплаты тебе придется подождать до конца осады. Сейчас с деньгами в казне совсем туго, но получишь обязательно. Кардинал всегда выполняет свои обещания. За это его ценят и друзья, и враги.

— Подожду, — согласился я таким тоном, как будто у меня были другие варианты.

В Нормандском полку всё было без серьезных изменений. Несколько человек дезертировали, несколько поступили вместо них на службу. Я утвердил график, по которому роты по очереди отправлялись на ремонт дамбы. Ее опять прорвало во время шторма. Солдатам там доплачивали, так что желающих хватало. Всё равно в лагере на позициях делать нечего. Ла-Рошель казалась вымершей, даже часовых на бастионах и в башнях не видно. Я уверен, что смог бы захватить город силами Нормандского полка, но инициативу не проявлял, не мешал естественному ходу истории.

Разобравшись с делами, отправлялся на охоту. Лес уже начал желтеть. У оленевых сейчас гон. Трубный рев самцов слышен далеко. Если встречаются два, то несколько часов соревнуются, у кого голос громче и дыхалка лучше. Этого времени хватает, чтобы подкрасться и убить одного или обоих. Иногда можно посмотреть поединок, если переорать друг друга не получилось. Забавное зрелище. Прямо, как у людей, которые уверяют себя, что умнее животных.

Однажды я встретил на лесной поляне двух самцов, сцепившихся рогами. Оба сильно похудели от голода. Наверное, не первый день или даже неделю пялились друг на друга. Увидев меня, резко шарахнулись. Один завалился на бок, чуть не сбив с ног и второго. Затрещали рога. Тот, что устоял, высвободил свои и побежал. Второй, лишившись части рогов, поднялся с трудом и последовал за ним. Типа подожди, братан, мы еще не закончили! Они показались мне символом осады Ла-Рошели. Обе армии вымотаны, но расцепиться не могут. Один должен упасть.

Развязка началась двадцать восьмого сентября во второй половине дня. Во всей Ла-Рошели зазвонили колокола. Переговоров с ними не вели, значит, причиной радости могло быть только прибытие подмоги. Это был английский флот в составе ста четырнадцати кораблей под командованием Роберта Бертая, графа Линдси. Сперва встали на якоря вне зоны обстрела из пушек. Наверное, пытались наладить связь с ларошельцами, чтобы согласовать действия. Не думаю, что у них получилось. Утром третьего октября, пустив впереди шесть брандеров, военные корабли подошли к дамбе на дистанцию артиллерийского огня и открыли огонь по ней. Им отвечали французские береговые батареи, которые стреляли из укрытий. Они первым делом потопили брандеры, а потом взялись за корабли. Канонада продолжалась до вечера с небольшими перерывами, чтобы остыли пушки. Результат был плачевен для англичан: несколько кораблей были отведены за зону обстрела для ремонта.

На следующее утро пальба возобновилась, но хватило англичан на полдня. Пока они пытались разрушить каменную дамбу, французские ядра довольно таки результативно громили их корабли. Со стороны было интересно наблюдать, как разлетаются щепки, появляются дыры в бортах, падают мачты… При этом французы несли потери только от обстрела городских пушек, да и тот был незначителен, всего несколько зевак, решивших полюбоваться сражением с безопасного расстояния со стороны океана, но не Ла-Рошели.

Англичане встали на якоря за зоной обстрела и через день прислали к Красному герцогу парламентеров с просьбой проявить снисхождение к осажденным. С его разрешения им позволили пообщаться с ларошельцами, объяснить, что помочь не смогут. Еще через два дня английский флот, воспользовавшись попутным ветром, убыл восвояси.

Увидев это, осажденные сломались, прислали делегацию для обсуждения условий капитуляции. Двадцать восьмого октября город сдался. Мятежники были прощены. Им разрешили исповедовать свою религию, но не более того. Ла-Рошель превращалась из столицы гугенотов в обычный город под властью короля. На следующий день в нее торжественно въехал на вороном коне Арман дю Плесси, герцог Ришильё, облаченный в красную сутану поверх доспехов. Я не ходил смотреть, но мои солдаты рассказывали, что улицы были завалены иссохшими трупами. У некоторых были отрезаны филейные части. Я бы назвал блюдо «Отбивная из злого соседа».

Первого ноября город посетил король Людовик Тринадцатый. К тому времени центральные улицы очистили от трупов. Гугенотскую церковь, в которую я заглядывал перед осадой, быстро переоборудовали под католическую. Кардинал Арман дю Плесси провел в ней службу для короля и его свиты. Это была жирная точка в осаде Ла-Рошели.

Через два дня во время сильного шторма дамба опять была частично разрушена. Я думал, что убийство герцога Бекингема было неразумным, что от этого неудачника было больше вреда англичанам, чем французам. Теперь мое мнение изменилось. Он бы точно не сдался так быстро. Тупо терял бы корабли и людей, пока не дождался этого шторма и не прорвался бы во внутреннюю гавань. Ему бы первый раз в жизни повезло, как полководцу. Тогда бы сломалась французская армия, и история могла бы пойти по другому пути. Значит, я вовремя перевел стрелку.

Нормандский полк прошел смотр возле Ла-Рошели. На этот раз интенданты были строги, не делали никаких скидок. Сколько в роте было солдат с полагающимся им оружием, столько и записывали. То, что потери были понесены в бою, их не интересовало. В итоге капитаны остались без солидного приварка к жалованью.

— Приказ первого министра. Денег в казне нет. Экономят на всем, — объяснил мне старший интендант Симон де Юше.

Мои доходы не так сильно зависели от количества солдат в ротах. Главное, что не было претензий по поводу большого недокомплекта. Тогда бы спрос был с меня и кампмейстера.

После смотра поступил приказ Нормандскому полку следовать на место постоянного базирования. Мне пришлось проделать этот маршрут, который занял шестнадцать дней. По пути многие солдаты расходились по своим домам. Капитаны отпускали их с удовольствием, потому что начались проблемы и со снабжением. В каждом крупном городе, где мы должны были получать паек на несколько дней, склады оказывались почти пусты. Нам давали в лучшем случае половину от того, что были обязаны. Остальное приходилось покупать или воровать в деревнях, через которые мы проходили. Все праздношатающиеся по улицам куры, утки и гуси исчезали бесследно. Когда приходили жаловаться крестьяне, я включал дурака, требовал показать, кто и что украл. Если вора иногда опознавали,

На наше счастье, в Руане нас ждали, встречали, как героев, захвативших самый важный оплот гугенотов. Полк разместился в казармах, получил довольствие в полном объеме. Кому надо было идти дальше, в тот же Амьен или Альбер, продолжили путь. Остальные отправились устраиваться на работу в руанские мастерские, чтобы совмещать ее со службой, получать два жалованья. За многомесячную осаду все поиздержались, накопили долгов. Я оставил полк на командира первой роты, семья которого жила в Руане, и отплыл на военной галере в Париж. За последние четыре месяца вторично везут меня туда и ни разу обратно.

Дома ждало пополнение семейства. Сюзанна очень хотела дочку и с моей помощью исполнила мечту. Назвали девочку Мари в честь покойной бабушки. Теперь все внимание уделялось ей. Меня, правда, тоже допросили с пристрастием, чтобы понять, насколько богаче мы стали. Я отвечал уклончиво, потому что не знал, когда получу гонорар за проделанную в Англии работу и получу ли вообще.

— Тебе ничего не заплатили⁈ — возмутилась жена.

— Пока нет. Жду, — ответил я, хотя и у самого появились сомнения, что получу что-нибудь сверх того, что поимел при выполнении задания.

Они развеялись, когда после Рождества ко мне пришел днем слуга Этьена де Плаке и предложил утром встретиться, сам знаю, где, сам знаю, с кем. Стояли морозы около десяти градусов, которые нагрянули после оттепели, превратив парижские улицы без брусчатки в полосы препятствий. Я отправился на встречу в ботинках, чтобы легче было разуваться и обуваться.

Отец Жозеф был на штатном месте у родительского склепа. Мне показалось, что он обрадовался, увидев меня. Наверное, тяжко было стоять на коленях на холодном камне. Меня его аскетизм, помноженный на мазохизм, двигал в сторону эпикурейства, но традиция есть традиция. Обменявшись приветствиями, я присел на плиту соседнего склепа и снял ботинки вместе с шерстяными носками, связанными Тетерей. Их уже делают на трикотажных машинах, но, как по мне, ручной работы лучше, теплее, что ли.

Мы пошли вдвоем босые по дорожкам, покрытым незатоптанной травой, недавно зеленой и резко потемневшей из-за морозов. На некоторых склепах лужицы превратились в ледяные корки. На каменном кресте одного сидел черный ворон и делал вид, что не следит внимательно за нами. В светлое время суток он казался не к месту на кладбище.

Серый кардинал достал из-за пазухи свернутый трубочкой лист дорогой, плотной, глянцевой бумаги с висевшей на желтой льняной каболке красной печатью с королевским гербом: короной, щитом с тремя лилиями и именем и надписью по кругу на латыни «Людовик ×111 милостью божьей Франции Навары король» на одной стороне и греческим крестом с лилиями на концах и девизом «Христианнейший король равный многим» на другой и сообщил:

— В казне сейчас нет денег, поэтому решили заплатить тебе натурой. Это указ короля о награждении тебя сеньорией Нуазьель за мужество и отвагу, проявленные во время защиты Сен-Мартена и осады Ла-Рошели. Расположена в шести с третью лье (около двадцати километров) от Парижа. Так нам будет удобно быстро вызвать тебя. Сеньория приносит четыре тысячи двести ливров дохода и стоит не меньше ста сорока тысяч ливров. Двадцать пять тысяч ты уже отработал. Остальное пойдет авансом за предстоящие задания. Если, конечно, ты согласен и дальше служить кардиналу.

— Можете не сомневаться, — заверил я, забирая указ.

Копишь, копишь деньги, а тут бац! — и твою цель приносят на блюдечке… на листе бумаги с красной королевской печатью.

— Я знал, что ты согласишься, — произнес монах-капуцин, поворачивая в обратную сторону. — Возможно, в ближайшие дни мне потребуется твоя рапира. Сейчас пытаемся подкупить одного влиятельного гугенота в Монтобане, их новой столице. Если не получится, придется убить его на дуэли. Он вспыльчив, дерется часто и успешно, считается первым бретёром их армии и всего Лангедока. Там за дуэли не наказывают, особенно, если зачинщиком был не ты, но лучше не задерживаться в тех краях. Справишься?

— Постараюсь, — ответил я.

— Будь готов отправиться в Монтобан, если пришлю слугу, который назовет тебе имя жертвы, — потребовал он.

Мы вернулись к моим ботинкам. Пока я обувался, отец Жозеф первым покинул кладбище. Азами конспирации он владел.

Придя домой, я застал Сюзанну у колыбели, в которой укачивала дочку, уже заснувшую. Даже Тетерю не подпускает, хотя знатные дамы сейчас не кормят грудью детей, сразу передоверяют кормилице. Сказывается отсутствие модного воспитания.

Я помахал перед ее носом указом, свернутым трубочкой:

— Королевской милостью ты теперь сеньора де Нуазьель с годовым доходом в четыре тысячи двести ливров.

— Нет, — мотая головой, молвила она.

— Да, — возразил я.

— Нет, — уже с надеждой произнесла она, перестав вертеть головой.

— Да, — повторил я и развернул указ перед ее лицом, чтобы могла прочитать.

— Да! — завопила жена от счастья, запрыгав на месте, а потом, заплакав, повисла на моей шее.

Я исполнил все ее девичьи мечты, начиная от детей и заканчивая сеньорией. Знала, у кого срезать кошель. А ведь могла убежать и остаться нищей рыночной воровкой.

В селе Нуазьель сорок восемь домов и церковь с жилой пристройкой для священника, который обитает там со служанкой и ее четырьмя детьми, родившимися от непорочного зачатия. Поскольку священнику положено соблюдать целибат, а служанку трудно назвать красивой или хотя бы сексуальной, другого объяснения появлению детей нет. Всего в селе около двухсот пятидесяти жителей. Большая часть работает на арендованных у меня землях. Остальные или батрачат на более удачливых, или это семьи работающих в Париже. Как только глава семьи обосновывается там, перевозит остальных. Севернее села протекает река Марна, приток Сены. В принципе можно было бы добираться сюда на лодке, если бы русло не петляло, удлиняя путь раза в два. Почвы у реки аллювиальные, а дальше от нее — перегнойно-карбонатные и бурые лесные. Все три типа хороши в умелых руках. За много веков здесь подобрали культуры, которые дают наибольшую выгоду: технический виноград, озимые пшеница и ячмень, овощи и сады, причем много лещины. Рядом Париж, где высокие цены, и возможна доставка больших партий груза по реке. В общем, работящие крестьяне не бедствуют. Арендованные участки переходят от отца к старшему сыну десятилетиями, а то и веками. Раньше доход собирал королевский управляющий. За прошлый год он вымел всё. Мне арендная плата пойдет осенью.

На холме рядом с селом

— Шевалье будет жить здесь⁈ — удивился он.

— Летом сюда будет перебираться моя семья, — ответил я. — В жару в Париже тяжело.

— По моему мнению, там в любое время года плохо, одни траты, — сказал он.

С ним трудно было не согласиться.

— Двое арендаторов хотят отказаться от своих наделов. Говорят, что дают малый доход, еле выживают. У меня есть замена им, но надо будет смягчить условия, — сообщил староста.

Так понимаю, решил проверить, лох я или нет. Наверняка эти двое нашли что-то получше в Париже, а заменят их его родственники или он сам.

— Пусть уматывают все, кто хочет, — разрешил я. — Наделы никому не передавать. У меня на них свои планы.

— Шевалье будет сам обрабатывать землю⁈ — еще больше удивился он.

— Шевалье будет нанимать работников и выращивать то, что принесет больше прибыли, чем арендная плата, — ответил я.

Судя по выражению лица, он не поверил мне, но на всякий случай поинтересовался:

— А что именно?

— Будет зависеть от почв на наделах, — ответил я.

— Шевалье разбирается в почвах! Это похвально! — произнес он, вроде бы, восхищенным тоном, но больше проходило на скрытую издевку.

Не стал говорить ему, что в сельском хозяйстве разбираюсь лучше, чем все село вместе взятое. Не поверит, пока не увидит результат.

Я объехал всю свою собственность, в которую входил и кусок леса. Позволил крестьянам собирать в нем сушняк, точнее, подтвердил решение королевского чиновника, данное, как догадываюсь, не бескорыстно. Осмотрел освободившиеся наделы. Оба состояли из виноградника, поля и у одного был яблонево-грушевый сад, а у другого селитряница. Первые были стары, требовали обновления, вторые при хорошем удобрении должны давать высокие урожаи зерновых, сад требовал обрезки, а селитряница при минимальных затратах приносила стабильный доход.

Селитры надо было много, и платили за нее щедро. Во Франции даже существовал закон, который называли «Право копать», разрешавший людям, купившим королевскую лицензию, выкапывать селитросодержащую землю везде, где найдут. Более того, хозяева обязаны были предоставлять им жилье на то время, пока уродуют их хлев или конюшню.

Я решил оставить себе оба надела, кроме селитряницы, которую у меня, что называется, отхватили с руками в аренду. Поэкспериментирую в агрономии во Франции. Здесь климат теплее, чем в Новгородчине, но холоднее, чем на Апеннинском полуострове. Так сказать, новый вызов.

То ли за мной, моим домом следили, то ли это совпадение, но не успел я вернуться в Париж, как пришел слуга Этьена де Плаке и с порога зычным голосом объявил:

— Просили передать имя «Жан де Фуа, граф дю Флё».

— Кто это такой? — спросила жена, которая услышала на втором этаже.

— Какой-то гугенот, — ответил я. — Съезжу пообщаюсь с ним.

— Это опасно? — спросила она.

— А ты как думаешь? — задал я вопрос и сам ответил: — Я не знатный аристократ, которому сеньории дарят просто так.

Сюзанна прониклась и до вечера изображала печаль. Наверное, представляла себя в роли безутешной вдовы и прикидывала, пойдет ли ей черное, когда будет носить траур?

Поутру после бурного секса, как в последний раз, я отправился в путь одвуконь. Брать с собой слугу, упоротого католика, я не рискнул. Будет глупо вляпаться из-за него. Типа я бедный германский дворянин, у которого нет финансов содержать постоянно слугу. Найму на месте.

Поскакал через Орлеан и Лимож. Стоял легкий морозец около пяти градусов. Снег, выпавший два дня назад, на дорогах утоптали, укатали, а на полях лежал ровным белым слоем. Явно не французский пейзаж, хотя те, кто живет здесь сейчас, другого не знают, уверены, что так было всегда. Я двигался переменным аллюром все светлое время суток, останавливаясь в полдень в придорожных тавернах, чтобы быстро пообедать и дать отдых лошадям. Ночевал на окраинах городов в больших трактирах, в которых одинокому всаднику меньше шансов быть убитым во сне, расчлененным и скормленным свиньям. Такие страшилки рассказывают те, кто редко путешествует. Наверное, небезосновательно, хотя не думаю, что подобное случается часто.

На одиннадцатый день я добрался до Монтобана. Город готовился к осаде, строил бастионы. Гугеноты прекрасно понимали, что их будут добивать. Я остановился в пригородной таверне «Три стрелы». Луками сейчас пользуются только браконьеры. Наверное, название было дано давным-давно. Каменное здание было старой планировки с полностью замкнутым двором, в который вел тоннель. Мой трактир — моя крепость. Хозяину ее, аскетичному типу в черном, сказал, что приехал из Берна, чтобы помочь братьям по вере. Благодаря этому, мне пообещали скидку в половину су в первые три дня, пока буду искать, к кому бы наняться.

— Мне сказали, что наймом добровольцев занимается Жан де Фуа, граф дю Флё. Где его найти? — поинтересовался я.

— Он живет в центре города на площади дю Кок возле Нового храма, — сообщил трактирщик.

Утром я отправился разыскивать жертву. Было воскресенье, которое у гугенотов считается Днем господним. Многие шли на службу в Старый или Новый храм. Мне нужен был последний. Он оказался довольно высоким, метров тринадцать. По бокам по башне. Я захватил с собой рапиру и дагу, поэтому предполагал, что попросят оставить оружие перед входом, но надзора не было. Наверное, в виду военного времени. Королевская армия под командованием Антуана де Будо, маркиза де Порта сейчас находится в северо-восточных районах Лангедока. Шевалье просто прятали оружие под плащом. Я надел ремень с оружием под камзолом. Наружу выглядывала только нижняя часть простеньких ножен.

Внутри храм довольно вместительный. Ни икон, ни статуй. По обе стороны от центрального прохода стоят массивные дубовые скамьи с низкими спинками. Служба еще не началась. Люди все время подходили, занимали места в центре. Ближние и дальние от входа были свободны, потому что первые для местной знати, кому попало занимать их нельзя, а вторые для голытьбы.

Я сел на свободное у прохода и ближе к середине, спросив у соседа, ремесленника средних лет

— Не против?

— Нет, что вы! — выражая искреннюю почтительность, воскликнул он. — Просто здесь занимают места такие, как я, а шевалье может сесть впереди.

— Перед богом все равны, — с важным видом огласил я одну из главных заповедей протестантов.

Только вот каждый сверчок четко знал свой шесток, даже в храме.

— Откуда вы приехали? — спросил мой сосед.

— Из Берна, — ответил я. — Хочу помочь единоверцам.

— Святое дело! — сделал вывод он и, перекрестившись, пожелал: — Бог тебе в помощь!

Я тоже перекрестился.

В храм вошла большая группа знатных людей. Впереди шла довольно таки красивая брюнетка лет двадцати шести, одетая в бордовый плащ, подбитый темно-коричневой куницей, поверх длинного платья из золотистого с черными узорами бархата, перехваченного ниже сисек, чтобы заметнее выпирали, широкой черной лентой, завязанной большим бантом, и накладным большим кружевным воротником черного цвета, который тянул на тысячу ливров. Сюзанна хотела такой же, но белый, еле отбился. За ней шагали трое шевалье, у которых из-под плащей выглядывали кончики ножен рапир.

Перехватив мой взгляд, сосед прошептал восторженно:

— Вдова Изабель де Буль! У нее доход сто восемьдесят тысяч ливров в год! А за ней следом идет Жан Батист Гастон де Фуа, граф дю Флё! Говорят, он хочет развестись с женой, чтобы жениться на вдове!

Жертва была среднего роста, поджара, с надменным узким лицом, вытянутым вперед. Или так казалось из-за длинного широкого носа, сужавшегося кверху. Черные усы острыми стрелками, а борода-«плевок» более широкой — направлены вниз. Одет в черную шляпу с широкими полями, загнутыми вверх справа, украшенную тремя красными перьями из хвоста попугая ара, черный плащ с широкой красной каймой по бортам и подолу, бордовый камзол с накладным белым воротником. Черные ботфорты до середины бедер. От него или кого-то из идущих следом сильно шибало сладкими духами.

Эта группа разместилась в первом ряду справа: дама у прохода, рядом граф дю Флё и далее его свита. Тут мне и пришло в голову, как спровоцировать этого самоуверенного придурка. Я возжелал Изабель де Буль, пялясь на нее, как подросток пубертатного возраста. Она почувствовала мое внимание и оглянулась. Наши взгляды встретились. Видимо, красивая вдова привыкла побеждать в гляделки, но на этот раз обломалась, потому что мне она не шибко интересна. Я на службе. Она смутилась, порозовев щечками, наклонила голову. Ее сосед отреагировал, тоже повернув голову и встретившись со мной взглядом. Я пропустил его раздражение, а затем и ненависть сквозь себя, не отреагировав. Для меня он всего лишь один из многих соперников, можно сказать, почти покойник. Жан де Фуа отвернулся резко и что-то прошептал даме, судя по шевелению губ. Не знаю, что она ответила, но граф резко дернул головой, будто шлепнули по затылку.

Служба продолжалась часа два. Все это время я терроризировал даму своими желаниями, накопившимися за долгую дорогу. Она больше не поворачивалась в мою сторону, но явно одобряла внимание к себе. Даже если я ей даром не нужен, заставлю ревновать ее ухажера, что подвигнет его к более решительным действиям. Вдобавок столько ярких эмоций. Уверен, что Изабель де Буль, как и я, не слышала, что там бормотал пожилой пастор в черной рясе с белым воротником, и пела вместе со всеми псалмы, не вникая в слова.

Как только закончилась служба, я одним из первых рванул к выходу, расстегивая на ходу ремень с оружием, чтобы надеть поверх камзола. Даже не сомневался, что рапира пригодится мне очень скоро. Около входа стояла темно-красная карета с позолотой на разных мелких деталях и гербом в виде двух скрещенных копий, запряженная четверкой серых лошадей. Кучер уже сидел на козлах, а рядом с дверцей со стеклянным окошком в верхней части стоял слуга, готовый открыть ее, когда подойдет хозяйка. В храме была только одна кандидатка на такую роскошь.

Я остановился возле кареты, чтобы помочь даме подняться в нее, обменяться прикосновениями. Тактильный контакт дает больше информации о человеке, совместимости с ним, чем слова и взгляды. Вдова вышла из храма, увидела меня и поняла намерения правильно. Ей тоже хотелось продолжения, новых эмоций, поэтому ускорила шаг, оторвавшись от своих спутников. Жан де Фуа, граф дю Флё, не ожидал от меня и от нее такой подляны, разговаривал на ходу с пастором, поэтому отстал малость. Когда повернул голову в сторону кареты и увидел меня, выпятил губы и стиснул их, став похожим на обиженного верблюда. Что-то коротко бросив собеседнику, он сделал пару быстрых шагов в сторону кареты, понял, что не успеет, и пошел медленнее, положив руку на рукоять рапиры.

Правая кисть у Изабель де Буль была маленькой, теплой и заряженной сексуальной энергией, накопившейся за два часа службы. Разряд пробежал в мою и обратно. Придерживая левой плащ и подол длинного платья, она, пригнувшись, зашла в карету и заняла место по ходу движения, отпустив мою в самый последний момент. Наши взгляды опять встретились, она тут же повернула голову в сторону храма, увидела своего спутника, после чего посмотрела на меня с испугом и болью в больших голубых глазах. Наверное, многие ее ухажеры поплатились за такую дерзость.

— Всё будет хорошо, — тихо пообещал я.

Слуга закрыл дверцу и шустро запрыгнул на заднюю подножку, тронувшейся кареты, которая проехала метров десять и остановилась так, чтобы пассажирке была видна часть площади у входа в Новый храм.

Жан де Фуа на ходу достал из ножен рапиру с позолоченной защитной чашей и, наматывая плащ на левую руку, рявкнул взбешенный:

— Защищайся, негодяй!

Я тут же выхватил свою правой рукой и, чтобы уровнять шансы, левой — дагу. Вышедшие из храма стремительно удалились от нас, расчистив место для дуэли.

— Шевалье, здесь же дом божий! — попытался помешать пастор, но мой противник его проигнорировал, атаковав по прямой.

Батман — контратака — уклон с попыткой намотать плащ на клинок моей рапиры — ответная контратака — отскок и еще одна моя с заходом за правую руку, стремительное сближение с противником почти вплотную и удар дагой в правый бок. Сладкими духами воняло не от него. Граф дю Флё вскрикнул низким голосом, а после того, как я выдернул двадцатипятисантиметровый четырехгранный клинок из его тела, зажмурил глаза и захрипел протяжно на одной ноте. Я сделал три шага назад, повернулся к карете и отсалютовал рапирой. Не сомневался, что на меня смотрят, хотя сам не видел

За это пижонство я чуть не поплатился. Вдруг увидел своего соседа по скамейке, который резко вскинул руки, глядя мне за спину. Я отпрыгнул вбок, разворачиваясь в полете, и заметил острие рапиры, проткнувшее воздух в сантиметре от моего правого плеча, а, приземлившись, дагой отбил вторую, нацеленную в мою грудь. Это были спутники Жана де Фуа, лежавшего на боку на заснеженной брусчатке площади де Кок. Фехтовальщиками были посредственными и нападали, так сказать, плечом к плечу вместо того, чтобы зайти с боков. Я работал от защиты, отступая скрёстными шагами и отбиваясь и уклоняясь, пока тот, что слева, не сделал длинный, рискованный выпад со скольжением и нарвался на быстрый, короткий укол дагой в левый глаз. После чего в атаку перешел я. Третий противник попытался защищаться и контратаковать. При очередном его выпаде я сделал укол переводом, обведя своим клинком вражеский со стороны гарды и шагнув вперед. Проделав винтообразное движение, острие моей воткнулось в грудь соперника справа между нижними ребрами.

Отшагнув, я осмотрелся. На участке площади де Кок возле Нового храма, огражденном зеваками, которые молчали, уставившись на меня, как на сказочного героя, лежали три трупа. Желающих напасть больше не было. Я опять повернулся к карете, оказавшейся дальше, чем в первый раз, и отсалютовал рапирой, острие которой было в крови. Через пару секунд карета тронулась.

Я нашел на брусчатке площади непримятый, чистый снег, вытер им оба оружия, засунул их в ножны. После чего быстро зашагал в сторону ворот, за которыми в пригороде был трактир «Три стрелы». За моей спиной загомонили люди. Кто-то побежал в мою сторону. Я развернулся, вынимая рапиру. Это был мой сосед по скамейке.

— Шевалье, это я! Вы такой молодец! Раз-раз-раз — и всех троих! — выпалил он, остановившись.

— Спасал свою шкуру, — честно признался я, двинувшись дальше.

— Всё равно это было так здорово! Никогда такого не видел! — догнав меня. продолжил он восторгаться.

— Ты извини, мне пора уматывать из города, пока стража не появилась. Не хочется остаться без головы, — сказал я.

— Да этого графа никто не любил! Туда ему и дорога! — легкомысленно произнес он. — Если вдруг нужен будет хороший оружейник, найдите меня, Жака Шеро. Я живу на Мушкетной улице, делаю лучшие пистолеты. Вам изготовлю со скидкой.

— Если буду здесь, обязательно зайду, — пообещал я

В трактире еще не знали о дуэли возле Нового храма. Я приказал оседлать моих лошадей и потребовал счет.

— Уже уезжаете⁈ — удивился трактирщик.

— Мне сказали, что срочно нужны воины в городе Прива, — соврал я и добавил правду: — Там ждут нападение католиков.

Такие коктейли заходят легко. Получилось и на этот раз.

— Да, я слышал, что там готовятся к осаде, — сообщил он и пожелал: — Скачите туда, помогайте! Бог не допустит победы католиков!

Я знал, что допустит еще и как, но поскакал по дороге на восток, в Приву. Если будет погоня, пусть ищут в той стороне. На перекрестке поменял коня, повернул на север к городу Кагор. Восемь лет назад его захватила армия Людовика Тринадцатого. С тех пор там начинается территория католиков. Надо преодолеть всего семь с половиной лье (около двадцати пяти километров) — и можно будет расслабиться. Денек выдался нервный.

Сразу по возвращению в Париж я передал сообщение о выполнении задания через Этьена де Плаке. Отец Жозеф забил стрелку только через неделю. Он был в столице, о чем я точно знал от друга, но не спешил. Предполагаю, что ждал отчет из Монтобана о проделанной мной работе. Мы встретились на кладбище в воскресенье после мессы, которую монах-капуцин провел в церкви святого Павла. Была оттепель. На улицах, где нет брусчатки, каша из грязи и снега по колено, поэтому я приехал на коне и в ботфортах. Пришлось повозиться, снимая их перед разговором и обувая после. Мне показалось, что для Серого кардинала эта традиция является чем-то вроде детектора лжи: босым я говорю правду и только правду, даже когда вру безбожно.

— В Монтобане о тебе сложили песню. Об отважном гугеноте, который прибыл в их город, чтобы очистить его от обнаглевшего грешника и его свиты, и в неравном бою покарал всех троих, — сообщил отец Жозеф.

— Не совсем точно. Сперва одного, а потом еще двух. Все трое были посредственными фехтовальщиками, — уточнил я.

— Граф дю Флё считался первым бретёром Лангедока, — возразил он.

— Это льстецы постарались, — предположил я, — а Жан де Фуа поверил им и погиб.

— Да, лесть сгубила многих… — тоном прожженного философа молвил монах-капуцин.

Мы прошли молча метров двадцать по остаткам мокрого снега, который казался холоднее, чем сухой во время морозов. Протискиваясь между пальцами ног, казался липкой грязью. Время от времени я останавливался, чтобы стряхнуть его то с одной, то с другой ступни.

— Кардинал восхищен тобой. Приказал заплатить десять тысяч ливров. Они будут вычтены из твоего долга, — сообщил мой спутник. — Или хочешь часть получить наличными?

— Нет. Не люблю быть должником, — отказался я.

— Как тебе сеньория? — поинтересовался он, точно зная, что я был там.

— В хороших руках будет приносить тысяч пять-шесть в год, — ответил я.

— Ты разбираешься в сельском хозяйстве? — спросил он.

— Немного, — сказал я честно, если судить по меркам двадцать первого века.

— Так же немного, как в фехтовании⁈ — подколол Серый кардинал.

— Трудно сравнивать, — ушел я от ответа.

Поняв это, он больше ничего не спрашивал. Мы молча вернулись к месту встречи. Пока я обувался, резидент, попрощавшись, покинул место явки, по пути с любовью погладив шею моего коня, привязанного к деревцу возле склепа. Наверное, вспомнил, как гарцевал в молодости. Наверняка в родительской конюшне было несколько лошадей. Он променял их на возможность ходить босиком рядом с первыми людьми страны.

Сюзанна уже просчитала алгоритм между приходом гонцов, моими отлучками по утрам и появлением в семье денег, поэтому спросила:

— Заплатили?

— Да, — подтвердил я, — но вычли из долга за сеньорию.

— Много? — задала она следующий вопрос, чтобы, наверное, узнать, насколько ценен ее муж.

— Десять тысяч ливров, — ответил я.

— Десять тысяч⁈ — со смесью удивления и радости воскликнула она.

— Да. Почти по тысяче за каждый день отлучки, — посчитал я.

— Завтра поеду в Нуазьель, найму людей для строительства дома для нас, — сообщил я.

— А мы будем там жить⁈ — с сомнением произнесла она.

— В теплое время года. Детям нужен свежий воздух, а не вонючие улицы Парижа, — привел я аргумент, который не сильно подействовал на нее. Тогда я зашел с другой стороны: — Состоятельным людям пристало уезжать на лето в свою сеньорию.

— Тетя Ребекка никогда не ездила, пока не продали дом в Париже, — возразила жена.

— Я говорю о состоятельных людях, а не об этих голодранцах, — заявил я.

Мои слова оказались елеем для ушей Сюзанны, даже заулыбалась.

— Когда вернусь, начнем подыскивать здесь отель. Пора перебираться в дом получше и заводить больше слуг, — продолжил я услаждать ее уши. — Не знаешь, соседи Клода продали свой?

— Нет, — ответила она. — Скинули цену до сорока тысяч, но никак не найдут покупателя.

— Значит, он стоит дешевле, — сделал я вывод.

— И карету надо купить, — потребовала жена. — Мне надоело месить грязь на улицах!

— Будешь ездить на ней в соседний отель в гости к Дафне, — подсказал я.

— К Дафне, может, и не буду, а к Адель обязательно съезжу! Она напишет об этом Ребекке, и та сдохнет от зависти! — с предвкушением злорадного торжества заявила Сюзанна.

— Гаспар живет в сеньории? — поменял я тему разговора.

— Нет, снял квартиру рядом со своим бывшим домом. Каждый день ходит к сестре обедать и ужинать. Пытался и ко мне напроситься, когда тебя не было, но я сказала, что заказываю еду в трактире, — рассказала она. — Или надо было пригласить?

— Ты правильно сделала. Есть люди, которые приносят в дом беду. Гаспар де Бинош — один из них, — ответил я.

На самом деле это я принес в его дом беду, причем дважды, но он об этом не догадывается.

В селе Нуазьель меня не ждали так рано. Еще снег не везде растаял. В такую погоду начинать стройку глупо. Они не догадывались, что я приехал по другому поводу — омолодить старые виноградники. Предыдущие арендаторы знали, что скоро расстанутся с наделами, поэтому и не вкладывались, собирая все меньше и меньше винограда и получая под это послабление оброка. Я решил попробовать способ катавлак: рядом со старым кустом выкапывают яму или канаву глубиной сантиметров восемьдесят на почвах средней влажности, какие были у меня, в которую осторожно укладывают на дно старую, многолетнюю часть, засыпают, выпускаю наружу только один-два побега с тремя-четырьмя глазками. Делал «в одну линию» или «сам на себя», заодно выровняв ряды, заполнив пустоты. При таком способе лоза будет молодая, а корневая система старая, глубокая, не подверженная дождям, когда ягоды набирают много воды. Плодоносить начинает в первый год, но желательно удалить три четверти соцветий, чтобы силы ушли на рост корней и лозы. На второй год удаляют треть, а дальше, как обычно, в зависимости от сорта.

Нанятые мной крестьяне деревянными лопатами с железным острием вырыли канавы, уложили в них старые лозы, удалив боковые корни и выпустив на поверхность побеги, удобрили перегноем. Работа для них знакомая. При этом не забывали потешаться над чудачеством безмозглого шевалье. За его деньги сделаем всё, что пожелает. Точнее, получат не наличные, а вычет из оброка. К концу работы, увидев ровные ряды с побегами, кое-кто призадумался: так ли уж глуп шевалье де Нуазьель? Все хорошее красиво. Правда, не все красивое хорошо. Они уже знали, что я приехал из Рима, а там виноград начали выращивать, когда галлы бегали с дубинами по лесу. Вдобавок делаю я все уверенно, как человек опытный, многие мои указания совпадают с теми, что они и сами использовали.

После этого перешли к обрезке деревьев. Я объяснил и показал, как и что надо делать. Схватывали на лету. Сделали санитарную обрезку, проредили загущенные участки, «открыли» кроны. Срезы покрывали варом, приготовленным под моим руководством из смеси воска, скипидара, сосновой смолы и смальца. После чего стволы были высоко побелены густым раствором из гашеной извести, медного купороса, глины и столярного клея, затем окопаны и замульчированы соломой. Если при работе на виноградниках надо мной потешались за спиной, то в саду внимательно присматривались.

На виноградники, сады и поля привезли и разбросали, так сказать, почти фосфатные удобрения. Париж и окрестности находятся на осадочном бассейне, в котором много фосфатных конкреций и фосфатизированного мела — низкосортных руд оксида фосфора. Выход был и в моей сеньории в большом овраге. Их наковыряли, размололи и внесли в почву вместе с перегноем. Азот, фосфор и кальций — именно то, что надо растениям для роста. Я договорился, что поля, на которых в прошлом году вырастили яровой ячмень, вспашут и засеют горохом. Он поможет превратить фосфор в рудах в более удобные формы для других растений и заодно наполнит почву азотом.

Все это время я проживал вместе со слугой Бруно Шабролем у священника Ива Дидиона, четвертого сына парижского купца средней руки. Он окончил церковную школу и с помощью отцовских денег сумел получить сан и приход. Я побывал на проводимой им мессе, поспрашивал у крестьян. Мое мнение совпадало с их отзывами. Со своими обязанностями справлялся, а то, что служанка постоянно рожала детей, похожих на него, так все мы не без греха. Главное, что к чужим женам не приставал. Он внешне походил на кусок пластилина телесного цвета, из которого неумело слепили человечка, и внутренне был так же мягок. На нем ездили все, кого не успела отогнать служанка Югетт — крепкая деревенская девка, жесткая, волевая, жадная. Именно она занималась решением всех его финансовых, бытовых и всех прочих вопросов и строила крестьян в селе. Это ей отдавал я деньги за постой и подстреленную в лесу дичь и пойманную в реке рыбу, из которой готовила еду для взрослых и детей. Последним, как положено, доставалось лучшее.

— Говорят, шевалье будет строить здесь дом на холме? — спросила она в первый день нашего поселения у священника.

— Да, — подтвердил я. — Моя семья будет жить здесь летом.

— Надо бы заодно церковь подновить и наше жилье расширить, а то места совсем мало, — пожаловалась Югетт и простимулировала грядущую благотворительность: — А я позабочусь, чтобы

Я заметил, что крестьяне относились к ней с большей опаской, чем ко мне, и сделал правильный вывод:

— Когда строители закончат дом, займутся церковью.

В Париже меня ждала другая стройка. Пока я, по мнению жены, отдыхал в деревне, она договорилась о покупке отеля у соседа семейства де Лоран за тридцать семь тысяч ливров. Решение, конечно, за мной, но… Ссориться с женой — это как сражаться на дуэли с неубиваемым противником. Ты его прокалываешь насквозь рапирой, а он становится еще сильнее. Отель был трехэтажный с двумя изогнутыми одноэтажными крыльями, охватывавшими с боков мощеный двор, в центре которого была круглая клумба, как теперь модно в Париже. В правом от ворот крыле располагались конюшня, небольшой сеновал и мини-амбар с овсом. В левом — каретная и дровник. Под жилым домом был винный погреб и лёдник с входом из кухни, которая располагалась на первом этаже. Рядом с ней были кладовые и комнаты слуг. Теперь их у меня восемь: мой слуга, служанка жены, две горничные, кучер, дворник, повар и его помощница Тетеря.

Сюзанна собиралась уволить глухонемую, но я запретил:

— Она приносит мне удачу. С тех пор, как нанял ее, появились деньги, а потом и ты.

Не знаю, что сильнее впечатлило жену, но больше разговоров на эту тему не заводила. Сейчас бытует мнение, что удача может принимать вид любой женщины, даже уродливой, и ходить пешком. Лучше приветить не ту, чем пропустить нужную.

На втором этаже была буфетная, куда вел маленький лифт из кухни, работающий на ручной тяге, для подъема готовых блюд и опускания грязной посуды. Из нее попадаешь в столовую, дальше анфиладой гостиная и в другом конце выгорожен мой небольшой кабинет. Обычно рядом или вместо гостиной парадная спальня, но я перенес их все — большую родительскую, две маленькие детские и две средние гостевые — на третий этаж.

Я заказал чугунные трубы и баки разного диаметра и нанял бригаду строителей из шести человек, чтобы провели в жилой дом воду из закрытого колодца. Насос работал от небольшого вертикального ветряка. На всех трех этажах сделали туалеты с унитазами и ванные комнаты. Канализацию вывели в реку, которая была через набережную. Вместо каминов в комнатах сделали водяное отопление, а на кухне сменили их на печи, оставив один небольшой для готовки блюд на углях и копчения на крюках. Что-то похожее вышеперечисленному у богачей уже есть, но не настолько продвинутое, функциональное.

После окончания этих работ и косметического ремонта моя семья за шесть дней до моего отправления в Нормандский полк отпраздновала новоселье в кругу моих друзей и родственников жены. Почти шесть лет назад мы встретились в фехтовальном зале. Теперь двое упакованы по-полной, а Этьен де Плаке немного отстает. Сюзанна пригласила Тимоти де Муре с супругой и кузину Адель с мужем, его сыном. Ребекка должна узнать, что нищая племянница теперь богаче нее. Само собой, гости восторгались теплом в помещениях, хотя каминов и печей в них не было, с удивлением рассматривали ванную с холодной и горячей водой и унитазы со смывом. Клод де Лоран тут же загорелся сделать и у себя такое же, но летом, когда будет тепло.

Обед из трех перемен по три блюда в каждой приготовил нам повар Николя Ташро. Особенно ему удавалось мясо. Я научил повара делать стейки с кровью, что он и продемонстрировал, удивив гостей. На десерт была не то, чтобы диковинка, но редкий десерт в Париже — мармелад из апельсинов, привезенных из Прованса. Я вспомнил предыдущую эпоху, поделился с поваром рецептом.

На следующее утро я поехал вместе со строителями в Нуазьель. Там нанял им в помощь еще десять человек и показал на месте, как перестроить в большой жилой дом остатки донжона и где и какие служебные помещения возвести заново. Ничего сложного или необычного. Водопровод, канализация, печи и отопление им уже не в диковинку. Трубы и баки заказаны, скоро прибудут. Я на месте договорился и оплатил поставки блоков известняка на стены, кирпича на облицовку, бревен и досок на перекрытия. Жалованье у строителей сдельное. Будут получать частями по мере завершения объектов, а полный расчет произведу после окончания всех работ. Они один раз поработали на меня, убедились, что не обманываю, поэтому дружно взялись за дело.

На юге Франции продолжалась война с гугенотами. Когда подсохла земля и появилась зеленая трава, король Людовик Тринадцатый лично отправился туда вместе с тремя полками: Шампанским, Пьемонтским и Наваррским. Нормандский и Пикардийский остались в своих казармах, чтобы прикрыть нападение на Париж с севера, если таковое вдруг случится. Опасались англичан, с которыми воевали в Северной Америке, на территории будущей Канады.

