Тайна Папы О

Часть 1. Глава 1. Кино

Тайна Папы О

На киностудии с самого утра всё шло наперекосяк.

Режиссёр удивлённо переглянулся с помощником и поспешил на шум скандала. Прямо посреди павильона стояла Ведьма. Она громко возмущалась, страдая от невыносимой жары и несправедливости.

Вокруг теснились декорации: деревянные замки с золотыми башенками, которые вблизи оказались вовсе не золотыми, а просто покрашенными и даже слегка облезлыми. У трона растянулся огромный барс — с виду чугунный, но на самом деле пустой внутри. На окне висела такая тяжёлая бархатная штора, что, казалось, дёрни за неё — и она рухнет вместе с половиной стены.

Снимали детский фильм.

В кадр вошла молодая королева в розовом платье с длинным шлейфом и высокой короной на голове. Она села на трон, положила руки на подлокотники. Напротив неё уже стояла ведьма в чёрном плаще.

— Я всё равно заколдую ваше королевство! — прошипела ведьма.

— Пока я жива, этого не будет! — громко сказала королева.

Ведьма подняла посох с намерением произнести проклятие и тут где-то далеко, за декорациями, послышался детский плач.

Сначала никто не понял, что случилось. Ведьма так и застыла с поднятой рукой, а королева сжала кулачки. Плач повторился, уже громче.

Ведьма разозлилась. Брови сошлись в одну мрачную линию, узкие губы сжались, а глаза испепеляюще сверкнули. Она сердито стукнула посохом об пол и прошипела:

— Кто посмел испортить мою сцену?

— Стоп! — крикнул режиссёр.

Съёмка сразу остановилась. Осветители выключили часть света, кто-то зашумел, задвигал стулом. Королева быстро встала с трона, приподняла широкий подол платья и поспешила за декорации к вагончику-гримёрке. Ведьма недовольно смотрела ей вслед.

— Ну сколько можно! — сердито крикнула она, когда дверь вагончика захлопнулась за королевой. — Мне это уже надоело! Почему вы ей все прощаете? Мы вообще кино снимаем или тут у нас детские ясли?

Небритый режиссёр, уже немножко покрасневший от волнения, приподнял голову и зыркнул на неё.

— Пожалуйста, спокойно, Лидия Павловна, — сказал он и даже выставил перед собой ладони, будто собирался её обнять. — Мы не можем отказаться от Пагудиной. Её образ королевы дети одобрили ещё на пробах. Вы же знаете. Все её ждут. Весь фильм на ней держится.

— А съёмка на ком держится? — не сдавалась ведьма. — На моём терпении?

Но режиссёр уже не спорил. Он смотрел туда, куда убежала королева, и нервно покусывал губу.

На площадке все ждали.

Ведьма сердито разговаривала по мобильному телефону и, шурша юбками, ходила взад-вперёд. Осветитель пил чай из термоса. Помощник режиссёра каждые пять секунд смотрел на часы, будто надеялся, что от этого время пойдёт назад.

За дверью вагончика всё ещё было тихо.

Потом она открылась и на площадку вышла королева с младенцем на руках. Она бережно прижимала девочку к себе и выглядела немного смущённой.

— Ну, милочка, — обратился к ней режиссёр, — мы так с вами никогда не снимем кино.

— Простите, Игорь Модестович, — виновато сказала королева. — Но мне никак нельзя было оставить Катеньку одну. Я же предупреждала вас.

— Вы говорили, что будет нянька, — тихонько пробурчал режиссёр. Потом вздохнул и протянул руки: — Давайте вашу Катеньку, я сам за ней понянькаюсь. А вы, дорогуша, пожалуйста, идите в кадр. Ведьма, то есть Лидия Павловна, уже совсем извелась, сейчас на самом деле нас всех заколдует.

— Простите, Лидия Павловна, — с улыбкой обернулась королева к ведьме.

Лидия Павловна, которая только что выглядела как самая злая женщина в мире, вдруг как-то сразу обмякла. Её грозный макияж с тёмными тенями на лице перестал наводить ужас на окружающих. Теперь его осветил внимательный взгляд доброй совушки. Она с теплотой посмотрела на сверток с младенцем и по-доброму проворчала.

— Ладно уж. Дети — это святое. Но только давайте быстрее, пока у меня грим не потёк от этой жары.

Игорь Модестович неумело взял Катеньку на руки. Было забавно видеть, как этот строгий человек, который только что командовал всей площадкой, теперь не смел даже пошевелиться. Он замер в странной позе, боясь потревожить спящую девочку.

— Так, все по местам! — прошептал он, хотя несколько минут назад орал на всю студию. — Тишина на площадке. Камера… мотор!

Королева выпрямила спину, её лицо мгновенно стало величественным и спокойным. Она снова превратилась в правительницу сказочного города. Лидия Павловна тоже преобразилась: она взмахнула руками, и её плащ эффектно взметнулся за спиной.

— Я всё равно заколдую ваше королевство! — снова прошипела ведьма, но в этот раз она сделала это чуть тише, косясь в сторону режиссёра с младенцем.

— Пока я жива, этого не будет! — решительно ответила королева.

Вся съёмочная группа затаила дыхание. Кажется, это был самый удачный дубль за весь день.

Глава 2. Бегство

Вдруг у королевы в кармане зазвенел мобильник. Режиссёр сверкнул глазами.

Королева быстро взглянула на экран и, ничего не ответив, отключила телефон. Но не успела она и глазом моргнуть, как мобильный зазвонил уже у ведьмы.

Лидия Павловна нахмурилась, посмотрела на незнакомый номер, потом нехотя ответила и, послушав несколько секунд, протянула его королеве.

— Аннушка, это тебя. Почему они звонят мне?

— Ах, Лидия Павловна, зачем вы ответили? — растерянно сказала королева.

— Что значит «зачем»? — опешила ведьма.

Режиссёр тут же вспыхнул и начал возмущаться из-за полной неразберихи на площадке. Но королева уже не слушала. Она торопливо отключила телефон ведьмы и стала тревожно оглядываться по сторонам.

Вдруг вдали, за ограждениями, среди массовки, она заметила кого-то и резко побледнела, глаза расширились, губы дрогнули, а пальцы судорожно сжали край высокого воротника. Казалось, она перестала дышать.

Потом королева, зачем-то пригибаясь, рванула к режиссёру.

— Пожалуйста, давайте снимем сцену с каретой. Сейчас. Мне нужно срочно отлучиться.

— Аннушка, не выдумывайте. — Режиссёр даже перестал качать малышку.

— Мне чесслово надо! — почти взмолилась Аннушка.

Ситуация накалялась. В массовке на них уже косились и начали шушукаться.

Режиссер с оператором спорили, Аннушка канючила:

— Ну пожалуйста, ну давайте «карету», ну в последний раз…

Конечно, режиссер не хотел идти на поводу каких-то взбалмошных идей.

— Я не собираюсь снимать туфту, мне необходима гармония и совершенство кадра…

Не дожидаясь окончания ответа, актриса вырвала у режиссёра малышку и

Руки дрожали. Она прижимала к себе малышку слишком крепко, будто боялась, что кто-то сейчас выхватит её.

Подол платья зацепился за деревянные ступеньки.

Лошади беспокойно переступали копытами, чувствуя чужую тревогу. Кучер обернулся.

— Чо, мы теперь?

— Да, да. Поезжай, скорее, — тихо, но с такой настойчивостью сказала Аннушка, что он невольно выпрямился, предполагая, что они в кадре.

— Во дает! — Режиссёр, тяжело дыша от возмущения, поспешил следом. — Анна, вы можете мне объяснить, что здесь происходит? Какая ещё срочность? У нас сцена не готова, камера не выставлена, массовка стоит без дела!

Но королева уже смотрела не на него. Её взгляд был прикован к ограждению. Там, среди людей в костюмах придворных, торговцев и стражников, медленно двигался высокий мужчина в черном костюме. Он не был похож на актёра. На нём не было ни грима, ни сценического костюма. И всё же он шёл так уверенно, будто точно знал, кого ищет.

Аннушка побледнела ещё сильнее. В ней ожил страх. И, наверное, не один, а сразу много. Появился Чёрный страх перед яркими лампами осветителей, Серый — перед большим троном, Красный — перед редакторскими правками текста. Повсюду ожили всякие Подозрительности и Ужасности. Главное было — не смотреть на лампы, на трон, на Человека в чёрном. Глянешь — и конец!

А что, если он протянет к тебе руки, чтобы достать?

Один способ избавиться от страха — сбежать.

Она отшатнулась вглубь кареты, ногой поджала дверцу. Даже голос у неё изменился — стал сухим, ломким.

— Только не сейчас, — прошептала она. — Только не здесь…

В окошко кареты проникла голова Лидии Павловны.

— Куда сорвалась? Ты сегодня решила испытать мое терпение?

— Лидушка Павловна, — взмолилась королева и показала пальцем на человека в чёрном, — вы — мой ангел-хранитель, спасите меня.

— Это кто такой? — негромко спросила она, уже без своей обычной напористости. — Это тот, с серым пером?

Аннушка кивнула, не отрываясь от человека. Она видела, как он остановился у ограждения и, чуть приподняв голову, явно увидел её. Аннушка судорожно вздохнула и быстро отвернулась, как будто надеялась, что так её не заметят.

— Я думала, он не найдёт меня, — еле слышно сказала она.

Ведьма сначала хотела снова вспылить, но тут заметила её лицо и осеклась. Впервые за весь день она увидела не капризную актрису, не королеву в тяжёлой мантии, а перепуганную молодую женщину, которая едва сдерживала слезы.

Мужчина тем временем двинулся вдоль ограждения, высматривая проход на площадку. Один из охранников что-то сказал ему, но незнакомец даже не остановился, только показал какой-то документ и продолжил идти.

— Лидия Павловна, — быстро проговорила Аннушка, — пожалуйста, задержите его. Хоть на минуту. Мне нужно уехать.

— Задержать? — Ведьма выпрямилась во весь рост и поправила чёрные перчатки. — Это я могу.

Она обернулась так резко, что её плащ взметнулся, и она снова стала похожа на настоящую колдунью. Лицо у неё сделалось суровым, глаза сузились.

— Игорь Модестович, — отчеканила Лидия Павловна, — сделайте вид, что у нас немедленная подготовка к дублю. Никого не пускать.

Режиссёр моргнул, но неожиданно послушался.

— Так! Все по местам! Срочная перестановка декораций! Посторонним вход запрещён! — заорал он так громко, что половина массовки вздрогнула.

На площадке тут же поднялась суматоха. Рабочие покатили фальшивую колонну, кто-то понёс отражатель, костюмеры зашуршали юбками, статисты плотнее сомкнулись у прохода. В этой внезапной неразберихе карета, стоявшая у края площадки, почти скрылась из виду.

Аннушка воспользовалась моментом, схватила кучера за рукав.

— Пожалуйста, выезжайте через задние ворота, — сказала Аннушка и указала в сторону горизонта, на высокую гору, перед которой огромный кряжистый дуб цеплялся ветвями в синее небо.

Кучер щёлкнул поводьями. Карета дёрнулась и медленно покатилась, сначала осторожно, потом быстрее.

В этот самый миг мужчина наконец прорвался к проходу между декорациями и увидел отъезжающую карету.

— Анна! — крикнул он.

От его голоса она вздрогнула, прижала малышку к груди, зажмурилась.

Лошади рванули вперёд. Колёса загремели по неровным доскам.

А мужчина остался стоять посреди шумной площадки, глядя ей вслед. Он понимал: если карета сейчас скроется за воротами, догнать её будет совсем не просто.

Глава 3. Папа О

Папа О страдал.

Он расправил крылья, прищурил глаза и уставился на линию горизонта. Там и правда что-то было… Или ему уже мерещилось? В последнее время от голода в глазах то и дело вспыхивали странные картины: то толстый заяц с подносом спелой пшеницы, то серебристая рыба в лапах волшебника. Очень правдоподобные, между прочим, видения. Жаль только — несъедобные.

В этом году земля пересохла до трещин: пахло сухой травой, нагретым камнем и ветром, который не приносил прохлады, а только сушил горло. К такому Папа О оказался совсем не готов. Дома, на вершине скалы, его ждала семья — жена Мама О, два сына, Ор и Ар, и жители всего царства. И все они голодали.

Вот уже несколько недель дни тянулись одинаково мучительно. Долгие перелёты. Пустой живот. От солнца не было ни тепла, ни радости — только тяжесть в крыльях и сухой, злой свет, от которого хотелось зажмуриться. Папа О засыпал на лету и мечтал только об одном: не рухнуть в пропасть, а добраться до тени и лечь, не шевелясь.

— О, великое небо, дай дождя! — простонал он. — Дождя, дождя, дождя… Ну отзовись же!

И, кажется, небо его услышало.

У горизонта выросло серое облако. Сначала маленькое, потом всё больше и больше. Оно надвигалось медленно, но неотвратимо. Может, оно несло прохладу. Может, первые капли. А может, и настоящий ливень, после которого горы оживут, зазеленеют, расправят плечи.

«Может, вылететь ему навстречу? — подумал Папа О. — Нет, слишком далеко».

Он развернул крылья, чуть встряхнул ими, обдувая перегретое тело, затем перевалился с боку на бок, лапой смахнул с булыжника песчинку. Ничто не должно мешать резкому старту.

Жутко хотелось вернуться домой. Но без добрых вестей путь был заказан.

Папа О склонил голову, прищурился и оглянулся. На вершине скалы, в кратере вулкана, раскинулось их царство Землеморье. В самом центре журчал чудодейственный фонтан, а рядом стоял маленький дворец с четырьмя башенками и парадным входом.

Кратер вулкана с одной стороны был гладким, как отполированный алмаз, а с другой — пологим, как борода Деда Мороза. Скала была укрыта пышной снежной шапкой.

Этот дворец достался Папе О от деда — легендарного седокрылого орла. О предке слагали легенды: он был бесстрашным, грозным и совершенно неукротимым. Стыдно признаться, но Папа О пошел не в своего героического деда.

Он не совершал подвигов, избегал драк и вообще не отличался храбростью. Зато был не глуп, начитан, музыкален. Однако отличительной чертой Папы О была лень. Если бы не она, во дворце никогда не наступил бы голод. Впрочем, виновата не только его лень: случился целый ряд неприятных событий, вспоминать о которых Папе О совсем не хотелось.

Тем временем облако пыли, приближаясь, уже гремело, будто по камням катили тяжёлую телегу. Странный звук. Папа О нахмурился. Сейчас обычно слышишь рокот мотора и шорох шин. А тут — прямо старина какая-то.

Перестук приближался. Если бы не засуха и не пыль, уже можно было бы разглядеть, кто там шумит и нарушает горную тишину.

Под валуном, на котором сидел Папа О, что-то зашуршало.

Этот звук существовал уже миллионы лет. Такой не спутаешь ни с чем: ни с плеском воды, ни со шуршанием змеи на песке.

Краем глаза Папа О заметил движение сбоку. Из норы высунулся нос с усиками, осторожно принюхался и тут же подал тревожный сигнал:

«Пик… пик… пик…»

Орёл отреагировал мгновенно. Папа О метнулся за мышью. Ему не хватило какой-то доли секунды, чтобы схватить добычу, но хватило, чтобы застрять в расщелине.

Вот в такие минуты и понимаешь цену секунды. Иногда одна секунда — это обед. А иногда — большая неприятность.

Для порядка Папа О всё же просунул коготь под валун, разрыл вход в нору пошире и даже заглянул внутрь. Пусто! Только запах мышиного помёта да следы поспешного бегства. А хозяин норы, наверное, уже мчался через плато, прижимая хвост и едва не теряя душу от страха.

И тут справа грохнуло так, будто рядом со скалой резко развернули тяжёлую машину.

Папа О вздрогнул и резко обернулся. Попытался взлететь, и почувствовал резкую, неприятную тяжесть в крыле — будто каменная пасть сомкнулась на перьях. Он дёрнулся раз, другой и понял: сбежать не получится.

Облако пыли поглотило его с головой. Он зажмурился, закашлялся, попробовал прочистить глаза, заморгав так быстро, будто хотел поскорее высмотреть сквозь бурю причину всех своих бед.

Постепенно пыль осела. И тогда Папа О увидел то, от чего даже приподнялся на лапах.

Карета?

Только очень странная: на металлических рессорах, с резной старинной отделкой, словно её делали для того, чтобы удивить публику, а не катать.

Экипаж замер прямо перед огромным камнем. Папа О в отчаянии рванулся всем телом, но левое крыло тут же обожгло острой болью. Бедный орёл едва не разрыдался: ну что за невезуха такая! Он чувствовал себя совершенно беспомощным.

В это время карета ходила ходуном. Рессоры жалобно поскрипывали, лошади испуганно перебирали копытами, а кучер изо всех сил пытался их успокоить. Из глубины экипажа доносились детский плач, тихое воркование и звуки какой-то непонятной суеты.

Вдруг дверца с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель. Из темноты кареты робко выглянула дама. В одной руке она бережно сжимала мягкий свёрток, укутанный в тонкое кружевное одеяло, а другой подхватывала пышную юбку из нежного розового шёлка.

Папа О невольно засмотрелся: женщина была очень красивая. Белые локоны, стройная фигура, глаза цвета васильков, яркая помада. Даже в такой суматохе она выглядела так, словно только что не вышла из кареты, а сошла с обложки очень модного журнала.

Красавица соскочила с подножки прямо в пыль и посмотрела в сторону горизонта. Отсюда открывался вид на пустынное, выжженное плато: раскалённые камни, белёсый песок, плоские полупрозрачные кусты и редкие нитки выгоревшей травы. Смотреть, если честно, было почти не на что. Но красавицу интересовал не пейзаж.

Она пристально вглядывалась в тёмную точку вдали. Та быстро приближалась, тяжело рыча и таща за собой длинный пыльный хвост.

Папа О втянул шею, стараясь стать совсем крошечным и незаметным, будто хотел превратиться в обычный серый камень.

Шум нарастал, по земле шла глухая опасная дрожь. Лошади зафыркали, забили копытами, а кучер, не выпуская вожжей, сипло выкрикнул что-то сердитое и короткое.

Красавица повернулась к ним, потом снова взглянула на приближающуюся машину и вдруг заметила Папу О. От неожиданности она даже слегка отшатнулась, а на её лице промелькнули удивление и растерянность. Но сильнее всего её поразила царская корона на голове птицы. Два серебряных полушария, густо усыпанных сверкающими бриллиантами, переливались так ярко, будто в них и правда был спрятан крошечный уголёк, тихо тлеющий волшебным светом.

— Вы чего здесь? — спросила красавица.

Папа О только вздохнул.

Глава 4. Теплый сверток

Пыль оседала медленно и неохотно, словно и сама хотела досмотреть, чем всё закончится. Папа О чихнул, зажмурился, а потом вдруг вспомнил о свёртке, который всё ещё лежал у него в сложенных крыльях.

Сверток пискнул и зашевелился.

— О нет, — простонал орёл и, растерявшись, неловко опустил его на землю.

Сверток завозился и снова тонко заплакал.

— Только не это…

Папа О осторожно раздвинул край шёлкового одеяльца и увидел круглое, сморщенное, совсем крошечное личико. Оно было красным, серьёзным и, на взгляд Папы О, подозрительно человеческим.

Дочь красавицы, увидев орла, замолчала и сжала губки.

Папа О уставился на неё так, словно надеялся, что от одного только пристального взгляда она превратится во что-нибудь более удобное: например, в орех. Или в ящерицу. Или хотя бы в тихий, безобидный мешочек с песком.

Но малышка оставалось малышкой. И притом очень плаксивой и шумной.

— Послушай, дитя, я недоволен твоим вопиющим поведением, — прошептал он, тревожно озираясь по сторонам. — Должен заметить, что на подобные приключения я своего высочайшего согласия не давал. Ни в малейшей степени. И вообще я особа не праздная, а обременённая множеством важнейших обязанностей.

Младенец пошевелил носом и вдруг распахнул глаза шире.

Папа О отпрянул.

Глаза у девочки были огромные, тёмные и совершенно не испуганные. Она посмотрела на орла с таким вниманием, будто это не её только что спрятали от погони, а он сам нуждался в спасении.

— Не взирай на меня столь многозначительно, — пробормотал Папа О. — Я и без того вполне сознаю, что положение у нас прискорбнейшее.

Девочка молчала.

Потом нахмурила лобик.

Потом набрала воздуха.

— Нет, —

Девочка крикнула.

А потом загремела, как маленькая серебряная труба. Звук ударился о камни, прокатился над плато, полез в уши, в перья, под самую кожу. Папа О подскочил так, что едва снова не угодил крылом в расщелину.

— Тише! Тише, умоляю тебя! — зашипел он. — Неужели ты желаешь, чтобы нас немедленно обнаружили?

Но дитя, по-видимому, именно этого и добивалось. Оно вопило с изумительной силой и редкостной убеждённостью. В этом крошечном существе, весившем не больше упитанного кролика, помещалось совершенно непозволительное количество голоса.

Папа О запаниковал.

Он попробовал осторожно покачать свёрток.

Крик стал ещё громче.

Тогда он попытался насвистывать что-то успокаивающее.

Получилось столь жалко и фальшиво, что девочка на миг умолкла — вероятно, от глубокого изумления, — а затем закричала ещё отчаяннее.

— Всё, — трагически произнёс Папа О. — Я погиб. Причём самым недостойным образом.

Он задрал голову к небу, словно надеялся, что оттуда наконец спустится хоть кто-нибудь, хоть сколько-нибудь сведущий в обращении с человеческими младенцами. Но небо, как это нередко случается в самые тяжёлые минуты, было огромным, синим и совершенно бесполезным.

И тут орёл услышал далёкий, но быстро приближающийся рокот мотора.

Папа О замер. Девочка, словно почуяв опасность, тоже вдруг умолкла и только часто-часто дышала, пялясь на него круглыми глазами.

На краю плато снова появилась пыльная полоса.

Он прижал свёрток крепче. Крыло сразу отозвалось резкой болью, но теперь Папа О почти не обратил на неё внимания. Он быстро оглядел камни, расщелины, сухие колючки и понял простую, неприятную вещь: если останется здесь, их скоро обязательно найдут.

— Лететь я не могу, — пробормотал он. — Бежать неудобно. Прятаться некуда. Прекрасно. Просто прекрасно.

Девочка вдруг высунула из одеяла кулачок и крепко вцепилась в перо на его груди.

Папа О вздрогнул.

Кулачок был крошечный и упрямый.

Орёл посмотрел на него, потом на приближающееся облако пыли, потом снова на девочку.

— Ладно, — хмуро изрёк он. — Но лишь до первого безопасного места. И без капризов. Вам ясно?

Девочка, разумеется, ничего не ответила.

Папа О собрался, поджал здоровое крыло, поднялся на лапы и, прихрамывая, зашагал вдоль валунов туда, где плато обрывалось, а за ним рассыпалась сеть узких каменных оврагов. Место было скверное, неудобное и опасное. А значит, вполне годилось для спасения.

Сзади рявкнул мотор.

Кто-то крикнул.

Папа О, не оглядываясь, юркнул между камнями, едва не задев свёртком острый выступ. Девочка пискнула, но не заплакала.

— Вот так, — тяжело дыша, произнёс орёл. — Уже лучше. Главное — не шуметь. Сие, между прочим, и зовётся мудростью.

Сверху на камень легла чья-то тень, искажаясь, поплыла по кругу.

Папа О застыл.

Кто-то копошился рядом с щелью, где он прятался, раздавались мужские голоса. Папу О охватил ужас…

Глава 5. Мама О

Папа О прижал свёрток к груди, ожидая появления бандитов, но вместо разбойничьего свиста услышал до боли знакомое, по-царски властное покашливание. В проёме появилась Мама О — царица Землеморья. Она была на голову ниже супруга, но в эту минуту казалась огромной и грозной, как грозовая туча. Её изящная корона, сквозь которую задорно торчал пучок белых перьев, сейчас гневно подрагивала. И именно эти перышки, когда-то покорившие сердце Папы О, теперь пугали его больше, чем арбалетные болты.

Орёл вздрогнул. В голове мелькнула предательская мысль: «Может, бандиты были бы лучше?» Он неуклюже опустил свёрток на землю, спрятал крылья за спину и попытался принять царственную позу.

— Мой милый доблестный герой… — проворковала Мама О, шагая внутрь расщелины. — С трудом тебя разыскала. Что с твоим крылом? Ты ранен?

Орел выдохнул тревогу.

Она приблизилась, чтобы осмотреть раненое крыло, но вдруг её мягкое настроение исчезло. Мама О внимательно всмотрелась в Папу О, словно приморозила к земле: на его клюве она заметила яркий след от помады. Он сразу бросался в глаза. Мама О медленно расправила когти. В её взгляде смешались тревога за мужа и гнев на помаду.

— Я тут схожу с ума от страха, — голос её дрогнул, переходя от крика к надрывному шёпоту, — а ты здесь…

И тут позади Папы О раздался тонкий писк. Мама О сразу распознала плач малыша. Её гнев тут же сменился огромным удивлением.

— Ребёнок⁈ — воскликнула она, не веря своим ушам. — Ты… ты совсем голову потерял! Мало того, что ты что-то скрываешь от меня, так ещё и притащил кроху!

— Радость моя, свет моих перьев! Всё совсем не так! Это… это одно сплошное недоразумение! — Папа О в испуге отпрянул назад и чуть не наступил на малыша. Он так и замер на месте с поднятой лапой, боясь пошевелиться.

Ребёнок громко заплакал.

— Осторожнее, ты же его сейчас придавишь! — ахнула Мама О и, отодвинув мужа в сторону, склонилась над малышом.

И тут произошло удивительное: ещё секунду назад она была готова сердиться на мужа, но стоило ей коснуться свёртка, как она сразу смягчилась. Она осторожно взяла младенца на крылья и начала укачивать его.

— Бедная кроха… маленькое чудо… — прошептала она, а потом резко обернулась к мужу. — Так откуда он у тебя? Откуда-то утащил?

— Не выдумывай! — возмутился Папа О, и его щёки заметно покраснели. — Когда это я приносил чужих детёнышей? Хотя… если тебе так легче думать, пусть будет так. Правда звучит ещё более странно…

Мама О уже не слушала. Она проверяла, не замёрзла ли малышка, она почему-то была уверена, что это девочка.

— Как зовут это солнышко? — ласково спросила Мама О, глядя на малышку. — Посмотри только: румяные щёчки, маленький носик… Да она совсем как ты в детстве! Твоя мама рассказывала, каким милым пухляшом ты был в младенчестве: всё время плакал, и просил есть. Признавайся, это твоя дочка⁈

Папа О присел на камни, потрясённый женской логикой.

— О боже! — схватился он за голову. — Да что происходит? Ты перегрелась?

— Не спорь со мной. Лучше подставь клюв, я сотру эту гадость. Перед подданными стыдно — марка помады слишком дешёвая для твоего статуса. Хотя… подожди-ка…

Она принюхалась к помаде на его клюве, и её глаза на миг мечтательно расширились.

— «Мари Орлилель»? Ограниченная серия? Ну, ладно… вкус у этого твоего «недоразумения» хотя бы приличный.

Папа О вздохнул, глядя на то, как его жена счастливо воркует над

Глава 6. Хочу молока! Хочу дочь!

Вдруг Мама О вылупила глаза и испуганно закричала:

— Батюшка! Она напрудила!

Папа О шумно вздохнул.

Мама О осторожно развернула одеяльце. Малышка, почувствовав свободу, радостно загулила и сладко потянулась, расправив ручки и ножки. В этот момент из складок ткани выкатилась бутылочка.

— Молоко! — во весь голос закричал Папа О.

Его крылья сработали быстрее мыслей. Он проворно схватил бутылочку и приложился к соске. Ого, как вкусно! Целых шесть процентов жирности!

Мама О с ловкостью ниндзя отобрала бутылочку и дала её ребенку.

— Дорогой, ну ты прям невоспитанный стервятник!

Папа О по инерции ещё пару раз глотнул пустоту и поняв, что его обобрали и лишили еды, вскипел благородным гневом.

— Верни! — потянулся он к малышке.

И тут Маму О словно прорвало. Она начала долго объяснять, что маленьких обижать нельзя, что настоящий правитель должен заботиться о других, а не спорить с младенцем из-за еды, и что Папе О пора взять себя в крылья и заняться важными делами. Сейчас и так наступили непростые времена, и совсем не время для прозябания.

Папа О уже устал слушать. Он всё понимал, но как быть, если в животе так громко урчит от голода, что думать почти невозможно? Он с тоской смотрел на малышку и сглатывал слюнки.

— У нас будет дочь? — вдруг мечтательно сказала орлица, любуясь крохой.

Папа О подпрыгнул на месте и едва не задел короной потолок пещеры. К такому повороту он явно не был готов.

— Даже не думай строить такие планы! У малышки есть мама, и, между прочим, она очень красивая.

Орлица тут же насторожилась.

— Да! И она обещала скоро вернуться, — продолжил Папа О.

— Может быть, — Мама О прищурилась. — Но пока я не увижу эту «маму года» своими глазами, я эту малышку не отпущу.

— Давай подождем! Я видел слезы в её глазах. Она обязательно вернётся, — проворчал орел, провожая взглядом исчезающее молоко.

Малышка допила почти всё до конца, потом сладко срыгнула, закрыла глаза и засопела. Бутылочка выскользнула из её рук, упала на землю и покатилась. Папа О распахнул крылья, но орлица опередила, выхватила сокровище из-под клюва мужа, выстроив из крыльев неприступную стену.

— Даже не смей думать. Это её завтрак, обед и ужин.

— Да там всего две капли…

— Всё равно…

Спокойный, холодный тон супруги подействовал на Папу О лучше любого ледяного душа. Он замер, тихо пробормотал что-то недовольное, с досадой сплюнул в сторону и, громко топая лапами, пошёл к валуну.

«Всё пропало! — с горечью думал он. — Никто больше не уважает главу царства Землеморья!»

Правда, косо взглянув на жену, он заметил, что Мама О за последнее время тоже заметно похудела. Выходило, что ей тоже плохо, держалась на одном энтузиазме, а он — на нытье. «Она снова оказалась лучше меня», — уныло подумал орел. — «Всегда она такая: умница, молодец, оплот морали. А я, получается, просто пернатое недоразумение с короной». Папа О от стыда чуть не растаял в воздухе, как дым. Покуситься на детское молоко — это, конечно, был низший пилотаж.

Но он-то что? Он только на молоко позарился в минуту слабости, а она вообще решила присвоить себе человеческого детёныша! И где эта Красавица в розовом? Пора бы уже вернуться и забрать свое чудо, пока Папа О окончательно не превратился в чудовище на почве стресса.

Мама О тем временем явно обиделась на мужа за его чёрствость.

Внутри у Папы О сработал звонок — дал сигнал к дипломатическим действиям. Надо было срочно что-то делать!

Он вышел из укрытия, пошел между камней, выискивая что-то в сухой пыли. Срывал травинки, откидывал верблюжьи колючки и вдруг… наткнулся на пустынную розу, чудом уцелевшую под ветром и зноем. Подхватив её клювом, он торжественно принес «трофей» Маме О:

— Вот! Помнишь? Точь-в-точь такая же, как та, что я подарил тебе в наше первое свидание на скалах. Гляди, какая тугая! Аромат — чистый восторг!

Мама О не очень обрадовалась. Она лишь удобнее перехватила малышку и поплотнее сжала клюв. Папе О стало ясно: роза не сработала.

Он снова вернулся к валуну, осмотрел просторы. Солнце окончательно укатилось за горизонт, и небо расцвело холодными звездами. Они подозрительно напоминали грустные глаза той самой красавицы в розовом платье, которая, судя по всему, возвращаться не торопилась…

Глава 7. Папа О приносит тревожные вести

Ночь прошла тяжело.

Папа О мучился, переступал с лапы на лапу и всё никак не мог дождаться утра. То ему чудилось, что где-то за камнями шуршат чужие крылья, то казалось, будто малышка вот-вот снова расплачется, то он вдруг вспоминал красавицу в розовом платье и сердился на неё.

Мама О тоже почти не спала. Она сидела рядом с ребенком, укрывала его то крылышком, то одеяльцем, то снова крылышком — на всякий случай, чтобы уж наверняка. Малышка, к счастью, спала спокойно и даже во сне смешно причмокивала, будто ей снились облака из молока и мёда.

А на рассвете мама О решила, что пора уже домой:

— Сколько можно ждать?

Она стала устраиваться поудобнее, чтобы лететь с ребенком. Сначала положила малышку в одеяльце, потом попробовала зажать его в когтях, потом передумала и хотела пристроить на спину, но малышка тут же съехала набок, будто была не ребёнком, а круглым тёплым камешком. Тогда мама О нахмурилась, собрала крылья и принялась снова всё перекладывать.

Папа О наблюдал и всё больше мрачнел.

— Нет, — сказал он наконец. — Так не пойдёт.

— Это ещё почему?

— Потому что нельзя улетать, не разобравшись, — твёрдо сказал Папа О. — Мы улетим, а она вернётся.

— Мы тут можем просидеть целый год.

— Я сам найду эту красавицу. Всё равно она не могла далеко уйти.

Мама О прижала малышку к груди:

— Ладно. Только не геройствуй зря.

Следы кареты были хорошо заметны. Местами колёса продавили песок, царапнули твёрдую землю, а на мягкой почве остались длинные извилистые полосы. И всё это переплеталось со свежими следами автомобиля, который преследовал карету.

Орёл летел низко над землёй, внимательно разглядывая следы. Воздух прорезал его резкий, властный клёкот — «кья-кья-кья», похожий на стальной скрежет. Сейчас он больше походил на следопыта, чем на царя

— Ну вот, — бормотал он. — Вот сюда. Потом сюда. Ага… а это уже очень подозрительно.

Через несколько километров следы вдруг резко обрывались — прямо у крутого обрыва. Здесь же заканчивалась и колея автомобиля. Было видно, что люди выбирались наружу, долго топтались на месте, словно что-то искали или о чём-то спорили, а потом вернулись обратно.

Папа О тревожно закружил в воздухе.

Сначала он подлетел ближе, потом ещё ближе, облетел склон кругом — один раз, второй, третий. Ему всё казалось, что он что-то упустил: не заметил, как карета свернула, спряталась или вернулась назад. Но нет — внизу по-прежнему зияло ущелье, а на его дне темнело что-то подозрительно яркое. И от этого зрелища у орла неприятно сжалось сердце.

Он опустился ниже.

Ветер в глубине ущелья был холодным и тяжёлым, словно сам воздух не решался заглянуть в эту пропасть. Папа О медленно скользнул вдоль стены, вглядываясь в камни, и вдруг заметил внизу обломки.

Сначала — колесо. Потом — перевёрнутую дверцу. Потом — кусок лакированного дерева. А потом он понял, что это была разбитая карета.

В груди оборвалось, а потом заколотилось так сильно, что стало больно.

Папа О медленно опускался. Его острый взгляд цеплялся за каждую мелочь. Следов людей он не видел. Ни движения, ни голоса, ни даже слабого шороха. Только ветер, который катился между камнями, да странная тишина, тяжёлая и неподвижная, как камень.

И всё же что-то здесь было не так.

Один кусок розовой ткани, зацепившийся за острый выступ, чуть шевелился на ветру. Рядом темнело пятно, слишком тёмное для пыли и слишком неровное для тени.

Ещё один лоскут был зажат дверцей разбитой кареты. Почти невесомая розовая ткань трепетала на ветру и от этого становилось только страшнее.

Папа О стоял неподвижно.

Он вдруг понял, что красавица, может быть, уже никогда и не вернётся. И что все его сердитые слова, все смешные догадки Мамы О, все обиды на молоко, на малышку и на весь мир — всё это сейчас стало каким-то совсем маленьким и ненужным.

И Папа О впервые по-настоящему испугался.

Он возвращался к серому камню совсем не так, как улетал.

Ещё недавно он важно расправил крылья, даже немножко сердито, и скрылся за верхушками скал с таким видом, будто для него догнать карету — пустяковое дело. Но теперь он летел низко и тяжело, словно ветер мешал ему, воздух загустел, а просторное небо вдруг стало тесным.

Мама О сразу это заметила.

Она сидела у края большого камня, укрывая малышку мягким крылом. Девочка спала, положив кулачок под щёку, и тихонько сопела. Рядом стояла пустая бутылочка.

Папа О опустился рядом, почему-то сейчас пустая бутылочка не раздражала. Нет молока и ладно, не это главное.

— Ну? — тихо спросила Мама О.

Папа О открыл клюв, но слова будто застряли у него в горле. Он только покачал головой.

Мама О не стала его торопить. Она знала: если Папа О молчит, значит, дело и правда серьёзное.

Глава 8. Что будем делать?

Наконец он глухо проговорил:

— Карета разбилась.

Мама О медленно выпрямилась.

— Разбилась?

Папа О кивнул.

— В ущелье. От неё почти ничего не осталось. Колёса, дверца, обломки… и лохмотья розовой ткани на камнях.

Мама О посмотрела на спящую девочку, потом снова на мужа.

— А женщина? — спросила она. — Та самая, в розовом?

— Не знаю, — честно ответил Папа О. — Я никого не нашёл. И это мне не нравится. Карета есть, следы к обрыву есть, обломки внизу есть, а её нет! И кучера нет. И лошадей нет. Будто они… будто они исчезли раньше, чем карета упала. — Он зашагал по земле. — Это неправильно! Если карета упала, кто-то должен был остаться. Хоть кто-то! А там только ветер, камни и это жуткое молчание…

Мама О мягко придержала супруга:

— Дорогой, успокойся. Давай подумаем, что будем делать?

Он не сразу остановился.

— Ваше величество! — повторила она чуть твёрже.

Он замер и сердито поправил перья на груди, словно это были не перья, а королевская мантия.

— Что?

— Сядьте.

— Мне не сидится.

— А вы всё равно сядьте.

В её голосе было столько спокойствия, что даже мыши в норах перестали шуршать. Папа О недовольно фыркнул, но сел.

Мама О укрыла малышку получше и сказала:

— Значит, вот что мы знаем. Карета разбилась. Люди исчезли. А ребёнок оказался у нас. И это значит…

— Что это значит? — не дождался продолжения Папа О.

Мама О медленно перевела взгляд с Папы О на девочку. Потом обратно.

Малышка безмятежно спала: для неё не существовало ни ущелий, ни разбитых карет, ни таинственных пропаж. К её шапочке прилепилось маленькое белое пёрышко.

— Это значит, что эта малышка не случайность. Кто-то её спрятал у нас, — прошептала Мама О. — Или спас. И теперь она наша.

— Да⁈ — Папа О осёкся.

Мама О подсела ближе.

— Послушай, — сказала она. — Если в Землеморье творится что-то неладное, эта малышка может быть в опасности. Значит, наша задача просто её беречь и понять, кто она.

— Простая задача? — Папа О выпучил глаза. — Беречь загадочного ребёнка, искать пропавшую красавицу, разгадывать тайну разбитой кареты и, возможно, ускользать от кого-то, кто гонится за ней и умеет исчезать без следа? Очень просто? Да тут проблем на всё царство хватит!

— Я же не сказала, что будет легко, — заметила Мама О. — Я сказала — просто. Сначала одно, потом другое.

— И все равно я против. Как мы притащим во дворец эту малышку? Что скажем сыновьям, придворным? Допустим, сыновья скроют нашу тайну, а придворные разболтают через три минуты.

— Через две, — мрачно поправила Мама О.

— Поэтому оставим её здесь. Вдруг кто найдёт из добрых людей, заберёт.

— Мы здесь с тобой провели вечер, ночь, утро. И где эти твои добрые люди? Ау! Люди добрые! Где вы? Хоть бы один появился.

— Не уговаривай. Кто тут царь?

Мама О нахмурилась, приоткрыла клюв, чтобы что-то сказать…

В этот момент малышка вдруг пошевелилась, открыла глаза и посмотрела серьёзно, как будто всё слышала и теперь ждала объяснений.

Потом она улыбнулась.

И протянула к Папе О маленькую ладошку.

Папа О растерянно застыл.

— Ну что

Он осторожно наклонился ближе. Девочка тут же ухватилась за кончик его большого пера и довольно загукала.

— Она совсем крошечная, — забормотала Мама О.

— Да.

— И совсем беззащитная.

— Да.

— И совершенно ничего не может нам рассказать. — Мама О улыбнулась.

Где-то высоко в небе резко крикнула птица, и оба невольно подняли головы.

По земле мелькнула чья-то тень.

Слишком большая и слишком быстрая тень для обычной птицы.

Папа О расправил крылья и заслонил собой малышку.

— Ты тоже это видела? — шепнул он.

— Видела, — так же тихо ответила Мама О. — И мне показалось, что это Серый Ворон В. Значит, времени у нас ещё меньше, чем я думала. — Надеюсь, что он нас не заметил.

Теперь в глазах Папы О тревога смешалась с решимостью.

— Мы её хорошо спрячем под камнем или в ущелье…

Глава 9. Серый Ворон

Папа О уже готов был спрятать сверток в узкую расщелину, как вдруг над самым валуном с резким хлопком расправились крылья. На камень тяжело опустился Серый Ворон. Он сложил пыльные крылья за спиной и уставился на Орла пронзительным взглядом. Меньше всего на свете Папа О хотел видеть здесь именно его.

Ворон склонил голову набок, разглядывая находку, и глухо произнес:

— Отдай.

— С какой стати? — Папа О инстинктивно прижал малышку крепче.

Ворон усмехнулся:

— Это не твоя добыча. Это дело нашей Стаи.

— Она не добыча. Она моя дочь, — слова Папы О прозвучали так твёрдо, что он сам удивился. Даже горячий горный ветер, казалось, замер, чтобы прислушаться.

Серый Ворон прищурился:

— Человеческий птенец у Орла? Невероятно. И что же ты будешь с ней делать?

— Тебя это не касается! — Мама О выступила вперёд, заслоняя своих.

— Я нашёл её первым! — Ворон спрыгнул на землю и важно зашагал вокруг камня. — Своим упрямством вы только раздуваете старую вражду. Стая уже точат когти.

Наступила тишина. В этот момент из свертка донёсся тонкий писк. Девочка высунула крохотную ручонку и крепко ухватилась за золотистое перо на груди Папы О. В этом жесте было столько доверия, будто она говорила: «Я с вами, я дома». Папа О невольно смягчился, и его взгляд наполнился нежностью.

Заметив это, Ворон гневно сверкнул чёрными глазами. Он резко повёл крылом, переходя к делу:

— Ладно, слушайте. Даю за неё связку свежих мышей, и в придачу — пару жирных горных баранов. Это щедрый выкуп!

Папа О непроизвольно сглотнул, борясь с искушением, но волю не потерял.

— Зачем она тебе, Ворон?

— Она моя по праву! Я увидел её первым, а что я увидел первым — то моё. Таков закон и в небе, и на земле.

— По-твоему, если ты первым услышишь свист ветра, то и он принадлежит тебе? — хмыкнул Папа О.

Ворон угрожающе нахохлился:

— Не спорь со мной. Я пришёл с миром, но могу позвать и остальных.

Он сделал шаг к камню, и песок под его когтями заскрипел. Мама О преградила ему путь:

— Уходи. Она — наша.

Ворон замер. Признавая поражение, досадно каркнул.

— Если я вернусь без неё, мне не просто крылья вырвут — по перышку разберут. Вы даже не представляете, в какую переделку влипли. Опасность уже на хвосте.

— Кто её ищет?

Серый Ворон расправил перья и нехотя бросил через плечо:

— Те, кому лучше бы никогда её не находить. Берегитесь и бегите, пока горный гребень не «ожил»!

С этими словами он резко оттолкнулся от камня. Его огромные крылья подняли облако едкой пыли. Он взмыл вверх, превращаясь в чёрную точку на фоне ослепительного неба.

Как только тень Ворона растаяла, на скалах наверху послышался пугающий перестук — будто по камням катились тысячи булыжников. Цепочка чёрных птиц на вершине пришла в движение. Они медленно «стекали» вниз по склону, словно горячий шоколад на светлый бисквит.

— Нам нельзя здесь оставаться, — голос Мамы О дрожал от волнения. — Мы не справимся. Тем более с твоим больным крылом.

Папа О посмотрел на спящую малышку. Она всё так же крепко сжимала его перо. В этом суровом мире она была совсем одна, и только они могли её защитить.

— В Грозовое ущелье! — скомандовал Папа О, распахивая мощные крылья. — Там ветер собьёт их со следа. Держись рядом!

Он осторожно перехватил сверток лапами. Одно мощное движение — и камни под лапами ушли вниз. Орлиная пара сорвалась с карниза, уходя в крутое пике над пропастью. А позади, там, где они только что стояли, на валун уже опускались первые чёрные тени. Серые отблески на их перьях казались холодными искрами в лучах заходящего солнца. Погоня началась.

Они летели над ущельем, точно повторяя его опасные изгибы, то взмывая, то резко падая, будто сама тень вела их по каменным стенам. Папа О и Мама О уже подумали, что оторвались от стаи воронов, но вскоре за спиной снова раздалось сухое, тревожное хлопанье крыльев. Звук приближался и окружал их со всех сторон.

Почти сразу Мама О почувствовала, что вороны начали сжимать кольцо. Сначала один черный силуэт промелькнул сбоку, потом второй вынырнул снизу, а потом стая налетела на них разом. Началась отчаянная потасовка. Воздух наполнился свистом крыльев, резкими криками и шелестом перьев. Вороны атаковали слаженно и зло, стараясь прижать птиц к земле, не дать им взмахнуть крылом как следует. Папа О заслонял Маму О, разворачиваясь то одним боком, то другим, но сил у противников было слишком много. Орлы явно проигрывали.

И тут Папа О увидел впереди огромный лес. Высокие деревья стояли плотной стеной, и их кроны колыхались, словно кто-то невидимый звал к себе.

— Туда! — крикнул он Маме О.

Они рванули к лесу. Ветви встретили их густой, прохладной тенью. Птицы нырнули в зеленую чащу так резко, будто лес сам захлопнул за ними двери. Вороны не отставали, кружили сверху, проникали сквозь бурелом: повсюду гуляли их отчаянные затухающие крики, а потом еще долго доносились снаружи, отскакивая от стволов и пугая эхом.

Внутри леса было темно. Ветки переплетались так тесно, что не сразу было понятно, где путь вверх, а где вниз. Папа О и Мама О пролетали между толстыми стволами, почти касаясь крыльями коры, то и дело цеплялись за листву и уже начинали терять

Это был длинный, темный тоннель из ветвей и корней, с неровными стенами, похожий на коридор. Нырнули в него. Здесь было тесно. И только теперь птицы поняли, насколько устали: крылья налились тяжестью, дыхание сбилось, а вокруг стояла такая темнота, что иногда казалось — еще шаг, и они снова свернут не туда.

Долго брели, осторожно касаясь лапами земли и вслушиваясь в каждый шорох. Наконец впереди забрезжил свет. Вместе с ним пришли домашние запахи: хлеба, молока, теплого дерева. Папа О и Мама О вышли на поляну и увидели большой дом, стоявший среди тишины и света.

Сделали еще несколько шагов и без сил упали на землю, усыпанную мягким клевером, но даже это не могло унять дрожь в их натруженных крыльях. Мама О лежала, закрыв глаза, и только её тяжёлое, прерывистое дыхание нарушало тишину поляны. Папа О пытался поднять голову, чтобы осмотреться, но шея казалась сделанной из свинца…

Глава 10. Клинт и странные звуки, и находки

Этим утром Клинт проснулся раньше всех — даже раньше петуха. За тонкими стенами дома ещё держалась ночь, но на востоке уже светлело. До восхода солнца оставалось совсем немного времени.

Клинт хорошо слышал, как в соседнем загоне зашевелились птицы, во сне заскрипел зубами баран, тихо замычала корова.

Но сегодня к обычным звукам добавился чужой. По крыше кто-то осторожно ходил.

Клинт с тревогой посмотрел вверх:

— Кто там?

Ненадолго стихло. И вновь с крыши посыпалась труха, а на одеяло легли сухие соломинки.

Клинт по-настоящему опешил. Шаги на крыше могли разбудить и перепугать всю семью, которая была для него дороже всего на свете. Он не умел говорить о своей любви и редко показывал чувства, но скрыть их всё равно не мог. Особенно когда дело касалось сына.

Сын Колька, которого жена ласково звала Ником, был для Клинта дороже всего на свете. Он усаживал мальчика перед собой на лошадь и часами ездил с ним по горным тропам, крепко придерживая его большой тёплой рукой. А когда лошадь начинала упрямиться и не шла дальше, Клинт поднимал сына к себе на плечи и нёс его легко, словно тот был пёрышком. В жаркие дни он ходил с ним к дальнему водопаду, чтобы напоить чистой холодной водой и показать удивительные места.

Клинт откинул лоскутное одеяло, спустил ноги на земляной пол и поёжился от холода и сырости.

— Ты куда? — не открывая глаз, пробормотала жена.

— Спи, — сказал он и осторожно погладил её по растрёпанным волосам.

Она, как всегда, выглядела усталой, недовольной и сонной. А ведь когда-то была совсем другой — весёлой, живой, полной сил. Но здесь, в горах, вдали от людей и привычной жизни, среди тяжёлых таёжных будней, она быстро изменилась. И в этом была доля вины Клинта: из-за его работы им приходилось жить так далеко и так трудно.

Дрожащими руками Клинт снял со спинки стула рубашку и натянул её через голову. Мокрая от пота ткань сразу сжала тело. Он поёжился, резко расправил плечи — и ткань треснула вдоль спины.

Клинт вздохнул. Чистой запасной рубашки не было. Ему снова вспомнилось, как жена когда-то порвала его свадебную рубаху на пелёнки. Тогда это было необходимо.

Он скомкал порванную рубашку и бросил в угол.

Потом сунул руки в карманы чёрных брюк и нащупал там письмо. То самое, которое ещё не показал жене. Он уже знал, как она отреагирует.

Мало какой жене будет приятно услышать, что мужа уволили. Профессии лесника, проводника и хранителя гор просто перестали существовать. Для их семьи это означало жизнь без денег и страх перед будущим. Сам-то Клинт, может, и не видел в этом большой беды, но он очень переживал, как воспримет новость жена.

Клинт шагнул на крыльцо. Вокруг сплошной стеной стоял туман. Дальше трёх шагов — белая пустота.

Где-то впереди послышался странный звук — то ли тихий всплеск ручья, то ли шорох крупного зверя. Клинт замер, вглядываясь в пустоту.

Вдруг ветер на мгновение разорвал пелену тумана, и перед ним мелькнула тень, очень похожая на силуэт старого оленя, который раньше никогда не подходил так близко к жилью.

Лесник протянул огромную ладонь, сжал пальцы и усмехнулся. На миг ему показалось, будто он схватил туман за горло.

Потом он разжал пальцы, довольно фыркнул и пошёл в сарай.

Ещё сонным, хриплым голосом он поздоровался со всей живностью. Куры ответили кудахтаньем. Петух, недовольный тем, что хозяин встал раньше него, важно прошёл мимо. У щелястой двери он обернулся, распушил крылья и громко закричал:

— Ку-ка-ре-ку!

Клинт вздохнул и бросил Бурёнке охапку свежего душистого пырея. В поилки добавил воды, наполнил кормушки для животных и птиц.

Петух не отставал ни на шаг. Он маршировал следом за Клинтом, оглушительно горланил и деловито разгонял в стороны кур и овец. Иногда задира останавливался и недовольно ворчал на хозяина, — точно решал, стоит ли сегодня прощать человека. Наконец он вылетел во двор и хриплым, властным криком начал наводить порядок там. Когда залаяла собака, петух распушил перья, грозно затопал и замер. Казалось, он бросает вызов всем вокруг — от кота и мышей до кого-то таинственного и невидимого, притаившегося поблизости.

Клинт принялся доить корову. Молоко звонко ударялось о металлические стенки ведра и стекало тонкими полосками.

Бурёнка спокойно махала хвостом, отгоняя мух. Дойка Клинта ей нравился больше: хозяйка дёргала сильнее и была грубее.

Вдруг на спину коровы с крыши сарая снова посыпалась труха. Часть её попала прямо в ведро с молоком.

«Надо бы проверить крышу», — подумал Клинт.

Он благодарно похлопал корову по боку, глубоко вдохнул тёплый запах молока, аромат трав зелёных лугов.

Накрыл крынку большим листом лопуха, спрятал молоко в глубокую холодную яму и придавил сверху тяжёлым дубовым спилом.

И тут петух вдруг захлопал крыльями и закричал так пронзительно, будто увидел опасность.

Клинт выглянул из сарая. Петух стоял у дверей с вытянутой шеей и явно выглядывал кого-то на крыше.

Клинт приставил лестницу и поднялся на крышу. Но там никого не было. Он обошёл сарай с другой стороны — тоже пусто.

Петух уже кричал где-то сбоку.

Клинт нетерпеливо шуганул его ногой и пошёл по узкой тропинке к водопаду.

В небе сквозь туман уже розовело утреннее небо. В ивах кричали грачи, сухие ветки тихо потрескивали под ногами. И вот впереди уже послышался гул падающей воды.

Водопад срывался с большой высоты,

Клинт встал под сильные струи. Холодная вода ударила по плечам, и он на миг забыл о своих заботах.

Здесь, у водопада, он снова подумал, что выбрал место для дома правильно. Справа дом защищала отвесная скала, слева была пропасть, а внизу лежало русло реки, которое наполнялось подземными водами и тающим снегом с горных вершин.

За домом, ближе к склону, была другая, узкая тропа. Она поднималась вверх, терялась за скалой и дальше уходила к перевалу.

Выше, на скале, была пещера для хранения продуктов. Рядом стоял старый капкан, давно заржавевший и заросший травой. Звери туда не лазили. У них был другой способ напомнить о себе: ночью они могли подойти к краю пропасти и жалобно завыть.

Тогда Клинт обычно сам приходил на помощь: больного лечил, голодного подкармливал, заплутавшего выводил к сородичам.

Клинт вышел из-под струи водопада, и резкий ветер тут же толкнул его в спину. Утро выдалось не самым приятным.

Он перепрыгнул через валун и протиснулся в узкую расщелину. Там находилась каменная чаша, наполненная горячей водой из радонового источника. После холодного душа это было настоящее удовольствие.

Клинт окунулся с головой, глотнул пузырящейся воды и поплыл. Он переворачивался со спины на живот и обратно, пока вдруг не почувствовал на шее что-то мягкое и лёгкое, как тело змеи.

Он вздрогнул и резко отшвырнул это в сторону.

На камни упала не змея, а длинный розовый шарф.

Ткань мягко легла на покрытый мхом камень. И в этом было что-то странное и пугающее.

Клинт насторожился:

«Откуда здесь взялся шарф?»

Глава 11. Здрасти, гости дорогие!

Когда Клинт вернулся домой, жена Зинаида сидела на низкой колченогой табуретке и мрачно рубила капусту в деревянном корыте.

— Где молоко? — скрипуче спросила она, не поднимая головы.

Клинт пожал плечами.

— Как обычно. В холодке, в подполе.

— Его там нет! — взвизгнула жена и вдруг, неожиданно для самой себя, всхлипнула. — Где молоко, я тебя спрашиваю?

Клинт откинул тяжкий берёзовый спил, закрывавший яму, и сунул руку в прохладную глубину. Оттуда дохнуло плесенью.

Пусто.

Клинт опустился на колени, а потом и вовсе лёг на живот. Он погрузился в нору едва ли не по пояс. Пальцы его судорожно шарили по дну, по стенкам, по углам, обследуя каждый сантиметр.

Крынки не было.

Был только запах сырости, влажной земли и далёкий гул подземных жужелиц.

— Я так и знала, — раздалось сверху.

Жена стояла над ним, сложив руки на груди суровым узлом. На лице отражалось: «Не спорить. Не оправдываться. Немедленно виноватиться».

— Ты его выпил⁈

— Честное слово, я не трогал! — Клинт поднялся с земли, отряхивая локти.

— Не трогал! А это что за маскарад? — Она вдруг заметила и резко выдернула из кармана его брюк розовый шарф.

Шарф был тонкий, мягкий, с запахом реки, ромашки и щавеля.

— Я его у водопада нашёл, — пробормотал Клинт. — Тебе принёс.

Жена накинула шарф на плечи и подошла к мутному зеркалу, висевшему на стене сарая. Шарф ей, конечно, подошёл — лицо сразу просветлело, но гнев на милость не сменило.

— А почему он мокрый?

— Так я же говорю, у водопада нашёл.

— Что-то мне не верится, — прищурилась жена. — Откуда в водопаде такие прекрасные шарфы?

Клинт пожал плечами. Что он мог сказать? Ему и самому хотелось бы это знать. Над огородом уже поднималось солнце. Где-то в траве стрекотали кузнечики, в саду попискивали птенцы, а в небе медленно плыли облака — пушистые, как овечьи спины.

В этот момент за сараем очумело загорланил петух. Кричал он так, будто его лиса несла за тёмные леса, за быстрые реки, за высокие горы и ещё не решила, что с ним делать дальше.

Клинт бросился туда да так и замер.

У навозной кучи сидели две огромные, величественные, но при этом изрядно потрёпанные птицы. В них Клинт с замиранием сердца узнал самого Папу О — законного царя Землеморья — и царицу Маму О.

— Ваше Величество! — ахнул Клинт. — Какими судьбами в наших краях?

Измождённый орёл попытался выпрямить спину, чтобы выглядеть как подобает венценосной особе. Но перья смешно топорщились в разные стороны, а в короне застряла соломинка. Вид у него был такой, будто он и впрямь совершил длинное и утомительное путешествие, да ещё, возможно, по пути перепахал сто полей.

— Простите, — произнёс он густым, бархатным, но заметно дрожащим голосом. — Мы тут с супругой… э-э… совершали стратегическую прогулку и несколько заплутали.

— Кто это там? — из-за спины Клинта выступила жена. — Ах, батюшки! Ваше Величество!

Зинаида уже собралась присесть в глубочайшем реверансе, но тут её взгляд упал на Маму О. Царственная орлица смущённо прижимала к себе — о ужас! — ту самую крынку с молоком.

— Так это вы наше молоко умыкнули? — ахнула Зинаида, забыв про реверанс.

От стыда перышки Мамы О встали дыбом.

— Даже и не знаю, что сказать… — забормотала Мама О. — Это, конечно, совершенно не подобает особам нашего полёта, но мы были вынуждены… у нас младенец…

Она не договорила.

Папа О вдруг подался вперёд и вперился взглядом в шею супруги Клинта. Он узнал розовый шарф той самой красавицы в розовом платье.

— Откуда он у вас? — прошептал он, вытянув крыло. Голос его сорвался. — Однако…

Он не просто испугался — он как-то весь сжался, напрягся, даже хвост у него стал кажется длиннее.

— Это… — начал он и тут же запнулся.

Но сказать, чей это именно шарф, он не решился. Папа О моргнул ещё раз, с виноватым видом отступил на шаг и крепче прижал к себе бутылочку с молоком, будто она могла выручить его в этой неловкой истории.

А Мама О, которая стояла рядом, посмотрела на шарф, потом на Клинта, потом на мужа и тихо сказала:

— Ну вот. А я тебе говорила: не трогай чужое. Теперь стоим тут, как курица на заборе, и глазами хлопаем.

Глава 12. Два плюс два

Вдруг где-то совсем рядом, в самой гуще воздуха, зазвенел детский плач.

— Ой, началось! — всплеснула руками Зинаида и припустила к дому.

Мама О тоже охнула. Она выхватила у Папы О бутылочку с молоком и нырнула в

Клинт и Папа О остались посреди двора. Из дома и из кустов доносилось нежное женское гурление — мамы уговаривали младенцев вести себя спокойно.

Стало тихо. Так тихо, что было слышно, как на березе шевелится береста. И вдруг сверху, с самой макушки старого дерева, упал голос совы:

— … перо не забудь заправить…

Голос угас, и поди разбери, какие такие перья надо заправлять и куда.

— Голодный? — спросил Клинт у Папы О.

— Ужасно, — честно признался тот, и в животе у него что-то согласно проворчало.

— Приглашаю к столу! — Клинт широко раскинул руки.

— Ну… — Папа О замялся, переминаясь с лапы на лапу. — Дождусь супруги. Папа О все оглядывался на кусты, ожидая появления Мамы О.

— Ваше царское величество, нижайше прошу простить мою неуместную назойливость, — начал с почтением Клинт. — Однако осмелюсь спросить: что привело вас сюда? Не поверю, право, чтобы столь высокий визит совершался лишь ради молока.

— Не буду ходить вокруг да около. Я, видишь ли, не один… — кашлянул Папа О. — Дело тут, признаться, не в молоке. Молоко — лишь повод, а причина куда более запутанная. История у нас вышла странная, как след зайца на снегу: вроде бы и есть, а поймать невозможно. Но раз уж вы предложили пироги, то так и быть — сперва подкрепимся, а там, глядишь, и до правды доберемся.

Тут из дома вышла Зинаида с младенцем на руках. Ребёнок водил туда-сюда маленьким розовым носом, изучая присутствующих, и наконец уставился на мать, явно ожидая добавки.

Зинаида взяла со стола кружку с чаем. Пила она жадно, большими глотками, и было видно, как ходит на горле тугой узелок. Чай бежал по подбородку, затекал за воротник, но Зинаиде было все равно.

— Ха! — выдохнула она, наконец оторвавшись от кружки. — Сморило меня, будто сто лет не пила. А вы чего, Ваше Величество, застыли? Печатного приглашения ждете? И где ваша супружница? Оставили нас без молока и скрылась. Подозрительно это.

Клинт подошел к жене, весело куснул ее за ухо и принялся щекотать сына небритой щекой. Малыш в ответ только пускал пузыри. Клинт взял его на руки, слегка встряхнул, и младенец — бах! — срыгнул молоком прямо Клинту на грудь.

— Это мой сын, Колька! — гордо объявил Клинт. — Самый настоящий богатырь! Крепкий, как гранит, легкий, как пух. Вырастет — до самого Северного полюса порядок наведет. Будет там над льдами властвовать.

— Хватит уж, властелин, — Зинаида отобрала ребенка. — Чай не полено какое, чтоб его так жамкать.

Клинт расхохотался. В душе у него сейчас было столько отцовства, что хватило бы растопить всю тундру.

Вдруг в малиннике затрещало. Раздирая ветки, на двор выплыла Мама О. Она ступала осторожно, а голову младенца наглухо прикрывала крылом.

— Поела? — шепотом спросил Папа О.

— Еще как, — улыбнулась Мама О.

Клинт и Зинаида вытаращили глаза. На крыльях, как в колыбели, лежал уютный сверток. Ветер шевелил на крошечной голове малышки нежный жемчужный пушок.

— Это… это… — пролепетал Клинт.

— Наша дочь, — ласково произнесла Мама О.

И тут оба младенца, словно сговорившись, грянули дуэтом. Один заводил, другой подхватывал. Получалось так складно, что даже ворона на заборе прикусила язык.

— Я всё понимаю, — пробормотал Клинт, подходя ближе. — Но как же так… младенец в крыльях?

— А где мне его носить? — строго спросила Мама О. — В кармане? Так их нет.

Зинаида от души расхохоталась и принялась хозяйничать. На столе появилась чистая льняная скатерть, пузатая миска густой сметаны, мед, каравай, пироги с черникой.

Клинт суетился, пытался помогать, но больше мешал. В голове шумело, как во время ледохода. Он смотрел на всех, не понимая, как обычное утро превратилось в прием особо важных персон. Каждое движение казалось ему неуклюжим, а слова — лишними.

Сердце его колотилось, а сердце Папы О стрекотало еще усерднее, точно кузнечики в высокой траве.

У Папы О созрел гениальный план.

Его лицо просветлело. Глаза заблестели, а перья на затылке забавно затопорщились. В его голове, точно в старом часовом механизме, что-то щелкнуло, и шестеренки завертелись с невероятной скоростью. Страх сменился азартом предводителя. Он понял: сейчас совершится нечто великое.

— Ну что ж, — вздохнула Зинаида, поправляя широкий передник. — Давайте к столу. Чего-то я распереживалась.

Глава 13. Долгое чаепитие

Папа О, пока они пили чай и угощались пирогами, всё время обдумывал, как получше подать свою великолепную идею. Он то и дело поглядывал на Клинта и Зинаиду и был уверен, что они не должны отказать. Его логика была проста и безупречна: во-первых, он царственная особа, а значит, отказать ему просто невозможно; во-вторых, они — люди и, конечно, точно знают, как обращаться с малышами; а самое главное — серый ворон никогда не догадается, где искать девочку.

Зинаида не слишком радостно восприняла эту мысль. Она резко поставила чашку на блюдце и посмотрела на Папу О так, будто он только что предложил ей не присмотреть за ребенком, а вырастить дракона в чулане.

— Оставить у нас малышку? — переспросила она медленно, с ледяным спокойствием. — Ваше Величество, вы это всерьез?

Мама О строго посмотрела на Папу О.

Клинт, до этого молча жевавший пирог, перевел взгляд с Зинаиды на Папу О и обратно. Он не выглядел ни удивленным, ни особенно встревоженным, скорее задумчивым, словно мысленно уже прикидывал, где в доме можно пристроить маленькую кроватку, куда спрятать игрушки и чем кормить кроху, если она вдруг начнет капризничать.

Папа О улыбнулся.

— Вижу, вы люди добрые и надежные, — сказал он мягко, но с несомненной уверенностью. — А главное — разумные. Уверен, малышке здесь будет безопаснее, чем где бы то ни было. Серый ворон точно не догадается искать ее здесь.

Зинаида нахмурилась еще сильнее, но Клинт вдруг негромко кашлянул и осторожно поставил тарелку на стол.

— Если речь только о безопасности, — произнес он с почтительной мягкостью, — тогда, возможно, это и впрямь не самая безумная идея.

Зинаида резко повернулась к нему.

— Ты это серьезно? — переспросила она.

А маленькая девочка, совершенно не понимая важности разговора,

Зинаида подняла руку и широким жестом провела по воздуху так, словно показывала не дом, а целую экспозицию под названием «Как не надо жить». Рука ее, описав размашистый круг, задела край занавески, едва не смахнула сахарницу и в конце концов бессильно опустилась.

— Да вы посмотрите вокруг! — с горечью сказала она. — Это же не жизнь, а сплошная экономия! У нас тут и так бедность, как незваная тетушка, поселилась надолго.

Она тяжело вздохнула и добавила:

— Клинту уже полгода не платят зарплату. Полгода! Это, между прочим, почти вечность, особенно когда в кошельке пусто.

Клинт кашлянул, словно хотел возразить, но передумал.

— В принципе, если потуже подтянуть поясок… — пробормотала Зинаида.

Но тут Клинт неожиданно вспомнил про письмо.

Он неловко пошарил в кармане, достал сложенный листок и, покраснев, протянул его Папе О.

— Тут, вообще-то… — начал он с осторожной вежливостью. — Тут сказано, что меня уволили.

Зинаида замерла.

Сначала она просто моргнула. Потом еще раз. Потом выхватила письмо из рук Клинта и стала читать.

— Здесь же не написано, что тебя уволили, — пробормотала она. — Они же тебя хвалят… Вот же: «глубокоуважаемый Клинт Петрович Плохих, мы благодарны вам за ваш труд…»

Клинт сглотнул и кивнул.

— Ну… читай дальше.

— Чего читать? Это точно письмо тебе? Уволили?.. За что? За то, что ты любишь эту глухомань, за то, что работаешь без зарплаты? — переспросила она так спокойно, что сразу стало ясно: спокойствие это — затишье перед бурей.

— Пожалуйста, успокойся!

— Успокойся⁈ — голос Зинаиды дрогнул. — Да это же конец всему! Конец моим надеждам, моему терпению!

Она попыталась еще что-то сказать, но в следующую секунду ее глаза наполнились слезами. И вот уже Зинаида, которая минуту назад была готова сражаться с бедностью и побеждать ее одной только силой характера, расплакалась, как самый несчастный в мире человек.

— Все, я больше не могу, не хочу, — всхлипнула она. — Ради чего я торчу в этой глуши? Я еще молодая! Я хочу ездить на трамваях, ходить на каблуках, бывать в театрах и кафе, кататься на каруселях!

Папа О слушал это с каменным лицом, но взгляд его оставался пристальным и сосредоточенным: он продолжал размышлять, как наиболее выгодно преподнести свою великолепную идею, чтобы отказ звучал совсем уж неуместно.

Клинт неловко сунул Зинаиде сразу три салфетки. Потом еще четвертую — на всякий случай.

— Ну, ну… — пробормотал он тем самым почтительным тоном, который даже сочувствие обращал в особую услугу. — Трамваи, театр… это все, конечно, очень правильно. Особенно театр.

— Что значит «особенно театр»? — всхлипнула Зинаида.

— Ну… там хотя бы кресла бархатные, сидеть удобно и мягко, — попытался он пошутить.

Получилось не слишком удачно, но Зинаида вдруг фыркнула сквозь слёзы. Потом еще раз. И совсем чуть-чуть рассмеялась.

Папа О увидел, что момент еще не потерян, и подался вперед.

— Дорогая Зинаида, — сказал он серьезно, с нажимом, не оставляющим места для отказа, — я понимаю ваше беспокойство. Но ведь малышка ненадолго. Всего на время. А там, глядишь, и обстоятельства переменятся. Иногда именно маленькие заботы помогают пережить большие трудности.

Зинаида шмыгнула носом.

— Маленькие заботы? — проворчала она. — Это вы про малышку и про то, как она будет пачкать платьица, болеть по поводу и без повода?

Клинт, услышав это, неожиданно улыбнулся.

— Значит, почти как настоящий член семьи, — сказал он подчёркнуто серьёзно.

— Если хотите, я вам смогу немного помочь, — сложил руки на груди Папа О.

— Чем? — всхлипнула Зинаида. — Вы и сами на последнем издыхании. Молоко тырите.

— Да, молока у нас нет, но есть кое-что другое, что людям обычно нравится, — парировал Папа О. — Недра гор полны щедрых даров.

Папа О снял короны и коготком подцепил красный камушек. — Жаль вещь портить, ювелир с меня все перья повыдергает. Надеюсь, этого вам хватит надолго.

— Это, между прочим, почти умная мысль, — сказала Зинаида, вытирая глаза краем салфетки. — Даже слишком разумная для птицы.

Клинт важно кивнул.

— Нищета, Зинаида, развивает философию.

— И упрямство, — добавила она.

— И терпение, — вставил Папа О.

— И голод, — буркнул Клинт. — Но это уже не философия, а режим дня.

Зинаида не выдержала и фыркнула.

— Ладно… — сказала она наконец, стараясь снова стать строгой, но голос уже дрожал не от гнева, а от усталости. — Если девочка останется у нас, то только по правилам.

Папа О тут же выпрямился, как школьник перед директором.

— Разумеется. Любые правила.

— Первое, — начала Зинаида, загибая палец, — никаких превращений нашей кухни в болото, пещеру или цирк.

Папа О заморгал.

— А это уже бывало?

— У нас еще нет, — сухо ответила Зинаида, — но я заранее предвижу неприятности.

— Очень разумно, — уважительно сказал Клинт.

— Второе, — продолжала она, — если малышка захочет есть, ее кормят. Если захочет спать — укладывают. Если захочет плакать — ее, к сожалению, успокаивают. Это по моей части.

Папа О прижал крылья к груди.

Тут девочка, будто поняв, что речь идет именно о ней, серьезно посмотрела на всех по очереди, а потом неожиданно громко чихнула.

Все вздрогнули.

Клинт рассмеялся первым. За ним — Папа О. И даже Мама О, хоть и пыталась сохранить достоинство, не удержалась и улыбнулась.

— Ну вот, — сказала Зинаида, качая головой. — Уже начала командовать.

— Это хороший знак, — заметил Папа О. — Значит, она чувствует себя спокойно.

— Спокойно? — переспросила Зинаида, но уже совсем другим голосом.

Она посмотрела на малышку, потом на Клинта, потом снова на Папу О и вздохнула.

— Ладно. Пусть остается. Но только временно.

Папа О просиял.

А Клинт тихо пробормотал:

— Временное, как известно, у нас самое постоянное.

Мама О, до этого молчавшая, вдруг отставила чашку и решительно сказала:

— Нет.

Папа О удивленно повернулся к ней.

— Как это — нет?

— А так и нет, — сказала Мама О. — Я категорически против. Во-первых, — начала

Клинт кашлянул в ладонь, стараясь не улыбнуться.

— Это, — сказала Мама О, указывая на него ложечкой как на главного виновника всех сомнений, — только подтверждает мои опасения.

Папа О открыл было рот, но Мама О уже продолжала:

— Во-вторых, у них и так тесно. Если сюда прибавить малышку, то всем придется ходить боком. А это неудобно. Особенно когда кто-то несет кастрюлю. И особенно когда этот кто-то — Зинаида.

Зинаида уже собралась было возразить, но вовремя быстро прижала ладонь к губам.

— В-третьих, — продолжала Мама О, — у детей всегда удивительный талант оказываться там, где их меньше всего ждут. Стоит отвернуться, как она уже сидит на полу в корзине с бельем, держит в руках половник и смотрит так, будто именно так и должно быть.

Клинт фыркнул, но тут же притворно закашлялся.

— Кроме того, — добавила Мама О, уже входя во вкус, — вы подумали об обуви? Малыши, как известно, любят тянуться к обуви. А теперь скажите честно: кто из вас готов увидеть, как ребенок пытается надеть на голову самый большой башмак? А потом еще улыбается, словно это корона?

Папа О и Клинт переглянулись.

Мама О замолчала и, чтобы поставить последнюю точку, сказала уже тише:

— И вообще… я не уверена, что оставить девочку в этом доме — хорошая идея. Ей будет гораздо лучше в нашем дворце. Правда?

Малышка, словно прекрасно понимая, что речь идет именно о ней, радостно ударила ладошкой по краю стола и тут же попробовала засунуть в рот край салфетки.

И неожиданно даже Мама О смягчилась, обернулась к Папе О.

— Если уж совсем честно… я ее уже полюбила. Но если уж вы все решите по-своему, то хотя бы пообещайте мне одну вещь.

— Какую? — спросил Папа О.

Мама О посмотрела на малышку и произнесла с тяжелым вздохом:

— Что оставим ее здесь совсем ненадолго, пока ей нужно будет только молоко.

Папа О с самым серьезным видом кивнул.

— Это я могу пообещать.

— А мы, — добавил Клинт, — постараемся не путать пеленки с полотенцами.

— Уже лучше, — сухо сказала Мама О.

Но по ее лицу было видно, что она еще не закончила спорить с миром, просто на минуту сделала передышку.

Глава 14. Черная туча

Зинаида стояла на пороге, прижимая к себе девочку, а Папа О и Мама О всё не могли отвести глаз от малышки. В воздухе пахло сосновой хвоей и близким дождём. Мама О склонилась к малышке, осторожно коснулась её клювом, и на розовую щёчку девочки упала чистая, как роса, слезинка.

— Ну, будет тебе, — негромко сказал Папа О, хотя голос у него чуть дрогнул. — Ей здесь самое место. Тут спокойно, тепло, и Клинт — человек надёжный. Здесь она вырастет крепкой. И еще хотел сказать, что та женщина, которая оставила нам малышку, кажется, назвала её Катей.

— Пусть будет Катей, — кивнула Зинаида.

Клинт, понимая, как тяжело даётся это прощание, вынес из сарая тяжёлую плетёную корзину, доверху наполненную угощением: тугими кочанами капусты, рыжей, пахнущей землёй морковью и золотистыми колосьями пшеницы. Сверху лежали охапки пряных трав, от которых шёл густой душистый запах.

— Это вам на дорогу, — сказал Клинт. — Чтобы путь казался короче.

Папа О благодарно кивнул и, подлетев, подхватил корзину мощными лапами. Он в последний раз посмотрел на малышку и взмахнул огромными крыльями — так сильно, что пригнул траву к самой земле. Мама О взмыла следом, разрезая воздух широкими взмахами. Они уходили в небо, становясь двумя точками на фоне розовеющих облаков, а внизу оставался их самый главный клад.

Папа О летел домой и, надо сказать, летел с удовольствием. Повреждённое крыло почти не болело. Жара спала, воздух стал прохладнее, и от этого крылья будто делались легче. И весь полёт был таким лёгким и свободным, что можно было подумать, что он не летит, а пьёт небо маленькими глотками.

Впереди поднималась горная гряда — вся в острых выступах и белых складках, словно кто-то старательно выложил на ней сливочное мороженое. Снежная шапка на вершине в сумерках сияла так нежно, что напоминала взбитые сливки на праздничном торте. Тяжёлая корзина приятно оттягивала лапы. Всё получилось как надо: добыча для своих, малышка в надёжном месте.

Папа О даже прищурился от удовольствия.

«Интересно, — подумал он, — а Мама О тоже видит всю эту красоту?»

Он обернулся к супруге, но взгляд его скользнул дальше, назад, к горизонту. Там, над тем местом, где остался дом Клинта, шевелилась странная чёрная туча.

Сначала она и правда показалась обычным грозовым облаком, спустившимся с гор. Но облака не умеют пронзительно каркать на всю округу. И не кружат так тревожно, собираясь в одну плотную стаю. И уж точно облака не садятся всей своей шумной компанией туда, где несколько минут назад было тихо и спокойно. Это была не туча — это была беда.

Мама О поняла всё в одно мгновение.

— Они выследили её! — крикнула она и рванула обратно.

Папа О не стал спрашивать ни «куда», ни «зачем». Он тут же бросился следом. Но лететь быстро мешала корзина. Он выпустил её из лап. Корзина полетела вниз, перевернулась вверх тормашками, и капуста закувыркалась по воздуху, морковка разлетелась в разные стороны, а пшеница и травы рассыпались золотистым и зелёным дождём.

Но Папа О этого уже не замечал.

Он стремительно нёсся вслед за Мамой О. Вскоре догнал её, и дальше они полетели бок о бок. Внизу мелькали камни, песок, кусты, а потом показался дом Клинта.

Будто два больших тёмных паруса, Папа О и Мама О рванули в самую середину вороньей кутерьмы. От неожиданности вороны шарахались в стороны, каркали, налетали друг на друга и, кажется, уже путали, кто тут нападает, а кто просто очень громко сердится.

— Ты в сарай, а я в дом! — на лету крикнула Мама О.

Папа О кивнул.

Из

Вороны налетали всем скопом, как тяжёлая чёрная колотушка. Дом дрожал до самого фундамента. Стены мелко тряслись, в окнах дребезжали стёкла, а с крыши сарая дождём летела солома. Казалось, ещё немного — и крыша совсем скроется под этими клювами и крыльями.

Во дворе поднялась такая суматоха, какой здешние камни, наверное, не помнили. Корова протяжно замычала, овцы сбились в кучу и испуганно блеяли, куры носились в пыли, а на верхушке забора надрывался петух. Он голосил громче всех, вытягивая шею так, будто хотел лично перекричать всю эту чёрную стаю.

Воздух стал густым от пыли и вороньих перьев. Каждый удар стаи по крыше отзывался гулким стуком. Дом словно кряхтел и отбивался как мог, но вороны налетали снова и снова, застилая солнце своими мощными крыльями.

Клинт успел только поднять ружьё, как на него уже свалился целый вороний клубок. Несколько ворон вцепились в рукав, одна клюнула в плечо, вторая — в палец, третья пронеслась так низко, что Клинт едва успел отпрянуть. Он отмахивался, ругался и пятился назад, но вороны наседали всё сильнее.

Мама О рванулась вперёд, расправила крылья и хлестнула ими по воронам прямо в самой гуще стаи. Несколько чёрных разбойников тут же отлетели в сторону, каркая и теряя перья. Но стая не сдавалась. Она кружила над ними, ныряла вниз, снова поднималась и снова бросалась в атаку, как живая чёрная метель.

— Где девочка? — крикнула Мама О, подлетая к Клинту почти вплотную.

— Они в подвале, за домом! — торопливо ответил Клинт.

— Мы её забираем! — твёрдо сказала Мама О.

Клинт моргнул, будто хотел возразить, но в эту минуту крыша дома дрогнула от сильного удара.

А Мама О уже нырнула к подвалу.

Глава 15. Тайный план

Мама О кинулась к сараю, к погребу, постучала клювом в двери.

— Кто там? — откликнулась Зинаида.

— Это я, Мама О, — ответила орлица. — Я пришла забрать Катеньку.

Дверца осторожно отворилась, и показалась Зинаида с двумя младенцами на руках.

— Уверена? — спросила она у орлицы.

— Абсолютно. Они не оставят вас в покое. Если можно, положите её в корзинку.

Зинаида положила Катеньку в корзину.

Мама О прошла огородами и спрятала Катеньку в старой норе барсука. Потом вернулась за Папой О и вытащила его из схватки.

Скоро бой поутих, и стая ворон отхлынула.

Папа О тяжело дышал, расправляя помятые перья.

— Ох, лихая силушка, — пробормотал он. — И вороны нынче бьются, как вороги.

Мама О ничего не ответила. Она только подняла голову, прислушалась к тишине и, будто боясь спугнуть её, тихо сказала:

— Катенька теперь в безопасности.

Но едва она это произнесла, из норы барсука донёсся тоненький, обиженный писк. Мама О вздрогнула и метнулась обратно к норе.

Катенька лежала в корзине, завёрнутая в белое кружевное одеяльце.

— Не бойся, — прошептала Мама О, наклоняясь к корзинке. — Мы с тобой.

Мама О осторожно подхватила корзину клювом и подтащила её ближе к выходу из норы, туда, где сквозь траву пробивался слабый лунный свет. Катенька сразу перестала пищать, только вздохнула и уцепилась маленькой ручкой за край кружева.

Папа О, страдая от боли в крыле, слетел с ели и сел рядом со входом в нору.

— Какие мысли, женушка? Не дело медлить, пора двигаться дальше.

— Вороны отступили, да не ушли, — сказала Мама О. — Они ещё долго будут нас высматривать. Я тебе нажую подорожника со зверобоем, синего лишайника — это снимет боль. А то к утру совсем без крыла останешься.

Папа О подумал, повёл крылом, поморщился и сказал:

— Надо идти к оврагу. Там ельник, темно, и надеюсь, нас не заметят.

Мама О кивнула. Она и сама это знала.

Катеньку укрыли поплотнее. Папа О пошёл первым, двигаясь то короткими прыжками, то быстрыми перебежками. При этом он старался внимательно смотреть по сторонам, готовый в любую минуту вступить в схватку. Мама О несла корзину. Шли они по дну мелкого ручья, краем леса, мимо лопухов, мимо старых полян, где среди цветов дремал ветер.

Вдруг Папа О остановился.

— Тсс!

Оба замерли.

Где-то неподалёку треснула сухая ветка.

Папа О пригнулся, распустил крылья и сразу стал больше, шире, грознее. Но из-за куста вышел не враг, а маленький взъерошенный ёж. Он деловито пересёк тропинку, фыркнул и исчез в крапиве.

Папа О шумно выдохнул.

— Эх ты, напугал, — сказал он. — Я думал, дракон по нашу душу.

И тут, впервые за весь этот тревожный вечер, Мама О чуть-чуть улыбнулась.

До оврага добрались без приключений. Там, под густой елью, было сухо, пахло лягушками и сыроежками. Внизу тихо журчал ручей. Место было укромное и надёжное.

— Здесь передохнём, — решил Папа О.

Он натаскал мягких веток, Мама О устроила из них что-то вроде гнезда и поставила в середину корзинку. Катенька тихо посапывала, обнимая бутылочку с молоком. Меж тёмных лап елей над ней висели звёзды.

Мама О прикрыла её уголком одеяла и нежно коснулась крылом щеки:

— Спи, милая.

Папа О устроился на пригорке сторожить. Он всё ещё был помят, перемазанные приготовленным Мамой О снадобьем перья торчали вкривь и вкось, но глаза смотрели зорко и решительно. Он сердился на ворон, ворчал, переступал с лапы на лапу, а потом провалился в болезненную судорожную дремоту, упал на бок и больше не вставал.

Ночь вокруг стояла большая, прохладная. И хотя где-то далеко ещё каркали вороны, сюда, под ель, их злой шум уже не проникал.

А перед самым рассветом, когда небо только-только стало серым, Мама О вдруг улыбнулась.

Она всю ночь не могла сомкнуть глаз. Всё смотрела, как еловые лапы качаются над корзиной, и всё думала о вороньей стае. Вороны — народ хитрый, злопамятный, просто так из леса не уйдут.

В какой-то момент она повернулась к мужу. Папа О уже сидел на ветке, нахохлившись, похожий на старый замшелый пень. Мама О вздохнула, выпрямилась и вдруг заговорила совсем по-особому:

— О, великий и грозный властелин поднебесья, супруг мой венценосный! — произнесла она негромко, но торжественно. — Не сочти за дерзость слова мои, но сложилась нужда великая. Государь, у меня возникла

Папа О даже глаз приоткрыл и от удивления отвёл крыло в сторону. Он посмотрел на неё, как на гриб-дождевик, который вдруг запел соловьём.

— Ты что это, мать? — пробормотал он. — Заголосила как плакальщица. Какое ещё дело? Что ты задумала?

— Доверься мне, — ответила Мама О и снова стала обычной, заботливой орлицей. — Всё будет хорошо. Сейчас мы дождёмся раннего утра и полетим на рассвете.

— Уверена? — хмуро спросил Папа О, очищая от снадобья контурные перья на спине.

— Уверена. У меня есть план. Дерзкий, но другого выхода я не вижу.

Она замолчала, словно собираясь с силами для предстоящего поступка. Лес вокруг дышал сыростью, где-то далеко в овраге ухала сова, а на дне корзины тихонько сопела Катенька. До рассвета оставалось совсем немного — только дождаться, когда край неба станет похож на светлую полоску бересты.

Глава 16. Игра в темную

Перед дальней дорогой Мама О приобняла Папу О. Её крыло было тёплым, пахло молоком и зверобоем. Она будто вливала в него свою тихую уверенность.

— Ну что, готов? — спросила она.

Папа О только клювом щёлкнул: готов, мол.

— Лети первым. На разведку. Если в небе чисто — дай знак. Путь держи на ущелья. Там горы стоят, как часовые, за ними и спрячемся.

Папа О оттолкнулся от земли и пошёл вверх. Он забирал кругами, всё шире и выше, прощупывая небо глазами. Небо было чистое, гулкое и какое-то слишком уж синее, до умиления. От такого спокойствия всегда жди подвоха. Старые ели внизу казались просто зелёными пятнами.

Орёл пронёсся над самой гущей леса, где в тени затаилась Мама О. Качнул крылом — раз, другой. Чисто! Путь свободен!

Тогда и она поднялась в воздух. В лапах у неё белел свёрток. Она шла тяжело, но верно, стараясь поймать струю покрепче, чтоб ветер сам нёс её ношу. Мир внизу съёжился, стал маленьким и игрушечным, а небо — огромным и свободным.

Летели долго. Дыхание стало ровным, в голове зазвенела дорожная песня. Казалось, беда отступила. Но радовались они рано.

Довольно скоро у края горизонта выросла тьма. Сначала — тонкая нитка, потом — широкое чёрное полотно. Вороны. Они ждали.

— Уходи! — крикнул Папа О, перекрывая свист ветра. — Я их на себя возьму!

— Нет! — крикнула Мама О. — Вместе прорвёмся!

Тьма быстро нарастала.

— Не смей спорить! Погибнем все! — голос Папы О сорвался на клёкот.

И тут тьма ударила. Чёрная стрела, свитая из сотен крыльев, метнулась к ним. Вороны метили в самое дорогое — в белый свёрток. Мама О вскрикнула, рванулась в сторону, но удар был страшен. Её крутануло, как щепку в водовороте. Свёрток выскользнул, качнулся и, как маленькая дырявая лодочка, пошёл ко дну — вниз, к серым камням.

В груди у Папы О что-то лопнуло. Словно ядовитая заноза вошла в самое сердце. Он забыл, как дышать.

Он прижал крылья, вытянулся торпедой и устремился следом. Земля неслась навстречу, жадная, зовущая, раскрывала свою каменную пасть. Свёрток кувыркался в пустоте. Ещё секунда! Ещё рывок!

За свертком несся не только Папа О, но и черная масса воронов.

Их тени уже настигли. Вороны обрушились плотной массой, кружили рядом, победно и зло каркали. Папа О вытянул лапы, почти коснулся одеяла, но новая атака сбила его с курса. Этого хватило, чтобы свёрток исчез в глубокой, узкой расщелине.

Папа О нырнул следом, сложив перья, но расщелина быстро сужалась. В последний миг он едва успел распахнуть крылья, чтобы не разбиться в лепешку. Ударился грудью о воздух, вынырнул из расщелины и бессильно повалился в сухую траву.

Он замер, тяжело всхлипнул и спрятал голову под крыло. Старый помятый орёл, похожий на кучу облетевших листьев.

— Бедная крошка… — прошелестел он. — Как же так…

Время будто исчезло. Он не заметил, как прошли часы. Не заметил бы, пожалуй, как наступили сумерки, если бы вдруг прямо над ухом не услышал голос Мамы О:

— Ну и полёт! Прямо-таки фантастический до невозможности!

Папа О поднял голову. Рядом сидела Мама О и как ни в чём не бывало чистила перья.

— Ты… ты чего? — прохрипел он.

— Успокоился? — спросила она. — Попереживал? Вот и молодец. Вороны-то поверили. Посмотрели, как ты тут убиваешься, решили, что всё кончено, и улетели восвояси.

Папа О вытаращил глаза:

— Ты так безмятежна? Ты же её любила!

— И сейчас люблю, — спокойно ответила Мама О. — Кончай сопли распускать. Вставай, Ваше Величество, полетели забирать девчонку.

— Нет! Я не могу это видеть!

— Девочка жива. А на дне расщелины лежит в тряпку завёрнутый булыжник. Для веса, чтобы улетел быстрее вас. А малышка в корзине осталась, в схроне у елей. Пришлось одеялом пожертвовать ради дела.

Папа О зашлепал клювом, не зная, то ли радоваться, то ли ругаться.

— Ты что же… меня втёмную использовала? Я тут чуть с ума не сошёл! Да я… я с тобой разведусь на всю оставшуюся жизнь!

— Примерно этого я и ожидала, — мило улыбнулась Мама О. — Мы же договорились: ты сто пятьдесят раз на меня обидишься, триста раз разведёшься, а потом простишь. Поторапливайся. Там около Катеньки могут быть шакалы. А план мой сработал — ты так искренне горевал, что даже самая умная ворона прослезилась бы. Полетели, герой!

Обратно к заветному ущелью они возвращались уже в полной темноте. В горном воздухе плавали первые холодные звёзды. Папа О летел впереди, сердито топорщил перья на затылке и бормотал под нос что-то клокочущее. Он клялся самому себе, всем ветрам и лично каждой пролетающей мимо туче, что больше никогда, ни за что на свете не попадётся на Мамины хитрости.

— Ишь, выдумала! — ворчал он, закладывая крутой вираж. — Обвела вокруг пера царственного орла! Камни подсунула, сердце разбила… Царь я или не Царь?

Внизу показался знакомый овраг. Папа О сложил крылья и камнем рухнул вниз, мягко спружинив на лапы у самого края корзинки. Он заглянул внутрь — среди пуха и сухой травы, сложившись клубочком, спала малышка. Рядом сидел ежик, лопухом отгоняя комаров, муравьев и напевая ежиную неколючую

Сердце Папы О дрогнуло. Оно сначала будто замерло, а потом забилось тепло и часто, как пойманный в ладони чиж. Весь гнев на Маму О вылетел из головы, как пух из старой подушки. Он понял: не обманула его Мама О, а спасла — и его, и эту кроху, и их общее орлиное достоинство.

Они подхватили корзинку в четыре лапы и потянули её вверх, к самому небу, где среди неприступных скал пряталось их царство Землеморье. Папа О летел и чувствовал, как мир вокруг него меняется. А еще он понимал, что вороны не простят им этой выходки, если узнают правду. Если они не сохранят тайну, то скоро по всем ущельям разнесётся их злобный вороний грай, и тогда придётся сражаться по-настоящему, всем миром.

Глава 17. Разбитая фарфоровая статуэтка

Весь день и всю долгую ночь Клинт и Зинаида собирали по кусочкам своё нехитрое счастье. Воронья стая потрудилась на славу: их небогатый скарб теперь напоминал поле боя. Помятые кастрюли, перекошенные лавки, разбитые надежды.

Зинаида что-то тихонько бормотала, поминутно вскидывая голову к хмурому небу — не вернутся ли чёрные тени? Больше всего она горевала над фарфоровой балериной. Свадебный подарок! Хрупкая фигурка, прежде гордо стоявшая на комоде, теперь валялась в пыли. Ручка отбита, пачка испачкана… Клинт, конечно, попробует склеить, но разве склеишь разбитое чудо?

Следом за Зинаидой шагал петух и бесконечно бухтел, словно укорял их за устроенный переполох.

— Как думаешь, долетели? — спросила Зинаида, придерживая шаткую лестницу.

Клинт в это время воевал с трубой, на которую вороны набросили грязную дерюгу.

— Кто? — не сразу отозвался он, отфыркиваясь от сажи.

— Да орлы же… — Зинаида стянула с крыши полосатый половик.

Клинт тяжело слез вниз, поднатужился и одним рывком перевернул опрокинутую телегу. Та с грохотом встала на колеса, а котята, прятавшиеся под ней, брызнули в разные стороны,

— Будем надеяться, — коротко бросил Клинт и зашел в сарай.

Там, слава богу, всё было мирно. Корова мерно жевала сено, овцы испуганным пушистым комом прижались к стене, а куры, прошмыгнув между ног Клинта, поспешили на свежий воздух.

К рассвету силы иссякли.

— Всё, умаялся я, — Клинт опустил молоток. Глянул на пустой крюк, где висел умывальник, вздохнул. Искать умывальник не было сил. — Пошли к водопаду.

Они долго спускались по тропе, петляющей между вековых корней. Клинт бережно нес Коленьку, а Зинаида шла следом, осторожно ступая босыми пятками по влажной земле и стараясь не споткнуться о торчащие из-под земли корни. Сегодня вода в водопаде оказалась чудесной — мягкой, по-летнему теплой. Она ласково обнимала плечи, смывая не только дорожную пыль, но и липкий страх последнего дня.

Вскоре они перебрались в радоновую ванну. Пар поднимался над водой легкими белыми лентами. Коленька восторженно бултыхал ручками, поднимая со дна серый налет, а Зинаида прикрыла глаза, и в этой полудреме ей снова почудились осколки фарфора.

— Ах, Клинт… такая была балерина… тоненькая, будто из снежного света…

Клинт присел рядом, приобнял жену и сына.

— Погоди горевать! У нас тут свой мастер изящных искусств имеется. Гляди!

И тут Клинт, прямо в воде, исполнил невероятный пируэт. Он вытянул шею, округлил руки над головой и, кряхтя от натуги, выставил одну ногу назад. Его большой палец отчаянно пытался зацепиться за скользкий пол ванны.

— Ну? — прохрипел он, балансируя. — Разве я не эффектнее? У той дамы и носа-то толком не было, а у меня — каков профиль! Какая мощная грация!

Зинаида ошарашенно моргнула. Вид Клинта с волосатыми ногами, пытающегося изобразить лебедя, был так нелеп, что тишина тайги взорвалась её звонким смехом.

— Ох, Клинт! У балерины точно не было таких выразительных коленей! И сопела она потише!

— Это не сопение, а музыка ветра! — парировал «танцор», опасно покачиваясь. — И вообще, я балерина широкого профиля, меня даже от пыли протирать не надо — сам умоюсь!

Зинаида большими гребками облила мужа водой. Долго хохотали.

Дальше они обнявшись долго сидели в тёплой воде.

Зинаида держала на руках Коленьку и осторожно поливала его водой.

— Милый мой сыночек, — приговаривала она, — проголодался, наверное. Скоро домой пойдём, мама тебе молочка даст.

Коленька морщил нос, и с важным видом пускал пузыри.

— Я бы тоже чего-нибудь перекусил, — сказал Клинт мечтательно.

Зинаида улыбнулась.

— Сейчас придём домой, я картохи нажарю. С корочкой. Из погреба огурчиков солёных достану. Ещё грибочков осталось немного.

— Вкуснотища, — согласился Клинт.

Он выбрался из воды, поёжился от прохладного воздуха и стал натягивать рубаху. Рубаха была старая, выцветшая, с заплаткой на плече и с таким воротом, будто его когда-то пыталась съесть коза.

Зинаида посмотрела на него и вздохнула:

— Совсем ты у меня пообносился.

— Ничего, — сказал он. — Пока держится.

— Только на честном слове и на моей нитке. Скоро ярмарка. Продадим картошки, варенья несколько банок, огурчиков. Глядишь, и тебе рубаху новую купим.

Она рассмеялась, выжала мокрые волосы и повязала их розовым шарфиком, повернулась к Клинту боком, потом другим боком, прищурилась и кокетливо спросила:

— Ну как я тебе?

— Принцесса!

Зинаида зарумянилась и махнула рукой:

— Ой, скажешь тоже.

— Самая настоящая, — добавил Клинт.

Они стали собирать вещи.

Над источником поднимался пар, в траве трещали кузнечики, а впереди уже чудилась жареная картошка с золотой корочкой и холодные солёные огурцы из погреба. Тревога начала отступать… но ровно до того мига, как над горами вновь посерело и сгустилось небо.

Тень росла, ползла по скалам, и в ней закипели тысячи чёрных точек. Это вновь были вороны. Они подкрадывались, растопырив длинные крылья в зазубренных перьях, похожих на огромных черных бабочек.

Клинт одной рукой забрал Коленьку, второй прижал к себе Зинаиду, напрягся. Воздух задрожал от хлопанья тысяч крыльев, но на этот раз стая прошла мимо, серой лавиной скатываясь к дальней горной гряде.

— Кажется, пронесло, — выдохнула Зинаида. Но не успела она тяжело вздохнуть, как в вышине раздались совсем другие тревожные голоса.

Над скалами показались две точки.

— Это они! — глухо сказал Клинт.