Тимоти де Муре во время празднования новоселья предупредил меня, что назначит Клода де Лорана старшим интендантом для проверки Нормандского полка. Мой друг на хорошем счету у начальства: ворует в меру и не забывает делиться. Мы с ним перетерли эту тему, и я по приезду проинформировал капитанов рот, что можно не нанимать «мертвые души», а занести деньги мне. Большая их часть осела в кармане Клода де Лорана. Понемногу перепало мне и его помощникам. Смотр прошел быстро и без сучка и задоринки. Никогда ранее в Нормандском полку не было так много личного состава, как этой весной. Кампмейстер Оноре де Альбер, герцог де Шольн, остался доволен. На следующее утро он убыл в Амьен. Через неделю и я вернулся в Париж, чтобы проконтролировать работы в Нуазьеле, как строительные, так и сельскохозяйственные.

Донжон потихоньку превращался в подобие моего городского дома, только большего размера и с толстенными стенами, за которыми даже в середине лета будет не жарко. Рядом подрастали каменные крылья и соединявшая их дальние края, каменная стена с воротами. Самое позднее, к середине осени должны закончить строительные работы. Останется только внутренняя отделка. Значит, следующей весной можно будет перебраться сюда в это время или немного раньше.

Как раз цвели яблони. Розовые лепестки сделали деревья сказочно красивыми. Побеги винограда начали обзаводиться листьями. Как мне сказала Югетт, большая часть сельчан уже склоняется к мысли, что шевалье не настолько глуп, как показалось сразу. Пророс и горох на полях, выкрасив их в зеленый цвет. Как я выяснил, его здесь сажают редко. Выгоднее фасоль, зерновые и корнеплоды. Мне надо для севооборота. Отобью деньги в следующем году, если не случится неурожай.

Едва я вернулся в Париж, чтобы

— Ты срочно нужен отцу Жозефу, — передал мой друг и полюбопытствовал: — Зачем он вызывает тебя?

— Выполняю для него мелкие поручения, — с видом кающегося грешника сознался я.

— Так и подумал, что это ты похлопотал за меня перед кардиналом! — радостно сделал он вывод. — Тесть тоже говорил, что без тебя не обошлось!

Предполагаю, что Этьен де Плаке не додумался бы без подсказки Пьера Эспозито.

На следующее утро мы вдвоем отправились в путь. Французская армия под командованием короля Людовика Тринадцатого и первого министра Армана дю Плесси осаждала Приву. На второй день мы узнали, что город захвачен, разграблен и сожжен. Армия пошла к Алесу, чтобы уничтожить цепочку гугенотских крепостей, протянувшихся от Нима и Юзеса на востоке до Кастра и Монтобана на западе. Поскакали туда. У меня было два коня, а у друга один, поэтому на запасного пересаживались по очереди и за день преодолевали километров шестьдесят.

Алес — небольшая звездная крепость на невысокой горе возле реки Гардон, правого притока Роны. Мы добрались до нее, когда шли переговоры о сдаче. Лидер гугенотов Анри де Роган сбежал ночью, и солдаты гарнизона тоже решили пожить еще. Мы с Этьеном де Плаке отправились в деревню Мазак, которая находилась в четырех лье от города, где, как нам сказали, были резиденции короля Людовика Тринадцатого и его первого министра. Рядом с ней начинается большой и густой лес. Король — заядлый охотник. До обеда занимается управлением страной, а после обеда пропадает в лесу.

Красный герцог расположился в самом большом каменном доме в Мазаке. Король жил в соседнем поменьше. В этом плане он скромняга. Не любит толпу, предпочитает уединение. Дома рядом занимали их свиты и охраны. У королевских мушкетеров наконец-то появились голубые казаки, в которых их будут показывать в фильмах. Мы остановились во дворе одноэтажного дома, где обитали гвардейцы кардинала. Заходить внутрь я не стал. Там и без меня хватало народа, включая многодетную семью хозяина. Этьен де Плаке отправился с докладом к Серому кардиналу.

Взяв на сеновале большую охапку свежего сена, я часть кинул на землю у деревянной стены, а остальное разделил напополам между своими лошадьми, стоявшими у коновязи. Солнце уже садилось, но было еще жарко. Я разделся до пояса, разулся и сел в тени у стены, прислонившись к ней спиной. Теплые доски были шершавыми, поэтому старался не елозить, чтобы не загнать занозу. Тело, втянувшееся в многодневную быструю езду верхом, расслабилось. Из него словно бы вытекала тяжесть, накопленная с утра. Я почти задремал, когда учуял ядреный запах немытого монаха-капуцина с гноящейся раной на затылке.

— Присаживайся, отец Жозеф, а то я устал с дороги, — предложил ему, не открывая глаза.

Он опустился рядом, прислонившись спиной к доскам стены сеновала, из-за чего те легонько скрипнули, и произнес с легкой горечью:

— А мне говорили, что хожу бесшумно!

— Если сравнивать тебя с марширующим солдатом, то они правы, — поддел я.

— Думаю, не только с ним, — как бы шутливо возразил он.

Я не стал давить на больную мозоль, спросил:

— Кого и где надо убрать?

— Пока никого, — ответил он. — Надо отвезти в Монтобан большую сумму денег. Тебе в помощь выделят отряд жандармов.

— О какой сумме идет речь и в каких монетах? — задал я уточняющий вопрос.

— Сто тысяч ливров золотыми дублонами, — ответил он.

Дублон — это название двойного золотого пистоля, который равен двадцати ливрам. Сто тысяч ливров в таких монетах весят около шестидесяти пяти килограмм, но места будут занимать мало.

— Осел, нагруженный золотом, возьмет неприступную крепость, — процитировал я Филиппа Македонского на древнегреческом языке.

— Ты не перестаешь удивлять меня! — воскликнул Серый кардинал. — С такой ученостью надо было пойти по церковной линии. Годам к сорока был бы кардиналом.

Не стал говорить ему, что мошенничество — это не моё. Я, конечно, могу обмануть для пользы дела или из спортивного интереса, но, чтобы заниматься этим всю жизнь, надо иметь очень гибкий позвоночник и не иметь ни капли совести, а мне при рождении что-то там накапало.

— Отряд привлечет внимание. Пусть проводят меня завтра утром до моста на ту сторону реки. Дальше поеду один. Монеты разложите поровну в два кожаных мешка и опечатайте. Повезу их в переметной суме, — сказал я.

— Как тебе удобней, — тут же согласился отец Жозеф.

— Кому доставить деньги? — спросил я.

— Изабель де Буль. Она вдова. Летом обычно в фамильном замке неподалеку от Монтобана по дороге на Кассад, но есть и большой дом в городе. Если она там, тебе придется незаметно проникнуть в Монтобан или известить ее, чтобы встретилась с тобой в замке, — рассказал он.

— Хотел бы я знать, что заставило такую красивую и богатую женщину участвовать в заговорах! — насмешливо произнес я.

Монах-капуцин посмотрел на меня удивленно, а потом вспомнил:

— Ах, да, это якобы из-за нее ты дрался на дуэли с графом дю Флё! — и добавил иронично: — Ты произвел на нее впечатление. Больше половины ее письма было о тебе.

— Не завидуй! — отшутился я.

— Мне не ведомо это чувство, как и любовь к женщине, — серьезно произнес отец Жозеф.

Нашел, чем хвастаться.

Мне говорили, что от Монтобана до Привы около ста лье (триста двадцать пять километров). От Алеса должно быть ближе. Большая часть пути проходит по гористой местности. Дороги извиваются, набирая лишние лье. Я скакал днем, ночуя в лесу. Если остановиться на постоялом дворе или в таверне, слуги кинутся помогать расседлать лошадей и отнести багаж в комнату. Переметные сумы весом по тридцать с лишним килограмм подскажут им, какой груз я везу. Могут попытаться удавить или зарезать ночью. В этом плане в лесу летом спокойнее. Да и лошадям приятнее щипать зеленую траву на поляне, а не жевать сухой овес или сено. Наверняка в здешних краях есть бандиты, но на одинокого вооруженного всадника никто не покусился. Они не подозревают, какую сумму я везу. Многим этой суммы хватило бы на всю оставшуюся жизнь.

Замок Буль находился не возле дороги Монтобан-Кассад, а сильно юго-восточнее на

Через несколько минут послышались шаркающие шаги и скрипучий голос спросил:

— Чего надо?

— Гонец с важным посланием для сеньоры Изабель де Буль, — представился я, уверенный, что услышу, что хозяйки здесь нет.

— Сейчас доложу, — послышалось за дверью, и шаркающие шаги начали удаляться.

— Впусти! — послышался громкий женский голос, не властный, наверное, служанка передала приказ госпожи.

Как догадываюсь, меня увидели из какого-то из двух маленьких окон на втором этаже. На первом их не было. Шаги опять приблизились к воротам, заскрипел засов, открылась дверь. Седой старик в черной шапочке, сшитой из восьми клиньев, то ли в католическом пилеолусе, хотя на священника не тянул, то ли в еврейской кипе, коричневых колете поверх белой рубахи с короткими рукавами и штанах, без чулок и в деревянных сабо на босу ногу посмотрел молча на меня, на лошадей и закрыл ее. После чего заскрипел другой засов, длинный, и вскоре отворилась правая створка ворот.

— Заезжай, — придерживая ее рукой, пробурчал старик таким тоном, будто его задолбали визитеры, которые целый день снуют туда-сюда.

Я проехал по затененному, прохладному тоннелю в прямоугольный двор, к крепостным стенам которого изнутри добавили жилые и хозяйственные двухэтажные строения из красно-коричневого кирпича с высокими окнами на обоих этажах. Слева была конюшня с деревянной коновязью. Я спешился, привязал к ней обеих лошадей, снял с запасной кожаный баул со сменной одеждой и переметную суму, разделив ее на две сумки.

— Бери вторую и веди к сеньоре, — приказал я.

Старик был уверен, что она легкая, поэтому удивленно крякнул, а потом поднял двумя руками и прижал к груди, как ребенка. Мы зашли в то крыло, где был вход, поднялись по каменной лестнице на второй этаж. Там были две комнаты анфиладой. В первой, большей, был старинный огромный камин, на боковых выступах которого вырезаны человеческие лица. Носы у обоих отбиты. Стены расписаны сюжетами из Нового завета. Краска во многих местах потускнела. Мебели мало, только два низких кресла, на одном из которых лежало рукоделье, две скамьи, занятые пятью, судя по простенькой, дешевой одежде, дворовыми девками, которые вышивали гладью каждая свой отрез. Рядом с ними стоял низкий длинный стол с развернутым рулоном алой шелковой ткани. Южная Франция сейчас один из главных производителей ее.

— Сеньора сейчас придет, — сказала одна из служанок, самая старшая, лет сорока пяти, мамка хозяйки, наверное.

Я положил на стол, на ткань, баул и первую сумку и сел в свободное кресло, довольно мягкое, вытянув ноги в ботфортах. От меня так разило конем, что служанки поморщились. Старик уронил рядом вторую сумку, которая ударилась о столешницу гулко, как будто сожалела, что не смогла проломить ее. Монеты уложены в мешочки и завязаны плотно, не звенят.

В помещении было прохладнее, чем на улице, и это, в придачу к расслабленной позе, отбивало желание шевелиться, делать что-либо. Я молча наблюдал, как сноровисто шьют служанки, старательно делающие вид, что я им абсолютно неинтересен, и через силу сдерживающие желание поболтать, обсудить меня.

Изабель де Буль появилась минут через двадцать. Длинные черные локоны, прикрытые на макушке маленькой черной кружевной накидкой, ниспадали на плечи и спину. На вдове, носящей траур, было черное платье с растительными узорами, вышитыми желтыми нитками. Накладной воротник и манжеты длинных рукавов были из желтых кружев, а в прорези проглядывала желтая шелковая нижняя рубаха. Под сиськами платье перетянуто красной лентой, завязанной сложным бантом. Служанки умиленными взглядами оценили наряд хозяйки.

Я встал и отвесил комплимент, соизмеримый с моей элегантностью:

— Сеньора, с тех пор, как мы не виделись, вы стали еще красивее, хотя я был уверен, что вы и так совершенство!

Его оценили милой улыбкой. Изабель де Буль сделала жест кистью руки — и служанки тут же выпулились из помещения. Она села во второе кресло, кинув вышивку с него на столик и попав на мой баул. Теперь мы сидели полубоком друг к другу. Тяжелый запах лошади если и смутил ее, то виду не показала.

— Значит, зимой вы тоже выполняли задание кардинала, — начала она с упрека, не глядя в мою сторону.

Так понимаю, для нее это важнее, чем привезенные мной деньги.

— Александр фон Гофман, сеньор де Нуазьель, и можно обращаться ко мне на «ты», — представился я, после чего произнес тоном кающегося грешника: — Это был тот редкий случай, когда моя служба совпала с моими желаниями. Мне так хотелось понравиться красивой сеньоре, что чуть не поплатился жизнью.

— Да, ты заставил меня поволноваться, — призналась она и разрешила, глядя мне в глаза: — Можешь называть меня Изабель.

Значит, я прощен.

— Ты гугенот? — полюбопытствовала она.

— Когда надо, гугенот, когда надо, католик, — ответил я. — Бог один. Он судит нас по делам, а не по обрядам, по каким молимся ему.

— Удобная позиция! — улыбнувшись, похвалила она. — Пригодится и мне!

Зашла мамка с подносом, на котором были серебряный кувшин литра на три и два серебряных кубка с барельефами-крестами в завитушках на боках. Переложив со столика на скамейку ткань и баул и с трудом сдвинув на край сумки, она переставила на него принесенное, налила нам красного вина и подала сперва мне, потом хозяйке, после чего удалилась. В бокале был гренаш. Я заранее простил своей собеседнице все ее будущие грехи.

— Ты привез деньги? — спросила она.

— Сто тысяч ливров в двойных золотых дублонах, — сообщил я.

— Где твой отряд? — задала она следующий вопрос.

— Предпочитаю работать один, — признался я.

— Красный герцог доверил тебе такую крупную сумму⁈ — удивилась она. — Значит, ты у него на очень хорошем счету!

— Мы ни разу не общались, — признался я. — Видел его только издали, чему и рад. Поручения мне дает отец Жозеф.

— Я слышала, что кардинал в сером важнее кардинала в красном, но думала, что это преувеличение, — иронично произнесла Изабель де Буль.

— Смотря, в каких вопросах: в плетении интриг я бы поставил на красный цвет, в их

— Приму к сведению, — серьезно сказала она.

Я отпил из кубка и. чтобы сменить тему разговора, похвалил:

— Хорошее вино. Мое любимое.

— И мое тоже! — радостно призналась она. — Люблю его с козьим сыром. Приказала не подавать закуски, потому что скоро будем ужинать.

— Мне бы помыться с дороги, — попросил я. — Скакал несколько дней.

— Уже греют воду, — проинформировала она и задала вопрос, который, как догадываюсь, был для нее очень важен: — Почему ты занимаешься этим? Ради денег?

— Не только. Мне нравятся риск, приключения, преодоление трудностей. Посмотрев в глаза смерти, острее радуешься жизни, — признался я.

— Так и подумала, что ты искатель приключений. Мне нравятся такие мужчины, — многозначительно проинформировала она.

Зашла мамка и кивнула хозяйке.

— Вода готова. Иди с Жанет, — предложила Изабель де Буль. — У тебя есть во что переодеться? Могу дать вещи мужа.

— Есть, — ответил я, забирая баул со стола.

Или я совсем не знаю женщин, или у нее на меня личные планы.

Помывочная и, видимо, прачечная была на первом этаже неподалеку от каменного колодца с воротом. Это прямоугольное помещение без окон с каменным полом, малость наклоненным к дальнему концу, где был сток. Посередине стояла на четырех низеньких каменных опорах дубовая бадья овальной формы высотой сантиметров семьдесят и длиной все два. В стены вбиты деревянные колышки, и у обеих длинных стояли широкие лавки. Я, не обращая внимания на двух служанок, разделся догола, залез в бадью, попросил долить горячей воды. Пооткисав минут десять, помылся с мылом, пахнущим розами. Была мысль заняться производством этого товара, но рынок заполнен на любой вкус и кошелек, как местными умельцами, так и импортом из Османской империи, стратегического союзника Франции. Вытершись большим желтовато-белым махровым полотенцем, оделся в чистое и обулся в шлепанцы, которые пока что не в моде здесь, считаются обувью мусульман.

Столовая была в другом крыле, которое напротив ворот во двор. Прямоугольный стол длинный, человек на сорок. Видимо, в хорошие времена столько и набиралось, как минимум, по праздникам. Мы с хозяйкой сели за ближним к кухне краем напротив друг друга. Нам подали четыре перемены по два блюда в каждой. Меня порадовало кассуле по-гасконски с утиным конфи: мясо долго томят в собственном жире, пока не станет очень мягким, а потом добавляют свиные колбаски, фасоль, морковь, сельдерей…

Обслуживали нас молодая служанка и старый слуга. Как я заметил, молодых мужчин в замке не было. Наверное, чтобы не было поводов позлословить по поводу соблюдения вдовой траура по мужу.

— Что с ним случилось? — поинтересовался я.

— Погиб в Ла-Рошели перед самой капитуляцией, пушка взорвалась, — сообщила она.

— Это, наверное, когда английский флот попытался прорвать блокаду, — предположил я.

— Ты был там в то время? — спросила она.

— Я майор Нормандского полка, — ответил коротко и подивился: — Муж воевал на стороне гугенотов, а ты помогаешь католикам…

— Это он предложил, чтобы не потерять всё, если победят католики. Мне и самой было интересно. К тому же, до замужества я была католичкой. Мы были с детства обручены, чтобы объединить две ветви угасшего рода Кардаяк, которому когда-то принадлежал этот замок, и мне пришлось стать гугеноткой, — поведала она и добавила с улыбкой: — Получается, что я, как ты, то католичка, то гугенотка!

— Победят католики, так что ты правильно поступила, — похвалил я. — Когда подойдет королевская армия, не прячься в Монтобане. Тебя не тронут. В Ла-Рошели к концу осады ели трупы.

У Изабель де Буль, которая в этот момент жевала жареную говядину, сразу пропал аппетит.

— Извини, ляпнул, не подумав! — сказал я.

— Теперь я точно не буду сидеть в осаде в Монтобане! — попробовала она свести к шутке, но мясо и рыбу больше не ела, только десерт — вафли в форме сердечек со свежим земляничным вареньем.

Спальни находились в третьем крыле. Мне отвели большую комнату с кроватью в центре с темно-красным балдахином и шторами. В углу у двери стояла ночная посудина под табуретом с дырой в центре. Для одежды в стену были вбиты колышки. Вдобавок у изголовья стоял сундук с плоской крышкой, на которой была медная масляная лампа в виде фонтанчика, заправленная буковым маслом. Пуховых подушек было четыре, два шерстяных одеяла и толстенная перина. Наволочки, пододеяльник и простыни шелковые розового цвета. Постельное белье пока что редкость, только у очень богатых и в моем доме.

— А спальня сеньоры где? — спросил я молодую служанку, которая расстилала постель для меня.

— Через стену, — ответила она.

Я разделся догола, полежал на кровати минут десять для приличия, после чего отправился в соседнюю спальню. Если неправильно понял, меня поругают для приличия и только, а если не приду, проклянут. В коридоре было пусто, но я не сомневался, что мои передвижения отслеживает не только хозяйка замка. Вся женская часть прислуги, насторожив уши, готовится позавидовать чужому счастью. В спальне Изабель де Буль горела такая же масляная лампа и в центре стояла такая же большая кровать с темно-красным балдахином и шторами, но была и еще одна, узкая и без излишеств, на которой делала вид, что спит, повернувшись лицом к стене, расположилась пожилая мамка.

Я раздвинул шторы и забрался на кровать. Вдова лежала с закрытыми глазами посередине нее, положив руки поверх одеяла. Черные волосы красиво расфасованы по светлой подушке. Ночная рубашка была белая, шелковая, гладенькая. Губы мягкие и теплые.

— Только не спеши, — шепотом попросила она.

Я сперва подумал, что хотела, чтобы не спешил кончить, а потом догнал, что нуждается в прелюдии. Наверное, секс с мужем был обязанностью. Я и не спешил. Завел ее так, что вся прислуга слышала стоны и всхлипы. Влагалище было горячим и нерасхоженным, но щедро заполненным смазкой. Когда вводил, нажимая головкой на нижнюю стенку, Изабель де Буль тихо стонала, а когда на обратном пути скользил по клитору, громко и неблагородно скулила. Первый раз кончила как-то вдруг, неожиданно для меня, задергавшись всем телом и застонав протяжно, нутряно. Я продолжал без остановки, потому что слетел из-за нее с подступавшего оргазма. Она зашла на второй круг, постанывая и скуля, и кончила сразу за мной, застонав еще громче, завертев головой и заколотив часто, по-кроличьи, кулачками по кровати. Я

Когда лег рядом, Изабель де Буль захихикала, как глупенькая девочка, повернулась на бок и прижалась ко мне. Незаметно смех перешел в плач. Я молча поглаживал ее сухие густые волосы, слабо пахнущие духами, ни сладкими, ни горькими. Слова были не нужны. Каждый сам себе скажет всё за себя и за партнера.

Я задержался в замке Буль на два дня. Отдыхал, охотясь, рыбача, кувыркаясь с хозяйкой. Служанки, которые слышали ее песни любви не только ночью, но и днем, обхаживали меня лучше, наверное, чем покойного сеньора. Такое впечатление, что я заодно ублажил и их всех. Как намекнула Изабель, я мог бы заниматься этим и дальше, став ее мужем.

В ответ рассказал душещипательную, по французским меркам, историю:

— Мы познакомились с женой, когда она была бесприданницей, а я бедным учителем фехтования. Потом она получила четыре тысячи ливров в наследство от бабушки, а я приобрел патент капитана Нормандского полка. Сейчас у нас свой отель в Париже, сеньория неподалеку от него и двое детей. На небесах одобрили наш брак. Спорить с ними я не готов.

Хозяйка замка всплакнула и за оставшееся время взяла всё, что успела.

На третье утро я поскакал к крепости Андуз, которую после сдачи Алеса осадила королевская армия. Вторая лошадь теперь шла без груза, так что менял их, давая отдохнуть, и преодолевал за день километров семьдесят или больше. Ночевал на постоялых дворах и в трактирах, выдавая себя за гугенота, спешащего на помощь единоверцам. За это моим лошадям делали скидку — кормили сеном бесплатно.

Во время четвертой ночевки мне сообщили печальную новость: лидер гугенотов Анри де Роган подписал с королем мирный договор. Это была капитуляция. Гугеноты лишались всех политических прав. Они были обязаны сдать все города и крепости, в которых официальной религией становилось католичество. Королевская армия продолжила путь на запад, чтобы проверить исполнение договора и разместить свои гарнизоны.

На следующий день я встретил ее на переходе к крепости Бьюиссон.

Отец Жозеф шагал перед обозом во главе отряда из двенадцати монахов-капуцинов, в задачу которых входила идейная накачка личного состава. Я спешился рядом с ним и, ведя лошадей на поводу, передал письмо от Изабель де Буль, которая в иносказательной форме подтверждала получение денег и заверяла, что правильно распорядится ими.

Прочитав его на ходу, Серый кардинал сделал вывод:

— Ты опять произвел на нее хорошее впечатление: больше половины письма о тебе!

Это он еще не знает, чем и как я производил впечатление.

— Кардинал убыл в Париж. Перед отъездом заверил меня, что сообщит твоему кампмейстеру, что ты сейчас выполняешь его задание, и что в случае успеха твой долг уменьшится на пять тысяч ливров, — продолжил отец Жозеф.

Еще двадцать таких заданий — и рассчитаюсь полностью. Если регулярность их будет такой же, одно в год, я попал в кабалу на двадцать лет. Впрочем, пока что меня все устраивало.

— Поблагодари его от моего имени, — попросил я и сообщил: — Сеньора не знала о заключенном мире, поэтому просила передать на словах, что не хочет сидеть в осаде в Монтобане, что будет ждать королевскую армию в своем замке, и будет рада, если ей обеспечат защиту.

— Могла бы и не напоминать. О ней обязательно побеспокоимся, — отмахнулся он. — Пока что дела у нас идут лучше, чем я предполагал. Гугеноты смирились со своей участью. Так что твои услуги сейчас не нужны. Можешь вернуться в свой полк.

Я попрощался и поскакал в сторону Алеса, чтобы переночевать там и отправиться дальше. Солнце палило нещадно. Спасало от него то, что дорога часто проходила по лесу. Деревни попадались редко. Местность гористая, удобных для земледелия мест мало. Для аборигенов я все еще германец-гугенот, который помогал единоверцам. Возвращаюсь на родину в Саксонию. Мне оказывали всякие мелкие услуги, которые ничего не стоят. Вера верой, а денежки врозь.

Добравшись до католических территорий, поменял легенду, начал выдавать себя за наемника, направлявшегося в Париж на поиски удачи. Здесь деревни попадались чаще и движение на дорогах было оживленнее. Иногда пристраивался к купеческому каравану и ехал медленно, давая отдых лошадям и себе.

Дома меня заждались. Сюзанне не с кем было почесать язык, потому что Клод де Лоран отправил свою семью в сеньорию под Орлеаном, а кузина Адель поехала в гости к матери. Это помогло моей жене прийти к выводу, что на лето лучше уезжать из Парижа. Раньше она не могла себе позволить такое, вот и не хотела. Сейчас захотела, но пока некуда.

Я сгонял в Нуазьель вместе со слугой, отвез строителям деньги за ту часть работ, что уже выполнили. Они переделали остатки донжона в трехэтажный жилой дом. Оставалось накрыть крышу красновато-коричневой черепицей, почти такой же, какую делали римляне, и завершить внутренние работы. Рядом подрастали крылья с хозяйственными помещениями.

Горох на полях обещал средний урожай. Ему не хватало дождей. Если прольются, даст больше. В садах дела обстояли лучше. На деревьях было много крупных плодов. Я договорился с местным купцом, продал яблоки и груши оптом на деревьях. Он сам соберет и отвезет на продажу в Париж. На виноградниках к моему приезду уже удалили лишние соцветия, оставив четверть. Побеги хорошо пошли в рост. Теперь любому дураку понятно, что хороший урожай можно будет собирать через год-два, а не через пять, как при посадке чубуков. Шевалье оказался не настолько глуп, как предполагали.

В Нормандском полку служба протекала сонно. Отсутствие кампмейстера и майора никак не сказалось на ней. Ни англичане, ни испанцы нападать не собирались. Солдаты, кто остался, несли караульную службу и подрабатывали в городе. Мой приезд ничего не изменил в их жизни. Разве что у командира восьмой роты Жана де Куси появился бесплатный учитель фехтования. Я занимался с ним по утрам, пока не жарко, чтобы не терять навыки. Ученик был способный. Года за три вытяну на нынешний средний уровень. Королевские мушкетеры станут ему не страшны.

Мне полагалось в мирное время быть на службе четыре месяца в году. Я зачел месяц с хвостиком, которые служил кардиналу. Не думаю, что кто-нибудь поставит мне это в упрек. Еще почти месяц набежал весной. Так что я поболтался в Руане пять недель и уплыл в Париж, чтобы вернуться в полк на осеннюю проверку и добрать положенные четыре месяца. Стараюсь

В Нуазьель отправился вместе с женой, детьми, слугой и служанкой. Дамы и дети ехали в карете, изготовленной по моим чертежам. Черный лакированный кузов с гранями золотого цвета опирался на рессоры из пакетов стальных пластин разной длины, благодаря чему трясся не сильно. Таких пока что нет, подвешивают на кожаных ремнях, из-за которых на крутых поворотах чувствуешь себя ребенком в люльке. В кузове спереди, сзади и в дверцах по окошку, закрываемому темно-красными шторками. Хотел сделать стекла опускающимися, но морщины, вспучившиеся на узком лбу мастера-каретника, когда объяснял, что надо изготовить, убедили меня, что хватит с него и рессор. Под окнами нанесли золотой краской розы ветров — типа мой родовой герб, потому что потомок викингов. Мягкие сиденья набиты конским волосом и обтянуты красной кожей. Стены и потолок обиты бархатом того же цвета. Так захотела Сюзанна. Сзади было место для багажа и/или одного-двух слуг. Сейчас там везли постельные принадлежности, потому что в доме священника на всех не найдется. Провозился мастер-каретник над заказом три с половиной месяца, но сделал красиво. Добротно или нет, скоро узнаю. Для кареты пришлось купить пару вороных лошадей, некрупных, но изящных. Теперь моя жена пешком не ходит. Исключение делает для живущих по соседству де Лоранов и только потому, что в стене, разделявшей наши отели, появилась дверца, и можно не выходить на набережную, не пересекаться с презренной голытьбой. Мы со слугой Бруно Шабролем скакали верхом, вооруженные до зубов. Рядом с Парижем, где часто ездят патрули, желающих напасть на нас не нашлось.

Строительство усадьбы продвигалось ударными темпами, быстрее, чем я предполагал. Не учел, что нынешние крестьяне, живущие рядом со столицей, мастера на все руки, потому что многие зимой отправляются туда на заработки и осваивают городские профессии. Жилой дом практически закончили. Делали внутреннюю и внешнюю облицовку. Крылья с хозяйственными постройками близились к завершению.

Сюзанна прошлась по помещениям, прикинула, какую куда поставит мебель. Предполагаю, что в ближайшие месяцы все парижские краснодеревщики будут обеспечены работой, и все это время моя жена будет выносить им мозги. Они уже имеют горький опыт общения с ней перед нашим переездом в отель.

Сад, в котором заканчивался сбор груш, виноградник с почти созревшими ягодами и поле, перепаханное после сбора гороха, ее не зацепили. О сельском хозяйстве познания моей жены заканчиваются твердой уверенностью, что булочки растут не на деревьях. Она согласилась взять с собой в Париж корзину груш, чтобы знать, какая польза от нашего сада. Лео трескал их с огромным удовольствием и носился до позднего вечера по садам, виноградникам и полям. В Париже его одного за ворота не выпускали. Киднеппинг придумали не янки.

Я заплатил строителям очередной транш и купил материалы, которых им не хватало. Продал оптом почти весь горох, собранный на моих полях. Часть завезут мне домой. Договорился, чтобы эти поля, не удобряя, засеяли осенью озимой пшеницей. Богатые парижане предпочитают белый хлеб, не говоря уже о сладкой выпечке. Посетил водяную мельницу на берегу реки, которая тоже принадлежит мне, и измерил диаметр жерновов и предупредил мельника, угрюмого типа, похожего на сибиряка, что будут заменены на чугунные. Мне надоел хлеб с песочком, скрипящим на зубах.

— Жернова будут чугунные⁈ — не поверил он.

— Именно так. И будут молоть муку более высокого качества, — сказал я.

Мельник посмотрел на меня примерно так же, как крестьяне, когда я сказал, что будут закапывать старые виноградные лозы. Переубеждать его не стал. Увидит в деле, поверит.

Переночевали в доме священника Ива Дидиона. Я спал на полу. Там было меньше клопов. Они в домах священников породистые и ненасытные. Наверное, особый сорт, получаемый вместе с саном. Служанка Югетт и по совместительству мать его детей кругами ходила вокруг моей жены и льстила так, что у Сюзанны самооценка вздыбилась. Теперь точно поедет на следующее лето в Нуазьель. В Париже богачей, знати много. Простолюдины, конечно, относятся к ним с почтением, но бисер мечут редко. В селе Сюзанна будет одна такая. Вся лесть будет ее, только мешки и корзины запасай, чтобы складывать.

Двадцатого августа Монтобан без проблем открыл ворота перед королевской армией. Осел, нагруженный золотом, старался зря. Впрочем, Изабель де Буль и неведомым мне людям он сделал жизнь немного лучше. Да и сам я получил неплохо за легкую работу. Мятежный регион был усмирен. Полки вернулись на места постоянного базирования. Офицерам-гугенотам разрешили поступать на службу. Многие так и сделали.

Я занимался сеньорией Нуазьель. В Париже отлили из чугуна жернова по моим эскизам. Получилось только с третьей попытки, пришлось доплатить. Их отвезли на водяную мельницу и установили, несмотря на скривившуюся рожу мельника. Пока отрегулировали, он торжествовал: «Я же говорил!». Когда наладили и посыпалась мука, чистенькая, без песка, притих. Через неделю начал хвастаться, что у него получается лучшая в округе, а то и во всей Франции и не только. Видимо, это был последний экзамен, который я обязан был сдать перед крестьянами, потому что больше никто не упирался и не злословил, когда я советовал или заставлял делать что-либо неизвестное или непривычное им, как, допустим, внесение фосфоритов в почву.

Сбор винограда я пропустил, потому что уехал в полк. Старшим интендантом опять был Симон де Лоран. Предупрежденные мной капитаны занесли деньги, так что смотр был чистой формальностью. Нормандский полк по количеству солдат подтвердил весенний рекорд на радость кампмейстеру Оноре де Альберу. Как он сам заявил, наконец-то у него появился толковый майор.

Пока ждал смотр, развлекался, как умел: рыбачил, охотился, шлялся по Руану просто так. С тех пор, как я ушел осаждать Ла-Рошель, меня скинули с хвоста в поставках индиго в Париж. Если все еще платили, то теперь кому-то другому. Поэтому, когда у пристани увидел флейт с колониальными товарами из Америки, я остановился возле него чисто из любопытства. Меня не покидало желание смотаться в те края. Удерживало отсутствие денег на строительство своего корабля и обязательства перед Серым кардиналом.

Был отлив, и флейт опустился так, что планширь был немногим выше пристани. На нем полным ходом шла выгрузка мешков с какао-бобами. Шоколад ускоренными темпами захватывает Западную Европу. Сейчас бобы растирают и разводят холодной водой. Я научил жену делать горячий шоколад с сахаром и специями, а для нее еще и с молоком. Я кипяченое не пью. Постепенно этот вариант расходится по богатым домам Парижа. Грузовую сетку с мешками перенесли на причал. Там принимали два матроса и возница арбы, запряженной

— Подожди, — приказал он матросу, который собирался уложить на арбу очередной мешок. — Развяжи его.

Внутри была мелкая картошка.

— Эй, ты что мне подсовываешь⁈ — истерично заорал покупатель капитану, который, сидя под навесом, курил трубку и наблюдал за выгрузкой.

Табак тоже постепенно завоевывает Западную Европу. Пока что его чаще нюхают, чем курят. Считается полезным для здоровья.

— Что там такое⁈ — спросил тот удивленно, встал и, увидев, что в мешке, смачно выругался, закончив словами: — За этими обезьянами не уследишь! Обязательно обманут!

— Забирай! — потребовал купец. — Мне эта гадость не нужна.

— Выкинь в реку, — приказал капитан матросу.

Тут вмешался я, предложив:

— Давай куплю за пару су.

Капитан тут же переосмыслил цену товара и заявил:

— Этот мешок обошелся мне в двадцать ливров.

— Тогда выкинь в реку, — предложил я.

— Ладно, давай два ливра, — потребовал он.

— Хватит тебе и шести су, — решил я и отправил ему по воздуху серебряную монету в четверть франка, подкинутую большим пальцем.

Она, переворачиваясь и поблескивая на лету, долетела до капитана и была цепко поймана. Жадность не позволила ему отказаться, хоть и понимал, что товар стоит дороже.

— Забирай, — разрешил он.

В тени у пакгауза сидело с десяток грузчиков, поджидавших, кто наймет. Один был из Нормандского полка. Я сговорился с ним за лиард, что отнесет мешок в казарму.

Соскучившись по этому корнеплоду, я научил слугу Бруно Шаброля чистить и жарить его с салом. Первую сковороду умял в одну харю. Больше никто не отваживался. Наблюдали, что со мной будет дальше. Как мне рассказали, кто-то из руанцев пытался вырастить картофель, не дождался клубней, решил попробовать зеленые плоды на ботве и чуть ласты не завернул. В итоге ядовитым считают все растение. Не сказать, что неправы. Соланин, который служит растению для защиты, содержится во всех частях растения, включая клубни. В последних его мало, но все равно не рекомендуются беременным женщинам. Просто у тех, кто ест с детства, вырабатывается иммунитет. Со мной ничего не случилось, но и угощать я передумал. Когда привезут в следующий раз и привезут ли в ближайшее время, никто не знал. Я подумал, что можно будет выращивать картошку на своих полях в Нуазьеле. Станет ее много — угощу всех.

Этьен де Плаке получил повышение по службе. Кардинал Арман дю Плесси увеличил свою охрану на десять человек, и мой друг стал анспесадом, то есть старшим солдатом, командиром десятка. По этому поводу был устроен пир в доме его тестя Пьера Эспозито. Были приглашены с женами и мы с Клодом де Лораном. Наверное, чтобы две шикарные кареты с дворянскими гербами, простоявшие возле дома несколько часов, повысили его социальный статус. Было пять перемен по три блюда в каждой. На десерт подали какао с молоком, сахаром и ванилью. Сюзанна научила жену Этьена, а та свою мать. Это ведь напиток благородных людей. Нравится, не нравится, а давись и нахваливай.

Я съездил в свою сеньорию, собрал оброк, который оказался всего три тысячи шестьсот ливров. С двух арендаторов шесть недостающих сотен я бы не получил. Дурят нашего брата. Ладно, дареному коню зубы не пересчитывают.

Загородный дом был почти готов. В нем высокие окна с двойными рамами. Стекла уже научились делать большие и почти прозрачные. Строители спешили закончить до Рождества, получить полный расчет и вернуться домой. После праздника приедут ремонтировать церковь и улучшить жилищные условия священника, у которого, вопреки целибату, уже пять детей. Я нанял двух крестьян, чтобы протапливали дом в течение зимы. Когда потеплеет, привезем из Парижа мебель, постельные принадлежности, посуду…

В подвале разместил картошку, высыпав в специальный деревянный короб. По весне сделаю огороженный участок и высажу ее на семена. Если не помешает служба, рядом заведу пасеку. Настолько привык к меду, что даже доступность и удешевление сахара не помогают вернуться к нему. В саду побелили и обрезали деревья. Следом за мной то же самое сделало в своих садах и большинство крестьян. Более высокий урожай с моего убедил их, что шевалье — человек ученый, знает, что делает. В винный погреб заложили молодое вино из винограда, выросшего из закопанных старых лоз. Получилось не супер, но пить можно. К лету настоится, употребим потихоньку.

Рождество отметили в нашем отеле, как самом теплом. Собрались три семьи: моя, Клода де Лорана и Этьена де Плаке. Мой повар Николя Ташро расстарался на четыре перемены по три блюда в каждой. В их числе были три рыбных. Сена еще не покрылась льдом, и я поймал утром с лодки девять окуней, четырех щук и двух лососей. На веслах сидел слуга Бруно Шаброль. Оба замерзли основательно, зато вернулись домой с богатым уловом. На десерт были три вида мармелада из свежих фруктов: айвовый, мандариновый и апельсиновый.

Мы засиделись допоздна. После обильной трапезы дамы перебрались на длинный диван в гостиной, мужья — в кресла в противоположном углу ее. За окном холодрыга, воет ветрюган, а у нас тепло, сухо, горят восковые свечи, наполняя помещение сладковатым, медовым ароматом. Шесть лет назад мы познакомились в фехтовальном зале. Вроде бы случайно, хотя я уверен в обратном. Три провинциала обустраивались в столице. В итоге помогли друг другу и поднялись в нашем с Этьеном случае с дворянского низа до середины, а Клод чуть выше. У каждого свой дом в Париже, доходная служба, семья, дети. Хотя только один из нас состоит в охране Армана дю Плесси, я выполняю его тайные поручения, а Клод служит у первого министра интендантом, поэтому называю нас тремя гвардейцами кардинала. В отличие от тупых гасконцев, стремящихся попасть в королевские мушкетеры, мы выбрали более щедрого покровителя и не прогадали.

— Интересно, что было бы, если бы мы не познакомились в фехтовальном зале? — закинул я тему для разговора.

— В этом доме нас бы точно не было! — весело произнес Клод де Лоран.

— А может, и на свете уже бы не было, — добавил обычно оптимистичный Этьен де Плаке. — Меня бы точно укокошили на дуэли. Тогда я плохо понимал, насколько посредственный фехтовальщик.

Он и сейчас ненамного лучше, но теперь понимает это и не нарывается без очень уважительной причины.

— Дафна рассказала, что в то время меня даже не рассматривали,

Насчет не жалеет он наверняка ошибается. Женщины искренне уверены, что были достойны лучшего, но снизошли до этого неблагодарного урода. Непонятно только, куда после женитьбы деваются благодарные красавцы.

Двадцать девятого декабря первый министр Арман дю Плесси, облаченный в черную широкополую шляпу с белым страусовым султаном и красную сутану поверх вороненого доспеха, поехал верхом на вороном коне в Лион, где собиралась французская армия для похода в северные районы будущей Италии. Шла борьба за герцогство Мантуя. И французы, и испанцы хотели видеть во главе его своего кандидата. По словам Этьена де Плаке, который сопровождал своего сеньора, в паре лье от Парижа кардинал пересядет в карету. «Военный» въезд и выезд в большие города — это обязательный ритуал. Типа не только толковый администратор, но еще и не менее талантливый полководец.

В начале марта королевская армия под командованием маршала Жан-Номпара де Комона, герцога де ла Форса, пересекает Альпы, вторгается в Пьемонт, захватывает город Риволи в пяти лье от Турина, столицы Савойского герцогства. Правитель Карл Эммануил подготовил его к обороне, стянув туда войска, но французы повернули на юг и захватили важную крепость Пиньероль и четыре поменьше: Люцерну, Баньоло, Кавур и Брикераск. Оттуда начинались пути на Милан, Геную и Вальтеллину. Испанцам резко стало не до Савойского герцогства. Они тут же затеяли переговоры о мире.

Нормандский полк пока не привлекли к войне на юге, несмотря на то или именно потому, что с англичанами был подписан мирный договор. Если англосаксы предлагают жить дружно, значит, скоро нападут. Могли опасаться и испанского вторжения с северо-востока. Из Фландрии ближе до Парижа, чем из Мантуи.

Весной, когда подсохла земля, я отвез в Нуазьель караван мебели, которая была расставлена, согласно инструкции Сюзанны. Я специально записал, чтобы потом, когда она приедет и после нескольких перестановок угомонится, проверить, совпадает ли хоть один пункт. Жизненный опыт подсказывал, что такое невозможно в принципе.