Мама О летела первой. Она шла тяжело, неся в лапах белый свёрток. Папа О держался чуть сзади, пытаясь прикрыть её своим телом, но было видно, что против этого черного вихря он один не выстоит. Они скрылись

С утеса открылась страшная картина. Вороны уже настигли орлов. Они кружили черной воронкой, пикируя и вцепляясь в перья Мамы О. Им нужен был только свёрток.

Мама О кружила, стараясь спрятаться от этого напора и рева, разрывающего уши.

— Ну же! Бейтесь! — кричал Клинт, сжимая кулаки до белых костяшек. Он подобрал камень и швырнул его вверх, но тот лишь бессильно нырнул в пропасть.

Мама О получила жестокий удар. Она перевернулась в воздухе, крыло на мгновение безвольно повисло, и лапы выпустили сверток. Он кувыркнулся и стремительно полетел вниз, в бездну.

Зинаида вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Скажи мне, что всё хорошо… — бормотала она в ладони. — Скажи, что они поймали её… что успели… Ну чего ты молчишь, Клинт⁈

Клинт молчал. Он просто крепко прижал её голову к своей груди, чтобы она не видела того, что видел он. Пальцы его судорожно сжались на её плече — это была правда, которую нельзя было произнести вслух. Орёл не успел.

Они еще долго стояли на ветру, глядя, как Папа О сидит на краю расщелины, спрятав голову под крыло, превратившись в памятник великому горю. Воронья туча покружила над ним и медленно растворилась в тумане. Потом к нему опустилась Мама О. Она просто села рядом. Безмолвная и неподвижная.

Домой Клинт и Зинаида возвращались в полной тишине. Больше не было жаль ни разбитой балерины, ни порванных половиков. Все эти потери разом стали крошечными и неважными по сравнению с тем огромным молчанием, что теперь царило в небе над тайгой.

Глава 18. Советник Ист Сизокрылый

Папа О и Мама О ужасно устали, но всё равно летели вперёд со скорым ожиданием увидеть родной дом. Им удалось обмануть Воронов, и от этого на душе становилось легче, хотя поверить в спасение до конца они всё ещё не смели.

Папа О нёс в лапах корзинку с девочкой, из последних сил работал крыльями и то и дело оглядывался на серые скалы позади. Ему всё казалось, что погоня вот-вот вынырнет из тумана. Но впереди уже поднималась вершина горы, и там, высоко над облаками, скрывалась столица его королевства.

За крутым поворотом за грудой каменных выступов, прятался потаенный лаз. Миновав его, Папа О и Мама О вошли под своды длинного коридора, вырубленного прямо в скале. Он тянулся далеко вперёд, в самую глубь кратера. Стены были гладкими, почти как зеркало, и пахли лишайником и летучими мышами. Вокруг стоял густой сумрак, и только эхо шагов да шорох усталых крыльев нарушали тишину.

Вдруг впереди, в самой гуще темноты, кто-то коротко и испуганно охнул. И в ту же секунду вдоль стен одна за другой вспыхнули магические лампы — стеклянные шары, внутри которых метались золотистые светлячки.

Свет выхватил из темноты высокую худощавую фигуру. Это был советник Папы О — Ист Сизокрылый. Его длинное тело в кафтане, расшитом серебром, казалось ещё длиннее в дрожащем свете ламп, а седые волосы на затылке отливали синевой. Сизокрылый стоял, прижав руки к груди, с приоткрытым от изумления ртом.

— Клянусь небесной высью! — прошептал он, поспешно поправляя пенсне, едва не свалившееся с носа. — Ваше Императорское Величество… Государыня! Наконец-то! Я уже не ведал, что и думать. Вы так долго не возвращались, что во дворце начали шептаться о беде.

Папа О расправил крылья и ответил спокойно, как и подобает царю:

— Мы задержались дольше, чем рассчитывали, Сизокрылый. Но теперь мы дома. Не время тревожиться. Лучше скажи, всё ли в городе благополучно?

Сизокрылый тут же поклонился.

— В городе спокойно, Ваше Величество. Но, признаться, я едва держусь — так мне было тревожно за вас! Я каждый день ждал вас у входа в город и всё смотрел в небо, надеясь увидеть ваши величественные крылья.

Мама О мягко шагнула ближе.

— Ты был нам верен всё это время. Мы это очень ценим, Сизокрылый.

Советник поднял голову, и в его глазах блеснуло облегчение.

— Я лишь исполнял свой долг, Государыня. Но простите мою слабость… Я и вправду боялся, что вы не вернётесь.

— Как царевичи? — спросила Мама О, переводя взгляд с Сизокрылого на корзинку, в которой раздалось кряхтение.

Лицо советника сразу просветлело.

— О, у них всё прекрасно, Государыня! Игры с мячами, фехтование, обуздание внутренних и внешних драконов, музыкальные пируэты. Ор уже играет Лунную сонату за триста восемнадцать взмахов крыла, и с каждым днём у него выходит всё лучше. Ар выучил кран-ча-ча-ча и танцует с таким усердием, что даже старые слуги невольно начинают притопывать в такт. А вдвоём они уже почти без ошибок выступают в паре с Цаплей Кря.

Мама О улыбнулась.

— Это хорошая новость. Я знала, что они не подведут.

— Они очень стараются, — с чувством сказал Сизокрылый. Потом он снова покосился на корзинку. — И всё же, Государыня… позвольте узнать, что у вас там в корзиночке? Не сия ли тема вашего долгого отсутствия?

Он поднёс пенсне к глазам и осторожно наклонился.

И в ту же секунду из корзинки раздался громкий сердитый крик.

Сизокрылый вздрогнул, отшатнулся и чуть не потерял равновесие.

— Ох! — выдохнул он. — Это… это беспёрое живое?

Папа О усмехнулся.

— Да, живое, — коротко ответил он. — И, смею заметить, очень недовольное и голодное.

— Н-неужели? — пробормотал Сизокрылый, окончательно растеряв остатки невозмутимости.

Мама О наклонилась к корзинке и тихо, почти шёпотом, сказала:

— Тише, малышка. Всё хорошо. Теперь ты дома.

Крик сразу оборвался и перешёл в обиженное всхлипывание.

Сизокрылый моргнул.

— Ваше Величество… Вы хотите сказать, что это ребёнок?

— Именно это я и хочу сказать, — ответила Мама О. — Катенька, наша дочка.

Советник дрожащей рукой медленно вытащил из кармана большой шелковый платок, долго протирал им пенсне. Наконец водрузил пенсне на нос.

— Тогда, боюсь, — произнёс он очень серьёзно, — я ничего не понимаю. Простите, Ваше Величество. Соблаговолите объяснить, как я должен понимать эту ситуацию и… как к ней относиться.

— Ситуация и правда странная, — сказала Мама О. — Но хорошо, что первым во дворце мы встретили именно тебя. В принципе, я была уверена, что это случится именно так. А теперь мы вынуждены испросить твоего совета, что нам делать дальше.

И тут Маме О пришлось рассказать всё

Сизокрылый слушал, бесконечно протирал пенсне, кряхтел и то и дело не выдерживал:

— Как такое возможно?.. Немыслимо!.. Куда катится мир?..

Наконец Мама О закончила рассказ и спросила:

— Ну вот. Теперь подскажи, что нам делать. Сказать всем, что это наша дочь, будет довольно странно. Откуда она вдруг взялась? Но и прятать её во дворце невозможно. Рано или поздно кто-нибудь из слуг всё равно узнает. Милый Ист Сизокрылый, ты ведь лучше всех разбираешься в дворцовых интригах и тайнах.

Сизокрылый недовольно поджал губы.

— Государыня, но я предпочёл бы разбираться в чём-нибудь попроще. Например, в налогах или придворных церемониях.

— И всё-таки именно ты найдёшь выход, — сказала Мама О.

Сизокрылый в который раз снял пенсне, извлек из кармана шелковый платок и принялся полировать стекла с таким усердием, будто от их блеска зависела судьба королевства. Наконец он водрузил их обратно на переносицу, прицелился взглядом в корзинку и строго произнес:

— Думаю, пока малышку надо спрятать у кормилицы. У Совушки. Она как раз выкармливает своих совят, так что никто ничего не заподозрит. Там стоит такой писк на весь квартал, что ещё один младенец только добавит музыки. Да и живет она от вас на расстоянии взгляда, так что малышку будете созерцать ежесекундно. Завтра мы объявим стране великую весть. А вы в положенный срок разрешитесь… э-э-э… княжной…

— Катенька, — подсказала Мама О.

— Да. Княжной Катенькой. — Он трагически всплеснул руками. — Ваше Величество, во что вы меня втягиваете?

— В государственную тайну, — ответил Папа О. — Если Серый Ворон так яростно охотится за этой девочкой, значит, она нужна ему не просто так. И, кажется, я догадываюсь зачем.

Сизокрылый насторожился.

— Неужели это как-то связано с нашим Фонтаном Сил?

Папа О грустно улыбнулся.

— Очень надеюсь, что я ошибаюсь.

Потом он устало вздохнул и добавил:

— А теперь давай расходится. Ты возьмёшь корзинку и пойдёшь по левому коридору к Совушке. А мы через лабиринты отправимся в город. Мне страшно хочется окунуться в Фонтан Сил. Больше ждать нет никаких сил.

Сизокрылый трагически прижал руку к груди.

— Ваше Величество, вы говорите это с таким видом, будто просите меня отнести пирожок к кормилице.

— Примерно так, — сухо ответил Папа О.

— Прекрасно, — вздохнул Сизокрылый. — Всю жизнь мечтал о спокойной службе. И вот наконец получил младенца, тайну и государственный заговор в одной корзинке.

Он осторожно заглянул в корзинку, и оттуда снова послышалось недовольное сопение.

— О, великолепно, — пробормотал он. — Она уже меня запомнила. Чувствую, мы с ней быстро станем врагами или родственниками. Во дворце это, впрочем, почти одно и то же.

Мама О не удержалась от улыбки.

— Не драматизируй, Сизокрылый.

— Я? Драматизирую? — советник всплеснул руками. — Ваше Величество, я не драматизирую. Я сообщаю факты с должной степенью придворного ужаса.

Папа О кивнул на корзинку:

— Тогда бери её и ступай.

Сизокрылый тут же выпрямился, как будто собирался нести не младенца, а королевский трон.

— Слушаюсь. Если кто-то спросит, что это у меня, я скажу: маленькая неожиданность с крыльями и плохим характером.

Он вздохнул.

— Хотя нет. Так только подозрения усилятся. Скажу, что это… архивы. Все боятся архивов, и правильно делают.

Потом он осторожно подхватил корзинку и покосился на Папу О.

— Ваше Величество, я надеюсь, вы понимаете: если эта крошка ещё раз закричит, у меня поседеет не только затылок, но и лопнут уши.

— Терпи, Сизокрылый, — сказала Мама О. — Ты справишься.

— Конечно справлюсь, — уныло отозвался советник. — Я же Сизокрылый. Мы, Сизокрылые, можем вынести что угодно, даже корзину с неизвестным младенцем под именем Катенька.

И он с величайшей осторожностью пошёл по левому коридору, бормоча себе под нос:

— Спокойно. Не нервничать. Идти ровно. Не уронить младенца. Не уронить честь. Не уронить, главное, пенсне. Хотя, если честно, младенца уронить было бы заметно хуже…

Глава 19. Сыновья Ор и Ар

Папа О и Мама О, тяжело взмахивая могучими крыльями, сорвались с каменного выступа. Они заложили широкий круг над Фонтаном Сил — бьющимся сердцем Землеморья. Этот город, уютно устроившийся в чаше древнего спящего вулкана, казался огромной ладонью из камня, бережно хранящей сокровище. Пока вершины вулкана подпирали ослепительно белые ледники, внизу, под защитой высоких стен, буйствовала жизнь. Город рос не вширь, а вверх: ярусы домов-гнёзд лепились к склонам, сверкая круглыми окошками и резными балконами, из которых то и дело выглядывали любопытные клювы.

Фонтан в центре площади был необычным. Его струя взмывала ввысь, рассыпаясь разноцветными искрами: от нежно-изумрудного до густого золота. Каждая капля казалась крошечным хрустальным колокольчиком, издававшим тонкий, едва уловимый звон.

Сделав последний вираж, Папа О и Мама О резко сложили крылья и нырнули в самый центр бурлящего потока. Вода на мгновение взбугрилась, превратившись в сияющий серебряный кокон. Сноп брызг взлетел к самому небу, а когда туман рассеялся, на каменных плитах площади стояли уже не птицы.

Папа О расправил плечи, его тяжёлый кафтан, расшитый янтарными нитями, поблёскивал от влаги, словно чешуя диковинной рыбы. Мама О стояла рядом, поправляя подол своего расшитого сарафана, который, казалось, вобрал в себя все краски цветущих садов Землеморья.

Город, ещё минуту назад шумевший, как растревоженный улей, внезапно онемел. Время будто застыло. Старая Мудрая Сойка в очках из тончайшей слюды так и замерла с сушёной ягодой в лапке. Варившаяся на одном из балконов каша тихонько побулькивала, но её хозяева — воробьи-подмастерья — забыли обо всём на свете, выронив золотистую солому для починки крыш.

— Они вернулись! — прорезал тишину чей-то восторженный писк. — Их Величество Папа О и Мама О вернулись!

И в тот же миг небо над площадью закрыли тысячи крыльев. Словно случился настоящий разноцветный снегопад: щеглы в своих щегольских алых масках, важные гуси в расшитых ливреях и крошечные колибри, похожие на живые камни, слетались со всех террас.

Жители окружили монаршую чету плотным трепещущим кольцом. Никто не смел нарушить торжественности момента, пока Папа О не склонил голову в величественном поклоне.

— Рад приветствовать вас, друзья мои, в нашем общем доме! — голос Царя прозвучал глубоко и тепло, отразившись от каменных стен вулкана. — Сегодня сердце моё радуется, потому что мы снова вместе.

По рядам прокатился тихий взволнованный шёпот. Кто-то склонил голову, кто-то расправил крылья, а самые маленькие жители смотрели на Царя широко раскрытыми глазами.

Царь поднял руку, и площадь снова стихла.

— Пусть этот дом будет для нас не только крепостью, но и местом, где никто не чувствует себя забытым. Пусть в нём звучат смех, музыка и голоса наших детей. Пусть каждый знает: пока мы держимся вместе, никакая тьма не войдёт сюда.

Словно в ответ на его слова, Фонтан Сил радостно взвился вверх, ударив мощной струёй в самое синее небо. И в тот же миг над Землеморьем грянул хор — тысячи голосов слились в ликующем щебете, свисте и торжественном хлопанье крыльев.

С дальнего края площади, расталкивая толпу и едва не сбивая с лап почтенных голубей в бархатных шапочках, пробирались поближе к монаршей чете двое мальчишек.

Первый был выше ростом, широкоплечий и серьёзный. Тёмные волосы, растрёпанные после быстрого бега, падали ему на лоб, но он даже не пытался их поправить. Его звали Ор, и был он старшим царевичем. В его взгляде уже жила взрослая решимость, хотя сердце сейчас билось так быстро, будто хотело вырваться из груди и первым добежать до родителей.

Следом за ним мчался Ар, младший царевич. Он был легче, проворнее и весь словно состоял из нетерпения. На ходу он перепрыгнул через рассыпанную воробьями солому, поскользнулся на мокрой плите, но удержался, взмахнув руками так смешно и отчаянно, что несколько колибри тихонько прыснули от смеха.

— Папа! Мама! — первым закричал Ар, забыв и про придворные поклоны, и про торжественность момента.

Ор хотел было остановить брата, напомнить ему, что вокруг вся столица, что на них смотрят сотни глаз, что царевичам полагается вести себя достойно. Но стоило ему увидеть лицо Мамы О, как все правильные слова исчезли. Он шагнул вперёд, потом ещё раз, а затем тоже бросился к родителям.

Мама О раскинула руки, и оба сына разом влетели в её объятия: Ар — стремительно, как маленькая буря, Ор — чуть сдержаннее, но с такой силой, что у Мамы О дрогнули плечи.

Папа О положил ладонь на голову старшего сына, потом потрепал младшего по волосам.

— Мы ждали вас каждый день, — проговорил Ор, стараясь держаться спокойно. — Каждый рассвет я поднимался на Верхнюю террасу и смотрел на ледники.

— А я тоже смотрел! — поспешно добавил Ар. — Только не каждый рассвет, потому что иногда меня не будили. Но я всё равно смотрел потом. И вечером. И ночью один раз смотрел, но меня поймала тётушка Сойка и сказала, что будущий правитель не должен простужать уши.

Старая Мудрая Сойка в очках из слюды важно кашлянула с ближайшего балкона.

— И была совершенно права, — сказала она. — Уши у правителей должны быть тёплыми. А голова холодной.

По площади прокатился мягкий смех.

Мама О отстранила сыновей ровно настолько, чтобы заглянуть им в лица.

— Наши мальчики, — прошептала она. — Наши храбрые птенчики.

— Мы уже не птенцы, — тут же возразил Ар и выпрямился. — Я, например, вчера сам поднялся на Южный карниз. Почти до самого верха.

— До половины, — заметил Ор.

— До важной половины, — не сдавался Ар. — Верхняя половина была совсем необязательная.

Ор, однако, быстро посерьёзнел. Он посмотрел на отца, потом на мать, а затем тихо спросил:

— Вы почему так долго? Что-то случилось?

От этого вопроса площадь вновь притихла. Даже крылья колибри, обычно звеневшие непрерывно, замерли на одно крошечное мгновение.

Папа О посмотрел на Маму О. Та едва заметно ему кивнула.

— Мы вернулись домой, — сказал Папа О. — Но путь, который привёл нас сюда, был трудным. И многое ещё предстоит объяснить.

Ар сразу нахмурился.

— Опять взрослые тайны?

— Не тайны, — мягко ответила Мама О. — Истории. А истории нужно рассказывать с самого начала, иначе они становятся похожи на клубок ниток, который стащил любопытный воробей.

Все взгляды тут же обратились к воробьям-подмастерьям. Те дружно сделали вид, что рассматривают небо.

— Но сначала, — продолжила Мама О и крепче прижала сыновей к себе, — сначала мы должны просто увидеть вас. Услышать ваши голоса. Убедиться, что вы здесь, рядом.

Ар уткнулся носом в рукав её рубахи.

И они пошли во дворец.

Глава 20. Серое перо

Они недолго шли по коридорам замка. На стенах висели портреты предков: одни глядели строго, другие — подозрительно, а один, кажется, дремал прямо в золочёной раме.

Ор шёл рядом с родителями и старался выглядеть достойно. Ар плёлся сзади и считал факелы.

— Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… Ой, опять этот с носом.

— Это не факел с носом, — сказал Ор. — Это светильник в форме дракона.

— А по-моему, нос, — упрямо сказал Ар. — Если у дракона есть нос, значит, это нос. Я считаю правильно.

Ор хотел ответить что-нибудь старшебратское, но ничего подходящего в голову не пришло.

По земным меркам Ору было семь лет, Ару — пять, но в Землеморье дети взрослели гораздо раньше земных.

Папа О остановился у поворота.

— Сыновья, — сказал он, — прежде чем идти дальше, заглянем к Совушке.

Ор сразу сделался подчёркнуто почтительным.

— Как прикажете, отец, — откликнулся он и слегка поклонился. — Хотя у меня нет ни малейшего желания её видеть. Она опять назовёт меня птенчиком с кашей в голове. А переубедить Совушку невозможно. Это против её совиной природы.

— Если есть каша, — заметил Ар, — значит, голова позавтракала.

Ор смерил его таким взглядом, каким обычно смотрят на занозу в пятке.

Апартаменты Совушки находились в круглой башне. К ним вела узкая винтовая лестница, на которой даже шаги звучали шёпотом. Дверь была низкая, тёмная, с огромной бронзовой ручкой в виде совиного клюва.

Дверь открылась без скрипа.

В комнате было полутемно и уютно. По полкам сидели книги. Не стояли, а именно сидели — толстые, важные, нахохлившиеся. На круглом столе теплилась синяя лампа, а в углу тихонько сопел чайник, хотя под ним не было огня.

Совушки в комнате не было.

Зато за столом сидел Сизокрылый.

Он явно не ждал гостей. Перед ним высилась миска с таким салатом, в котором нашлось место всему: листьям, долькам лимона, сыру, помидорам, сухарям и целому озеру масла.

Увидев папу О, Сизокрылый вскочил, низко

— Ваше Величество.

Он поклонился папе О.

— Ваше Величество.

Поклонился маме О.

— Ваше Высочество.

Поклонился Ору.

Потом Ару.

— Ваше… тоже Высочество.

— Хомячите? — спросил Ар.

Сизокрылый прокашлялся, поправил пенсне.

Для царских помощников Землеморья лёгкость была важным делом. Им полагалось не хрипеть, не кряхтеть, не застревать в дверях и при необходимости быстро трогаться с места. Сизокрылый подходил идеально: талантливый, исполнительный, а главное — худой.

Он снова повернулся к папе О.

— Всё спокойно, Ваше Величество. Малышка спит. Ей дали птичьего молока.

Ар тихонько толкнул Ора локтем.

— Ты когда-нибудь пил птичье молоко?

— Молчи, — прошипел Ор.

Но сам тоже покосился на маленькую фарфоровую чашку у колыбели. На дне чашки белела густая капля с золотистой искоркой.

Малышка спала.

Она лежала под мягким одеялом, высунув из-под него ручку. Сжатый кулачок словно подпирал голову возле щеки. Сейчас она была маленькая-премаленькая. Даже слишком маленькая для такой большой беды.

Мама О склонилась над колыбелью. Лицо у неё стало тихим и печальным.

— Мам, кто это? — спросил Ор шёпотом.

— Она с Земли, — ответила мама О.

Ар присмотрелся к малышке внимательнее.

— Ну… комплектация слабоватая, — сказал он наконец. — Ни крыльев, ни хвоста, ни светящегося клюва.

Папа О присел на край кресла.

— Мальчики, это большая тайна.

Ор и Ар сразу притихли. Большие тайны они уважали. Особенно если их доверяли родители.

— Я прошу вас помочь нам спасти её, — продолжил папа О. — За ней охотится Серый Ворон.

При этих словах у принцев вытянулись лица.

Мальчики знали о Сером Вороне с малолетства. В Землеморье им пугали непослушных детей, ленивых учеников и взрослых, которые забывали закрывать ворота на ночь. Серый Ворон был главным врагом О-народа. Его стая давно охотилась за Фонтаном Силы.

Свой фонтан Серые Вороны когда-то истратили, израсходовали. Говорили, на чёрные вихри, мрачные заклятия и огромную каменную башню. Башня, если честно, никому особенно не была нужна, кроме самого главаря. Зато она была высокая, тёмная и отлично подходила для того, чтобы стоять наверху и зловеще молчать.

— Серый Ворон? — переспросил Ор. — Тот самый? Тогда я соберу ловушку из труб и противовесов. Инструкцию найду в книгах Совушки. Приманкой будут кукурузные хлопья. Я их не доел за обедом.

— Жирно будет, — сказал Ар.

— Жалко? — усмехнулся Ор. — Мой братишка превратился в жмота.

— Ты что, думаешь, они совсем глупые? — спросил Ар. — Так и побегут в твою ловушку, да?

Сизокрылый прокашлялся.

— Как советник, я считаю, что эту напасть надо поймать до того, как она доберётся до Землеморья.

— А при чём тут она? — спросил Ар и ткнул пальцем в малышку.

— Пальцем не тычут, — вдруг сказал Ор.

Ар подпрыгнул.

— А чем тычут?

— Умом, — ответил Ор.

Ар задумался.

Ор тихонько присвистнул.

— Папа, может, всё-таки вернём её… взад?

— Назад, — поправил папа О.

— Вот именно. Назад. На Землю. Там, наверное, к таким привыкли.

— Между прочим, там все такие, — сказал Сизокрылый.

— Ну вот и отлично, — насупился Ор. — Нечего ей делать в нашем царстве.

Мама О осторожно поправила одеяло и из него выпал красный камушек.

— Здесь она будет в безопасности, — улыбнулась мама О и передала папе О находку.

Он аккуратно вернул камень в корону.

— Это вы так думаете, — сказал Сизокрылый. — А я вот сомневаюсь.

— Почему? — оглянулась мама О. — Мы постарались сбить Ворона со следа. А завтра объявим, что семья ждёт пополнения.

Она посмотрела на сыновей.

— Вы согласны?

— А это правда или неправда? — задумался Ор и уставился на мамин живот.

— Это стратегическая необходимость, — сказал папа О.

— Если он всё-таки её найдёт, — тихо добавил Сизокрылый, — беда придёт не только к нам, но и на Землю.

Ор и Ар снова переглянулись. На этот раз без насмешек.

— Её надо не только спрятать, но ещё и защитить, — сказал папа О.

— А кормить надо? — осторожно уточнил Ар.

— Конечно.

— Часто?

— Как обычного ребёнка.

Ар вздохнул.

— Я так и знал. Любая тайна рано или поздно начинает есть.

Папа О подошёл к колыбели. Долго смотрел на малышку, потом спросил:

— Совушка осматривала её?

— Да, Ваше Величество, — ответил Сизокрылый. — Сказала, что сил у девочки пока мало, зато упрямства достаточно.

— Это она сразу определила? — спросил Ар.

— С первого взгляда.

Ор хмыкнул.

— Значит, здорова.

Сизокрылый покачал головой.

— Не совсем. Она ещё не привыкла к воздуху Землеморья. Здесь всё для неё слишком звонкое: свет, запахи, даже тишина. Совушка велела дать ей птичьего молока и укрыть сон-одеялом.

— Сон-одеялом? — переспросил Ар и достал из кармана мятную конфетку. Предложил брату, тот отказался.

— Это одеяло, под которым крепче спят, — объяснил Сизокрылый.

— Жаль, — вздохнул Ар. — Я бы посмотрел на одеяло, которое само спит. Лежит такое на кровати и храпит.

Около двери раздался сухой голос:

— Если будешь болтать, Ар, я положу такое одеяло тебе на голову.

Ар подпрыгнул.

В комнату вошла Совушка. Перед собой она катила большую коляску, в которой лежали её детки — пять совушек.

Сама Совушка была маленькая, круглая, в сером пуховом платье, с огромными серьгами в тон глазам и острым носом. Двигалась она, пыхтя и отдуваясь, но очень уверенно.

— А-а, — сказала она, разглядывая мальчиков. — Принцы пожаловали. Один скрипит от важности, другой шуршит фантиками от конфет.

Ар поспешно спрятал руки за спину.

Ор поклонился.

— Рад вас видеть, почтенная Совушка.

— Неправда, — сказала Совушка. — Но сказано воспитанно. Засчитываю.

Ар тоже поклонился.

— А я заранее молчу.

— Слабая попытка, — сказала Совушка. — Но трогательная.

Она прищурилась.

— И уроки природоведения, я вижу, вы тоже выучили. Особенно про улиток.

Ор осторожно поднял глаза.

— Опять жаловались?

— Ещё как. Сказали, что вы не поверили книгам про их двести пятьдесят зубов и решили пересчитать лично.

Ар нахмурился.

— Мы подошли научно: провели эксперимент, чтобы убедиться. Ну откуда в маленьком рту маленькой

— Посчитали? — спросила Совушка.

— Да, — скис Ар. — У некоторых больше десяти тысяч. Вот зачем им столько?

— Для дела, — сказала Совушка. — Лист для улитки — всё равно что для тебя столетний дуб. Попробуй-ка перегрызи дуб двумя передними зубами.

Ар представил и поморщился.

— Неудобно.

— Вот и улиткам неудобно без зубов, — сказала Совушка. — А вы напугали всех улиток в восточном саду. Теперь они ползут ко мне жаловаться. Медленно, но очень настойчиво.

— Зато мы почти досчитали, — пробормотал Ар.

— Хорошая пара для тайного дела, — заключила Совушка. — Похвально.

Папа О подошёл к Совушке ближе.

— Что вы узнали?

Совушка перестала щуриться. Лицо её стало серьёзным.

— Вы правы. Девочка не случайно попала к нам. На ней след перехода. Тонкий, но сильный. Кто-то открыл путь между мирами.

— Серый Ворон? — тихо спросил Ор.

— Возможно. А возможно, кто-то опередил его и успел спрятать девочку здесь. Но след уже заметили. Вороны будут искать.

В комнате стало тихо. Даже книги на полках, казалось, перестали шелестеть страницами.

Ар развернул конфету, спрятал фантик в карман.

— Если Серый Ворон придет, мы скажем, что её тут нет.

Ор покосился на брата.

— Гениально. А если он посмотрит в колыбель?

Ар задумался.

— Тогда скажем, что это не она. А очень маленький дедушка.

Совушка фыркнула. Кажется, это был смех, только хорошо замаскированный.

— Маленький дедушка, говоришь? Надо записать. Для безнадёжных случаев.

Папа О чуть улыбнулся, но улыбка быстро исчезла.

Малышка вдруг шевельнулась.

Все замерли.

Папа О посмотрел на мальчиков.

— Сыновья, у меня есть к вам просьба. К сожалению, другого выхода я не вижу. Вам придётся спать здесь и охранять её сон.

Ор вытянулся.

— Нам?

— Да. Совушка одна не справится. Сизокрылому нужно заниматься придворными делами, проверять посты, вести учет. Мне — собрать Совет. У мамы О тоже дела. А слуг посвящать в это дело нельзя. Но обещаю, что мы все будем рядом и поможем, если понадобится.

Ар моргнул.

— То есть мы должны все время быть с ней?

— Именно. Пока наша семья не пополнится «естественным» путем. Это ваше первое государственное задание.

Ор был польщён и испуган одновременно. От этого лицо у него стало почти взрослым.

— Мы не подведём, отец.

Ар тоже попытался сделать взрослое лицо, но получилось так, будто он съел кислую сливу.

— А если она проснётся?

Совушка поправила одеяло у малышки.

— Тогда дайте ей молока, можете попеть, побаюкать, поиграть. Ребёнка это обычно успокаивает. Или зовите меня, я научу вас менять пеленки.

— И это тоже мы⁉ — в один голос возмутились братья.

— Я буду рядом, — мило улыбнулась Совушка.

В эту минуту с потолка спустился небольшой паук.

По меркам Землеморья — ничего особенного. Обычный башенный паучок: круглый, деловитый, с морщинками возле рта.

Паук повис на нитке, покачался и с интересом стал разглядывать новую гостью.

Малышка открыла глаза, увидела перед носом черную «погремушку». И не оценив такую забаву, от души разоралась.

— Сизокрылый, окно, — спокойно сказала мама О. — Ор, сыночек, вынеси паука.

Пауку такая перспектива не понравилась. Он засуетился, замельтешил на своей нити вверх-вниз.

Сизокрылый бросился к окну. Он уже сотню раз открывал эту створку, но сейчас повернул ручку и замер.

На подоконник вспорхнуло серое перо.

Только что его там не было. Сизокрылый попытался стряхнуть его на улицу. Но перо медленно дрогнуло, будто вздохнуло, и потянулось в комнату.

А паук в это время сорвался с нитки и упал прямо на одеяло. Потом, перепугавшись не меньше малышки, побежал по её руке.

Малышка закричала ещё громче.

Обычно Ор пауков не боялся. Но сейчас крик ударил ему в уши, в грудь, даже, кажется, в колени. Он вдруг понял, что эта маленькая земная девочка боится по-настоящему. И от этого сам растерялся.

Паук уже добежал до щеки.

— Убери его! — крикнул Ар.

Ор схватил с полки первую попавшуюся книгу и хлопнул по одеялу рядом с малышкой.

Паук не пострадал.

Книга тоже.

А вот малышка закричала так, будто её обидел весь замок сразу.

— Ор! — ахнула мама О.

Ор побледнел.

— Я хотел по пауку…

— Надеюсь, паук оценил, — сухо сказала Совушка.

О подоконник что-то мягко стукнуло.

Раз.

Потом ещё раз.

Все обернулись.

С подоконника медленно спускалось серое перо. Позади него, словно царапина, оставался тонкий серебристый след. Перо тянулось к колыбели.

— Кажется, оно ползёт к ней, — шёпотом сказал Ар.

Ор встал перед колыбелью. Лицо у него было бледное, но упрямое.

— Кажется, дежурство начинается.

Сизокрылый первым пришёл в себя. Он был не только советником, но и той самой фигурой, которая в трудную минуту делает неприятное дело, пока остальные думают, кто должен его сделать.

Он догнал перо, схватил его двумя пальцами и переломил ствол пополам.

Перо с хрустом дёрнулось и заструилось свинцово-серым чадящим дымом.

Сизокрылый поморщился и развеял за окном оставшийся от пера пух. Потом захлопнул створку и задвинул щеколду.

В комнате остался запах гари.

Сизокрылый стоял у окна и тяжело дышал. Он понимал, что рисковал. Если бы перо было настроено на испепеление, то Сизокрылому мало бы не показалось. Стоял бы сейчас полуразрушенной обгорелой спичкой. Но такая уж у него служба: быть худым, вежливым и иногда хватать то, что хватать совсем не хочется.

Глава 21. Добрых вестей нет!

Зинаида была довольна.

День выдался удачный: всё, что они привезли на ярмарку, разошлось почти без остатка. Мешки с картошкой опустели ещё до полудня, связки лука разобрали после обеда, а к вечеру на прилавке сиротливо стояла одна-единственная банка огурцов. Огурцы внутри были толстенькие, пупырчатые и выглядели так, будто совсем не расстроились, что их никто не купил.

Зинаида сидела в уголке палатки, укрывшись от сквозняка, и кормила Коленьку. Малыш довольно сопел, иногда отпускал грудь, морщил нос и снова принимался за дело.

Клинт стоял у прилавка и ждал, когда жена освободится. Он уже успел три раза переставить банку с огурцами с одного края стола на другой и обратно.

— Есть охота, — сказал он наконец, глядя на огурцы.

— Может, пирожков перехватим? — улыбнулась Зинаида. — Вон у соседки аппетитные.

— Это да, — оживился Клинт. — С картошкой бы.

Клинт вздохнул. Жалко, что просчитался. Картошки дома было — хоть корабль грузи. Девать некуда, а на ярмарку привёз мало. Вот и понимай после этого торговлю.

Зинаида кивнула на свёрток у его ног.

— Я тебе рубашку купила. И куртку. Примерь.

Клинт осторожно распаковал покупку. Новая рубашка была светлая, плотная, с аккуратным воротником. Он скинул старую, накинул на плечи новую и неловко закатал рукава.

— Ну как?

Зинаида, оценивая, прищурилась.

— Человек.

— А до этого кто был?

— До этого был мой Клинт. А теперь мой Клинт, которого можно выпускать в люди. Пошли вечерком в театр? Любо-дорого посмотреть.

Клинт довольно хмыкнул, но от театра оказался.

— Дома скотина не кормлена.

В этот момент к прилавку подошли две женщины.

Одна была помоложе, стройная, бледная, с усталым лицом и большими тревожными глазами. На ней был дорожный плащ, явно надетый второпях. Вторая, постарше, держалась прямо, уверенно и строго. Такие женщины умеют одним взглядом заставить мальчишку вытереть ноги о коврик, а взрослого мужчину — вспомнить, что он забыл поздороваться.

— Почём огурцы? — спросила старшая, глядя на банку.

— Последняя банка. Отдам со скидкой.

Старшая женщина кивнула. Молодая молча достала деньги. Пока они укладывали банку в сумку, Зинаида положила Коленьку в коляску, распустила волосы, быстро причесала их пальцами и стянула хвост розовым шарфом.

— Ну и отлично, — улыбнулась она женщинам. — Приятного аппетита. Рассол не выливайте. Он из артезианского источника, на зверобое и мелиссе, целебный. Любую грусть с живота снимет.

Старшая женщина, внимательно слушавшая Зинаиду, вдруг застыла.

— Аннушка, — медленно сказала она и взволнованно показала пальцем на шарф. — А это, случайно, не твой?

Молодая женщина резко подняла голову.

— Лидия Павловна, откуда? Я же вам говорила, что потеряла его там… в горах.

— Это твой, — твёрдо сказала Лидия Павловна. — Точно твой. Смотри на уголок. Я сама его подшивала перед съёмками. Вот здесь, видишь? Нитка чуть темнее.

Она шагнула к Зинаиде.

— Откуда он у вас?

Зинаида растерялась и оглянулась на мужа.

Клинт внимательно посмотрел на молодую женщину и вдруг нахмурился.

— Вы — женщина в розовом платье? — спросил он.

Аннушка побледнела.

— Да…

— Вы живы?

Лидия Павловна вскинулась:

— Что значит «живы»?

Но Аннушка уже смотрела только на Клинта.

— Откуда вы знаете про розовое платье? — прошептала она. — Вы были там? Вы видели орла? Вы видели мою дочку?

Клинт замер. Потом вдруг засуетился: схватил пустой мешок, сунул в него верёвку, начал снимать с прилавка дощечки с ценами.

— Нам пора, — сказал он. — Зинаида, собирайся.

— Подождите! — Лидия Павловна схватила его за руку. — Сначала объясните. Аннушка неделю пропадала в горах, волонтёры все тропы исходили, съёмки остановились, режиссёр каждый день пьёт валерьянку, ребёнок исчез, все на ушах стоят, а вы тут с её шарфом огурцами торгуете!

— Мы не торговали шарфом, — обиделся Клинт.

— Верните!

— Да заберите, не нужен он нам, — быстро сказала Зинаида и потянулась к узлу в волосах.

Аннушка тихо охнула.

— Не шарф… Мне не шарф нужен. Скажите, где Катенька.

Её голос сорвался. Она вдруг оглянулась на коляску с младенцем.

— Это она?

Зинаида сразу встала между Аннушкой и коляской.

— Нет, дорогая. Это наш сын.

Коленька во сне тихо чмокнул губами, будто подтверждил.

— Покажите, — попросила Аннушка и попыталась обойти Зинаиду.

— Да что там показывать, — сказала Зинаида, стараясь говорить спокойно. — Он совсем маленький. И мальчик.

Ответ получился резковатым, о чем Зинаида тут же пожалела.

Лидия Павловна смотрела на Клинта уже не сердито, а пристально.

— Вы знаете больше, чем говорите. Скажите правду. Куда орёл утащил девочку?

Клинт поморщился.

— Не кричите, — сказал он наконец. — У ярмарки слишком много ушей.

И правда, у соседней палатки торговец мёдом вдруг перестал протирать прилавок. Мальчишка с карамелью на палочке застыл с открытым ртом. Даже дородная тётка, продававшая пирожки, перестала кричать: «Горяченькие, с капусточкой!» — и сделала вид, что внимательно считает мелочь.

Клинт опустил полог палатки.

— Пойдёмте за фургон.

За фургоном было тише. К запаху шашлыков примешивался аромат свежескошенной травой и вонь солярки. Вечер уже подбирался к ярмарке: тени от палаток вытягивались, один за другим зажигались фонари, а где-то у карусели плакал ребёнок, которому не купили второго сахарного шара.

Клинт присел на корточки и пальцем провёл по пыли кривую линию.

— Вот дорога от ярмарки. Вот старая мельница. Вот Чёрный утёс. А здесь ущелье.

Лидия Павловна нахмурилась.

— Зачем это?

— Чтобы было понятнее, — ответил Клинт.

Зинаида едва заметно улыбнулась, но тут же снова стала серьёзной.

Клинт ткнул пальцем в точку возле нарисованного утёса.

— Здесь я нашёл шарф. Он приплыл по ручью возле водопада. А выше я нашёл следы вашей кареты. Мы думали, вы разбились.

Аннушка сжала руки.

— Мы уходили от погони, — тихо сказала она. — Пришлось разыграть спектакль с падением кареты. Потом три дня отсиживались в ущелье. Мы видели того орла. Я ему махала, пока он кружил над скалами, а потом пропал. Я всё обошла в округе. Волонтёров собрала. Они проверили тропы: от мельницы до лесных сторожек, от пастушьих домиков до каменных осыпей. Но Катеньки нигде нет.

— Аннушка говорит, что орёл был в короне, — сказала Лидия Павловна. — Как такое возможно?

Клинт кивнул.

— Есть такой. Царь Землеморья.

Лидия Павловна устало вздохнула.

— Видите? — Аннушка с упрёком повернулась к ней. — А вы мне не верили.

— Я и сейчас не уверена, что верю, — сказала Лидия Павловна. — Один человек с горя может увидеть что угодно. Но когда второй взрослый человек рассказывает про орла в короне, я начинаю подозревать, что здесь всё сложнее, чем мне хотелось бы.

— Его зовут Папа О, — объяснил Клинт. — У нас один такой большой орёл на всю округу.

Лидия Павловна возмущённо выдохнула.

— Орла, который унёс ребёнка, зовут Папа О?

— Это титул, — сказал Клинт.

— Меня сейчас меньше всего волнуют титулы! Скажите лучше, этот ваш Папа О перед тем, как пропасть, ничего не… — она запнулась, будто сама удивилась своему вопросу, — ничего не сказал? Адрес? Направление?

Клинт отвёл глаза.

Зинаида

— Клинт, — сказала она тихо. — Не юли.

Он стёр ладонью часть рисунка на пыли.

— Дальше мы ничего точно не знаем.

— Нет, я вижу, что-то знаете, — сказала Лидия Павловна.

Клинт молчал.

— Тогда мы сообщим в полицию, — сурово предупредила Лидия Павловна.

— В полицию? — переспросил Клинт и так неловко дёрнул верёвку на мешке, что из него выкатились две луковицы и одна маленькая морковка. Морковка бодро покатилась под фургон, будто тоже решила сбежать от неприятного разговора.

Зинаида наклонилась, подняла морковку и строго посмотрела на мужа.

— Клинт.

Он вздохнул. Он вообще не любил объясняться с незнакомыми людьми. Особенно с теми, кто смотрит так, словно уже всё про тебя решил. А Лидия Павловна смотрела именно так. Она стояла перед ним прямая, как волшебная палочка злой ведьмы.

Аннушка же была совсем другой. Она не наступала, не требовала, не грозила. Она смотрела на розовый шарф, будто ожидала правды от него.

— У меня нет для вас добрых вестей. Я не знаю, где она сейчас, — наконец сказал Клинт.

Аннушка покачнулась, и Лидия Павловна, забыв всю свою грозность, тут же подхватила её под локоть.

Зинаида прижала к себе Коленьку. Тот сонно посапывал.

Глава 22. Тайные тропы тайн

Клинт и Зинаида долго ехали в фургоне по проселочной дороге. Город давно остался позади, а до дома еще трястись и трястись.

Дорога была настоящим недоразумением. То появлялась колея, трава, лужи в старых ямках, — то вдруг пропадала.

Фургон подпрыгивал, скрипел, бухтел железным нутром.

— Осторожнее, — сказала Зинаида, когда ее в третий раз подбросило на сиденье.

И тут же фургон так ухнул в яму, что где-то сзади жалобно звякнула кастрюля.

— Это не я, — сказал Клинт, крепче вцепившись в руль. — Это дорога вредничает.

Зинаида хотела возмутиться, но не успела: дорога пошла вверх. Колеса заскребли по глине, мотор зарычал. Фургон кряхтел, буксовал, качался из стороны в сторону, но всё-таки упрямо лез в подъем.

По обеим сторонам стояли вековые деревья с темными, покрытыми мхом и глубокими трещинами стволами. Корни выползали на дорогу, словно толстые сонные змеи.

Клинт крутил руль то вправо, то влево. Фургон с трудом протискивался между исполинами. Иногда ветки скребли по бокам, крыше и казалось, будто лес не хочет их пропускать.

Зинаида посмотрела в боковое окно. За стеклом проплывали темные ели, сухие березы и черные провалы между кустами. В одном таком провале ей почудились два маленьких желтых огонька.

— Там кто-то есть, — тихо охнула она.

Клинт не стал спрашивать кто. Там мог быть кто угодно: лиса, филин, кабан или кто-нибудь еще, кому вздумалось поохотиться.

Где-то далеко кто-то долго и протяжно завыл.

Вой поднялся из-за леса, прошел над болотцем, зацепился за верхушки елей и докатился до дороги холодной волной.

— Волки? — спросила Зинаида.

Клинт прислушался.

Вой повторился. Потом к нему присоединился второй. А потом третий — низкий и хриплый.

— Или очень похожие на них, — сказал Клинт.

Фургон, будто всё понял, поехал бодрее.

Зинаида крепче прижала к себе Коленьку.

Так они и ползли вперед, освещая фарами темноту, пока впереди наконец не появился дом. Фары высветили забор, старую бочку у крыльца и петуха, который важно выскочил навстречу.

Фургон заехал во двор и остановился.

Клинт выключил двигатель.

Сразу стало слышно, как за домом стрекочут кузнечики, как в темноте переговариваются ночные птицы и как тяжело дышит Зинаида.

Она сидела рядом, прижав ладонь к виску. Лицо у нее было бледное, сердитое и усталое.

— Пойдем, — сказал Клинт. — Я помогу.

— Я сама.

Сказала убедительно. Но когда стала выбираться из фургона, чуть не рухнула вместе с Коленькой в траву. Петух метнулся в сторону.

Клинт успел подхватить ее под локоть.

— Сама, — повторила Зинаида уже тише.

— Конечно.

Клинт и сам устал. Чувствовал, как у него гудят ноги и тянет плечи. В голове вместо мыслей перекатывались маленькие тяжелые камешки. День был такой длинный, что, казалось, начался не утром, а позавчера.

Петух кукарекнул, захлопал крыльями и сделал вид, что вовсе не рад их видеть. Словно отвечая ему, из темноты сердито замычала корова.

На крыльце Зинаида остановилась.

— Я уложу Коленьку и поставлю чайник, — сказала она.

— Хорошо. А я управлюсь с машиной и коровой и приду.

Дождался, пока в комнате загорится свет, вернулся во двор.

Фургон стоял криво, одним колесом на кочке. Клинт подошел к задней двери, потянул ручку, открыл.

И опешил.

В фургоне кто-то спал.

Лежал на боку, поджав ноги, и похрапывал так мирно, будто это была не чужая машина, а его родная кровать с пуховой периной.

Человек был толстенький, кругленький и сильно помятый. На нем был жилет с множеством карманов, шарф, завязанный набок, и смешная шляпа, которая во сне съехала почти на ухо.

Клинт несколько секунд смотрел на него молча. Потом осторожно дернул незнакомца за пятку.

— Эй. Просыпайтесь. Вы кто такой? И что делаете в моем фургоне?

Человек вздрогнул, всхрапнул, сел и тут же ударился макушкой о полку.

— Ай! Где? Что? Кто выключил солнце? Дайте софиты!

Он заморгал, огляделся, потрогал шляпу, убедился, что голова на месте, и только потом заметил Клинта.

— Вы кто? — спросил он с таким несчастным видом, будто его только что вынули из супа. — Где я?

— В моей машине, — сказал Клинт. — Это ответ на первый вопрос. Теперь второй: как вы сюда попали?

Человек снова огляделся. Сначала посмотрел на ящики, потом на дверь, потом на Клинта, потом на собственные ботинки.

— Ах да! — вдруг сказал он и окончательно проснулся. — Ох, простите, я здесь не по своей воле. Я здесь с тайным помыслом узнать наисекретнейшую тайну. Меня сюда запихнули Аннушка с этой ведьмой. И вот я, человек, чуть ли не победитель многих престижных фестивалей, должен прозябать в этой коробке. Я режиссер — Игорь Модестович, — торопливо представился человек и стал выбираться из фургона.

На земле он стоял неуверенно, слегка покачиваясь.

— У нас, понимаете, съемки, — сказал Игорь Модестович. — Очень важные съемки. Большое семейное кино. С чудесами, песнями, полетами и, если продюсер не урежет смету, с настоящим дождем в финале.

— И что вам нужно конкретно?

— Поговорить с вами. Аннушка с ума сходит. Переживает. Кричит. Туда-сюда ходит. Требует

Клинт нахмурился.

— Вы думаете, она у меня?

— Нет? Да? Понимаю, понимаю! — развел руками режиссер. — Но Аннушка у нас главная героиня. Ее зрители утвердили! Дети писали письма. Родители покупали журналы. Продюсер подписал договор. Я не могу просто взять и заменить героиню. На ней весь фильм держится. И особенно бюджет.

Он вдруг погрустнел и опустил руки.

— Умоляю, верните девочку, а? По-хорошему. Ох… чайку бы. Совсем меня утрясло в вашей машине. Не понимаю, как они уговорили меня залезть внутрь. Я человек кабинетный. Я даже на качелях нервничаю.

— Хорошо, — сказал Клинт. — Я вам всё расскажу. А лучше покажу.

Режиссер поднял голову.

— Покажете?

— Да.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Игорь Модестович обрадовался и трусцой кинулся к дому, где светилось окно.

— Нам в другую сторону, — сказал Клинт.

Режиссер остановился.

— То есть как в другую?

— Если не хотите, я только за.

Игорь Модестович вздохнул, всплеснул руками и сказал с отчаянной храбростью человека, которому уже поздно отказываться:

— Да. Я на всё согласен. Только вы идите не очень быстро. У меня дыхание не спортивное.

Они пошли.

Сначала мимо дома, мимо старой бочки, мимо забора. Потом через огород, где ботва цеплялась за штанины, а сухая земля хрустела под ногами. Потом тропа нырнула в кусты, и двор сразу пропал.

Игорь Модестович шел за Клинтом и сначала старался держаться бодро.

— Прекрасная натура, — шептал он. — Очень выразительная. Если пустить легкий туман, подсветить сбоку, дать музыку… Только не слишком страшную. Детям ведь надо, чтобы страшно, но с надеждой.

Потом он споткнулся о корень.

— Ай!

Потом о второй.

— Ой!

Потом наступил на что-то мягкое.

— Это что было? — ужаснулся режиссер.

— Мох, — сказал Клинт.

Они шли долго. Тропа то поднималась, то спускалась, то вдруг исчезала между камнями. Клинт находил ее снова по каким-то одному ему понятным признакам: по примятой траве, по светлому пятну лишайника, по сломанной веточке.

Игорь Модестович за это время успел вспотеть, запыхаться и сто раз отругать себя за эту авантюру.

— Вы всегда так ходите? — спросил он наконец.

— Как?

— По местам, где нормальный человек сразу начинает писать завещание.

— Не всегда.

— Это утешает.

— Иногда бывает хуже.

— Это уже не утешает.

Клинт остановился.

Лес впереди редел. Между стволами показалась серая пустота. Воздух стал холоднее. Запахло камнем, сыростью и глубиной.

Режиссер тоже остановился, но не сразу. Он сделал еще два шага, наткнулся на спину Клинта и тихо спросил:

— Пришли?

— Пришли.

Они вышли к расщелине.

Глава 23. Как сказать правду, которая хуже лжи

Даже в темноте она была страшной. Особенно в свете луны. Расщелина лежала в земле длинной черной раной, и от этого становилось не по себе. Края обрывались вниз почти отвесно. Где-то далеко внизу белела полоска тумана. Камни казались маленькими, как хлебные крошки.

Игорь Модестович подошел ближе, но не слишком. Потом всё-таки наклонился и сразу отшатнулся.

— Ох, мама родная…

— Смотрите туда, — сказал Клинт и показал на дальний край обрыва. — Оттуда летела орлица. Ее зовут Мама О. В когтях у нее была Сверток из кружевного одеяла. Потом она… потом на неё напала стая черных воронов, и Мама О обронила свёрток в пропасть.

Режиссер моргнул.

— Обронила?

— Да.

— Туда?

— Да.

Игорь Модестович снова посмотрел вниз.

На этот раз он не сказал ничего. Совсем ничего. Даже руками не всплеснул. Просто стоял и смотрел в темную глубину.

А Клинт вдруг понял, что режиссер не такой уж смешной.

Толстенький, помятый, суетливый — да. Почти смешной. Но сейчас перед ним стоял не человек с бюджетом, с громкими словами про зрителей и прокат. Сейчас перед ним стоял взрослый, которому другому взрослому придется сказать самое трудное: что случилась беда.

И беда была очень глубокой.

— Я не понимаю, — прошептал Игорь Модестович. — Я не понимаю, как ей это сказать.

Клинт пожал плечами.

— Вот и я не смог.

Они постояли еще немного. Над расщелиной тянулся холодный ветер. Он шевелил траву на краю и будто перебирал ее невидимыми пальцами. Где-то внизу сорвался камешек. Он долго падал, стукаясь о стены, а потом пропал в тишине.

Игорь Модестович снял шляпу. Под шляпой волосы у него были взъерошенные и жалкие.

— Я подумаю, — сказал он наконец.

Он надел шляпу, но шляпа села косо. Поправлять ее он не стал.

Назад они шли молча.

И это было, пожалуй, самое удивительное за всю ночь. Потому что Игорь Модестович, как выяснилось, умел молчать.

Тропа темнела под ногами, ветки цеплялись за рукава, ночные птицы ухали вдалеке.

Клинт шел впереди и время от времени придерживал ветки, чтобы они не хлестнули режиссера по лицу.

— Значит, вы говорите, орлица? — наконец спросил Игорь Модестович. — Мама О?

— Да.

— Я бы сказал, что это прекрасный сюжет, если бы не эта беда, — тихо сказал режиссер. — Мама О… Аннушка… главная героиня… лицо проекта… надежда проката…

Он потер лоб.

— И, если честно, моя последняя возможность не уйти снимать рекламу сырных палочек.

До дома они добрались уже под утро. Небо стало розовым, трава посветлела, а в окнах дома горел теплый рассвет. Хороший такой рассвет. Домашний. От него хотелось сесть на крыльцо, пить чай и делать вид, что никаких пропастей, орлиц и режиссеров в фургонах на свете не существует.

Едва Клинт ступил на крыльцо, как из дома вышла Зинаида. На плечах у нее был старый платок, в одной руке сын, во второй — кружка.

— Вернулись? — спросила она. — Чаю?

Режиссер чуть не прослезился.

— Вы святая женщина.

— Нет, — сказала Зинаида. — Просто чайник горячий.

Через пять минут Игорь Модестович сидел за кухонным столом, держал кружку двумя руками.

Клинт стоял у окна. Сад просветлел. Где-то за деревьями ухнула дневная птица. Очень некстати раздался свист, скрежет, дребезжание. Игорь Модестович сразу вздрогнул и пролил чай на стол.

— Это она? — шепотом спросил он.

— Кто?

— Орлица.

— Нет. Сойка.

— А они между собой знакомы?

Клинт устало потер переносицу.

Зинаида сжала губы, пряча улыбку.

Вообще, это был день, после которого нормальные люди ложатся спать и стараются проснуться попозже. Но нормальных людей за столом,

— Итак, — начал Игорь Модестович, поставив кружку. — Ситуация такая. Аннушка уверена, что вы похитили девочку.

— Я никого не похищал, — сказал Клинт.

— Я теперь понимаю. Но Аннушка не понимает. А когда Аннушка не понимает, она кричит. Когда она кричит, операторы прячутся. Когда операторы прячутся, съемка встает. Когда съемка встает, продюсер звонит мне. А когда продюсер звонит мне, у меня опускаются руки.

Он показал на руки.

— И что вы будете делать? — спросила Зинаида. — Скажете правду?

— Вот! — обрадовался режиссер. — Именно! Правду! Только какую?

Клинт нахмурился.

— Настоящую.

— Настоящая не подходит, — мгновенно ответил Игорь Модестович. — Она слишком невероятная. Я мысленно уже попробовал. Плохо получилось.

Зинаида поставила на стол блюдце с медовыми сотами.

— Тогда возьмите Аннушку с собой и покажите.

Игорь Модестович замер с ложкой в руке.

— Аннушку? — переспросил он.

— Да.

— К расщелине?

— Да.

— По этим тропам?

— Да.

Режиссер медленно положил ложку обратно.

— Она меня съест.

— Не думаю, — сказала Зинаида.

— А я уверен, — честно ответил режиссер. — Но я подумаю, как всё правильно устроить.

Он допил чай, помолчал и вздохнул.

— А теперь я попрошу вас вернуть меня в город. Сам я точно заплутаю. И еще… если Аннушка начнет вас расспрашивать, отправьте ее ко мне. Я найду способ сообщить ей печальную весть. Только не сейчас. Позже. После съемок.

Клинт посмотрел на него внимательно.

— После съемок?

Игорь Модестович опустил взгляд.

— Я знаю, как это звучит. Но если я скажу сейчас, всё рухнет. Все эти люди, дети, костюмы, декорации… Я должен хотя бы понять, как сказать правильно.

Зинаида ничего не ответила. Только вновь подвинула к нему блюдце с медом.

Игорь Модестович взял кусочек сот, посмотрел на него и вдруг сказал едва слышно:

— Иногда в кино всё можно переснять. А в жизни — нет.

На кухне стало тихо.

За окном занимался новый день. Петух во дворе прокричал так громко и важно, будто лично отключил ночь.

Глава 24. Черное перо

Над городом Сердоблек парил Серый Ворон. Город этот был диковинный: весь в густой зелени, точно мохнатый зверь, а посреди этой зелени светлели площадки-пролысины. На каждой такой площади высились острые каменные столбы, будто пальцы ведьмы, тянущиеся к небу. А на самых верхушках, словно ведьмины когти, замерли золотые изваяния прежних предводителей. В пасмурные дни облака ложились городу на плечи, и тогда золотые вожди оказывались выше всей этой хмурой суеты, купаясь в чистом небесном свете.

Серый Ворон миновал золотые головы и сложил крылья у порога невзрачной хижины на каменном выступе. Его ждали. Сухенькая старушка, похожая на облезлую крысу, молча отворила тяжелые каменные ворота. Ни слова не говоря, она провела гостя по узким навесным мостам, под которыми гудел ветер, и привела в тёмную камеру.

Вскоре с железным лязгом спустился лифт. Его решетчатые двери отворились и Ворон шагнул внутрь. Кабина поползла ввысь, в самую толщу горы. Наверху Ворон миновал короткий коридор и очутился в тесной каменной комнате. Потолок здесь был расколот огромной трещиной, сквозь которую виднелся кусок отвесной скалы и пронзительное солнце.

— С какими вестями явился? — прогудел голос прямо из расщелины. Звук был тяжелый, как перекатывание валунов.

— С плохими, мой господин, — Ворон отвесил глубокий поклон, не сводя глаз с темного пролома. — Они сломали Серое Перо.

В ответ на эти слова стена, видная в расщелине, содрогнулась. Посыпался каменный град, сухой оползень громыхнул где-то в глубине горы, подняв тучу едкой пыли. Когда всё стихло, голос зазвучал грозно:

— Значит, снова с пустыми вестями?

— Да, мой господин, — прохрипел Ворон. — Я был в шаге от цели! Перо привело меня прямиком во дворец Землеморья. Но этот Сизокрылый, будь он неладен, вмешался и всё разрушил.

— Довольно оправданий! — отрезал голос. — Ты меня уверял, что девочка не погибла.

— На то указывало перо. Оно настоятельно влекло меня во дворец… Но к сожалению Сизокрылый оказался на пути. Позвольте сходить к ведьме Кривульге.

Голос в расщелине долго молчал.

Серый Ворон уже успел услышать, как у него под когтями шуршит крошка камня. Успел заметить, что солнечный луч в трещине стал уже, будто кто-то наверху прикрыл небо ладонью. Успел даже пожалеть, что пришел сюда с просьбой. Вместо позволения он может получить камеру на дне земли.

— Она дорого берёт, — наконец произнес голос. Из расщелины посыпалась мелкая пыль и на пол упал маленький сверток в серой тряпице. — Здесь хлеб, костяная игла и камешек с дыркой. — Хлеб — чтобы не чувствовать голода. Игла — зашить обиду. Камешек — вспомнить дорогу назад. Это из сокровищницы моих предков. И не вздумай возвращаться без пера.

— Слушаюсь, мой господин, — поклонился Серый Ворон и поднял сверток.

— И ещё.

Ворон замер у выхода.

— Не попадайся Сизокрылому на глаза. Он хоть и стар, но действует точнее молодого. Помни это.

Лифт спускался медленно. Решётчатые двери дрожали, цепи скрипели, и откуда-то снизу тянуло запахом мокрого угля и тлена. Старушка ждала его у ворот.

— Мне к Кривульге, — сказал Ворон.

Старушка кивнула.

— Я знаю.

Это были первые слова, которые он от неё услышал.

— Узелок не открывай без надобности. Кривульга умеет делать так, что дороги забывают тебя.

Серый Ворон не стал спорить. Он взял свёрток в клюв, взмахнул крыльями и вылетел из каменного двора.

Сердоблек лежал внизу зелёный, ясный, нарядный. Площади светлели среди листвы, как круглые зеркала. Золотые предводители смотрели поверх крыш, поверх деревьев, поверх самих облаков. Один из них стоял по колено в облаке, как в молочном озере.

Но Серый Ворон не любовался городом. Он летел к западным топям.

Сначала под ним тянулись сады, потом редкие поля, потом земля стала рыжей и мокрой. Деревья кривились, ссыхались, из луж поднимался пар. Камыши шептались. Иногда из болота выскакивал пузырь, лопался с огненным «плюх».

Серый Ворон точно знал, что избушка Кривульги стояла под раскидистой ивой, между тремя черными ольхами. Он облетел три ольхи — избушки не было. Тогда он оглянулся и увидел её прямо у себя за спиной.

— Фокусница, — каркнул Ворон.

Избушка

На заборе висели ржавые ключи, сушёные травы, пустая клетка и один старый сапог, в котором росла крапива.

— Заходи, Серый! — крикнули изнутри. — Не стой на пороге, а то порог решит, что ты его ужин.

Дверь распахнулась сама.

Кривульга сидела у печи и помешивала в котелке что-то густое, зелёное. Сама она была маленькая, широкая, в большом переднике. Нос крючком, глаза быстрые, а на голове платок, завязанный так крепко, будто он удерживал её мысли, чтоб не разбежались.

— Приветствую тебя.

— И тебе не хворать. С чем пожаловал?

— Перо нужно, — сказал Ворон.

— Было у тебя перо.

— Сизокрылый сломал.

Кривульга перестала мешать своё варево. Потом довольно хмыкнула.

— Хороший старик. Ловкий. Один раз он мне ступу в корыто превратил. Я три дня на ней по огороду плавала. — Какое перо хочешь?

Серый Ворон понизил голос:

— Чёрное.

Кривульга прищурилась.

Огонь в печи тихонько присел.

— Чёрное перо не след ищет, а страх, — сказала она.

— Знаю.

— Страх у ребёнка тонкий. Его легко спугнуть.

— Мне нужно найти девочку.

— Все, кто приходят за чёрным пером, говорят: «Мне только найти». А потом хотят удержать, запереть, выспросить, заставить вспомнить. У вас у всех «только» длиннее болотной тины.

Серый Ворон раздражённо щёлкнул клювом.

— Назови цену.

Кривульга сняла котелок с огня. Понюхала воздух вокруг Ворона.

— Ты принёс выкуп. Пахнет хлебом, косточкой, камнем. Щедрое вознаграждение. Ценю. Что ж за девочка такая и кому она понадобилась, если расстаются с таком добром?

Ворон помедлил. Тайна сидела у него в горле, как косточка от вишни.

— Если бы я знал, не просил бы перо.

— Ну-ну, — усмехнулась ведьма. — Чуток погодь, а то я с рассвета маюсь. — Так-так-так, — бормотала Кривульга, помешивая зелье длинной ложкой из чёрной ольхи. — Три корешка сон-травы… семь капель росы с лягушачьей спины… щепотка сушёного комариного писка…

Она заглянула в котёл и довольно прищурилась.

— Хорошо идёт, — сказала ведьма. — Даже очень хорошо.

Она сняла с полки последний пузырёк. На нём было написано кривыми буквами: «Для роста, силы и болотной важности».

Кривульга осторожно капнула в котёл три капли.

Бульк!

Бульк!

Бу-у-ульк!

Котёл подпрыгнул так, что крышка взлетела к потолку и застряла между сушёными мышами. Из зелья поднялся столб зелёного пара, закрутился спиралью и сложился в смешную рожицу с длинным носом.

— Не корчи мне лица, — строго сказала Кривульга. — Я тебя не для развлечения варю.

Рожица обиженно фыркнула и растаяла.

Ведьма подошла к окну и распахнула ставни. Снаружи раскинулось широкое, сонное болото, заросшее камышом и кувшинками. Над водой кружили стрекозы, в осоке квакали лягушки, а где-то вдалеке недовольно ухала выпь.

Кривульга подняла котёл обеими руками.

— Ну, болотце, принимай угощение!

И она вылила зелье в тёмную воду.

Сначала ничего не произошло. Потом болото тихонько икнуло. А затем — вспучилось. Вода поднялась круглым пузырём, камыши закачались, кувшинки завертелись, как зелёные тарелочки. На поверхности один за другим показались мальки, пиявки, улитки и пузатые жуки-плавунцы. Все они выглядели крайне удивлёнными.

— Работает, — довольно сказала Кривульга.

Вдруг возле самой кочки что-то громко плюхнуло.

Из воды высунулся головастик. Самый обычный на вид: круглая головка, хвостик, две чёрные бусинки-глаза. Он посмотрел на ведьму, моргнул и вдруг начал раздуваться.

— Ого, — сказала Кривульга.

Головастик стал размером со сливу, яблоко, тыкву.

Хвостик исчез, зато появились тонкие ручки с перепонками между пальцами. Потом выросли ножки, нос стал широким, глаза — большими и выпуклыми, а на голове вскочила смешная зелёная чёлка из водорослей.

Через минуту перед избушкой сидело маленькое болотное существо. Оно почесало пузо, чихнуло пузырями и сказало:

— Ква?

— Не «ква», а здравствуй, — поправила его Кривульга.

Существо задумалось. Потом важно кивнуло.

— Здра… буль… ствуй.

И тут оно снова начало расти.

Кривульга даже отступила от окна.

Существо вытянулось, расправило плечи, покрылось тиной, мхом и блестящими каплями воды. Его руки стали длинными и сильными, глаза засветились жёлтым огоньком, а голос загудел, как вода под старым мостом.

Кривульга упёрла руки в бока и улыбнулась.

— Отличное зелье в этом году получилось. Травы урожайные, корешки крепкие, да и болото, видно, в хорошем настроении.

Водяной почтительно поклонился ей, отчего с его бороды стекла целая лужа.

— Благодарствую, бабушка Кривульга. Чем служить?

Ведьма посмотрела на болото, на камыши, на испуганных мальков и на лягушек, которые уже начали обсуждать происшествие.

— Для начала, — сказала она, — проследи, чтобы пиявки не ссорились с улитками. А то в прошлом году они три дня делили одну корягу.

Водяной важно кивнул.

— Будет исполнено.

Он развернулся, плюхнулся в болото и исчез под водой. Только круги пошли по поверхности, да ряска сложилась в большое зелёное сердце.

Кривульга закрыла окно, сняла с потолка застрявшую крышку и довольно вздохнула.

— Хороший день, — сказала она. — Очень болотный.

Увидела Серого Ворона, вздрогнула.

— Ох, напугал! Совсем о тебе забыла!

Ведьма подошла к большому сундуку. Сундук стоял в углу и тихо похрапывал. Кривульга постучала по крышке.

— Проснись. Гость пришёл за плохой вещью.

Сундук недовольно крякнул, но открылся.

Ведьма долго рылась внутри. Вынула клубки паутины, оловянную ложку, бутылочку с громом, связку сушёных слов. Наконец достала длинное чёрное перо.

Оно блестело. Глаза Кривульги стали темнее.

— Держи.

Ворон потянулся, но ведьма отдёрнула руку.

— Сначала слушай правило.

— Я спешу.

— Кто спешит, тот потом бежит назад без хвоста. Слушай. Перо поведёт тебя туда, где девочка испугается. Но если она испугается не за себя, а за другого, перо собьётся. Страх за другого — крепкая нитка. Она запутывает даже ведьмино колдовство.

— Я запомнил.

— Нет, — сказала Кривульга. — Ты услышал. Запомнишь позже, когда поймёшь.

Она воткнула чёрное перо под крыло Серому Ворону.

В тот же миг он увидел воду.

Не глазами увидел, а будто всем телом. Тёмная река несла лодку. На лодке горел маленький фонарь. У борта сидела девочка с перевязанной рукой и смотрела на своё отражение. Рядом мальчик в красной шапке чинил верёвку. А на мачте, неподвижный, как синий камень, сидел Сизокрылый.

Ворон вздрогнул.

Картинка исчезла.

— Река, — прошептал он. —

— Реки любят тех, кто ничего не помнит, — сказала Кривульга. — Им есть что рассказывать.

— Какая река?

— А вот это уж узнавай сам. Чёрное перо за тебя крыльями махать не станет. И еще, самое главное, черное перо вступит в силу только через семь лет.

— Но мне надо сейчас! — вскинулся Серый Ворон.

— Ничем не могу помочь, — улыбнулась Кривулья. Таков закон черного пера. Оно должно адаптироваться к новому хозяину, чтобы служить ему верой и правдой. Или ты хочешь, чтобы перо само нашло своего хозяина?

— А можно как-то это ускорить? — страдал Серый Ворон.

— Нет на земле и под землей такого богатства и волшебства, чтобы изменить закон Черного пера. Берешь? Или забирай свои пожитки и проваливай.

Серый Ворон выскочил из избушки. Сумерки сгущались над болотом. Чёрное перо под крылом похолодело и потянуло его на северо-восток.

Он взлетел.

Позади ведьма вышла на крыльцо и крикнула:

— Серый!

Ворон обернулся.

— Если встретишь Сизокрылого, не каркай первым!

— Почему?

— Потому что он ответит!

Кривульга захохотала и скрылась в синем дыму.

А далеко от болот, там, где ледники нависают над кратером вулкана, девочка в люльке вдруг открыла глаза.

Ей приснилось, что кто-то чёрный летит по небу и зовёт её по имени.

Сизокрылый сидел за столом и смотрел на свечу. Он давно уже видел маленькую чёрную точку над вершиной огонька. Сизокрылый догадывался что это.

Часть 2. Глава 25. Прошло семь лет

К семи годам Ка О уже точно знала три вещи.

Во-первых, Землеморье только с виду было тихим царством, где все заняты посевами, уборкой и бесконечными разговорами о погоде. На самом деле в каждом доме прятались проблемы: легкие, тяжелые или волшебные. Иногда все сразу.

Во-вторых, если отец говорил: «Сейчас немного потренируемся», — это значило, что ближайший час можно считать потерянным. А если он при этом улыбался, то потерянным можно было считать и второй час.

И в-третьих, братья Ор и Ар никогда, совершенно никогда не могли просто смотреть молча.

— Держи выше, Ка, — сказал Папа О, вращая деревянный меч как сухую травинку. — Враг не будет ждать, пока ты вспомнишь, где у тебя правая сторона.

— Я помню, — буркнула Ка О и покосилась на братьев.

Братья, как обычно, очень помогали. То есть мешали изо всех сил.

Ор сидел на нижней ступени дворцовой лестницы и, вытянув длинные ноги, смотрел на происходящее с видом главного судьи.

— Папа, щелкни ей! — бодро приказал он.

— Ка, держись! — тут же отозвался Ар, устроившийся рядом. — Я за тебя.

Ка О прищурилась.

— С меня конфетка.

— Теперь я за тебя вдвойне, — хлопнул по коленям Ар.

— Болтайте меньше, — сказал Папа О. — А ты, Ка, смотри на плечи противника. Меч может врать. Глаза могут врать. Ноги иногда тоже врут. А плечи врут редко.

— А братья? — спросила Ка.

— Братья врут постоянно, — серьезно ответил отец.

— Эй! — возмутился Ор.

— Между прочим, чистая правда, — сказал Ар.

Папа О будто лениво шагнул вперед.

Но Ка уже знала этот прием. За ним обычно следовал удар сбоку, потом короткий толчок, потом папина довольная улыбка и фраза: «А вот теперь поднимайся».

Поэтому Ка не стала ждать.

Она юркнула вправо, почти присела, пропуская деревянный меч над головой, и ткнула своим клинком отцу в бок. Ну, попыталась ткнуть. Потому что Папа О, конечно, успел развернуться и отбил ее удар с таким стуком, что у Ора радостно дернулись губы.

— Видал⁈ — завопил Ор. — Я же говорил! Папа!

— Это только начало, — заявил Ар. — Ка его сейчас закрутит.

Папа О сделал вид, что не слышит. Но Ка заметила, как у него левый уголок рта пополз вверх.

Ка О выставила меч обеими руками и едва удержалась. Удар был не сильный, отец никогда не бил по-настоящему, но даже его «не сильный» ощущался как встреча с драконом.

Пятки Ка скользнули по пыльной земле.

— Стоять крепче, — сказал отец. — Хороший боец не ссорится с землей. Он с ней договаривается.

— А если земля не хочет?

— Тогда надо предложить ей конфет, — пошутил папа О.

Ка фыркнула, но тут же пришлось отскакивать. Папа О пошел вперед — не спеша, но настойчиво. Раз — удар справа. Два — обманный выпад. Три — короткий щелчок по ее мечу, от которого ладони загудели.

Ка отступала. Раз, раз, еще раз. Потом вдруг остановилась.

Ар подался вперед.

— Сейчас будет, — прошептал он.

— Что будет? — спросил Ор.

— Не знаю. Но она так всегда делает перед чем-нибудь умным.

Ка О действительно придумала умное. По крайней мере, ей так показалось.

Она сделала вид, что снова отступает, даже чуть-чуть испуганно округлила глаза. Папа О шагнул за ней. И вот тут Ка резко нырнула под его руку, перекатилась в сторону, вскочила на ноги и ударила по его мечу снизу.

Тук!

Меч Папы О дернулся.

Конечно, не выпал. Для этого надо было быть не Ка О семи лет, а каким-нибудь легендарным героем с каменными плечами и бородой до пояса. Но дернулся вполне заметно.

Ар вскочил на ноги.

— Есть! Видели⁈ Видели⁈ Она его почти выбила!

— Ничего она не выбила, — буркнул Ор. — Папа просто проверял.

— Ага, проверял, как его маленькая дочь чуть не оставила без меча.

— Да он поддавался!

Папа О поднял брови.

— Поддавался? — переспросил он.

Ор сразу понял, что сказал что-то не то.

— Ну… чуть-чуть?

— Вот как, — отец повернулся к Ка. — Слышала? Твой брат считает, что я поддаюсь.

Ка О крепче сжала меч.

— Теперь, — сказал Папа О, — я буду осторожнее.

И вот это было гораздо хуже, чем если бы он сказал: «Теперь я буду сильнее». Потому что сильнее он и так был. А вот осторожный Папа О — это уже почти стихийное бедствие. Небольшое, домашнее, с добрыми глазами, но все равно бедствие.

Он двинулся вперед.

Ка завертелась.

Папа О колол — Ка отскакивала.

Папа О рубил сбоку — Ка приседала.

Папа О делал шаг вперед — Ка уже была у него сбоку и пыталась достать его по рукаву.

Один раз она даже

Ар захохотал.

Ор, наоборот, нахмурился.

— Папа, ну давай уже! Ты же можешь!

— Могу, — согласился Папа О.

— Тогда побеждай!

— А я чем, по-твоему, занимаюсь?

— Пока не очень ясно.

На этот раз уже Ка не выдержала и прыснула.

Это была ошибка.

Совсем маленькая. Но в бою, как говорил отец, маленькая ошибка — это такая дырочка в лодке. Сначала смешно, потом мокро.

Папа О мгновенно шагнул вперед, мягко стукнул ее меч сверху, повел в сторону и почти достал Ка до плеча.

Почти.

Ка успела пригнуться. Но вместо того чтобы броситься назад, как ожидал отец, она рванула вперед. Прямо под его руку. Нырнула, зацепила своим мечом его клинок, а свободной ладонью толкнула отца в живот.

Толчок, конечно, вышел такой, что взрослый рикрит от него даже не почесался бы. Но Папа О, видимо, оценил смелость. Или просто решил, что момент получился красивый.

Он сделал шаг назад.

Всего один.

Но для Ка О это был целый праздник.

— Шаг! — заорал Ар. — Она заставила его отступить!

— Он сам отступил, — сказал Ор, но уже не так уверенно.

— Сам, конечно. От страха.

Папа О повернул голову к сыну.

— Ар.

— Что?

— После Ка тренируешься ты.

Ар тут же перестал улыбаться.

— Я вообще-то наблюдатель.

— Будешь наблюдать изнутри.

Ор захихикал. Зря, конечно.

— И ты тоже, — добавил отец.

Ор захлопнул рот.

Ка О решила, что это лучший миг в ее жизни. Братья оба попались. Отец сделал шаг назад. А она все еще стояла на ногах, хотя ноги уже дрожали от усталости.

Ка совсем выдохлась. Дышать приходилось так, будто она пробежала вокруг всего Землеморья: через дно кратера, по вершинам скал и по всем подземным ходам сразу.

— Устала? — спросил Папа О.

— Нет, — честно соврала Ка.

— Хорошо. Последний обмен.

У Папы О «последний обмен» обычно был самым хитрым. Это как «последняя ложка каши», после которой почему-то обнаруживалась еще половина тарелки.

Он поднял меч.

Ка подняла свой.

Братья замолчали.

Папа О сделал шаг.

Ка ждала.

Он ударил справа — она отбила.

Слева — она отпрыгнула.

Сверху — подставила меч и ойкнула, потому что руки снова загудели.

А потом отец сделал тот самый обманный выпад, на который она раньше попадалась всегда. Меч пошел к плечу, но плечо было не целью. Целью был ее клинок. Сейчас он зацепит, выкрутит — и меч Ка улетит в пыль.

Но сегодня Ка это увидела.

Не глазами даже. Скорее всей собой.

Она отпустила сопротивление, шагнула следом за движением отца, крутанулась на месте и внезапно оказалась сбоку. Ее деревянный меч легонько ткнулся Папе О в пояс.

Не сильно. Совсем не сильно.

Но ткнулся.

Наступила тишина.

Ка замерла. Потом осторожно подняла глаза.

Папа О смотрел на нее сверху вниз. Сначала строго. Потом еще строже. А потом улыбнулся так широко, что стало ясно: ругать не будет.

— Попала, — сказал он.

Ар взвился молнией.

— Я же говорил! Я же говорил! Наше острое перышко!

Ор спрыгнул со ступени и насупился.

— Папа все равно победил бы, если бы хотел.

— Конечно, — спокойно сказал Папа О.

Ка сразу сникла.

Но отец опустился перед ней на одно колено и положил ладонь ей на плечо.

— Я сильнее, — сказал он. — Опытнее. Выше. И меч у меня длиннее. Так что да, если бы это был настоящий бой, тебе было бы очень трудно. Но сегодня ты сделала главное.

— Что? — спросила Ка.

— Думала. Не просто махала мечом, а думала. Увидела обман. Нашла момент. Не испугалась подойти ближе. Для семи лет это очень достойно.

— Значит, я хорошо сражалась? — Ка прижалась к отцу.

— Славно, — сказал Папа О. — Очень славно, дочь моя.

Ор вздохнул.

— Ладно. Один раз можно признать.

— Что признать? — тут же спросил Ар.

— Что она… ну… нормально.

— Нормально? Она папу ткнула!

— Легонько!

— Но ткнула!

— Хватит спорить, — вмешался Папа О. — Все герои. Сейчас идем на обед.

Дети радостно зашумели.

— А вечером все идем в театр, — добавил отец.

— Нет! — заорали они втроем так дружно, что даже дворцовые голуби взлетели с крыши.

Папа О улыбнулся.

И Ка О поняла четвертую важную вещь: иногда тренировка с мечом — это еще не самое страшное испытание дня.

Глава 26. Ка О

Ка О шла по длинному коридору в свою комнату.

Вернее, сначала она шла. Потом почти бежала.

Коридор в их доме был особенный. Когда по нему надо было просто пройти, он был обычный. Даже короткий. Но стоило куда-нибудь опаздывать, коридор сразу становился длиннее в три раза.

А сегодня Ка О опаздывала.

И не куда-нибудь, а к учителю музыки Аисту.

Аист не любил, когда ученики опаздывают. Он был высокий, тонкий и очень серьёзный. Когда он ждал, он стоял на одной ноге, смотрел в окно и постукивал длинным клювом по крышке рояля.

Тук. Ка О.

Тук. Ка О…

Тук. Ка-а-а О-о-о!

Коридор всё тянулся и тянулся.

Ка О

Такое имя дали маленькой Катеньке её родители — Папа О и Мама О.

Получилось коротко, красиво и очень удобно.

Если Катенька делала что-нибудь хорошее, можно было сказать:

— Ка О!

И это звучало ласково.

Если она делала что-нибудь подозрительное, например тянулась обеими руками к папиным щекам и носу, тоже можно было сказать:

— Ка О…

Только уже совсем другим голосом.

А если она вдруг решала пропустить занятие по музыке или физике полетов, тогда имя растягивалось на целую тревожную песню:

— Ка-а-а О-о-о!

И сразу становилось ясно: в доме происходит событие.

Осознала себя Ка О не сразу.

Наверное, ей было совсем мало месяцев, потому что мир поначалу казался огромным, размытым и очень громким. Всё вокруг шевелилось, светилось и пахло молоком, травами и ещё чем-то таким уютным, чему Ка О пока не знала названия.

От всего этого хотелось то смеяться, то плакать.

Честно говоря, плакать у Ка О получалось чаще.

Не потому, что она была особенно капризной. Просто попробуйте сами оказаться маленькой-маленькой, когда руки слушаются плохо, ноги вообще живут отдельно, а сказать ничего нельзя.

Хочется объяснить:

«Мне неудобно. Поправьте одеяло.

А получается:

— А-а-а!

И все сразу начинают суетиться.

Хочется сказать:

«Я не голодная».

А тебе снова дают молоко.

Ка О морщилась, отворачивалась, сердито сопела, но её всё равно уговаривали ласковыми голосами. И голоса эти были такими мягкими, что сердиться долго не получалось. Сердишься-сердишься, а потом вдруг зевнёшь, забудешь, зачем сердилась, и заснёшь.

Вокруг неё всё время были птицы.

Только тогда Ка О ещё не понимала, что это именно птицы. Для неё они были просто большими тёплыми существами с крыльями, блестящими клювами и серьёзными глазами. Они наклонялись над ней, укрывали её, приносили еду, тихонько щёлкали когтями по полу и переговаривались странными голосами, будто ветер запутался в колокольчиках.

Позже Ка О решила, что это, наверное, её родители.

И не ошиблась.

Они были прекрасные.

Мама О была светлая, с мягкими руками и удивительно добрыми глазами. Она умела поправлять одеяло так, что оно сразу ложилось правильно. Умела брать на руки именно в ту секунду, когда Ка О уже собиралась обидеться на весь мир. И умела петь так тихо, что даже пыль в комнате переставала летать и слушала.

Папа О был темнее, крупнее и очень важный.

— Ну что, маленькая звёздочка? Растёшь? — заглядывал он к ней.

Ка О не знала, что ответить.

Во-первых, она не умела говорить.

Во-вторых, она была занята важным делом: пыталась поймать собственную пятку.

Пятка всё время убегала.

Это было неправильно, нечестно. Пятка принадлежала Ка О, но вела себя как совершенно чужая. Стоило Ка О протянуть к ней руки, как пятка уезжала куда-то в сторону. Тогда Ка О сердито пыхтела, поднимала вторую ногу и случайно забывала, за какой пяткой охотилась сначала.

Папа О смотрел на это с уважением.

— Характер есть, — говорил он.

Мама О улыбалась.

— Ещё бы. Вся в нас.

Самым странным было то, что Ка О чувствовала их настроение. Будто внутри неё была маленькая тёплая ниточка, которая тянулась к маме и папе.

Когда Мама О радовалась, ниточка светлела.

Когда Папа О тревожился, ниточка становилась туже.

А когда оба наклонялись над Ка О и смотрели на неё, как на самое удивительное существо на свете, внутри становилось спокойно-спокойно.

Ка О всегда знала: её любят.

Примерно до двух лет жизнь Ка О состояла из великих открытий.

Первое открытие: если засмеяться, взрослые тоже начинают радоваться.

Второе открытие: если заплакать, они прилетают быстрее ветра.

Третье открытие: если бросить ложку на пол, её поднимут.

Четвёртое открытие: если бросить ложку на пол ещё раз, её снова поднимут.

Пятое открытие: если бросить ложку на пол в третий раз, папа начнёт подозревать, что это не случайность.

Но сам всё равно поднимет.

Ка О нравилось изучать мир.

Мир был огромный и удивительный.

Потолок в её комнате был расписан облаками. Ка О лежала в колыбельке, смотрела на них и воображала, что однажды поднимется туда. Правда, сначала нужно было разобраться с руками, ногами и пяткой. Но облака могли подождать.

На стенах висели разные перья. Большие и маленькие, синие, серые, рыжие, серебристые. Некоторые поблёскивали в темноте. Некоторые тихонько шелестели, если в комнате открывали окно. Одно длинное перо висело прямо напротив кроватки и, когда в него попадал солнечный луч, становилось похоже на узкую золотую рыбку.

Ка О думала, что во всех домах так.

А разве могло быть иначе?

Когда Ка О научилась ползать, дом стал ещё интереснее.

До этого мир заканчивался краем колыбельки. Ну ещё мамиными руками, папиным плечом и ковриком, на который её иногда клали. А тут оказалось, что за ковриком есть целая комната. А за комнатой — дверь. А за дверью — коридор.

Коридор был самым длинным местом во вселенной.

По крайней мере, Ка О так казалось.

Она ползла по нему долго-долго. Сначала до солнечного пятна. Потом до смешной трещинки в полу. Потом до тени от стула. Потом уставала, садилась и оглядывалась.

Оказывалось, что от коврика она отползла совсем недалеко.

Это было обидно.

Ка О вздыхала и ползла дальше.

Когда Ка О начала ходить, в доме не осталось безопасных мест.

Ну, взрослые так думали.

А Ка О стояла у окна, держалась за подоконник и смотрела наружу.

Там росли высокие-высокие деревья, с ветвями, переплетёнными между собой, как мосты. На ветвях висели круглые резные домики с разноцветными крышами. Между ними тянулись верёвочные лестницы, качающиеся переходы и гирлянды маленьких флажков.

По мостикам ходили птицы.

Некоторые перелетали с ветки на ветку. Кто-то нёс в клюве письмо. Кто-то тащил в лапах свёрток. Где-то звенел колокольчик. Где-то смеялись дети.

А в небе кружили сотни крыльев.

Сотни!

Ка О прижалась носом к стеклу.

— О-о-о, — сказала она.

Потому что ничего другого пока сказать не умела.

Но в этом «о-о-о» было сразу всё.

Как красиво.

Как высоко.

Как много воздуха.

И как ужасно хочется туда.

Ещё она познакомилась с двумя оболтусами — обычными старшими братьями.

Их звали Ор и Ар.

Вообще-то они считали себя не оболтусами, а почти взрослыми и очень ответственными.

Ну, знаете, бывают такие старшие братья: бегают, дерутся подушками, прячут вещи друг друга, хохочут, когда малышка лупит себя по лбу погремушкой, а потом делают вид, что это был научный опыт.

В общем, нормальные пацаны.

Однажды им поручили важнейшее дело: следить, чтобы Ка О никуда не уползла, ничего не съела и не плакала.

Задание выглядело простым только для тех, кто никогда не сидел с малышами.

Ка О очень быстро объяснила братьям, что в доме есть новый главный человек.

Сначала она переставала плакать только тогда, когда её брали на руки.

Но стоило Ару взять её, как Ка О сразу хватала его за нос.

Тогда Ор пытался помочь, и Ка О хватала его за волосы.

Так они и тусили втроём: Ар держал Ка О, Ка О держала Ара за нос и Ора за волосы, а Ор стоял согнувшись, чтобы остаться при причёске.

Со стороны это было похоже на старинную семейную скульптуру под названием «Няньчество».

Через пять минут посреди комнаты обычно возникало сооружение, которое братья гордо называли «Крепость Ка О».

На деле это был круг из подушек.

Ка О сажали в центр и закидывали погремушками, мягкими зверями, тряпичными рыбками и безопасными кубиками.

— Всё, — говорил Ор. — Теперь она никуда не денется.

— У неё нет шансов, — говорил Ар.

Ка О смотрела на них серьёзно.

Потом

Чаще всего попадала в братьев.

— Есть попадание! — кричал Ар.

— Не ори, а то она опять заплачет!

Ка О довольно сопела, брала резиновое кольцо и запускала его следом. Кольцо подпрыгивало, укатывалось под стул, а Ка О немедленно ползла за ним.

— Прорыв! — командовал Ор.

Братья хватали её и возвращали в крепость.

Ка О терпеливо сидела две секунды.

Потом выползала снова.

Братья опять переносили её обратно.

Через некоторое время они уставали так, будто не с младшей сестрой сидели, а перетаскивали шкаф из комнаты в комнату.

Иногда братья пели ей колыбельную.

Пели они ужасно.

Ор начинал слишком громко. Ар вступал слишком поздно. Слова они путали. А в припеве вообще спорили, кто там куда летел и почему у него отвалилось колесо, если песня вроде бы была про птицу.

Ка О слушала очень внимательно.

Так внимательно, что братья даже начинали гордиться.

Потом она тёрла глаза кулачком, ложилась на бок и засыпала.

В комнате наступала невероятная тишина.

Ор и Ар сидели рядом, не двигаясь.

Дышали осторожно.

Даже глазами старались не хлопать.

Иногда в этот момент приходила Мама О.

Она открывала дверь и заставала дивную картину: Ка О сладко спит на коврике, вокруг неё лежат подушки, игрушки, перевёрнутая коробка, одинокий папин тапок почему-то устроился на шкафу, а два брата сидят на полу с видом победителей.

А Ка О во сне тихонько чмокала губами и, наверное, видела облака на потолке, высокие деревья за окном и себя — маленькую, важную, с крыльями или без крыльев, но непременно летящую навстречу тайнам и приключениям, которых впереди было много.

Глава 27. Прогулять урок

Аист сидел за роялем и с большим чувством играл «Солнечную сонату». По комнате летали теплые звуки. Сам Аист размахивал крыльями и кончиками перьев касался клавиш. От этого казалось, будто рояль играет сам, без всякой посторонней помощи, а Аист только руководил настроением.

Ка О очень любила такое состояние профессора.

Это означало, что урока, скорее всего, не будет.

Тем лучше. Сегодня особенно. После фехтования с отцом ныло плечо, а на коленке появилась царапина с синяком.

Она тихонько села в уголок — там у неё было любимое место, — поджала ноги и стала смотреть, как Аист творит и музицирует. Мешать ему было нельзя. Да и не хотелось. Когда Аист играл, даже время останавливалось, а лучи солнца кружили в такт музыке.

Так всё и случилось.

Почти к самому концу урока Аист вдруг опомнился. Он остановился на середине красивого перелива, вытянул шею и огляделся по сторонам.

Увидев Ка О в сторонке, он нахмурился, небольшие профессорские брови застыли над глазами.

— Вы давно здесь? — спросил он вежливо.

Ка О кивнула.

— Почему же вы не сообщили о своём прибытии?

— Вы так прекрасно музицировали, что я не посмела.

Аист не подал виду, что ему приятно. Он поднялся с банкетки и стал устанавливать уровень сиденья для Ка О.

— Прошу, — пригласил он её за рояль.

— Да, конечно, — кивнула Ка О, расправляя ноты на полке. — Но только совсем недолго, у меня скоро начнется другое занятие.

— Какое? Что может быть важнее музыки?

— Аэродинамическая труба. Методы прохождения волновой градации.

Аист огорчился.

— Как скучно, — сказал он. — Я даже не понимаю, о чём вы говорите.

Ка О удивилась.

— Но вы же птица! Вы ведь постоянно пользуетесь этим навыком. Летаете, поворачиваете, снижаетесь, ловите ветер. Вам всё это дано само собой. А мне не дано. Поэтому приходится учиться.

— М-да, — сказал Аист. — Право слово, не повезло вам родиться у Папы О и Мамы О. Иначе навык полёта был бы дарован вам при рождении. А так… придётся ожидать позволения Фонтана Сил.

Он помолчал и стал убирать ноты с пюпитра, потом вдруг встрепенулся:

— Кто ваш учитель? Позвольте с ним договориться по поводу переноса этого столь скучного занятия.

— Это очень интересно! — воскликнула Ка О. — Я научусь летать! Папа не хотел меня учить. Это я настояла. Я хотела сразу в небо. А он сказал: только через реостатную аэродинамическую трубу. Её специально построили для меня.

Аист задумчиво почесал спину дирижерской палочкой, поклевал из тарелки засахаренных паучков, потом и вовсе опрокинул всю тарелку в клюв. Это немного добавило настроения.

— Рожденный ползать летать не может, — неожиданно выдал он.

— О чем это вы?

— Да так, к слову, пришлось, это не я сказал, это народная мудрость. Так кто вы говорите будет удостоен этой чести учить вас полету?

— Советник Сизокрылый.

— Его методы преувеличивают сложность ведения любых курсов. Что ж, милочка, я вас отпускаю. Желаю вам сольник дневного парения.

И Аист снова сел за рояль. Полилась незнакомая мелодия.

Уже не солнечная, а скорее вечерняя. В ней слышалась дальняя вода, высокая трава и чей-то невидимый путь над землёй.

Ка О стояла у двери и не уходила.

Аист умел через музыку передавать настроение и мечты. И сейчас ей показалось, что он играет про полёт.

Про тот самый, которому она должна была научиться.

Когда Ка О ушла, правая штора кашлянула.

Аист даже не повернул головы.

— Выходи, — сказал он. — Из тебя получается плохая занавеска.

Из-за шторы медленно выглянул Серый Ворон, оглядел комнату, помахал крылом. Он явно собирался произнести речь, но не знал, как ее начать. Вспорхнул на крышку рояля, уставился на Аиста.

— Почему она такая странная? — спросил он.

Аист осторожно опустил крылья.

— Добрый день и вам, — сказал он.

— Привет. Почему она такая странная? — повторил Ворон, даже не моргнув.

— Не вижу ничего странного. Обычный избалованный ребенок.

Ворон прошёлся по крышке рояля. Аист выразительно посмотрел на его грязные лапы, и Ворон остановился.

— Вы все наперебой мне доказываете, что она дочь Папы О и Мамы О. Все твердят одно и то же. Царская дочь. Наследница. Единственная. Долгожданная. Ненаглядная. А я сомневаюсь.

— Ты уже надоел мне со своими сомнениями, — сказал Аист. — Исполнится ей четырнадцать, и Фонтан Сил сам определит её родство. Он никогда не ошибается.

Серый Ворон нахохлился и стал похож на старую выгоревшую салфетку.

— У меня нет столько времени, — сказал он тише. — Я и так уже растянул выполнение приказа хозяина на долгие семь

Ворон расправил левое крыло, где среди мягких дымчатых перьев темнело одно-единственное черное.

— Но ничего. Скоро исполнится семь лет Чёрному Перу, — сказал ворон. — И тогда оно поможет мне.

Аист встал с банкетки и подошёл к окну.

— Чёрное Перо не игрушка, — сказал он.

Ворон сложил крыло.

— Конечно. Ведьма не балуется игрушками. Ты бы видел, как она сотворила водяного. И все равно эта девочка не похожа на Папу О. И на Маму О не похожа.

— Дети не обязаны быть похожими на родителей.

— Она не похожа даже на портреты в Зале Родства.

— Разбирайся сам. Мне царевна нравится, она очень музыкальна. Тонко чувствует звуки природы. Как смешно она вчера сыграла тему черепахи. Я аж прослезился. Ей бы полностью посвятить себя музицированию, а она носится с мечами, как пацанка, по аллеям замка. А тут и вовсе собралась в полет. Ох уж эти игры природы.

— Я разберусь.

Ворон спрыгнул с рояля на ковёр, потом вспорхнул на спинку кресла.

— Только не смей пугать девочку, — сказал Аист.

Ворон почесал клюв о плечо.

— Я просто проверю мелочи. А если окажется, что она и правда не их дочь, значит, я на верном пути.

Глава 28. Ка О узнает, что воздух умеет держать

Царевна Ка О опоздала на семь минут.

Когда она вошла в класс, советник Сизокрылый рассматривал жёлтый костюм.

Сам он был в серо-голубом сюртуке с серебряными пуговицами, а за плечами у него чуть заметно топорщились ненастоящие сложенные крылья из тонкой ткани и гибких планок. Ка О незаметно фыркнула: уж больно подозрительно выглядел советник.

Советник Сизокрылый поправил очки.

— Добрый день, Ваше Высочество. — Он вежливо поклонился. — Рад видеть вас на занятии по аэродинамике.

Аэродинамика.

Одновременно страшно и жутко интересно. В другой раз Ка О, наверное, просто сбежала бы, но сегодня её что-то останавливало. Всё равно это было гораздо интереснее, чем вышивать крестиком и гладью бесконечные пейзажи.

Сизокрылый снова поправил очки.

— Хочу вам напомнить, что такое аэродинамика.

— Вы уже много раз говорили.

— И всё же извольте послушать. Инструктаж необходим.

Ка О смиренно села в кресло.

— Ваше Высочество, аэродинамика — это наука о том, как воздух обтекает предметы, как он давит, поддерживает, мешает и помогает. Вам предстоит понять, как он взаимодействует с телом. В частности, с вашим. Ведь именно сегодня вы впервые соприкоснётесь с таинством полёта.

— Да я уже летала с братьями и родителями…

— Извольте не перебивать. Если вы познаете тайны воздуха, то научитесь им управлять. А это, хочу я вам сказать, непередаваемые ощущения.

Сизокрылый поднял палец и торжественно добавил:

— Воздух огромен, а вы в нём — маленькая букашка среди бескрайних просторов. И всё же даже букашка может научиться понимать атмосферные реки, потоки и вихри.

Ка О посмотрела в окно.

За окном воздух никак себя не вёл. Он был невидимый и, по мнению царевны, довольно ленивый. Только флажок на башне слегка шевелился.

— А зачем мне знать, как ведёт себя воздух? — спросила Ка О. — Он же не придворный. Его нельзя пригласить к завтраку.

— Совершенно верно, — кивнул советник. — К завтраку его пригласить нельзя. Но без него нельзя ни взлететь, ни упасть правильно, ни построить хороший воздушный корабль, ни даже запустить бумажного змея так, чтобы он не нырнул в капустную грядку.

Ка О вспомнила своего бумажного змея. Он действительно однажды нырнул в капусту и застрял между двумя кочанами, как корабль во льдах.

— Это ветер был виноват, — сказала она.