Я объехал, посмотрел, что творится на моих участках, что на арендованных крестьянами. Моя озимая пшеница хорошо перезимовала. Если ничего не случится, урожай будет выше среднего. У арендаторов явно хуже, потому что осенью слушали мои рекомендации, кивали — и тут же забывали. Их деды-прадеды так делали, не какому-то шевалье указывать им. Виноградники и сады обрезали и побелили, точнее, подсинили, бордосской жидкостью, которая пока что здесь не в ходу, как и в Бордо, благодаря которому получит название. На ближнем от дома краю грушевого между деревьями была вскопана земля и посажен рядами картофель. Когда придет время собирать фрукты, кусты уже отслужат свое. Можно будет топтаться по ним. При посадке крупные клубни с несколькими глазками разрезали на две-четыре части. Сам по себе корнеплод был незнаком аборигенам, а то, что его можно сажать, разрезанным на куски, и вовсе казалось невероятным. Я предупредил, чтобы не ели то, что вырастет, и не давали скоту. Опять таки жизненный опыт подсказывал, что без пары отравлений не обойдется.

Привез я и улья. Корпуса делал в одной столярной мастерской, разделительные решетки — в другой. Выставлять их было рано, поэтому сложил в сарае до конца весны. Во Франции все еще есть бортники, собирающие в лесах дикий мед, но появились и пасеки с колодами, имитирующими лесную борть. Видел у осевшего в этих краях германца домики, собранные из соломенных жгутов и обмазанные глиной, которые держали под навесами, чтобы дожди не размыли. Пчелы в них жили, а какой выход меда, хозяин не захотел говорить. То ли очень маленький, то ли наоборот. Разборных ульев пока нет. Мое прогрессорство на Апеннинском полуострове не прижилось, не ушло в массы. По поводу нынешнего тоже большие сомнения.

Я вернулся в Париж, помог собрать барахло и отвез семью в Нуазьель. Сюзанна не сопротивлялась, потому что Дафна де Лоран за день до того отправилась в сеньорию Монтегю под Орлеаном. Кстати, ей туда тарахтеть вместе с купеческим обозом четыре дня, а не четыре часа, как моей семье. Остальная знать, у кого желания совпадали с возможностями, тоже разъезжалась на лето из столицы. Дачи придумали не русские, но сделали их образом жизни, частью менталитета.

Проследив за выгрузкой багажа, раздав последние указания, я со слугой Бруно Шабролем ускакал в Париж. Следующие несколько дней Сюзанна будет выносить мозги всем, двигая мебель в доме по горизонтали и вертикали. Виноваты будут они, бестолочи, не обладающие таким же тонким, художественным вкусом, как у хозяйки. Я тоже зачислен в когорту людей, далеких от прекрасного. Лишний раз слышать об этом не желаю.

Переночевав в своем отеле, где остались на лето только Тетеря и дворник, утром уплыл на военной галере в Руан. Скоро смотр. Надо собрать с капитанов взносы и поделиться с Клодом де Лораном, который сейчас где-то в районе Орлеана. Затем месяц-полтора поваляю дурака, поохочусь, порыбачу. Летом люди отдыхают на природе, а природа — на людях.

Смотр Нормандского полка прошел, как и предыдущие два. На следующие полгода мы лучшие по всем показателям. Кампмейстер Оноре де Альбер, герцог де Шольн, убыл в Амьен к семье, а я пробыл в казармах до последней трети мая. Ждал приход первого купеческого судна из Нового Света, которое привезло, в том числе, и бобы какао. Купил пару мешков. Моя семья подсела на этот тонизирующий напиток. После чего ближайшей военной галерой отправился в Париж и, переночевав там, далее верхом на лошади в Нуазьель.

Как раз подошло время пропалывать и окучивать картошку. Многие крестьяне в моей сеньории занимаются выращиванием овощей на продажу в столице, окучивая некоторые. Работа была им не в диковинку, разве что нагребать надо больше, чем на морковь или сельдерей. При этом внимательно выслушивали мои требования, спрашивали, зачем надо то или это. Я уже доказал, что разбираюсь в сельском хозяйстве лучше них. Может, и сами начнут выращивать новую культуру, если на нее будет спрос в городе. У богачей свои причуды, едят всякую гадость.

Пока они занимались этим, я со слугами выставил два десятка пустых ульев на опушке леса. Сперва результата не было. Я уже решил, что поздно занялся этим, что местные пчелы уже отроились, но на четвертый день заселились сразу в

Порешав вопросы в сеньории и нагрузившись разных эмоций от жены, я отправился разгружаться в Нормандский полк. Там было тихо и сонно. Дом отдыха, в котором тебе платят за то, что отдыхаешь именно у них. Нынешняя служба в армии мне нравилась.

Через три недели я взял отпуск — вернулся к семье. Как раз скосили и обмолотили пшеницу. Мне предлагали продать ее на корню за одну цену, потом собранной за другую. Я отказался. Отдал мельнику, который переработал ее в муку без песочка. Отложил себе на год, друзьям в подарок, а оставшуюся продал. Получив примерно столько же, как если бы продал на корню.

Затем пришло время первого медосбора. Я нанял на роль пасечника одного из крестьян, который не раздражал вверенных ему работников. Пчелы, как и собаки, к одним людям относятся спокойно, а на других бросаются, вроде бы, без причины. Я заметил, что в большинстве случаев и первые, и вторые не любят одних и тех же — склонных к панике. Видимо, у этого чувства есть цвет, или запах, или волновое излучение, или все это вместе и еще что-нибудь, которые человек не воспринимает, а животные и пчелы очень даже. Для них это вызов, на который реагируют, как умеют.

Мы пришли с ним ближе к вечеру в защитных кожаных плащах и в шляпах с сетками. Я показал, как менять рамки, сметая с них пчел в улей длинным гусиным пером. Полные отвозили в специальный сарай, где стояла центрифуга на восемь рамок. Там в миске с горячей водой ждали два пасечных ножа, похожие на строительный мастерок с изогнутой рукояткой, только лезвие узкое и заточенное с нижней стороны. Работая ими по очереди, чтобы не остывали, распечатали соты, срезав крышечки. Другие слуги вставляли их в центрифуги и вертели, сгоняя мед. Рамки с трудно извлекаемыми остатками вернули в ульи на сушку. К утру пчелы зачистят весь мед. Выход с улья в среднем был шесть с половиной килограмм. Его разлили в бочонки из липы, чтобы отстоялся. Через несколько дней снимем пену с остатками прополиса, сотов, мертвых пчел и жидкий мед, который плохо хранится, забраживает. Остальное съедим сами или подарим друзьям и родственникам. Плюсом пошли грамм семьсот воска, из которых осенью сделаем свечи на личные нужды. Не много, но и не мало для молодой семьи. По любому получится больше, чем дает лесная борть или колода.

В планах у меня был сбор яблок и продажа их оптом, но отец Жозеф внес коррективы в мои планы. В Нуазьель примчался курьер с весточкой от него. Я требовался вчера или даже позавчера в Лионе. Пришлось продать фрукты на дереве со значительной скидкой и отправиться в путь. Выполнение задания может принести больше денег, чем вся моя сеньория.

Что мне не нравится в нынешней службе — это быстрые многодневные путешествия верхом. Задница у меня не железная, и я не кочевник, который на своих двоих передвигается с трудом, поэтому с коня не слезает. Лошади у меня тренированные, много раз преодолевали такие расстояния, но было бы лучше, если бы задания были поближе. Путь до Лиона я одолел за неделю. Остановки делал только в полдень, чтобы перекусить, и на ночь.

Там выбрал постоялый двор в предместье. Меня не покидало чувство, что когда-то ночевал в нем, но никак не мог вспомнить, когда. Наверное, в будущем. Я заказал лошадям по двойной порции овса. Жизненный опыт подсказывал, что путешествие еще не закончилось, и не ошибался.

— Король и главный министр в городе? — спросил я улыбчивого и льстивого хозяина постоялого двора.

В прошлом году Красного герцога повысили в должности. Правда, и в роли первого министра он был главным. Сменилось только название.

— Нет, шевалье, они уехали на войну. Говорят, сейчас в Шамбери, — ответил он.

Утром я поскакал дальше. Путь пролегал по горным долинам. Места красивые. Когда-то я пролетал над ними на своем самолете. Представляю, что бы случилось с аборигенами, если бы я совершил это сейчас.

На второй день пути я добрался до Шамбери. Там выяснил, что король и главный министр сейчас в Сен-Жан-де-Морьене. До захода солнца оставалось часа три, поэтому не стал заезжать в город, поехал дальше. Переночевал в городке Монтельян, где была паромная переправа через реку Изер. Оттуда за две трети светового дня добрался до Сен-Жан-де-Морьена, расположенного в горной долине. Еще на подъезде, встретив патруль легких кавалеристов в синих казаках с белыми прямыми крестами, я сделал вывод, что король там.

В городке были невысокие крепостные стены, уже обветшалые, но никаких современных укреплений. Нападения здесь не боялись. Улицы вымощены булыжниками, за которыми здесь далеко ходить не надо. С двух сторон город поджимали высокие горы. Стража на воротах была из местных, поэтому не обратила на меня внимание. Я проехал в центр города, где, как мне сказали прохожие, в ратуше проживал первый министр Арман дю Плесси. Король Людовик Тринадцатый расположился в доме самого богатого горожанина, по случайному совпадению занимавшего пост градоначальника.

Возле входа в ратушу нес службу десяток гвардейцев кардинала, вооруженных мушкетами и шпагами, которые стремительно вытесняют рапиры. Они длиннее сантиметров на десять, с шестигранными клинками с долами и заточенными лезвиями, благодаря которым можно наносить и режущий удар, правда, неглубокий.

— Отец Жозеф здесь? — спросил я, не слезая с коня.

— Да, — ответил один из гвардейцев, уставившись на меня, как пьяный мент на трезвого бомжа.

— Позовите, — попросил я.

— Ты ведь друг анспесада Этьена де Плаке? — спросил он.

— Точно, — подтвердил я. — Позови и его.

— Он спит после ночного дежурства, — ответил гвардеец.

— Тогда не беспокой Этьена, но Серого кардинала буди

— Мы не уверены, что он вообще когда-нибудь спит! — улыбнувшись, произнес мой собеседник и приказал одному из сослуживцев: — Сходи за ним.

Монах-капуцин притопал в нестираемой рясе на нестираемых, босых ногах. Увидев меня, заулыбался.

— Не ожидал тебя так быстро! — признался он. — Пойдем прогуляемся. Здесь красивое кладбище.

Мне почему-то никогда не приходило в голову, что кладбище, как и морг, может быть красивым. Оно находилось возле церкви. Склепы и статуи попадались интересные, но я все-таки назвал бы кладбище тихим или ухоженным. Судя по тому, что мне не предложили разуться, задание предстояло сложное.

— Ты когда-нибудь встречался с Карлом Эммануилом, герцогом Савойи? — спросил отец Жозеф, шлепая растоптанными, босыми ногами по выложенной каменными плитами дорожке между склепами.

— Не доводилось, — ответил я и задал встречный вопрос: — Я много потерял?

— Не сказал бы, — улыбнувшись уголками потрескавшихся губ, ответил он. — Из-за герцога мы не можем заключить мир с испанцами. Он все еще считает себя королем Иерусалима, Кипра и Армении и пытается говорить с нами на равных. С его сыном Виктором Амадеем будет легче. Он вырос в Мадриде при королевском дворе. С тех пор ненавидит испанцев. Предпочел стать зятем нашего короля.

Я понял, к чему он клонит, спросил:

— Есть пожелания, как должен умереть Карл Эммануил?

— Как угодно, но как можно быстрее. Он сейчас в Турине или где-нибудь неподалеку. Готовится сразиться с нашей армией еще раз. Недавно мы разбили его сына возле Сан-Амброджио, — ответил Серый кардинал и пообещал: — Получишь двадцать тысяч ливров.

— Сегодня же выеду, — пообещал я.

Услышав, что хотел, монах-капуцин развернулся и потребовал:

— Уезжай первым. Хочу, чтобы нас поменьше видели вместе.

Предполагаю, что боится, как бы кардинал Ришельё не переманил меня. Я и сам не уверен, что смена заказчика в моих интересах. У людей, наделенных большой властью, извилины выравниваются и теряют гибкость, не позволяя трезво оценивать ситуацию.

Я подъехал к Турину с северо-востока, как бы из Милана, остановился на постоялом дворе в пригороде. Деревни по пути были пустыми. Сейчас в этих краях правит Черная смерть. То ли жителей не осталось, то ли прячутся от меня. Хозяин был лет двадцати или даже меньше. Брюнеты в молодости выглядят старше. Усы имел мушкетерские — уголками вверх. Звали его Луиджи Рокко. Он тоже сперва держал дистанцию, но я выглядел здоровым, поэтому вскоре его попустило.

— Надолго? — спросил он, приказав слуге отвести моих лошадей в конюшню и взяв мои переметные сумы с вещами и винтовку в чехле.

— На ночь, — ответил я. — Поутру поеду искать армию вашего герцога. Мне сказали, что ему позарез нужны ландскнехты, платит щедро.

Судя по выражению лица хозяина постоялого двора, у него было альтернативное мнение о щедрости правителя.

— Герцог сейчас в Савильяно. Это миль тридцать на юг, — сообщил он.

Это я узнал во время предыдущей ночевки, но сделал вид, что слышу впервые, поблагодарил.

— Он постоянно с кем-нибудь воюет и поднимает налоги, — пожаловался Луиджи Рокко.

На ужин меня накормили жареной телячьей вырезкой с местной яичной пастой таджарин, приправленной оливковым маслом и посыпанной сверху стружкой из сырых белых трюфелей, и фондутой — местным плавленым сыром — с ними же. Эти грибы в Савойском герцогстве пока что пища бедняков. Их добавляют во все блюда, включая десерты, для аромата. Запивал местным сладким белым вином из подвяленного винограда сорта эрбалуче. Вкус его как бы вернул меня в предыдущую эпоху. Подумал, что, если будет возможность, организую через Этьена де Плаке доставку одной-двух бочек этого вина в Париж.

Утром я отправился в Савильяно. Деревни по пути тоже казались безлюдными, хотя собаки во дворах лаяли, услышав стук копыт и завидев меня. Заметно, что накормленные. Значит, хозяева рядом. По пути мне попался городок Каваллермаджори (Кавалерист) с небольшим замком и вымощенными булыжниками улицами с домами в два этажа: нижний каменный, верхний деревянный. Примерно посередине главной была таверна с открытой дверью, к стене возле которой был приделан деревянный брус-коновязь. Я спешился, привязал лошадей. Остановился на пороге. Внутри был полумрак, просматривались только ближние дубовые столы и лавки, сейчас пустые.

— Эй, хозяин! — громко позвал я на итальянском языке. — Нальешь чашу вина путнику, пока что здоровому?

— Тебе какого? — послышался высокий женский голос из глубины помещения.

— Какое-нибудь местное с кислинкой, и разведи водой напополам, чтобы жажду утолило, — попросил я.

— Один сольдо, — потребовала она.

Цена была высоковата за разбавленное водой. Наверное, с учетом риска заразиться от меня.

— Сойдет. Умираю от жажды, — согласился я.

Я услышал, как что-то наливали, потом шаги, и увидел силуэт женщины в светлой рубахе и темном переднике. Когда подошла ближе, разглядел, что ей лет тридцать пять, полновата, голова повязана черным платком. Скорее всего, носит траур по мужу. Она поставила керамическую чашу граммов на триста на ближний ко мне край стола и сразу отошла вглубь.

Я зашел в таверну, опорожнил чашу залпом и попросил повторить, положив на стол две билонные монеты по одному сольдо. У них на аверсе савойский герб и сокращенная надпись по кругу на латыни «Карл Эммануил милостью божьей герцог Савойский», а на реверсе крест прямой с тремя лепестками на концах и головками ангелов в каждой четверти, сильно затертыми, с трудом различишь, и надписью по кругу «В тебя господи уповаю», после чего вышел и подождал, когда принесут вторую чашу вина.

— Куда едет синьор? — спросила женщина, наполняя чашу.

— Хотел наняться в армию вашего герцога. В Милане его человек говорил, что платит щедро и без задержек. По пути узнал, что все наоборот, — соврал я. — Вот и думаю, наниматься к нему или нет?

— Благородным он платит исправно, а солдатам да, задерживает. Наши нанимаются к нему только в зачет налогов, — поделилась она и принесла наполненную чашу.

Эту я выпил с расстановкой, ухнул одобрительно и сказал:

— Ладно, поеду в Савильяно, поговорю с ним.

— Нашего герцога там сейчас нет. Он остановился в замке Сивиглиано, — сообщила она. — Это ближе к нам, но по другой дороге. За последними домами будет перекресток, повернешь направо и выедешь к замку.

Я искренне поблагодарил хозяйку таверны и последовал ее совету. У меня не было четкого плана, как выполнить задание.

Я, как положено нормальному пацану, мечтал научиться метко стрелять, но становиться снайпером не хотел. Эта военная профессия требует завидного терпения и выдержки. Иногда приходится ждать часами, а то и днями, ради одного выстрела. От чего зарекаешься, то и настигает тебя всю жизнь. Уже не сосчитаю, сколько раз я сидел в засадах.

На этот раз расположился неподалеку от замка Сивиглиано. Он расположен на высоком холме с обрывистыми склонами с двух сторон. Как предполагаю, раньше был треугольным с четырьмя башнями. Потом пристроили еще две стены с одной башней, превратив в неправильную трапецию, и к ним добавили выступ с шестой башней. Пару веков назад считалась бы надежной, а сейчас просто удобная мишень для осадных пушек. Рядом деревенька с парой десятков каменно-деревянных домов в два и даже три этажа и церковью. Места для земледелия, виноградарства почти нет, но на склонах можно пасти скот. Видел несколько табунов. Видимо, аборигены издревле занимаются коневодством, поэтому в этих краях так много населенных пунктов, в названии которых слово «кавалло (лошадь)».

Я лежу в засаде возле дороги, соединяющей замок с городом Савильяно. Длиной она всего пару миль. На выбранном мной участке изгибается, проходя по краю склона, не очень крутого. Лежка удобная, во впадинке в тени деревьев, скрытая кустами. Из нее просматриваются метров сто дороги. Будет время прицелиться. Мои лошади пасутся на лесной поляне метрах в пятистах от лежки. Придется пробежаться туда при отступлении, зато сразу спущусь к дороге, ведущей к броду через реку Варайта у городка Скарнафиджи и дальше к Салуццо, столице одноименного маркизата, недавно захваченного французами.

Дует легкий ветерок, принося ароматы пересохшей травы и каких-то цветов. Беззаботно щебечут птицы. Солнце уже взошло. Оно будет светить в глаза тем, кто едет в мою сторону. Это карета, запряженная по нынешней моде четверкой серых лошадей, которую спереди и сзади сопровождают отряды всадников. Я надеюсь, что в ней везут какую-нибудь даму, а герцог Карл Эммануил едет верхом. Иначе вся моя затея насмарку. Придется придумывать что-нибудь другое. Я ни разу не видел правителя Савойи. Понятия не имею, жива его жена или нет. Знаю только, что ему шестьдесят восемь лет. Значит, седой. Надеюсь, в его охране нет людей преклонного возраста, и я смогу опознать жертву.

Колонна приблизилась на дистанцию метров двести пятьдесят. Впереди нет старых и седых. Сзади тоже не видно. Если бы в карете была дама, то герцог ехал бы неподалеку от нее. Так сейчас принято. Я собираюсь отказаться от этого плана, когда в голову приходит интересная мысль. Если ранить коня, герцог обязательно выйдет из кареты. Дальше или успею застрелить его, или нет.

Я тщательно прицеливаюсь в переднего коня, который скачет со стороны поднимающегося склона. Попадаю в туловище над правой передней ногой. Рана должна быть навылет, неопасная. Бедное животное с истеричным ржанием шарахается вправо, толкая соседнюю, которая тоже испуганно скалит зубы. Вдвоем они оказываются на краю дороги, затем на склоне, уходящем вниз, и утягивают за собой заднюю пару и карету, которые заставляют их ускоряться. Они несутся вниз, проскакивая между деревьями. Постромки рвутся, и передняя пара лошадей пытается отскочить вбок. Карета врезается дышлом в дерево, переворачивается на бок, скользит юзом, утягивая за собой заднюю пару, которая, истеря, пытается затормозить, встать. Одна лошадь налетает брюхом на ствол дерева и остается на месте, судорожно дрыгая ногами, а карета вместе со второй продолжает движение. Ударившись об очередное дерево, теряет колеса и вторую лошадь, которая никак не может встать на ноги, и движется дальше, сминая кусты. Пропахав до самого низа склона, останавливается.

Зрелище было настолько эпичное, что все наблюдали за ним, позабыв на время о стрелке. Я перезарядил винтовку, приготовился поразить герцога Карла Эммануила, когда выберется из разбитой кареты. Делать это он не собирался. Ждал я до тех пор, пока скакавшие впереди всадники, слышавшие, откуда стреляли, и почти точно определившие место, не подъехали к траверзу лёжки и начали спешиваться. Мне пришлось включать ноги. Старался не сильно шуметь. Не уверен, что получалось, потому что на земле валялось много сухих веток.

Лошади были на месте. Я распутал обеих, поехал на одной, ведя вторую на поводу. Где-то за моей спиной перекрикивалась погоня. Меня не видели, прочесывали территорию веером. Выехав на дорогу, покрытую светло-коричневой пылью, пришпорил коня. Здесь меня уже не догонят, даже если заметят. Преследователям надо будет вернуться к своим лошадям, а потом сделать крюк к замку, чтобы попасть на эту дорогу. У меня будет фора примерно в час. За это время галопом могу доскакать до захваченной французами территории.

Меня смущала только переправа через реку Варайта. На броде мог дежурить патруль. Оказалось, что зря переживал. Река ко второй половине лета настолько обмелела, что ее можно было переехать на лошади во многих местах, не замочив стремена и ноги в них. Хоть в чем-то повезло.

Герцог Анри де Монморанси не похож на своего деда, которого я бил на территории будущей Италии. Разве что тоже является наместником Лангедока. У него густые рыжеватые волосы длиной до плеч, холеное белое лицо, более светлые усы, разлохмаченные, скорее всего, специально, чтобы не казались слишком редкими, и короткая жиденькая бородка на нижней части челюсти с острым подбородком. Несмотря на явные вторичные половые признаки, кажется небритой женщиной. К тому же, наряжен дорого и ярко, как будто на балу, а не на войне. Один белый кружевной воротник тянул на пару тысяч ливров. Белый пурпуэн с золотым шитьем, ношение которого в жару можно считать подвигом, обошелся еще раза в два-три по столько же. Золотые перстни на всех пальцах, кроме больших. Жаль, сережек не было. В отличие от деда, воинскими талантами не страдает, но смел, порой безрассудно. Видимо, уверен, что людей его ранга убить нельзя или просто ни разу не был ранен, понятия не имеет, что такое настоящая боль.

Кто вырос в тепличных условиях, тот не боится многого потому, что понятия не имеет о последствиях. Как-то я обитал в центре Москвы на Красных воротах и выгуливал там собаку хозяйки, стаффордширского терьера. Кобель был спокойный, на людей не бросался, поэтому гулял без намордника, но на поводке, потому что ненавидел крупных

Меня проводили к нему, когда добрался до Салуццо, среднего по местным меркам города, который был захвачен французами всего неделю назад, а цитадель еще через четыре дня. Именно в ней и принимал меня герцог, сидя на складном стуле у низкого столика посередине большого помещения, в котором больше не было никакой мебели. Вытянув длинные ноги, он цедил слова и вино из серебряного кубка с гербом рода Монморанси — прямой крест с четырьмя алерионами в каждой четверти — на боках. Алерион — это птица, придуманная средневековыми фантастами. Их всего две на свете. Раз в шестьдесят лет у этой пары вылупляется новая пара, и родители топятся в море. При этом герцоги Монморанси умудрились набрать аж шестнадцать штук. Сбоку стоял слуга с серебряным кувшином, из которого подливал вино.

— Кто ты такой? — спросил герцог таким тоном, словно узрел удивительное животное в зоопарке.

— Это не важно. Отец Жозеф должен был предупредить вас о моем возможном появлении здесь, — ответил я.

— Да, что-то такое было, — лениво согласился он и задал второй вопрос, отпив глоток вина: — И что ты здесь делаешь?

— Веду разведку. Подробности вам расскажет монах-капуцин, — сказал я. — Вы обязаны помогать мне.

— Кроме короля, я никому ничего не обязан, — со смесью надменности и презрения молвил он.

— Я тоже служу королю, — напомнил я.

Разговор, видимо, наскучил Анри Монморанси, поэтому поинтересовался:

— Что тебе надо?

— Все новости о савойской армии и ее командирах, в первую очередь о герцогах, — ответил я.

— Хорошо, мой секретарь будет передавать тебе все, что узнают мои люди, — пообещал он. — Где ты остановился?

Вообще-то я собирался остановиться в цитадели, но теперь желание пропало:

— В трактире «Виноградная лоза» на площади возле ратуши.

Герцог кивнул и поднял кубок, чтобы слуга наполнил.

Я счел это знаком окончания разговора, развернулся и ушел, не сказав льстивых слов на прощанье. Сзади послышалось недовольное гмыканье. Я нашел больную мозоль этого разряженного павлина. Или павы?

Трактир был чистенький, ухоженный. Держала его пожилая семейная пара. Видимо, отсутствие детей помогало им отбиваться от хаоса, бурлящего за порогом их заведения. У врага не было внутренней поддержки. Мне отвели небольшую светлую комнату на втором этаже с окном, выходящим во двор, предложили помыться в дубовой бадье, накормили сытным ужином: мясо, тушеное в вине, таджарин с трюфелями и на десерт сыр, тверже которого только камень. В этих краях мягкие не в почете, но могут подать расплавленным. День проживания вместе с двухразовым питанием мне обходился в пять сольди, то есть в пять французских су. Для глухой провинции дороговато, но в центре Парижа за такие деньги в трактире не поживешь. Хозяин сразу предупредил, что с удовольствием возьмет французские монеты. При нынешнем герцоге порча савойских шла по нарастающей.

Я собирался пожить в трактире три дня и на четвертый, когда успокоятся после ранения лошади, вернуться к замку Сивиглиано и поискать другой способ расправиться с правителем Савойского герцогства. Само собой, за это время ко мне ни разу не наведался секретарь другого герцога, которого я бы замочил с большим удовольствием. Все новости я узнавал от хозяйки трактира, которая считала, что оповещение меня обо всех, как местных, так и международных, входит в аренду комнаты. С вечера я предупредил хозяина об отъезде. Он огорчился, потому что я был единственным постояльцем. Офицеры французской армии предпочитали жить и питаться бесплатно в домах состоятельных горожан.

Утром я спустился в столовую. Обычно завтрак подавала служанка, пожилая молчаливая женщина со скорбным лицом, носить которое у итальянцев считается приличным только на похоронах, но в этот день хозяйка сама подала мне обжаренные кровяные колбаски и омлет с трюфелями.

— У нас такое горе, такое горе! — запричитала она, ставя две тарелки на стол. — Вчера умер наш герцог Карл Эммануил. Он ехал в карете. Лошади понесли, сорвались с обрыва. Беднягу так сильно побило, что умер, не приходя в сознание. Даже исповедаться не успел.

Вот так повезло мне! Можно сказать, что пуля попала в цель рикошетом. Расплатившись за постой, я отправился в путь, но не на восток, а на северо-запад, к заказчику, которого наверняка уже известили голубиной почтой.

Главный министр Арман дю Плесси, а вместе с ним отец Жозеф все еще находились в Сен-Жан-де-Морьене. Этьен де Плаке тоже был там и возглавлял караул, который нес службу у дома, где они обитали. Мой друг уже втянулся в службу, начал получать от нее удовольствие после того, как стал командиром, пусть и маленьким. С важным видом он приказал одному из подчиненных позвать срочно нужного мне человека.

— Что ты делаешь здесь? — поинтересовался он.

— Выполняю поручения Серого кардинала: отвези то, привези это, — ответил я.

— И всё⁈ — не поверил он. — Для этого подошел бы любой из нас!

— Иногда приходится отбиваться рапирой, — добавил я.

— Тогда понятно! — радостно произнес мой друг. — Лучше тебя никто не умеет это делать!

В этот момент появился отец Жозеф с грязными босыми ногами, которыми он шлепал по булыжникам, нагретым солнцем, как пацаненок по луже. На этот раз мы отошли всего на несколько метров, чтобы нас не слышали караульные.

— Кардинал уверен, что тебе просто чертовски повезло, что Карл Эммануил умер именно в то время, когда ты поехал выполнять задание, — заявил он.

Я частично подтвердил:

— Да, мне, действительно, повезло чертовски. Я подстрелил одну из передних лошадей четверки, которая тащила

— Это мне сообщили, но не могли понять, кто в кого стрелял? Теперь все складывается, — согласился он и добавил на всякий случай: — Я не сомневался в тебе!

Врет, наверное, но все равно приятно.

— Могу ехать в свой полк? — спросил я.

— Да, — разрешил Серый кардинал. — С Виктором Амадеем будет намного легче договориться. Думаю, осенью война закончится.

— Чума поможет этому, — подсказал я.

— Ее тоже надо учитывать, — согласился он. — Пришло сообщение от герцога Монморанси, что наши потери от болезни ужасные.

— Надеюсь, дьявол приберет и его, — сказал я.

— Тебе он тоже не нравится⁈ — воскликнул монах-капуцин радостно, будто наконец-то нашел единомышленника.

— Если потребуется, сделаю его за половину оплаты, — предложил я.

— Буду иметь в виду! — искренне пообещал отец Жозеф.

Я переночевал в Сен-Жан-де Морьене в доме, в котором обитал Этьен де Плаке. Когда он вечером сменился со службы, мы отправились в таверну неподалеку и там проболтали до поздней ночи. Она была битком, и гул стоял такой, что можно было говорить, не боясь, что подслушают. В основном говорил мой друг, делясь сплетнями о своем работодателе. Я теперь знал о кардинале де Ришельё больше, чем все историки из будущего. Когда вернусь в двадцать первый век, буду троллить их. Впрочем, историки — это те, кто верит только собственным байкам, наворованным у других.

Поутру я договорился с местным виноторговцем, чтобы организовал доставку мне в Париж двух бочек сладкого эрбалуче. Этьен де Плаке проследит. Он ведь тоже будет пить это вино, когда придет в гости. После чего я поскакал в Париж. Ехал быстро, пересаживаясь с одной лошади на другую. Местным разбойникам я, видимо, был неинтересен. Никто не отважился напасть, хотя большую часть пути проделал один. Моя задница уже втянулась в многодневные переходы, перенося тяготы пути намного легче, чем когда ехал к савойской границе. В переметной суме вез письмо жене Этьена де Плаке, в котором мой друг описывал свои подвиги. Родись он лет на четыреста позже, стал бы знаменитым историком.

В моей сеньории жизнь протекала медленно и чинно. За время моего отсутствия пасечник сделал вторую откачку меда. Я приехал к завершению ее, когда продукт был готов для продажи. Полным ходом шел сбор яблок. Они уже не мои, так что наблюдал со стороны. Поинтересовался только, сколько купец платил сборщикам. Я собирался больше. Теперь буду знать расценки, когда созреют груши. Подросла картошка. Сорт оказался среднеспелый. Я нанял рабочих, показал, как что делается. Собранный урожай перебрали. Мелкую и часть средней заложили в погреб на семена. На следующий год засею картошкой одно из полей. Остальную будем кушать сами и угощать гостей. Пора вводить этот овощ в рацион французов.

Перед отъездом в Савойю я выкопал несколько кустов молодой, научил повара чистить ее, соскабливая тонкую, нежную кожуру, и готовить. Подали ее с жареной рыбой и салатом из свежих овощей. Жена пробовала с опаской, больше смотрела, как ем я. Слуги наблюдали за нами обоими, а потом умяли то, что осталось. До моего возвращения больше не ели, а когда собрали урожай, картофельное пюре с молоком и жареная с мясом прочно вошли в рацион семьи.

Я отправился в Нормандский полк, чтобы напомнить сослуживцам о своем существовании. В казармах тоже было тихо и спокойно. Солдаты спали, служба и жалованье шли. Я рассказал, что был в Савойском герцогстве, о чуме, свирепствовавшей там. Типа не абы где шлялся, а выполнял поручения в зоне боевых действий. Какие — им знать не положено. Если кто-то и сожалел, что наш полк не отправили туда, то после моих рассказов таковых не осталось.

Пробыв в Руане две недели, вернулся в Нуазьель. Надо было собирать и продавать груши, сеять на одном поле озимую рожь, а на другом черную горчицу на роль сидерата для картошки. У нее стержневой корень, разрыхлит почву и к весне сгниет под снегом, удобрив ее. Заодно продезинфицирует, очистит от патогенных грибков и бактерий и разгонит проволочника, нематоду, плодожорку.

После чего убрали виноград. Урожай был в три четверти от того, что взяли соседи на зрелых лозах, и только потому, что четверть соцветий была оборвана в начале лета. Мой авторитет, как специалиста в сельском хозяйстве, подрос до неимоверной высоты. Собранный виноград подавили, перебродили, разлили по бочкам для отстоя в погребе. На следующий год вина хватит не только для семьи, но и продадим большую часть. Я успел проконтролировать третий сбор меда и подготовку ульев к зиме, после чего перевез семью в Париж и убыл в Руан готовить полк к смотру, то есть к приезду Клода де Лорана.

За это время на южной границе Франции король Людовик Тринадцатый подхватил дизентерию и чуть не загнулся. По всей стране началась движуха. Все понимали, что после смерти короля его младший брат сразу разделается с кардиналом Ришельё. Крысы начали разбегаться. Немного поспешили, потому что король выздоровел и сумел довести войну в Савойском герцогстве до победного конца. Как и предполагал отец Жозеф, с новым правителем Виктором Амадеем смогли договориться. Мантуя и Монферрат достались французскому ставленнику герцогу Шарлю де Неверу, а кусок герцогства Савойского стал частью Франции.

Смотр, как уже стало традицией, прошел гладенько. Роты были полны солдат, карманы интендантов — денег. Все стали счастливы и до весны разъехались в разные стороны. Я с Клодом де Лораном уплыл в Париж.

Дома меня ждали две бочки савойского вина, доставленные под присмотром Этьена де Плаке, который вернулся в столицу вместе с главным министром. На следующий день оно было продегустировано моими друзьями, приглашенными на обед с женами. Заодно познакомил их с жареной картошкой с мясом. Под белое сладкое вино она не подходила, но на такие мелочи сейчас не обращают внимания. И то, и другое гостям понравилось. Я пообещал им подогнать по паре корзин картошки и консультацию своего повара их поварам.

За десертом Этьен де Плаке пожаловался, что у кардинала Ришельё дела совсем плохи. Королева-мать Мария ди Медичи делает все, чтобы скинуть его. Тогда жить Арману дю Плесси останется несколько дней, а то и

— Ты завтра на службе? — спросил я.

— Да, — подтвердил мой друг.

— Улучши момент и скажи кардиналу, только искренне, что ты на его стороне, что бы ни случилось, — посоветовал я.

— Если его снимут, мне это припомнят, — возразил Этьен де Плаке.

— Тебе в любом случае припомнят службу на него. Вас всех заменят на своих людей. Да и предателей никто не ценит. Используют и выбросят. Зато, если кардинал выкарабкается, а я уверен, что он сумеет, твою преданность не забудут, — подсказал я, потому что знал, что Арман дю Плесси будет у власти до своей смерти, вроде бы, естественной.

— Ладно, попробую, — неуверенно промямлил мой друг.

— Пожалуй, и я так сделаю, — решительно заявил Клод де Лоран. — Мы завтра идем к нему с докладом.

Мне тоже пришлось произнести клятву верности кардиналу, хотя и не собирался делать это. Утром ко мне пришел слуга кардинала и пригласил на срочную встречу, сам знаю, где. Отправился туда верхом потому, что неделю лили холодные дожди, превратившие многие парижские улицы в болота.

Отец Жозеф молился у родительского склепа. Он сам себе придумывал грехи и накладывал на себя епитимьи. Увидев, что собираюсь разуться, махнул рукой, чтобы не делал этого, позвал за собой следующим жестом.

— Ты, наверное, слышал, что королева-мать интригует против кардинала? — спросил он, неспешно шагая по зеленой траве, после осенних дождей покрывшей дорожки между склепами.

— Чем-то ведь ей надо заниматься, — шутливо произнес я.

Она приходится внучкой Козимо ди Медичи, так что у меня к королеве-матери теплые чувства, типа эмоционального эха.

— Боюсь, что на этот раз у нее может получиться. Король после болезни стал сам не свой, — с тревогой пожаловался он.

— Что надо сделать? — спросил я, уверенный, что моя помощь не потребуется.

— Пока ничего. Просто будь наготове сопроводить кардинала в Гавр, откуда он отправится в Швецию. На него могут напасть, а на охрану надежды мало, — сказал монах-капуцин.

— Всегда готов! — выдал я клич советских пионеров и добавил, прекрасно зная, зная, что такая услуга не потребуется: — Если кардинала арестуют и закроют в темнице, я смогу организовать побег. Пусть только даст мне знать, что ему это нужно.

— Надеюсь, бог помилует и до этого не дойдет, — перекрестившись, молвил он.

— Уверен, что среди его охранников есть преданные люди, — намекнул я, чтобы помочь своему другу.

— Да, но их мало, — с горечью молвил он. — Как я ошибся со многими из них!

— Верный друг познается в неверном деле, — процитировал я на латыни.

— Ты читал Цицерона! — почему-то обрадовался мой собеседник.

— И даже поэта Квинта Энния, который придумал эту красивую и верную фразу. Цицерон лишь процитировал ее, — сообщил я.

— Теперь признайся, что ты окончил юридический факультет университета! — как бы шутливо потребовал он.

— Собирался, но не получилось, — сказал я чистую правду.

На юридическом факультете я пока не учился, хотя не помешало бы. Цитирование законов отбивает у многих желание связываться с тобой.

Через два дня ситуация разрешилась самым неожиданным образом. Король Людовик Тринадцатый призвал к себе Армана дю Плесси и назначил своим главным советником, защитой и опорой трона. Королева-мать Мария ди Медичи и претендент на должность главного министра Мишель де Марильяк были высланы из Парижа, а брат последнего арестован. Вскоре оба брата окажутся в темнице. Как сказал бы актер Папанов, тебяпасодют, а ты не интригуй.

Зима выдалась спокойная. Восточнее, в Центральной Европе, шведская армия под командованием своего короля Густава Адольфа гоняла имперцев и испанцев. Кстати, на королевских штандартах был германский лозунг «С нами бог», который через века позаимствует Гитлер. В январе кардинал де Ришельё сумел подписать с ним договор о взаимной поддержке. Шведы получали два раза в год по двадцать тысяч имперских талеров, которые сейчас приравниваются к трем с половиной ливрам. Взамен они должны сражаться с Испанией и Священной Римской империей, не напрягая мирных католиков и Баварию, союзника Франции. Теперь воевали французские деньги, а не солдаты, что мне, как армейскому офицеру, очень даже нравилось.

Зато это было не в жилу французским религиозным фанатикам. Они прокляли Армана дю Плесси и весь его род. В ответ король Людовик Тринадцатый присвоил ему титул герцога. Поскольку главный министр большую часть времени ходил в красной кардинальской сутане, получил погоняло Красный герцог, которое намекало, что он как бы не совсем соответствует титулу. Опасаясь за свою жизнь, Арман дю Плесси увеличил охрану до разрешенных королем пятидесяти конных мушкетеров — размера нынешней конной роты. В ней появились новые должности, одну из которых — сержанта — занял Этьен де Плаке в награду за верность.

Это событие отметили с размахом. На пир были приглашены все родственники, друзья, сослуживцы с женами. Кареты, поджидавшие хозяев, заняли пол-улицы. Соседи, может, и роптали, но в тряпочку. Связываться с сержантом из гвардии главного министра никто не отваживался. Столы разместили в двух комнатах, потому что в одной все не поместились бы. Готовили четыре повара, а официантов было десятка полтора. Угостили, в том числе, и жареной картошкой. Приготовил ее мой повар, вызванный на подмогу. Зашла отлично. Новое блюдо приживается в Париже. Пока что только среди богатых, потому что стоит дорого.

Тесть Пьер Эспозито, которого опять выбрали эшевеном, благодаря знатному зятю, подарил ему шпагу с золингеновским клинком и позолоченной чашей в черных деревянных лакированных ножнах с позолоченными деталями. Смотрелась очень красиво и дорого. Как бы не оказалось, что круче, чем кардинальская. Такое не прощают.

Подобные пиршества — это не только про пожрать и похвастаться нарядами. На них в неформальной, как бы не обязывающей обстановке решаются многие вопросы, начиная от торговых сделок и заканчивая браками или наоборот. Тебе показывают членов клана, к которым можешь обратиться за помощью, а им показывают тебя. Само собой, имеет значение социальный статус. Мне, богатому сеньору и армейскому майору, обязаны помогать все, а я только тем, кто примерно одного со мной уровня, или тем, кому захочу. Впрочем, больше внимания уделяли Клоду де Лорану. Некоторые купцы имели с ним дела, как с королевским интендантом. Судя по тому, что после трапезы в уголке гостиной он перетирал вопросы с несколькими гостями из коллег тестя, лет через десять станет одним из

Ко мне подошел Пьер Эспозито и спросил совет, хотя, уверен, не нуждался в нем:

— Мне предлагают руанские компаньоны вложиться в караван, уходящий в Новый свет. Обещает пятикратную прибыль, а то и больше. Как думаешь, стоит рискнуть?

Я и сам подумывал вложиться в какое-нибудь торговое предприятие. В последнее время во Франции заговорили о том, что пора бы дворянам заняться оптовой торговлей и банковским делом на благо родины. Полтора года назад был принят «Кодекс Мишо», названный так в честь одного из составителей Мишеля де Морильяка, который сейчас в тюрьме, хотя злые языки утверждали, что придумал всё его враг Арман дю Плесси. В нем указывалось, что дворяне могут участвовать в торговых кампаниях и становиться судовладельцами без потери сословной чести, а неблагородные, проявив себя на этом поприще, могли получить титул. Кодекс встретил сильное сопротивление в дворянской среде. Торговать было западло. Из-за этого Франция и не только проиграют гонку Англии, в которой младшие сыновья уходили не только в армию, но и в бизнес.

— Если есть свободные деньги, рискни, — сказал я. — Сам подумываю вложить тысяч десять ливров.

— Могу помочь с этим. Мне предложили вложить двадцать тысяч тканями. Разделю риск с тобой, — предложил он.

— Самый востребованные товары там — это порох, огнестрельное оружие для местных корсаров, — подсказал я.

— Откуда ты знаешь? — удивился он.

— Подданные Папы Римского тоже зарабатывают в Новом Свете, — дал я уклончивый ответ, хотя знал на личном опыте.

Мы договорились, что завтра я зайду к Гансу Любке и возьму вексель на десять тысяч ливров. Поиграю в морскую рулетку чужими руками. У меня теперь есть стабильный доход, так что можно рискнуть.