— Разумеется, ветер тоже участвовал, — учтиво ответил Сизокрылый. — Но змей был склеен небрежно и без расчёта.

С этим было трудно спорить.

Советник взял со стола тонкую папку.

— Сегодня мы не будем долго сидеть за партой. Прошу следовать за мной.

Он подошёл к дальней стене. Там, где обычно висела карта королевства с синими облаками и зелёными домиками, оказалась узкая дверь с круглым окошком. Этой двери Ка О раньше не замечала.

— Будьте так добры, Ваше Высочество, не пугайтесь шума.

Он открыл дверь.

Ка О шагнула внутрь и замерла.

Она стояла перед огромной прозрачной трубой, которая поднималась почти до потолка. А внизу, у основания трубы был стальной сетчатый пол. Под ним что-то гудело и дышало.

— Это что? — спросила Ка О шёпотом.

— Аэродинамическая труба, — сказал Сизокрылый. — Или, проще говоря, аэротруба. Здесь воздух движется снизу вверх с большой скоростью. Он может поднять человека и удерживать его в полёте.

Рядом с трубой стоял человек — инструктор. Одетый в плотный синий костюм, с наколенниками и налокотниками, с мягким шлемом на голове, он спокойно улыбался.

— Это мастер Вихрь, — представил его советник. — Он будет находиться рядом с вами в полётной зоне. Его задача — следить за вашей безопасностью и помогать вам привыкнуть к полёту.

Мастер Вихрь поклонился.

— Здравствуйте, Ваше Высочество. Сегодня мы попробуем воздух на прочность.

— А если воздух окажется непрочным? — спросила Ка О.

— Тогда я вас поймаю, — улыбнулся мастер Вихрь.

Сизокрылый помог Ка О надеть ярко-жёлтый костюм с молнией спереди. Потом ей дали шлем и мягкие очки.

— Прошу пройти, — сказал Сизокрылый, протягивая руку.

Ка О осторожно ступила на стальную сетку. В темноте сквозь ячейки виднелись большие лопасти внизу.

— Это стартовая площадка, Ваше Высочество, — сказал советник. — Когда начнётся поток воздуха, вы будете находиться в полётной зоне, а инструктор будет рядом с вами.

Он говорил спокойно, вежливо и очень понятно.

— Первое правило, — продолжал Сизокрылый, — не махать руками, как мельница. Руки держим вот так.

Он показал: руки чуть в стороны, локти немного согнуты.

— Второе правило: ноги не поджимать. Иначе воздух начнёт вас вертеть.

Ка О хихикнула.

— Третье правило: голову держать ровно. Смотреть вперёд. Если что-то непонятно — слушать мастера Вихря. Он будет показывать жестами. В трубе шумно, разговаривать трудно.

— А кричать можно? — спросила Ка О.

— От восторга — можно, — сказал мастер Вихрь. — Но пользы мало. Всё равно никто не услышит.

Сизокрылый снова поправил очки.

— И самое важное, Ваше Высочество: ничего не бояться раньше времени. Страх — полезная штука, если он стоит на своём месте.

— А вы тоже учились

Сизокрылый чуть прокашлялся.

— Простите, Ваше Высочество, но чувство полёта мне дано с рождения. А вам, поскольку вы не из нашего мира птиц, придётся преодолевать трудности.

Ка О нахмурилась.

— Получается я хуже вас? Вы… вы не можете так со мной говорить!

— Разумеется, моя царевна! — поспешно сказал Сизокрылый и снова поклонился. — Я вовсе не хотел вас огорчить. Более того, вам, возможно, и не стоит утруждать себя полётами. Когда вам исполнится четырнадцать, Фонтан сам дарует вам силу полёта.

— Это так долго. Вон Ору уже четырнадцать, а фонтан до сих пор безмолвствует.

— Это очень странно, — признал Сизокрылый. — Но я надеюсь, ожидание оправдается подарком. Ор — великолепный парашютист и аэропланерист.

— Поэтому я тоже хочу научиться летать, как братья. Они сказали, что если я проведу в аэротрубе больше пятидесяти часов, они научат меня летать на параплане. А я так хочу!

Советник вновь протянул руку, предлагая Ка О помощь.

— Но боюсь! — вдруг призналась она. — Только, пожалуйста, не говорите никому об этом. Особенно папе. Он расстроится.

Советник Сизокрылый внимательно на неё посмотрел.

— Ваше Высочество, как раз для этого и нужна аэротруба. В ней на земле тренируются парашютисты. Они учатся управлять своим телом в воздухе, чтобы во время настоящего прыжка не кувыркаться беспомощно, а лететь правильно. В этой трубе занимаются акробаты: оттачивают движения, повороты, равновесие. Вы научитесь чувствовать, как вас держит поток воздуха, и управлять своим телом.

Ка О посмотрела вниз, на стальную сетку.

— Воздух держит? Он же пустой.

— Вот в этом и прелесть науки, — мягко сказал советник. — Иногда то, что кажется пустым, оказывается сильным.

Эти слова Ка О почему-то запомнила.

Мастер Вихрь встал рядом с ней на сетку и показал большой палец.

За стеклом Сизокрылый повернул рычаг.

Сначала труба тихо вздохнула.

Потом загудела.

Потом воздух ударил снизу так, будто невидимый великан решил подуть на одуванчик.

Ка О стояла на стальной сетке и старалась выглядеть храброй.

Это было не очень просто, потому что сетка под ногами дрожала, воздух вокруг уже ворчал, а жёлтый костюм шуршал так, будто в нём поселилась целая стая взволнованных бумажных птиц.

Мастер Вихрь стоял рядом. Он не торопил её. Только показал ладонью вниз: спокойно.

Потом указал на свои глаза, потом на неё: смотри на меня.

Ка О кивнула.

Гул вырос.

Сначала поток был похож на сильный сквозняк. Потом стал плотнее, ударил в подошвы, полез под костюм, надул рукава, затрепал штанины.

Ка О невольно сжалась.

Мастер Вихрь положил одну руку ей на плечо, а другой придержал за локоть.

— Руки! — прокричал он.

Ка О не услышала слова, но увидела движение. Мастер Вихрь показал: руки в стороны, локти чуть согнуты, ладони вниз.

Она повторила.

Воздух тут же толкнул её снизу в живот и грудь.

— Вперёд! — показал мастер Вихрь.

Он слегка наклонил её корпус.

Ка О испугалась: сейчас упаду!

Но упасть не получилось.

Воздух поймал её раньше, чем она успела по-настоящему испугаться.

Ноги оторвались от сетки. Сначала только пятки. Потом носки.

Потом вся Ка О вдруг перестала быть той царевной, которая стоит на полу. Она стала царевной, которую держит воздух.

У неё внутри всё подпрыгнуло. Сердце, кажется, тоже оторвалось от своей маленькой внутренней сетки и взлетело куда-то под самый шлем.

Ка О хотела вскрикнуть, но поток ударил в лицо, и крик превратился в смешной дрожащий звук.

Мастер Вихрь держал её обеими руками. Одна его ладонь лежала у неё на плече, другая придерживала за бок. Он не давал ей завалиться, не давал подняться слишком высоко, не давал закрутиться, как осеннему листу.

Воздух бил снизу, гудел, трепал её волосы под шлемом, надувал костюм пузырями. Щёки дрожали. Очки прижимались к лицу. В ушах стоял оглушительный шум.

Но страшно было только в первую секунду.

Она летела животом вниз, раскинув руки, как большая жёлтая звезда. Вокруг — прозрачные стены, за которыми стоял советник Сизокрылый с планшетом.

Но всё это казалось таким далеким.

Самый главный здесь — поток.

Он проходил под ней, обнимал её, поднимал, немного качал. Он не был гладким, как вода в чашке. В нём были маленькие толчки, завихрения. То правый рукав Ка О вдруг поднимался выше, то её левая нога начинала упрямо уходить в сторону.

Мастер Вихрь тут же поправлял.

Если девочка слишком высоко задирала голову, он мягко нажимал ей на плечо.

Если она сгибала колени, он касался её ботинка и показывал: выпрями.

Если её разворачивало боком, он ловко переставлял руки, удерживал за предплечье и за край костюма у пояса, возвращая её обратно — лицом вперёд.

Он был рядом всё время.

Иногда Ка О даже не понимала, кто держит её сильнее — инструктор или воздух.

Потом она решила: воздух держит снизу, а мастер Вихрь держит смелость.

Потому что без него смелость точно выскочила бы из неё и спряталась где-нибудь за стеклом.

Ка О попробовала посмотреть вниз.

Сетка казалась близкой, но ноги до неё не доставали. Между ней и сеткой было совсем немного воздуха, но это «немного» вдруг оказалось целым небом.

Она почувствовала себя лёгкой.

Не такой лёгкой, как пушинка. Пушинку носит куда попало.

А такой лёгкой, как птица, которая знает, что делает.

Правда, Ка О пока не совсем осознавала, что делает. Но ей очень хотелось научиться.

Она развела руки чуть шире.

И вдруг почувствовала: тело стало устойчивее.

Она чуть опустила подбородок.

Полёт стал ровнее.

Она выпрямила ноги, как показывал советник.

Воздух перестал вертеть её и начал нести спокойнее.

Ка О удивилась. Оказалось, что воздух разговаривает без слов. Если сделать движение неверно, он сразу отвечает толчком. Если правильно — подхватывает и держит.

Это было похоже на танец с невидимым великаном.

Великан был шумный, сильный и прекрасно подхватывал точные движения.

Мастер Вихрь показал ей большой палец.

Ка О улыбнулась.

Ей захотелось сказать:

— Я лечу! — Но из-за шума получилось только. — Я ле-е-е…

Остальное унёс поток.

Советник Сизокрылый за стеклом что-то быстро записал. Возможно: «Её Высочество произвела первый осознанный полёт». А возможно: «Волосы после занятия потребуют расчёски».

Ка О уже не боялась сетки внизу. Не боялась стеклянных стен. Даже гул казался теперь не страшным, а праздничным.

И тут мастер Вихрь на мгновение отпустил одну руку.

Вторая всё ещё держала её за плечо.

Ка О почувствовала,

Но она не упала, осталась в воздухе. Воздух держал её живот, грудь, руки, ноги. Он шёл снизу вверх, сильный и ровный, и Ка О вдруг поняла, что если слушать его телом, можно не бороться, а лежать на нём. Как на невидимой подушке. Как на ладони великана. Как на собственном маленьком облаке.

Мастер Вихрь снова взял её двумя руками и мягко повернул к стеклу. Ка О увидела своё отражение: жёлтый костюм, круглый шлем, большие очки и лицо, на котором одновременно жили испуг, восторг и важное открытие.

Она была похожа не на царевну с портрета, а на путешественницу, испытательницу.

На девочку, которая только что узнала, что мир умеет держать её, если она не слишком мешает миру это делать.

Потом поток начал слабеть. Воздух уже не толкал так сильно. Невидимая подушка становилась мягче, ниже, тоньше.

Ка О почувствовала, как её тело медленно опускается.

Мастер Вихрь поддержал её под локоть и за плечо. Ноги коснулись сетки — сначала носки, потом пятки.

Пол вернулся. Но показался немного странным, слишком твёрдым и неподвижным.

Гул стих, и в наступившей тишине она вдруг услышала собственное быстрое дыхание.

Мастер Вихрь снял шлем и улыбнулся:

— Ну как, Ваше Высочество?

— Сначала я думала, что меня сейчас унесёт. Потом думала, что вы меня держите. Потом поняла, что меня держит воздух. А потом…

— А потом? — спросил Сизокрылый, входя в трубу.

Ка О посмотрела вверх, туда, где ещё недавно гудел поток.

— А потом мне показалось, что я сама себя держу. Только с помощью воздуха.

Советник Сизокрылый очень медленно поправил очки.

— Ваше Высочество, это одно из лучших определений полёта, какие мне доводилось слышать.

Глава 29. Усталость, лифт, театр и тревога

Налетавшись в аэрокамере, Ка О едва держалась на ногах.

У неё тряслись колени, ныла спина, а волосы торчали во все стороны, будто она только что поссорилась с грозовой тучей.

— Ну как ощущения? — обнял её Папа О.

— Круто, — сказала Ка О и прильнула к груди отца. — Только у меня внутри всё ещё летает.

— Значит, занятие прошло успешно, — сказал профессор Сизокрылый и поправил очки.

— А теперь, — сказал Папа О, — бегом в комнату, переоденься, мы опаздываем в театр.

Ка О из крутой превратилась в кислую и несчастную.

— Не хочуууу, — протянула она. — Это так скучно. Там все сидят и делают вид, что им интересно. А потом радостно хлопают, потому что уже можно встать и уйти.

— Обещаю, скучно не будет, — сказал Папа О.

— Все взрослые так говорят.

— Сегодня приезжает актриса мирового уровня, — сказала Мама О.

— Мирового? — насторожилась Ка О. — Это значит, она играет сразу на всём мире?

— Это значит, — вмешался профессор Сизокрылый, — что её знают в разных странах.

— А нас она знает? — спросила Ка О.

Мама О улыбнулась.

— Очень надеюсь, что не знает.

— Тогда почему я должна её знать? — потребовала справедливости Ка О.

Папа О кашлянул, готовя царский аргумент.

— Мы ещё полгода назад купили самые лучшие билеты. В царской ложе.

— А Ор и Ар тоже пойдут? — спросила Ка О.

— Конечно, — сказала Мама О.

У Ка О была хоть какая-то надежда отказаться, ссылаясь на братьев. Но увы и ах.

— И как вы их уговорили?

Мама О улыбнулась.

— Профессор Сизокрылый пообещал им два занятия компьютерной игры.

— Два занятия? — Ка О повернулась к профессору. — А мне что будет?

Профессор Сизокрылый оживился.

— Предлагаю вам остаться. У нас с вами сегодня ещё два важных урока: образование ветра и скопление облаков. Очень, кстати, интересная тема. Вы узнаете, какие бывают облака, почему они имеют разную форму, чем наполнены и почему не падают на землю.

Ка О насупилась.

— То есть братьям — игра, а мне — почему облака?

— Но это же чрезвычайно увлекательнее! — сказал профессор.

— Господин Профессор, — сказала Ка О, — если бы облака падали на землю, вот это было бы увлекательно.

Папа О рассмеялся.

— Сегодня никаких облаков. Сегодня театр.

— А завтра? — подозрительно спросила Ка О.

Профессор Сизокрылый поднял палец.

— А завтра — ветер, облака, форма капель и снежинок.

— Я так и знала, — вздохнула Ка О.

Она медленно побрела в свою комнату. После аэрокамеры ноги стали словно чужими.

В комнате на кресле лежало странное платье. Без привычных рукавов-фонариков, ленточек, бантиков. Платье было простым и элегантным. Тёмно-синим, цвета ночи. По краю шёл тонкий серебряный узор, будто кто-то поймал лунный свет и аккуратно пришил его ниткой.

— Ничего себе, — сказала Ка О.

Через десять минут она была готова.

Как раз в эту минуту в комнату вошла Мама О.

— Какая ты красивая!

— Только не говори «принцесса», — попросила Ка О. — Я и так знаю. У нас это семейное.

Мама О рассмеялась и выглянула в коридор.

— Милый, зайди! Посмотри на свою дочь. Она совсем выросла.

Папа О остался доволен, будто это он сам придумал платье, лунный узор и всю красоту.

— Позвольте, юная леди, — сказал он и подставил локоть.

Ка О взяла его под руку, и они пошли по длинному коридору, мимо портретов родных, мимо рыцарских доспехов. У лифта их уже ждали Ор и Ар.

Дверцы лифта отворились бесшумно. Внутри были мягкие сиденья, прозрачные окна. Ка О села у окна. Ор и Ар сразу начали делить место посередине.

— Дети! — остудила пыл перепалки Мама О.

За окнами плыл птичий город: дома из ивовых прутьев, беседки из перьев и пуха птиц, подвесные мосты и летучие лавки.

Птицы спешили по улицам. У овощной лавки и булочной стояли очереди. На крышах голуби обсуждали что-то очень важное. Может быть, погоду. А может быть, качество булочек.

— Я чувствую булочку, — сказал Ор.

— Это невозможно, — сказал Ар. — Стекло закрыто.

— Значит, у меня талант.

Булочками и правда не пахло. Зато в мягком свете лифта играло платье Ка О.

Оно тихо переливалось: то тёмно-синим, то серебряным, то вдруг почти лиловым. Ка О украдкой поглядывала на своё отражение в полированной стенке и каждый раз делала вид, что рассматривает не

Мама тоже была не в царском, а в вечернем платье. Хорошо ещё корону не надела. Хотя это было довольно странно.

Папа О также был при параде: прекрасный выходной костюм, шейный платок, белая шёлковая рубашка, аккуратно зачёсанные волосы — и тоже без короны.

Значит, они идут в театр как обычные люди.

Что ж, это было даже весело.

Лифт мягко вздрогнул и поехал вверх.

— Странно, — сказал Папа О. — Нам вроде бы вниз, к машине.

— Мы лифтимся, — важно сказал Ар.

— Такого слова нет, — обернулся к брату Ор.

— Теперь есть. Наука развивается.

Братья тотчас начали спорить.

Лифт проплыл над дворцовым садом, над оранжереями, над рекой, похожей на длинную синюю ленту. Потом город начал словно сворачиваться. Дома стали ниже, улицы шире, а впереди поднялась тёмная стена скалы с прожилками белого камня.

На скале росла одна упрямая сосенка. Она держалась корнями за трещину и выглядела так, будто всю жизнь спорила с ветром.

В каменной стене бесшумно раздвинулись двери, и лифт мягко вошёл в скалу. На мгновение стало темно. Только платье Ка О слабо серебрилось, будто в темноте кто-то зажёг маленькую луну.

— Спокойно, — сказал Папа О.

Лифт оказался внутри горы.

Теперь за окнами тянулись разноцветные слои породы: серые, рыжие, жёлтые, почти чёрные. Иногда в них вспыхивали крошечные искры минералов. Они были похожи на звёзды, которые кто-то нечаянно закопал под землёй.

— Смотрите! — прошептала Мама О.

За стеклом промелькнула подземная пещера. В ней висели тонкие и длинные сталактиты. Внизу блестело чёрное озеро. На берегу озера были разбросаны камни, очень похожие на белые грибы величиной с мячик.

Лифт начал опускаться.

Он опускался так долго, что братья успели поссориться из-за того, кто первым увидел подземную реку. А Папа О успел объяснить, что скальная порода бывает осадочная, магматическая и метаморфическая.

Наконец лифт замедлился. Где-то в глубине щёлкнули невидимые механизмы. Кабина качнулась, как лодка у пристани, и остановилась.

— Минус пять тысяч семьсот двадцать метров, — сообщил лифт. — Просьба не забывать личные вещи, детей и настроение.

Двери открылись.

Перед ними раскинулось горное плато.

Оно лежало между скалами, как большая каменная ладонь. По краям росли низкие сосны, согнутые ветром. Воздух был теплым, пропитанный хвоей и песком.

Их встречал чёрный автомобиль с неоновыми фарами. Рядом с машиной стоял водитель в тёмной форме, держал дверцу открытой.

— Моё почтение, Ваше Величество, — сказал он Папе О. — Дорога свободна.

Дорога сначала шла прямо по краю плато, а потом вдруг нырнула вниз серпантином. Автомобиль плавно входил в повороты. То справа открывалась пропасть, в которой уже лежал синий вечер, то слева поднималась скала, такая близкая, что казалось, можно высунуть руку и потрогать холодный камень.

— Не высовываться, — сказал Папа О, даже не глядя.

Ор медленно убрал руку.

— Я просто проверял ветер.

— Кстати, о ветре, — оживился Папа О. — В горах воздушные потоки ведут себя особенно интересно…

— Папа, — хором сказали дети.

— Понял, — вздохнул Папа О. — Сегодня театр.

Машина спускалась всё ниже.

На поворотах внизу мелькали огни деревень. Они были похожи на рассыпанные угольки. Где-то лаяла собака, кудахтали куры. Где-то звенел колокольчик у горной козы.

Один раз прямо перед автомобилем дорогу перебежала лиса. Она остановилась на обочине и посмотрела на машину с таким выражением, будто это ей перебежали дорогу. Потом фыркнула и исчезла в кустах.

Наконец горы отступили.

Дорога вошла в тёмный густой лес.

Высокие ели замерли, как строгие зрители перед началом спектакля. Между стволами мелькали светлячки.

— А театр далеко? — спросила Ка О.

— Уже близко, — сказала Мама О.

— Ты это говоришь таким голосом, каким взрослые говорят «почти пришли», когда идти ещё целый час.

— Ты растёшь наблюдательной, — рассмеялась Мама О, обнимая дочь.

Лесная дорога сменилась широкой мостовой.

Сначала появились отдельные дома с жёлтыми окнами. Потом магазины, фонари, рекламные щиты. Потом людей стало так много, что автомобиль замедлил ход.

Они въехали в шумный вечерний город.

Он гудел, звенел, смеялся. В воздухе смешались запахи горячих каштанов, свежего кофе, духов и перегретого бетона. По тротуарам спешили нарядные люди. Уличный музыкант играл на скрипке, и мелодия тянулась за машиной тонкой серебряной ниткой.

Ка О прижалась лбом к стеклу.

— Здесь так странно, — сказала она тихо.

— А ведь кто-то не хотел ехать, — заметил Ор.

— Я и сейчас не хочу, — сказала Ка О. — Просто красиво. Не как у нас.

Автомобиль свернул на широкую улицу.

Впереди, на холме, зажглись огромные окна театра. Здание сияло так, будто внутри него спрятали кусочек заката и теперь показывали всем, у кого есть билет.

Ка О невольно выпрямилась. Платье мягко блеснуло. Ноги всё ещё ныли, но в груди появилось маленькое любопытство. Но к нему добавилось что-то щемящее и тоскливое. Словно Ка О уже когда-то была здесь. Словно видела эти окна, эти фонари, этот холм. Только давно забыла. И это чувство заставило её насторожиться.

Глава 30. Билет в театр

Автомобиль мягко остановился у широкой каменной лестницы.

Вблизи театр оказался ещё величественнее, чем издалека. Его колонны поднимались к небу, словно стволы белых каменных деревьев, а между ними мерцали золотые фонари. На ступенях толпились нарядные люди: дамы в блестящих платьях, мужчины в строгих костюмах, дети в таких безупречных рубашках, что Ору тут же захотелось проверить, не душат ли их воротники.

Ка О осторожно выбралась из машины. В новых туфлях было неудобно.

— Держись рядом, — сказала Мама О.

— Я и не собиралась убегать, — буркнула Ка О. — Особенно на этих орудиях мучения.

— Это туфли, — мягко поправила Мама О.

— Лучше бы это были тапочки. Или трава. Или просто босиком.

Ор фыркнул.

Папа О тем временем уже уверенно шагал ко входу.

У дверей театра стояли две высокие строгие дамы.

На них были тёмно-синие жакеты с серебряными пуговицами, а на груди у каждой поблёскивал маленький значок в виде театральной маски. Одна дама держала планшет, другая — стопку бумажных программок.

— Добрый вечер, — сказала первая дама. — Ваши билеты, пожалуйста.

Папа О улыбнулся.

— Добрый вечер, — произнёс он. — Мы на спектакль.

Дама моргнула.

— Прекрасно. Билеты, пожалуйста.

Папа О растерянно оглянулся на семью.

— Папа, — тихо

— Разумеется, — ответил Папа О.

Наступила пауза.

— То есть… почти разумеется.

Мама О медленно повернула к нему голову.

— Что значит «почти»? — спросила она.

Папа О растерянно посмотрел на неё.

— А что именно мы сейчас ищем?

— Билеты, — сказала Мама О. — Бумажки такие. Подтверждающее, что мы имеем право сидеть на своих местах.

— Разве моё царское слово уже не в цене? — осторожно спросил Папа О.

— Ваше Величество? — Мама О приподняла бровь. — Сегодня мы здесь не как царские особы. Мы здесь как зрители.

— Очень строгий подход, — пробормотал Папа О.

Позади них недовольно зашевелилась очередь.

— Поторопитесь, пожалуйста!

— Пропустите!

— Мы опаздываем!

Вторая дама в синем жакете шагнула чуть ближе.

— Вы задерживаете очередь, — сказала она. — Или покажите билеты, или, пожалуйста, отойдите в сторону.

Папа О похлопал себя по карманам.

— Видите ли, дело в том, что про билеты я как-то… не подумал.

— Не подумал? — переспросила Ка О.

— Так сказать, царская профессиональная привычка, — вздохнул Папа О. — Обычно меня пускают без билетов. Можно сказать, встречают с парадом.

— Сегодня вас с парадом отодвигают в сторону, — тихо сказал Ар.

Ка О прыснула, но быстро спрятала улыбку.

Первая дама всё ещё терпеливо ждала. Вторая дама перестала раздавать программки и тоже уставилась на Папу О. Теперь они смотрели вдвоём. Это было уже серьёзно.

— Ваши билеты, пожалуйста, — повторила первая.

— Минуточку, — оживился Папа О. — У меня есть приглашение.

Он достал из кармана небольшой металлический прямоугольник. Тот мягко засветился голубым.

Папа О торжественно протянул его даме, будто предъявлял ключ от всех дверей мира.

Дама приложила прямоугольник к планшету.

Планшет пискнул.

Дама посмотрела на экран.

— Это пропуск в городской архив.

— Правда? — удивился Папа О.

— Да.

— Очень интересно.

— Возможно, — сказала дама. — Но в театр по нему пройти нельзя.

Сыновья изо всех сил сдерживали смех, отчего у них смешно дрожали плечи.

Папа О кашлянул.

— Видите ли, я не предполагал, что возникнет такая сложность. В нашем случае я надеялся, что нас знают, — сказал Папа О и попытался снова улыбнуться.

Две дамы переглянулись.

Первая дама посмотрела на него уже чуть мягче, но всё так же непреклонно.

— Простите, но даже если бы мы вас знали, без билетов пройти нельзя.

Папина улыбка сдулась. И Папа О решил победить дам своим красноречием.

— Уважаемые дамы, ситуация необычная. Мы приехали издалека. Дети очень ждали спектакль…

Ка О хотела сказать, что лично она вовсе ничего особо не ждала. Но передумала. Потому что теперь, когда их не пускали, ей вдруг стало совершенно необходимо попасть внутрь. Срочно. Немедленно. Вот такая уж странная штука человеческая натура: пока можно — не очень надо, а как только нельзя — подавайте прямо сейчас.

— Представление начинается через семь минут, — сказала вторая дама.

Голос у неё был мягче, чем у первой.

— Мы можем купить билеты сейчас? — спросила Мама О.

— К сожалению, все места заняты.

— Совсем все? — уточнил Ор.

— Совсем.

— Даже царская ложа? У нас билеты именно туда, — вытащил последний козырь Папа О.

Дамы снисходительно улыбнулись.

— Молодой человек, я не намерена с вами шутить. Прошу вас отойти в сторону. Вы мешаете очереди.

Пришлось отойти.

Они остановились у края лестницы, рядом с мраморным львом, который важно смотрел вдаль.

Ка О снова взглянула на театр.

Сквозь высокие окна лился тёплый золотой свет. Там двигались тени, мелькали нарядные силуэты, слышался гул голосов и далёкая настройка оркестра. Кто-то внутри сыграл короткую трель на флейте.

И вдруг в груди у Ка О что-то кольнуло — возникло какое-то странное чувство.

Будто она уже слышала эту флейту. Давно, очень давно. Будто где-то далеко-далеко кто-то звал её по имени. Только не по имени «Ка О», а по другому, забытому.

Она нахмурилась.

— Мам, — тихо сказала Ка О.

Но Мама О как раз доставала из сумочки телефон.

— Я сейчас позвоню управляющему.

Папа О сразу напрягся.

— А он успеет прилететь?

— Уверена, он решит этот вопрос, — сказала Мама О. — Пусть пришлёт подтверждение по электронной почте.

Папа О вздохнул.

— Я ведь правда даже подумать не мог…

Ор всё-таки не выдержал — рассмеялся.

Даже первая дама у входа чуть заметно улыбнулась. Но совсем чуть-чуть. Профессионально.

Ор и Ар восприняли историю с билетами как прекрасную возможность пропустить спектакль. Во всяком случае, огорчёнными они не выглядели.

— Домой? — переспросил Ор с надеждой.

— Похоже на то, — сказал Ар и, стараясь скрыть радость, сделал очень серьёзное лицо.

Ка О подозрительно посмотрела на братьев.

— Вы чего это такие довольные?

— Мы? — Ор приложил руку к груди. — Мы потрясены.

— Глубоко, — добавил Ар.

Ор не выдержал и расплылся в улыбке.

— Ну раз уж спектакль отменяется, нельзя же просто так пропадать вечеру! Мы в городе! В настоящем вечернем городе! Тут машины, музыка, запах кофе и люди.

— Можно на карусели! — тут же предложил Ар.

— Или на набережную, — подхватил Ор. — Там наверняка продают горячие вафли. И, может быть, есть лодки с фонариками.

— Или в парк аттракционов, погонять на горках, — сказал Ар. — Если он ещё открыт.

— Или в зал игровых автоматов! — оживился Ор. — Там можно порезвиться на машинках, стрелять по нарисованным чудовищам. Очень культурная программа.

— Можно в кондитерскую, — продолжил мечтать Ар. — Самую большую, чтобы с пирожными в три этажа.

— И с горячим шоколадом, — добавил Ор. — Чтобы ложка стояла.

— Ложка не должна стоять в шоколаде, — сказала Ка О.

— В правильном шоколаде должна, — уверенно ответил Ор.

Ар начал загибать пальцы:

— Ещё можно сходить к уличным музыкантам. Или посмотреть на художников или фокусников на площади. Или найти фотобудку и сделать смешные карточки.

— С усами, — сказал Ор.

— У тебя и так почти усы, — заметила Ка О.

Ор сделал вид, что не услышал.

— А ещё можно подняться на смотровую площадку. Увидеть весь город сверху. Огни, крыши, река…

— И понять, куда идти за вафлями, — добавил Ар.

— Практичный

И тут за их спинами послышался мужской голос:

— Простите, вы семья О?

Все обернулись.

Глава 31. Это она!

Семья О обернулась.

У нижних ступеней стоял Клинт. Рядом с ним — его жена Зинаида и мальчик лет семи, крепкий, румяный и серьёзный. Это был их сын Коленька.

За семь лет Зинаида заметно изменилась. Она немного располнела, стала мягче в движениях и теперь ещё больше походила на настоящую барыню: спокойную, важную, с добрыми глазами.

Клинт остался прежним. Всё такой же высокий, подтянутый, широкоплечий — настоящий богатырь, которому хоть сейчас вручай меч, щит и отправляй защищать сказочное королевство.

А вот Коленьку было не узнать. Когда-то он был младенцем, завёрнутым в одеяльце, а теперь превратился в статного мальчугана с крепкими ногами, ясными глазами и таким здоровым румянцем, что сразу было понятно: живёт он на свежем воздухе, пьёт молоко, ест пироги и, скорее всего, умеет лазать по деревьям быстрее взрослых.

— Клинт? — удивился Папа О. — Ты какими судьбами здесь?

Клинт расплылся в улыбке.

— Ваше Величество! Безмерно рад вас созерцать. Мы здесь по приглашению Анны Погудиной.

— Анны Погудиной? — переспросила Мама О. — Откуда вы её знаете?

Зинаида и Клинт переглянулись.

Ка О сразу насторожилась. Так взрослые переглядываются, когда не хотят говорить при детях.

— Давно знакомы, — уклончиво ответил Клинт.

— А мы с трудом купили билеты, — заметила Мама О. — Все только и говорят об этом спектакле. Ходят слухи, что Анна семь лет назад уехала из города после какой-то трагедии. А теперь вдруг вернулась.

Ка О почувствовала, как внутри у неё снова шевельнулось то странное чувство, которое появилось, когда из театра донеслась флейта. Будто невидимая ниточка потянулась от неё куда-то внутрь здания — туда, за золотые окна, за тяжёлые двери, за шёпот зрителей и последний звонок.

Клинт стоял в нескольких шагах от них и внимательно всматривался в Ка О.

Папа О почувствовал, как у него неприятно похолодело между лопатками.

Да что он там может увидеть? Девочка как девочка. Платье немного помялось, коса растрепалась, на лице любопытство. Никаких табличек на ней не висит, что она — тот самый младенец из прошлого, о котором вы не должны были узнать.

Клинт чуть наклонил голову.

В его глазах мелькнуло что-то такое, от чего Папе О захотелось взять всю свою семью в охапку и унести подальше. Его тревожила внимательность Клинта.

— Это ваша дочь? — спросил Клинт.

Папа О заставил себя улыбнуться.

— Даже и не знал, что у вас есть дочь. Какая взрослая!

— Дети обычно растут, — сказал Папа О, сделал шаг вперед и встал ровно между Ка О и Клинтом.

Ка О, которая до этого с любопытством вытягивала шею, тут же уткнулась взглядом в спину отца.

— Папа, — недовольно прошептала она, — ты мне все загораживаешь.

— Вот и отлично, — так же тихо ответил Папа О.

Ка О фыркнула ему в спину.

Клинт перевел взгляд на Папу О.

— Да. Иногда быстрее, чем мы готовы заметить.

Вот это было уже совсем лишнее.

Папа О почувствовал, как внутри него зашевелилась злость.

Ка О снова попыталась выглянуть из-за его спины. Папа О снова сделал маленький шаг. Ка О тоже шагнула. Он опять заслонил ее. Со стороны это, наверное, выглядело, как странный танец двух людей, один из которых очень не хотел, чтобы другой видел сцену, а другой очень хотел понять, почему.

— Папа, — прошептала Ка О уже сердито, — ты ведешь себя глупо.

Вдруг сверху послышался взволнованный голос:

— Клинт! Зинаида! Николенька!

Папа О оглянулся — и обомлел.

На верхней площадке лестницы стояла женщина в длинном тёмном платье. Свет фонарей ложился на её лицо так, что оно казалось то молодым, то усталым, то совсем незнакомым. У неё были большие блестящие глаза, а руки она уже раскинула навстречу Клинту, будто боялась, что он исчезнет, если она не успеет его обнять.

Папа О вдруг побледнел.

Мама О заметила это первой.

— Что случилось? — тихо спросила она.

Папа О сглотнул.

— Да нет, просто показалось…

— Уверен? — не поверила Мама О.

В этот момент к ним подошла Анна.

И вот тут Папа О едва не застонал вслух.

Потому что одного Клинта ему было более чем достаточно. Двух опасных взглядов за один вечер он не заказывал. Особенно если второй принадлежал Анне Погудиной.

Папа О напрягся.

Сейчас она посмотрит на Ка О, сработает то самое материнское сердце.

Анна, однако, на семью О почти не смотрела.

Ее взгляд был прикован к Клинту и его семье.

Это успокоило Папу О. Он смотрел на женщину, которая стремительно спустилась по широкой лестнице.

— Клинт! — воскликнула она.

Она крепко его обняла, потом сжала в объятиях Зинаиду. Дольше всех держала Николая. Прижала его к себе, гладила по спине и по голове, сдерживала слезы.

Коленька сначала растерялся, потом осторожно похлопал её по спине, как это делают дети, когда взрослый вдруг начинает вести себя слишком волнительно.

— Ну хватит уже, Анастасия Павловна, — послышался рядом усталый, но добродушный голос. — Умоляю вас, поторопитесь. Уже дали последний звонок.

К ним подошёл невысокий мужчина с взъерошенными седыми волосами и круглым лицом. На шее у него висел шарф, хотя на улице было совсем не холодно. Вид у мужчины был такой, будто он одновременно отвечает за спектакль, оркестр, занавес, погоду и настроение всех зрителей.

Это был режиссёр — Игорь Модестович.

Анна Погудина, которую режиссёр почему-то назвал Анастасией Павловной, наконец отпустила Коленьку, но всё ещё смотрела на него с нежностью и болью.

Ка О нахмурилась.

«Анна Погудина. Анастасия Павловна. Почему два имени?» — подумала она.

— Ну же, извольте в театр, — улыбнулась Аннушка и стала подниматься по лестнице. Клинт и семья последовали за ней.

И тут Клинт будто опомнился.

— А вы чего не проходите? — спросил он, глядя на Папу О.

Папа О вздрогнул, словно его застали за чем-то запретным.

— Мы? Да мы это… билеты забыли. Нас не пускают. Так что мы, пожалуй, пойдём домой.

И, не дожидаясь ответа, он торопливо стал спускаться по ступеням.

Слишком торопливо.

Так не уходят люди, которые забыли билеты. Так уходят люди, которые очень хотят оказаться подальше от того, что только что увидели.

— Постойте! — окликнул

Папа О сделал вид, что не услышал.

— Папа, — сказал Ор, — ты идёшь не туда.

— Именно туда, — пробормотал Папа О.

Но Клинт уже повернулся к режиссёру.

— Игорь Модестович, вы же можете решить этот вопрос?

Режиссёр замялся и развёл руками.

— Батенька, хоть режьте меня, мест нет. Совсем нет. У нас уже люди на ступеньках сидят.

— У нас царская ложа, — напомнил Ор. — Просто билеты не взяли.

Режиссёр удивлённо поднял брови.

— Царская ложа?

Он обернулся к строгим дамам у входа. Те быстро проверили планшет, переглянулись и подтвердили:

— В царскую ложу ещё никто не проходил.

— Ну что ж… — Игорь Модестович сразу оживился. — Тогда прошу вас. Но предупреждаю: если появятся владельцы билетов, вам придётся освободить ложу.

— А куда мы тогда? — спросила Ка О.

— Ко мне, — сказал режиссёр. — В осветительную будку. Там тесно, жарко, пахнет пылью и проводами, зато видно почти всю сцену. Романтика театра!

Ор просиял.

— Я согласен!

— Ты согласен даже на чердак или люстру, — заметила Ка О. — Лишь бы были кнопочки и провода.

— А там есть? — с надеждой спросил Ор у режиссёра.

— Есть, — серьёзно ответил Игорь Модестович. — Но трогать нельзя.

— Жаль, — вздохнул Ор.

Все заметно повеселели.

Все, кроме Папы О.

Он стоял на ступенях, бледный и напряжённый, и смотрел то на Анну Погудину, то на двери театра, словно выбирал, что опаснее.

— Может быть, всё-таки домой? — слабо предложил он.

— Ну право слово, я не узнаю вас Ваше Величество, — сказал Клинт и поклонился. — Спектакль начинается.

— Клинт, я бы предпочёл…

— Потом предпочтёшь, — добродушно перебила его Мама О и взяла мужа под руку. — Посмотри, как все замечательно устроилось. Тебя знает и любит народ. Разве это плохо?

И прежде чем Папа О успел придумать новое возражение, Мама О почти затащила его внутрь театра.

Ка О шагнула следом.

Тёплый золотой свет обнял её с головы до ног. Где-то впереди снова прозвучала флейта, будто кто-то невидимый звал её из самой глубины сцены.

Ка О остановилась на пороге.

На миг ей показалось, что театр узнал её.

И ждал.

Глава 32. Призрак

Спектакль начался на двенадцать минут позже.

Ка О, конечно, понимала: театр, искусство, высокие материи, все дела. Но когда ты сидишь в этой чертовой ложе уже почти четверть часа, слушаешь, как кто-то внизу кашляет с надрывом умирающего, а сзади какая-то дама шуршит программкой так, будто пытается развести костер, — начинаешь относиться к искусству несколько прохладнее.

Анна Погудина вышла на сцену под овации.

И надо отдать ей должное — преобразилась она знатно. Вот вроде только что была обычная женщина, которую можно представить в очереди за хлебом, ругающей продавщицу за черствую булку, а тут — бац! — трагическая героиня. Глаза горят, подбородок дрожит, голос такой, будто у нее прямо сейчас сердце вынимают чайной ложкой.

Зал замер.

Ну, почти. Кто-то все-таки продолжал сопеть. Один мужик в партере, кажется, боролся со сном и пока проигрывал.

Семья О заняла ложу полностью. Ка О устроилась у перил и внимательно разглядывала зал. Мама О напряженно сидела рядом.

Папа О на сцену смотрел плохо.

Нет, формально — смотрел. Глаза туда направлены, лицо изображало культурный интерес, осанка приличная. Но по факту он больше косился на жену, потом на Ка О, потом на сыновей. На дочь же он смотрел с особенной тоской. Такой липкой, тяжелой тоской, от которой даже Ка О становилось не по себе.

— Все хорошо? — тихо спросила Мама О.

Спросила, между прочим, не в первый раз. И даже не в пятый.

— Я тебя не узнаю, — добавила она.

Папа О дернул щекой. Он старательно держался, но внутри у него маленький нервный оркестр играл похоронный марш.

— Я хочу уйти, — наконец сказал он.

На сцене тем временем Анна честно страдала. Даже слишком честно. Она заламывала руки, смотрела куда-то в пустоту, голос у нее то дрожал, то срывался. Дамы в партере всхлипывали и промокали глаза платочками. Мужчины кряхтели, ерзали и украдкой поглядывали на часы. Все как положено. Высокое искусство.

И тут Анна сбилась.

Всего на миг. На какую-то жалкую долю секунды.

Она замолчала, будто кто-то невидимый взял и выдернул из нее все слова. Глаза ее расширились, лицо побледнело, и весь этот театральный надрыв вдруг стал настоящим.

Папа О это заметил.

До этого он еще мог делать вид, что ему плевать. Что он просто устал, болит голова, возраст, нервы, погода, проклятая духота в зале — да что угодно. Люди вообще мастера придумывать себе объяснения, лишь бы не смотреть правде в глаза.

Но Анна смотрела на первый ряд.

Папа О проследил за её взглядом.

Лица мужчины он не видел. Только затылок. Обычный, в общем-то, затылок. Темные волосы, линия шеи, плечи в дорогом пиджаке. Ничего такого, за что можно было бы зацепиться спокойному человеку.

Но Папа О в этот момент уже был весь на нервах.

Он узнал этого человека.

Или решил, что узнал.

А иногда между первым и вторым разницы почти нет. Особенно если ты сам до смерти боишься, что первое окажется правдой.

— Я буду ждать вас в машине, — сказал он, наклонившись к Маме О.

— Что? Сейчас?

— Нет. Вы спокойно досмотрите.

Голос у него был глухой, злой. Не на нее злой — на себя. На зал, на Анну, на этот проклятый затылок в первом ряду. На память, которая, как назло, всегда вылезает не вовремя.

Мама О хотела что-то сказать, но он уже поднялся, на выходе придержал за собой дверь.

Вот и отлично! Кажется, даже стало больше воздуха.

Прислушался.

Анна снова говорила. Слова вернулись к ней, голос тоже. Зал, может, и не понял ничего. Подумаешь, актриса выдержала паузу. Талантливая женщина, ничего не скажешь.

Папа О вышел из театра и только тогда позволил себе выдохнуть. Ночной воздух ударил в лицо холодом, запахом пыльной листвы тополей и ясеней. Приятного мало, но после душного зала — почти благодать.

Он спустился по ступеням, сунул руки в карманы и пошел к машине.

— Старый дурак, — пробормотал он себе под нос. — Нервный, впечатлительный старый дурак.

Звучало убедительно.

Он повторил это еще раз. Потом еще. Ругал

Но чем ближе он подходил к машине, тем яснее понимал: сам себе он не верит.

Потому что память — штука мерзкая. Она может годами молчать, лежать где-то на дне, покрываться пылью, делать вид, что исчезла. А потом ты видишь линию чужой шеи, наклон головы, небрежное движение плеча — и все. Здравствуйте, приехали. Получите назад то, что так старательно хоронилось.

Папа О остановился у машины, выскочил водитель, открыл дверь.

Сесть в машину Папа О не торопился. Стоял и смотрел на собственное отражение в темном стекле.

Лицо у него было паршивое.

— Не может быть, — сказал он тихо. И тут же, еще тише. — Только не он.

Руки тряслись.

Он выругался сквозь зубы, наконец сел внутрь. В салоне пахло конфетами, духами Мамы О. Обычно этот запах его успокаивал. Сейчас не помогло.

Папа О откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

В темноте перед ним снова возник затылок.

Вот ведь дрянь какая.

Он открыл глаза и посмотрел на театр. Свет в высоких окнах был теплым, почти медовым.

Хорошее место. Чтобы встретить призрак.

Папа О потер лицо ладонями.

Нет. Он устал. Последние недели и так выдались… не лучшими. А когда человек устал, ему везде мерещится всякая дрянь. В тенях — знакомые силуэты, в чужих голосах — старые интонации, в случайном затылке — тот, кого быть не должно.

Того, кого быть не могло.

Папа О резко оборвал мысль.

Хотел попросить водителя прокатиться. Подальше отсюда. Тот завел двигатель, но Папа О остановил. Зачем? Куда? Семья еще внутри. Анна еще на сцене. Ка О наверняка уцепилась за перила и внимательно смотрела. Сыновья, скорее всего, скучали. Мама О…

Мама О будет злиться.

И будет права.

Он поступил как идиот. Встал посреди спектакля, пробормотал какую-то чушь и сбежал. Не ушел — именно сбежал. Есть разница. Ушел — это когда сохранил достоинство. Сбежал — когда тебя одним только затылком выгнали из зала.

Папа О усмехнулся.

— Поздравляю, — сказал он своему отражению в стекле. — Дожил.

— С чем? — оглянулся водитель.

— Простите, это не вам…

В театре тем временем наступил антракт.

Сначала открылись двери, и наружу выплеснулся густой человеческий шум. Люди выходили небольшими группками, кто-то закутывался в плащ, кто-то смеялся, кто-то уже с лицом знатока спорил о первом действии.

Папа О невольно выпрямился. Он искал взглядом не семью. Это он понял почти сразу и от этого разозлился еще сильнее. Он искал мужчину из первого ряда.

Среди выходящих мелькали шляпы, воротники, дамские прически. Но нужной фигуры не было. Или была, а он не заметил. Или мужчина вообще не вышел из театра.

Через несколько минут из дверей появилась Мама О, подошла к машине и посмотрела через стекло.

— Тебе плохо? — спросила она.

Голос ровный.

— Нет.

— Уверен?

— Да.

— Тогда что это было?

Папа О посмотрел мимо нее на театр.

— Голова разболелась.

— Теперь правду.

Папа О устало провел рукой по волосам.

— Ты увидел кого-то, — сказала Мама О. — Не лги мне.

Он посмотрел на нее.

— Мне показалось, — сказал он наконец. — Просто… знакомый силуэт.

Он сжал челюсть. Слово стояло где-то в горле. Стоило произнести — и все стало бы настоящим. Пока не сказал, еще можно было отступить, спрятаться за усталость, возраст, нервы, плохое освещение, что угодно.

Но Мама О не отводила глаз.

— Я не уверен, — выдавил он.

В этот момент из театра вышел мужчина, остановился на верхней ступени, словно решил подышать воздухом. Свет из дверей лег ему на плечи, вырезал из темноты контур фигуры.

Папа О застыл.

Мама О проследила за его взглядом.

Мужчина стоял к ним боком. Лица все еще нельзя было полностью разглядеть. Только профиль на мгновение проявился в полутени: прямой нос, резкая линия скулы, спокойный рот.

Папа О услышал, как Мама О тихо, едва заметно втянула воздух.

— Скажи мне, — прошептала она. — Это он?

Мужчина на ступенях вдруг обернулся, дружелюбно улыбнулся, приветливо склонил голову.

И вот тут Папа О окончательно понял: никакой это был не призрак.

Глава 33. Синяя вода и уроки полетов

Когда спектакль закончился, и вся семья загрузилась в машину, Папа О приказал спешно трогаться.

Автомобиль мягко зашуршал по дороге.

Мама О сидела рядом и время от времени поглядывала на мужа. Ей явно хотелось спросить, о чём он говорил с человеком-призраком, но она молчала. Наверное, решила подождать, пока он сам всё расскажет.

Дети тоже притихли. Ка О теребила подол платья и смотрела в окно, хотя за стеклом не было ничего интересного.

Вдруг Папа О наклонился к ней и крепко обнял.

— Не бойся. Мы вместе. А значит, справимся.

Ка О удивлённо подняла глаза.

Отец улыбнулся, но взгляд у него оставался серьёзным.

— Только с этого дня нам всем придётся быть очень внимательными, — сказал он и повернулся к жене. — Дома я всё тебе объясню. Это касается всей нашей семьи. Мне надо подумать.

Машина ехала по вечернему городу. За окнами медленно проплывали огни. Никто не говорил. Тишина стала густой, полной ожидания.

Папа О снова погладил Ка О по волосам.

— С этого дня я сам буду учить тебя летать.

Мама О обернулась первой. За ней — Ор и Ар.

Ка О моргнула.

— Ты? Зачем? Пап, не надо. Мне и профессора Сизокрылого хватает.

— Этого мало, — спокойно ответил отец.

— Лучше займись Ором, — буркнула Ка О. — Он уже третий месяц ждёт, когда Фонтан станет синим.

Ор поправил воротник и тихо кашлянул. Так он всегда делал, когда собирался сказать что-нибудь очень важное.

— Ваше Величество, — произнёс он по-взрослому, — Ка О права. Я тоже обеспокоен. Разве не странно, что Фонтан молчит уже больше трёх месяцев?

Папа О ответил не сразу.

— Странно, — сказал он наконец.