Весной я сперва один съездил в свою сеньорию Нуазьель. Дом всю зиму убирали и протапливали нанятые мной крестьяне, так что ни плесени, ни затхлости не было. У долго пустовавших свой запах, примерно одинаковый во всех странах. Я обошел свои владения. Крестьяне сажали холодостойкие овощи, готовились сеять яровые зерновые и посмеивались над сгнившей горчицей. Во время ее посева многие предупреждали меня об этом. Я говорил, что знаю, не хуже них, что пусть посмотрят, что вырастет после нее летом. Ждут, смотрят.

За неделю до отправления в полк для подготовки к смотру одно из моих полей было засажено картофелем. Семенного оказалось больше, чем нужно, поэтому остатки опять расположил в грушевом саду между рядами деревьев, но в другом месте. У меня твердое убеждение, что картошка — культура военного времени. Пока будет расти, по ней может пройти армия. Это не зерновые, которые потравят и затопчут. Да, нанесут какой-то ущерб, но что-то все равно вырастет. Не успел выкопать ранней осенью, подождет до ранней весны. Правда, выковыривать картошку из-под снега — то еще удовольствие, но у голода свои мерки.

Улья были перенесены из омшаника в сад. Три десятка новых ждали, когда начнется роение. Если я не смогу приехать, этим займется пасечник, который постепенно набирается опыта. Моей семье, особенно детям, обилие меда в доме очень понравилось. Да и собственные восковые свечи тоже пригодились. Излишки меда были проданы и принесли небольшой доход. Когда пасека разрастется, начнет давать больше прибыли, чем мои поля и сады. За работой пасечника следили односельчане. Не удивлюсь, если через какое-то время Нуазьель станет медовой столицей Франции.

Перевезя семью в загородный дом, я отправился в Нормандский полк, чтобы совершить регулярное перераспределение денежных средств. Если раньше капитаны рот суетились перед смотром, искали актеров на однодневную роль солдата, торговались с ними, то теперь все было буднично. Построились, сколько есть. Интенданты прогулялись мимо неполных рот, записали их почти полными, получили от меня деньги, собранные с заинтересованных лиц, и, попировав вечером у друзей кампмейстера Оноре де Альбера вместе с ним, на следующий день убыли восвояси. Где-то восточнее шла война, которую историки назовут Тридцатилетней, а в Руане были мир и благодать. Офицеры и солдаты на казенные деньги изображали подобие службы. Последние еще и подрабатывали, кто где сумел.

Я собирался посидеть в полку до начала роения пчел, но в Руан приплыл на военной галере гонец от отца Жозефа с приказом срочно прибыть в Париж. Она на следующее утро повезла нас обоих в столицу. В полку знали, что у меня хорошие связи наверху, но не предполагали, насколько высоко. Присылка за мной военной галеры породила у моих подчиненных фантастические предположения, которые я не подтверждал, но и не опровергал. Мол, велено не болтать.

В отеле остались на лето только Тетеря и пожилой дворник Жак Макрон, овдовевший незадолго до того, как устроился на службу ко мне. Прошлым летом они нашли общий интерес. Результат появился на свет в мое отсутствие. Это была девочка, причем удивительно крикливая. Компенсировала молчание матери. Тетеря ее не слышала, поэтому, видать, и души не чаяла.

Утром я поехал на кладбище на коне со всем необходимым для дальней дороги. Был уверен, что опять пошлют к черту на кулички. Тогда сразу отправлюсь в Нуазьель, разряжусь, дам ценные указания и поскачу дальше. Отец Жозеф был на штатном месте — молился у фамильного склепа.

— Разувайся, прогуляемся, — предложил он.

Значит, дело неспешное. Я стянул ботфорты, повесил на них портянки, не успевшие пропитаться потом, провоняться. Зеленая трава на дорожках приятно лоскотала подошвы.

Монах-капуцин начал с приятного:

— Кардинал списал половину твоего долга за проявленную верность прошлой осенью. Хотел весь, но я убедил, что ты нам еще потребуешься, и не ошибся.

— В следующий раз не ущемляй его щедрость, — посоветовал я шутливо. — Все равно буду служить ему и после того, как погашу долг. Такая у нас семейная традиция.

— Это приятно слышать! — искренне произнес Серый кардинал и перешел к делу: — В Париж приехал Генрих Кончини. Это сын Кончино Кончини, покойного фаворита королевы-матери. После убийства отца его лишили дворянства и изгнали из страны, но королева-мать похлопотала за него. Сопровождал ее в ссылке, но вдруг появился в Париже. Говорит, что заскучал по друзьям. Делает вид, что ведет праздный образ жизни, но наши осведомители донесли, что готовит заговор против кардинала. В нем опять участвует Гастон, младший брат короля, так что нам не нужен шумный процесс. Было бы неплохо, если бы Генрих Кончини погиб на дуэли, которую сам и спровоцировал. Учти, он считается лучшим бретёром Парижа после казни Франсуа де Монморанси, графа де Люсса. Справишься?

— Буду молиться за тебя, — пообещал он и посоветовал: — После этого сразу отправляйся в полк. Там предупреди всех, что ты никуда не уезжал. Мы, конечно, прикроем, но лучше будет, если люди королевы-матери не узнают, кто его убил.

— Есть у меня на этот счет идея, — сказал я.

Она была проста. Люди запоминают яркие детали. Обычно показания свидетелей отличаются так, словно рассказывают о разных событиях, но что-то совпадает у многих, если не у всех. А что может быть более ярким, чем голубой казак королевского мушкетера-гасконца, грубого и драчливого, как и все они⁈

Проблема была встретиться на улице с Генрихом Кончини. Он жил у друзей,то у одного, то у другого, и перемещался по большей части в их каретах. Было всего одно место, где он ходил пешком — церковь Сен-Жермен-л-Осеруа напротив Луврского дворца. Видимо, посещал с детства, когда жил напротив нее. Приходил на мессу почти каждое утро. В одно с ним время туда прибывали и располагались рядом разные люди, о чем-то тихо переговаривались и после службы расходились в разные стороны. Вслед за ними топали агенты кардинала, навербованные из простолюдинов.

Я приехал на правый берег Сены на своей лодке. Слуга Бруно Шаброль остался в ней дожидаться меня ниже Нового моста. День был пасмурный, обещался дождь, поэтому в голубом шерстяном казаке было не жарко. Королевские мушкетеры несут службу вокруг Луврского дворца. Никто не обращал внимания на одного из них. На площади возле церкви поджидала карета с гербом Монморанси. На козлах кунял кучер в красной ливрее. Пока хозяин прохлаждается в темнице, его имуществом пользуются сообщники.

Я зашел в церковь Сен-Жермен-л-Осеруа, древнее здание в готическом стиле, сняв широкополую черную шляпу с белым страусовым пером. День будний, внутри немноголюдно. Предполагаю, что одну половину составляют заговорщики, а другую — агенты кардинала. В данном случае я один из последних. В этой церкви очень красивая разноцветная витражная роза, круглая, разделенная на сегменты, напоминающие лепестки цветка. В центре изображен голубь, от которого расходились лучи. К сожалению, чтобы увидеть ее, надо пройти вперед и повернуть в поперечный неф. Я не рискнул сделать это, потому что в первом ряду сидел Генрих Кончини с сообщниками. Служба уже заканчивалась. Убедившись, что объект на месте, я вышел на площадь, прогулялся к таверне, неподалеку от которой стояла карета. Хотел зайти и выпить чашу вина, но увидел внутри двух королевских мушкетеров. Они завтракали, поедая ложками из коричневатой керамической тарелки одну яичницу на двоих. Зато чаш с вином было две.

Я прогулялся по площади, поглядывая на выход из церкви. Месса затягивалась. Я пошел к карете и увидел, что из таверны вышли оба мушкетера. Остановился, повернувшись к ним боком. Если направятся в мою сторону, пойду в другую. Они могли знать своих сослуживцев в лицо. В их подразделении, которое с позапрошлого года называется Ротой мушкетеров гвардии короля, сейчас всего сто нижних чинов. Они остановились у соседнего четырехэтажного дома, покрытого штукатуркой, покрашенной в светло-голубой цвет и, нимало не смущаясь, обоссали стену, оставив на ней два темных подтека. Эта красивая традиция сохранится в Париже, как минимум, до начала двадцать первого века. Странно, что не называется мушкетерской. Заиграла бы историческими красками. Тут мне и пришла в голову идея, как спровоцировать клиента на дуэль.

Я подождал, когда мушкетеры уйдут в сторону Сены, и вернулся к карете. Именно в этот момент из церкви Сен-Жермен-л-Осеруа начали выходить немногочисленные прихожане. Герман Кончини — среднего роста, худощавый, с острыми усами вразлет и бородкой-плевком, одетый в черный пурпуэн с роскошным белым кружевным воротником, накрахмаленным, державшим форму — задержался на паперти, что-то обсуждая со священником. Тот, бедолага, и не подозревает, что уже попал в черный список, что продвижение по службе ему не светит, пока жив кардинал де Ришельё. Они закончили разговор, и клиент пошел к карете Монморанси. В этот момент со стороны таверны к ней приблизился пьяный королевский мушкетер и, спрятавшись за ней от тех, кто шел вдоль домов, начал поливать кабину. Я уверен, что не первый проделываю это. Каждый королевский мушкетер-гасконец, абсолютно лишенный зависти, считает своим священным долгом обоссать карету любого аристократа.

— Ты что делаешь, негодяй⁈ Пошел прочь! — заорал Генрих Кончини, ускоряя шаг.

— Сам иди к черту, — с якобы пьяным спокойствием пожелал я в ответ и внес последние коррективы в узор на кабине кареты у заднего левого колеса.

— Ты заплатишь за это, паршивый гасконец! — продолжил он истерить по-бабьи, вытягивая на ходу из ножен шпагу с позолоченной чашей, как у моего друга Этьена де Плаке.

Не знаю, кто из них кому подражал, но и эта была длиннее моей рапиры сантиметров на десять, с толедским шестигранным клинком, зато тяжелее раза в полтора и потому медленнее. Атаковал соперник по прямой, уверенный в своем превосходстве. Перед ним пьяный, медлительный мушкетер с короткой рапирой и, видимо, с еще более коротким умением фехтовать Я встретил его в восьмой позиции — острием ниже грады на уровне таза и направлено вперед-вниз. Генрих Кончини собирался уколоть меня по внутренней верхней линии и мигом закончить бой. С пьяным мушкетером это, скорее всего, прошло бы. Я резко и своевременно сделал уклонение вправо, путем перестановки левой ноги в ту сторону, небольшого прогибания тела и поворота его влево. Шпага противника прошла в паре сантиметрах от моего голубого казака, а сам Генрих Кончини как бы налетел на мою поднятую рапиру, которая продырявила тонкую шею, покрытую черной щетиной, сразу под подбородком и продолжила движение вперед и вверх, в череп. Издав протяжный хрипящий звук, Генрих Кончини, откинул голову и уставился на меня полузакрытыми, наверное, от боли, светло-карими глазами. Я отскочил, выдернув оружие, и приготовился сделать второй укол, но соперник, будто в вертикальном положении его удерживало только острие рапиры, начал как бы резко складываться, оседая, уронил с мелодичным звоном шпагу на брусчатую площадь. Я вытер рапиру о его пурпуэн, на котором были набиты серые растительные узоры, незаметные издали, вложил ее в ножны. Сняв с противника перевязь из черного бархата с золотым шитьем и ножнами из черного лакированного дерева с золотыми кольцами и бутеролью, подобрал его шпагу, чтобы вложить в них и унести, как подобает бедному королевскому мушкетеру.

Выпрямляясь, увидел на противоположном конце площади, метрах в двухстах, патруль из пяти своих «сослуживцев». Они постоянно ходят вокруг Луврского дворца. Одни по часовой стрелке, другие

Со всех сторон начали сходиться зеваки. С козел спрыгнул кучер. Я решил больше не изображать жадного гасконца, торопливо зашагал в сторону реки, сильно наклонив голову, глядя строго себе под ноги, чтобы мое лицо было плохо видно. Впрочем, никто в него не всматривался. Все бросились к трупу.

— Сеньор, вы живы? Сеньор, вы живы?.. — тупо и жалостливо повторял за моей спиной кучер.

— Сдох, — послышался спокойный мужской голос.

Что-то еще говорили, но я уже не разбирал слова. Спустившись к Сене, столкнул лодку на воду, запрыгнув на ходу. Слуга Бруно Шаброль энергично погреб к противоположному берегу. Я снял голубой казак с прямыми греческими крестами, положил в него заранее приготовленный камень, поджидавший на дне лодки, завязал и выбросил за борт. Шляпу оставил. В таких ходят многие, не только королевские мушкетеры. Шпагу тоже оставлю себе. Для боя она надежнее. Скажу, что купил на рынке у какого-то королевского мушкетера.

На следующее утро я отплыл на торговой галере в Руан. Шкипер первым делом рассказал мне, что вчера у церкви Сен-Жермен-л-Осеруа на дуэли с королевским мушкетером, которую сам и спровоцировал, погиб Генрих Кончини, сын того самого Кончино Кончини, труп которого выкопали, протащили по городу, порубили на части, испекли на костре и съели. Насчет людоедства сомневаюсь, а все предыдущее точно было, мне многие рассказывали. Папашу, порулившего Францией лет семь, ненавидели люто. Так что и о сынке никто не будет горевать.

Я вернулся в Париж в конце июня к первому сбору меда. К тому времени до Руана уже добрались новости, что Генриха Кончини убил королевский мушкетер, которого никак не могут найти, потому что сослуживцы не выдают и свидетели из гражданских не желают помогать, дают самые противоречивые показания. Говорят, король Людовик Тринадцатый был в ярости, узнав о дуэли среди бела дня у стен Луврского дворца, а кардинал де Ришельё пригрозил казнить этого королевского мушкетера, несмотря на то, что он защищался. Обычно за такое всего лишь высылали из страны. Впрочем, дальше угроз Арман дю Плесси не пошел, хотя прекрасно знал, острие чьей рапиры остановило заговор против него.

Утром, когда я завтракал омлетом и копченым угрем, привезенным из Руана, собираясь отправиться в Нуазьель, дворник, выполнявший летом сразу несколько ролей, доложил:

— Какой-то монах-капуцин хочет видеть вас, сеньор.

Несмотря на огромную популярность в Париже, да и во всей Франции и не только, отца Жозефа мало кто знает в лицо. Точнее, обыватели принимали за него любого монаха-капуцина и порой бывали правы. Если он пришел, значит, точно знает, что я здесь. Наверное, ему доложил вчера вечером командир военной галеры, на которой я прибыл. За мной если не следят, то присматривают.

— Впусти, — разрешил я и жестами показал Тетере, чтобы накрыла еще на одного человека.

После обмена приветствиями, он отпил вина из серебряного бокала, поданного служанкой, и сразу определил:

— Из Пьемонта! Пока был там, не нравилось, а теперь скучаю иногда.

— Могу налить бурдюк, — предложил я.

— Не прельщай! И без вина соблазнов хватает! — шутливо отмахнулся он, закусил омлетом, замычав от удовольствия с таким видом, как будто никогда и ничего вкуснее не пробовал, и перешел к делу: — Твоя идея переодеться королевским мушкетером очень понравилась кардиналу. Сказал, что наконец-то появился исполнитель, который еще и думать умеет. Из-за этого королева-мать напала на старшего сына, обвинив его в смерти своего любимчика. Теперь ей точно не разрешат вернуться в Париж. В благодарность за это кардинал погасил весь твой долг. Теперь ты полновластный хозяин сеньории Нуазьель.

— Его щедрость равна только его уму и прозорливости! — отвесил я комплимент и. решив, что гость пришел не просто так, добавил: — Готов и дальше служить ему, но мне надо несколько дней, чтобы навестить сеньорию, проверить, как там идут дела.

— Именно сейчас твои знания и умения не нужны, отдыхай, — разрешил он. — Мне сказали, что твои крестьяне выращивают какой-то овощ из Нового Света, очень вкусный. Не мог бы ты угостить кардинала?

— Когда соберем урожай и вернемся в Париж, отправлю ему картофель и своего повара, чтобы приготовил и научил кардинальского, — пообещал я.

После завтрака отец Жозеф пошлепал босыми ногами на нагретой солнцем брусчатке в сторону Бастилии, а я вместе со слугой поскакал в Нуазьель. На дороге возле Парижа было много транспорта, как пассажирского, так и гужевого, всадников и пешеходов. Одни направлялись в столицу, другие покидали ее. Непривычным для меня было то, что крестьянские арбы ехали по одной или небольшими группами, а не сбившись в плотные караваны. При правлении Красого герцога во Франции начали наводить порядок на дорогах, искоренять бандитов и грабителей, с которыми расправлялись на месте без суда и следствия. Не обходилось, конечно, без злоупотреблений, но результат стал заметен.

Сюзанна скучала в сеньории. На лице в нескольких томах было написано, как ей надоело в сельской местности. Жена как-то пожаловалась, что Нуазьель напоминает ей монастырь. Впрочем, с моим приездом сразу воспряла духом и телом. Теперь было, кому выедать мозг. Без этой пищи женщины стремительно стареют и дурнеют.

Я начал с козырей:

— Теперь ты полновластная сеньора де Нуазьель. Долг погашен. Всё это наше.

Радостно завизжав и испугав дочку, которая вернулась с няней со двора, чтобы поприветствовать папу, Сюзанна повисла на моей шее:

— Как здорово! Мы теперь богатые!

— Мы теперь не бедные, — уточнил я.

После чего занялся увеличением дохода от сеньории. Из тридцати новых ульев пчелы заселились только в девятнадцать. Остальных ждем в следующем году. Все равно пасека и выход меда и воска увеличилась вдвое, а это деньги и немалые. Картошку пропололи и окучили. Лето выдалось жаркое и сухое. Урожай будет не ахти, хотя посаженная в грушевом саду и находящаяся почти весь день в тени, наверняка даст больше. Зато виноград обещал порадовать, как количеством, так и содержанием сахара.

Еще одним поводом для радости была водяная мельница. Она работает без остановки, добивая прошлогодний урожай зерновых. Мука без песочка понравилась всем, за нее платили больше, поэтому поток желающих получить такую не ослабевал. После установки новых жерновов я увеличил арендную плату. Мельник сперва возмущался, плакался, а теперь

В конце июля королева-мать Мария ди Медичи сбежала из ссылки за границу, в Брюссель. Большей свиньи своему старшему сыну она подсунуть не могла. Удар по его репутации был ужасный. Людовик Тринадцатый был вне себя от гнева, как рассказал мне отец Жозеф. Мы с ним встретились в моем отеле в Париже, куда я был вызван конным гонцом. Видимо, монаху-капуцину понравилось мое вино. Я привез с собой немного картошки, которую Тетеря пожарила с мясом к его приходу.

— Тебя прислал дьявол, чтобы искушать меня чревоугодием! — шутливо заявил Серый кардинал, умяв на завтрак полную тарелку.

— Я был уверен, что эта роль отведена кардиналу де Ришельё, — пошутил я в ответ. — Или он тебя не угощает?

— Пытается, но все, что готовят его повара, я ел с детства, а ты меня удивил, — признался он и перешел к делу: — Ты слышал о победе шведов над имперской армией под командованием графа Иоганна фон Тилли у Вербена?

— Конечно, — ответил я.

— Говорят, король Густав Адольф создал армию нового типа, какой раньше не было, поэтому и побеждает постоянно. Кардинал хочет, чтобы ты отвез ему поздравления и побыл в его армии месяц-два, узнал все его нововведения и написал подробный отчет. Может быть, мы что-то возьмем на вооружение, — предложил отец Жозеф. — Ты человек военный, с боевым опытом и не очень знатный, не будешь вызывать у него подозрение. Выдашь себя за германца-гугенота на службе у нашего короля. Я отмолю все твои грехи.

— Можешь не напрягаться. Этим усердно занимается моя жена, чтобы не замечал ее грехи, — пошутил я.

— Не согрешишь — не покаешься, — произнес он универсальное оправдание всем человеческим поступкам.

Мы договорились, что на следующее утро меня заберет военная галера, которая доставит в Гамбург. Оттуда по суше доберусь до Мекленбургского герцогства, где сейчас находится со своей армией шведский король Густав Адольф. Я съездил в Нуазьель, раздал поручения, попрощался с женой и до ночи вернулся в Париж.

Галера была тридцатидвухвесельная. Над гребцами по обоим бортам палуба. В центре открытое пространство, огороженное столбиками с натянутыми между ними леерами. Одна мачта с прямым парусом. На баке невысокая надстройка с двумя пятифунтовыми пушками. На корме кожаный шатер, в котором обитали капитан и я, как важный пассажир, посол главного министра. В трюме стояли две мои лошади и ночевал слуга Бруно Шаброль. Кроме гребцов, большую часть которых составляли осужденные преступники, было двадцать мушкетеров во главе с сержантом. Я несколько раз путешествовал на этой галере в Руан и обратно, так что меня хорошо знали.

За день мы добежали по Сене до этого города. Я сходил в полк, уведомил капитана первой роты, замещавшего меня, что отправлен с поручением главного министра, что могу не вернуться к смотру, и им придется выкручиваться собственными силами. Не скажу, что это известие обрадовало офицеров.

Поутру отправились дальше. За день проходили миль пятьдесят-шестьдесят. От берега не удалялись. Ночевали в портах. Я отправлялся в ближайший трактир. При попутном ветре ставили парус. Нам повезло после ночевки в Кале поймать юго-западный и полтора суток пройти без остановок, дав отдых гребцам. В Гамбург добрались до конца девятого дня. По суше я бы потратил на три-четыре дня больше и отбил бы задницу. Впрочем, в таком случае я бы не поперся туда.

Экипаж галеры надеялся, что довезет меня до Гамбурга и рванет домой, но по прибытию мы узнали, что шведская армия сейчас в районе Магдебурга. Поскольку и этот город расположен на Эльбе, пришлось им идти туда, а это против течения, пусть и не быстрого. Обычно судоходство здесь очень оживленное, а сейчас из-за войны купеческие суда попадались редко. Завидев военную галеру, поджимались к берегу и сбавляли или ускоряли ход. Убедившись, что мы не по их души, торопливо гребли дальше.

В бытность новгородским боярином я проходил мимо Магдебурга. Один раз даже ночевали возле него, и утром я ходил на рынок за свежими продуктами. Уже тогда город был большой и многолюдный по меркам эпохи. Сейчас он лежал в руинах. Имперская армия под командованием графа Иоганна фон Тили захватила его, разграбила и сожгла. По слухам, каждый ландскнехт стал богачом, пусть и ненадолго. Из тридцати тысяч жителей уцелела всего шестая часть, девушки и молодые женщины, которых насиловали толпами пару недель, пока армия не убралась отсюда. Все это время в реку выкидывали трупы убитых горожан, чтобы не началась эпидемия. Говорят, у ландскнехтов даже термин появился «магдебургизишен» — тотальное разграбление и уничтожение города.

У новых хозяев, заселивших уцелевшие дома, мы узнали, что шведская армия пошла дальше на юг, в сторону Лейпцига. Пришлось галере везти меня туда. С Эльбы мы свернули в левый приток Зале и у города Галле увидели конный разъезд шведской армии, у которой единая форма для каждого рода войск. Там меня и высадили сразу после полудня и, не отдохнув до утра, рванули в обратную сторону. Наверное, боялись услышать, что это интендантский или разведывательный отряд, а армия еще дальше на юг.

До меня доходили слухи, что Густав Адольф, король Швеции, запросто разделяет тяготы походной жизни, спит, как и солдаты, на земле и прочую ерунду. Всё это надо принимать с поправкой на то, что он король. Для него сон во вполне себе приличном шатре из брезента приравнивается к ночевке на наломанных ветках, расстеленных на земле. Именно в таком он и принял меня. Густаву Адольфу тридцать семь лет. Высок, плечист, грузноват, из-за чего кажется увальнем, но спину держит ровно и перемещается легко. Одет в сравнительно простой коричневый кафтан с костяными пуговицами и черные штаны, заправленные в ботфорты. Через правое плечо перевязью без шпаги. У него коротко остриженные рыжевато-русые волосы, усы пиками вразлет, бородка-клинышек. Глаза бледно-голубые. Кожа очень белая. Такая была у моего отца. Он не загорал, а краснел, облезал и опять краснел. Наверное, и король так же. Он сидел в низком раскладном кресле, вытянув вперед длинные ноги в ботфортах, которыми размял не меньше десятка конских «каштанов». В правой руке серебряный кубок емкостью грамм на семьсот. Рядом стоял слуга с серебряным кувшином, а позади еще двое, готовые выполнить любой приказ. Все в темно-коричневых ливреях без украшений. На меня Густав Адольф смотрел, как богатый

Отец Жозеф предупредил, что шведский король сразу выпроваживает посла, который неправильно перечислит все его титулы, а их у него на полстраницы. Записывать я не стал и сразу забыл половину. Зато помнил, что коренные шведы просты, но при этом себе на уме, и хотят, как и все другие народы, чтобы все остальные были похожи на них.

После представления и приветствия я заявил на германском языке:

— Не хотел бы обидеть, но я воин, а не дипломат, для меня все эти придворные пируэты в тягость, большую часть твоих титулов забыл, поэтому просто прими письмо от Армана дю Плесси, главного министра Франции.

— Ты немец? — спросил он, показав кивком головы слуге, чтобы взял у меня пакет.

— Мой дед был из Нарвы, которая, как я слышал, теперь принадлежит тебе. Он был кондотьером. Я вырос в Риме, но сейчас служу майором в Нормандском полку, — отдав послание кардинала, ответил я.

— Почему ко мне прислали тебя? — задал он каверзный вопрос.

— Потому что я гугенот, говорю на германском языке, и кардинал доверяет мне, — ответил я.

— И как долго ты зарабатывал его доверие⁈ — насмешливо произнес он, отхлебнув из кубка.

— Всего несколько дней. Не предал его, когда это сделала большая часть остальных, — рассказал я.

— Похвально! — молвил он, посмотрел на меня мягче и поинтересовался: — Что там в послании?

— Не читал, но думаю, что отрава, обильно сдобренная медом, — ответил я.

Король Швеции загоготал почти по-лошадиному, покраснев лицом, потом жестом показал, чтобы мне подали кресло и налили вина, и признался:

— Ты первый посол, который сказал мне правду!

— Кто-то должен был это сделать, — скромно молвил я, опускаясь в кресло и принимая серебряный кубок, довольно тяжелый, с красным сладким вином, которое сообщило мне о собеседнике больше, чем всё, что я о нем слышал.

— Ты ведь не только должен передать послание, — предположил Густав Адольф, глядя мне в глаза своими прищуренными, бледно-голубыми.

— Само собой, — согласился я. — Должен посмотреть, как устроена твоя армия, что можно позаимствовать, чтобы побеждать, как ты.

— Я ничего не скрываю, смотри, — разрешал он.

— Вряд ли я увижу что-нибудь новое, — сказал я. — Дело не в армии, а в полководце. Как говорят османы, отара баранов под командованием льва победит прайд львов под командованием барана.

Густава Адольфа, короля Швеции, льстецы называют Львом Севера. Так что я обошел их, подкравшись незаметно и лизнув. Хотя мне, действительно, нечего смотреть у него. Я знаю, как будет меняться армия, к чему придет. Более того, мне кажется, что он тоже путешественник по эпохам. По крайней мере, языков знает не намного меньше, чем я. Непонятно только, как умудрился устроиться королем. Я бы еще понял, если бы он был Адольфом Гитлером, дорвавшимся до власти и вспомнившим позднеримский девиз «Nobiscum Deus (С нами бог)».

Шведский король, действительно, перетряхнул свою армию основательно. Он не придумал ничего нового, а позаимствовал все лучшее, что было к тому времени, и наладил правильное использование. Начал с голландских мушкетов, которые были легче примерно наполовину. Теперь они весят около пяти килограмм и позволяют стрелять без сошек. Вдобавок ввел унифицированные патроны к мушкетам. В итоге скорость стрельбы увеличилась до одного выстрела в минуту и даже быстрее. Облегчил, укоротив до трех с половиной метров, и пики. Основной тактической единицей стал фирфенлейн (батальон) из четырех рот, в каждой из которых было сто тридцать-сто пятьдесят солдат. Мушкетеры составляли две трети и строились в три-шесть шеренг. Во втором случае могли давать сдвоенные залпы: передняя с колена, задняя стоя. Враги шведов все еще маршировали баталиями или терциями по тридцать-пятьдесят шеренг и служили отличной мишенью для артиллерии. В каждом фирферлейне были два лекаря. Кавалерийский полк состоял из четырех эскадронов по сто двадцать пять всадников, в каждом из которых было по четыре корнета (взвода). Вооружены пистолетом и палашом. Конница тоже строилась в три линии на флангах и поддерживала, прикрывала мушкетеров, а те, в свою очередь, ее. Кроме осадной артиллерии, у каждого фирферлейна, имелась пара трехфунтовых пушек с укороченными стволами, которые весили около центнера. Тянула орудие одна лошадь, обслуживали три человека. В передке был запас боеприпасов. Стреляли картечью на короткой дистанции, нанося впечатляющий ущерб. Пожалуй, единственным чисто шведским изобретением было рекрутирование в армию на три года одного из десяти молодых мужчин в возрасте от пятнадцати лет. Каждая провинция должна была выставить три-четыре фирферлейна, которые объединяли в бригаду и одевали в один цвет, хотя единого обмундирования пока нет. Эти подразделения становились костяком армии, к которому добавлялись ландскнехты разных национальностей под командованием шведских офицеров. Солдат в день получал бесплатно два фунта хлеба и фунт мяса. Король лично следил за службой интендантов. Воровство было сведено к минимуму, не сравнить с французской армией.

Все это я подробнейше записывал в свободное время, готовя отчет для главного министра Франции. Не был уверен, что пригодится. Шведская армия действует от обороны, а французам ближе от атаки. Мои старания не остались незамеченными. Возле брезентовой палатки, которую выделили для меня по приказу короля, начали вертеться мутные типы. Я испугался, что украдут рукопись, а мне потом сочинять заново.

Как-то во время ежедневного объезда Густавом Адольфом лагеря верхом на лошади я обратился к нему:

— Пишу сейчас отчет о твоей армии для Армана дю Плесси. Как закончу, хотел бы прочитать тебе, выслушать замечания, поправки.

— Взгляд со стороны — это интересно! Буду ждать! — произнес он.

Больше возле моей палатки никто не вертелся и нос в мои записи не совал.

Мне оставалось посмотреть, как шведская армия выглядит в деле, и я дождался. В это время она находилась милях в четырех севернее Лейпцига, захваченного противником, возле деревни Брейтенфельд (Широкое поле). Это была слегка всхолмленная долина площадью три на три километра. На ней и решили помериться силами. Туда к полудню семнадцатого сентября подошла имперская армия под командованием графа Иоганна фон Тилли. Обе были примерно равны по количеству солдат, но у шведов намного больше пушек, особенно малых калибров.

Сражение начала крупнокалиберная артиллерия, грохотавшая почти два часа. Шведская была результативнее, потому что мишени больше. Имперцам первым надоела перестрелка, пошли в атаку на левый фланг шведской армии, где стояли подразделения союзников-саксонцев, сильно пострадавших от вражеской артиллерии. В

Я наблюдал за сражением, находясь позади центра шведской армии, которым командовал Максимилиан Тойфель, барон фон Гюнтерсдорф, долговязый и сутулый блондин с обвислыми усами и жиденькой бородкой-клином. Погода была идеальная: ни жарко, ни холодно, легкий северо-восточный ветерок, который, быстро рассеивая, сносил дым от выстрелов на врага. С лошади было хорошо видно все поле боя. Биографию Густава Адольфа я знал поверхностно, помнил, что в ней были и поражения, поэтому на всякий случай приехал верхом. Не хотелось попасть в плен. Пришлось бы долго и нудно доказывать, что я всего лишь посол.

Саксонцы продержались недолго. Бросив пушки, они отарой баранов ломанулись в тыл. За ними гналась имперская конница и секла всех подряд. Командующий центром шведской армии увидел это и выдвинул из запаса три фирферлейна, образовав новый левый фланг, который встретил вражескую конницу пиками и картечным огнем из трехфунтовых пушек. Это не остановило имперцев. Отряд в пару сотен палашей обогнул левый фланг шведов и поскакал на Максимилиана Тойфеля, который со свитой человек в сто стоял чуть дальше меня. Если убьют командира, вверенные ему подразделения падут духом, побегут.

Я вынул из чехла винтовку, заряженную опять-таки на всякий случай. На меня несся крепкий мужчина в вороненом панцире с серебряным орнаментом и шлеме-морионе с высоким гребнем, который казался еще выше из-за двух страусовых перьев, покрашенных в красный цвет и напоминавших странные, колеблющиеся рога. В вытянутой вперед-вверх правой руке он держал палаш, отблескивающий на солнце, которым то ли грозился, то ли указывал направление атаки.

Я попал ему в лицо. Крепыш выронил оружие, но оно не упало, повисло на кожаной петле, надетой на запястье, и начал медленно клониться вправо, будто палаш утягивал за собой, пока не свалился под ноги всадникам, скакавшим за ним. Те сразу придержали коней, чтобы оказать ему помощь. Эта заминка и сгубила их. Из шведского тыла выдвинулся еще один фирферлейн, построенный в три линии, и тремя залпами, перебил или спешил почти весь прорвавшийся отряд. Остальных добили пикинеры, рванувшие в атаку из-за спин мушкетеров.

На центр шведской армии продолжали накатываться имперские баталии. Их выкашивали целыми шеренгами. Обычно после залпа мушкетеров падает всего несколько человек, редко больше десятка, а здесь бой шел на короткой дистанции, метров сорок-пятьдесят, и помогали трехфунтовые пушки, стоявшие на флангах фирферлейнов и стрелявшие картечью. Убитые и раненые лежали в несколько слоев, но командующий имперской армией гнал в атаку новые баталии. Наверное, ему казалось, что еще чуть-чуть — и шведы дрогнут, побегут вслед за саксонцами. Мне тоже время от времени так казалось. По-хорошему надо было бы убраться отсюда, но не хотелось выглядеть трусом. Решил подождать, когда побегут шведы, тогда и обгоню их. Не слезая с коня, я заряжал винтовку и отстреливал с дистанции метров двести очередного командира или рослого солдата. Это отвлекало от дурных мыслей.

К моему удивлению, шведы держались стойко. Волны имперской пехоты разбивались о них одна за другой. Количество трупов росло с обеих сторон, но атакующие теряли в разы больше. Часам к пяти вечера наступил момент, когда напор начал слабеть. Это заметил не только я. На правом фланге, где был король Густав Адольф, началось движение. В атаку, огибая врага по флангу, пошла конница. Она добралась до холма, на котором находились крупнокалиберная артиллерия и граф Иоганн фон Тилли со свитой и охраной. Там произошла короткая схватка, после которой конница повернула, чтобы ударить в тыл наступавшим терциям, сильно потрепанным.

Имперская армия дрогнула, начала пятиться. Максимилиан Тойфель приказал пехоте двигаться вперед. После выстрела мушкетеры первой шеренги оставались на своей позиции заряжать оружие, а вторая и третья выдвигались на огневую. Мне показалось, что стреляли теперь чаще. Предчувствие победы подгоняло. Командующий центром тоже понял это и повел оставшуюся у него конницу в атаку. Обогнув левый фланг шведской армии, врезался в разреженную имперскую терцию, которая пятилась медленно, придал ей ускорение и, так сказать, исчез с моего радара.

Король Густав Адольф расположился в городской ратуше Лейпцига, который его армия заняла без боя, преследуя удирающих имперцев. Это красивое пятиэтажное здание, если считать с мансардой, расположенное в центре города между двумя рынками — Старым и Селедочным. У него есть башня, расположенная не над центром, а отделяет одну треть. В ней тоннельный проход, соединяющий рынки. Принимал правитель на втором этаже в большом светлом зале с дорогой мебелью, которую, судя по разнобою, собрали там из разных помещений, а может, и домов. На этот раз он был в красном камзоле и штанах и черных ботфортах с красными отворотами, которые видны были под столом, накрытым короткой золотистой скатертью. Густав Адольф ел жареного каплуна с серебряного блюда, разрывая на куски руками, и запивал вином из большого серебряного кубка, который поглощал за три-четыре глотка. Его постоянно мучает жажда. Видимо, проблемы с органами пищеварения.

— Мне доложили, что ты одним метким выстрелом сорвал атаку вражеской конницы, — начал король, выслушав мои поздравления с победой. — Не хочешь перейти ко мне на службу? Для начала дам под командование фирферлейн.

— Благодарю за оказанную честь, но меня все устраивает на нынешней службе! — отказался я. — Как обещал, пришел перед отъездом прочитать свой отчет главному министру Франции и выслушать замечания. Могу на французском, могу сразу переводить на немецкий.

— Давай на французском, — разрешил он и, оторвав очередной кусок каплуна, запихал в рот и запил изрядным глотком вина, протянув затем кубок в сторону стоявшего рядом слуги в коричневой ливрее, чтобы наполнил по новой.

Мой доклад был не просто перечнем новшеств в шведской армии, но и оценка их и даже рекомендации, что, как и почему надо улучшить. Густав Адольф, сперва слушал без особого интереса, монотонно жевал и кивал, соглашаясь с услышанным, а после первой рекомендации, заинтересовался, отодвинул блюдо с каплуном и даже кубок оставил в покое.

— Черт возьми, да ты не так прост, как кажешься! — воскликнул он, дослушав до конца.

— Другого к тебе и не послали бы, — тонко польстил я.

Он пренебрежительно махнул рукой и заявил:

— Видел бы ты, каких напыщенных идиотов порой присылают ко мне! А ты все правильно написал, и советы толковые, внедрю обязательно. — После чего, прищурив бледно-голубые глаза, задал вопрос: — А если бригаду дам под командование, перейдешь?

Если бы я не знал, что жизнь его будет коротка, может, и согласился бы,

— Не люблю перебежчиков.

— Я тоже, — признался он и, притянув к себе блюдо с каплуном, пообещал: — Сегодня продиктую письмо Красному герцогу, отвезешь ему.

В письме, скрепленном красной печатью, был выговор за задержку денежного транша и довольно лестный отзыв обо мне. Шведский король теперь имел право требовать. После разгрома имперской армии к нему на поклон начали сбегаться немецкие князья-протестанты. Священная Римская империя и католичество получили удар, от которого уже не смогут оправиться. Единая Европа под духовным руководством Папы Римского стремительно крошилась на суверенные государства и религии.

Заметил, что если в одну сторону я еду с удобствами, то в обратную всё сложно и наоборот. К Густаву Адольфу меня привезли на галере, а в Париж возвращаться пришлось верхом. В первый день меня проводил конвой, выделенный шведским королем, а дальше мы со слугой Бруно Шабролем скакали одвуконь, преодолевая в день семьдесят-восемьдесят километров. Пару приличных жеребцов я захватил на поле боя, когда имперцы побежали. Никто не возражал, потому что видели, что это я убил предыдущего владельца одного из них, а второй пошел за компанию. Погода была бодрящая, подстегивала больше двигаться. Правда, мой слуга первые дня три к вечеру был никакой, но терпел, не скулил. Раз я, изнеженный сеньор, могу, значит и ему, простому крепкому парню, положено.

На шестнадцатый день пути мы добрались до Нуазьеля. Можно было бы засветло доскакать и до Парижа, но я уже не спешил. К смотру в Нормандском полку я успею, а кардинал может подождать пару дней. Ничего с ним не случится.

С утра я объехал с сеньорию. В ней заканчивали сбор винограда и начинали изготовление вина. Мои виноградники с закопанными старыми лозами дали урожай не хуже, чем соседние. Последний сбор меда тоже сделали. Картошку выкопали, подсушили, отобрали лучшую для перевозки в Париж, а остальную заложили в погреб на семена. На этом поле, как я приказал перед отъездом, посеяли озимый ячмень, на втором — горчицу на сидерат. Крестьяне заплатили сеньору арендную плату. С доходами от меда, продажи вина и фруктов с моих виноградников и садов получились те самые четыре тысячи двести ливров. Так что можно сказать, что кардинал не обманул. Картошка пойдет сверху.

На следующий день закрыли дачный сезон и большим обозом отправились в Париж. Жена радовалась, дети горевали. Им в селе больше нравилось. В городе такой свободы не будет.

После обеда я отправился во дворец Брион, расположенный на правом берегу Сены. Это одна из парижских резиденций главного министра Армана дю Плесси. Как выяснил мой слуга, заехав к Этьену де Плаке, который был на службе, именно там сейчас его сеньор, предпочитающий жить за пределами столицы. Дворец был скромненький, тянул на отель не самого крутого аристократа. На входе во двор, выложенный каменными плитами, а не булыжниками, тусовался десяток гвардейцев. Меня узнали и тут же позвали моего друга. Он теперь ансэнь роты шеволежеров (легкой конницы) из ста двадцати человек. Пока я исполнял поручение кардинала, король тридцатого августа подписал приказ об увеличении охраны главного министра.

Поздравив с повышением, я попросил:

— Позови отца Жозефа.

— Нет его. Умотал куда-то пешком и не сказал, когда вернется, — сообщил Этьен де Плаке.

— Тогда сообщи кардиналу, что у меня послание к нему от Густава Адольфа, короля Швеции, — попросил я.

— Ты был в Саксонии⁈ — удивился мой друг.

— И даже присутствовал на сражении у Лейпцига, в котором шведы вломили имперцам, — похвастался я.

— Везет тебе! А тут сидишь в Париже, скукотища! — искренне произнес он и повел меня в здание, на входе в которое стояли еще два мушкетера.

В приемной, стены которой были украшены фресками с библейскими сюжетами, сидели за отдельными столами два секретаря в темно-красных камзолах. Один что-то писал гусиным пером, наклонив голову низко, казалось, носом размажет чернила. Второй с философским видом смотрел в потолок, на котором волхвы шли за Вифлеемской звездой.

— Майор Нормандского полка Александр фон Гофман, сеньор де Нуазьель, с посланием от Густава Адольфа, короля Швеции! — уведомил их Этьен де Плаке настолько громко, что в кабинете должны были услышать.

Что и подтвердилось, когда скучающий секретарь открыл дверь и изнутри послышался голос:

— Впусти.

Арману дю Плесси сорок шесть лет. Высок, худощав. Голова узкая с высоким лбом. На ней красная круглая шапочка из клиньев. Темно-русые волосы с редкой сединой средней длины, с боков закрывают уши, сзади — затылок. Глаза карие. Нос длинный тонкий с горбинкой. Усы наполовину пижонские. Борода-клин скрывает подбородок. Одет в алую кардинальскую мантию из шелка, которая называется мантелетта. Сидел в кресле с высокой спинкой не за столом, накрытым темно-коричневой скатертью, а справа, если смотреть от входа, положив правую руку на столешницу и отбивая пальцами беззвучную дробь. Смотрел на меня по-рентгеновски.