Ор выпрямился.

— После вашего совершеннолетия Фонтан посинел на следующий день. У дедушки было так же. И в летописях написано, что у прадеда тоже. Почему со мной иначе? Я достиг совершеннолетия, прошёл проверку высоты, испытание тишиной, встреча с Грифоном и Драконом. Я даже не заснул на беседе с Советом Старейших.

— Вот это действительно подвиг, — пробормотала Ка О.

Ор строго

— А Фонтан всё ещё обычный. Прозрачный. Безмолвный. Ни капли синего сияния. Что происходит?

Папа О вздохнул. Его самого это тревожило.

Для их семьи Фонтан Сил был очень важен. Обычно, когда наследник становился взрослым, прозрачная вода в нём превращалась в густо-синюю. Наследник должен был окунуться в неё и получить крылья, как у всех царственных орлов.

Так было много поколений подряд.

Синий цвет означал не просто возраст. Он означал, что крылья, разум и сердце готовы действовать вместе.

Ка О втайне подслушала болтовню слуг. Услышала странное слово «незаконнорожденный». Они считали, что Ор слишком много о себе думает. Раз Фонтан Сил безмолвствует — значит за этим кроется какая-то тайна. Спросила у Ара, но тот искренне испугался, посоветовал молчать. Вот Ка О и молчит. Но жутко хотелось спросить у родителей и Сизокрылого.

— Ты прав, — сказал Папа О. — Это и меня волнует.

Ор немного смягчился.

— Значит, нужно обратиться в Архив рода?

— Нет, — ответил Папа О. — Нужно сходить к бабушке Кривульге.

Мама О резко повернулась.

— К этой ведьме?

Даже Ар перестал шуршать конфетной обёрткой.

Имя бабушки Кривульги в их доме произносили редко. Говорили, что она очень старая, очень умная и совершенно непредсказуемая. Может угостить лучшим пирогом на свете. А может задать такой вопрос, после которого три дня ходишь задумчивым и натыкаешься на стулья.

Ка О сразу оживилась.

— А можно мне тоже к бабушке Кривульге?

— Зачем тебе? — фыркнул Ар. — Хочешь превратиться в жабу?

— Пап, скажи ему, чтобы не пугал меня.

Ка О придвинулась к отцу.

— Он шутит, — сказал Папа О.

Он взял её ладонь в свои руки и осторожно потрогал тонкие пальцы. Видно было, что он снова о чём-то задумался.

— Пап? — тихо позвала Ка О.

Отец будто очнулся.

— Что профессор Сизокрылый рассказывал тебе о воздушных потоках?

Ка О внутренне сжалась.

Вот оно. Самый скучный вопрос на свете.

Профессор Сизокрылый мог начать с облака за окном, а закончить устройством Вселенной.

— Пааап, — протянула Ка О, вытягивая из его ладоней свою руку, — я спрашиваю про Кривульгу, а ты уходишь от темы.

Ор сразу оживился. Он любил моменты, когда кто-то другой не знал ответа.

— Насколько мне известно, на последнем уроке профессор объяснял нагрев земной поверхности и образование ветров.

— Спасибо, ходячее расписание, — сказала Ка О.

— Я не ходячее расписание. Я просто внимателен к образованию.

— И к возможности всем об этом напомнить.

Мама О прикрыла улыбку ладонью.

Папа О посмотрел на Ка О спокойно, но строго.

— Он рассказывал, почему воздух по-разному нагревается над землёй?

Ка О поёрзала на сиденье.

Конечно, профессор рассказывал. Он даже принёс три тарелки: с тёмной землёй, с песком и со снегом из охлаждающей коробки. Потом светил на них лампой и просил трогать воздух над каждой тарелкой.

Ка О честно собиралась слушать. Но в окно залетел пушистый щёточник — маленькая птица с хвостом, как кисточка. Ка О задумалась, зачем птице хвост, похожий на щётку. Потом представила, как щёточник чистит им кувшин. А потом профессор задал вопрос, и всё пошло не очень хорошо.

— Он… рассказывал, — осторожно сказала она. — Разные поверхности… разные.

Ор зажмурился.

— Глубокая мысль.

Ка О ткнула его локтем.

Папа О поднял руку, останавливая спор.

— Слушай внимательно, Ка. Если я буду учить тебя летать, тебе придётся понимать ветер. Не только чувствовать его пальцами, а именно понимать.

— А можно сначала чувствовать, а понимать потом?

— Нет.

— Я так и думала.

Папа О посмотрел в окно. Дорога шла между холмами. Слева темнел лес, справа тянулись темные поля, а впереди серебрилась река.

— Видишь лес?

— Вижу.

— Он тёмный. Деревья, земля и мох хорошо поглощают солнечное тепло. Тёмные поверхности нагреваются сильнее, чем светлые: песок, снег или лёд.

— Значит, если я надену чёрный плащ летом, мне будет жарче?

— Да.

— А если Ор наденет белый плащ, он станет менее важным?

— Нет.

— Жаль.

Мама О тихо рассмеялась. Ор сделал вид, что смотрит в окно.

— Когда земля нагревается, она согревает воздух над собой, — продолжил Папа О. — Тёплый воздух становится легче и поднимается вверх.

Он поднял ладонь.

— Вот так.

Ка О тоже подняла руку.

— Как пирожок в духовке?

— Почти. Только пирожок не создаёт поток, на котором можно лететь.

— Есть охота, я бы попробовала.

— Не отвлекайся.

Ка О сложила руки на коленях и постаралась выглядеть внимательной.

— Когда тёплый воздух поднимается, внизу остаётся место, где воздуха меньше. Там появляется область низкого давления.

— Давления?

— Представь, что воздух — это толпа невидимых пылинок. Где их много и им тесно, давление высокое. Где их меньше, давление низкое. Ветер движется туда, где воздуха меньше. Он как будто спешит заполнить пустоту.

Ка О нахмурилась.

— Значит, ветер не просто дует. Он бежит туда, где свободнее?

— Можно сказать и так.

— И появляется потому, что разные места нагреваются по-разному?

— Верно. Лес, поле, вода, камни и крыши нагреваются не одинаково. Из-за этого воздух начинает двигаться.

Ка О посмотрела на реку.

— А почему над водой часто прохладнее?

— Вода нагревается медленнее, чем земля. Днём суша быстро становится тёплой, воздух над ней поднимается, а прохладный воздух с воды движется к берегу. Так появляется ветер с реки. Вечером земля остывает быстрее, и ветер может поменять направление.

Ка О задумалась.

Раньше ветер был для неё просто ветром. Он дул в лицо, трепал волосы, подхватывал листья. А теперь оказалось, что у ветра есть правила.

И если их понять, можно летать лучше.

— Значит, в полёте надо смотреть не только вперёд? — спросила она.

— Не только. Надо видеть землю под собой: лес, воду, камни, поля, крыши. Нужно понимать, где воздух поднимается, а где может резко опуститься. Где поток поможет тебе, а где толкнёт вниз.

— Вниз звучит неприятно.

— Поэтому ты и должна учиться.

Ор снова кашлянул.

— Ваше Величество, я напомню: вопрос Фонтана всё ещё не решён.

— Я помню, — сказал Папа О. — Завтра мы займёмся этим. Обещаю.

Глава 34. Почему молчит черное перо?

Серый Ворон кружил над городом Сердоблеком и уговаривал себя наконец опуститься.

Он

Чёрное перо так и не ожило, и не указало путь к девочке. Оно лежало у Ворона под крылом мёртвым холодным обломком чужой тайны.

Почему так случилось, он не понимал.

Может быть, ведьма Кривульга ошиблась. Может быть, девочку спрятали сильнее, чем все думали. Может быть, перо оказалось не тем. А может быть, сам Серый Ворон где-то проморгал, недосмотрел, недовынюхал.

Ни одна из этих причин не могла защитить его от гнева хозяина.

А не явиться на приём было ещё хуже.

Хотя куда уж хуже?

Всё летело в тартарары. Похоже, Ворону уже пора собирать вещички. Скоро его наверняка изгонят из города.

Он мрачно представил, как сидит где-нибудь на кривой еловой ветке среди вечной мерзлоты, дрожит, как мокрая тряпка, и пытается клювом расковырять замёрзшую шишку на ужин.

От такой картины стало совсем тоскливо.

— Ну что ты тянешь? — пробормотал он сам себе. — Слетай, получи взбучку и будь свободен. Если, конечно, после неё от тебя что-нибудь останется.

Он быстро и сердито спустился ниже, будто само небо было ему неприятно.

Внизу раскинулся Сердоблек: густая зелень садов, круглые площади, узкие улицы и острые каменные башни, похожие на пальцы великана, который тянулся к небу. На самых верхушках башен, словно золотые когти, замерли изваяния прежних предводителей.

Серый Ворон проскользнул между башнями и сел на голову шестого цареморца.

Вообще-то за такое могли и стрелой угостить. Но сейчас стрела казалась ему почти приятной неожиданностью.

На небе не было ни облачка. От солнца мир плавился и нещадно искажался. Каменная макушка цареморца оказалась раскаленной до предела.

— Ох! Ах! Ай! — терпеливо переступал Ворон с лапы на лапу. — Так и без коготков остаться можно!

Он расправил крылья, взлетел и через несколько минут опустился у порога невзрачной хижины на каменном выступе.

Хижина выглядела так, будто её построили специально для того, чтобы никто не захотел зайти внутрь. Маленькая, кривая, с узкими окнами и тяжёлой дверью.

Серого Ворона не ждали.

Пришлось стоять у порога и дожидаться позволения войти. Та ещё канитель. Он даже успел помечтать, что его не впустят.

Но разрешение всё-таки пришло.

Дверь отворила сухонькая старушка в чепце. Она была похожа на облезлую крысу, которая однажды решила стать придворной дамой.

Старушка молча кивнула и повела Ворона по коридору.

И снова всё было как прежде: тёмная толща горы, скрипучие цепи, тесный лифт с дверями из металлических прутьев, тяжёлый воздух и потолок с огромной трещиной и сквозняком.

— С какими вестями явился? — прогудел голос из расщелины.

Серый Ворон склонил голову.

— С плохими, мой господин.

— Девочка найдена?

Ворон молчал.

В расщелине стало темнее, будто сама гора нахмурилась.

— Я задал вопрос.

— Нет, мой господин.

Стена содрогнулась. С потолка посыпался каменный град. Где-то в глубине горы глухо громыхнул оползень, и в комнату заползла едкая пыль.

Серый Ворон крепко прижал крылья к бокам.

— Семь лет, — проговорил голос. — Семь лет ты летаешь, высматриваешь, вынюхиваешь, подслушиваешь. Семь лет ты ешь мой хлеб, пользуешься моими тайными тропами и приносишь мне пустоту.

— Меня обманули, мой господин, — хрипло сказал Ворон. — Ведьма Кривульга дала неправильное перо.

Трещина в потолке будто стала шире.

— Такого не может быть!

Серый Ворон сглотнул.

— К сожалению, это так.

— И тебе понадобилось семь лет, чтобы это понять? — ехидно произнёс голос.

— Кривульга говорила: таков закон чёрного пера. Семь лет оно должно привыкать к новому хозяину.

Голос в расщелине долго молчал.

— Странно, — наконец проговорил хозяин.

— Что странно, мой господин?

— Фонтан сил молчит. Перо бездействует. Девочка пропала.

— Может быть, она всё-таки погибла? — осторожно спросил Ворон.

— Нет. Я бы почувствовал узел сторожевого заклятья. Но его нет. Тишина.

Серый Ворон с надеждой поднял голову.

— Значит, Кривульга всё-таки обманула?

— Или не сказала главного.

— Прикажете привести её сюда?

В расщелине посыпалась пыль.

— Не смеши гору. Кривульга сюда не придёт. Сам сходи к ней. Пусть всё объяснит. Напомни ей о наших подарках. О долге ведьмы. И о моём гневе. Хотя мой гнев, конечно, над ней не властен.

Ворон криво усмехнулся.

— Не вздумай возвращаться без ответа.

— Слушаюсь, мой господин.

— Возьми перо с собой.

— Оно всегда со мной, — разжал крылья Ворон и с поклоном удалился из комнаты. Кажется, он остался жив. Удивительно!

Лифт поднимался медленно. Решётчатые двери дрожали, цепи скрипели, а снизу тянуло запахом мокрой сажи, горячего угля.

Старушка ждала его у ворот.

— Мне к Кривульге, — сказал Ворон.

Старушка кивнула.

Вскоре Серый Ворон уже летел к западным топям.

Западные топи не любили гостей. Они чавкали, булькали, пускали пузыри и притворялись твёрдой землёй именно там, где земля чаще всего заканчивалась.

Из трубы кривой избушки поднимался сизый дым, извивался, складывался в петли, делал рожицы и растворялся в воздухе маленькими всполохами.

На заборе висели стеклянные банки, пустой таз с нарисованными кругами мишени и сушились какие-то тряпки.

— Заходи, Серый! — крикнули изнутри. — Не стой на пороге! Сегодня летают голодные стрелы!

Чок!

В ту же секунду таз загудел.

В самую середину мишени воткнулась стрела.

Она на миг замерла, потом изогнулась и принялась вилять оперением, словно пыталась вырваться.

Чок! Чок! Чок!

Ещё три стрелы ударили в таз.

Серый Ворон не стал проверять, насколько стрелы голодные. Он стремглав юркнул в дверь.

У печи, как и прежде, возилась Кривульга в балахонистом платье, длинном переднике, с репейником в волосах.

Ведьма помешивала в котле что-то густое и чёрное. Зелье булькало, ворчало и время от времени выпускало пузыри в форме крестиков.

Но не страшная ведьма заставила Ворона замереть.

На широкой лавке у окна сидели два орла и девочка.

Могучий темнокрылый Папа О, с короной на голове, смотрел внимательно и спокойно.

Рядом сидела Мама О — светлая, мягкая, с золотистым перышком на макушке в центре короны.

А между ними устроилась Ка О.

На ней было нежно-зеленое платье, на груди блестели бусики, а вокруг лица вились непослушные кудри. Девочка с откровенным любопытством смотрела то на котёл, то на ведьму, то на Серого Ворона.

Серый Ворон медленно щёлкнул клювом.

— У тебя гости.

— У меня всегда гости, — ответила Кривульга.

Серый Ворон низко поклонился всем по очереди.

—

Кривульга хихикнула.

— Пришёл жаловаться на чёрное перо?

— Нет, простите.

— Скажи это моей табуретке, — буркнула ведьма. — А то она начнёт прихрамывать от твоего вранья.

В углу подозрительно скрипнула табуретка.

— Подожди немного, — сказала Кривульга. — Сначала разберусь с этими гостями, потом с тобой. Кто раньше пришёл, того раньше и пугаю.

Она повернулась к орлам и Ка О.

— Ну? Чего хотели?

Папа О посмотрел на Серого Ворона, потом снова на ведьму.

— Мы пришли за советом.

— По-другому ко мне и не приходят, — одобрила Кривульга. — Налить кому болотного чаю? Он сегодня почти не кусается.

— Не надо, — хором сказали Папа О и Серый Ворон.

Ка О с интересом вытянула шею.

— А если совсем чуть-чуть?

Мама О мягко положила крыло ей на плечо.

— Лучше не надо, милая.

Из котла вдруг высунулся зелёный пузырь, похожий на лягушачью голову, и сказал:

— Ква-ква-ба-пах!

— Молчать! — прикрикнула Кривульга. — Тебя не спрашивали.

Пузырь обиженно втянулся обратно.

Ведьма стукнула по котлу ложкой, потом зачерпнула большим половником густое зелье и выплеснула его через окошко прямо в болото.

Снаружи что-то чавкнуло, забулькало, потом вздулось огромным шаром и с шумом взметнулось фонтаном. Когда брызги улеглись, на месте фонтана стоял здоровенный волосатый упырь. Он поморгал, почесал затылок и довольно икнул.

— Красава, — похвалила Кривульга. — Стой там и никого не ешь без разрешения.

Упырь послушно кивнул.

Ведьма накрыла котёл широкой крышкой, тяжело опустилась на скамейку и вытерла лицо фартуком.

Серый Ворон шагнул ближе.

— Ты сказала, что перо вступит в силу через семь лет.

— Говорила.

— Семь лет прошли.

— Поздравляю, — сказала Кривульга. — Долгая выдержка улучшает сыр, обиды и некоторые виды колдовства.

— Ты меня обманула, — прошипел Серый Ворон и заскрёб коготками по полу.

— Полы не порть, — устало сказала ведьма. — Они у меня нервные.

Половица под лапами Ворона жалобно пискнула.

— И вообще, я сказала: по очереди. Они пришли раньше тебя. Значит, сначала говорю с ними. А ты погоди, побудь чуток на улице.

— Но я…

Договорить он не успел.

Дверь распахнулась сама собой. Невидимая сила схватила Серого Ворона за шкирку, вынесла наружу и аккуратно, но очень обидно шлёпнула на землю.

Дверь захлопнулась.

— Прекрасно, — пробормотал Ворон. — Очень гостеприимно. Даже почти не унизительно.

В следующую секунду вокруг него засвистели стрелы.

Чок!

Одна воткнулась в дерево рядом с его головой.

Чок!

Вторая — возле крыла.

Чок! Чок! Чок!

Ещё несколько стрел вонзилось в дверь, ровно очерчивая его силуэт.

Серый Ворон замер.

Стрелы явно с ним играли.

Они целились то в голову, то в сердце, то в глаз. Ворон уже успел мысленно проститься с жизнью, с перьями и даже с той самой замёрзшей шишкой из своего страшного видения. Но каждый раз в последнюю секунду стрелы вздрагивали, хихикали тонким свистом и втыкались в дерево рядом.

Им это ужасно нравилось.

Сопротивляться их играм он не мог, пришлось укрыться тазом.

Стрелы разочарованно заколошматили по металлу.

Сидеть в такой позе, скрючившись, Ворону было весьма неудобно, зато ничто не мешало ему подслушивать, о чём говорили за дверью.

Серый Ворон прижал ухо к щели.

И услышал голос Папы О:

— Мы пришли спросить о нашей дочери.

Серый Ворон перестал дышать.

Глава 35. Перчатки ангела

— Так что вас привело в мою… лабораторию? — услышал Ворон насмешливый голос Ведьмы. — Только быстро, без вступительных слов.

— Мы пришли спросить о нашей дочери, — повторил Папа О.

— А что о ней спрашивать, и так все понятно. Конкретнее можно? — буркнула Кривульга. — Только не надо делать такие глаза. У меня от царственных глаз изжога.

— На нашу дочь готовится покушение, — тихо сказала Мама О.

Ка О вплотную прижалась к ней.

— Я бы не назвала это покушением, скорее справедливый итог. И потом это не новость, сама давно знала, — кивнула Кривульга.

Папа О резко поднял голову.

— Знала?

— А чего бы мне не знать? Я старая, не глухая. Болото много чего слышит. Тина слушает. Камыши болтают. Лягушки сплетничают так, что уши вянут. — Кривульга нахмурилась, собирая на лбу складки. — Я же просили без долгого вступления. Вот вам сразу мой совет: верните то, что вам не принадлежит.

Папа О не шелохнулся. Мама О побледнела.

— Не принадлежит? — переспросила она. — Но как это?

— Не делай вид, что не поняла, светлейшая, — резко сказала ведьма. — Эта девочка не ваша, и тем более не ваша дочь.

Ка О вздрогнула.

Серый Ворон за дверью едва не клюнул щель от напряжения.

— Она наша… дочь, — твёрдо сказал Папа О.

— В сердце — может, и ваша, — отрезала Кривульга. — А по закону Землеморья — нет. Девочка с Земли не должна жить здесь. Земным людям в Землеморье не место. Так было сказано задолго до вас, до меня и даже до того занудного камня, который зовёт себя горой.

Серый Ворон под тазом замер.

— Эту ошибку уже когда-то совершил ваш брат, — продолжила Кривульга. — И поплатился. Не он один, кстати. Всё царство Сердоблек расплатилось вместе со своей столицей. Думаете, почему Фонтан Сил перестал окрашиваться в синий цвет? Думаете, просто так? Подумайте о своих сыновьях. Без разрешения фонтана они не приобретут силу полета и царствования. Из-за вашей капризности фонтан уже стал слабеть.

Папа О тяжело вздохнул.

— Да! Я заметил. Фонтан слабеет.

— Вот именно. Первый звоночек. Потом будет второй. Потом третий. А потом колокола зазвонят так, что у всех перья дыбом встанут.

Ка О посмотрела на маму, потом на папу.

— Я правда не ваша? — спросила она. На глазах появились слезы.

Мама О обняла её крылом.

— Конечно, наша, — сказала она тихо, но так твёрдо, что даже Кривульга на мгновение замолчала. — Наша. Что бы ни говорили законы, болота и старые ведьмы.

— Старые ведьмы обычно говорят правду, — буркнула Кривульга. — Просто неприятную. Поэтому их и не любят.

— Мы не можем отказаться от нашей дочери, — сказал Папа О. — И не откажемся.

— Так я и думала, — вздохнула Кривульга. —

— Помогите нам защитить её, — попросила Мама О. — Вы знаете колдовство и ворожбу. Вы знаете такие пути, по которым не ходят даже тени.

Кривульга покачала головой.

— Ни одно колдовство не совладает со слезой матери, потерявшей ребёнка. Запомните это хорошенько. Можно обмануть зеркало, болото, птицу, камень и даже самого себя, если очень хочется. Но сердце матери — нельзя. Слеза найдёт трещинку в любом заклятье.

Папа О выпрямился.

— Если не хотите помочь, мы сами это сделаем.

— Это как же? Только не заливайте мне про любящее сердце, птичье войско и всё в таком духе…

— Так вы только что сами нам говорили… — начала Мама О.

— Ой, я вас умоляю, не надо слов. Даю право на одну просьбу, а потом прова… простите, попрошу покинуть мой дом. И то только из уважения к вам. Не каждый день ко мне приходят такие важные особы.

— Если у нас есть одна просьба, тогда прошу вас, подарите нашей дочери перчатки ангела, — сказал Папа О и закашлялся, словно подавился собственной наглостью.

В избушке сразу стало тихо.

Даже котёл под крышкой перестал булькать.

— Ого! — протянула Кривульга. — А как насчет амулета от сглаза, или пуговицу невидимости. Перчатки ангела им подавай.

— Они существуют? — спросила Мама О.

— Ну допустим, — ухмыльнулась Кривульга. — Но дорого.

Папа О вынул из-за пояса маленький пузырёк. Внутри плескалась прозрачная вода.

Кривульга уставилась на пузырёк.

— Это что ещё за безобразие?

— Вода из Фонтана Сил, — сказал Папа О.

Ведьма медленно поднялась со скамейки.

— Ну вы даёте, царственные пернатые. Вы уже пошли на все мыслимые и немыслимые нарушения или только разогреваетесь? Воду из Фонтана таскать по болотам! Или вы решили меня обмануть?

— Мы не обманываем, — сказал Папа О. — Это настоящая вода.

— Сейчас проверим.

Кривульга сорвала крышку с котла, зачерпнула поварёшкой чёрное зелье, капнула в него одну-единственную каплю из пузырька и, не раздумывая, швырнула всё за окно.

Снаружи что-то жалобно квакнуло.

Потом раздался хлопок.

Потом второй.

Потом болото взорвалось розовым дымом, из которого во все стороны посыпались розы, тюльпаны, ромашки, васильки и один очень странный неведомый цветок.

Пока упырь его разглядывал, дым рассеялся, и возле него оказалась прекрасная девушка в платье из болотных лилий, волосы её сияли, как утреннее солнце на воде, а глаза были большие и недоумённые.

Волосатый упырь расплылся в счастливой улыбке и протянул к ней лапы.

— Уймись! — крикнула Кривульга. — Рано тебе женихаться. Ты ещё утром был пузырём.

Упырь смущённо спрятал лапы за спину, но восхищаться красавицей не перестал.

Кривульга обернулась к гостям.

— Хм. Не врёте.

Она вновь зачерпнула поварёшкой немного зелья, капнула туда ещё одну каплю воды и, прежде чем кто-то успел её остановить, хлебнула сама.

Избушка охнула.

Стены выгнулись наружу. Половицы запищали. Табуретка в углу притворилась мёртвой.

Кривульгу окутал золотой трескучий дым. Что-то загрохотало, заискрилось, завизжало, и на месте старой ведьмы появилась красивая дама с высокой причёской, румяными щеками, яркими губами и тонкими белыми руками.

Она важно посмотрела на пальцы.

Потом пригладила платье.

Потом покрутилась.

— Недурно, — сказала она с удовольствием. — Очень даже недурно.

Она подскочила к зеркалу.

Зеркало посмотрело на неё, подумало и честно показало прежнюю Кривульгу: нос крючком, волосы в репейнике, фартук в пятнах.

— Могло бы и соврать! — возмутилась Кривульга.

Зеркало виновато потускнело.

Кривульга отвернулась и уставилась на Папу О.

— Если скажешь, что я хороша, так и быть, выдам вам перчатки ангела.

Папа О на мгновение замер.

Мама О закрыла глаза.

Ка О с любопытством посмотрела на ведьму, потом на зеркало, потом снова на ведьму.

— Вы… прекрасны! — сказал Папа О с таким достоинством, будто произносил торжественную речь перед всем царством. — Невероятно. Удивительно, как вы изменились. — Папа О был честен.

Кривульга захихикала от удовольствия.

— Вот уж удружили бабушке. Вот порадовали. Приятно иметь дело с воспитанными обманщиками.

— Мы не… — начал Папа О.

— Не порть момент, — отмахнулась ведьма.

Она подошла к старому сундуку в углу.

— Открывайся, старая консерва, — велела Кривульга.

Сундук щёлкнул зубами.

— Пароль.

— Обнаглел? — Старуха шлёпнула половником по крышке.

— Не узнал, — поспешно распахнулся Сундук.

Кривульга долго рылась внутри, выбрасывая на пол самые невозможные вещи: стеклянный башмак сорок шестого размера, банку с надписью «Не открывать никогда», серебряный локоть, три носовых платка для великанов и маленькую подушку, которая тут же зевнула и уснула.

Наконец ведьма вытащила тонкие светлые перчатки без пальцев.

— Вот. Митенки ангела. Не путать с перчатками ангела. Перчатки — для взрослых. Митенки — для деток, им еще расти и расти.

Она натянула их на тонкие пальцы Ка О.

Митенки сели точно по руке, будто всегда ждали именно её.

Ка О пошевелила пальцами.

— И что теперь?

— Теперь слушай, мелкая беда, — сказала Кривульга. — Хлопнешь в ладоши — появятся крылья.

Ка О осторожно хлопнула.

Хлоп!

Руки девочки моментально обросли белыми перьями, вытянулись вдоль лавки.

Мама О ахнула.

Папа О сделал вид, что всё под контролем, но корона на его голове съехала набок.

Кривульга скуксилась.

— Э, нет. Не то. Красиво, конечно, но не то. Лебедь — птица важная, но вам сейчас не красоваться надо, а выживать.

Она подошла к Папе О и Маме О.

— Крылья подняли.

— Что? — не понял Папа О.

— Крылья, говорю, подняли. Или я сейчас сама подниму, но вам не понравится.

Папа О и Мама О послушно раскрыли крылья.

Кривульга ловко выдернула у каждого по тонкому мягкому пёрышку.

— Ай! — вскрикнула Мама О.

— Терпите, царственные. Красота требует жертв, а колдовство — материалов.

— Вернись, — потребовала ведьма у Ка О. — Хлопни крыльями для возвращения первоначального облика.

Ка О хлопнула крыльями.

Ведьма вставила одно пёрышко в правую митенку, другое — в левую. Ткань мигнула тёплым светом.

— Ещё раз.

Ка О снова хлопнула в ладоши, расправила серые крылышки, качнулась из стороны в сторону. Она сидела между родителями, а в глазах светился восторг.

— Я буду летать? Я

— Почти, — сказала Кривульга. — Но для начала сойдёт.

Папа О и Мама О с восторгом смотрели на дочь. В их взглядах было столько радости, страха и надежды, что даже ведьма отвернулась и принялась очень внимательно изучать пятно на фартуке.

— Спасибо, — тихо сказала Мама О.

— Не благодарите раньше времени, — буркнула Кривульга. — Я вас предупредила. Митенки помогут спрятать её среди птиц. Помогут убежать, если станет совсем худо. Но они не спасут от того, что идёт по следу.

За дверью Серый Ворон вздрогнул.

Под его крылом что-то шевельнулось.

Сначала едва заметно.

Потом сильнее.

Чёрное перо, семь лет лежавшее мёртвым холодным обломком, вдруг потеплело.

Глава 36. Серый хвост

Ка О не терпелось испытать крылья.

Она то сжимала пальцы в митенках, то разжимала, то осторожно шевелила плечами, будто крылья могли сами собой вырасти от одного нетерпения.

— Папа! Мама! — торопила она родителей. — Давайте скорее! Ну пожалуйста! Я только чуть-чуть. Совсем невысоко. До какой-нибудь коряги и обратно.

Папа О уже поднялся с лавки, но тут Кривульга резко стукнула половником по краю котла.

Котёл испуганно булькнул и замолчал.

— Стоять, царственные пернатые.

Папа О обернулся.

— Что ещё?

— То, что я сказала «митенки», ещё не значит, что я сказала «летите куда глаза глядят и ломайте себе шеи», — грубо буркнула ведьма. — Деточка, ты пока на улице постой. А я тут с твоими родителями поговорю.

— О чём? — насторожилась Ка О.

— О взрослом, скучном и крайне неприятном. Тебе понравится не должно. Иди, проветри крылышки. Только далеко от двери не отходи, а то болото у меня гостеприимное: кто отошёл, того и приняло.

Ка О посмотрела на маму.

Мама О кивнула, хотя видно было: отпускать девочку ей совсем не хотелось.

— Мы быстро, — прошептала она Ка О.

— Быстро у нас только неприятности случаются, — проворчала Кривульга. — Иди уже.

Ка О толкнула дверь и выскочила во двор.

И в тот же миг что-то громко загрохотало.

Таз, стоявший под стеной, подпрыгнул, перевернулся и со звоном покатился по земле. Из-за него метнулась тёмная фигура, но не успела сделать и трёх прыжков как раздался свист.

Одна из ведьминых стрел сорвалась с места и пригвоздила Серого Ворона за хвост прямо к двери избушки.

— Мамочки! — взвыл Ворон.

Остальные стрелы, будто сами испугавшись собственного усердия, мигом исчезли в траве. Только одна торчала в доске, крепко прижав несколько хвостовых перьев.

Серый Ворон лежал на животе, хватался крыльями за землю, охал, стонал и пытался отползти, но хвост держало намертво.

— Ой, — сказала Ка О.

Ворон замер.

Он поднял голову и увидел перед собой девочку.

Ту самую.

С митенками на руках.

С глазами, в которых ещё прыгал восторг от будущего полёта.

Под его крылом вдруг что-то дрогнуло.

Но Ворон сначала подумал не о пере. Он подумал о стреле.

— Помоги-те, — прошептал он.

Ка О нахмурилась.

— Подслушивали?

— Ага. То есть… нет, ждал очереди.

— Значит подслушивал?

— Девочка, потом допросишь, — простонал Ворон. — Помоги. Спаси. Хвост жалко.

Ка О осторожно взялась за стрелу.

Стрела шевельнулась в её руках, будто собиралась укусить.

— Не дёргайся, — строго сказала Ка О. — Я тебе не враг.

Стрела будто прислушалась.

Ка О упёрлась ногами в порог, потянула изо всех сил и, наконец, выдернула стрелу из двери.

Ворон сдавленно каркнул и тут же отполз в сторону, прижимая хвост крылом.

Стрела изогнулась, выскользнула из рук Ка О, крутанулась в воздухе, словно обиженная рыбка, и умчалась в камыши.

— Спасибо, — пробормотал Ворон.

— Пожалуйста, — сказала Ка О.

Ворон хотел подняться, но тут под его крылом снова дрогнуло черное перо. На этот раз сильнее. Перо вспыхнуло тонкой красной жилкой. Кончик его повернулся к девочке. Прямо к её сердцу.

Серый Ворон раскрыл клюв, но не произнёс ни звука. Он забыл про хвост, боль.

Дверь за его спиной скрипнула.

На пороге появилась красивая дама. Она провожала гостей.

— Не забудьте, — сказала она им последнее слово затем обернулась к Ворону. — Заходи.

— Э-э-э… простите, сударыня… мне к ведь… а где Кривульга?

Красивая дама прищурилась.

— Перед тобой.

Ворон медленно закрыл клюв. Потом снова открыл.

— Нет, — сказал он растерянно. — Я к Кривульге. Старой. С носом. С фартуком. С характером, от которого молоко скисает.

— Характер на месте, — сладко сказала дама. — А всё остальное временно улучшилось. Заходи.

— Э-э-э… нет, я передумал.

— Так быстро?

— Да. Я вообще птица переменчивая.

— Серый, — сказала Кривульга уже своим прежним голосом. — Заходи, пока я добрая.

Ворон нервно покосился в избушку, потом на прекрасную даму, потом на Ка О.

— Я только хотел спросить… про перо. А так оно само ожило.

Кривульга сделала шаг к нему.

— Уверен?

Чёрное перо снова дрогнуло и вытянулось в сторону девочки.

Кривульга увидела это. Её лицо изменилось.

— Я должен вернуться, — сказал Ворон.

Он резко сорвался с места, тяжело, неровно поднялся в воздух, всё ещё чувствуя боль в хвосте. Стрелы в траве проводили его настороженным шелестом, но больше не тронули.

— Ну что попробуем? — обнял Папа О дочь.

Ка О посмотрела на митенки. На миг ей стало страшно. Настоящий полёт уже не казался простой игрой.

Но Мама О сжала её ладонь.

— Мы рядом.

Ка О кивнула и хлопнула.

Руки расправились серыми крыльями. Перья дрогнули, поймали болотный ветер. Девочка сделала шаг, качнулась, смешно взмахнула руками-крыльями и на мгновение поднялась над землёй.

Папа О и Мама О тоже расправили крылья. Они взметнулись первыми. Ка О следом, непривычно бултыхая руками, проваливаясь.

Болото осталось внизу.

Избушка стала маленькой. Кривульга стояла у порога, смотрела из под ладони.

Ка О уже не было видно. Только высоко над болотом ещё кружилось одно серое пёрышко, обронённое ею при первом настоящем взмахе.

Кривульга подняла его с земли.

— Ну что ж, мелкая беда, — сказала она тихо. — Полетела.

Из болота донёсся счастливый голос упыря:

— А венок мне идёт?

— Тебе идёт только обратно в тину! — рявкнула Кривульга, пряча пёрышко в карман.

Кривульга несколько мгновений стояла у порога, разглядывая свои тонкие белые руки, потом шевельнула пальцами, и довольно хмыкнув, зашла в дом.

Упырь за окном радостно встрепенулся. Красавица в платье из лилий осторожно подняла голову на волосатое чудовище с выражением восторженного щенка.

— Идём, милая, идём, — проворковала Кривульга уже мягче. — Не бойся. Он страшный только снаружи. Внутри, может, быть и добрым.

Упырь смущённо кашлянул.

— У-у?

— Не укай мне тут, — сказала ведьма. — Ноги вытер. И лапы тоже.

Упырь послушно потёр одну огромную ступню о другую, от чего возле порога образовалась маленькая грязевая гора. Красавица вошла следом. Когда она переступила порог, болотные лилии на её платье тихо зашуршали, словно живые, а воздух в избушке наполнился запахом ландышей.

Ведьма налила ароматного чая с лесными травами, о чем-то думая, долго мешала ложкой.

— Пейте, родненькие, радуйтесь, — сказала Кривульга. — А потом мне за дело приниматься. Чую, не обойдётся здесь без моего вмешательства.

Она сказала это почти ласково.

Но после этих слов в избушке стало холоднее.

Даже упырь перестал улыбаться. Красавица прижала чашку к груди и посмотрела на ведьму большими испуганными глазами.

Кривульга подошла к пузырьку с водой из Фонтана Сил. Взяла его двумя пальцами, подняла к свету и встряхнула.

Вода внутри вспыхнула серебром.

— Эхо-хо-хошеньки, — протянула Кривульга. — Никогда не творила добрые дела. Никогда не тратила водицу на прелести. Цветочки, девицы, румяные щёчки… тьфу. Старею, что ли? Но раз уж день такой безобразный, — сказала ведьма, — доведём безобразие до конца.

Глава 37. Страж

— Что вы собираетесь делать? — спросила Красавица.

— Вмешиваться, — сказала Кривульга. — Я же сказала. Или у вас от страха уши пухом заросли?

— Это опасно?

— Здесь всё опасно, милая. Даже чай.

Упырь уже тянулся к чашке.

— Не пей, — шепнула Красавица.

— Я и не собиралась, — ответил Упырь, хотя очень даже собиралась.

Кривульга подошла к чану, который был старше дома. По краям ползли трещины. На дне ворочалась густая чернота.

Ведьма сорвала пробку с пузырька.

Избушка застонала.

Под полом затопали маленькие невидимые ноги. Стропила выгнулись. Табуретка сама собой перевернулась ножками к стене.

Кривульга наклонила пузырёк. Тонкая струйка воды упала в чан. Сначала не случилось ничего. Потом чернота втянула воду со звуком последнего вздоха.

Красавица вцепилась в лапу Упыря.

По поверхности пошли круги — один темнее другого. Жидкость поднялась, закрутилась и свернулась в воронку.

— Эй… — прошептал Упырь и заслонил Красавицу своей огромной лапой.

Кривульга бросила в чан горсть сухих трав. Они вспыхнули синим пламенем и сразу утонули. Потом добавила три капли болотной смолы, щепоть пепла из давно сгоревшего гнезда и маленькое белое пёрышко.

Пёрышко зависло над чаном, задрожало и почернело по краям.

— Не нравится мне это, — сказал Упырь.

— Мне тоже, — ответила Кривульга. — Потому, может, и сработает.

Она взяла длинную костяную мешалку.

Чан заурчал. Из глубины поднялся запах малины и древнего пожара. На стенах проступили тени, поползли навстречу друг другу.

— Кривульга, — сказала Красавица. — Что вы вызываете?

Ведьма не ответила.

Она мешала быстрее. Чёрная жидкость густела и блестела, как расплавленная ночь. Внутри вспыхнули золотые жилы. Они сходились и распадались, будто кто-то огромный чертил когтем под поверхностью.

— Кривульга! — повторил Упырь.

Ведьма подняла голову. Лицо у неё оставалось молодым и прекрасным, но глаза вдруг наполнились бездной. Кривульга склонилась над чаном и запела чужим, скрипучим голосом. Слова никто не понимал, но от них становилось тесно в груди. Казалось, слушает избушка. Слушает болото. И где-то далеко, за лесами и садами, невидимые башни поворачиваются к ним своими окнами.

Чёрная жидкость поднялась столбом. Внутри неё что-то расправило крылья. На потолке появилась тень огромной головы. Длинная пасть. Рога. Шипы вдоль хребта. Два горящих глаза.

Из чана донёсся тяжёлый вдох.

— Кто тревожит мою яму? — прогремел голос.

Чашки подпрыгнули. Половицы взвизгнули. Упырь спрятался за Красавицу и прикрыл голову лапами.

Кривульга выпрямилась.

— Я тревожу, старый уголь.

В чане вспыхнули алые глаза.

— Кривульга.

— Узнал. Уже приятно.

— Ты стала другой.

— А ты всё такой же невоспитанный. Здороваться не учили?

Из чёрной жидкости поднялась голова дракона, сотканная из дыма, золы и огненных трещин, с чешуей, выкованной из железа. Между зубами тлели угли. Когда дракон дышал, в избушке пахло палёными звёздами.

Красавица не могла отвести взгляд.

Дракон повернулся к ней.

Огонь в его глазах сузился.

— Твоя работа? — спросил он Кривульгу.

Ведьма тут же заслонила Красавицу рукой.

— Не смей. Только по согласию.

Дракон улыбнулся. От этой улыбки по стенам пополз иней.

— Значит, Орлы забрали ребёнка у земли. Земля послала за ними тень прошлого. Небо спрятало его под крылом. А болото зовёт дракона. Шумно стало в вашем мире.

Кривульга ударила мешалкой по краю чана.

— Философствовать будешь у себя в яме. Я тебя не для красоты слова позвала.

— Ты потратила воду Фонтана на меня?

— Не льсти себе. На дело.

— Доброе?

Кривульга поморщилась.

— Не произноси это слово так громко. У меня от него кожа чешется.

Дракон наклонился ниже.

— Чего ты хочешь?

— Закрой след, — сказала Кривульга. — На одну ночь. Пусть тот, кто ищет девочку по чёрному перу, увидит не её, а тебя.

Дракон молчал.

В чане что-то глухо ударило снизу.

— Ты просишь меня стать приманкой.

— Нет, родной. Стражем. Это звучит приличнее.

Дракон рассмеялся. Смех был похож на обвал в подземной пещере.

— А цена?

Кривульга стиснула зубы.

На миг её красивое лицо дрогнуло. Сквозь него проступила прежняя старуха: крючковатый нос, сухие губы, глаза, полные колючей тьмы.

— Цена потом.

— Сейчас.

Ведьма медленно достала из кармана странный цветок, упавший из розового дыма. Белые лепестки с чёрной каймой. В сердцевине — слабый синий огонёк.

Красавица вскрикнула.

— Это моё.

Все обернулись.

Она сама испугалась своих слов.

Кривульга посмотрела на цветок, потом на неё.

— Вот как. Значит, не просто красавица из брызг. Значит, с приданым.

Дракон вытянул шею.

— Цветок первого превращения.

— Вижу, не ослеп, — буркнула Кривульга.

— Отдай.

Упырь вдруг поднялся, встал между Красавицей и чаном так, будто собирался драться до конца.

Кривульга посмотрела на него с неожиданным уважением.

— Вот это да. Утром был пузырём, к обеду

Дракон оскалился.

— Цветок.

Кривульга покрутила его в пальцах.

— Один лепесток. За одну ночь слепого следа.

— Три.

— Один.

— Два.

— Один и чашку чая.

Дракон помолчал.

— Договорились.

Кривульга оторвала лепесток.

Красавица тихо вскрикнула и схватилась за грудь, будто лепесток оторвали не от цветка, а от неё самой. Упырь тревожно загудел и осторожно поддержал её.

Ведьма бросила лепесток в чан.

Чёрная жидкость вспыхнула белым пламенем.

Дракон раскрыл пасть и втянул огонь. Его дымная шея стала плотнее, чешуя темнее, глаза ярче.

Он повернулся к Красавице.

— На одну ночь, птенец неба и земли, твоё имя утонет в моём дыхании. Кто позовёт тебя через перо, услышит мой рёв. Кто увидит твой след, увидит мой хвост. Кто потянется к тебе когтем, обожжётся о мою тень.

Кривульга сглотнула.

— Не переусердствуй. Я не желаю, чтобы кто-то пострадал.

— Не благодари. За благодарность я беру дороже.

— Всё, хватит любезностей. Работай.

Дракон поднял голову и дохнул тьмой.

Из его пасти вырвался чёрный густой дым. Он закружился под потолком, просочился в щели, в трубу, под дверь, через окно. Снаружи болото затянуло мглой. Камыши исчезли. Дорожки растворились.

Где-то далеко, будто на другом конце мира, что-то сердито каркнуло — и захлебнулся драконьим рёвом.

Кривульга прислушалась. Потом улыбнулась.

— Ну вот. Теперь у нас есть ночь.

Она разлила чай: Упырю, Красавице и дымной драконьей морде.

— Пейте, родненькие. Радуемся быстро. С рассветом начнутся неприятности.

Глава 38. Черные волны крыльев

Серый Ворон мчался к Сердоблеку так, будто за ним уже гналась сама беда.

Ветер бил в глаза. Башни впереди росли чёрными зубьями. Сады, площади, мостовые — всё смешалось внизу в одно тёмно-зелёное пятно. Город приближался слишком медленно.

Под крылом жгло.

Чёрное перо больше не лежало мёртвым обломком. Оно билось, корчилось, рвалось наружу, будто хотело само выскочить из-под крыла и полететь обратно к девочке.

К Ка О.

К пропавшей наследнице.

Той самой, из-за которой семь лет Сердоблек жил, словно с занозой под сердцем. Той, чьё имя запрещали произносить вслух. Той, о которой шептались старые вороны, когда думали, что их никто не слышит.

Её возвращение могло всё изменить.

Именно поэтому Серому Ворону надо было решать немедленно.

Пока Ка О не скрылась окончательно.

Вдруг над дальними скалами прокатился глухой зов.

Серый Ворон вздрогнул, сбился с крыла и едва не кувыркнулся вниз.

Дракон.

Страж Землеморья проснулся.

— Кривульга, — прохрипел Ворон. — Ну конечно. Кого же ещё она могла позвать?

Он отчаянно замахал крыльями и снова выровнялся.

Ещё минуту назад в нём говорила проснувшаяся совесть. Он ведь собирался солгать. Хотя бы наполовину. Сказать хозяину, что перо ожило. Сказать, что девочка была у ведьмы. Но не сказать про ангельские митенки. Не сказать, что Ка О теперь может обернуться птицей.

Тогда бы хозяин, может быть, не бросился за ней сразу.

А теперь всё менялось.

Если страж проснулся, времени почти не оставалось.

Серый Ворон влетел в Сердоблек со стороны старых садов, пронёсся между двумя острыми башнями и хвостом задел золотой коготь на вершине.

— Ай! — каркнул он и сердито скосил глаза назад.

Хвост всё ещё болел после недавней передряги, а больной хвост, как известно, очень мешает плавной рулёжке.

Он тяжело приземлился на верхней площадке главной башни.

Перед входом стояли два караульных ворона. Они расправили крылья, преграждая путь. Каждое их перо блестело, будто тонкое лезвие.

— Срочный доклад, — выдохнул Серый Ворон.

Караульные переглянулись.

В этот миг чёрное перо под крылом ударило так сильно, что Ворон скривился и невольно расправил крылья. По его боку пробежала тонкая красная жилка и тут же погасла.

Караульные увидели это и отступили.

Один из них ударил клювом в медный обруч у входа.

По башне пошёл низкий тяжёлый гул.

Двери открылись.

Серый Ворон вошёл в тронный зал. Внутри было холодно и тихо. Так тихо, что он слышал собственные шаги.

Цок! Цок! Цок!

В конце зала стоял огромный трон из чёрного дерева, с серебряными кольцами и острыми выступами. Серый Ворон ожидал увидеть на нём хозяина. Но трон пустовал.

Ворон остановился.

Из темноты раздался спокойный голос:

— Вижу, перо ожило.

Серый Ворон склонил голову.

— Да, мой господин.

И вдруг он снова вспомнил Ка О у двери избушки. Как она, хмурясь, вытаскивала стрелу. Как он по-доброму жалела: «Тебе же, наверное, больно». Вспомнил Папу О и Маму О, которые взмывали в болотный воздух рядом с девочкой с серыми крыльями. Вспомнил Кривульгу с её колючими глазами, в которых было больше опасности, чем во всём Сердоблеке.

Голос ответил не сразу.

— Девочку нашёл?

— Да.

— И где она? Почему ты один? Почему без неё?

Серый Ворон опустил взгляд.

— Я не знал, как поступить без вашего приказа.

В темноте что-то тихо скрипнуло.

— Возвращайся и приведи её сюда.

— Но Кривульга разбудила стража.

На мгновение стало так тихо.

— Ведьма, — выдохнул голос. — Опять она. Со своими правилами, запретами.

— Да, хозяин.

И Серый Ворон рассказал про перо, которое ожило рядом с девочкой, про ангельские митенки, серые крылья.

— Решили меня перехитрить? Доказать будто она их дочь? — усмехнулся голос. — Куда они направились?

— К северной кромке.

— Что ж, — произнёс голос. — Им же хуже. Пока стражи будут кружить над горами и лесами, мы зайдём с другой стороны. Найдём девчонку. А заодно посмотрим, так ли крепко Землеморье держится за свой Фонтан.

Серый Ворон похолодел.

— Но мы так не договаривались…

— Чего застыл? — спросил голос. — Лети. Следи за девочкой. Не дай ей исчезнуть снова. Скоро и мы подтянемся.

Серый Ворон попятился назад. В ближайшем зеркале увидел своё трусливое, взъерошенное отражение.

Двери распахнулись сами.

На стенах одно за другим оглушительно зазвенели медные кольца. Серый Ворон зажал голову крыльями.

Бом! Бом! Бом!

Загудели все башни Сердоблека.

Над крышами поднялся первый десяток воронов. За ним второй, сотни, тысячи.

Они вырывались из окон, срывались с башенных карнизов, взлетали из садов, с площадей, из тёмных арок и чёрных колоколен. Небо над Сердоблеком закипело и стало живым, чёрным, шумным.

Крылья били воздух. Когти скребли камень. Клювы щёлкали. Карканье, свист, хлопанье ремней и звон медных колец слились в один огромный грохот.

Со складов выкатывали корзины со стрелами. На площадях вороны

Серый Ворон выскочил на верхнюю площадку и застыл.

Город исчез под стаей. Не было больше садов, площадей, крыш.

Было только чёрное море крыльев.

И в самом его центре стоял Хозяин.