Я пропустил его Х-лучи сквозь себя и мысленно обрезал, после чего, поклонившись, поприветствовал, представился, доложил четко, по-военному:

— Привез послание от короля Швеции и свой доклад о его армии с пояснениями и предложениями, — и передал третьему секретарю, тоже пожилому, который встал из-за другой боковой стороны стола и подошел, пакет и стопку листов дорогой, белой, плотной бумаги, исписанных с обеих сторон и скрепленных через отверстия слева вверху и внизу короткими бечевками, завязанными в кольца, чтобы удобно было перелистывать.

Он положил и то, и другое на столешницу возле руки кардинала, пальцы которой перестали отстукивать дробь.

— Письмо, — коротко приказал главный министр.

Секретарь осмотрел печать, пришел к выводу, что цела, после чего сломал ее и прочитал громко, словно кто-то из нас глухой. Когда добрался до отзывов обо мне, Красный герцог опять уставился на меня, стараясь не упустить мои реакции на услышанное. Их не было, что не осталось без внимания.

— Ты читал письмо? — задал вопрос Арман дю Плесси.

— Нет, — не моргнув, соврал я, — но король предупредил, что именно напишет обо мне.

— Чем ты так понравился ему? — поинтересовался он.

— На первой встрече честно признался, что забыл большую часть его титулов, — ответил я.

— Как мало иногда надо, чтобы угодить венценосцу! — иронично произнес он.

— Вдобавок во время битвы у Лейпцига я застрелил имперского старшего командира и сорвал атаку его отряда, а потом король прослушал мой доклад о его армии для вас, монсеньор главный министр, и предложил перейти к нему на службу командиром

— Почему⁈ — удивился мой собеседник.

— В Швеции слишком холодно во всех отношениях, — сказал я.

Кардинал хмыкнул, посмотрел на меня по-другому, человечнее, что ли, и приказал секретарю:

— Прочитай доклад.

Не знаю, что он ожидал услышать, но, судя по скупой мимике, явно не то, что написал я. С некоторыми утверждениями соглашался, кивая, на некоторые морщил лоб, а мое противопоставление шведских интендантов вороватым французским позабавило его.

— Теперь понимаю, почему шведский король предложил тебе должность бригадира, — сделал вывод Красный герцог. — Отец Жозеф говорил мне, что ты очень образованный и умный, но я не верил, что отличный бретёр может обладать еще и такими способностями. Теперь понял, что ошибался.

— Нет правил без исключений, — подсластил я пилюлю.

— Тогда ты исключение сразу из нескольких правил, — пошутил он и принял решение: — Возьму тебя в свой кабинет. Будешь заниматься вопросами переустройства армии.

— Не хотел бы обидеть, монсеньор главный министр, но для этой должности хватит толкового упрямого исполнителя. Среди ваших подчиненных таких много. Я предпочел бы служить вам и дальше в нынешней роли — острием тайной рапиры, как выразился отец Жозеф, — произнес я.

— Объясни мне, почему ты отказываешься? — попросил, а не приказал он, потому, наверное, что я был первым, кто это сделал, и добавил шутливо: — На службе у меня холодно во всех отношениях⁈

— Нет, причина в правиле маятника: чем выше находишься, тем меньше у тебя свободы. Предпочитаю быть посередине и делать не только то, что надо, но и то, что мне нравится. Выполнять опасные задания намного интереснее, чем нудная служба чиновником, — ответил я.

— На этой должности ты бы имел власть, уважение, большие деньги. К этому стремятся все люди, — привел он серьезный довод.

— Знаю одного, который ходит босиком и счастлив, — возразил я.

Кардинал Ришелье улыбнулся и молвил:

— Теперь понимаю, почему вы с ним сошлись!

Значит, раньше я был для него непонятен и потому подозрителен. Отныне мне найдена ниша, уже известная и доказавшая свою верность и полезность. Меня в ней не будут опасаться.

— В отличие от него, ты берешь деньги, — подковырнул главный министр.

— В отличие от него, у меня есть жена и дети, которые расправляются с деньгами быстрее, чем успеваю добывать, — как бы шутливо произнес я.

— Завтра получишь десять тысяч ливров, — пообещал он.

— Отец Жозеф говорил мне, что монсеньор главный министр интересуется овощем из Нового Света. Могу завтра прислать вместе со своим повара, чтобы приготовил из него разные блюда. Я думаю, что у этого овоща большое будущее. Урожайность у него раза в два выше, чем у репы, и в пять, чем у пшеницы или ячменя, и при этом вкуснее. Мне говорили, что в Новом Свете он основная еда аборигенов, — предложил я.

— Его там едят бедняки? — задал кардинал уточняющий вопрос.

— Его едят все, как у нас хлеб, — ответил я. — Да и, если пища аристократов становится пищей бедняков, значит, в королевстве все хорошо. Плохо, если будет наоборот.

— Это верно, — согласился он. — Присылай, попробую.

Вексель, выданный ростовщиком Джованни Грассо, принесли утром, когда мы завтракали. Он помог Сюзанне пережить новость, что я отказался от службы у кардинала. Ее чуть кондрашка не хватила, когда услышала о таком, по ее мнению, богохульстве. Этьен де Плаке и Клод де Лоран тоже не одобрили, но уже привыкли считать меня чудаком. Я давно сделал вывод, что этим словом обзывают тех, кто живет, как хочет он, а не другие.

Мой повар отправился во дворец Брион вместе с небольшим мешком картошки. По моему совету он приготовил там жареную картошку с мясом, пюре с молоком и жареным каплуном, фри с жареной рыбой и на десерт драники. Все блюда очень понравились Арману дю Плесси, но больше всего последнее — любимая пища белорусских бедняков. Не мешало бы внимательнее присмотреться к его происхождению. У французских аристократок нездоровая тяга к сильным, крепким конюхам.

В конце осени и начале зимы французская армия вошла в герцогство Лотарингия, чтобы привести в чувство ее правителя Карла под номером четыре, который укрывал у себя Гастона, младшего брата французского короля, и помогал имперцам. На мое счастье помощь Нормандского полка не требовалась. Мне очень не хотелось шляться зимой вдали от своего теплого дома. Хватит летне-осенних путешествий.

Герцог Лотарингский пообещал быть хорошим, подписал мирный договор и через три дня выдал свою родственницу Маргариту де Водемон замуж за Гастона, овдовевшего к тому времени. Наверное, надеялся, что тот вскоре станет правителем Франции и отблагодарит. Поскольку наследник престола не может вступать в брак без разрешения короля, у Карла Четвертого появились сразу два сильных врага: Людовик Тринадцатый и Арман дю Плесси. Мне повезло еще раз, потому что не предложили поехать и грохнуть смутьяна.

За зиму я раздарил весь картофель, который стал любимым блюдом парижских богачей всех сословий. Если король и главный министр едят, значит, и им следует. К тому же, это вкусно. Поскольку поставщик был один, посыпались заказы на урожай следующего года с хорошим ростом цены. В будущем такой маркетинговый ход назовут семплингом.

Весной я перевез семью в Нуазьель и занялся там сельским хозяйством, засадив картошкой свое поле. Остатки семенного материала отдал одному из старательных арендаторов, который в прошлом году работал весь сезон на моем и знал, что и как делать, с условием, что заберу весь урожай в счет арендной платы по фиксированной цене, которая была выше, чем если бы он вырастил любой другой продукт. Пасечнику привез еще два десятка ульев. Он уже знал, где ставить и как готовить их для поимки роя.

После чего смотался в Нормандский полк на смотр. Как обычно в последние годы, мероприятие прошло идеально. Кампмейстер Оноре де Альбер, герцог де Шольн, остался доволен. После смотра он умотал в Амьен, дав мне понять, что до следующего могу заниматься, чем хочу и где хочу, если не начнется война. Я вместе с Клодом де Лораном вернулся в Париж, а потом в свою сеньорию, чтобы провести там лето в кругу семьи и за ненапряжными сельскохозяйственными хлопотами. Надеялся, что мой полк все-таки не направят в Лотарингию, где опять приводили в чувство беспринципного герцога Карла Четвертого. Там уже были три

К середине лета стало понятно, на что: в Лангедоке наместник Анри де Монморанси, маршал Франции, набрал на испанские деньги армию, объявил себя сторонником дофина Гастона и призвал под свои знамена всех, кто против главного министра Армана дю Плесси и ущемления прав аристократии, не привыкшей подчиняться законам. О судьбе правящего короля Людовика Тринадцатого при этом умалчивал. Нашлись идиоты и желающие получить несколько золотых монет и пограбить. Точных данных никто не имел, но по прикидкам в армии мятежников было не больше семи тысяч солдат.

К тому времени я закончил заселение пчелиных роёв в свободные ульи, как в оставшиеся с прошлого года, так и в изготовленные этой зимой, и сделал первый сбор мёда. При мне оба процесса прошли намного успешнее. Большую часть продал парижскому купцу, который забирал у меня муку из зерна нового урожая, полученную на мельнице с металлическими жерновами. Договорился с ним и о покупке яблок и груш с дерева, если в ближайшее время уеду и не вернусь до сбора урожая. Сюзанне останется только получить с него деньги и суметь сохранить их до моего приезда. С одним из этих процессов она точно справится.

Поехал в полк я, надеясь на лучшее, что нас не побеспокоят. Как обычно, надежды не оправдались. Видимо, выводить армию из Лотарингии было опасно по неизвестным мне причинам, поэтому пришел приказ «старым» Нормандскому и Пикардийскому полкам следовать в Лион. Там к нам обещают добавить «новые», которые начали набирать из ландскнехтов. Все вместе мы пойдем наводить порядок в Лангедоке. Проклятое место. Там то катары, они же альбигойцы, то гугеноты, то, как сейчас, просто мятежники. Для перевозки полкового имущества до Тура нам выделили военные галеры. Вместе с ним туда отплыл кампмейстер Оноре де Альберо, герцог де Шольн. Остальные отправились налегке по суше. По пути пополняли роты солдатами. Я приказал в первую очередь брать мушкетеров. Придется командирам рот раскошелиться малость.

Двигались бодро, делая в день более тридцати километров. На четвертый добрались до столицы. Там случилось самое многочисленное и качественное пополнение рот, укомплектовались процентов на девяносто пять, заодно уведя из Парижа много преступников. Я переночевал в Нуазьеле, оставил жене инструкцию, что и когда делать, что, кому и за сколько продавать. Не сомневался, что напортачит, но надеялся, что не сильно.

За следующие восемь дней одолели путь до Тура. Там нас ждал кампмейстер Оноре де Альбер с запасом провианта и арбами, запряженными волами, для перевозки полкового имущества, которые выделил город по приказу короля. Полк переночевал за городом и поутру отправился в Лион. По слухам, Людовик Тринадцатый и главный министр Ришельё уже там. Наверное, поэтому кампмейстер катил в карете в авангарде.

Я скакал за обозом. Обычно меня сопровождал командир восьмой роты Жан де Куси, с которым в свободное время занимались фехтованием. Он уже втянулся в гарнизонную жизнь. Проводит в полку больше времени, чем в родительской сеньории.

— Почему не женишься? — поинтересовался я.

— Мать подобрала невесту, которая не нравится мне, — признался он.

— Так и скажи ей, — посоветовал я.

— Говорил, не слушает. Для нее главное — приданое невесты, восемь тысяч ливров. Для Дижона это большие деньги. Я ведь младший сын. Не хочет, чтобы жил в бедности, — рассказал он.

— Подбери на свой вкус из купчих, как Этьен. Они красивее, здоровее, строже воспитаны и при всем при этом богаче, — посоветовал я. — Уверен, что сумма приданого смирит твою мать с происхождением невестки.

— Но ты женился на дворянке, — возразил он.

— Когда мы познакомились с Сюзанной, оба были бедны, как церковные мыши. На меня даже купеческие дочки не обращали внимания, — приврал я самую малость.

Путь до Лиона занял шестнадцать дней. Из-за обоза двигались медленнее. Там расположились за городом на скошенных полях на радость хозяевам. Человеческие экскременты считаются лучшим удобрением. За зиму все перепреет. На следующий год жди большой урожай. Мы прождали шесть дней, пока нас догонит Пикардийский полк. К тому времени в самом Лионе навербовали еще один полк из почти двух тысяч ландскнехтов. Силы теперь примерно равны. Нас где-то на тысячу меньше, зато костяк армии составляют опытные солдаты, приученные к дисциплине. Да и моральный дух у нас повыше. Служба в королевском полку — это круглогодичный заработок, даже в мирное время, а желающих погибнуть за права аристократов не на словах, а на деле, не больше, чем их самих.

За день до выхода нам устроили смотр. Полки построили в шесть шеренг, чтобы казались многолюднее. Впереди мушкетеры, сзади пикинеры. Перед строем проехал король в сопровождении свиты, в числе которой были наш кампмейстер герцог де Шольн, который не появлялся в лагере с тех пор, как прибыли Лион, и маршал Анри де Шомберг, граф де Нантей, под командованием которого я защищал Сан-Мартен на острове Ре. Именно ему главный министр Арман дю Плесси доверил реорганизацию армии. Граф будет командовать походом на мятежников. Людовик Тринадцатый, ярко выраженный интроверт, явно не знал, как надо вести себя перед таким большим количеством солдат, казался зажатым. Быстро и молча проскакав мимо построенных полков, умотал в сторону леса на охоту. Среди большого количества деревьев он чувствовал себя лучше. То ли егерь, ставший королем, то ли король, ставший егерем.

С вражеской армией мы встретились возле города Кастельнодари, расположенного юго-восточнее Тулузы. По сообщению наших лазутчиков, Анри де Монморанси ждал там подхода подкрепления — ландскнехтов из Испании, нанятых на деньги короля Филиппа Четвертого. Появление нашей армии не стало для него неожиданностью, приготовился, оборудовав позиции на склонах холма неподалеку от города. Подход к ним был по неширокой долине, по обе стороны которой были овраги, поросшие деревьями и кустами. Как раз напротив нее и были расположены вражеские артиллерийские позиции. Пока одолеешь эти километра полтора, выкосят многих. Только перед самыми позициями долина расширялась.

Наша армия расположилась по другую сторону нее. Вечером маршал Анри де Шомберг собрал командиров полков на ужин и заодно на военный совет. Я присутствовал на нем, поскольку кампмейстер Оноре де Альбер остался в Лионе помогать королю во время охоты. Шатер командующего армией был большой и заполненный красивой мебелью. Мы сидели за овальным столом, застеленным плотной сиреневой скатертью, на стульях с мягкими фиолетовыми спинками и

После трапезы Анри де Шомбер, граф де Нантей, перешел к делу:

— Если штурмовать в лоб, погубим много солдат и вряд ли победим. Надо как-то выманить мятежников с этой крепкой позиции. Есть предложения?

У командиров полков не было, поэтому слово взял я:

— Надо собрать всю нашу конницу и послать в атаку рассыпным строем, чтобы меньше было потерь от артиллерии. Герцог Монморанси, горячий до безрассудства, не удержится и контратакует их. Пусть сразу отступят, увлекут его за собой к нашей армии, построенной в линию из шести шеренг, как делают шведы. Вдобавок в оврагах разместим сотен по пять мушкетеров, чтобы ударили во фланги. Предполагаю, что, после разгрома их конницы из главарей мятежа, остальные сразу разбегутся.

— Другие предложения есть? — спросил командующий армией.

Никто не ответил.

— Тогда так и сделаем, — решил он. — Объявите в своих полках, что нужны всадники для отчаянного дела. Кто примет в нем участие, получит по две, нет, по три доли от трофеев.

— Давайте организую засаду в оврагах и буду командовать ей, — предложил я,

— Сам хотел предложить тебе, — сказал маршал.

Утро первого сентября выдалось теплым и тихим. В этот день я вспоминаю школьную линейку с запахом цветов, полные охапки которых уносил каждый учитель, и первый звонок, когда крепкий десятиклассник сажал на шею маленькую девочку-первоклашку с бронзовым звонком в руке и шел вдоль построенных по-классно школьников, и она звенела, как могла. Здесь пахло пересушенной травой, и где-то далеко, наверное, в городе, по кому-то звонил колокол.

Я стоял в верхней части оврага, где он сходил на нет, за толстым гасконским дубом. Именно из таких делают бочки для арманьяка. Со стороны вражеской позиции неслись рассыпным строем наши кавалеристы. Их всего сотни две: легкая конница из разведчиков и младших офицеров, решивших прославиться и получить больше остальных. За ними скачут, почти не отставая, сотен пять конных жандармов в шлемах и кирасах, а на некоторых полный доспех. Скорее всего, среди них Анри де Монморанси, но я пока не смог вычленить его. Сразу у нескольких человек шлемы с забралами, закрывавшими лицо, и непомерным количеством страусовых, павлиньих и попугайных перьев.

Когда наши кавалеристы проносятся мимо меня, стреляю во всадника с десятком разноцветных перьев попугая. У него закрытый шлем и кираса мускулинного типа, напоминающая древнегреческую. Наверное, возомнил себя Ахиллесом. Пуля попадает во впадину на груди. Серый конь в тяжелом барде проносится мимо меня, волоча тело с застрявшей в стремени левой ногой. Шлем слетел, открыв длинные седые волосы. Это не герцог Монморанси.

С обеих сторон гремят выстрелы из мушкетов, выкашивая жандармов, скакавших плотной массой. Их сразу становится раза в три-четыре меньше. Остальные успевают добраться до первой линии нашей пехоты, расчищают путь выстрелами из пистолетов, вклиниваются в строй и начинают орудовать палашами. Быстро перезаряжая винтовку, я сбиваю тех, кто продвинулся дальше других, стреляя им в спины. Одного на крупном вороном жеребце подстрелил, когда он почти добрался до места, где стоял со свитой маршал Анри де Шомбер. Остальных добили мушкетеры и пикинеры в линии.

Пехота мятежников, бежавшая вслед за своей конницей, как раз начала втягиваться в засаду. Ее встретили пули из мушкетов. Перед началом сражения я приказал мушкетерам, назначенным в засаду, чтобы после того, как разобьем конницу, отступали к нашей линии, занимали места на флангах. Кто-то так и сделал, но большая часть осталась в кустах и за деревьями, продолжила стрелять по вражеским пехотинцам. Увидев, что и я не отступаю, рядом остановились те, кто правильно выполнял приказ, присоединились к обстрелу. Обычно на нынешнем поле боя залпы разделены паузами на перезарядку, а сейчас, как в будущем, выстрелы звучали без перерыва, сливаясь в музыку боя, странную и страшную. Этот обстрел и в большей мере гибель их конницы сломили дух наступавших. Сперва замедлился бег. Кто-то решил спуститься в овраг и рассчитаться с обидчиками. Кто-то, более сообразительный, начал разворачиваться и наступать в обратную сторону без остановки на позициях, которые занимали в начале сражения. Опять появилась наша легкая конница и палашами придала ускорение удирающим мятежникам.

Всадник, прорвавшийся к нашей ставке и раненый мной в спину, оказался герцогом Анри де Монморанси. Ему оказали первую помощь, после чего заковали в кандалы, как государственного преступника, и под охраной Пикардийского и Нормандского полков отправили в Лион. Делать нам в Лангедоке было больше нечего. Армия мятежников чудным образом исчезла. Уцелевшие главари сбежали в Испанию, а рядовые прикинулись отъявленными роялистами. Тулуза, столица Лангедока, тут же открыла ворота перед маршалом Шомбером. Так понимаю, горожанам было наплевать на смену одного Анри на другого.

Мы доставили в Лион важного пленника, который по пути оклемался и начал выдвигать непомерные требования, в том числе, чтобы с ним обращались, как с пэром Франции. Он все еще не понимал, не верил, что больше никто. Впрочем, охрана тоже не была уверена в этом, делала поблажки.

Король Людовик Тринадцатый и кардинал Ришельё были в Лионе. Говорят, что в окрестностях города очень хорошая охота. Пленника передали королевским мушкетерам, которые доставили его в темницу, где будет допрошен, а потом подождет решение суда. Его обвинили в мятеже против короля, а это смертная казнь.

Обоим «старым» полкам разрешили вернуться в места постоянного базирования. Вечером перед отправлением в путь ко мне зашел отец Жозеф, как обычно, босой и немытый. Полк расположился на скошенных полях у города, но не с северной стороны, как в прошлый раз, а

— Герцог Лотарингский выдворил дофина Гастона из Лотарингии, но перед этим тайно женил на своей родственнице. До нас доходили слухи об этом, но кардинал думал, что младший брат короля не настолько глуп. Монморанси на допросе подтвердил это. Надо любой ценой вернуть Гастона в Париж, под строгий контроль, пока он не наломал еще больше дров. Сейчас он в Брюсселе. Кардиналу не нравится, как там идут дела, подыскивает энергичного человека, который бы возглавил в Брюсселе работу наших людей. Твоя кандидатура в его списке. Считает, что ты умеешь работать не только рапирой, но и головой, — поведал отец Жозеф. — Что скажешь?

В будущем эту должность назовут резидент зарубежной агентурной сети. Я подумал, что интересно попробовать себя в этой роли. Какой пацан в детстве не мечтал стать шпионом⁈

— Давай попробуем, — согласился я.

— Хорошо, я передам ему. Если выберет тебя, сообщу. Будь готов к отъезду на продолжительный срок, — пообещал Серый кардинал и поменял тему разговора: — На твоих полях еще выращивают картофель?

— Да, — подтвердил я. — В этом году урожай будет больше, чем в прошлом. Пришлю кардиналу несколько мешков.

— Это было бы неплохо, — сказал он. — Видишь ли, этот овощ очень понравился его кошкам, причем сырой больше, чем жареный или вареный. Странно ведь, правда⁈ Они ведь хищники.

— Кошки порой ведут себя, как люди, — согласился я. — Только предупреди, что много и часто давать нельзя, иначе будут маяться животом.

— Обязательно скажу, — пообещал отец Жозеф. — Кардинал заботится о кошках, как о своих детях.

Утром два «старых» полка отправились в путь. Нормандским все еще командовал я. Кампмейстер остался возле короля, чтобы поддержать его во время принятия важного решения о судьбе герцога Анри де Монморанси, каким бы оно ни было. Дорога домой всегда короче, поэтому в день преодолевали почти по тридцать километров. По пути отсеивались те, кто нанялся на кампанию. Они получили жалованье за отслуженные дни и кое-что перепало из трофеев. Мы перебили мало воинов, зато захватили много дорогих оружия, доспехов и лошадей. Большая часть трофеев разошлась между старшими командирами, но и солдаты получили по восемь-девять ливров и что-то заныкали по-тихому. Мне доложили, что некоторые несознательные не все трофеи сдали в общак. Я приказал не замечать это, чем завоевал искреннюю любовь подчиненных. В следующий раз не будет проблем с набором в Нормандский полк.

На шестнадцатый день мы подошли к Парижу. Там я повернул в Нуазьель, пообещав прибыть в Руан к смотру. Надо было закрыть сельскохозяйственный сезон в сеньории, собрать арендную плату, перевезти семью в столицу. Сюзанна, наверное, волком уже воет от тоскливой сельской жизни, где даже поговорить не с кем потому, что равных нет, а с остальными западло. Большую часть сложностей в своей жизни мы создаем сами.

Рождество я встретил в кругу семьи. Уходящий год запомнился увеличением прибыли от сеньории и потерей десяти тысяч ливров. Корабль, ушедший в Новый свет, так и не вернулся. Это мне намек, чтобы надеялся только на себя. Еще была череда смертей известных людей. Погиб Густав Адольф, король Швеции, во время сражения заблудившийся в тумане и оказавшийся в ненужное время в ненужном месте. Умер от ран его, так сказать, штатный соперник граф Иоганн фон Тилли. Был казнен в Лионе Анри, герцог де Монморанси, за измену королю. Никто не верил, что такое возможно в принципе. Все-таки маршал и пэр Франции, один из самых богатых людей страны. Предполагали, что заточат в темницу и через несколько лет выпустят. Его казнь дала понять французским аристократам, что цацкаться с ними больше не будут.

Видимо, кардинал Ришельё тоже считал, что Рождество надо встречать дома, потому что его слуга прибыл ко мне через два дня после праздника с приглашением прибыть в Малый Люксембург, расположенный на левом берегу Сены неподалеку от моего дома. Такое название этот отель получил, чтобы не путать с находящимся рядом Люксембургским дворцом, построенным немногим более года назад для королевы-матери Марии ди Медичи, в котором прожила всего пару месяцев и была отправлена в ссылку. Малый Люксембург она подарила за четыре года до того своему милому другу Арману дю Плесси. Надо отдать должное кардиналу: до высылки королевы-матери он редко появлялся в Малом Люксембурге.

Это трехэтажное здание, если считать с мансардой, из трех частей равной длины, сочлененных буквой П. С четвертой стороны двор огораживает каменная стена высотой метра три с двустворчатыми воротами и калиткой в правой. На ней висел на бронзовой цепочке деревянный молоток, которым я и постучал по толстым дубовым доскам, выкрашенным в темно-красный цвет. В калитке открылось со скулением окошко, в которое глянул гвардеец в красном казаке, узнал меня, поприветствовал и сразу захлопнул его с не менее жалобными звуками. Открылась калитка, меня впустили во двор. Внутри справа от ворот была каменная караульная, из которой выглянул еще один гвардеец, улыбнулся мне, поприветствовав взмахом руки, и скрылся в теплом помещении. На крыльце по сторонам от главного входа стояли еще два мушкетера, уперев приклады в каменные плиты. Они тоже поприветствовали меня, как старого знакомого, хотя я не помнил обоих.

Внутри меня встретил слуга в коричневой ливрее, спросил имя, кивком головы подтвердил, что меня ждут, и повел на второй этаж по светлым коридорам, стены в которых были расписаны сюжетами из библии в овалах их лепнины, из-за чего казалось, что это картины, повешенные на гвозди. Кабинет кардинала был большой, с двумя высокими окнами, глядящими во двор, плотные темно-красные шторы на которых были раздвинуты. В паре метрах от правой стены размещался прямоугольный стол с черной скатертью, у дальней короткой стороны которого сидел один из трех секретарей, что-то писал серым гусиным пером. Возле ближней короткой в кресле с очень высокой мягкой спинкой с красной подушкой сидел хозяин Малого Люксембурга, положив, как обычно, правую руку на стол. У противоположной стены стоял такой же стол, за которым у длинной стороны у стены сидели еще два секретаря и ждали команду. Кроме людей в кабинете было с десяток кошек разных мастей. После приветственного церемониала с поклоном и маханием шляпы мне показали на мягкую черную табуретку в центре помещения и напротив главного

— Ты готов выехать в Брюссель? — спросил он, беззвучно забарабанив пальцами правой руки по столешнице.

— Да, монсеньор, — подтвердил я.

— Знаешь, что тебе придется делать там? — задал он второй вопрос.

— Следить за Гастоном, принцем Орлеанским, и королевой матерью Марией ди Медичи, узнавать об их планах, с кем встречаются и о чем говорят, знакомиться с их перепиской тайно или перехватывать ее, по возможности способствовать возвращению дофина в Париж, — перечислил я и предложил: — Могу выкрасть его и доставить во Францию, но это нанесет дофину физический и непоправимый моральный урон.

— Ты правильно сказал: моральный урон, да и политический, будут непоправимыми. Похищать его нельзя. Он должен вернуться по собственному желанию или чтобы так выглядело со стороны, — решил Красный герцог. — Возможно, придется убрать из его свиты тех, кто будет мешать этому. Со всеми, в ком не течет королевская кровь, можешь не церемониться.

— Будет сделано, — заверил я.

— Тебе выделят немалые деньги. Отчетность вести нельзя, но расходы не должны сильно превышать эффективность работы, — предупредил он.

— Постараюсь воровать в меру, — с улыбкой заверил я.

Кардинал тоже улыбнулся и кивнул, после чего продолжил:

— Донесения отправляй мне только с проверенным курьером. Если будет что-то очень срочное, тогда с любым, но старайся писать иносказательно, чтобы, перехватив, не сразу поняли и ни в чем не смогли обвинить, — потребовал он.

— Могу посылать зашифрованные донесения с любым курьером, — предложил я.

— Шифры — это очень сложно, постоянная путаница, — отмахнулся главный министр.

— Я знаю очень простой. Берем две Библии одного издателя. Одна будет у меня, вторая здесь. Сразу договариваемся, какую страницу или стих будем использовать, или указываем номер ее первой двузначной цифрой, а следующими — номера букв. Придется попыхтеть, зато расшифровать такое послание сможет только тот, кто знает этот способ и какую книгу используют, — поделился я.

— Это тебя иезуиты научили? — спросил он.

— Можно и так сказать, — ответил я.

— Я прикажу купить две одинаковые Библии. Одну завтра доставят тебе. Напишешь мне что-нибудь короткое, а я посмотрю, как мои секретари расшифруют и напишут тебе ответ, — решил он. — Если получится хорошо, так и будем общаться.

На следующее утро ко мне прибыл слуга с новеньким Новым заветом в кожаном переплете и подождал, когда я напишу главному министру похвалу, что выбрал себе в помощники в Брюсселе такого умного человека. Где-то через час прибыл ответ, что завтра меня навестит отец Жозеф с деньгами на дорогу и инструкциями. Я написал, что встречу его и угощу картошкой, которую сырой любят грызть кошки кардинала, и передам немного для них.

Отец Жозеф был бос и голоден. Видимо, мой дом — то место, где можно не насиловать себя воздержанием, потому что умял большую порцию картофельного пюре с жареным лососем, пойманным мной предыдущим днем.

— Жарко у тебя, — пожаловался он, наевшись.

— Открыть окно и проветрить помещение легче, чем протопить его, — возразил я.

— Все равно жарко, — не согласился он и перешел к делу.

Сперва перечислил мне имена четырех агентов, где их найти и передать привет от отца Армана. Потом вручил кожаный кошель с сотней испанских золотых двойных пистолей и три веселя на тысячу дукатонов каждый на имя брюссельского ростовщика Яна Вогеля. Дукатон — это серебряная монета весом тридцать два грамма с хвостиком, равная трем гульденам или шестидесяти стюверам. На аверсе изображен король Испании, на реверсе — герб провинции, в которой отчеканена, или испанский.

Как обещал, я попытался всучить Серому кардиналу пару мешков картошки для Красного герцога.

— Не надо, — отказался он. — Кошкам хватит той, что раньше прислал, а кардинал ее не ест. Из-за нее пердит часто. Королю это не нравится.

Думаю, что не нравится не только Людовику Тринадцатому, но на мнение остальных Арману дю Плесси, герцогу де Ришельё, плевать.

Город Брюссель имеет форму неправильного пятиугольника. Сейчас это столица так называемых Южных Нидерландов, которые пока что под властью испанцев в отличие от Северных, ставших независимыми, в том числе и благодаря мне. Крепостные стены все еще не снесли, но рядом построили редуты, потому что все еще идет война между двумя частями одного народа. Вскоре Северные так и останутся Нидерландами, а Южные со временем превратятся в Бельгию.

Я остановился в трактире «Золотой олень» почти в центре города и неподалеку от особняка, в котором жили со свитами королева-мать и ее младший сын Гастон, герцог Орлеанский. Как единственного престолонаследника, его нельзя ни казнить, ни помиловать. Чем он и пользуется. Хозяин трактира Вим Бакер — образец двуличности, что внешне, что внутренне: коренаст и угловат, но двигался легко, плавно; лицо раздувшегося от важности простака, но плутоват и ловок; одевался под стать своим клиентам, небедным людям, но красный камзол был вышит желтыми нитками под золото, из-за чего походил на лакея; льстил без меры, но говорил с пришепетыванием, поэтому казалось, что стебётся. Я представился немецким кондотьером, подыскивающим богатого заказчика.

— Мне сказали, что у французского принца много испанских монет и есть желание повоевать, — добавил я.

— Денежки у него водятся, — подтвердил хозяин трактира. — Иногда заказывает у меня самые дорогие фламандские блюда. Ему нравится наша кухня.

Я установил связь со своими агентами. Двое из них были слугами Марии ди Медичи, третий — герцога Орлеанского, а четвертый Жак Копе изображал французского купца, налаживавшего торговые отношения с местными. На его складе, почти пустом, мне и представили остальных. Мы договорились, что маловажные новости будут и дальше передавать через купца, а если появится что-то срочное или очень важное, то будут заходить в трактир «Золотой олень» якобы с посланиями от Жана де Анжена, графа де ла Рошпо, выполнявшего роль Серого кардинала при дофине Гастоне.

Наведавшись

Обязанности резидента оказались очень скучными. Политическая разведка — это, как собирание грибов, тихая охота. Слушаешь, анализируешь, докладываешь. После завтрака я шел на рынок, узнавал новости там. После обеда отправлялся на купеческий склад, где сообщали почти то же самое. Вечером спускался в столовую таверны, в которую стягивались выпивохи-болтуны из соседних домов, и просвещался по третьему кругу. Гастон, герцог Орлеанский, стремительно расфинькивал деньги, получаемые от тех, кто хотел навредить Франции. Ничего другого он делать не умел и не желал. Мне кажется, становиться королем, брать на себя кучу обязанностей ему тоже не вставляло. Пиры, балы, красивые женщины, азартные игры — всё, что ему нужно для счастья. Даже на охоту ездил очень редко, потому что это требовало определенных усилий. Другое дело, что окружавшим его надо было много и поскорее. Они и организовывали заговоры, используя избалованную пустышку, как знамя.

Однажды перед обедом в трактир «Золотой олень» пришел один из агентов-слуг Ги Тевено, пожилой мужчина с бледным и гладко выбритым лицом, бесхребетный, покладистый, с сильно заниженной самооценкой. Семьи у него нет. Не знаю, почему согласился работать на кардинала, рисковать. Может быть, хочет накопить на безбедную старость или получить место в хорошем монастыре, которые сейчас заодно выполняют и функцию домов престарелых, обеспечивая богатым братьям комфортное доживание.

— Завтра или послезавтра ждут прибытие конного курьера из Испании с деньгами и важными посланиями, — сообщил он.

— По какой дороге приедет? — спросил я.

— Не знаю, — ответил слуга, а потом припомнил: — Как-то видел подъезжавшего к нашему особняку с той стороны улицы, — показал он влево, — но не знаю, этот был или другой.

Из того, что я услышал, вырисовывался только один вариант — перехватить курьера на дороге, ведущей к городу с юга. Только въехав в Брюссель с той стороны или с востока, переправившись через реку Сенна, можно попасть на нашу улицу слева при условии, что не будет плутать по городу. Скорее всего, первый вариант. Этот путь носит название Испанская дорога, потому что является кратчайшим из самых безопасных, соединяющих Апеннинский полуостров со столицей Южных Нидерландов. Если прискачет по идущей с юго-запада или запада, что вполне вероятно, если рванул через Францию, как короче и опаснее, то мы мне встретимся. Я приказал агенту сразу сообщить мне, когда прибудет курьер, чтобы не тратил время зря, если упущу его.

Зима в окрестностях Брюсселя холоднее и снега больше, чем в Париже. Пейзажи совершенно русские. На Испанской дороге часто попадаются сани, пассажирские и грузовые, похожие на короба на полозья. Тащат их лошади или волы. Последний снегопад был более недели назад, так что дорогу успели утоптать, накатать. Мой конь неторопливо переставляет ноги, стараясь не попадать на снежную целину. Я еду на юго-юго-восток, от Брюсселя. На мне длинный черный толстый шерстяной плащ с капюшоном, надвинутым низко, чтобы скрывал лицо. Перед седлом закреплены по бокам две темно-коричневые кобуры с пистолетами, за ним справа — винтовка в черном чехле, слева — сагайдак с луком и колчаном. Последний привез сюда, чтобы ездить на охоту. Все леса вокруг Брюсселя — частная собственность, и следят за ними намного строже, чем во Франции. На выстрел сразу прискачут егеря, с которыми будет трудно договориться.

Я не знаю, как выглядит испанский курьер. Скорее всего, это уроженец Пиренейского полуострова, какой-нибудь нищий дон, которых там все еще, как блох на собаках, и так же паразитируют, не желая работать. Им положено только воевать или, если повезет, служить чиновником. Говорят, в последнее время первых становится все меньше, а вторых все больше. Пассионарии умотали в Новый свет, где можно, как они думают, без особых усилий разбогатеть быстро и сказочно. У кого-то получается. Менее энергичные разбрелись по Европе, служа кому попало, в том числе выполняя поручения по доставке пакетов из пункта А в пункт Б и обратно. Сам таким занимался в начале этой эпохи.

Я курсирую по Испанской дороге уже третий день. До обеда еду в одну сторону до села Оверейсе, после — в обратную, чтобы успеть до закрытия городских ворот. Курьер запаздывает. Если бы я пропустил его, мне бы сообщили. Предполагаю, что его подвезли на галере до Генуи, откуда поскакал по суше через альпийские перевалы. Зимой там случаются лавины, закрывающие дорогу на несколько дней, а то и недель.

Добравшись до Оверейса, делаю петлю по его окраине и, подъехав с юга, будто следую в Брюссель, останавливаюсь перед таверной — каменным двухэтажным зданием. На первом находится питейный зал, он же столовая, пропахший прокисшим вином, а на втором живут хозяева: пожилая семейная пара и их старший сын с женой и тремя детьми. Старшая внучка лет семи помогает маме и бабушке, собирая использованную посуду и протирая столы мокрой тряпкой. Привязав лошадь к приделанной к стене деревянной коновязи рядом с еще двумя, я зашел в заведение.

Внутри было тепло и пахло тушеным мясом. Его готовила в котле, висевшем на крюке в камине хозяйка заведения. Ее невестка мыла посуду в деревянном ушате, стоявшем на большой трехногой табуретке. Хозяина, его сына и внучки не видать. Наверное, возятся во дворе, откуда доносились приглушенные звуки выгрузки чурок. Наверное, дрова подвезли. За одним из трех больших столов, ближним от камина, сидели на разных концах его по путнику, попивали красное вино из стеклянных кружек емкостью в полпинты. Видимо, это для них готовили мясо. Оба были южанами. Один одет немного богаче. Второй, скорее всего, слуга, рядом с которым сидеть западло. Я предполагал, что курьер будет один, поэтому не сразу понял, что это именно те, кто мне нужен.

Поздоровавшись на фламандском языке с немецким акцентом, я сел за свободный стол неподалеку от гонца.

— Глинтвейн? — оторвавшись от мытья посуды, спросила меня невестка хозяев на фламандском языке.

В третий день подряд захожу к ним, запомнила.

— Да, — отвечаю я.

— Испанцы?

— Угу, — мычит она, берет у меня монету и возвращается к ушату.

Оккупантов нигде не любят.

Я неторопливо цежу теплый и острый, согревающий напиток, краем глаза наблюдая за гонцом и его слугой. Им принесли по большому ломтю хлеба из смеси ячменной и ржаной муки и по глиняной тарелке с тушеным с овощами, горячим, пар идет. Едят деревянными ложками жадно, дуя на зачерпнутое, чтобы не сильно обжечься, и сразу запивая красным вином, которое им долила из кувшина невестка хозяев. За все время, пока я там, оба не проронили ни слова. Подождав, когда одолеют половину поданного, допиваю залпом глинтвейн, прощаюсь на фламандском и ухожу.

По селу скачу медленно, а за ним пришпориваю коня. Заехав в лес, останавливаюсь, надеваю на большой палец зекерон, меняю винтовку и сагайдак местами, чтобы последний был под правую руку, натягиваю на лук тетиву и открываю колчан со стрелами. Приготовившись, еду очень медленно дальше по лесу. Следующие километров пять до хутора в одиннадцать домов — глухие места по обе стороны дороги.

Они догнали и перегнали меня минут через двадцать. Впереди скакал дон на стройном гнедом жеребце, а за ним слуга на нескладном кауром. Отдохнувшие кони шли легко. Как только миновали меня, я спрыгнул с коня, быстро достал лук и стрелу. Давно уже не стрелял из него, но рука привычно натянула тетиву. Первая стрела попала в спину слуги между лопатками, вторая — его господина. Оба рухнули с лошадей синхронно, как по команде. Когда я подъехал, слуга еще был жив, лежал на спине и помутневшими карими глазами тупо смотрел на переднюю часть стрелы, окровавленную, которая торчала из его груди. Дыхание было сиплым, и при выдохе надувался розовый пузырь и сразу лопался. Сняв с него широкий темно-коричневый ремень с длинным ножом в деревянных ножнах и перевязь с палашом, заправленным под него, отволок, взяв за ноги в черных ботфортах, метров на тридцать от дороги, где добил, перерезав сонную артерию, и засыпал снегом, чтобы не был виден с дороги, на которую вернулся задом, загребая ногой следы. Кто-то что-то выволок из леса. Наверное, втихаря деревце спилили. Бывает такое. Снег с рыжеватыми пятнами крови сгреб ногой на обочину и присыпал чистым, белым, утоптав. То же самое проделал и с курьером, обыскав тщательно. В четырех кармашках в широком черном ремне по обе стороны от бронзовой застежки, надраенной под золотую, были серебряные монеты, разложенные строго по номиналу. С безымянного пальца левой руки снял серебряный перстень-печатку, а с шеи — серебряную цепочку с крестиком. Ни под одеждой, ни в фетровой черной шляпе с узкими полями, надетой поверх капюшона плаща, ни в ботфортах никаких посланий, документов не обнаружил. Они были вместе со сменной одеждой в завязанном, красном, кожаном мешке в черном кожаном бауле, прикрепленном позади седла: вексель генуэзского банка Сан-Джорджо на сумму двадцать тысяч золотых эскудо (сто тысяч ливров) и три письма на дорогой, очень плотной и белой бумаге: два от испанского короля Филиппа любезной матушке Марии и милому брату Гастону, герцогу Орлеанскому, и третье от его премьер-министра Гаспара де Гусмана, герцога Оливареса — Жану де Анжену, графу де ла Рошпо. В первых мед капал с каждой буквы, в третьем — обещание поддержки, как финансовой, так и военной, и четкие советы, в том числе, кого из аристократов привлечь к заговору: принца Конде, герцогов Гиза и д’Эпериона, маршала Жана де Туара, который в данный момент командовал стратегически важной для Испании и Франции крепостью Казеле в северной части будущей Италии. Уверен, что эти письма отобьют все расходы на содержание агентуры в Брюсселе.