Он поднялся на край башни. Ветер рвал его чёрный плащ и чёрные волосы. Вороны один за другим поворачивались к нему. Все впервые видели Хозяина воочию.

Шум начал стихать. И наступившая тишина была страшнее гама.

Хозяин расправил руки.

Они казались больше, чем должны были быть. За его спиной на миг будто выросла тень всего Сердоблека: башни, когти, каменные предводители, древние клятвы и старые обиды.

— Сердоблеки! — обратился он к стае.

Его голос не был громким, но услышали все.

— Пришёл час, которого мы ждали много лет.

Стая не шевелилась.

— Все эти годы у нас пытались отнять будущее. Последние семь лет нас заставляли ждать, сомневаться и смотреть в пустое небо. Семь лет имя Ка О прятали от нас в болотной тине, в ведьминых узлах и чужих домах.

Серый Ворон вздрогнул. Имя прозвучало открыто.

Над городом прокатился шёпот:

— Ка О…

— Ка О…

— Ка О…

Хозяин поднял голову.

— Теперь ожидание окончено. Она найдена.

Стая взорвалась.

Карканье ударило в небо, будто с горы сорвались тысячи камней. Крылья поднялись, закрутились, смешались. Башни задрожали. С золотых изваяний посыпалась пыль.

Хозяин резко опустил руки.

Шум оборвался.

— Её снова хотят спрятать. Но сегодня ни болото, ни лес, ни камень, ни ведьмины хитрости не собьют нас со следа.

Он повернул голову на север.

Туда, куда тянулось чёрное перо.

— Снарядить все крылья. Поднять все отряды. Перекрыть северную кромку гор, старую мельницу, водяные протоки и лесные просеки. Никого не выпускать без моего приказа. Никому не дать ускользнуть.

По рядам прошёл тяжёлый ропот.

Серый Ворон почувствовал, как сердце провалилось куда-то вниз. Он хотел сказать: «Не надо». Хотел крикнуть: «Она же ребёнок!» Хотел хотя бы каркнуть что-нибудь глупое, сбить этот страшный миг, испортить его, сломать. Но клюв не открылся.

Хозяин взмахнул руками.

— Вперёд!

Слово разорвало небо.

Стая сорвалась с места.

Тучи чёрных воронов хлынули над Сердоблеком, закрывая солнце. Воздух стал густым от перьев, пыли и криков. Одни взмывали вверх, другие ныряли вниз за снаряжением, третьи уже выстраивались клиньями над башнями. Кожаные ремни хлопали по бокам. Медные кольца звенели. Где-то молодые вороны кричали от восторга и страха. Где-то старый командир хрипло считал десятки.

Под Серым Вороном ревел Сердоблек. Над ним клубилась чёрная стая. А под его крылом билось чёрное перо. Уже не как указатель, а как напоминание о выборе, который он так и не сделал.

Глава 39. Черные тучи

Ка О думала, что ветер — это просто невидимая, мягкая, дорога, по которой можно идти не ногами, а всем телом. Стоит только чуть-чуть наклониться вперед, развести крылья, почувствовать плечами теплый поток — и он подхватит.

И тогда земля начинает медленно уходить вниз.

— Я лечу! — крикнула Ка О.

Ветер унес ее голос назад, растрепал, разорвал на тонкие ниточки и смешал с шумом травы.

Папа говорил, что в воздухе нельзя быть самоуверенной. Воздух этого не любит. Он ласковый только с теми, кто слушает. А кто нарушает правила, того он может перевернуть, закружить, швырнуть вниз или подбросить вверх. У ветра бывают всякие сюрпризы: теплые восходящие струи, пустые провалы, косые удары сбоку, а иногда и такие опасные вещи, как смерчи и ураганы.

Ка О это знала. Но знать на земле — одно, а чувствовать в воздухе — совсем другое.

На земле слова папы были просто словами. А здесь каждое слово стало живым.

Вот под левым крылом поднялся теплый поток. Он пришел снизу, от нагретых камней, осторожно толкнул Ка О в бок. Она, как учил папа, не стала с ним бороться. Только чуть повернула крылья и плечи — и поток понес ее выше.

Ка О оглянулась. Родители были недалеко. Папа летел чуть выше и сбоку, мама — ниже, ближе к камням. Она махнула Ка О крылом, словно предупреждая: «Тише. Осторожнее. Не увлекайся».

А как тут не увлечься? Такой прекрасный воздух!

Он был разным. Внизу — густой, теплый, пахнущий травой. Выше — прохладнее, звонче. Иногда Ка О вдруг поднимало вверх, и тогда живот делался легким-легким. Иногда, наоборот, поток пропадал, и Ка О на мгновение проваливалась. Тогда сердце ухало вниз раньше нее, а она торопливо ловила новый слой воздуха — руками, крыльями, плечами, спиной.

Ловить ветер было очень интересно.

Он ведь невидимый, а все равно его чувствуешь. Вот он гладит щеку — значит, идет справа. Вот дернул за перья — значит, сверху завихрение. Вот вдруг стало тихо-тихо, будто Ка О положили в пустой карман, и туда лучше не соваться без надобности.

Папа называл это воздушными ямами. Ка О раньше казалось, что это просто смешное выражение. Какая же яма может быть там, где ничего нет?

А теперь она сама почувствовала: может. Еще какая.

Ка О вытянулась, поймала восходящий поток и пошла по нему кругом, как ходят птицы. Первый круг получился кривой. Второй — лучше. На третьем ее вдруг так ровно понесло вверх, что она невольно засмеялась.

— Я могу! — крикнула Ка О ветру и опять оглянулась.

Папа был ближе. Он что-то показывал крылом: наверное, велел не подниматься выше. Мама тоже смотрела на Ка О, и ей показалось, что мама улыбается. Может, и правда улыбалась. А может, это солнце скользнуло по ее клюву.

В воздухе все бывает не совсем так, как на земле: близкое кажется далеким, далекое — близким, а одна минута может растянуться на целый день.

— Спускайся вон к тому камню! — услышала Ка О обрывок маминых слов.

Впереди лежал серый круглый камень, похожий на спину огромного зверя. До него было совсем немного.

— Только осторожно!

Папа зря тревожился. Ка О уже почти умела летать.

Камень быстро приближался. Вот уже стала видна трещинка на его боку. Вот сухой кустик, зацепившийся корнями за щель. Вот маленькая ящерица метнулась и исчезла — наверное, испугалась тени.

Ка О засмеялась опять и сделала широкий круг.

И тут ветер изменился.

Теплый поток под Ка О оборвался. Ее чуть качнуло вниз,

— Ничего, — сказала она себе. — Ничего. Так бывает.

Папа говорил: если поток рваный, не пугайся. Не зажимайся. Дыши. Смотри, куда несет. Ищи выход.

Ка О стала дышать. Только почему-то воздух сделался тяжелым. Он уже не гладил лицо, а бил. В нем появился запах сырости, холода, как перед большой грозой. Где-то далеко глухо грохотало и перекатилось.

Ка О оглянулась. Родители о чем-то тревожно переговаривались. Движения из стали жесткими и резкими.

Ка О показалось, что мама зовет ее назад. Она хотела повернуть, но в этот самый миг увидела облако целиком. Оно было черным и живым. И оно шло прямо на них.

Ка О рванулась к родителям, но воздух вдруг стал чужим. Он больше не был дорогой. Он превратился в темную, гудящую силу, которая не спрашивала, куда Ка О хочет лететь.

Ее развернуло боком. Камень ушел куда-то вниз и вправо. Родители то приближались, то исчезали за серой пылью.

— Папа! — крикнула Ка О.

Папа О метнулся вперед, потом резко повернул к туче. Видно было, что он понял что-то раньше всех. Черная кромка уже накатывала на дальние камни, сгибала траву, поднимала с земли клубы пыли. Внутри нее тускло сверкнуло, будто молния спряталась в самой туче и не решалась выйти наружу.

— Назад! Назад! — закричала мама.

Ка О даже не заметила, как она подлетела. Еще миг назад мама была далеко, а теперь ее клюв оказался перед самым лицом дочери.

— В расщелину! Быстро!

Они спускались слишком быстро, почти падали. Воздух свистел в ушах. Камни прыгали перед глазами. Ка О старалась держаться рядом с мамой и не смотреть назад.

У самой земли их ударило боковым порывом. Ка О бросило на камень. Колено обожгло, щеку царапнуло. Мама О сразу подняла ее, не дала даже вскрикнуть.

— Туда, — сказала она и показала на длинный каменный коридор. — До поворота. Сядешь и будешь ждать.

— Я с тобой!

— Нет. — Мама наклонилась к дочери. Ветер рвал ее перья, сыпал песок в глаза, но голос у нее был твердый. — Что бы ни было, жди. Мы вернемся за тобой.

Мама незаметно коснулась ее клювом и поднялась навстречу буре.

Ка О стояла у входа в коридор и смотрела, как мама О исчезает в серой пыли. Папа О был где-то впереди, почти у самой темноты. На мгновение он обернулся — или Ка О только показалось, что обернулся, — и она увидела его силуэт на фоне черной стены.

Потом туча раскрылась. Сначала в ее темноте пропал папа. Потом — мама. И туча сомкнулась снова. На миг она даже порозовела изнутри, будто что-то горячее вспыхнуло в ее черном сердце.

А Ка О осталась у расщелины одна.

Ветер уже не нес ее, не учил и не играл с ней. Он выл у входа, как огромный потерянный зверь, и, казалось, тоже искал кого-то в темноте.

Глава 40. Параплан не по плану

Ка О забилась за большой камень в глубине расщелины. Здесь ветер почти не доставал ее, только время от времени просовывал в узкую щель холодные пальцы, шевелил перья и шептал что-то неразборчивое.

Ка О сидела, обхватив колени руками, и старалась не плакать. Мама велела ждать. Что бы ни случилось — ждать. Но ждать оказалось гораздо труднее, чем лететь сквозь бурю.

Где сейчас мама? Нашла ли она папу? Почему туча вспыхнула изнутри? Что, если они не смогут вернуться?

От этих мыслей становилось так страшно, что Ка О то забивалась подальше за камень, то не выдерживала и подползала к выходу. Она осторожно выглядывала наружу, щурясь от пыли.

Там ничего нельзя было разобрать. Мир исчез. Вместо него осталась одна серая мгла, в которой метались ветки, листья и клочья сухой травы. Иногда из темноты выступали знакомые камни, но новый порыв тут же прятал их обратно.

Ка О так расстроилась и так переживала за родителей, что не сразу заметила Серого Ворона.

Тот внезапно появился у входа в расщелину. Перед ним летело маленькое черное перо. Несмотря на бурю, оно не кувыркалось и не металось, а двигалось уверенно. Ворон следовал за ним, тяжело работая крыльями. Порывы бросали его из стороны в сторону, но черное перо всякий раз указывало верное направление.

У самого входа оно поднялось, на мгновение замерло в воздухе и упало прямо к ногам Ка О.

Следом суетливо приземлился Ворон: при этом задел крылом стену, прокатился по песку и едва не врезался клювом в камень. Но тут же вскочил и радостно возопил:

— Ну наконец-то! Наконец-то я тебя нашел!

— А ты зачем здесь? — удивилась Ка О. Не знала, радоваться Ворону или пугаться. От него можно было ожидать чего угодно. — Принес спасибо? — осторожно спросила Ка О. — Так не торопился бы.

Ворон нахмурился, переступая с лапы на лапу, заюлил глазками. Вредная девочка заставляла проснуться совесть. Ворон одернул свои мысли: вот еще. И вовсе он прилетел не для этого. У него долг перед хозяином. И он был выше благодарности и даже выше чести. По крайней мере, именно так Ворон объяснял себе то, что собирался сделать.

— Вот что, девонька, — проговорил он, старательно отводя взгляд. — Нечего тебе здесь хорониться. Полетели со мной. Я тебя спасу. В знак благодарности.

— Но родители велели ждать здесь, — возразила Ка О.

— Знаю я, что они тебе велели! — слишком поспешно ответил Ворон. Потом кашлянул и заговорил спокойнее: — Они меня и послали. Велели отвести тебя в одно очень укромное место. Там никакой ураган тебя не достанет.

— Точно? — Ка О внимательно посмотрела на него.

— Что значит «точно»? — возмутился Ворон. — Ты думаешь, я стану тебя обманывать? После того как ты меня спасла? Да я тебе по гроб жизни благодарен!

Ворон говорил громко и убедительно, но почему-то не смотрел Ка О в глаза.

— А где мама и папа?

— Потом объясню. Сейчас некогда. Поторопись уже! Чего ты такая нерасторопная?

Он подскочил к Ка О и принялся подталкивать ее к выходу — осторожно, но настойчиво.

Ка О все еще сомневалась. Мама велела не уходить. Но если мама сама послала

— А далеко лететь? — спросила она.

— Совсем недалеко, — солгал Ворон.

Ка О подошла к выходу. Ветер тут же рванул ее за одежду, словно сердился, что она так долго пряталась.

Снаружи по-прежнему бушевала серая мгла.

— Я ничего не вижу, — сказала Ка О.

— Зато я вижу, — ответил Ворон. — Держись за мной и не отставай.

Ка О глубоко вдохнула, хлопнула в ладоши, расправила руки и развернула крылья. Ветер натянул их, затрепетал в перьях. Еще мгновение — и он должен был подхватить ее.

Но вместо этого из серой темноты налетел порыв чудовищной силы.

Он ударил Ка О прямо в грудь и швырнул обратно в расщелину.

Она налетела спиной на каменную стену и охнула. Перед глазами вспыхнули белые точки. Ка О еще не успела опомниться, как сверху послышался странный треск, хлопанье и чей-то испуганный крик.

Ворон метнулся в сторону.

— Берегись!

Ка О подняла голову.

Из вихря прямо на нее падало что-то огромное.

Оно было похоже на исполинскую растрепанную птицу. Над расщелиной взметнулись длинные стропы, затрепетала яркая ткань. Ка О попыталась отпрыгнуть, но не успела.

Тяжелое и мягкое накрыло ее с головой.

На несколько мгновений все исчезло. Остались только темнота, запах пыли и ткань, придавившая Ка О к земле. Где-то совсем рядом кто-то застонал и зашевелился.

— Кто здесь? — испуганно спросила Ка О.

Ей никто не ответил.

Она с трудом выбралась из складок, собирая крылья, хлопнула в ладоши, прислушалась. Вновь уловила под тканью движение, приподняла тяжелый край. Под ней лежал мальчик. Одна его нога запуталась в тонких веревках, куртка была разорвана на плече, а лицо оказалось перепачкано песком.

Ка О замерла.

Мальчик показался ей знакомым. Она точно видела его раньше. Но где?

В деревне? Возле дороги? На краю леса?

Ну конечно! На лестнице у театра. Это был сын лесника. Кажется, его звали Николай.

Мальчик снова застонал и открыл глаза.

Несколько секунд он молча смотрел на Ка О, словно пытался понять, где он и откуда здесь девочка.

— Ты кто?

— Ты как? — вместо ответа спросила Ка О.

Николай попробовал приподняться, оперся на руку и тут же болезненно поморщился.

— Кажется, руку повредил.

— Дай посмотрю.

Ка О осторожно коснулась его запястья.

— Да отвяжись ты! — вскрикнул Николай и отдернул руку. — Больно!

— Очень? — сочувственно спросила Ка О.

— Нет, понарошку! Конечно, очень!

Он сел, придерживая поврежденную руку, и огляделся. Рядом лежали погнутые перекладины, обрывки строп и огромный купол, который ветер пытался вытащить из расщелины.

Николай схватил край ткани и тяжело вздохнул:

— Мой параплан…

Ветер снаружи взревел, натянул купол и снова бросил его на камни.

— Я его полгода собирал, — продолжил мальчик. — Полгода! Откуда вообще взялся этот ураган? По всем прогнозам погода должна была быть нормальной.

Он посмотрел на обломки, потом на серую стену у входа.

— И как мне теперь домой возвращаться?

В глубине расщелины что-то тихо зашуршало.

Николай только теперь заметил Серого Ворона. Тот стоял в тени, сердито щурился и переводила взгляд с мальчика на Ка О.

Появление Николая явно не входило в его планы.

Глава 41. Туки-туки перестуки

Серый Ворон крутился и вертелся, не зная, как выпутаться из неожиданной ситуации. Появление мальчика совсем не входило в его планы. Под левым крылом неприятно покалывало черное перо, словно напоминало: времени остается все меньше.

— Полетели! — Ворон принялся подталкивать Ка О к выходу. — Нам нельзя задерживаться. Пока бушует непогода, мы сможем добраться до укромного места незамеченными.

— Да, да, сейчас, — рассеянно ответила Ка О, продолжая поглядывать на Николая. — Ты как? Сможешь идти? Знаешь, как отсюда выбираться?

— Конечно, знаю, — самодовольно хмыкнул мальчик. — Я в лесу вырос. Мой отец — лесник. Я здесь все тропы знаю.

— Вот и отлично! — обрадовался Ворон. — А нам пора бежать. То есть лететь.

— Лететь? — переспросил Николай.

Он оглядел расщелину, надеясь увидеть какой-нибудь летательный аппарат. Хотя бы самый маленький. Но вокруг лежали только камни, обломки его параплана и спутанные стропы.

Николай еще раз внимательно посмотрел на своих странных соседей. Девочка в платье, с растрепанными кудряшками и в перчатках без пальцев, похожих на байкерские. Серый Ворон, который разговаривал человеческим голосом.

Кажется, при падении он все-таки здорово треснулся головой.

— А вы точно говорящий? — спросил Николай, ткнув в Ворона пальцем.

Ка О не удержалась и хихикнула.

— Уф! — тяжело вздохнул Ворон. — Конечно, нет. Видать, хорошо ты головой приложился. Ладно, если помощь тебе не нужна, то покедова.

— Чего?

— Пока, говорю. Мы полетели.

— А, ну да, — кивнул Николай.

Он решил проводить их до выхода. Очень уж хотелось посмотреть, как девочка и говорящий Ворон собираются лететь в такую бурю. Не в клюве же он ее потащит.

Николай оперся здоровой рукой о камень и попытался подняться. Ногу пронзила чудовищная боль. Он застонал и снова опустился на землю.

— Что случилось? — быстро вернулась Ка О.

— Нога…

— Да хватит притворяться! — вскипел Ворон. — Большой уже. Потерпи немного!

— Не кричи на него, — упрекнула Ка О. — Смотри, у него щиколотка распухла. Что это такое?

Ворон беспокойно заходил кругами.

— Обычное растяжение. Замотай чем-нибудь, и пусть понемногу ковыляет домой.

— Пять километров по камням? — возмутился Николай. — Сам попробуй!

— У меня крылья, — отрезал Ворон. — Мне пробовать незачем.

Ка О присела рядом с мальчиком. Она подложила под его ногу свернутый кусок ткани, а затем нашла среди камней две короткие неровные ветки.

— Что ты делаешь? — спросил Николай.

— Чтобы нога не двигалась.

Она приложила ветки с двух сторон от щиколотки и закрепила их широкими полосками ткани.

— Попробуй пошевелить пальцами.

Николай пошевелил.

— Могу.

— Теперь лучше?

— Пока не наступаю — лучше.

— Вот и не наступай, — посоветовала Ка О.

— Замечательно! — простонал Ворон. — До дома, значит, допрыгаешь на одной ноге?

Снаружи снова загрохотало. Небо не становилось светлее. Наоборот, туча опустилась еще ниже, и казалось, что ее рваные края цепляются за вершины скал.

—

— Мы не можем его бросить, он ранен.

— И что? Ты собираешься его спасать?

— Конечно.

— За что? — удивился Ворон. — Он ведь не сделал для тебя ничего хорошего. Ты ему ничем не обязана.

Ка О медленно поднялась.

— Значит, и тебя надо было оставить со стрелой в хвосте?

— Не-не-не! — Ворон даже попятился. — Меня как раз нужно было спасать. Это совсем другое дело.

— Почему?

— Потому что мне нельзя не помогать. Я… я гораздо меньше его, более несчастный и беспомощный.

— Ты и сейчас маленький, — заметил Николай.

Ворон свирепо уставился на него.

— А тебя вообще никто не спрашивал!

Он снова повернулся к Ка О:

— Посмотри на этого мальчишку. Он раз в десять, а то и в двадцать больше меня. И сильнее. Ведь ты сильный? — уточнил Ворон у Николая.

Тот расправил плечи.

— Само собой.

— И смелый?

— Самый-пресамый.

— Вот видишь! — Ворон торжествующе хлопнул крыльями. — Он большой, сильный и ужасно смелый. Сам выберется. А мы пошли.

Ка О сомневалась. Николай и правда выглядел сильным. Но разве сила могла заставить больную ногу перестать болеть?

— Ты точно знаешь дорогу? — спросила она.

— Конечно. Нужно пройти по этой расщелине до конца. Там километров пять. Потом немного вверх, через плато, а дальше будет проход к лесу.

Николай говорил уверенно, но губы у него побелели.

Ка О встала рядом и подставила ему плечо:

— Давай поднимайся. Только осторожно.

Николай обхватил ее за плечи и осторожно привстал на здоровой ноге.

— Какой же ты тяжеленный! — пропыхтела Ка О.

— Нет, я этого не вынесу! — заголосил Серый Ворон. — Пять километров! С хромым великаном! По камням! В грозу!

— Тебя никто не просит его нести, — сказала Ка О.

— Знаю. От меня требуется доставить тебя во дворец к хозяину. — Ворон закашлялся, понимая, что сболтнул лишнего. Украдкой глянул на девочку. Кажется, она не заметила оплошности. И очень хорошо. Что-то совсем он расстроился от этой внеплановости.

Ворон возмущенно забегал по расщелине. Он хотел привести еще десяток причин, по которым им следовало немедленно бросить Николая, но тут под его крылом сильно дернулось черное перо.

Ворон замер.

Перо тянуло его не к выходу, а в глубину расщелины.

— Только этого не хватало, — пробормотал он.

— Чего? — спросила Ка О.

— Ничего.

Внезапно ветер снаружи взревел с такой силой, что заглушил их голоса. Обрывки параплана поднялись в воздух. Стропы натянулись, словно струны огромного музыкального инструмента.

— Ложитесь! — крикнул Николай.

Он потянул Ка О за собой. Ворон едва успел юркнуть за выступ.

В следующий миг над входом что-то оглушительно треснуло. Огромный камень сорвался сверху, ударился о край расщелины и раскололся. В воздух взлетели пыль и мелкие осколки.

Один из них просвистел прямо над головой Ворона.

— Это покушение! — возмутился тот.

Камни продолжали сыпаться. Грохот длился всего несколько секунд, но Ка О показалось, что прошла целая вечность.

Когда все стихло, она осторожно подняла голову.

Выход оказался почти полностью завален. Между камнями оставалась узкая щель, однако сквозь нее мог протиснуться разве что Ворон.

— Вот и полетели, — мрачно сказал Николай.

Ка О подбежала к завалу:

— Мама! Папа!

Снаружи завывал ветер. Ответа не было.

— Доигрались! — громче ветра взвыл Ворон. — Все из-за тебя, — накинулся он на Николая. — Если бы не ты, мы давно уже были дома.

— Я вас не просил, — сказал Николай и оттолкнув Ка О, стал подниматься опираясь о стену.

За стеной вновь загрохотало. Теперь уже завалило даже маленькое отверстие.

— О всевышние птицы и пророки! — закаркал Ворон. — Надо уходить. Ждать здесь нельзя. Сверху может обвалиться еще что-нибудь.

— Куда же нам идти? — спросила Ка О.

Ворон посмотрел в глубину расщелины. Черное перо опять шевельнулось под крылом и потянуло его вперед.

Ворон покопался среди строп, потряс обрывки параплана, потом полетел в глубину.

— Раз уж мальчишка не может идти, сделаем ему костыль.

— Из этого? — Николай с сомнением посмотрел на кривой сук, который притащил Ворон.

— Твой небесный зонтик все равно разбит.

— Это параплан!

— Теперь уже куча тряпок и веревок.

С костылем двигаться стало немного легче. Николай опирался на него здоровой рукой, а Ка О поддерживала мальчика с другой стороны. Ворон летел впереди и делал вид, что помогает: оттаскивал с дороги мелкие камни, предупреждал о скользких местах.

Вскоре свет, проникавший через завал, остался позади. Расщелина сужалась, превращаясь в темный коридор. Долго шли, пока неожиданно не вышли в заросли леса. Самая глухая глухота, которую Ворон когда-то видел. Деревья стояли так плотно, как частокол вокруг крепости.

Ворон взлетел над деревьями и, сделав пару кругов, вернулся.

— Там две дороги.

Николай усмехнулся:

— Так и думал.

С трудом добрались до развилки. Один проход уходил вниз, в холодную темноту. Оттуда доносился шум воды. Второй поднимался вверх, и из него тянуло слабым теплым воздухом.

Ка О заметила, что Ворон стоит между проходами, прижав одно крыло к боку. Из-под перьев выглядывал кончик чего-то черного.

— Что ты прячешь? — спросила она.

Ворон поспешно опустил крыло.

— Ничего.

— Там перо.

— У птиц часто бывают перья. Удивительное совпадение, правда?

Николай показал на стену. На камне был вырезан знак: три короткие линии, над которыми поднимался острый треугольник.

— Это метка моего отца. Он оставляет такие знаки возле опасных мест. — Николай провел пальцами по царапинам. — Метка совсем свежая. Отец был здесь недавно. В бороздках еще нет пыли.

Из темного коридора донесся странный звук.

Тук.

Потом еще два раза:

Тук. Тук.

Все трое замерли.

— Камни падают? — шепотом спросила Ка О.

— Камни так не стучат, — ответил Николай.

Черное перо под крылом Ворона задрожало. На этот раз так сильно, что скрыть его не удалось. Оно выскользнуло наружу и само повернулось острием к темному проходу.

Тук. Тук. Тук.

Кто-то там, в глубине, явно подавал им знак.

— Ну что, самый смелый? — тихо спросил Ворон у Николая.

Мальчик крепче сжал костыль.

— Самый смелый, — ответил он уже без всякого хвастовства. — Просто хотелось бы знать, с кем именно придется быть смелым.

Глава 42. Пустой дом

Ка О крепче сжала руку Николая и приготовилась встретить кого угодно: огромного паука, каменного великана или даже ходячего мертвеца.

Из темного тоннеля показалась маленькая мокрая мордочка.

Ка О затаила дыхание.

Мордочка дернулась, принюхалась и тут же исчезла. Затем из тоннеля выскочил ежик. Иголки от дождя слиплись в темные сосульки, а между ними застряли сухие листья и хвоя. Ежик быстро бежал, коготки стукали о камешки. Увидев троих путников, он резко затормозил, сердито фыркнул: — Ф-фыр!

— Это ты нам? — усмехнулся Николай.

Ежик снова фыркнул и юркнул под разлапистую ель.

— Вот и весь ужас, — щелкнул клювом Ворон. — Чуть не умер от ёжика.

— Ты первый спрятался за камнем, — заметил Николай.

— Это была тактическая позиция, — важно ответил Ворон. — А ежик, между прочим, выглядел подозрительно.

Ка О заглянула под ель. Ежик свернулся в колючий шар и демонстративно отвернулся.

Через несколько минут тропа вывела их из леса. Деревья расступились, и перед путниками показался небольшой двор, окруженный плетнем. За плетнем стоял деревянный дом с низкой крышей, сарай, колодец и длинный стол под навесом. Рядом росли яблони, усыпанные мелкими зелеными яблоками.

— Ну вот мы и дома. — Николай заковылял к крыльцу, но, сделав два шага, остановился. На лице его появилась растерянность. — Мама! — позвал он, ожидая, что сейчас дверь распахнется и на крыльцо выбежит мать.

Вместо этого из сарая выглянул огромный петух, с ярко-красным гребнем, длинными золотистыми перьями на шее и хмурым взглядом.

— Кажется, он тоже не в духе, — заметила Ка О.

— Он всегда такой, — сказал Николай. — Особенно если его не покормить.

Николай еще раз оглядел двор.

— Мама! Папа!

Ответа не было.

Дверь дома оказалась открыта. Внутри царила тишина. На столе стояла недопитая кружка, возле печи кастрюля, через край которой переваливалось дрожжевое тесто. Все выглядело так, будто родители вышли всего на минуту и вот-вот должны были вернуться.

— Посмотри в сарае, — попросил Николай Ка О и устало сел на скамейку возле стола.

Внутри сарая пахло сеном, теплой шерстью и чем-то кислым. В дальнем углу стояла белое, с рыжими пятнами на боках животное. Оно повернуло голову, и жалобно посмотрела на Ка О огромными влажными глазами.

— М-му-у, — протяжно сказала оно.

Ка О вскрикнула и выскочила из сарая.

— Там… там чудовище!

Николай удивленно приподнялся.

— У него рога! И оно так страшно зарычала: «Му-му»! Я не знаю этого языка.

— Вот что ты за девочка, — усмехнулся Серый Ворон. — Умеешь биться на мечах, летать, разговаривать с воронами, а в коровах не разбираешься.

Ка О сжала кулачки.

— Главное — научиться их доить, — продолжил Ворон. — Хотя не царское это дело.

Словно услышав его слова, корова снова протяжно замычала. На этот раз в ее голосе было столько обиды, что даже Ворон покосился на сарай.

— Вот видишь! — Ка О ткнула пальцем в сторону сарая. — Она жалуется.

— Похоже, она давно не доена, — сказал Николай. — Где же родители? Он попытался встать, но тут же поморщился и снова сел, громко позвал. — Папа! Мама!

На его зов из-за дома донеслось тихое мяуканье, один за другим выползли котята. Черные, серые, белые с рыжими пятнами — целая пушистая компания. Они рассыпались по двору, тыкаясь мордочками в пустые миски.

Самый маленький котенок сел возле перевернутого ведра и громко мяукнул, глядя на Николая.

— Да что произошло? — всерьез забеспокоился мальчик.

Он медленно поднялся, опираясь на костыль.

— Никогда такого не было, чтобы родители вот так просто бросили двор. Папа! Мама!

Ворон тем временем принялся осматривать участок. Он заглянул в дом, проверил сарай, облетел колодец, а потом даже прошелся по крыше, цепляясь когтями за сухую солому. У насеста с курами задержался. Сделала им пару комплиментов на птичьем, чем очень разозлил петуха. Он от души разгалделся, погнал Серого Ворона из сарая.

— Пока курочки, — усмехнулся Серый Ворон, увертываясь от петуха. — Пока Красавицы. В другой раз я бы с вами поговорил.

Куры нахохлились, закудахтали, загоношились, чем еще больше разозлили Петуха.

Корова снова жалобно напомнила о себе. Откликнулся ветер, крутанулся вокруг яблони, дробно по крыше и земле заколотили осыпающиеся яблоки. Одно угодила ворону по затылку.

— Да елы-палы. — воскликнул он, утирая затылок. Затем повернулся к Ка О. — Слушай, мы ведь его, так сказать, довели. То есть доставили домой. А теперь нам пора уходить. — Обернулся к Николаю. — У нее тоже есть папа и мама, и они очень беспокоятся. Я обещал, что доставлю тебя в целости и сохранности.

— Да, конечно, — согласилась Ка О. — Ты прав. — Обернулась к Николаю. — Мы пойдем.

— Вы идите. А я подою корову. Совсем измучилась. — Николай направился к сараю, прихрамывая и стуча костылем по земле.

— Давай я, — вызвалась Ка О.

Серый Ворон скрипнул клювом.

— Не надо.

— Почему?

— Я сам, — сказал Николай. — Еще напугаешь корову.

— Ну и ладно, — обиделась Ка О.

Она отошла в сторону и уже приготовилась хлопнуть в ладоши, когда где-то за лесом затарахтело.

Звук был чужим и инородным для этого тихого уголка природы. Он приближался, становясь все громче.

Тр-р-р-р-р-р!

Котята бросились под сарай. Петух высунул голову из двери и недовольно нахохлился. Даже корова замолчала.

— Кажется, кто-то едет, — сказал Николай.

Он посмотрел на дорогу.

— Может, родители? Да, конечно! Сейчас я вас познакомлю.

— Пошли отсюда, — заторопил Ка О Серый Ворон. — Нечего нам знакомиться.

Ворон уже расправил крылья, когда сзади на него с оглушительным воем обрушилось нечто большое, тяжелое и лохматое.

— Батюшки! — вскрикнул Серый Ворон.

Он инстинктивно дернулся вперед, но петух успел долбануть его клювом в затылок и схватить за хвост. Глаза его горели злобным восторгом.

— Отпусти! — закричал Ворон.

Петух мотнул головой.

Ворон взлетел, пытаясь выскользнуть из лап, но петух подпрыгнул и стал забивать ворона крыльями. Ворон зашлепал крыльями в ответ. В какой-то момент удалось оторваться. Он взлетел, описал в воздухе широкую дугу, пролетел над бочкой, зацепился крылом за веревку белья и рухнул прямо в кучу сена.

Петух тут же нырнула следом.

— Уйди! Прочь! Отстань от меня!

Из сена показался сначала клюв, потом

— Помогите! — вопил Ворон. Теперь он уже искренне испугался.

Ка О схватила длинную жердь и ткнула ею рядом с петухом, стараясь не причинить ему боли.

— Отпусти его!

Петух не обратил внимания. Он орал и тянул Ворона к себе, а Ворон отчаянно цеплялся когтями за землю. И явно проигрывал.

Пришлось отгонять жердью, тыкая в бок.

— Кыш! Кыш отсюда!

Петух отскочил, выпустив хвост и крылья.

Ворон мгновенно взмыл вверх.

Куры ходили вокруг петуха и явно были на его стороне петуха. Это еще больше его раззадоривало.

Никто не заметил, как за деревьями показался черный автомобиль.

Он вполз во двор большой черной черепахой.

Петух тут же забыв про Ворона и помчалась к машине.

Ка О попятилась к кустам. На всякий случай она уже приготовилась спрятаться, но тут увидела Ворона.

Серый Ворон лежал навзничь посреди двора и бессильно расправлял крылья. Одно из них неестественно подрагивало.

Под перьями горело черное перо. Правда теперь оно уже не было черным. Оно светилось обжигающим красным светом, словно внутри него раскалили уголь. Вокруг пера воздух дрожал, а сухие травинки рядом начали дымиться.

— Что происходит? — прошептала Ка О, пытаясь привести птицу в чувства.

Ворон, ощутив жар, затряс крылом, пытаясь освободиться от пера, сбросить его на землю.

— Не стой! Помоги же мне! — заорал он. Махал крылом, пытаясь сбить пламя, но от каждого взмаха красный свет становился ярче. — Оно меня спалит!

Ка О потянулась к перу и обожгла пальцы.

— Ай! — Она отдернула руку. — Оно горячее!

Серый Ворон больше не мог переносить жар. Он начал кувыркаться по земле, поднимая песок и пыль. Перья на его крыльях зашевелились, вокруг него закружились сухие листья.

Из черной машины вышли люди.

Сначала один. Толстенький и кругленький в цветастом пиджаке. Затем дама постарше, выше ростом, в зеленой куртке. За ними показалась женщина с корзиной в руке.

Все трое замерли, наблюдая странную картину: посреди двора каталась странная серая птица, вокруг него вспыхивали язычки пламени, девочка пыталась его спасти, потушить, а огромный пес возбужденно лаял рядом.

Красное перо вспыхнуло факелом.

На мгновение весь двор залило багровым светом. Дом, сарай, яблони и даже удивленный петух отразились в нем словно в воде.

А потом из глубины леса донесся знакомый звук:

Тук. Тук. Тук.

Николай медленно повернул голову в сторону деревьев.

— Это тот же стук, — прошептал он.

На краю леса, между двумя соснами, стояла высокая неподвижная фигура… дракона.

Ворон перестал кувыркаться. Красное перо замерло.

И где-то над черной стеной грозы ударила молния.

Глава 43. Какой знакомый взгляд!

Лидия Павловна тоже заметила чёрную тучу, нависшую над лесом. Туча и в самом деле напоминала огромного дракона: длинная шея изгибалась над верхушками деревьев, широкие крылья закрывали половину неба, а зубчатый хвост тянулся до самого горизонта. Иногда в разинутой пасти вспыхивала молния.

— Божечки мои! — воскликнула Лидия Павловна. — Аннушка, посмотри, какая жуть! И надо же — именно сегодня! Какая мрачная декорация!

Она зябко повела плечами и запахнула зелёную куртку. Из-под куртки выглядывал край длинной чёрной юбки. Лидия Павловна была актрисой и должна была играть в новом спектакле ведьму. Она так привыкла к своему костюму, что даже в гости приехала почти в полном ведьминском наряде. Не хватало только остроконечной шляпы и метлы.

— И правда похоже на дракона, — тихо ответила Аннушка, перекладывая корзину в другую руку.

— Не будем драматизировать события, дорогие мои, — заявил Игорь Модестович, и похлопал себя по животу. — Настоящий поэпизодник. Обыкновенный лес. Обыкновенная гроза. Вот мой голод — дело куда более серьёзное. Где хозяева? Зинаида обещала пирогов. С капустой, с яблоками и, если мне не изменяет память, с малиной.

Он остановился у калитки и торжественно позвал:

— Зинаида! Мы прибыли! Почему никто не встречает дорогих гостей?

Никто не ответил.

Только огромный петух с ярко-красным гребнем вышел из-за колодца и неодобрительно покосился на приезжих. Он шагал медленно, высоко поднимая лапы, будто являлся настоящим хозяином двора и теперь решал, впускать незнакомцев или нет.

— Вот и встречающий нас кавалер, — сказала Лидия Павловна. — Вид у него, однако, не располагает к светской беседе. Взгляд, как у кладбищенского сторожа. Ни дать ни взять — страж тьмы.

Петух нахохлился.

— Кыш! — велел ему Игорь Модестович.

Петух прищурился ещё сильнее и сделал шаг вперёд.

— Лучше не спорьте с ним, — раздался от дома усталый голос.

На крыльце показался Николай. Он тяжело опирался на костыль, а лицо его было бледным. Спускаясь с последней ступеньки, мальчик поморщился, но тут же постарался сделать вид, будто ничего не произошло.

— Николай? — обрадовался режиссёр. — Прекрасный выход. Прямо с крыльца. Весьма рад тебя видеть!

— Можно просто Колян, — насупился мальчик.

— Прекрасно, Колян! — Игорь Модестович оглядел его с головы до ног. — А где твои родители?

— Не знаю. Пропали.

— Как это пропали? — переспросила Аннушка. — Они знали, что мы приедем?

— Знали. Мама ещё с утра тесто поставила. А теперь дверь открыта, продукты на столе, куры в доме…

Лидия Павловна перестала улыбаться.

— Может быть, в огород ушли?

— Я уже смотрел.

— К соседям?

— Соседний дом далеко. Да и сказали бы они мне.

Снова сверкнула молния. На этот раз казалось, что она вылетела прямо из тела облачного дракона. Грома, однако, не последовало. Вместо него со стороны леса донёсся тяжёлый, глухой звук:

Тук.

Все обернулись.

— Дятел, — уверенно сказал Игорь Модестович.

Тук.

— Очень большой дятел, — добавил он уже не так уверенно.

Тук.

Николай крепче сжал костыль.

— Этот стук мы уже слышали.

— Мы? — переспросила Аннушка.

И только тогда Игорь Модестович заметил Ка О.

Девочка пыталась незаметно затаится за кустом смородины. Получалось у неё не слишком хорошо: над ветками виднелась макушка пышный кудряшек.

— А эта молодая дива кто такая? — указал режиссёр на неё пальцем. — Так и просится в кадр.

Ка О присела ниже.

Николай вскинул брови. До этой минуты ему почему-то не приходило в голову спросить, как зовут его новую знакомую. Они вместе убегали от опасности, спорили, искали дорогу, сражались с петухом и даже успели повстречать чудовище, оказавшееся обыкновенной коровой. Но

— Эй! — позвал он. — Тебя как зовут?

Из куста показались два сердитых глаза.

— Ка О.

— Что?

— Ка О, — отчётливо повторила девочка. — Моё имя.

— Као? — переспросила Лидия Павловна.

— Нет. Ка. О. Два слова.

— Прелестно! — воскликнул Игорь Модестович. — Коротко, звучно и запомнить легко. Для сцены в самый раз.

Лидия Павловна весело хохотнула.

— Хороши детки! Дружат, вместе путешествуют, а имён друг друга не знают. Аннушка, ты могла такое представить?

— Мы только недавно встретились, — пояснил Николай. — Они помогли мне вернуться домой.

— Они? — насторожилась Аннушка. Женщина оглядела двор, ожидая увидеть ещё нескольких детей или кого-нибудь из взрослых. Но возле куста смородины стояла только Ка О.

Девочка наконец выбралась из кустов. Она поправила одежду, подняла подбородок и с достоинством посмотрела на гостей.

Аннушка увидела её лицо — и замерла, перехватила корзину обеими руками.

Те же тёмные глаза. Тот же упрямый изгиб бровей. Даже привычка чуть прикусывать нижнюю губу была знакомой. Девочка удивительно походила на одного человека, которого Аннушка знала давным-давно.

Сердце женщины болезненно сжалось. На несколько мгновений исчезли и мрачная туча над лесом, и пропавшие хозяева. Осталось только это лицо.

Ка О первой отвела глаза, провела ладонью по волосам, проверяя, не застряла ли там веточка.

Аннушка всё смотрела.

Ка О стало не по себе, словно от неё чего-то требовали, будто она должна была немедленно ответить на важный вопрос, которого никто не произнёс.

Ка О переступила с ноги на ногу. Ей захотелось снова спрятаться за смородиной, только теперь это выглядело бы глупо. Поэтому она отошла поближе к Николаю и встала так, чтобы мальчик оказался между нею и незнакомой женщиной.

Аннушка заметила это. На её лице мелькнула виноватая улыбка.

— Что с вами? — не выдержала Ка О.

— Со мной?

— Вы всё время на меня смотрите.

— Ничего, — поспешно ответила Аннушка. — Просто мне показалось, что мы уже встречались.

— Да. В театре. Мы смотрели ваш спектакль.

— Конечно. Наверное, я ошиблась.

Но Аннушка продолжала смотреть на девочку.

— Так с кем вы говорите были?

— С Серым Вороном, — сказал Николай, оглядываясь по сторонам. — Только что он здесь был. Дрался с петухом.

— Ворон дрался с петухом? — оживился Игорь Модестович. — Какая замечательная сцена! Почему меня не позвали?

— Он не просто ворон, — серьёзно произнес Николай. — Он умеет разговаривать.

Лидия Павловна и Игорь Модестович переглянулись.

— Разговаривающий ворон, значит, — задумчиво сказала актриса. — А я ведьма. Ну то есть играю ведьму. Кажется, мы приехали по правильному адресу.

— Он ещё умеет кувыркаться в воздухе, — добавил Николай. — И давать советы, которых никто не просит.

— Какая неблагодарность! — улыбнулся Игорь Модестович.

— Кар! Кар! Кар! — Серый Ворон сидел на крыше сарая.

Аннушка вскрикнула и едва не выронила корзину.

Лидия Павловна, напротив, восхищённо захлопала в ладоши.

— Великолепно! Кто его обучил? Игорь Модестович, нам непременно нужен этот ворон в спектакле.

— Фактурный малец, но не будем мельчить искусство, — объявил режиссер.

Пока остальные разглядывали Ворона, Ка О снова почувствовала на себе взгляд Аннушки. Женщина наблюдала, как девочка улыбается, как морщит нос, как отбрасывает со лба непослушную прядь.

Каждое движение будто подтверждало какую-то её догадку.

Ка О перестала улыбаться.

— Где же все-таки ваши родители? — обернулся режиссер к Николаю.

— Может быть, они пошли вам навстречу, а вы разминулись?

— Отлично! — неожиданно обрадовался Игорь Модестович.

Все удивлённо посмотрели на него.

— Что именно отлично? — спросила Лидия Павловна.

— То есть я хотел сказать: разумеется, мы сейчас же займёмся поисками. Но сначала… — Режиссёр принюхался, огляделся. — Малец, не в обиду, а нельзя ли чего-нибудь поесть? От голода у меня портится настроение, а режиссёр с плохим настроением опаснее любой грозовой тучи.

— Сейчас принесу, — сказал Николай.

Он торопливо повернулся к дому, но больная нога подвела его. Мальчик пошатнулся, ухватился за перила и тихо застонал.

Аннушка первой оказалась рядом.

— Осторожнее!

— Всё нормально, — пробормотал Николай.

— Совсем не нормально.

— Там в сарае яйца и колбаса, — сказал он, стараясь не показывать, как ему больно. — В погребе соленья, в доме хлеб и каша…

Лидия Павловна сразу заметила, как исказилось лицо мальчика.

— Понятно, — решительно произнесла она. — Ты никуда не пойдёшь. Мы сами справимся.

Она сняла зелёную куртку, повесила её на гвоздь и закатала рукава. Без куртки Лидия Павловна стала ещё больше похожа на ведьму из спектакля: длинная чёрная юбка почти касалась земли, а на шее висел медный медальон в форме перевернутой звезды.

— Игорь Модестович, вы отправляетесь за продуктами. Я буду готовить. Аннушка, займись детьми.

— Конечно, — слишком быстро ответила Аннушка.

Ка О сразу почувствовала, что ей снова стало тяжело. Будто ворот платья внезапно сделался тесным.

Аннушка посмотрела на Ка О, словно хотела что-то спросить. Губы её шевельнулись, но вопрос так и не прозвучал.

Ка О нахмурилась:

— Что?

— Ничего.

— Вы опять смотрите.

— Прости. Я не хотела тебя смущать.

Аннушка отвернулась, однако Ка О уже знала: женщина всё равно продолжает следить за ней краем глаза.

Режиссёр тем временем посмотрел на сарай. Изнутри донеслось протяжное:

— М-му-у-у!

Игорь Модестович попятился.

— Там кто-то есть. Мычит коровой.

Лидия Павловна, выглянула в окно.

— Корову подоить, а петуха того-этого… — кровожадно улыбаясь, рубанула рукой. — В суп!

Все посмотрели на огромную птицу. Петух по-прежнему стоял у колодца и не сводил с режиссёра хмурого взгляда.

Игорь Модестович вытянул перед собой руки с аккуратными розовыми ноготками.

— Нет, дорогие мои. Что хотите со мной делайте, но дёргать, рубить и резать я не могу и не буду.

— Но яйца же вы можете собрать? — уточнил Николай. — Правда, чтобы их собрать, надо сначала договориться с петухом. А с чужаками он строг.

Игорь Модестович перевёл взгляд с петуха на сарай, а потом на свой круглый живот.

— Искусство требует жертв, — вздохнул он и вооружился пустой корзиной. — Но хотелось бы, чтобы жертвой сегодня был не я. Лучше скажи, где у вас поблизости магазин.

Из дома раздался возмущенный голос Лидии Павловны:

— Тесто убежало!

— Дайте… дайте мне

— Уже добралось до пола!

— Ловите его, пока не скрылось в лесу!

Несмотря на тревогу, Николай рассмеялся. Даже Ка О улыбнулась.

Аннушка тоже хотела улыбнуться, но, взглянув на девочку, снова стала серьёзной. На этот раз в её глазах промелькнул не только страх, но и надежда — такая робкая и отчаянная, что Ка О сделалось совсем неуютно.

Она отвернулась к лесу.

Над деревьями медленно расправлял крылья облачный дракон. В глубине его тёмного тела беззвучно мерцали молнии.

Тук.

Ка О вздрогнула.

Аннушка усадила Николая на скамейку и опустилась перед ним на колени.

— Покажи ногу.

— Не надо.

— Я играю крёстную Золушки, — сказала она. — Мне полагается совершать добрые дела и перевязывать разбитые колени.

— Но у меня не колено.

— Значит, будет дополнительная репетиция.

Аннушка осторожно приподняла край штанины мальчика. Однако вместо того, чтобы смотреть на больную ногу, она опять непроизвольно взглянула на Ка О.

Девочка стояла у крыльца, обхватив себя руками.

— Откуда ты приехала? — неожиданно спросила Аннушка.

— Какая разница?

— Просто интересно.

— Вам не просто интересно.

Аннушка побледнела.

— Почему ты так решила?

Ка О хотела ответить, но в этот миг в небе загрохотало так что с ветвей посыпались листья.

Николай замер.

И тут на Аннушку навалилось что-то тяжёлое и мягкое.

Она вскрикнула.

Глава 44. Где короны?

Аннушка вскрикнула и повалилась на спину. Что-то тяжёлое и мягкое промчалось над ней, едва не придавив корзину.

Это была Зинаида.

Она бесцеремонно переступила Аннушку и стиснула Николая в объятиях.

— Сынок! Живой! Родненький мой! Что с тобой? Где болит?

— Ма… — придушенно отозвался Николай, стесняясь материнской ласки. Тискает его младенца. — Пусти…

Но Зинаида ничего не слышала. Она ощупывала его голову, заглядывала в глаза, целовала в лоб и крепко прижимала к себе боясь, что сын снова исчезнет.

— Мы тебя везде искали! Всю тайгу обшарили! Я чуть с ума не сошла! Разве можно в такую погоду на параплане? А если бы тебя унесло? А если бы ты упал? А если бы…

— Ма, всё нормально! — Николай попытался увернуться от очередного поцелуя. — Я здесь.