Было у меня желание присвоить испанский вексель. Останавливала мысль, что о его пропаже со временем станет известно Красному герцогу, а кто присвоил деньги, вычислить будет нетрудно. Вдобавок такую большую сумму втихаря и сразу не получишь. Слух о ней разойдется по банкирским кругам. Охотиться за похитителем будут и чужие, и свои. Я вспомнил китайскую стратегему «Пожертвуй сливу, чтобы получить персик». Доверие кардинала де Ришельё в конечном итоге даст мне больше ста тысяч ливров. Моя сеньория — прямое подтверждение тому. Тем более, главный министр без проблем акцептирует вексель. Враги и так уже охотятся на него, так что еще один грех ничего не добавит. С надежным курьером я отправил захваченные письма и вексель в Париж в запечатанном кожаном мешочке, сообщив о его содержимом в зашифрованном письме. Если что-то «потеряется» по пути, будут знать, у кого искать.

Тем временем в окружении королевы-матери и младшего брата короля, началось тихое брожение. Привыкшие жить на широкую ногу, они задолжали всем лавочникам в нашем районе. Обещал расплатиться, когда прибудет курьер из Мадрида. С дня на день должен быть. Время шло, а деньги не появлялись. Весной растаял снег и неподалеку от Оверейса нашли два трупа. Там не знали о пропаже испанского курьера, поэтому решили, что разбойники грохнули двух путников, но почему-то не раздели догола. Наверное, кто-то спугнул. До заговорщиков эта новость не добралась, иначе бы агенты сообщили мне. Кое-какие деньги поступали Марии ди Медичи и ее сыну Гастону из других источников, в том числе от Изабеллы, испанской инфанты, штатгальтера (губернатора) Южных Нидерландов, во дворце которой они часто тусовались, но вливаний было маловато для содержания оравы прихлебателей, которые начали разбегаться. К тому же, назойливая материнская опека начала тяготить дофина. В нескольких беседах он обмолвился, что пора мириться со старшим братом и возвращаться во Францию. О чем я срочным курьером оповестил главного министра Армана дю Плесси.

Ответ пришел через неделю. Это притом, что я со слугой в одну сторону ехал средним ходом шесть дней. Мне привезли зашифрованное письмо с приказом передать обычное от короля Людовика Тринадцатого лично в руки Гастону, герцогу Орлеанскому, при минимальном количестве свидетелей, без королевы-матери и графа де ла Рошпо. Последнее было скреплено королевской печатью, что не помешало мне ознакомиться с ним. Младшему брату прощали все грехи и предлагали вернуться в отчий дом, где его ждет награда в миллион ливров. Интересно, в эту сумму войдет вексель на сто тысяч, который он должен был получить?

Я в самом начале миссии следил за дофином, чтобы узнать, где он бывает. Обнаружил только одно место, где с ним

В воскресенье я пошел на мессу. Собор был готический, довольно красивый, с двумя башнями, которые раза в два выше, чем у парижского собора Нотр-Дам. Эта сторона сооружения, построенного на склоне низкого, пологого холма, находится на высоком фундаменте. К входу ведет красивая лестница, разделенная на три части площадками. Внутри собора разноцветные витражи, которые в солнечный день придают ему сказочность. По крайней мере, меня они возвращали в детство. Народа собралось много. Половину прихожан, если не больше, составляли свиты королевы-матери и дофина. Священник был пожилой, но со звонким, молодым голосом и артистическими данными. Некоторые дамы рыдали, особенно после того, как Мария ди Медичи подносила к глазам белый платочек с кружевами по краю. После окончания службы Гастон, герцог Орлеанский рванул к выходу. Я выскочил первым и подождал снаружи у распахнутой двери.

Увидев меня, шагнувшего к нему, дофин трусливо напрягся, подняв, как щит, черную фетровую шляпу с широкими полями и длинным страусовым пером, которую держал в левой руке. Ему без малого двадцать шесть лет. Среднего роста и сложения. Длинные черные волосы завиты по нынешней моде. Лицо вытянутое, как у старшего брата, ноу́же и чувственнее. Брови черные густые, нос длинный, усики тонкие и короткие, а черный «плевок» на бледном подбородке и вовсе еле заметен. Под черным плащом золотистый пурпуэн с угольчатым белым кружевным воротником. Штаны красно-желтые длиной до невысоких сапожек золотистого цвета с бантами на подъемах.

— Монсеньор, вам письмо от брата, — шепотом молвил я, протягивая незаметно для других сложенный лист дорогой белой бумаги, скрепленный красновато-коричневой печатью. — Если захотите ответить, завтра и послезавтра буду здесь.

Он кивнул, цапнул послание и, пряча его в рукав пурпуэна, украшенный белыми кружевами, молча прошел мимо. Свита герцога уставилась на меня, пытаясь, наверное, понять, кто я такой и чего хотел от их сеньора? Поскольку он ничего не сказал мне, приняли, как предполагаю, за просителя. К знатным и богатым постоянно пристают всякие проходимцы, пытаясь обворовать членов его свиты.

Вечером в трактир пришел Ги Тевено и сообщил, что утром на выходе из собора святого Михаила кто-то передал дофину письмо от Людовика Тринадцатого. Гастон продиктовал старшему брату любезное письмо. Собирается передать курьеру завтра утром в соборе. Жан де Анжен, граф де ла Рошпо, узнал об этом и приказал перехватить послание любой ценой.

— Вас будут ждать, сеньор, — закончил агент и посмотрел на меня, как на без пяти минут покойника.

— Это не так уж и плохо, когда тебя кто-нибудь ждет, — как можно беззаботнее ответил я.

После ухода Ги Тевено я приказал слуге Бруно Шабролю паковаться в путь, а сам спустился вниз и предупредил хозяина трактира Вима Бакера, что утром уезжаю.

— Принц Гастон помирился с братом. Собирается вернуться во Францию. Так что наемники ему не нужны. Поскачу в Чехию к Альбрехту фон Валленштейну. Говорят, он опять собирает армию, — наврал я, выдавая желаемое за действительное.

Ночью мне плохо спалось. Снилось что-то неприятное, но, проснувшись, не смог вспомнить, что именно. Это не помешало мне плотно позавтракать яичницей с кровяной колбасой и красным местным вином средней паршивости. От Франции всего-ничего, а хорошее вино делать не умеют. Фламандцам не хватает тяги к удовольствиям, поэтому и вино недображивает.

Мы приехали к собору святого Михаила верхом. Слугу с лошадьми я оставил у восточной части, которая на одном уровне с площадкой у входа. Оттуда удобнее ехать в сторону склада купца Жака Копе, который, скорее всего, будет исполнять обязанности резидента, пока не пришлют другого благородного. Когда я зашел внутрь, там было пустовато. Понедельник — не самый популярный день у прихожан. Я сел на заднюю лавку у прохода. Ждать пришлось минут двадцать. О приближении Гастона, герцога Орлеанского, догадался по беззаботному смеху кого-то из его свиты. Они вошли плотной группой человек в двадцать. Дофин — впереди. Увидев меня, вышагнувшего в проход, испуганно дернулся, а, узнав, улыбнулся, достал из рукава письмо и молча сунул мне.

— Благодарю, монсеньор! — прошептал я и, как только вся его свита прошла мимо, выскользнул из собора, завернул за угол, направился быстрым шагом к слуге, поджидавшему меня с лошадьми.

— Он здесь! — послышалось за моей спиной.

Их было четверо. Одна пара бежала ко мне вдоль стены собора, а вторая появилась из-за угла через минуту. Видимо, выскочив из собора, не увидели меня на лестнице и разделились.

— Стой, негодяй! — проорал тот же голос, принадлежавший рослому типу в красной фетровой шляпе с черным страусовым пером и коричневом плаще.

Я бы, наверное, успел добежать до своих лошадей и ускакать, но счел неприличным оставить оскорбление без наказания. Дуэли в Южных Нидерландах запрещены. Тем более, утром в центре города возле собора. Наказание зависит от прихоти королевы Изабеллы, но можно и без головы остаться. В данном случае была самооборона. Четыре разбойника напали на бедного и несчастного французского шевалье. Правда, он предполагал, что такое может случиться. Когда первая пара со шпагами наготове приблизилась ко мне на дистанцию метров пять, я выхватил из-за пояса два пистолета. Нападавшие сразу притормозили. Видимо, активная защита с моей стороны не предполагалась. Тем более, с использованием огнестрельного оружия. Собирались толпой наехать, отобрать письмо, унизить…

Я выстрелил залпом с двух рук. В рослого — с правой, прицелившись хорошо, поэтому попал в грудь. В его напарника — с левой и угодил в левое плечо. Это был мужчина лет тридцати, одетый богато. Вскрикнув от боли, он побледнел, уронил шпагу на утоптанный снег, прижал правую ладонь к ране и попятился. Между бледными пальцами просочилась темно-красная кровь. Судя по смеси боли и недоумения, это первая рана в его жизни. Скорее всего, по-детски верил в свою неуязвимость, а тут такой облом.

Вторая пара со шпагами наготове тоже притормозила. Только когда увидели, что я, уронив пистолеты на

Я защищался шпагой и дагой, медленно отступая. Противники втянулись в навязанный мной алгоритм, поверили, что не собираюсь атаковать. Более опасным для меня был левый, от которого отбивался дагой. Приняв его очередную атаку, отбился батманом от правого, но не отступил, как раньше, а скакнул влево-вперед, ложно атаковав в голову левого. Противник закрылся плащом, подняв его высоко, потеряв меня из вида. Я сделал еще один скачок за его правую руку со шпагой, которой он ткнул в ту сторону, где я был мгновение назад, и оказался так близко, что смог воткнуть дагу ему в правый бок. Выдергивая ее, отскочил за спину пораженного, закрывшись им от атаки второго противника. С этим возился недолго. Он, невысокий и плотный, постоянно атаковал в верхние сектора, хотя нижние были бы ему удобнее. Наверное, мой высокий рост давил на его комплексы. Во время очередной атаки я сделал уклонение влево-вниз и немного присел — и противник налетел на мою шпагу, уколовшую вперед, чуть выше паха. Отшагнув влево-вперед и выпрямившись, я оказался справа от него и проследил, как падает, сделав два коротких шажка на подгибающихся ногах. Вытерев оружие о его темно-фиолетовый плащ, спрятал в ножны, поднял свои пистолеты и направился к лошадям.

Шмонать трупы не было времени, да и желания. Когда я вышел из собора, рядом с ним никого не было, а за те несколько минут, что шел бой, собралось не меньше полусотни зевак. Вдобавок высыпали из собора, привлеченные, видимо, звуками выстрелов. Среди последних был и Гастон, герцог Орлеанский. Вскочив на коня, я помахал ему рукой: всё в порядке, послание будет доставлено по назначению. Говорят, он мнительный, верящий в знаки сверху. Сегодня дофин получил такой: человек, способствующий его примирению с братом, расправился с четырьмя нападавшими. Это ли не подтверждение божьей воли⁈

Дорога до Парижа заняла пять дней. Началась весна, снег растаял, на дорогах грязь труднопреодолимая. Скакали одвуконь. Вторая пара лошадей ждала нас в конюшне купца Жака Копе. Это те самые, на которых ехали испанский курьер и его слуга. Погоня за нами, если и была, то мы о ней не узнали.

По прибытию в столицу я сперва заехал в Малый Люксембург. Окошко в воротах открыл гвардеец, который меня не знал. Я представился и сказал, что по важному делу к главному министру.

— Открой, — послышался голос со стороны караульного помещения.

Внутри здания пришлось сдать оружие двум мушкетерам, которые меня знали. Раньше здесь поста не было. Значит, заговоров против кардинала де Ришельё больше, чем я знаю. Важный, медлительный лакей отправился на второй этаж доложить обо мне. Вернулся быстрым шагом и с любезной улыбкой проводил меня в кабинет.

Главный министр Арман дю Плесси сидел в кресле лицом к горящему камину, хотя в помещении было тепло. Впрочем, мне могло так казаться после улицы. На его коленях спали две кошки. Еще одна свернулась на столе неподалеку от секретаря, который не находил смелости побеспокоить ее. Куда девались остальные кошки и секретари, не знаю.

Я поприветствовал, доложил:

— Лично привез письмо от герцога Орлеанского. Оставаться дальше в Брюсселе не мог…

— Я знаю, — перебил кардинал, глядя на огонь в камине, оторвал правую руку от мягкой темно-красной рукояти кресла, на которой лежала, и наклонил открытой ладонью ко мне.

Материализовавшийся возле меня секретарь взял письмо, пронес пять шагов и положил на эту ладонь.

Красный герцог быстро прочитал. Если убрать сладкую воду, Гастон, герцог Орлеанский требовал прощения всех грехов ему и его свите и два миллиона ливров.

— Ты читал его? — спросил кардинал де Ришельё.

Оно было не запечатано, поэтому я ответил честно:

— Да.

— Что скажешь? — задал он второй вопрос.

— Согласится и на один миллион, но, если дать полтора, решит, что победил, — сказал я.

— Прямо мои мысли прочитал! — похвалил он, посмотрев на меня, и произнес: — Можешь отдыхать. Дальше этим займутся другие. Награду получишь, когда Гастон вернется в Париж.

Я откланялся и покинул кабинет. Внизу возле двух мушкетеров, которым я оставил оружие, меня ждал Этьен де Плаке, одетый в красный казак с прямыми желтыми крестами. Мне показалось, что за то время, что мы не виделись, лицо его стало еще круглее. То ли жена хорошо кормит, то ли на кардинальских харчах толстеет.

Первым делом он похвастался:

— Я теперь лейтенант роты пеших мушкетеров! Король разрешил набрать еще сто солдат из простолюдинов для несения караульной службы.

— Сразу вспомнил, как ты не хотел служить в моей роте, — подковырнул я.

— Кто же знал, что получится именно так⁈ — воскликнул он и поинтересовался: — Говорят, ты в Брюсселе сражался сразу с четырьмя. Кто это были?

Видимо, у кардинала хорошо налажена голубиная почта — нынешний аналог «Твиттера», а среди слуг — социальная сеть типа «Одноклассники».

— Понятия не имею. Они напали, не представившись, — ответил я. — Когда-нибудь узнаем.

— Завтра придем с женой в гости, расскажешь, — предложил он.

— Обязательно, — пообещал я.

Знала о моих приключениях и Сюзанна. Она опять беременна, поэтому отнеслась к этой новости болезненно. Считается, что ребенка, родившегося после смерти отца, будут всю жизнь преследовать неудачи.

— Ты же говорил, что отправляешься на дипломатическую службу! — упрекнула она.

— Так оно и было. Однако и на послов нападают время от времени, — соврал я в оправдание.

— Сколько тебе заплатили? — поинтересовалась она, чтобы, наверное, понять, стоило ли мне рисковать?

— Пока ничего. Пообещали позже, — ответил я.

— Как бы не обманули… — проворчала она.

— Лучше быть обманутым Красным герцогом, чем награжденным красным лакеем, — парировал я.

Сюзанне фраза понравилась. На следующий день, в воскресенье, жена поделилась ею со всеми, кто был приглашен к нам

Тем временем весна набрала обороты, и я поехал в Нуазьель, чтобы до отбытия в Нормандский полк провести там предпосевные работы, обрезку виноградников и садов. Заодно привез туда еще два десятка ульев. В прошлом сезоне пасека дала мне полторы тысячи ливров дохода. Плюс семья постоянно ела мед. Как по мне, нынешних доходов уже хватает на то, чтобы завязать со службой и пожить в свое удовольствие. Сюзанна так не считает. Да и мне скучно будет сидеть дома без дела. Это притом, что считаю себя лодырем. Никак не могу понять, это недооценка или самовосхваление⁈

Я перевез на лето семью в Нуазьель и отправился в Нормандский полк на смотр, который по установившейся традиции прошел без сучка, без задоринки. Проболтавшись там с месяц, вернулся в свою сеньорию, чтобы заняться пчелами, заселением новых ульев. Были у меня и планы прикупить сеньорию по соседству, но не хватало денег. Со мной до сих пор не рассчитались, потому что Гастон, герцог Орлеанский, все еще был в Брюсселе. Испанцы опять охмурили его, пообещав помощь войсками и деньгами. Не дали ни то, ни, по большому счету, другое. По слухам, дофин Франции задолжал брюссельским лавочникам около семисот тысяч ливров. Так что пришлось мне отложить грандиозные планы и заняться приземленными: сбором меда, окучиванием картошки, урожаем озимой пшеницы, которая была помолота на водяной мельнице с металлическими жерновами. Мед и мука пополнили закрома моего загородного особняка и парижского отеля, а остальное было продано с хорошей наценкой. После чего реализовал урожай яблок и груш на дереве и отправился полк. Если честно, сбежал от жены, которая вот-вот должна была родить. Всем должно было быть так же погано, как ей.

В Руане меня ждала новость, что торговый корабль, в груз которого я вложился, в Новом Свете был захвачен английскими пиратами. К тому времени я уже списал эти деньги, но уточнение обстоятельств вызвало неприятное чувство, словно потерял их еще раз. Видимо, это штраф за смерть герцога Бекингема. У меня пропало желание участвовать в высокоприбыльных заморских торговых операциях. Может быть, позже займусь сам выкачиванием доходов из Нового Света. На других надежды мало.

В середине августа Сюзанна родила сына, которому дала имя Арман в честь кардинала, о чем оповестила меня длинным письмом. Я подождал три недели и вернулся в сеньорию Нуазьель к сбору и продаже картофеля и меда и позже винограда и изготовлению вина. Мои доходы от нее перевалили за пять тысяч ливров. Это не считая того, что на весь год обеспечивая семью многими продуктами, то есть сильно уменьшаю расходы. Хотя Сюзанна мужественно сражается за то, чтобы они опережали доходы.

Гастон, герцог Орлеанский, вернулся во Францию девятого октября, тайно сбежав из Брюсселя. Якобы отправился на охоту — и не вернулся. Двадцать первого октября он добирался до Парижа, где старший брат прощает ему все и заключает в объятия. От радости младший тискает главного министра Армана дю Плесси и обещает любить его, как самого себя. Если не соврал, себя он ненавидит. Гастона с женой отправили в замок Блуа, самый большой и красивый на берегах Луары, расположенный между Орлеаном и городом Тур, где будет ждать решение комиссии из представителей высшего духовенства страны, женат он или холост и просто сожительствует с Маргаритой де Водемон.

Дальше началась раздача слонов. Антуан де Пюилорен, лучший друг герцога Орлеанского, который был подкуплен и помог с возвращением дофина на родину, получил титул герцога де Эгиёна и жену Маргариту дю Камбу, внучатую племянницу кардинала де Ришельё. Жениху было тридцать лет, невесте — девять. Не знаю, кому из них больше завидовать. Наверное, кто-то из свиты Гастона тоже что-то получил, но тайно. Не забыли и обо мне.

Ранним ноябрьским утром, мы только встали, в мой парижский отель пришлепал босой отец Жозеф. Завидев его, Тетеря пошла чистить картошку, чтобы пожарить с мясом для незваного гостя. Такая у нас теперь традиция. Слуги только разожгли печи в подвале, обогревавшие весь дом, в столовой было прохладно, поэтому, дожидаясь, когда приготовят завтрак, мы с Серым кардиналом расположились там в мягких низких креслах, которые он называл дьявольскими орудиями прельщения, но сидел в них подолгу, не сгонишь.

Он вручил мне повеление короля Людовика Тринадцатого о награждении за верную и отважную службу сеньорией Жоссиньи, расположенной в паре лье восточнее Нуазьель по дороге на Реймс, с доходом в четыре тысячи семьсот ливров в год или стоимостью около ста сорока тысяч. Наверняка обе цифры завышены, но, когда я возьмусь за сеньорию, окажутся заниженными.

— Специально подобрали рядом с твоей, чтобы постоянно был под рукой, и учли присланный тобой вексель, — сообщил монах-капуцин и добавил с лукавой улыбкой: — Его отправили в Брюссель в счет погашения долгов непутевого младшего брата короля. Пусть испанцы ломают голову, куда делся курьер и почему вексель всплыл только сейчас?

В столовую пришла Сюзанна, вырядившаяся, как на бал: красное бархатное верхнее платье с вышитыми золотистыми узорами и большим белым кружевным воротником ценой в три сотни ливров. Пуговицы на лифе золотые. Рукава широкие с разрезами и высокими манжетами с белыми кружевами. В разрезы проглядывает нижняя белая рубаха. Моя жена нравится монаху-капуцину и знает об этом. Она еще одно дьявольское искушение, почти такое же опасное, как мягкое кресло.

— Отец Жозеф принес приятную весть. Ты теперь еще и сеньора де Жоссиньи с доходом в четыре тысячи семьсот ливров в год, — порадовал я.

— Тогда пусть заходит к нам почаще! — радостно пошутила жена.

— Она решила разорить короля, — поддержал я.

Слуги начали накрывать завтрак, и мы перебрались за стол. Мне и Серому кардиналу подали картошку, жареную с мясом. Сюзанна ограничилась омлетом с куркумой. В последнее время она пристрастилась к пряностям и специям, как положено богатой знатной даме. Теперь мы стали почти в два раза богаче. Интересно, какую новую статью расходов она придумает, чтобы нам и дальше постоянно не хватало денег?

Пока не выпал снег, я съездил в Жоссиньи. Сеньория ничем не отличалась от Нуазьель, если не считать больший размер и то, что подавляющая часть жителей составляли цензитарии, которым арендованные участки досталась по наследству. В Нуазьеле преобладали взявшие в аренду на девять лет. Если на больший срок, то придется платить налог на землю, словно она принадлежит тебе.

После Рождества началась идеологическая накачка французов против Священной Римской империи, которая якобы под видом борьбы с протестантами расширяет свои владения. Делалось это с помощью первой и пока единственной в стране еженедельной газеты на четырех страницах под названием «Газетта». Название произошло от мелкой венецианской монеты газзетта, которую там платили за рукописные новостные листки. К появлению ее приложил руку кардинал де Ришельё. Он и король частенько публиковались в «Газетте» под псевдонимами. Подданные точно знали, кто автор, и в его присутствии нахваливали статью, а среди его врагов — ругали. Я сразу сделал вывод, что грядет вляпывание Франции в Тридцатилетнюю войну. Тем более, что у шведов после гибели короля Густава Адольфа дела шли все хуже и хуже, даже несмотря на убийство Альбрехта фон Валленштейна по приказу императора. Как только наемник решает стать королем, его убивают другие наемники. В будущем, например, взорвут вместе с самолетом на пути в Питер.

В конце января мы поехали тремя семьями на дневное представление в «Театр де Марэ», расположенный в одноименном и сейчас престижном районе Парижа. Вечерние представления проходят при свечах: видно плохо, сгорают быстро, меняют медленно. В столице сейчас несколько театральных площадок, но самые известные — первый и самый старый в ней «Бургундский отель», который содержится на королевские деньги, и отпочковавшийся от него в прошлом году «Театр де Марэ», которому Красный герцог отстегивает шесть тысяч ливров в год. Расположен в бывшем помещении для игры в жё-де-пом, предка тенниса. Зал овальной формы, дальний конец которого занимает приподнятая сцена. Перед ней длинные дубовые лавки, поставленные на утоптанную землю — партер. Места в центре по ливру, к краям дешевеют до десяти су. Дальше идут два яруса лож: нижние больше, на шесть сидячих мест ипару стоячих, по цене десять ливров; верхние на четыре плюс два за пять ливров. Мы взяли одну из первых. Сидеть было тесновато и проходы узкие. Над ложами галерка по три-пять су с носа, откуда могло прилететь, что угодно. Сцена неглубокая. Декорации примитивные. Сценических костюмов, за редчайшим исключением, нет. Восточного правителя играют в костюме нынешнего аристократа, правда, из дешевой ткани. Есть актеры женщины, но с короткими и блеклыми ролями. Определить жанр спектакля я не смог. Смесь стендапа с фарсом и комедией дель арте — с десяток коротких сольных выступлений и сцен, разыгранных тремя-пятью актерами, никак не связанных между собой, но часто на злобу дня. Солисты напрямую общались с залом, обычно с партером, порой дразня и даже оскорбляя. Зрители отвечали, как умели, в том числе швыряя, что под руку попадется. Это нравилось и тем, и другим, и, уж тем более, моей жене и нашим друзьям. Они не понимали, почему я не смеюсь вместе с ними. Такой вот чурбан бесчувственный.

Я протиснулся в нашу ложу последним, чтобы уйти первым, и занял крайнее место, рядом с соседней. Туда набилась веселая компания из четырех мужчин и трех дам полусвета. Я терпеливо переносил их здоровое ржание, старался не замечать, пока сидевший ближним ко мне не запустил в актера серебряный франк. Тот не сумел поймать ее на лету, догнал только в глубине сцены, дав зрителям передохнуть от своих похабных шуточек. Лицо мецената показалось мне знакомым. Почувствовав мой взгляд, он повернулся ко мне — и я узнал его потому, что он узнал меня.

— Как плечо? Рана не беспокоит? — поинтересовался я тоном старого знакомого.

— Нет, зажила хорошо, — ответил он и надолго перестал смеяться.

Я повернулся к сидевшему слева Этьену де Плаке, который знал, наверное, всех знатных парижан и спросил:

— Кто мой сосед справа?

Даже не глянув в ту сторону, он ответил:

— Антуан де Пюилоран, герцог де Эгиён, фаворит Гастона Орлеанского. С недавнего времени родственник кардинала.

— Он был одним из четверых, напавших на меня в Брюсселе возле собора святого Михаила. Отделался раной в плечо, — сообщил я.

Друг отнесся к моим словам очень серьезно, заявив:

— Их опять четверо, но и нас трое.

Дуэль не случилась. Видимо, рана и смерть сообщников откорректировали у Антуана де Пюилорана представление о собственном бессмертии. Сидевшие в соседней ложе вышли раньше нас и укатили в двух каретах до того, как мы покинули театр. Наши жены, заведенные предвкушением предстоящего поединка, были сильно разочарованы.

На этом история не закончилась. Где-то через неделю рано утром ко мне в отель опять пришлепал босыми ногами по свежему снегу, выпавшему ночью, отец Жозеф. Он теперь обитает в Малом Люксембурге, расположенном неподалеку, так что мне не надо переться на кладбище у Бастилии.

Впав в искушение и умяв тарелку жареной картошки с мясом, монах-капуцин поинтересовался:

— Говорят, одним из напавших на тебя в Брюсселе был Антуан де Пюилоран. Это так?

— Да, — подтвердил я. — Он меня узнал и сообщил, что рана зажила, не беспокоит.

— Это хорошо, — сделал вывод Серый кардинал.

— Было бы лучше, если бы он не выжил, — возразил я. — Тогда бы дофин раньше вернулся в Блуа.

— Тоже верно, — согласился мой собеседник.

Я не придал значения этому разговору, потому что нападение было за пределами королевства. Оказалось, что французское законодательство такое же гибкое, как в будущем. Не знаю, чем Антуан де Пюилоран провинился перед своим родственником-кардиналом. Явно не изменами малолетней жене. Предполагаю, что опять замутил какой-нибудь заговор с Гастоном, герцогом Орлеанским. Ему быстро состряпали обвинение в государственной измене: нападение на посланника короля приравняли к нападению на него самого, несмотря на то, что случилось оно за границей. Антуан де Пюилоран, герцог де Эгиён, был арестован в Луврском дворце во время балета и отправлен в Бастилию, откуда позже переведен в Венсенский замок, как более надежную тюрьму. Жестокие люди разлучили девятилетнюю девочку

У меня были на весну планы по повышению доходности сеньории Жоссиньи, но пришлось отложить. Восьмого февраля был подписан союзнический договор с Соединенными провинциями Нидерландов, целью которого, как догадываюсь, был захват и раздел Южных провинций. Двадцать шестого марта испанская армия захватила город Трир и жестоко разделалась с французским гарнизоном. Это был долгожданный казус белли. Первого апреля Королевский совет единогласно голосует за объявление войны, не подозревая, что этот «розыгрыш» затянется на много лет. В Брюссель был отправлен герольд в лучших традициях Средневековья, который должен будет на главной площади зачитать перечень обид и объявить войну. И понеслось.

Через три дня в Нормандский полк пришел приказ быть готовыми выступить в поход после смотра. Оттуда прислали весточку мне. Я быстро перевез семью в Нуазьель, раздал там приказы, когда и что делать, и убыл в Руан готовиться к смотру. На этот раз надо было набрать солдат для похода. Клич уже разлетелся по всей Нормандии и прилегающему к ней острову Британия. Со всех сторон к казармам полка потянулись желающие повоевать и захватить богатую добычу. Или хотя бы какую-нибудь и получить жалованье. Я не терял время зря, гонял каждый день все десять рот по лугу, отрабатывая разные перестроения, маневры и не обращая внимания на жалобы солдат и офицеров.

К моменту прибытия интендантов все роты были укомплектованы в среднем на девяносто процентов. Добровольцы прибывали каждый день, даже во время смотра, так что Клод де Лоран без зазрения совести и взяток оформил по две сотни без малого на роту. Кампмейстер Оноре де Альбер, герцог де Шольн, не убыл, как обычно, в Амьен, а остался в Руане, остановившись у своих друзей.

Двадцать восьмого апреля был подписан союзнический договор со Швецией, и первого мая пришел приказ Нормандскому полку выступить в Мезьер, небольшой приграничный городок, на соединение с другими подразделениями французской армии. На следующее утро полк, пополнившийся до количества, указанного во время смотра, длинной колонной с передовыми дозорами и обозом пошагал на восток. Добрались за тринадцать дней и остановились на лугу у города, где нас поджидала французская армия.

Правильнее будет сказать, у небольшого села, до размера которого сократился Мезьер. Он располагался на левом берегу реки Маас у подножия Арденнских гор и с давних времен служил естественной границей между Францией и Священной Римской империей. Одно время был довольно важной крепостью. Лет тридцать назад Карл (Шарль), герцог Невера, Ретеля, Монферрата и Мантуи, основал на противоположном берегу крохотное суверенное государство Арш в составе Священной Римской империи и построил рядом с селом с таким названием столицу Шарлевиль. Именно туда и перебрались почти все жители Мезьера по новому каменному мосту через реку Маас, чтобы не платить сумасшедшие французские налоги.

Бо́льшая часть нашей двадцатипятитысячной армии была уже на противоположном берегу. Ждала Нормандский полк. На следующее утро мы тоже переправились по мосту и вместе с ней потопали в сторону Маастрихта на соединение с голландской армией. Двигались медленно. Вдруг сражение, а мы уставшие⁈

Двадцатого мая неподалеку от города Авен наткнулись на испанский корпус под командованием Томмазо, герцога Кариньяно. По данным разведки, противников было раза в два меньше. Они расположились на склоне длинного холма за несколькими рядами невысоких валов с изгородями разного типа. Выше пехоты стояла артиллерия.

Наша армия остановилась. Начались прения между двумя командующими, Гаспаром де Кольньи, маркизом де Анделло, и Юрбеном де Маё, маркизом де Брезе. Главный министр Арман дю Плесси, начитавшись древнеримских историков и/или боясь измены, назначил во все пять армий, действовавших на разных направлениях, по два командующих. Наша пара ненавидела друг друга. Если один говорил «да», то другой — «нет». Первый предложил обойти испанцев с флангов, поэтому второй решил атаковать в лоб.

В итоге французская армия разделилась на две неравные части: левая выполняла приказы маршала Колиньи, правая — маршала Маё. Построились по старинке: в центре пехота, на флангах конница. Нормандский полк был на самом краю левого фланга. Сражение начала правая половина, которая поперла в лобовую атаку, построившись баталиями. Ее встретили дружными артиллерийскими, а потом и мушкетными залпами. Вражеские позиции заволокло дымом, который быстро разгонял свежий ветер, дующий в нашу сторону. Французские солдаты падали десятками, если не сотнями. Потери были настолько велики, что все баталии откатились вопреки приказам маршала Маё. Левый фланг в это время только готовился атаковать. Три новых полка на левом фланге были построены баталиями, и только Нормандский по моему приказу — поротно в линию из шести шеренг. Маршалу Колиньи это не понравилось, но промолчал, потому что было не так, как у второго командующего, а значит, правильно.

Прискакал гонец от маршала Маё и потребовал поддержать его атаку. В ответ получил искреннее заверение, что именно так и сделают, иначе слабаки проиграют сражение. Во вторую атаку пошли всей армией. Центр и правый фланг не спешили попасть под обстрел. Левый фланг обогнал их и получил нехило. Однако не все. Нормандский полк и кавалеристы были самыми крайними, за пределами коротковатой вражеской линии обороны. Я ехал на коне за своими подчиненными, почти вровень с командирами рот. Кампмейстер Оноре де Альбер, герцог де Шольн, командовал издали, находясь в свите маршала Колиньи, с которым у него были хорошие отношения. Не дожидаясь приказа, я повел свой полк вперед, вверх по склону холма, огибая правый фланг противника. Командир кавалеристов счел, видимо, что я выполняю приказ, полученный после начала атаки, тоже последовал вместе с нами. По нам изредка постреливали, но большая часть ядер, картечи и пуль доставалась наступавшим в лоб. Добравшись до верхней половины склона, я приказал полку повернуться фронтом к флангу противника, а командиру конницы показал жестами, чтобы заходил с тыла, атаковал вражескую артиллерию и заодно оттягивал на себя терцию, которая из тыла наступала в нашу сторону.

Поворот линии прошел намного хуже, чем во время учений. Командиры рот поорали и выпрямили ее. По моему приказу линия подошла метров на пятьдесят к вражескому флангу и открыла огонь, караколируя с движением вперед. После каждого залпа мы оказывались на шаг ближе к врагу и били точнее. Нам почти не отвечали. Разделенные рвами, испанские мушкетеры стреляли в наступавших по фронту. Чтобы отвечать нам, требовалось перестроиться в малые отряды. Офицеры пытались организовать это, но я прямо из седла убивал каждого, кто отдавал приказы. Это здорово помогало моим подчиненным, которые делали шаги всё шире. Испанцы начали отступать к центру защитных укреплений. Удар во фланг всегда сильно деморализует, а

Я опасался за левый фланг полка, который был открыт для вражеской атаки. Наша конница не подвела, отважно атаковав и пушки, и подошедшую терцию. Потери были большие, но на то она и война. В кавалерии служит много французских дворян, которые сильны на порыве, но плохо тянут вдолгую. К счастью, разгромить их полностью испанцы не успели до того, как другие полки нашего левого фланга, для которых Нормандский полк и кавалеристы расчистили путь, добрались до вражеских укреплений, преодолели их, сошлись с противником врукопашную, сильно тесня его.

Испанский командующий трезво оценил обстановку и отдал приказ отступать. Бросив артиллерию, отходили, построившись в терции. Если не считать атакованных Нормандским полком, которые трусливо побежали, пока их не вразумили в тылу, остальные двигались четко, отстреливаясь и почти не теряя солдат. Выучка и дисциплина у врага были на голову, а то и две, выше, чем во французской армии. Вскоре все потрепанные терции вышли из боя. Их отход прикрывали две свежие, стоявшие во время сражения в резерве. Наша конница с обоих флангов налетела на них, получила по соплям и откатилась, передумав преследовать.

Я остановил свой полк и громко крикнул:

— Смотрите, как надо отступать, чтобы потери были минимальными!

Минут через десять, когда все прониклись и задергались от нетерпения, разрешил приступить к сбору трофеев. Иначе все ценное захватят те, кто, как тупые бараны, перли в лоб. Пусть поживятся на трупах своих, которых лежало много перед брошенными испанскими позициями.

Французская армия встретилась с голландской между Маастрихтом и Тирлемоном, в котором находилась ставка Франциско де Монкада, маркиза де Айтона, исполнявшего обязанности штатгальтера Южных Нидерландов после смерти Изабеллы, и вместе отправились брать последний. По договору между Францией и Соединенными провинциями Нидерландов, командовать объединенной армией должен был Фридрих Генрих Оранский, который стал принцем и штатгальтером после смерти единокровного брата Мориса, знаменитого полководца. Это был единственный случай, когда оба французских маршала действовали одинаково, отказавшись подчиняться какому-то голландцу, несмотря на то, что Гаспар де Колиньи состоял с ним в родстве, и принц вырос при французском дворе. Впрочем, Фридрих Генрих тоже не спешил брать командование на себя. У него были сильные тёрки с Генеральными штатами, управлявшими страной, которые подозревали его в попытке захватить власть. Взваливать на себя еще и разборки с французскими маршалами он счел неразумным.

Франциско де Монкада оказался толковым командиром. Он не стал защищать Тирлемон, распылять силы, а ушел с гарнизоном в Брюссель. Город сдался нам без боя. Не знаю, кто из наших маршалов разрешил или не запретил солдатам заходить в Тирлемон. В итоге они ввалились в него — и разграбили даже круче, чем вражеский, захваченный после продолжительной и кровавой осады. Я тоже отпустил своих прибарахлиться и разговеться. Сам остался в пригородной слободе в доме Аделберта Янсена, зажиточного хозяина большой ткацкой мастерской, в которой изготавливали кружева. Он, видимо, задницей почувствовал, что будет дальше, и сам поймал меня на дороге и зазвал пожить у него.

Дом был каменный в два этажа. На первом кухня, столовая и комната для слуг. На втором три спальни, одну из которых отвели мне. Во второй спали хозяева, в третьей — Эльке, их дочка-вдова восемнадцати лет с двумя детьми. Муж умер зимой от горячки. Под это название подходит много болезней, начиная от простуды.

Вдова была симпатичной и вошедшей во вкус. Мы с ней переглянулись и правильно поняли друг друга. Когда все разошлись спать, Эльке бесшумно нарисовалась в моей комнате, одетая в белую длинную рубаху и похожая на привидение.

Легла рядом и попросила:

— Закрой мне рот, чтобы детей не разбудила.

Не совсем удобная поза, но если женщина просит…

Отдавалась она радостно и жадно. Видимо, подгулять здесь сложно по разным причинам, а воздержание давило на мозг и тело. В моменты особой сладости, скребла зубами мою ладонь, слюнявя ее. Кончала резко, взрывно, судорожно дергаясь несколько раз. Стонала негромко. Скорее всего, малая толика садизма добавляла ей остроты. Отдохнув, молча пускала в ход руки, заводя по-новой. Пальцы у нее были тонкие и длинные, как у изнеженной дворянки. Утихли мы только в середине ночи. Судя по скрипу кровати в хозяйской спальне, родители не спали, радовались за дочку.

На следующий день я съездил на охоту. Во время войны егеря куда-то исчезают. Видимо, ранее службу несли исправно, потому что всего километрах в трех от города наткнулся на лесной поляне у широкого ручья на стадо из самки и трех ее детенышей разных лет. Подстрелил второгодку. Считается, что у них самое вкусное мясо, уже «созревшее», но еще не провонявшее самцом. Как по мне, оленина к деликатесам не относится. У молодого самца не воняла тиной, как у старых, но уже имела железистый привкус, несмотря на специи, которых не пожалела хозяйка.

Сперва накормили меня. Эльке в черном вдовьем платке, красиво оттеняющем ее белую кожу, и красном платье с черной вышивкой по вороту, манжетам и подолу сперва принесла мне стампот. Это то ли густая похлебка, то ли жидкое пюре из репы, моркови, брюквы и трав с кусочками оленины. Вторым блюдом было мясо, запеченное с цикорием. Третьим — пироги со смесью мелкорубленого мяса, вареных яиц и каких-то трав, которые показались мне лишними. Вино было белое среднего качества, как предполагаю, лучшее, какое только имелось в этом доме. Хозяевам было, за что благодарить меня. Дочку я удовлетворил ночью, а ее родителей днем, когда привез оленя, и они сделали выводы из слухов о том, что творится в городе. Солдатня там беспредельничала в лучших традициях этой войны, начавшейся, как религиозная. Иноверцев сперва убивали, а потом грабили, а единоверцев наоборот. Зашли мы, как освободители от испанского ига, а при захвате первого же города оказались страшнее угнетателей. Когда франко-голландская армия двинулась дальше, в сторону Брюсселя, никто не перекрестил ее на дорогу, не пожелал счастливого пути и удачи в бою. Разве что мне предложили заезжать в гости, если буду в этих краях.

Направлялись мы осаждать Брюссель. Добрались до деревни Тервюрен, где был замок-резиденция герцогов Брабанта. Деревню разграбили с наскока. С замком этот номер не проскочил. Наверное, с горя вдруг повернули на восток к городу Лёвен, среднему по местным меркам. Отцы-полководцы решили, что нельзя оставлять его в тылу. Собирались взять быстро. По данным разведки, гарнизон всего четыре тысячи человек. Командовал Антонии Шетц, барон ван Гроббендонк,

Двадцать четвертого июня город обложили со всех сторон. Начались осадные работы. Я приказал солдатам Нормандского полка отнестись к ним с полной серьезностью: на назначенном нам участке вырыли ров шириной метров пять и глубиной около трех, насыпали вал, оборудовали редуты с ячейками для мушкетеров и полуземлянки для отдыха личного состава. Проход к городу был только в одном месте по разборному деревянному мосту, и дорога к нему шла между двумя редутами. Солдаты материли меня, потому что кто-то пустил слух, что гарнизон ведет переговоры о сдаче, что проторчим под Лёвеном самое большее три дня. Именно в этот срок мы и уложились с возведением оборонительных сооружений, а гарнизон так и не сдался, несмотря на ежедневные артиллерийские обстрелы. В основном лупили по высокой прочной каменной башне Верлорен, которая вдобавок служила прекрасной артиллерийской площадкой. С нее обстреливали дальние цели — лагеря наших командующих, сразу перебравшихся еще дальше.

По Нормандскому полку тоже постреливали, но после окончания работ это потеряло смысл. Вал становился крепче по мере того, как наполнялся застрявшими в земле пулями и ядрами. Между ним и городом саперы рыли эскарпы к крепостным стенам. Утром мы пропускали их по мосту на нейтральную полосу, а вечером обратно, и на ночь снимали средний пролет.

Двадцать девятого июня меня разбудила стрельба и крики. Моя полуземлянка, а точнее, навес над ямой, была между деревьями метрах в двухстах от редутов. На ходу надевая портупею с саблей, я побежал к ним. Следом несся слуга Бруно Шаброль с винтовкой и сумкой с патронами. Бой шел возле ворот Вилворде, подход к которым прикрывала башня Верлорен. Там проводились основные осадные работы — рылись галереи под нее и стену рядом, чтобы заложить мины и рвануть. Отряд человек в двести-триста вышел из города и напал на саперов и расположенные рядом подразделения, которые были уверены, что гарнизон скоро падет, и не укрепили свой лагерь. Атака была неожиданной и дерзкой. Со стен ее поддерживали мушкетеры и пушки малого калибра. Нападавшие перебили саперов, кто не успел сбежать, подожгли галереи и ворвались в лагерь, где покололи пиками и порубили палашами и алебардами полуодетых солдат и офицеров. Говорят, что в вылазке участвовали наемники-ирландцы под командованием Томаса Престона. Испанцы с большим удовольствием нанимают их, как католиков и сравнительно смелых и стойких солдат, пусть и не предрасположенных к дисциплине. Наши потери составили более четырех сотен человек, из которых почти четверть были офицеры.

На следующую ночь перед самым рассветом осажденные совершили вылазки сразу в двух местах на противоположной стороне города, где стояли голландцы и тоже не ждали нападения. Погибло еще сотни три солдат. В полдень во время сиесты, а день был исключительно жаркий, напали в четвертом месте, поубивав саперов, прилегших отдохнуть в окопах в тенечке.

Вечером в расположение полка приехал на коне кампмейстер Оноре де Альбер, герцог де Шольн, похвалил за хорошо оборудованные позиции, которые теперь возводили все, хотя, когда их рыли, упрекал меня, что зря утомляю солдат, и сообщил:

— Завтра поеду в Амьен. Срочные дела. Вернусь на осаду Брюсселя, — и добавил с чувством собственного превосходства: — Уверен, что ты справишься. Если будет трудно, пришли гонца, приеду.

Я даже не засмеялся. Теперь мне будет легче. Кампмейстер, в общем-то, не вмешивался в командование полком, но иногда, как в случае с редутами, приходилось долго и занудно объяснять, зачем это надо. Можно сказать, что надо мной не осталось командиров. Если наедет один из двух французских маршалов, буду говорить, что выполняю приказ другого. Как ни странно, они никогда не отменяли чужой, а находили другого исполнителя.

Перед рассветом опять были вылазки в двух местах. Вырезали по-тихому сотни три спящих осаждавших и сожгли галереи и несколько шалашей. На расположение Нормандского полка нападений не было. Мы располагались не напротив ворот и службу несли добросовестно. Я лично следил за этим, приходя на редуты днем и ночью. Двух солдат, которых застал спящими, утром высекли перед строем их сослуживцы. Делали это с душой, потому что никто не хотел быть зарезанным во сне.

Второй проблемой стало пресквернейшее снабжение. Интенданты воровали, как интенданты. Солдатам выдавали только муку и горох. Все остальное приходилось добывать. Каждый день я отправлял три-четыре отряда в разные стороны, чтобы ограбили деревни. Не один я поступал так, поэтому в ближних быстро выгребли все дочиста. Отряды уходили рано утром и возвращались поздно вечером, привозя все вместе провизии на один раз. Я каждый день ездил на охоту и поощрял к этому офицеров, но вскоре не осталось дичи в ближних лесах, а ездить далеко служба не позволяла.

На десятый день осады пришло известие, что к Лёвену приближаются сразу две армии: испанская под командованием Фернандо, брата короля, кардинала-дьякона, архиепископа Толедо, примаса Испании и нового штатгальтера Южных Нидерландов, и имперская под командованием фельдмаршала Оттавио Пикколомини, герцога Амальфи. Вроде бы на двоих у них пятьдесят пять тысяч солдат. Плюс гарнизоны Лёвена, Брюсселя и других городов помельче. Великие полководцы, французские и голландский, почесали затылки и решили снять осаду и отправиться защищать Северные Нидерланды. Красиво начатый поход закончился пшиком.

Несмотря на то, что оба французских маршала имели равные полномочия, приказы Юрбена де Маё, маркиза де Брезе, считались более весомыми, потому что был зятем главного министра. При неофициальном делении армии на две части каждый из них старался отдать «хорошие» поручения «своим» подразделениям, а «плохие» — «чужим». Поскольку Нормандский полк как бы входил в подчинение Гаспара де Колиньи, маркиза де Андело, ему и было приказано прикрывать отход франко-голландской армии.

— Мне не нужны нападения с тыла. Задача полка — остановить преследователей, заняв позицию у моста через реку Диль и продержаться до вечера, а потом догоняйте армию, — сидя на крупном вороном жеребце, распорядился маршал Юрбен де Маё, облаченный в вороненый полудоспех, из-под которого был выпущен наверх длинный белый кружевной воротник, довольно чистый и накрахмаленный.

— Нас могут отрезать от основных сил, — возразил я.

— Тогда отступайте в сторону Франции, — сказал он таким тоном, будто сделать это будет запросто.

— Я хотел бы получить письменный приказ, — потребовал я.

— Ты не доверяешь мне⁈ — возмутился он.

Таки да, однако назвал

— Доверяю, но маршал де Колиньи может не поверить мне.

Маркиз де Брезе сразу успокоился и, не поворачивая головы, приказал кому-то из своей свиты, в которой не менее сотни людей, ни разу не применявших оружие в бою:

— Напишите и отправьте ему.

Приказ на очень дорогой белой бумаге доставил мне через полчаса юноша лет четырнадцати, разряженный как на бал, видимо, младший сын какого-нибудь родственника командующего. Теперь у сопляка в послужном списке будет этот поход. Половину текста занимали титулы и должности маркиза де Брезе. Оказывается, он еще и губернатор города Кале. Минут через десять прискакал посыльный от маршала де Колиньи, пятнадцатилетний юнец в черном без украшений, видимо, гугенот и тоже сын родственника командующего, с приказом возглавить авангард.

— Не получится. У меня уже другой приказ от маршала де Маё, — отказался я и продемонстрировал письменное распоряжение.

Юноша скривился, точно отказали лично ему, ускакал и не вернулся.

Нормандский полк отправился в путь около полудня, последним, если не считать дезертиров, несколько сот человек, которые, огибая нас, пошагали в противоположном направлении. Уверен, что по пути разграбят все, что смогут, и оставят о французской армии незабываемые впечатления. Мы прошли за нашим арьергардом до деревянного моста через реку Диль у деревушки Бовенвельд, где и заняли позицию. Менее надежную трудно найти в этих краях. Может, в половодье Диль и является препятствием, но сейчас реку можно запросто перейти вброд в любом месте. Слабеньким препятствием были деревья и кусты, растущие на обоих ее берегах выше и ниже по течению. Я расположил роты для круговой обороны: одна на дороге напротив моста, две по бокам от нее на берегу реки и две позади метрах в трехстах фронтом в обратную сторону на случай атаки с тыла. Остальные пять рот отдыхали в лесу. Меняться будут через час. Вдобавок каждой роте указал место в лесу, куда надо будет отступить, если испанцы подтянут артиллерию. Пижонить и держать солдат под обстрелом, как принято сейчас, я не собирался. Если враг попробует прорваться, попадет под огонь с флангов из укрытий. С другой стороны в лесу легче дезертировать.

Чтобы это не случилось, я напомнил:

— Наша сила в единстве. Если бросите строй, побежите, нас всех перебьют по одному.

Видимо, наработал уже репутацию толкового командира, потому что подчиненные отнеслись к моим словам серьезно. К тому же, я не уехал в тыл за пару километров, а остался рядом с мостом. Любой солдат мог повернуть голову и убедиться в этом. Я сидел в тени дуба, откуда открывался хороший обзор более высокого противоположного берега. Рядом паслись стреноженные лошади, моя, слуги и вьючная. На высоком камне стояли песочные часы. Песок через час пересыплется из верхней стеклянной емкости в нижнюю — и произойдет смена рот.

Уже есть карманные часы, точнее, подвесные, потому что карманов все еще нет. Подвешивают на цепочке в самых неожиданных местах. У одного чудака свисали со шляпы сбоку, из-за чего напоминал рыбу-удильщика. Часы разной формы. Видел даже в виде черепа. Украшают их с выпендрежем, потому что это предмет статуса. Некоторые стоят тысячи ливров. При этом идут очень неточно, после завода спешат, а потом отстают. Минутной стрелки нет, поэтому недостаток не очень заметен. Заводить надо два раза в день. Сюзанна предлагала мне купить, как она выразилась, достойные нашему богатству. Отказался, потому что отвык от них. Да и лучше иметь точные песочные, чем неточные механические.

Враги появились после второй пересменки рот. Это был отряд из полусотни кавалеристов. Я поздно заметил их, иначе бы устроил засаду. Предполагал, что передовой дозор будет из трех-пяти всадников, размениваться на которых не имело смысла. Увидев роты у моста, конный отряд остановился на удалении метров пятьсот. Один всадник поскакал в тыл с докладом.

Минут через сорок притопал пехотный полк. Построившись в терцию, направился к мосту, который был шириной в две арбы с небольшим запасом. Будем перестреливаться через реку, если конечно, не решатся форсировать ее. Я пожалел, что не имею пару пушек-трехфунтовок, какие ввел в своей армии Густав Адольф, король Швеции. Сейчас бы выкосил картечью значительную часть терции. Судя по флагу — золотой арфе на синем поле — это ирландцы под командованием Томаса Престона. Не сказал бы, что музицируют они лучше, чем воюют, и наоборот.

Я вышел на дорогу вместе со слугой Бруно Шабролем. Он нес заряженную винтовку и сумку с патронами. Я расположился позади восьмой роты, стоявшей на дороге за мостом. Фланги шести шеренг сильно вылезали на обочины. Позади роты на гнедом коне сидел капитан Жан де Куси. Кое-кто из солдат, стоявших в задней шеренге, служил в ней, когда капитаном был я. Они заулыбались, увидев меня пешего. Значит, я не собираюсь убегать, о чем, наверное, и передали стоявшим впереди. Или что-то другое, не менее важное для солдатских сердец.

На месте противника я бы разделил терцию на две и атаковал нас, форсировав реку вброд по обе стороны моста. Может быть, Томас Престон не знал, что река мелкая или не хотел лезть в воду. Как бы там ни было, он остановил терцию на подходе к мосту и начал перестрелку на дистанции метров восемьдесят-сто. Мы отвечали, караколируя. Противоположный берег был немного выше. Как ни странно, это сыграло в нашу пользу. Мушкеты сейчас тяжелые, заряды большие, отдача сильная. Ствол, даже при стрельбе с сошек, подпрыгивает. Я учил своих солдат, что надо целиться в колени, тогда попадешь в живот, а то и в грудь или голову. Так мало кто поступает. Людям трудно перестроить привычную им логику. Самое широкое место в человеке — грудь. В нее и целят, и пуля пролетает над головой. Высота сошек рассчитана на стрельбу по прямой. Если противник выше, надо поднимать ствол, приседая, а это неудобно, поэтому берут ниже, чем обычно, и попадают в живот или грудь. Если противник выше, то надо наклонять ствол, что тоже неудобно, а в горячке боя забывается, поэтому попадают выше, то есть пуля летит над головой цели. Так оно по большей части и было во время этой перестрелки. После нашего залпа в терции падало несколько человек, после вражеского в нашей линии — один-два.

Добавлял и я в меру сил. Целился в офицеров, которые находились в глубине строя, в задней части терции, и сидели на лошадях. Дистанция была метров сто пятьдесят. Для меня нормальная. Разве что различить, кто из них командир полка, было трудно, потому

Не знаю, мой выстрел или какого-нибудь солдата стал роковым для ирландцев. Они вдруг развернулись и пошагали в сторону Лёвена, унося раненых и увозя убитых. Видимо, мы попали в командира полка или другую важную птицу. Я поменял роты у моста на свежие и послал за врагами конный дозор. Вскоре прискакал ансэнь второй роты, доложил, что ирландский полк вышел на скошенное поле, где встретился с конным отрядом. Стоят там, совещаются. Через час прискакал второй гонец и доложил, что вражеская пехота и конница двинули в сторону Лёвена. Наверное, решили, что хватит и того, что отогнали вражескую армию от города. До сумерек вряд ли успеют вернуться к мосту. Значит, мы выполнили приказ.

У меня не было желания участвовать в цирке с тремя полководцами, которые друг друга на дух не переносят. Раздражение появилось во время сражения у Авена, а во время осады Лёвена оформилась стойкая уверенность, что до добра они не доведут. Я надеялся, что, узнав о приближении испанской и имперской армий, французская отойдет на свою территорию. Она зачем-то поперлась защищать голландскую. Даже не сомневаюсь, что и там из-за скверного снабжения и, как следствие, грабежей мирного населения превратятся в бо́льших врагов, чем испанцы. Собирался проследовать за ней, но маршал Юрбен де Маё, решивший нагадить второму полководцу, подсказал мне выход из ситуации. Можно сказать, выдал письменную индульгенцию.

Я вызвал Жана де Куси и приказал ему:

— Поезжай с ансэнем Луи дю Жарденом и сержантом Жаком Дрю на разведку вслед за нашей армией и через один лье обнаружь вражеский конный отряд численностью сотни три-четыре. Еще там может быть пехота и артиллерия. Сколько точно, ты не стал считать, сразу вернулся сюда, чтобы предупредить меня. Сделаешь это громко, чтобы как можно больше офицеров и солдат услышали тебя,

— А если никого не встретим⁈ — не сразу врубился он.

— Тогда включите воображение — и увидишь их, — подсказал я и добавил: — Так надо.

— Понял, — произнес капитан восьмой роты.

Как только он ускакал, я отправил два отряда по полусотне солдат в соседние деревни Бовенвельд и Бенеден. Нам выдали на два дня муки и гороха, но это не та пища, которая способна насытить молодых и здоровых мужчин. Я разрешил развести костры и начать готовить ужин из того, что есть. Солдаты засуетились, загомонили радостно. Сейчас на войне есть два главных события — завтрак и ужин. Еще бывают обед и победа в сражении, но так редко, что в счет не идут.

Жан де Куси с двумя спутниками вернулся менее, чем через час, прискакав галопом, и громко доложил, не слезая с коня и стараясь не смотреть мне в глаза:

— Впереди на дороге вражеский конный отряд!

— И в лесу между деревьями я заметил пехоту и пушки! — намного искреннее и трагичнее добавил сержант Жак Дрю, которому врать не привыкать.

— Испанцы или имперцы? — задал я вопрос.

— А черт их разберет! — не менее искренне добавил ансэнь Луи дю Жарден.

Я приказал собраться командирам рот на совещание. Они уже знали новость и предполагали, что попробуем прорваться ночью, обойдя обнаруженные вражеские подразделения. Мероприятие прошло прямо на дороге, стоя и коротко.

— Враги знают, что мы здесь, и думают, что пойдем на соединение со своей армией, поэтому на всех дорогах выставят дозоры, а то и засады организуют. Мы сделаем то, что от нас не ждут — пойдем в другую сторону, в Руан. У меня есть письменный приказ маршала Юрбена де Маё совершить такой маневр, если окажемся отрезанными от основных сил, — уведомил я. — Главное — проскочить ночью Лёвен. Дальше нас никто не остановит. В той стороне нет крупных подразделений, а от мелких отобьемся. Так что пусть солдаты отдыхают. Как стемнеет, тронемся в путь.

Перед заходом солнца вернулись отряды, посланные за провиантом. Принесли корзины со свежими овощами и связки кур с отрубленными головами, которых тут же ощипали, порезали на мелкие кусочки и добавили в котлы, в которых варилась гороховая каша. Пришлось подождать, когда будут готовы. Поели в потемках. Впрочем, небо было почти без облаков, и полная луна давала достаточно света.

В путь отправились немного позже, чем я предполагал, зато сытые. Впереди скакал дозор из пяти человек. Я возглавлял авангард из пяти рот. За ним ехал обоз из почти сотни телег и арб. Сорок — наши с провиантом, инвентарем… Остальные — «прилипалы». Как только собирается армия в поход, так сразу обрастает кучей посторонних людей: женщин, монетизирующих свое тело, прачек, торговцев… Это еще более половины их ушло вместе с нашей армией, уверенные, что мы догоним. В арьергарде шли остальные пять рот под командованием капитана первой. Отставая от них метров на пятьсот, скакал замыкающий конный разъезд.

Мимо Лёвена прошли быстро и без проблем. Места были знакомые, охотился здесь. Близко к городу не приближались. Обогнули его с севера, пройдя через деревню Дипендал, которая казалась вымершей. В Лёвене было тихо. Видимо, горожане как следует отпраздновали окончание осады и легли спать. Мы не стали их беспокоить, свернули на лесную дорогу после деревни Эгенховен.

Места здесь глухие. Добравшись до широкого ручья, пересекавшего дорогу, я разрешил сделать привал, покемарить до рассвета. Лошадей напоили, спутали и отпустили пастись по берегам ручья. Солдаты попадали на обочинах и по краю леса. Я тоже прилег между соснами на толстой подушке из старой хвои. Она еще пахла смолой. Или этот аромат шел от деревьев. Вырубился мигом.

Разбудили меня голоса. Неподалеку солдаты разводили костер. Небо уже посерело, но солнце еще не взошло. Я прогулялся к ручью, умылся холодной чистой водой. Слуга Бруно Шаброль, появившийся как бы из ниоткуда, подал мне синее полотенце из плотной

— Будем бриться? — спросил он.

В походах я бреюсь раз в три дня, даю коже отдохнуть. Не выспался, поэтому не хочется и потому соглашаюсь. Сажусь на поваленное дерево, и слуга быстро размешивает мелко наструганное мыло с водой, покрывает мое лицо пеной. После чего соскабливает ее вместе с растительностью острой раскладной бритвой с рукояткой из черепахи. Движения у Бруно Шаброля быстрые и отточенные, ни одного лишнего. В начале двадцатого века был бы известным цирюльником. Солдаты следят за нами, тихо обмениваясь впечатлениями. Они бреются очень редко, только бороды и усы подстригают друг другу.

После бритья умываюсь еще раз и приказываю запрягать лошадей и волов, а потом строиться поротно и начинать движение. Позавтракаем часа через два-три, как сейчас принято. Хотя замечаю, что некоторые солдаты что-то жуют на ходу, громко хрустя. То ли сухари, то ли оставшиеся с вечера пресные лепешки, успевшие засохнуть. Мы сейчас километрах в пятнадцати юго-западнее Лёвена. Часа через три будем как раз в одном дневном переходе и от этого города, и от Брюсселя. Пехота нас уже не догонит. Разве что впереди организуют заслон. Вопрос только, где на это взять солдат? На нашем пути только один город среднего размера — Монс, гарнизон в котором вряд ли превышает пятьсот человек.

В окрестностях городка Зинник много серо-голубого известняка, который называют петит (маленький) гранит. Это легкий в обработке декоративный камень. После полировки он темнеет и становится блестящим — гранитом для бедняков. На склоне холма из этой осадочной породы я и устроил засаду. Нижняя его часть густо покрыта деревьями и кустарником, а по другую сторону дороги были поля с желтоватой стерней от зерновых. Было жарко. Мухи и оводы слетелись к нам со всех Южных Нидерландов. То тут, то там раздавались шлепки — мои солдаты расправлялись с местной малой авиацией. Они затихли, когда появился дозор из десяти всадников. Шлем-морион был на голове только одного, ехавшего задним. Остальные повесили свой на переднюю луку седла, а на голову водрузили соломенную шляпу, у кого какая есть. Все блондины: или местные, или ирландцы.

Отряд из трех-четырех сотен кавалеристов догнал нас позавчера во второй половине дня. Не нападали, но и не отставали. Их передовой разъезд ехал на дистанции метров пятьсот за нашим арьергардом. Видимо, следили, передавая информацию своему командованию. Или просто контролируют наше движение, провожая до границы, или где-то впереди нам готовят встречу.

Вот и сейчас разъезд, утомленный палящим солнцем, не отстает от нашей колонны, которая несколько минут назад прошла мимо засады. Едут медленно, отупев от жары и монотонной езды. Головами по сторонам не вертят.

Минут через пять из-за поворота появляется отряд во главе с бравым командиром с черными широкими длинными усами, концы которых загнуты кверху, и смугловатой кожей. Скорее всего, испанец. Какой-нибудь нищий дон, которому, благодаря родственникам, удалось получить должность. Он тоже в шлеме-морионе, на который надет белый чехол, свисающий с боков и сзади, чтобы медленнее нагревался металл и от солнечных лучей закрывалась шея. В его подчинении, за редчайшим исключением, одни блондины, сменившие шлем на соломенную шляпу. Им тоже чертовски надоело шляться по жаре, но приказ есть приказ.

Я жду, когда весь конный отряд втянется в засаду и, положив ствол винтовки на ветку карликового, изогнутого деревца, прицеливаюсь и стреляю испанцу в середину шикарных усов, наверное, его гордость. Представляю, как каждое утро, а то и днем еще несколько раз, он расчесывал их перед зеркалом, напомаживал или что там они делают с такой красотой⁈ Пуля попадает четко в густую черную растительность под длинным крючковатым носом. Голова дергается, а потом вместе с туловищем опускается к шее каурого коня, некрупного, но статного, который испуганно шарахается к дальней стороне дороги.

Тут же мощным залпом грохочут мушкеты солдат двух рот — и как бы сдувают большую часть наездников с лошадей, которые испуганно несутся на поля. Там, где должен быть вражеский передовой разъезд тоже слышен залп, но пожиже. Я перезаряжаю винтовку, поражаю в голову блондина, который испуганно орет: «Отступаем! Отступаем!». Опять грохочут мушкеты — и меньше десятка всадников успевает выскочить из засады, несется в обратную сторону. Потеряв по пути трех человек, скрывается за поворотом. Эти уж точно следить за нами не будут.

— Выходим на дорогу, собираем трофеи! — приказал я.

Сам подошел к блондину, который приказывал отступать. Он еще жив. Сидит, опершись двумя руками немного позади туловища в накатанную дорогу, покрытую толстым слоем серой пыли. Пуля попала над правой бровью и вышла за левым ухом. Мозги не вытекают. Может, их просто нет. Лицо с красным, обгоревшим, облупленным носом, искривлено гримасой удивления, а не боли. Он смотрит на меня, как на инопланетянина.

— Где нас будут встречать? — спросил я на голландском языке.

Реакции никакой. Я повторил вопрос на английском и гэльском.

— Не понимаю, — ответил блондин на голландском.

Значит, все-таки фламандец, но тормозит.

— Где собираются напасть на нас? — медленно повторяю я вопрос и добавляю: — Если ответишь, окажем помощь и оставим в деревне, если нет, умрешь, и никто не узнает, что ты был героем.

Он долго молчит, глядя влево вверх — вспоминая, а потом выдает полувопросительно:

— На реке Ла-Эн?

— Она до Монса или после? — задаю я уточняющий вопрос.

— По пути, — отвечает он.

Что ж, для человека с дырявой головой он справился с задачей неплохо.

Я подозвал полкового лекаря, который присоединился к нам. Он быстро, за пару минут, ампутировал конечность, что при отсутствии обезболивающих считалось высшим классом. Я думал, он остался из профессионального долга. Куда там! Раненых у нас не было, поэтому хладнокровно добивал вражеских и вытряхивал трупы из одежды, складывая ее на обочине.

— Перевяжи его, помоги сесть на коня. В первой же деревне высадишь, оставишь у крестьян. Пусть они заботятся, — показав на блондина, приказал я.

Собрав трофеи, мы продолжили путь. Эта маленькая победа встряхнула солдат, внушила веру в то, что доберемся благополучно до Руана. Как я заметил, многие считали, что зря мы отделились от своей армии, что надо было прорываться в Северные Нидерланды на соединение с ней. Срабатывал стадный инстинкт. Это я кондовый индивидуалист из будущего, а они привыкли существовать толпой, которая, как они считают, чем больше, тем сильнее.

Я плохо знал эти места, карт не было,

— Сколько отсюда до Ними? — задал я первый вопрос.

Ними — это село на противоположном берегу реки Ла-Эн возле Монса. Там есть деревянный мост.

— Да мили две или чуть больше, — ответил крестьянин, подумав.

Нидерландская миля — это час хода в хорошем темпе. В каждой провинции свой, потому что зависит от рельефа местности, и колеблется от пяти с половиной до шести с четвертью километров.

— Мост там в порядке? — задал я второй вопрос.

— А кто его знает⁈ — произнес он. — Наши давно туда не ходили.

На этом я и закончил разговор, иначе собеседник забудет главное. Наверняка после нашего ухода он сообщит односельчанам, что идем мы к Ними. Кто-то из них захочет отомстить и поскачет в Монс, поделится этой информацией. Другой у наших врагов все равно нет, так что будут ждать в указанном месте.

Мы, не доходя до села Мезьер, которое километрах в трех от Ними, свернули на лесную дорогу, идущую на юго-восток. Если бы продолжили путь по условной прямой, то обогнули бы Монс с севера, а так сможем с юга, где нас не должны ждать. Ближе к вечеру, когда высланный вперед разъезд доложил, что впереди село, встали на привал прямо на дороге. Все равно по ней в это время никто не поедет. Солдаты развели костры, начали готовить ужин из трофейной птицы и фасоли нового урожая. Это растение завезли из Нового света. Оно быстро распространилось по Франции и Нидерландам, хотя по урожайности уступает зерновым. Дело в том, что стоит фасоль раза в два-три дороже, потому что бобы перемалывают в муку и используют, как пудру, и для изготовления белил.

Поужинав и отдохнув, продолжили путь в наступивших сумерках. Село Обур прошли уже в темноте. Правда, луна только начала убывать, светила ярко. Неподалеку от него находился брод через реку Ла-Эн. Хороших дождей не было давно, так что перейти ее можно в любом месте. В этом была глубиной чуть выше колена. Я переехал на коне, не замочив ботфорты.

Дальше пошли мимо Монса, постепенно приближаясь к нему. Деревни здесь были одна возле другой. Мы не грабили и шли молча, насколько эти мои приказы выполнялись. Даже если кто-нибудь из крестьян догадается, что мы вражеское подразделение, вряд ли поскачет в город сообщить о нас. Ему все равно не поверят и в погоню за нами до утра не отправятся. Слишком со многими придется согласовывать этот вопрос, и на многих этапах может застрять, потому что начальство не любит, когда его будят среди ночи и втюхивают непроверенную информацию.

Мы пересекли дорогу, ведущую к городу Намюр, и начали удаляться от Монса. Часа через четыре луна зашла, стало намного темнее. Я приказал остановиться на отдых на скошенных полях возле какой-то деревни, собаки в которой лаяли в нашу сторону без умолку. Жить им осталось до рассвета, если не удерут вместе с хозяевами. Во время грабежей собак убивают в первую очередь, чтобы не отвлекали от интересного процесса.

Как приказал, меня разбудили, когда стало светло. Не выспался, но в пути доберу. В отличие от солдат, я буду ехать на лошади и кемарить, насколько это возможно. Колонна быстро выстроилась и начала движение. Все понимали, что надо спешить. Чем дальше уйдем от Монса, тем больше шансов уцелеть. В городе не может быть много конницы, даже если прислали подкрепление из Брюсселя. Без пехоты она не нападет. Наверняка уже знают, что случилось с их отрядом, и не хотят повторения.

Мы шли второстепенными дорогами вдали от крупных населенных пунктов, грабя деревни и села. Крестьяне, зная о нашем приближении, разбегались, прятались в лесах, унося все ценное и уводя скот. Запасы зерна и овощей не утащишь, а большего нам и не надо. По пути охотились и рыбачили неводами в узких и неглубоких местных речушках.

На третий день вышли к последнему крупному населенному пункту на нашем пути — городу Камбре. Разведка доложила, что ворота заперты, гарнизон готов к бою. Значит, сами нападать не собираются. Мы обошли город на удалении километра полтора, полюбовались старыми крепостными стенами и башнями. Бастионов не было. Я подумал, что будь у меня пара батарей крупного калибра, захватил бы Камбре силами полка.

На следующий день на подходе к приграничному городу Бапом передовой дозор сопроводил ко мне всадника, желавшего поговорить с командиром полка. Им оказался друг Жюльена де Милленкура, самого богатого человека города Альбер после герцога де Шольна, в доме которого я квартировал. Я с ним пересекался после налета на Бапом. Убедившись, что мы соблюдаем договор о взаимном ненападении, он приезжал в гости в Альбер, пировали вместе с Жюльеном де Милленкуром. Звали переговорщика Жан де Банкур. Ему под пятьдесят. В этом возрасте предпочитают решать вопросы мирно. Прическа, усы, бородка и одежда по французской моде. Шпага с позолоченной «корзиной» — переплетением защитных прутьев и пластин. Видимо, привык к такой гарде в молодости. Ею можно при наличии навыков, ловкости и удачи захватить и сломать вражеский клинок, но еще быстрее получить укол в пальцы, запястье. Чаша в этом отношении надежнее.

— Я так и подумал, что это ты командуешь отрядом, сумевшим прорваться сюда от Лёвена! — тонко польстил он и перешел к делу: — Мы не собираемся нападать на полк герцога де Шольна и хотели бы взаимности. Горожане понимают, что солдатам надо кушать, поэтому готовы выделить некоторое количество продуктов для вас. При условии, что не будет грабежей.

— Собирался именно это и предложить вам, помня нашу предыдущую договоренность, — сказал я.

— Вот и хорошо! — радостно выдохнул он.

Мы проехали вместе пару километров. Я рассказал о сражении у Авена и неудачной осаде Лёвена. Жан де Банкур — о скучной провинциальной жизни, которая пусть и остается такой. Местным жителям война не нужна.

К прибытию полка на убранных полях неподалеку от города в сторону Альбера нас ждали две большие бочки белого вина, корзины с караваями свежего хлеба, кругами сыра. овощами, мешки с мукой и пять бычков-двухлеток. Всё это было умолото солдатами и офицерами полка на ужин и завтрак. Тара оставлена горожанам, которые наблюдали за нами с крепостных стен при закрытых по моей просьбе воротах. За всеми солдатами не уследишь.

Утром я подъехал к городским воротам, поблагодарил жителей и отдельно Жана де Банкура за радушный прием, пообещал и впредь находить с ними разумные компромиссы. Со мной попрощались дружелюбно, а с Нормандским полком — радостно. К тому времени авангард его втягивался в лес, за которым начиналась территория Франции. До Руана и Парижа еще далеко, но уже можно сказать, что мы дома.

Больше всех обрадовался возвращению Нормандского полка кампмейстер Оноре де Альбер, герцог де Шольн. Иначе ему пришлось бы как-то добираться в Северные Нидерланды или находить оправдания, почему его там нет. Теперь вопрос снимался. Немного меньше обрадовался главный министр Арман дю Плесси, узнав, что в его распоряжении появился еще один полк. Нам приказали настолько быстро, насколько сможем, двигаться из Амьена в Мец, столицу Лотарингии, и, что немаловажно, выдали деньги на закупку продовольствия по пути до Реймса, где нас будут ждать интенданты.

Я передал командование Нормандским полком кампмейстеру Оноре де Альберу и вместе со слугой и десятью солдатами-парижанами поскакал в столицу Франции. Конец лета, в сеньориях куча дел, требующих моего присутствия. Плюс надо было реализовать трофеи. Я взял свою долю лошадьми. В Париже они будут стоить в полтора-два раза дороже. Моя охрана ехала верхом, ведя на поводу по две оседланные лошади. Двигались быстро, пересаживаясь с одной на другую каждый час и добравшись за два дня.

Лошадей я продал оптом в пригороде, где был один из рынков по продаже скота, получив за тридцать голов четыре с половиной тысячи ливров. Сделку закрыли, когда уже было темно. Оставив своих лошадей на ночь у барышника, добрались домой на лодке по Сене. Утром я сходил пешком в Малый Люксембург, оставил кардиналу Ришельё отчет о походе, написанный еще в Амьене по его приказу, к которому приложил приказ маршала Юрбена де Маё. Мог бы передать через герцога де Шольна, но решил не наживать врага. Я не сомневался, что он обязательно прочитает отчет, в котором указывал на недопустимость отъезда старших офицеров из армии во время боевых действий и прочий бардак, сопровождавший бельгийскую кампанию. Ни Красного герцога, ни Серого кардинала в Малом Люксембурге не было, поэтому оставил пакет секретарю. После поплыл на наемной лодке к барышнику, откуда поскакал в Нуазьель.

Сюзанна, просидевшая все лето в сельской местности, выглядела уставшей. Такое впечатление, что вместе с крестьянками с утра до вечера вкалывала на полях и огородах. Оправданием моей жестокости, обрекшей жену на такую тяжкую долю, была радость старших детей. Вот уж кому там было раздолье!

Урожай в этом году удался. Собранное с полей, садов и пасеки и вино, заложенное в прошлом году в погреб, были проданы купцам, с которыми я договорился заранее. Уже начали копать картошку, на большую часть которой тоже есть оптовые покупатели. Останется сбор винограда и изготовление вина. За этим присмотрит Сюзанна. Это один из немногих процессов, в котором во Франции разбираются все, причем чуть ли не с пелёнок.

В Жоссиньи мое вмешательство не требовалось. Я договорился со старостой, что собранные с арендаторов деньги будут переданы моей жене. Надеюсь, хоть что-нибудь останется, если вернусь после переезда семьи в Париж.

— Как тебя наградят в этом году? — спросила Сюзанна.

— За что? — не понял я.

— Когда надолго уезжаешь, тебе после этого или должность новую дают, или сеньорию дарят, или много денег, — изложила она причинно-следственную связь, упущенную мной.

— Пока давать не за что, всё в рамках жалованья и небольших трофеев, — разочаровал я,

— Жаль! — искренне огорчилась жена.

Видимо, я мог надолго покидать ее только в случае достойной материальной компенсации.

Уладив дела в сеньориях, я отправился со слугой в Реймс. На второй день обогнали десятерых солдат полка, которые отдохнули дома и отправились в свое подразделение пешком. Они шли вместе с купеческим караваном, нанявшись охранниками. И накормлены будут, и деньги получат, и жалованье в полку набежит. Сейчас разбойников стало намного меньше, но изредка случаются нападения на небольшие группы путников и даже купеческие караваны, особенно в прифронтовой зоне, где много банд из дезертиров.

До Реймса доскакали за три дня. Я помнил этот город под названием Дурокортум. Тогда он был столицей племени ремов, союзников римлян. Нормандского полка там еще не было, хотя от Амьена до Реймса всего на пять-семь лье больше, чем от Парижа. Прибыл к вечеру следующего дня. Оказалось, в пути сломалась карета кампмейстера, пришлось сделать двухдневную остановку в Суассоне. То ли Оноре де Альбер, герцог де Шольн, счел поломку знаком судьбы, то ли просто устал от многодневного путешествия, но у него пропало желание вести полк в Лотарингию, даже несмотря на то, что там был король Людовик Тринадцатый.

Вечером мы встретились в лучшем трактире Реймса, расположенном на площади Кутюр, где проводится ежегодная Пасхальная ярмарка. Сейчас заведение было почти пустым. Мы с кампмейстером расположились за длинным столом, дальним от входа. Босая служанка в белых чистых чепчике и переднике, приносила нам блюда, громко шлепающая босыми ступнями по деревянному полу. Вино пили белое игристое. Нет, не шампанское, столицей которого в будущем станет Реймс. Просто здесь из-за холодных зим брожение в бочках порой останавливается. Виноделы решали, что вино созрело, разливали в бочки и отправляли покупателям. Попав в тепло, брожение возобновлялось. Одни считают это недостатком, другие — достоинством. Герцог де Шольн, относившийся к последним, заказал именно такое вино. Я не любитель, но и не противник игристых вин, поэтому не стал пускать пузыри, как оно. К нему подали хрустящее розовое печенье с ванилью, подкрашенное кармином. Как подсказала босая служанка, его надо макать в вино, чтобы размякло, или запивать при разжевывании.

— Меня догнало послание от жены. Ее племянница, живущая в Париже, выходит замуж. Нам обязательно надо быть там. Мне очень не хочется покидать полк, но если буду отсутствовать на свадьбе, нас будут упрекать всю оставшуюся жизнь, — неубедительно соврал Оноре де Альбер.

Без него мне

— Семья, родственники — это и у меня всегда на первом месте.

На следующее утро мы получили снабжение от королевских интендантов. Обычно чего-нибудь не хватает. На этот раз их, видимо, предупредили, что я родственник Тимоти де Муре. Он хоть и в другом подразделении заправляет, но запросто может передать мой плохой отзыв их начальнику. Нормандский полк и так сильно запаздывал, поэтому сразу после получения снабжения отправились в Мец. До него, как мне сказали, около пятидесяти семи лье (сто восемьдесят пять километров) — не меньше недели пути с учетом сегодняшней задержки.

Мец я захватывал дважды: с римлянами и гуннами. С тех пор он сильно разросся. Нам разрешили переночевать на убранном поле возле пригородной слободы. Едва солдаты установили мою палатку, как притопал босой отец Жозеф в своей нетленной серо-бурой рясе. Вид у него был печальный. Наверное, давно не прижигал затылок. После этой садистской процедуры он сразу начинает радоваться жизни.

— Мне сказали, что вы с кардиналом в Лионе, — удивился я.

— Были там, но поспешили сюда, потому что король в отчаянии из-за плохих вестей из нашей армии. Она отступила с левого берега Рейна. Сейчас прорывается к нам по горам, преследуемая имперской армией под командованием генерал-лейтенанта и фельдмаршала Маттиаса ди Галласо, герцога Фридландского, — поведал гость.

Титул раньше принадлежал Альбрехту фон Валленштейну, к смерти которого ушлый итальянец приложил руку и занял его место.

— Кардинал хочет, чтобы ты повел обоз с провиантом навстречу отступающей армии. Командующий нашей армией шлет тревожные письма, что боится бунта голодных солдат. Каравай хлеба покупают за один экю, — продолжил монах-капуцин.

Французской армией командуют Шарль де Валуа, герцог Ангулемский, и кардиналЛуи де ла Валлет, по совместительству генерал-лейтенант. Кличка у него кардинал-слуга, потому что является протеже кардинала де Ришельё. Кстати, это в честь его родственника по боковой линии названа столица Мальты.

— Пусть формируют обоз, отведу, — согласился я и добавил, зная, что именно это и будет сделано: — В Париже оставил кардиналу рапорт о походе в Южные Нидерланды. Предполагаю, что неудачи преследуют обе армии по одним и тем же причинам. Надо срочно и глубоко реорганизовать всю систему вооруженных сил Франции.

— Монсеньор именно этим сейчас и занимается, — заверил он.

Утром начали формировать обоз. Из города прибывали телеги, запряженные парой лошадей и нагруженные провиантом. Интенданты пытались сдать мне груз под опись, но я сразу отказался. Украдут они — отвечать мне. Я выстраивал телеги на поле в шеренги, чтобы легче было пересчитывать. Задание обещало быть очень приятным. Голодать мы уж точно не будем.

Из города выехал король на грациозном сером жеребце, проскакал мимо построенных телег в лес на охоту. Я бы не сказал, что он в подавленном настроении. Людовика Тринадцатого сопровождали, кроме свиты и личной охраны из швейцарцев, конные мушкетеры в голубых казаках с белыми крестами. Ротой с прошлого года командует лейтенант Жан-Арман дю Пейре, сеньор де Тревиль. Пока что не граф, и в ее рядах нет Шарля де Батца, который станет д’Артаньяном.

Главный министр Арман дю Плесси приехал в роскошной карете, красной с золотым. На дверцах герб — на белом поле три красные лычки-уголки, как у третьекурсника мореходки. Правда, у нас были желтые на черном поле. Над гербом стеклянное окошко, которое открывалось внутрь. Именно через него мы и пообщались.

— Когда собираешься выступить? — первым делом спросил кардинал Ришельё.

— Как только прибудет последняя телега. Солдаты готовы к переходу, — ответил я, пошутив: — У них в этом деле уже богатейший опыт.

— Да, я наслышан. Когда вернусь в Париж, прочитаю твой отчет, — пообещал он и спросил: — Что бы ты сейчас сделал на моем месте?

— Назначил одного опытного командира и не мешал ему, — не задумываясь, ответил я.

— Вроде бы нашел такого, но он тоже отступает, — с горечью произнес главный министр.

— Отступать можно по-разному. Пока есть армия, не все потеряно, — возразил я.

— Тоже верно, — согласился он и добавил шутливо: — Не буду тебе мешать! — изакрыл окошко кареты, которая сразу развернулась и покатила в город.

Этот короткий разговор имел продолжительные последствия. Офицеры и солдаты полка слышали, что я время от времени выполняю поручения Красного герцога, но увидеть, что он приехал пообщаться именно со мной — это другое. Интенданты и вовсе засуетились вокруг меня, позабыв, как раньше требовали принимать груз по описи, угрожали. Сразу стали милейшими людьми, у которых только одна цель — угодить мне. Главный министр — их прямой начальник. Можно сказать, высшая инстанция, потому что Людовик Тринадцатый в финансовые, хозяйственные дела не лезет. Не королевское это дело — ливры пересчитывать.

Когда прикатила последняя группа нагруженных телег, я приказал выдвигаться передовому дозору и авангарду. За ними последовал обоз. Телеги выезжали по порядку, шеренга за шеренгой. За ними пошагал арьергард. Солдаты уже втянулись в переходы, двигались бодро. Кому было слишком в тягость, сбежали до прихода в Мец. Как ни странно, дезертиров было мало. Отступая из Южных Нидерландов, мы взяли трофеи, пусть и не сказочные, и в Амьене жалованье получили сполна, и кормежка по пути нормальная. Для солдат это важно. Многие послужили в разных подразделениях разных стран, в том числе у нынешних врагов Франции. Есть, с чем сравнивать.

Мне приказали двигаться настолько быстро, насколько возможно. Сейчас средним дневным считается переход в семь с половиной лье (около двадцати пяти километров). Мой полк с отдыхом в сиесту, не сильно напрягаясь, делал около тридцати. Сейчас бабье лето, не жарко и не холодно, уставали не сильно. Некоторые шустрые солдаты подсаживались на телеги якобы поболтать с возницей. Я не возражал.

На ночь становились на убранных полях, выстраивая гуляй-город из телег по периметру. Внутри располагались солдаты и возницы. Лошадей пасли неподалеку. Уверен, что крестьяне на следующий год поблагодарят нас за то, что так знатно удобрили поля. Впрочем, многие не возделывались, как минимум, в этом году. Лотарингия опустела из-за войн. Крестьяне перебираются в города, а то и вовсе во Францию, на территории которой пока не было вражеских армий. Да и свои не менее опасны: вытопчут, потравят посевы, отберут все съестное и ценное, изнасилуют жену и дочерей, а то и грохнут, если вздумаешь мешать.

На второй день пути после сиесты

Командующему тридцать лет. Так сказать, ровесник моего нынешнего тела. У нас еще одна общая черта — бреем лицо наголо, что сейчас немодно. Я еще и стригусь коротко, а у него темно-каштановые волосы до плеч. Одет дорого, безвкусно и, я бы даже сказал, нарочито небрежно. Лицом и полным телом похож на Винни-Пуха, но, по отзывам, смел и удачен в сражениях. Он одиннадцатый сын из двенадцати детей герцога Саксен-Веймарского. На родине ничего не светило, поэтому воюет в армиях протестантских правителей, в том числе был полковником у Густава Адольфа, короля Швеции, который сделал его ненадолго герцогом Франконии, отвоеванной у Священной Римской империи. В прошлом году лишился герцогства после разгрома шведов. Для него я не командир полка, каковым является король Франции, и даже не кампмейстер, а какой-то майоришка, исполняющий обязанности, из-за чего взгляд свысока, хотя сидит в кресале, позаимствованном в богатом доме, а я стою и на полметра выше. Впрочем, если бы он стоял, я бы все равно был выше во всех смыслах слова.

Узнав, что Нормандский полк сопровождает обоз с провиантом для французской армии, Бернгард фон Саксен-Веймар принимает решение:

— Я забираю его. Мне были обещаны поставки провианта, но до сих пор не прибыли.

— Не сомневаюсь, что вам удастся захватить обоз, но потери будут большие, как и выводы, которые сделает мой король, — спокойно уведомил я.

— Ты отдашь приказ стрелять в союзников⁈ — искренне удивился он.

— Я отдам приказ стрелять в грабителей. Мне поручено доставить обоз французской армии. Мешать этому могут только ее враги, — ответил я.

— Ты слишком нагл для майора, — сделал он вывод и переспросил: — Гофман? Не слышал такую фамилию.

— Зато ее хорошо знал король Густав Адольф после сражения у Лейпцига, даже предлагал перейти к нему на службу командиром бригады, — сообщил я.

Мой собеседник начинал в шведской армии командиром полка, правда, не обычного, а конной лейб-гвардии.

— Вспомнил! — шлепнув себя ладонью по жирной ляжке, радостно крикнул. — Ты тот самый французский посол, который надавал советов королю, как улучшить его непобедимую армию!

Я не стал говорить, сколько раз была бита непобедимая армия, в том числе и под командованием Бернгарда фон Саксен-Веймара. Он это знает лучше меня.

— Хорошо, можешь вести обоз дальше. Французы еще на том берегу. Отстают на день или два, — разрешил он и добавил язвительно: — Дал мне бог союзников!

— Бог дает нам врагов, а союзников — дьявол, — подсказал я.

Командующий гыгыкнул и заявил:

— Теперь понимаю, почему ты понравился Густаву, царство ему небесное! — Перекрестившись, объяснил: — Французы все время лебезят, юлят, скрытничают, а ты говоришь, что думаешь, — и сделал вывод: — Поэтому до сих пор в майорах.

Я не стал разубеждать его. Надо было побыстрее уводить обоз за реку, пока солдатня Бернгарда фон Саксен-Веймара не узнала, что везем. Уверен, что дисциплина в его армии далека от той, что в шведской.

Мост был деревянный на трех каменных быках и шириной в две арбу. С той стороны желающих воспользоваться им не было, поэтому я сперва переправил две роты, а потом пустил наши телеги двумя колоннами. Остальные солдаты стояли готовые к бою по четыре роты с каждой стороны дороги, ведущей к мосту. Позиции заняли вовремя, потому что ландскнехты начали накапливаться возле обоза. Увидев направленные на них пики и мушкеты, быстро рассосались.

Когда обоз переправился, солдаты перешли вслед за ним. Я оставил у моста две роты, приказав им в течение часа не пропускать военных, только мирных жителей, и потом догонять нас. Впрочем, желающих пойти за нами не нашлось ни среди первых, ни среди вторых. Мы отошли на пару лье и расположились на поле возле брошенной деревеньки в пару десятков домов. Они здесь были немного не такие, как во Франции, с окошками, пусть и маленькими. По ту сторону границы надо платить налог за каждое окно, поэтому в домах бедняков их нет совсем. Для освещения используют дверь, разделенную по горизонтали на две неравные части. Нижняя бо́льшая обычно закрыта, чтобы скот и домашняя птица не заходили, а верхняя открыта, чтобы свет попадал внутрь. Такие двери доживут в Западной Европе до двадцатого века, хотя налог на окна давно уже отменят.

Исходя из того, что французская армия отставала на день от союзнической, я утром послал ей навстречу разъезд из пяти человек с сержантом Жаком Дрю во главе. Пусть установят контакт, сообщат, что обоз с провиантом движется им навстречу. Это известие придаст силы солдатам. После чего начались сборы в путь: возницы сходили за лошадьми, которые спутанными паслись на полях возле деревни, запрягли их, выехали на телегах на дорогу, выстраиваясь в колонну. Вперед вышли пять рот и еще столько же собирались пристроиться в арьергарде.

В этот момент и появился скакавший рысью разъезд с сержантом Дрю во главе.

— Впереди имперцы! Много! Больше полка! — короткими фразами доложил он.

— Идут в нашу сторону? — задал я уточняющий вопрос.

— Нет, стоят лагерем, — ответил сержант Жак Дрю.

— Поехали посмотрим, — предложил я, приказав командиру первой роты быть готовым начать движение на противоположный берег реки.

Врагов было тысяч пять. Видимо, обогнали французскую армию, чтобы напасть из засады. Примерно три пятых составляла легкая конница, набранная в южных регионах империи. Сейчас их всех называют кроатами (хорватами), хотя в данном подразделении преобладали венгры и даже были украинские казаки. Они расположились отдельными группами по национальному признаку на убранных полях слева от дороги, проходившей через деревню примерно такого же размера, как та, в которой ночевал Нормандский полк. Это иррегулярные войска, которые не получают жалованье из казны, живут грабежами и боевыми трофеями — самый страшный бич мирного населения, даже для той страны, которая их позвала, потому что очень мобильны, не уследишь, не предупредишь заранее и не накажешь, иначе перейдут служить к врагу. Остальные две пятые составляла пехота, мушкетеры и пикинеры. Их лагерь был справа от дороги. Там наблюдались зачатки дисциплины — шатры и палатки стояли в шесть линий, почти ровных.

Я отправил гонца с приказом Нормандскому полку быстрым маршем и

Мои предположения подтвердились, когда прискакал конный разъезд к самому большому шатру темно-красного цвета с черными узкими вертикальными полосами. После чего имперская пехота начала строиться, причем тихо, без сигналов трубами или барабанами. Шатры и палатки не разбирали. Кроаты при этом никуда не спешили. Я сделал вывод, что французы где-то неподалеку, и им готовят засаду. После того, как имперская пехота расстреляет колонну на переходе, начнется паника, вот тут-то и вступит в дело легкая конница.

Нормандский полк подошел минут через пять после того, как хвост имперской пехоты зашел по дороге в лес, и кроаты начали распутывать и седлать своих лошадей. Я объяснил подчиненным, что нам предстоит сделать, перестроил в колонну по четыре. В крайнем левом ряду стояли пикинеры, в остальных трех — мушкетеры, забившие в ствол заряд и зажегшие фитили. Небо хмурилось. Вот-вот мог полить дождь. Я не стал ждать, когда вражеская пехота отойдет подальше, повел полк по дороге к деревне. Ехал на коне впереди, чтобы солдаты видели меня и понимали, что вместе с ними буду рисковать, а не посылаю на убой, отсиживаясь в тылу. В подобных авантюрах личный пример внушает больше уверенности в успехе, чем любые слова.

Когда мы вышли из леса, кроаты заметили нас, но не встревожились, приняв за одно из подразделений имперской армии, которая ночевала где-то дальше или только подошла, вызванная гонцом. Сейчас нет единой формы одежды, и ландскнехты одной национальности могут воевать за противоположные стороны. Во время боя на короткой дистанции враги — это те, кто лицом к тебе, пока кто-то не побежал. Иногда орут девиз своего командира или страны, за которую воюют, что не дает полной гарантии, что не грохнут свои в горячке сражения. Мы идем спокойно, неторопливо мимо кроатов, значит, считаем их своими. Полюбовавшись нами, они вернулись к своим делам. В отличие от имперских пехотинцев, запрягали лошадей и в несколько десятков кибиток и телег. То есть возвращаться сюда не собирались. Захватив трофеи, остановятся подальше от главных сил, чтобы поделить между собой. Может, что-нибудь отдадут главнокомандующему, но не думаю, что больше четверти, а то и вовсе десятую часть, а не от трети до половины, как принято в регулярных армиях.

Нормандский полк дошел по дороге до ядра лагеря кроатов. Дистанция до ближних была метров двадцать-тридцать. Среди них было много блондинов. Скорее всего, славяне. Некоторые уже оседлали лошадей, приготовились пристроиться за нами. Я остановил коня и поднял левую руку. Мои подчиненные, потолкавшись малость, тоже замерли на дороге.

— Налево! — скомандовал я, повернув коня мордой к кроатам.

На этот раз толкотни было больше. Много новичков, для которых строевые маневры — темный лес. Перед выходом объяснил, что и как будут делать, вроде бы, все всё поняли, но, когда дошло до дела, некоторые повернулись спиной к врагам, пока их не поправили сослуживцы.

— Пикинёры, на колено! — был следующий мой приказ.

Командиры рот продублировали его. Был выполнен быстрее и четче. Видимо, солдаты начали понимать, как будет выглядеть то, что говорил им ранее.

— Мушкетеры, приготовиться! — приказал я.

Забавно было наблюдать, как работает естественный отбор, убирая самых тупых и неудачливых. Вражеские легкие всадники начали понимать, что мы ведем себя не так, как положено союзнику. Кто-то уже сделал правильный вывод и кинулся к своему коню, кто всё ещё скрипел заржавевшими извилинами, пытаясь понять, что происходит, а особо одаренные наблюдали за нашими маневрами с детской заинтересованностью.

— Залпом пли! — крикнул я.

Мушкетеры первых двух рот услышали мой приказ и выстрелили сразу. Остальные последовали их примеру. Грохот выстрелов как бы прокатился от головы колонны к ее хвосту. Ближние кроаты попадали, убитые или раненые. Уцелевшие рванули от нас, кто на лошади, кто на своих двоих. Прогрохотал второй залп, третий…

Дальше командовали командиры рот, а я, как обычно, прямо из седла выбивал из винтовки командиров. Точнее, тех, кто пытался организовать запаниковавшую толпу. Их все равно не слушали. Зато мне было не скучно. Уцелевшие конные поскакали вслед за имперской пехотой. Пешие бежали к лесу напротив нас, и им в спину грохотали залпы мушкетов. Дистанция уже увеличилась метров до ста. Зря заряды тратили.

— Прекратить стрельбу! — скомандовал я, подняв правую руку с винтовкой.

Выполнили не сразу, хотя приказ многократно продублировали командиры рот. Когда стрельба затихла, перед нами был опустевший лагерь, если не считать раненых кроатов и испуганных лошадей. Мы перебили не менее пяти сотен врагов, и еще двести-триста стали безлошадными, удрав в лес — считай, превратились в токсичный балласт для вражеской армии.

— Девятая рота и восьмая рота добивают раненых и собирают трофеи! Остальные направо и шагом марш за мной! — приказал я, поворачивая коня в ту сторону, куда ушла имперская пехота.

Где-то там вдалеке тоже стреляли из мушкетов залпами. Видимо, подошла французская армия и попала в засаду. Надо выручать.

Двигались медленно, осторожно. Я выслал вперед конный разъезд и направил два отделения осматривать лес по обе стороны дороги. Когда сам постоянно устраиваешь засады, появляется уверенность, что и остальные не глупее. К сожалению или счастью, имперцы не додумались устроить нам подляну. Более того, они исчезли, оставив следы, уходящие от перекрестка на восток, к городу Мангейм. Проскакав дальше на северо-восток, мой разъезд наткнулся на французскую армию под командованием Шарля де Валуа, герцога Ангулемского, и кардинала Луи де ла Валлета. Она, действительно, попала в засаду, но потери были невелики, всего пара сотен солдат, потому что имперцы быстро отступили, решив, что армия Бернгарда фон Саксен-Веймара подошла на помощь французам. Те тоже так посчитали, справились с шоком и поперли в атаку. Каково же было их удивление, когда узнали, что спас их, атаковав врага с тыла, всего один полк.

Я встретился с обоими главнокомандующими, сообщил им, что впереди ждет обоз с провиантом и еще чуть дальше — мост через реку Саар, за которой

Зарядили нудные осенние дожди. Мне кажется, сейчас они идут в этих местах чаще и продолжительнее. Понимаю, что для сельского хозяйства очень нужны, но без дождей мне было бы лучше. Я сижу у окна комнаты на втором этаже и смотрю на пустую улицу из трехэтажных фахверковых домов, выложенную булыжниками. Между ними, петляя, бегут ручейки. Подтеки на стекле искажают картинку, добавляют сюрреализма и грустных мыслей: в серую-серую эпоху в серой-серой стране в сером-сером городе серые-серые люди проживают серую-серую жизнь… Зачем я здесь? Кто мне король Людовик Тринадцатый и его главный министр кардинал де Ришельё? Кто я им? Знаю, что дождь когда-нибудь закончится, выйдет солнце, наполнит всё вокруг яркими красками, в том числе и мои мысли, и я опять отправлюсь делать, что должен — и будь, что будет.

Слышу шаги за спиной. Это Мари Кастенкс, двадцатилетняя вдова, хозяйка дома, в который меня определили на постой. Не красавица и не уродка, мягкая и покладистая, во всех смыслах слова. В ее жизни ненадолго появился мужчина. Пытается взять по максимуму, напрягая меня чрезмерной заботливостью. Обращается бережно, как с больным, что порой бесит.

В Меце, как и во всей Лотарингии, почти не осталось мужчин. У кого была возможность, убежали во Францию, остальных прибрала чума или убили солдаты противоборствующих армий. Сейчас на территории герцогства их четыре. Французская, которой до недавнего времени командовал король Людовик Тринадцатый, а теперь главный министр Арман дю Плесси, разделенная на три примерно равные части, разместилась в Меце, и южнее на дневной переход в Понт-а-Муссоне с кардиналом Луи де ла Валетом и юго-восточнее в Вике с Шарлем де Валуа, герцогом Ангулемским. Севернее в Мезьере стоял наш союзник Бернгард фон Саксен-Веймар. Имперская армия Маттиаса ди Галласо, герцога Фриндландского, у которого погоняло Губитель армий, в первую очередь своих, захватила города Валлерфанген и Саарбрюккен. Герцог Карл Лотарингский, который пытается с помощью Священной Римской империи отвоевать свою вотчину — в Сарребурге.

— Пойдем обедать, — тихо приглашает вдова.

С продуктами напряженка. Мне выдают скудный паек, которого с трудом хватает на нас со слугой. Вчера я съездил на охоту и подстрелил оленя. Мари Кастенкс обменяла шкуру, рога и часть мяса на другие продукты, так что пока хватает на всех, включая ее трехлетнюю дочку и пожилую служанку. Не знаю, как они будут выживать, когда я уеду. Шорная мастерская на первом этаже, которую вдова сдавала в аренду, закрыта. Других источников дохода нет.

Я спустился на второй этаж в столовую. Там немного теплее, потому что рядом кухня с очагом, в которой готовит служанка. Она приносит мне поте. Это местное название французского пот-о-фё (горшок с огнем): мясо тушат с овощами, какие есть в доме. Для оленины самое то, потому что меняют ее вкус в лучшую сторону. Вторым и последним блюдом был киш лорен — открытый пирог из слоеного теста с копченой грудинкой и/или беконом, залитыми смесью из яиц и сливок. В данном случае начинен олениной. Запивал я местным серым вином «вин гри», которое покупаю в лавке по соседству. На самом деле, как и такое же из Марокко, оно розовое с сероватым оттенком. Делают из местного винограда сорта гаме. Перед ферментацией сусло вымачивают до образования желаемого цвета. После чего мезга убирается и происходит брожение в течение недели. На выходе получается сухое вино, которое пьют молодым, не выдерживая, пока ароматное и свежее.

Я дожевывал пирог, когда в дверь постучали молотком. Служанка сходила узнать, кто пришел, и, вернувшись, доложила:

— Сеньора спрашивает какой-то монах.

— Впусти, — распорядился я.

Отец Жозеф был в кожаном плаще, но босой, оставлял мокрые следы на деревянном полу. Поздоровавшись, сел за стол на трехногий табурет напротив меня.

— Налей ему вина, — сказал я служанке.

— Некогда! Еле нашел тебя! — отмахнулся он и приказал женщинам: — Идите на кухню.

Если монах отказывается от вина, это не к добру. Народная примета.

— Что случилось? — спросил я.

— У меня есть информация, что Мессир опять готовит покушение на кардинала, а он не верит. Говорит, что я стал слишком подозрительным, — выложил гость.

Мессир — это обращение к знатному, влиятельному человеку. У сторонников Ришельё — кличка Гастона, герцога Орлеанского, который сейчас находится здесь. Типа помогает бороться с врагами Франции. Так увлекся этим процессом за пиршеским столом, что не уехал вместе с братом в Париж.

— Надо подстраховать кардинала, но так, чтобы не догадался. Скажу, что вызвал тебя, чтобы послать на разведку в Сарребург. Пойдем со мной, — продолжил он.

— Сколько будет убийц? — спросил я.

— Четверо или пятеро, — ответил Серый кардинал.

— Тогда возьму пистолеты, — решил я.

У меня теперь отменная портупея для крепления шпаги, даги и с двумя кожаными кобурами для облегченных пистолетов с укороченными стволами и без «яблок» на рукояти. Для ближнего боя на городских улицах они самое то. Сперва изготовил для Сюзанны на всякий случай, а потом сделал и себе. Для сражения есть пара обычных.

Только мы вышли из дома, как дождь закончился. Зря я облачился в тяжелый кожаный плащ, натертый пчелиным воском, благодаря чему не пропускает влагу. Идти пришлось минут двадцать

На крыльце под деревянным навесом по обе стороны двустворчатой высокой входной двери в четырехэтажное здание несли караул два личных охранника герцога Орлеанского, тоже мушкетеры, но в фиолетовых казаках с желтыми прямыми крестами. Мы с отцом Жозефом зашли в пустое просторное фойе с мраморным серо-белым полом и большими фресками на стенах: «Тайная вечеря» на правой и «Воскрешение Лазаря» на левой. Свет попадал через два высоких арочных окна с цветными стеклами в полусферах. Наверное, когда светит солнце, здесь всё выглядит ярко, красочно, а сейчас блёкло, будто смотришь через сероватую полиэтиленовую пленку.

— Подожди здесь, — приказал монах-капуцин и пошлепал дальше один, оставляя на мраморе темные отпечатки ступней.

Мебели в помещении не было. Я подошел к окну, которое выходило во двор. Одностворчатое, неоткрывающееся, собранное из небольших, даже ребенок не пролезет, квадратных стекол, без форточек — кошмар домушника. По двору прогуливались две пары мужчин. На охранников не похожи. Встретившись сбоку от клумбы, остановились, обменялись, видимо, фразами, и разошлись в разные стороны.

Время шло. Отец Жозеф не появлялся. Мне хотелось спать. Обленился в последнее время, привык отдыхать после обеда.

Вдруг дверь, ведущая внутрь здания, распахнулась, открытая двумя лакеями в фиолетовых ливреях, и в фойе вышел Гастон, герцог Орлеанский, облаченный в черный плащ с капюшоном, под которым пурпуэн и штаны горчичного цвета. Сейчас многие любят многоцветность в одежде, а у него редко больше трех. Хотя ткани дорогие и украшены жемчугом и золотым шитьем. За ним шагала свита из полутора десятков разряженных холуев.

Я, как положено, наклонился и помахал шляпой над полом, приветствуя дофина.

Он остановился и, когда я выпрямился, спросил:

— Где я видел тебя раньше?

— В соборе святого Михаила в Брюсселе, — ответил я.

— А-а, это ты доставил мое послание брату! — вспомнил Гастон, герцог Орлеанский, и произнес легкомысленно: — Сейчас мне твои услуги уже не нужны!

— Как знать, — произнес я, глядя ему в светло-карие глаза. — Может быть, помогу монсеньору избежать роковую ошибку.

Его лицо мигом растеряло легчайшее восприятие жизни. На нем появились симптомы надсадной работы извилин, а потом нарисовалась детская обида, как будто ждал от родителей подарок и не получил его.

Отведя глаза и капризно скривив губы, он бросил жалобно:

— Я никуда не поеду!

После чего развернулся и, растолкав свиту, пошел в обратном направлении.

Минут через двадцать пришел отец Жозеф и сообщил:

— Мессир утром уезжает в Париж. Что здесь случилось? Почему он передумал?

— Наверное, совесть замучила, — пошутил я.

— Ты с ним разговаривал? — задал еще один вопрос монах-капуцин.

— Он спросил, где видел меня раньше. Напомнил ему, что в Брюсселе, когда погибли три из четырех его приспешников, — ответил я серьезно и продолжил шутливо: — Наверное, он все-таки умеет делать логичные выводы.

— Сомневаюсь, — не согласился Серый кардинал. — Он, как обычно, струсил. Но так даже лучше. Можешь идти домой.

Мой статус растет. Одного моего появления теперь хватает, чтобы решить проблему государственной важности.

В Лотарингии вражеские армии в сумме лишь немного превышают французскую с союзнической, поэтому обе стороны конфликта старательно избегают генерального сражения. Никто не хочет проиграть сразу всё. Много мелких стычек, рейдов по тылам. Особенно отличались в последнем кроаты. Они на самообеспечении, а местность под контролем имперской армии обобрана основательно, поэтому часто наведываются к нам. В конце концов, это, как я подумал, надоело кардиналу Луи де ла Валетту, который остался как бы за старшего после убытия в Париж другого кардинала, Красного герцога, который укатил через день после дофина. Видимо, им скучно друг без друга. Нормандскому полку было приказано передислоцироваться в город Вик.

Для первой декады ноября погода была типичная в эту эпоху: с утра было сыро, в полдень прошел коротко мокрый снег, быстро растаявший и превративший дорогу в болото, к вечеру подул теплый, юго-западный ветер. В первый день мы одолели километров двадцать или чуть больше. На второй, когда стало суше, оставшиеся около тридцати, причем к городу подошли уже в темноте, и нам отказались открывать ворота. Пришлось разводить костры в поле и ставить палатки и шатры. Зато спали крепко, несмотря на то, что ночи холодные, температуры около ноля.

Утром я пошел в городскую ратушу, в которой сейчас обитали оба главнокомандующих. Меня вызвали на совещание старших командиров. Проходило оно в столовой, где все места за тремя восьмиместными столами заняли свиты кардинала и герцога Ангулемского. Командиры десяти конных полков и одного пешего стояли рядом.

Слово взял Шарль де Валуа, как старший по возрасту:

— Наша разведка, в смысле, местные жители, сообщили, что между городками Вергавилл и Дьёз у поворота на деревню Гебестрофф находится лагерь кроатов. Всего их там тысячи две или три, точно никто не знает. Сами понимаете, посчитать трудно. Все равно у нас сил больше. Раза в два больше. Нападем внезапно, разобьем и захватим всю собранную ими добычу. Они много награбили. Это будет нетрудно. Мне сказали, что караулов они не выставляют ни днем, ни ночью.

Услышав про добычу, я облегченно вздохнул. Думал, оба главнокомандующих стремительно поумнели. Нет, все в порядке, такие же жадные идиоты, как были. Если бы не желание стать богаче, палец о палец не ударили бы, так и сидели бы в своих лагерях. Кто не воюет, тот не проигрывает сражения. Но и не выигрывает.

— Надеюсь, все согласны с моим планом, — произнес в заключение герцог Ангулемский.

Свиты были за, потому что участвовать не придется, командиры конных полков, видимо, тоже, потому что плохо представляли, с кем будут иметь дело.

— Не все. Я услышал пожелания, но не услышал плана. Наверное, вы никогда не воевали с кроатами, поэтому не знаете, что вас ждет, — сказал я. — Они не выставляют караулы в привычном

Шарль де Валуа с ухмылкой посмотрел на меня, а потом обвел взглядом остальных, призывая присоединиться к насмешкам над этим доморощенным стратегом, который решил поучить его, такого старого и опытного. Свита герцога, и только она, заулыбалась, поддерживая своего кормильца. Зато свита кардинала поняла по его нахмурившемуся лицу, как надо себя вести, и тоже наморщила лбы.

— Мы их не догоним, особенно после многочасового перехода по грязи, — поддержал меня командир одного из конных полков.

Герцог Ангулемский скривился так, будто выметал мешок бисера перед свиньями, а они не оценили. Мол, хотел, как лучше, но, если вы такие умные, сами предлагайте. Кардинал Луи де ла Валетт наоборот заулыбался. Как догадываюсь, давно хотел утереть нос сокомандующему, но повода не было. Теперь вот появился.

— Что ты предлагаешь? — задал он вопрос.

— Пока ничего, — ответил я. — Надо провести разведку, узнать, где точно находится лагерь кроатов, сколько к нему ведет дорог. После чего подойти незаметно ночью и на рассвете ударить одновременно со всех сторон, чтобы хотя бы большая часть не смогла убежать.

— Именно это я и предлагал, — заявил обиженно Шарль де Валуа. — У меня есть карта, на которой отмечены все дороги к лагерю.

— С нее и надо было начать, предъявить нам, объяснить, какие полки по какой дороге будут атаковать, — подсказал я. — Прошли времена, когда встретились две армии и сшиблись. Теперь надо тщательно планировать каждую операцию, особенно с привлечением таких крупных сил.

Эти мои слова запали в душу кардинала Луи де ла Валетта. Он тут же потребовал карту, а когда ее принесли — лист бумаги с корявым рисунком, начал распределять, кто и откуда будет нападать. Места для Нормандского полка не нашлось.

— Лучше оставить им свободной дорогу на Гебестрофф, — показал я на уходящую на северо-запад, а после деревни на юго-запад. — Тогда они не будут оказывать сопротивление, попробуют удрать, а там их встретит засада из моих мушкетеров.

— Да, так будет лучше, — согласился он со мной, чтобы не соглашаться с герцогом Ангулемским.

До Дьёза шесть лье с небольшим (около двадцати километров) и от него до лагеря кроатов еще один или чуть больше. Для кавалерии два-три часа пути, а пехоте весь световой день грязь месить. Мы вышли сразу после совещания. Возле Вика переправились по разборному деревянному мосту на противоположный берег реки Сей, чтобы потом не переходить ее вброд. Она сейчас неглубокая, по пояс мне, но в такую холодину переправа станет жестким испытанием. Пришлось сделать крюк, пока не добрались до дороги Мец-Сарребург, по которой вышли до перекрестка на Дьёз и направились в ту сторону. Ведет нас крестьянин Ганс Блох из деревни Мюльсе, которая неподалеку от этого города. Кроаты разграбили его дом и порешили всю семью, кроме старшего сына десяти лет, с которым они перед самым налетом поехали за сеном на лесную поляну. Теперь подрабатывает извозом в Вике. Нанялся в проводники из чувства мести, но оговорил и оплату — серебряный франк, солдатскую долю от трофеев и фунт сухарей вперед. Я согласился, потому что без него запросто заплутали бы. Половину сухарей крестьянин оставил сыну, а остальные грыз по пути с таким хрустом, будто они деревянные.

Места здесь сырые, много речушек, маленьких озер, болот. С дороги лучше не сходить, иначе увязнешь. От нее изредка уходили влево и вправо отростки к деревенькам в пять-десять домов. Все разорены, но дома и служебные постройки целы. Кроаты не склонны к пиромании. Наверное, кто-нибудь обитает в деревнях, но, заметив нас. прятались. И ни одного путника мы не повстречали. Может быть, тоже успевали скрыться. Главное, что кроатских дозоров тоже не было на дороге.

К вечеру добрели до деревни Мюльсе, в которой домов сорок. По местным меркам, почти город. Теперь пустая, только одичавшие кошки шмыгают. Посреди единственной улицы лежит перевернутая кверху дном телега без колес. Предполагаю, что это кроаты оставили для своих метку, что дальше ехать нет смысла. До Дьёза остается треть пути. Плюс от него до нужного нам места еще одно лье. Всего часа два пути. Перед рассветом одолеем без напряга.

Я распределил роты по домам, приказал выставить караулы. Над крышами появились дымы. Топят здесь по-черному. Слуга Бруно Шаброль занялся в доме Ганса Блоха приготовлением ужина из гороха и мяса подсвинка, подстреленного мной из лука на переходе. Для этого пришлось всего лишь отъехать на километр от дороги. Дичи в этих краях пока что много. Спать я расположился на сеновале, заполненном почти доверху. Там стоял ядреный аромат лета. Закрываешь глаза — и снова тепло и сухо, но нет мух и комаров.

Среди ночи меня разбудили, потому что прискакали французские кавалерийские полки. Они были предупреждены, что мы заночуем в Мюльсе, а я сказал пехотинцам, чтобы ждали их, но чуть не дошло до стрельбы. Половина приехавших отдохнула с час и отправилась дальше. Им делать большой крюк, чтобы выйти к лагерю кроатов с северо-востока. Вторая половина заняла оставленные нами дома, протопленные, теплые. Я решил, что все равно не засну, так что лучше придем на позиции раньше и отдохнем там перед боем.

В темноте шли медленнее. Сбиться с дороги было невозможно, потому что по обе стороны был густой лес, пока не добрались до предместья Дьёза. Оно было пустым и ограбленным до нитки. Кроатам плевать, что город как бы принадлежит их союзнику Карлу Лотарингскому. Ночью Дьёз казался темным наростом. Ни огонька, ни звука. По словам Ганса Блоха, возле города несколько соляных источников, которые в мирное время неплохо кормили жителей округи. Теперь производство еле дышит, потому что опасно вывозить продукцию. Все жители предместья перебрались за крепостные стены, куда кроатов не впускают, даже малыми группами. Завидев конный отряд, стража тут же закрывает городские ворота. Они уж точно не предупредят налетчиков о проходе французских полков.

От города мы повернули на северо-северо-запад до речушки Мулен, через которую был переброшен мосток без перил из восьми длинных бревен, покрытых сверху досками. Пришлось разжечь рядом с ним два костра, чтобы люди и лошади видели мост, не

Когда через реку перебрался весь полк, начало светать. Мы были почти у цели. По левую руку оставалась опустевшая деревенька Гюнестрофф, от которой шла на восток дорога к другой деревеньке Гебестрофф и дальше к лагерю кроатов. Нам оставалось только выбрать место для засады и расположиться так, чтобы никто не проскочил. Я проехал по дороге и убедился, что вариантов там хороших нет. Остановился на участке, где с северной стороны поросшая лиственными деревьями местность повышалась, а с южной была болотина, примыкающая, по словам проводника, к небольшому лесному озеру. Я расположил полк так, чтобы плотно простреливалось не меньше полутора километров дороги. В конце этого участка сделали завал из сушняка и срубленных, тонких деревьев. Я оставил там пикинеров, чтобы уж точно никто не проскочил.

Атаку должны были начать конные полки с северо-востока, дав сигнал тем, что на юго-западе — выстрелить из нескольких мушкетонов и пистолетов залпом. Ночью это должно быть слышно в радиусе нескольких километров. По моим подсчетам, и те, и другие уже должны быть на исходных позициях. Если не заблудились, что с французами случается часто. Время шло, становилось всё светлее, но сигнала не было. Я уже материл французских кавалеристов, у которых смутное представление о дисциплине и географии, когда на северо-востоке всё-таки громыхнуло. После чего опять стало тихо.

Я сидел под крепким дубом на трухлявом обломке ствола другого дерева. С моего места дорога просматривалась метров на двести в ту сторону, откуда должны появиться кроаты, если надумают удирать. Начало моросить. Для нынешних мушкетеров это беда, потому что у большинства оружие фитильное. Дождь может затушить запросто. Вторая проблема в том, что фитили горят, конечно, медленно, однако не бесконечно. Костер разводить нельзя, чтобы поджечь его в нужный момент. Многие затушили свои. Ждут с огнивом наготове. Кремнёвые замки чаще дают осечки, но проблем с ними все-таки меньше.

Сперва послышался гулкий стук большого количества копыт. Скакали рысью, Затаившиеся рядом со мной мушкетеры засуетились, забили кресалом по кремню, зажигая фитили. Я переместился, чтобы ствол дуба был слева. Это уже в подкорке, как и то, что оружие должно быть всегда под рукой, двадцать сантиметров, как было принято в российской армии во время Второй гражданской войны в двадцать первом веке. Кроаты скакали плотной группой. Кое у кого позади седла были прикреплены кожаные баулы или холщовые мешки. Вооружены короткими копьями, палашами или саблями и пистолетами, мушкетонами и даже мушкетами в кобурах, чехлах перед седлом с одной или обеих сторон. Редко у кого был шлем. Почти у всех шапки из мерлушки, белые, коричневые, черные. Плащи из овечьей шерсти тоже такого цвета. На Кавказе их будут называть бурками.

Я предупреждал несколько раз, что огонь открывать только после меня. Кто-то не услышал. Вслед за ним загрохотали и остальные. Ругнувшись, я влепил пулю в лоб под обрез шапки из белой мерлушки всаднику в кирасе с «гусиной грудью» — вертикальным, выпирающим ребром жесткости по центру. Он единственный такой крутой среди тех, кого я видел. Скорее всего, командир. Из седла вылетел удивительно резко. Я перезарядил винтовку и застрелил еще одного, пытавшегося проскочить мимо меня, потом третьего, четвертого… Они скакали по дороге смерти под обстрелом, словно это был единственный путь к спасению. Мы перебили более двух тысяч кроатов, пока они не закончились вдруг. Я бы еще понял их безумную целеустремленность, если бы за ними гнались французские кавалеристы. Нет, погони не было. Может быть, преследовали возле лагеря, а потом отстали, чтобы не попасть под наш обстрел. Наверняка они слышали грохот мушкетов. Значит, кроатами двигал стадный инстинкт, когда вслед за вожаком бегут, не думая, к пропасти

Выждав несколько минут — вдруг еще прискачут? — я скомандовал:

— Выходим на дорогу, добиваем раненых, собираем трофеи!

Командиры рот продублировали мой приказ. На дорогу, заполненную лошадьми и заваленную телами тех, кто совсем недавно скакал на них, начали выходить солдаты Нормандского полка. Для них наступил самый сладкий момент войны — сбор трофеев. Каждый складировал с таким усердием, будто достанутся только ему. К тому же, был шанс найти что-нибудь маленькое и ценное и заныкать. Правда, не все занимались этим. Ганс Блох расхаживал с трофейным копьем и с садистским удовольствием добивал раненых несколькими ударами, каждый из которых не был смертельным. С дьявольской улыбкой он, неотрывно и не мигая, по-змеиному, смотрел на муки жертвы. Крестьянину никто не мешал, потому что знали его историю.

Не знаю, разгром ли кроатского отряда, чума, отсутствие снабжения или все это вместе заставило Матиаса ди Галласо увести свою армию за Рейн. Вслед за ним ушел и Карл Лотарингский. Можно сказать, что военная кампания французов, начавшаяся с побед и перешедшая в позорное отступление, закончилась ничьёй. У обеих сторон не было сил и желания продолжать ее. К тому же, стремительно приближалась зима, во время которой избалованные западноевропейцы не желали воевать. Пришел приказ из Парижа «старым» полкам вернуться на места постоянного базирования. Нормандский полк с радостью выполнил его, пошагав ускоренным маршем в Руан. Всем хотелось до сильных холодов добраться до теплых казарм, пройти смотр и разбежаться на зиму по домам.

На пятнадцатый день дошли до места постоянного базирования. К тому времени уже дважды выпадал снег и быстро таял. Дороги превратились в болота. Солдаты были грязные, как черти, но довольные, что вернулись домой не с пустыми руками. После раздела добычи каждый стал богаче на полсотни ливров или больше, смотря, как продал доставшуюся ему часть оружия и шмоток. Кто-то даже успел пропить все это еще в Лотарингии.

Интенданты приехали на пятый день. Спешили закрыть финансовый год. Солдаты успели отмыться, почистить оружие, привести себя в порядок. Смотр был, как обычно в последние годы, коротким и результативным. Клод де Лоран получил от меня немного денег, собранных с командиров рот, которые резко улучшили его зрение — увидел солдат там, где их не было. Нормандский полк оказался укомплектованным почти на сто процентов, несмотря на потери в Лотарингии в боях и из-за болезней и дезертирства. Кампмейстер Оноре де Альбер, герцог де Шольн, прославившийся, не выезжая из Амьена, в боях в Лотарингии, поблагодарил меня за это и пять тысяч ливров — долю от добычи, захваченной после разгрома кроатов. Я решил, что хватит ему и столько за командование полком по переписке. Реальный командир должен получать больше него.

На следующее утро я вместе с интендантами погрузился на военную галеру и отправился в Париж. Бочка сидра

Дома у меня было тепло и уютно. Сюзанна смогла сама организовать переезд из Нуазьели в Париж. Сделала это даже досрочно, сразу после того, как собрала арендную плату с обеих сеньорий. При этом, к моему удивлению, не успела растратить все деньги. Видимо, я приехал на неделю раньше.

На следующий день мы устроили пир, пригласив друзей и родственников. Повар приготовил четыре перемены по три блюда в каждой. Было много картошки в разных видах от вареной до чипсов на оливковом масле. Последнее блюдо зашло на ура. Я думал, что понравится детям, но оказалось, что взрослые — всё еще дети, только жрут намного больше.

После трапезы Этьен де Плаке сообщил мне:

— Кардинал спрашивал дня три назад, не вернулся ли ты в Париж? Сообщить ему о твоем приезде или хочешь отдохнуть немного?

Пару лет назад ему такой вопрос даже в голову не пришел бы. Раньше он старался выполнить поручения главного министра до того, как они появлялись. Потершись об аристократов, начал более трезво оценивать их.

— Да, скажи, что я приехал вчера, а ты узнал сегодня, когда пригласили на обед, — разрешил я.

Утром прибыл посыльный от главного министра, передал его пожелание увидеть меня. Сюзанна, у которой никак не получается потереться об аристократов, приходит в экстаз, когда узнает, что меня вызывает сам Красный герцог. Для нее он четвертый после бога. Первое и второе места занимают наши сыновья, а на третьем король Франции, на пятом дочка. Я где-то в конце десятка. Чем дольше живем вместе, тем ниже опускаюсь. Такова арифметика семейной жизни.

Этьен де Плаке встретил меня на крыльце жилого корпуса Малого Люксембурга и проводил к главному министру Арману дю Плесси, предупредив по пути:

— Он не в духе. Плохие новости из Бордо и Перигё. Там чернь бунтует, убивает сборщиков налогов.

При том количестве налогов, которыми обложили низшие сословия, меня удивляет, почему бунтует не вся Франция? По моему скромному мнению, каждый порядочный человек должен за свою жизнь убить хотя бы одного сборщика налогов, а прикончившего троих надо объявлять святым.

Кардинал де Ришельё расхаживал по кабинету, диктуя секретарю письмо своему коллеге-«слуге» Луи де ла Валетту. Когда я вошел и поприветствовал, он кивнул в ответ, показал рукой на табуретку с мягкой темно-красной подушкой, поставленную напротив стола, и продолжил диктовать план на зимнюю кампанию в Лотарингии, довольно грандиозный, если исходить из состава исполнителей. Закончив, сел на стул с высокой мягкой спинкой красного цвета, стоявший сбоку от стола и почти напротив меня.

— Мне сказали, что это ты составил план нападения на лагерь кроатов, — начал он.

— Точнее будет сказать, внес небольшое улучшение в план герцога Ангулемского, — поправил я.

— Что ты можешь сказать о нем, как о главнокомандующем? — поинтересовался Красный герцог.

— Что ему пора на покой. Войны сейчас изменились, а он нет, — ответил я.

Главный министр кивнул, явно соглашаясь со мной, и задал следующий вопрос:

— А о кардинале де ла Валетте?

— Ему не хватает опыта, но усердно набирает, учится, — сказал я почти правду. потому что генерал-лейтенант постигал военную науку слишком туго.

Мой собеседник опять кивнул и поделился:

— Свел их, чтобы первый дополнял и обучал второго. В итоге получил двух интриганов, которые мешают друг другу.

С этим не поспоришь. Насколько я знаю, во французской армии во все времена каждый командир просто обязан облить грязью вышестоящего и утопить в дерьме равного, но при этом быть благосклонным к подчиненным.

— Я позвал тебя для того, чтобы дать патент на организацию нового полка, командиром которого станешь, — сообщил Арман дю Плесси.

— Благодарю! Это большая честь для меня! — произнес я и продолжил: — Один иезуит, который много лет проповедовал в Азии, рассказывал мне о нравах дикарей. Там есть королевство Аюттхая. В нем белые слоны считаются священными животными, которых содержат в хороших условиях, кормят изысканной и дорогой пищей, а ест он очень много. Так вот король, когда хочет наказать провинившегося подчиненного, дарит ему такого слона, чтобы разорить. Хочу понять, в чём провинился я?

Кардинал де Ришельё улыбнулся и ответил:

— Пока ни в чем серьезном. Тебе будут выданы деньги на организацию полка и оснащение. Вдобавок продашь капитанские патенты. Мне нужен полк нового типа, но чтобы, как и «старые», служил круглый год. Если идея оправдает мои ожидания, буду распространять на другие полки. Какой ты хочешь, кавалерийский или пехотный?

— И тот, и другой одновременно — конных мушкетеров. Таких много было во время войн по ту сторону Апеннин. Только надо будет добавить к ним пушки малого калибра, как в шведской армии, по две на эскадрон, — предложил я.

— Сколько потребуется денег на оснащение полка? — задал он вопрос.

Я вспомнил, во сколько обходился драгунский полк, которым командовал лет эдак через полсотни, при следующем короле Людовике Четырнадцатом, сделал поправку на инфляцию и выдал:

— Если вам нужен полк нового типа, с которого будут брать пример, тогда придется набрать четыре эскадрона по четыре роты по сорок человек в каждой. Вместе с лошадьми, оружием, пушками и единой формой для всех обойдется тысяч в двести пятьдесят ливров. Плюс расходы на строительство казарм, если служить будет круглый год. Это не считая жалованья. Его надо будет повысить на десятую часть, чтобы привлечь солдат.

Главный министр явно хотел услышать сумму раз впять ниже, поэтому недовольно скривился. Он смотрел на меня, пытаясь, наверное, понять, не собираюсь ли обжулить его?

— Потому и сказал, что мне такая честь не по карману, — добавил я в оправдание.

Арман дю Плесси побарабанил пальцами по столу, о чем-то размышляя, после чего огласил:

— Жалованье, провиант и фураж будешь получать из казны после смотра. Казармы получишь бесплатно. Я дам тебе семьдесят пять тысяч ливров. Остальное доберешь продажей патентов.

Этьен де Плаке ждал меня в коридоре. Наверное, подслушивал под дверью.

— Как прошло? — спросил он.

— У меня будет свой полк! — похвастался я.

Судя по тому, что друг удивился не сильно, точно подслушивал.

— Поздравляю! — искренне произнес он. — Свой полк — это здорово!

— Более того, у меня

Так мне будет легче продать капитанские патенты.

Узнав эту новость, Сюзанна обрадовалась больше меня. Жители всех стран сейчас предельно милитаризированы. Дворянство — это в первую очередь военная элита. Успешных полководцев знают лучше, чем богатейших чиновников и аристократов. К тому же, победы в сражениях приносят титулы и сеньории. Так что жена кампмейстера — это верный путь к тому и другому. По-любому лучше, чем быть женой учителя фехтования и по совместительству бретёра.

Продолжение следует: «Тайное острие рапиры-3».

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Тайное острие рапиры – 2

Спасибо за чтение

Вернуться к книге