— Как же нормально, если тебя перевязывают?

Зинаида наконец заметила сидевшую на земле Аннушку.

— Что с ним? — требовательно спросила она. — Нога сломана? Вывих? Укус? Только не говорите, что все хорошо!

Аннушка попыталась встать. Но куда там! Зинаида прочно стояла на её юбке. Подергала за край, давая понять, чтобы уходила.

Только теперь Зинаида поняла, что только что едва не затоптала гостью. Она всплеснула руками и торопливо подала ей ладонь:

— Ой, простите! Ради всего святого, простите! Я вас не ушибла?

— Пока не знаю, — осторожно ответила Аннушка, поднимаясь и отряхивая юбку. — Но, кажется, все мои кости остались на своих местах.

— Я же не нарочно! Испугалась ужасно. Мы с Клинтом всю тайгу верх дном перевернули, всех зверей и птиц из нор и гнезд подняли. Коленька решил испытать свой параплан, а тут эта туча, ветер… Нас самих чуть со скалы не сдуло!

— Ма, не называй меня Коленькой, — буркнул Николай.

— Хорошо, Кол… сыночек можно?

Зинаида повернулась к лесу и приложила ладони ко рту:

— Клинт! Где ты там застрял? Николай дома! Ты был прав! Клинт! Ну куда ты запропастился?

Некоторое время из тайги не доносилось ни звука.

Потом между деревьями зашевелились ветви.

Клинт устало вышел из сумрака, с трудом таща двух огромных орлов. Маму О он прижимал к груди, а Папу О придерживал на плече.

Их головы безвольно свисали. Лапы покачивались при каждом шаге, растрёпанные крылья волочились почти до самой земли. На перьях темнели пятна крови и грязи.

— Папа! Мама! — Ка О сорвалась с места и помчалась к родителям. Она едва не наступила на петуха, но тот вовремя рванул в сторону. — Что с ними? — закричала девочка. — Почему они не двигаются? Они… они живы?

Она пыталась заглянуть родителям в глаза, однако веки орлов оставались плотно закрытыми. Безвольно опущенные головы пугали своим неподвижным спокойствием.

— Живы, — уверенно ответил Клинт. — Только досталось им крепко. Он бережно уложил орлов на охапку сухой соломы возле крыльца и расправил смятое крыло Папы О. — Мы нашли их возле утёса. Ещё немного, и вороны заклевали бы обоих. Хорошо, Зинаида услышала шум.

Серый Ворон на крыше возмущённо каркнул.

Игорь Модестович вздрогнул.

— Фильм ужасов какой-то? — шёпотом проговорил он Лидии Павловне.

— И не говорите.

— Почему не говорить? — удивился режиссёр.

Клинт тем временем быстро осмотрел орлов.

— Дыхание ровное. Переломов, похоже, нет. У Папы О повреждено крыло, у Мамы О рана на голове. Нужны тёплая вода, чистая ткань, бинты.

Клинт поднялся и только тогда заметил стоявших во дворе гостей.

— Ох, простите, дорогие гости! — сказал он. — Немного не получилось встретить вас как положено.

— Самую малость, — заметила Лидия Павловна.

— Еще раз простите. Вы тут пока располагайтесь. Можете сходить к родоновому источнику, Николай вас проводит…

— Клинт, что ты говоришь? — одернула мужа Зинаида.

— Да, да, конечно, простите. Сейчас у нас небольшая техническая пауза: осмотр, обработка ран, перевязка. Потом всё обязательно наладится.

— Вот это я понимаю — профессиональный подход! — восхитился Игорь Модестович. — Даже чрезвычайное происшествие объявлено как антракт.

— Чем помочь? — спросила Аннушка.

— Я тоже помогу, — сказала Лидия Павловна, закатывая рукава чёрного платья. — Командуйте.

Клинт быстро раздал распоряжения. Аннушка принесла из дома полотенца и тёплую воду. Лидия Павловна разрезала старую простыню на длинные ровные полосы. Зинаида усадила Николая поудобнее и принялась осматривать его больную ногу, несмотря на все протесты.

Ка О не отходила от родителей ни на шаг.

Она гладила их по растрёпанным перьям, вытирала кровь с клювов и тихо повторяла:

— Я здесь. Слышите? Это я. Всё хорошо. Вы только очнитесь… Пожалуйста…

Никто не заметил, что за дальними елями притаился ещё один человек.

Он стоял в глубокой тени, прижавшись спиной к стволу, и внимательно наблюдал за двором. Его лица не было видно под низко надвинутым капюшоном. Только один раз, когда над лесом вспыхнула молния, в темноте блеснули настороженные глаза.

Незнакомец видел всё.

И найденных орлов.

И Серого Ворона на крыше.

Услышал он и то, как Клинт сказал:

— Жить будут. Главное, что мы успели вовремя.

Человек в капюшоне едва заметно шевельнулся.

В тот же миг Папа О вздрогнул.

Ка О замерла.

— Папа?

Орёл с трудом приоткрыл заплывшие глаза. Несколько мгновений он смотрел перед собой, будто не понимал, где находится. Затем его мутный взгляд прояснился и остановился на дочери.

— Ка О… — хрипло прошептал он.

— Папа!

Девочка обхватила его за шею и прижалась щекой к тёплым перьям.

— Доченька… ты жива… — Папа О с облегчением прикрыл глаза. — Хвала всем птичьим богам.

Он попытался подняться, но Клинт осторожно придержал его.

— Лежите спокойно. Крылу нужен покой.

Папа О словно не услышал. Он повернул голову и увидел неподвижную Маму О.

— А она? — испуганно спросил он. — Что с ней?

— Жива, — ответил Клинт. — Потеряла много сил, но опасности нет.

Папа О вытянул здоровое крыло и коснулся супруги.

— Милая, очнись, — тихо заклекотал он. — Всё уже позади. Слышишь? Мы справились. Ка О с нами. Давай же, открой глаза…

Клюв Мамы О едва заметно дрогнул.

— Она слышит! — обрадовалась Ка О.

В тени елей человек в капюшоне нервно отступил и наступил на сухую ветку.

Хруст!

С нижней ветви сорвалась сонная кукушка. Хлопая крыльями, она взмыла над верхушками деревьев и сердито закричала:

— Ку-ку! Ку-ку!

Все обернулись на шум, но из-за новой вспышки молнии ничего не разглядели.

— Просто птица, — сказал Клинт и снова склонился над ранеными.

Никому не пришло в голову проверить, почему кукушка вдруг поднялась в воздух среди ночи.

Незнакомец же уже глубже отступил в лес. Под его плащом что-то тускло блеснуло, но тьма тут же поглотила слабый отблеск.

Понемногу двор наполнился суетой.

Клинт промыл раны и наложил повязки. Аннушка и Лидия Павловна помогли перенести орлов поближе к дому. Зинаида, убедившись, что Николай жив и не собирается снова исчезать, наконец перестала тискать сына и принялась хлопотать по хозяйству.

Даже Игорь Модестович оказался полезен. После недолгих переговоров с петухом, во время которых режиссёр трижды отступал, дважды прятался за колодцем и один раз обещал птице главную роль в будущем спектакле, ему удалось добыть корзину яиц.

К вечеру тесто было спасено, пироги испечены, каша сварена, а на столе появилась даже банка малинового варенья, соленые огурцы и помидоры.

Грозовая туча всё ещё лежала над лесом. Облачный дракон не исчез, но теперь казался сонным: его крылья опустились, длинная шея растаяла в темноте, а молнии вспыхивали всё реже.

Папа О и пришедшая в себя Мама О сидели на широкой скамье перед столом. Оба были перебинтованы и выглядели египетскими мумиями.

Ка О беспрестанно подкладывала им еду, поправляла повязки и спрашивала, не холодно ли им.

— Доченька, я прекрасно могу держать ложку сам, — сказал Папа О.

— У тебя крыло болит.

— У меня второе есть.

— Второму тоже надо отдыхать.

Мама О слабо улыбнулась:

— Не спорь. Если Ка О решила о ком-нибудь заботиться, спастись уже невозможно.

Все понемногу успокоились.

Игорь Модестович съел два пирога и заявил, что теперь готов снимать бесконечный сериал про тайгу, вкратце рассказал куда поставит камеры. Николай в это время поведал матери, как добрался до дома, как ему помогли Ка О и Серый Ворон.

— Ма, Ворон разговаривает.

— Ох-хо-хошуньки, — обняла Зинаида сына. — Весь в отца, он тоже думает, что понимает речь зверей.

Только Аннушка почти не участвовала в разговорах.

Она сидела на краю скамьи, держала в руках чашку и смотрела на Ка О.

Девочка замечала каждый её взгляд.

Чем дольше Аннушка смотрела, тем тревожнее становилось Ка О. Иногда девочке хотелось убежать в лес, подальше от этого пристального внимания.

Но оставить родителей она не могла.

Совсем стемнело. Во дворе зажгли лампу, и тёплый свет лёг на стол, на чашки, на румяные пироги и белые повязки.

Папа О вдруг нахмурился.

Он медленно поднял здоровое крыло и коснулся головы.

Ощупал её ещё раз.

Его глаза расширились.

— Где?

Разговоры за столом стихли.

— Что случилось? — спросила Мама О.

Папа О торопливо повернулся к ней. Взгляд его скользнул по голове супруги, и орёл побледнел так сильно, что даже перья на щеках словно стали светлее.

— Где моя корона? — прошептал он. — Где твоя корона?

Никто не ответил.

Папа О вскочил. Скамейка с грохотом опрокинулась на землю.

— Где моя корона⁈ — повторил он уже громче. — И где корона Мамы О?

Из леса донёсся тяжёлый удар.

Тук.

А в чаще, куда не достигал свет из окон, человек в капюшоне крепче прижал к груди свёрток и бесшумно отступил между деревьями.

Глава 45. Сердце матери

Папа О тихо застонал и опустился на край скамьи.

— Пропало… Всё пропало.

— Не переживайте так, ваше величество, — попытался успокоить его Клинт. — Найдётся ваша корона. Никуда она не денется. Утром вернёмся к утёсу и всё там осмотрим. Поднимем всех птиц, мышей, муравьев.

Папа О медленно покачал головой.

— Ты не понимаешь. Корона держалась у меня на голове не потому, что она круглая. Её удерживала магическая сила.

Клинт нахмурился:

— То есть без волшебства она падает?

— Нет короны — нет силы, — глухо сказал Папа О. — Или, вернее, наоборот: нет магической силы — нет короны. Она исчезает с головы в тот самый миг, когда разрывается связь, на которой держится царская власть.

Мама О сидела рядом, сжав кончики крыльев в маленький дрожащий комок. Она всё поняла раньше остальных и теперь смотрела только на Ка О.

Услышав о коронах, Аннушка замерла, руки задрожали. Чашка выпала из её рук, покатилась по траве.

— Скажите мне правду, — обернулась она к Папе О. Лицо её было белым, а губы дрожали. — Ведь это вы? Тот самый орёл, которому я отдала мою Катеньку?

Во дворе стало так тихо, что слышно было, как потрескивают дрова в печи.

Папа О открыл клюв, закрыл, моля о помощи, растерянно посмотрел на Маму О. Но супруга отвернулась. Она сдерживала слезы.

Признаться означало потерять дочь.

Солгать означало предать и Ка О, и женщину, которая столько лет не знала, жива ли её девочка.

«Ну же! — сердито приказал себе Папа

Но слова застряли в горле.

Перед ним вдруг возник тот далёкий вечер. Обжигающая жара, пыльная дорога. Совсем молодая Аннушка, прижимающая к груди маленький свёрток. И крошечная ладошка, высунувшаяся из одеяла.

Папа О помнил обещание, которое дал тогда.

«Я сберегу её».

Он сберёг.

Он научил девочку ходить по горным тропам, различать голоса птиц и не бояться высоты. Носил её на спине над облаками. Ночами сидел возле её постели, когда она болела. Учил читать следы на снегу и находить дорогу по звёздам.

Она была его дочерью.

Но дочерью Аннушки она тоже была.

— Можете не отвечать! — внезапно воскликнула женщина. В её голосе зазвенела обида. — Я сама догадалась. Сердце подсказало. Эта девочка… Как вы её называете? Ка О? Она и есть моя дочь. Моя Катенька. Ведь это правда?

Аннушка схватила орла за плечи.

— Скажите!

— Папа… Мама… — простонала Ка О. — Скажите ей, что это неправда.

Папа О посмотрел на девочку.

Она стояла, прижав руки к груди, и ждала. В её глазах ещё теплилась надежда. Достаточно было одного его слова, одного уверенного возражения — и привычный мир Ка О остался бы цел.

Папа О хотел солгать. Хотел сказать, что Аннушка ошиблась, что люди часто бывают похожи друг на друга, что всё это нелепое совпадение.

Но царь не должен лгать дочери. Даже если правда разбивает сердце.

Он закрыл глаза и тяжело кивнул. Совсем чуть-чуть.

Однако Ка О увидела.

— Нет, — прошептала она.

Мама О издала слабый, жалобный крик и жадно обняла Ка О крыльями, прижала к себе.

Признаться ей было не легче, чем супругу. Она вспомнила первые шаги Ка О, первые слова, первую обиду. Вспомнила, как девочка называла её мамой, как пряталась под её крылом во время грозы, как однажды пыталась сама высиживать найденное в лесу яйцо и три дня не соглашалась уйти из гнезда.

Мама О не украла чужую дочь. Но теперь ей казалось, что именно так всё и выглядит.

— Прости нас, — прошептала она. — Мы собирались рассказать. Правда собирались.

— Когда? — спросила Ка О, не поднимая головы. — Когда я стану совсем взрослой? Или когда вы решите, что мне уже всё равно?

— Мы боялись, — призналась Мама О.

— Чего?

Мама О крепче обняла её.

— Вот этого.

Над домом вдруг загрохотало.

Первый удар грома потряс землю. Лампа на столе мигнула, в чашках задрожала вода. Второй раскат пришёл с другой стороны, словно лес окружили невидимые великаны и теперь били молотами по небу.

Все подняли головы.

Чёрная туча, целый день висевшая над дальними вершинами, пришла в движение. Она стремительно расползалась над лесом, поглощая звёзды. Тёмные облака скручивались в огромные кольца, сталкивались и вздымались одно над другим.

Через несколько мгновений небо исчезло. Осталась только чернота. Из неё блеснули два багровых глаза.

Ка О прижалась к Маме О.

— Дракон, — прошептал Папа О.

Облачный зверь выплыл из тучи почти бесшумно. Он был огромен. Его крылья казались клочьями грозового неба, а по чёрной чешуе пробегали тонкие голубые молнии. Каждый взмах поднимал во дворе вихри пыли и сухих листьев.

На спине дракона сидела Кривульга.

Она держалась прямо, не цепляясь ни за ремни, ни за гребень. Ветер трепал края её тёмного плаща, но сама ведьма оставалась неподвижной, будто была вырезана из чёрного дерева.

Дракон облетел дом и мягко опустился во дворе. Земля под его лапами содрогнулась. Он склонил длинную шею, подставляя Кривульге крыло вместо лестницы, а потом бережно помог ей сойти.

— Учись играть ведьм, — восхищённо прошептал Игорь Модестович Лидии Павловне. — Вот это фактура! Ничего не говорит, ничего не делает, а мощи — как у эсминца.

— Я всё слышу, — не оборачиваясь, произнесла Кривульга.

Игорь Модестович поспешно отступил за спину актрисы.

— Вот видишь? — ещё тише сказал он. — И слух превосходный.

— Говорила мне мама не играть ведьм. Вот пожалуйста, доигралась… — Лидия Павловна подняла руку, но остановилась от пронзительного взгляда Кривульги. — Никаких денег не надо.

Кривульга ступила на землю, оглядела собравшихся и удовлетворённо кивнула:

— Ну вот. Все в сборе.

Но вместо того чтобы подойти к столу, она посмотрела на лес.

Между деревьями было темно. Только ветви елей медленно раскачивались под порывами ветра.

Кривульга немного подождала, словно ожидала появления кого-то ещё. Никто не вышел. На лице ведьмы промелькнуло раздражение.

— Я предупреждала тебя, — обратилась Кривульга к Папе О. — Говорила, что придётся вернуть то, что тебе не принадлежит.

— Ка О не вещь! — хрипло возразил орёл.

— Именно поэтому ты не сможешь удержать её силой.

— Я никогда не удерживал её силой!

— А тайны? Заклятие забвения? Хитрости, которые прятали девочку от людских глаз? Разве это не сила?

Папа О опустил голову.

Кривульга остановилась перед ним.

— Пока ты, как и твой брат, пока только лишился короны. Но можешь потерять всё. Королевство, дар превращения, память прежних времён. Даже способность говорить человеческим голосом. И все из-за них.

Кривульга указала на Аннушку и Ка О.

Все посмотрели на Аннушку. Та вздрогнула и отступила.

— Что я сделала?

— В твоём сердце столько тоски, горечи и любви, что они начали растапливать магические связи, — ответила ведьма. — Ни одно заклятие не может вечно стоять между матерью и её ребёнком.

Режиссер испуганно посмотрел на Аннушку.

— Она тоже ведьма?

Кривульга усмехнулась:

— Ведьма здесь только я.

Она повернулась к Лидии Павловне и неожиданно ей подмигнула. Актриса ахнула и поправила причёску.

— Аннушка — обыкновенный человек, — продолжила Кривульга. — Просто у неё сильно любящее сердце. А с такой силой вам не справиться. Верните девочку матери — и всё наладится.

— Нет!

Тонкий голос прозвучал так резко, что даже дракон повернул голову.

Все обернулись к Ка О.

Девочка выбралась из объятий Мамы О. Её лицо было мокрым от слёз, но она упрямо выпрямилась.

— Нет, — повторила она. — Я не хочу возвращаться к этой женщине.

Аннушка побледнела.

— Катенька…

— Я не Катенька! Я Ка О!

— Но ты моя дочь.

— Я вас не знаю! — закричала девочка. — Я вас никогда не видела. Вы всё время смотрите на меня так, будто я должна что-то вспомнить. А я ничего не помню! Я

Последние слова прозвучали совсем тихо, но ударили сильнее крика.

Аннушка пошатнулась. Лидия Павловна успела подхватить её за руку.

— Доченька… милая моя… — простонала Аннушка и спрятала лицо в ладонях. — Не расстраивайся. Я уже счастлива, что ты жива. Ты не представляешь, как я счастлива. — Она снова протянула к Ка О руки. — Просто дай себя обнять.

Девочка метнулась в сторону и спряталась за спинами орлов.

Папа О расправил здоровое крыло, заслоняя её. Мама О прижала дочь к себе. Они сделали это одновременно, не сговариваясь, как делали всегда, когда ей угрожала опасность.

Кривульга долго смотрела на них.

— Что же, — наконец вздохнула она. — Похоже, у меня не получилось.

Она снова повернулась к лесу.

— Выходи! — громко позвала она. — Не заставляй меня идти за тобой. Я знаю, что ты здесь.

В чаще никто не отозвался.

Только ветер прошёлся по верхушкам елей.

— У меня не получилось её убедить, — добавила Кривульга. — Может быть, получится у тебя?

Лес зашевелился.

Сначала качнулась одна ветвь. Потом другая. Из темноты вылетела испуганная кукушка и, едва не задев крылом дракона, скрылась над крышей.

Между елями показался человек.

Тот самый, что весь вечер наблюдал за двором.

Он шёл медленно, будто каждый шаг давался ему с трудом. Длинный плащ цеплялся за кусты. Капюшон по-прежнему скрывал лицо, а под левой рукой незнакомец прижимал к груди тяжёлый свёрток.

Ка О почувствовала, как Мама О задрожала.

Папа О тоже узнал его.

— Ты… — прошептал он. — Я велел тебе не попадаться мне на глаза!

Незнакомец остановился на границе света.

— Подойди ближе, — приказала Кривульга.

Он не двинулся.

Дракон приподнял верхнюю губу, показывая клыки. В его груди зародился низкий рокот.

Человек нехотя выступил из тени.

— Хозяин⁈ — Серый Ворон сорвался с крыши и сел на плечо человека. — Как же я рад вас видеть!

Аннушка отняла ладони от лица. Несколько секунд она смотрела на незнакомца, не понимая, почему его фигура кажется ей знакомой.

Тот поднял руку и медленно откинул капюшон.

Аннушка вскрикнула.

— Не может быть…

Лицо человека было усталым и осунувшимся. Волосы поседели, на щеке тянулся тонкий шрам. Но тёмные глаза, прямой нос и упрямый изгиб бровей остались прежними.

Теперь стало ясно, на кого походила Ка О.

Девочка выглянула из-за крыла Папы О и словно увидела собственное отражение, только взрослое и печальное.

— Кто это? — едва слышно спросила она.

Мужчина посмотрел на неё. Его губы дрогнули.

— Здравствуй, Катенька.

— Не называйте меня так!

— Хорошо. — Он тяжело вздохнул. — Здравствуй, Ка О.

Аннушка сделала к нему шаг, но с трудом сдержалась, остановилась. Смотрела на него, как на призрака.

— Я не хотел, чтобы мы встретились вот так, — произнёс мужчина.

— А как ты хотел? — неожиданно резко спросила Кривульга. — Сначала забрать короны, дождаться, пока распадётся защитная магия, а потом явиться спасителем?

Папа О вскинул голову.

— Забрать короны?

Незнакомец крепче прижал свёрток к груди.

Все увидели это движение.

Дракон вытянул шею и шумно втянул воздух. В его багровых глазах отразился слабый золотой блеск.

— Покажи, — потребовал Папа О.

— Не приближайся.

Орёл шагнул вперёд.

Мужчина отступил и наступил на край собственного плаща. Он пошатнулся, попытался удержать равновесие, но свёрток выскользнул из его рук.

Ткань развернулась прямо в воздухе. На землю упали две золотые короны. Первая покатилась к ногам Папы О и остановилась, ударившись о перевёрнутую скамью. Вторая описала круг по траве и замерла перед Ка О. Ни одна из них не светилась.

— Ты украл их⁈ — с трудом с сдерживал ярость Папа О.

— Ты сам их потерял, — ответил мужчина.

Над двором вспыхнула молния.

На одно короткое мгновение всё вокруг сделалось белым: дом, деревья, дракон, испуганные лица.

Папа О поднял короны, надел на голову себе и супруге. Вроде магия вернулась. Но надолго ли?

— Я пришёл не за коронами, — Мужчина посмотрел на Ка О. — Они были нужны только для того, чтобы найти тебя.

Из леса донёсся знакомый тяжёлый удар.

Тук.

На этот раз ему ответили сразу с трёх сторон.

Тук. Тук. Тук.

Чёрное перо под крылом Серого Ворона вспыхнула багровым светом. Он закрыл глаза.

— Они здесь, — прошептал он.

И в ту же секунду среди деревьев зажглись десятки красных огней.

Глава 46. Обида или надежда?

Ка О долго не выходила из своей комнаты.

В первый день она плакала. Во второй тоже плакала, но меньше. На третий день Ка О решила, что больше плакать не станет.

Ка О сидела на подоконнике, обхватив колени руками, и пыталась понять, какие из её воспоминаний были настоящими, а какие — нет. Был ли настоящим тот день, когда Папа О впервые взял её с собой на совет? А вечер, когда они всей семьёй считали падающие звёзды? А утро, когда Мама О принесла ей горячий чай и просидела рядом до рассвета?

Разум говорил, что всё это случилось на самом деле.

Но обида шептала другое.

«Они знали. Каждый день смотрели на меня и знали. А я одна ничего не знала».

От этого Ка О делалось особенно горько. Ей казалось, что она много лет жила в доме, где за одной из стен находилась тайная комната. Все знали о двери в эту комнату, все проходили мимо неё, переглядывались и молчали. И только Ка О считала стену обыкновенной стеной.

Утром служанка приносила ей завтрак. К вечеру уносила почти нетронутым. Иногда Ка О съедала кусочек хлеба или яблоко, но только потому, что от голода начинала кружиться голова, а падать в обморок ей совершенно не хотелось. Это выглядело бы слишком по-театральному и напомнило бы об актрисе Лидии Павловне и Аннушке. Язык не поворачивался назвать Аннушку мамой. Ну какая она мама?

В дверь осторожно постучали.

— Ка О, пора заниматься. Сегодня у нас история великих перелётов.

— Не хочу. Уходите.

Сизокрылый вернулся на следующий день.

— Сегодня будет география. Мы собирались изучать Южные острова.

— Изучайте без меня.

На третий день Сизокрылый принёс шахматы.

— Я готов позволить тебе выиграть.

— Я всегда выигрываю без всяких разрешений.

— Это справедливое замечание, — вздохнул советник. — Тогда, может быть, просто поговорим?

Ка О

Сизокрылый ещё немного постоял за дверью, вздохнул так, чтобы его непременно услышали, и удалился. Вздыхать он умел превосходно. В молодости его даже приглашали вздыхать на торжественных церемониях, когда требовалось изобразить государственную печаль.

Но Ка О не улыбнулась.

Из окна её комнаты был виден Фонтан Сил.

Когда-то он бил выше дворцовых башен. Серебряные струи с гулом взмывали к небу, рассыпались сверкающей пылью и образовывали над площадью радугу. Даже в безветренные дни над фонтаном кружились лёгкие облака, а птицы, пролетавшие сквозь них, чувствовали, как крылья наполняются теплом и становятся сильнее.

Теперь фонтан едва поднимался над чашей.

Струи сделались тонкими и неровными. Одна ещё пыталась взлететь вверх, но на половине пути слабела и осыпалась крупными каплями. Другая била вбок, словно фонтан простудился и не мог как следует прокашляться. Радуга исчезла. Над тёмной водой висел только бледный туман.

Жители Землеморья приходили на площадь с раннего утра. Они стояли у ограды, перешёптывались и тревожно следили за каждой новой струёй.

Старые орлы расправляли крылья и тут же складывали их, будто проверяли, осталась ли в них прежняя сила. Почтовые голуби стали носить письма парами: один летел, а другой страховал снизу. Ласточки больше не поднимались к верхним башням. Даже важные дворцовые павлины перестали хвастаться хвостами и ходили по двору с таким видом, словно лично отвечали за государственное несчастье.

Ка О часто видела у фонтана братьев.

Ор приходил почти каждый вечер. Он садился на край чаши, опускал руку и долго смотрел в воду. Несколько раз он поднимал голову к окну сестры, но, заметив её силуэт за занавеской, сразу отворачивался.

Ар держался дальше. Он делал вид, что просто проходит через площадь, хотя здесь быть ему было незачем.

Однажды Ка О увидела, как он попытался зайти в фонтан. Прежде его окатывало с ног до головы, теперь только промочил ноги. Сделала пару шагов, поскользнулся, неловко задел каменный выступ и вышел обратно.

Он оглянулся. Никто ли не заметил?

Ка О успела отойти от окна, но сердце у неё сжалось.

Ор уже понимал то, о чём взрослые пока говорили только шёпотом: если Фонтан Сил иссякнет, царская семья потеряет дар полёта. Папа О и Мама О не смогут подниматься над горами. Ор и Ар тоже останутся без крыльев. Навсегда.

В тот вечер братья поссорились прямо под её окном.

— Это из-за неё, — сказал Ор.

— Замолчи, — ответил Ар.

— А разве не из-за неё? Раньше всё было хорошо.

— Раньше нам просто не говорили правду.

— Фонтану от этого не легче.

— А ей, по-твоему, легко?

Ор ничего не ответил.

На следующий день он не пришёл к фонтану. И через день тоже. Проходя по коридору мимо ее комнаты, не останавливался, не пытался достучаться.

Так прошло несколько недель.

За это время Ка О успела сосчитать все камни на соседней башне, изучить трещины на потолке и возненавидеть часы. Часы стояли в коридоре и каждые четверть часа принимались мелодично звенеть, словно напоминали: вот прошли ещё пятнадцать минут, за которые ничего не исправилось.

Однажды утром Ка О встала, оделась и распахнула дверь.

Дежурившая снаружи служанка от неожиданности выронила поднос.

— Ваше высочество!

— Не называйте меня так.

— А как вас называть?

Ка О задумалась.

Раньше ответ был прост. Теперь же она не знала, кто она: человеческая девочка, воспитанная орлами, орлиная принцесса без крыльев или Катенька, которую она совершенно не помнила.

— Просто Ка О, — сказала она.

Советника Сизокрылого она нашла в библиотеке. Он сидел за огромным столом, заваленным свитками, и делал вид, что читает. Свиток он держал вверх ногами, но это не мешало ему время от времени важно кивать.

Когда Ка О вошла, советник поднялся так быстро, что опрокинул стул.

— Вы вышли! Я чрезвычайно рад. Мы все чрезвычайно рады. Я как раз собирался…

— Вы знали?

Сизокрылый замер.

Очки медленно поползла по носу, добрались до края и упали на пол.

— О чём именно? — осторожно спросил советник.

— Обо мне. О том, что я не родная дочь Папы О и Мамы О. Что я человек. Что у меня есть другая мать.

Сизокрылый опустил глаза.

Этого ответа оказалось достаточно.

— Значит, знали.

— Ка О…

— А про актрису? Про Лидию Павловну? Про Аннушку и моего отца? Вы тоже всё знали?

Сизокрылый медленно свернул перевёрнутый свиток.

— Не всё.

— Но главное знали.

Советник промолчал.

Ка О почувствовала, как в груди снова поднимается обида. Она надеялась, что хотя бы он удивится, возмутится, скажет, что его тоже обманули. Сизокрылый учил её с самого детства быть честной. Он объяснял ей законы Землеморья, рассказывал о чести, долге и правде. Особенно о правде.

— Вы все предали меня, — сказала Ка О.

Советник вздрогнул.

— Ты не можешь так говорить.

— Почему? Потому что принцессе не положено?

— Потому что это неправда, — грустно ответил Сизокрылый. — Я понимаю твою обиду. И признаю: моё молчание тоже причинило тебе боль. Но эта тайна принадлежала не мне. Она и сейчас принадлежит только его величеству Папе О.

— Удобно.

— Очень неудобно, — возразил советник. — Поверь, хранить чужую тайну бывает гораздо тяжелее, чем свою. Особенно когда понимаешь, что однажды она всё равно откроется.

— Тогда почему вы не заставили его рассказать?

— Я пытался.

— Плохо пытались.

Сизокрылый не стал спорить.

— Возможно, — сказал он.

— Рассказывайте! Я требую, прошу, умоляю… — хотела топнуть ножной. Сдержалась.

— Но ответы должен дать только Папа О. Сходите к нему. Спросите обо всём прямо. А если он попытается уйти от ответа, я разрешаю вам напомнить, что государственный советник настоятельно рекомендовал говорить правду.

— Он испугается?

— Конечно нет. Но, может быть, хотя бы немного устыдится.

Ка О повернулась к двери.

— Ка О, — окликнул её Сизокрылый.

Она остановилась.

— Я рад, что ты вышла.

— А я пока нет, — ответила девочка и покинула библиотеку.

Папа О находился в кабинете.

Перед ним лежали карты, донесения и целая гора писем от встревоженных жителей. На верхнем конверте крупными буквами было написано: «Когда вернут полёты?» Ниже кто-то приписал: «Никогда?»

Папа О смотрел на бумаги, но, судя по всему, не прочёл ни строчки.

Увидев Ка О, он вскочил.

— Солнце моё! — расправив руки для объятий.

Ка О не двинулась навстречу.

— Можно

— Конечно. Тебе не нужно спрашивать. Это и твой кабинет тоже. То есть не кабинет, разумеется, кабинет мой, но дворец твой… Я хотел сказать…

— Папа.

— Да?

— Не говори много.

Папа О послушно закрыл рот.

Ка О подошла к столу. На самом краю лежала золотая корона. Она снова светилась, но очень слабо, словно внутри неё догорала свеча.

— Скажи мне, почему Аннушка меня бросила?

Папа О тяжело опустился в кресло.

— Я не знаю.

— Ведь она бросила меня, а теперь плачет, что потеряла. Почему я должна к ней возвращаться?

— Ты не должна.

Ка О пристально посмотрела на него.

— Кривульга сказала, что должна.

— Кривульга сказала, что мы должны тебя вернуть. Но она не говорила, что ты обязана уйти против своей воли. Это разные вещи.

— Не очень разные.

— Очень, — тихо возразил Папа О. — Вернуть — значит отдать тебе право знать правду и выбирать. А заставить — значит снова решить всё за тебя. Я уже один раз так поступил. Второй раз не стану.

Ка О сжала пальцы.

— Почему Аннушка отдала меня именно тебе?

— Случайно все получилось. Хотя теперь думаю, что и не случайно. Этого я не знаю. Ты сама видела: я спросил её, но она ушла от ответа. В тот день, много лет назад, она была напугана. Она сказала, что тебе грозит опасность, и просила унести тебя туда, где никто не найдёт. Я дал обещание и думал только о том, как его выполнить. А потом мы с Мамой О к тебе привязались, полюбили. Но мы честно пытались найти эту женщину, ждали ее. А потом я нашел разбитую карету, и думал, что она погибла, а Аннушка думала, что погибла ты. Вот так и разбежались ваши дорожки. Потом ты назвала Маму О мамой, а меня папой… и ты стала нашей принцессой.

Он отвернулся к окну. Отсюда тоже был виден Фонтан Сил. Слабая струя поднялась над чашей и тут же рассыпалась.

Ка О подошла к отцу.

— Фонтан усыхает, потому что я продолжаю жить здесь? — сказала она. — Скажи мне правду.

— Я не знаю.

— Я человек, а не птица. Значит, мне здесь не место. Я нарушаю традиции вашей страны.

— Нашей страны, — поправил Папа О. — Для меня ты осталась моей дочерью.

— А для меня всё изменилось!

Ка О резко обернулась.

— Я не знаю, кто я. Аннушка называет меня Катенькой. Мама О плачет, когда стоит за дверями моей комнаты. Ты боишься посмотреть мне в глаза. Братья со мной не разговаривают. Ор вообще не смотрит в мою сторону. Фонтан умирает, жители теряют крылья, и всё это началось из-за меня!

— Не из-за тебя.

— Из-за меня!

— Из-за лжи, — твёрдо сказал Папа О. — Если фонтан и теряет силу, то не потому, что ты здесь. Ты ни в чём не виновата.

— Откуда ты знаешь?

Папа О сжал пальцы и снова разжал.

— Ор считает, что я вам мешаю, — сказала девочка.

— Ты нам не мешаешь. Ты не виновата в том, что взрослые совершили ошибки.

— Тогда почему братья меня избегают?

— Потому что они тоже не знают, как теперь с тобой разговаривать. Мы все не знаем.

Он хотел обнять Ка О, но она отшатнулась.

Папа О сразу опустил руки.

— Прости.

Некоторое время они молчали.

За окном фонтан вдруг издал протяжное бульканье. На площади кто-то испуганно вскрикнул. Затем над чашей поднялась крошечная струя и бессильно стекла обратно.

— И почему ты скрывал, что у тебя есть старший брат? — спросила Ка О.

Папа О так и сел.

— Кто тебе сказал?

— Я слышала ваш разговор. И видела, как ты на него посмотрел. Почему не он правит Землеморьем, а ты?

— Это… долгая и запутанная история.

— У меня много времени.

— Там есть вещи, которые я хотел бы сначала…

— Снова скрыть?

— Нет! — поспешно ответил Папа О. — То есть я надеюсь, что нет.

— Тогда отвечай по порядку. Почему старший брат не стал царём? Зачем он украл короны? Почему за ним ходит Серый Ворон? Кто зажёг красные огни в лесу? Почему Кривульга его не боится? И почему он говорит так, словно во всём виноват ты?

Папа О растерянно моргнул.

— Солнце, ты задаёшь столько вопросов, что я не знаю, с какого начинать.

— С брата. Или у тебя есть от меня другие тайны?

— Нет, — слишком быстро ответил Папа О. — Но давай отложим этот разговор.

Ка О прищурилась.

— Тогда я всё узнаю у Кривульги. Она всегда говорит правду.

К огромному удивлению Ка О, Папа О просиял.

— Отличная идея! Полетим к Кривульге. Она всё объяснит. Кривульга умеет рассказывать неприятные вещи так, что все сердятся только на неё. Это редкий и чрезвычайно полезный талант.

Ка О покачала головой.

— Ты неисправим.

— Боюсь, что исправим. Просто ещё никто не взялся как следует.

За окном, над самой площадью, попыталась взлететь одинокая птица, но почти сразу опустилась на крышу.

Радость исчезла с лица царя.

— Ох, сколько же я натворил дел, — вздохнул он.

На этот раз в его голосе не было ни шутки, ни попытки вызвать жалость.

Ка О посмотрела на него. Перед ней стоял уже не грозный царь Землеморья, не могучий орёл и даже не отец, знающий ответы на все вопросы. Перед ней стоял тот, кто совершил ошибку, испугался признаться, а теперь не понимал, как исправить содеянное.

Это не уничтожило её обиду.

Но впервые за несколько недель обида немного подвинулась, освобождая место для чего-то другого. Пока совсем маленького. Может быть, для надежды.

Глава 47. Фонтан Сил

Едва Ка О и Папа О собрались выйти из кабинета, как в коридоре послышались торопливые шаги. Кто-то дважды споткнулся о ковровую дорожку, один раз выругался шёпотом и наконец остановился у двери.

Вскоре вошёл Сизокрылый. Он держался с достоинством, но руки дрожали так сильно, что очки пришлось снять: ещё немного — и он сломал бы дужку.

— Ваше Величество, — сказал он, низко поклонившись.

— Что случилось?

— Там к вам на приём.

— Но я никого не жду.

— Совершенно с вами согласен, —

Папа О посмотрел на него.

— Кто там?

Сизокрылый сглотнул.

— Не знаю, как вам сказать…

— Скажите как-нибудь.

— Вам необходимо их принять. Обоих.

— Боже мой, да кто там в самом деле?

— Старший О. И Кривульга.

В кабинете стало тихо. Папа О медленно расправил плечи.

— Пригласите.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Сизокрылый вышел, но через мгновение снова заглянул в дверь.

— Только, если позволите…

— Что ещё?

— Кривульга просила передать, чтобы к чаю подали пирог.

— Она ещё не вошла, а уже просит пирог?

— Она сказала, что не привыкла тратить время зря.

— Передайте, что будет два пирога. Я рад ее видеть.

Сизокрылый исчез.

Через несколько секунд двери распахнулись, и в кабинет вошли человек в чёрном с Серым Вороном на плече и ведьма в зелёном платье, усыпанном серебряными звездами. Человек шёл первым. Это был Старший О.

Он остановился посреди кабинета с безупречным достоинством поклонился Папе О. Затем повернулся к Ка О и поклонился ей, но уже не так уверенно.

Ка О отделалась кивком. Этот человек ей был неприятен. Ведь он претендовал на роль отца. И зачем только пришел. Ка О итак с трудом успокоилась, а теперь снова…

Старший О оглядел кабинет.

— Ничего не изменилось, — произнёс он.

Папа О кашлянул.

— Прошло много лет.

— Вот именно. А всё осталось прежним. Стол тот же. Шкаф тот же. Даже трещина на потолке на месте. — Он подошёл к стене и указал на тёмное пятно на паркете. — А вот это пятно я помню особенно хорошо, ч лично его устроил ваксой.

Папа О снова кашлянул, на этот раз сильнее.

— Не надо.

— Почему же? Воспоминания полезны для здоровья. Здесь я разбил дедушкину любимую чернильницу. Чернила были из каракатицы. Дед потом неделю ходил с чёрным носом.

— Ты сказал ему, что это траур по старой власти.

— И он был зол.

Старший О слегка улыбнулся, но улыбка тут же исчезла.

— Мы тут шли парадным коридором. Портреты всё ещё висят. Кроме моего, — сказал Старший О.

— Его сняли по воле деда.

— Да. Конечно. В этом дворце всё всегда происходило по воле деда. А ты был послушным внуком. Во всем с ним соглашался. Даже когда она был против меня.

Папа О хотел ответить, но передумал.

Кривульга тем временем прошла к дивану, села без приглашения и сняла перчатки. Затем она внимательно посмотрела на Сизокрылого.

— Чай, — сказала она.

— Сейчас будет, — ответил советник.

— И что-нибудь поесть.

— Государь распорядился подать пирог.

— Один?

Сизокрылый бросил взгляд на Папу О.

— Два.

— Вот видите, — сказала Кривульга. — Иногда полезно прийти без приглашения.

Она вынула из складок платья небольшой гребень. Гребень был старый, костяной, с узорами, которые менялись, если его немного пошевелить.

— Пришла вернуть, — сказала Кривульга.

Папа О посмотрел на гребень и сразу помрачнел.

Кривульга протянула гребень царю.

— Ты дал его мне, чтобы я наложила проклятие на твоего старшего брата. Что ж возвращаю его тебе. И брата, и гребень. А проклятие аннулирую, но не просто так. И цену ты знаешь. Верни девочку матери.

Папа О нахмурился.

— Не сделаешь пострадает твоя семья и твое царство, — уточнила Кривульга и откинулась на спинку дивана. — И не льсти себе. Старший О рассказал мне, за что вы изгнали его из дворца.

Папа О медленно повернулся к брату.

— Ты всё ей рассказал?

— Не всё, — ответил Старший О.

— Он рассказал достаточно, — сказала Кривульга. — Ваш дед был человеком старых взглядов, это понятно. Старые взгляды вообще удобны: их не надо объяснять, потому что они появились раньше всех остальных. Но ты-то был моложе. Как же ты мог не простить родного брата за то, что он влюбился?

Папа О посмотрел на Ка О.

— Я не горжусь этим.

— Это хорошо, — сказала Кривульга. — Было бы неудобно, если бы ты гордился.

— В то время мне казалось, что дед прав. Земная женщина не могла ступить во владения Землеморья, — сказал Папа О. — Это нарушало все природные законы.

— Природные законы, — заметила Кривульга, — никогда не читала ваших законов. Поэтому и творите что хотите, а страдает счастье. В таких делах поспешность опаснее колдовства. Сначала нужно выяснить, кто кому приходится, кто кого любит, кто кого проклял и зачем снимали портреты со стен. — Она повернулась к Старшему О. — Расскажи нам все по порядку. Чтобы эта прекрасная девочка услышала тоже.

Старший О снял перчатки и положил их на стол.

— В те времена я часто спускался с горы в человеческом облике, — начал он. — Делал это тайно. Дед терпеть не мог, когда мы покидали дворец без охраны. Он считал, что наследник должен быть похож на наследника: носить тяжёлую корону, говорить медленно и не смеяться громче, чем положено указом.

— Прекрасные правила, — вставила Кривульга. — Особенно про смех. Видно, поэтому в вашем роду все такие мрачные.

— Я был моложе, — продолжил Старший О, не обращая на неё внимания. — И мне хотелось узнать, как живут люди. Я приходил на ярмарки, слушал музыку, заходил в трактиры. А однажды оказался в старом театре.

— Ты ходил в театр? — удивилась Ка О.

— У каждого принца есть свои тайны.

— У вас, кажется, были только тайны, — заметил Папа О.

Старший О посмотрел на него.

— Не тебе говорить.

— Я познакомился с Аннушкой, когда ещё был наследным принцем Землеморья. По крови — птицей. По воле короны — будущим царём. И мог принимать облик человека, чтобы ходить среди людей незамеченным. Сначала считал себя очень таинственным. Потом привык, что выгляжу как обычный человек. Однажды я пришёл в театр, — продолжил Старший О. — Спектакль шёл в маленьком городском зале. На сцене была девушка, игравшая принцессу, которая должна была выйти замуж за человека, которого никогда не видела.

— Аннушка? — спросила Ка О.

— Аннушка.

— И вы сразу в неё влюбились?

— Не сразу. Когда она забыла слова и вместо того, чтобы испугаться, посмотрела в зал и сказала: «Если пьеса не знает, что делать дальше, пусть это

Папа О невольно улыбнулся.

— После спектакля я ждал её у служебного входа, — продолжил Старший О. — Хотел сказать что-нибудь красивое. Но сказал: «Вы очень хорошо забыли слова».

Кривульга усмехнулась.

— Вот почему он всегда утверждал, что умеет ухаживать.

— Она рассмеялась, — сказал Старший О. — И с этого всё началось. Мы встречались в театре, в саду, у реки. Я приходил к ней в человеческом облике. Она знала, что я не такой, как все, но не знала почему. Когда я понял, что у нас с Аннушкой будет малыш, я был счастлив, — продолжил Старший О. — Я рассказал ей, кто я. Сказал, что живу на вершине горы, что являюсь наследным принцем, что у меня есть дворец, народ и корона, которая когда-нибудь достанется мне. Я все рассказал деду. А он отказался ее принять. Сказал, что я опозорил кровь рода. Меня лишили права наследовать престол. Меня изгнали из дворца.

— А ты? — спросила Ка О. — Ты не ушёл вместе с Аннушкой?

Старший О прикрыл глаза.

— Я хотел. Но дед наложил на меня проклятие. Если бы я пересёк границу Землеморья, моя птичья форма исчезла бы навсегда, а вместе с ней — возможность летать. Я испугался. Рассказал Аннушке. И она решила, что не должна становиться причиной моего падения. Она ушла.

— Но ты её искал?

— Всегда. Я находил её, а она снова уезжала, меняла имя, прятала лицо под платком, работала в театрах и иногда под чужими именами выступала на площадях. Я находил её несколько раз. Каждый раз она говорила, что мы должны расстаться. Когда родилась ты, она спрятала тебя.

Ка О смотрела на него, не моргая.

— Почему она не отдала меня тебе?

— Потому что считала, что я не имею права потерять трон, народ и царство из-за неё.

— Но ты всё потерял.

— Да.

Старший О усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья.

— В конце концов я потерял и трон, и царство, и семью. А Папа О получил всё. И еще мою дочь в придачу.

Кривульга поднялась с дивана и отряхнула крошки с платья.

— Вот теперь мы подошли к самому важному, — сказала она. — Все они совершили ошибки. Дед проклял сына. Старший О позволил гордости и страху разлучить его с Аннушкой. Аннушка решила, что принесённая жертва будет полезна всем. Папа О решил, что молчание называется защитой. А я съела почти все пироги, пока вы выясняли родословную. — Она помолчала. — Но это не главное.

Кривульга подошла к окну. За стеклом фонтан Сил снова дрогнул. На этот раз вода поднялась чёрной дугой и ударилась о каменную чашу.

— Главное в том, что источник не различает, кто здесь виноват, а кто только делал вид, что поступает правильно. Он чувствует разрыв. Пока вы продолжаете говорить друг о друге вместо того, чтобы говорить друг с другом, фонтан будет угасать.

Ка О посмотрела на Старшего О.

— А вы чего хотите сейчас?

Старший О ответил не сразу.

— Вернуть прошлое.

— Его нельзя вернуть.

— Знаю.

— Тогда чего?

Он взглянул на неё.

— Чтобы ты знала правду. Даже если после этого не захочешь иметь со мной ничего общего.

Ка О отвернулась.

— Вы слишком поздно пришли.

— Да.

— И всё равно пришли.

— Да.

— Почему?

— Потому что Кривульга сказала, что если я не приду, она сама приведёт меня сюда за ухо.

— Я бы привела, — подтвердила ведьма.

Ка О впервые за всё время едва заметно улыбнулась.

Папа О подошёл к столу и положил рядом с гребнем старый ключ.

— Портрет Старшего О не уничтожили, — сказал он. — Его по приказу деда спрятали в нижней галерее. Чтобы никто не помнил, что у него был другой наследник. Дед не пережил разлуку со старшим внуком. Мне это сложно говорить, но я вынужден это сделать. Я хочу попросить у тебя прощения. Я, думаю, дед бы тоже признал свою ошибку.

За окном раздался оглушительный гул. Фонтан, ещё мгновение назад едва дышавший, вдруг ударил с прежней могучей силой. Серебряный столб воды взметнулся выше дворцовых башен, словно Землеморье расправило крылья, и на миг коснулся самого неба. В кабинет хлынул дрожащий свет, а над площадью, впервые за долгие недели, вспыхнула радуга.

Старший О посветлел. В нём было что-то от Папы О. Те же глаза, только глубже посаженные, Те же резкие скулы. Такая же привычка чуть склонять голову, когда разговор становился приятным.

Кривульга медленно положила огрызок яблока на блюдце.

— Вот теперь разговор стал честным.

— А вы? — Ка О повернулась к ней. — Вы тоже знали?

— Я знала, что существует человек, который слишком долго прячет правду за важным видом. Но таких людей в Землеморье много. Я не сразу поняла, о ком именно речь.

— Вы знали про Старшего О? Значит, вы тоже меня предали.

— Несомненно.

Ка О ожидала оправданий, но ведьма только пожала плечами.

— Правда редко приходит одна. Обычно она тащит за собой целую очередь виноватых.

— Вы хотя бы не пытаетесь оправдаться.

— Я старая. Мне уже лень.

Папа О подошёл к окну.

Внизу, на площади, жители Землеморья собрались вокруг фонтана.

— Тогда смотри внимательнее. — показал Кривульга на окно. Фонтан питается правдой. — Кривульга вздохнула. — Наконец-то кто-то догадался. Фонтан сил никогда не был просто источником магии. Он держался на согласии. На том, что каждый в Землеморье знал своё место и верил, что порядок справедлив. Но когда сам царь годами прячет правду, вода начинает сомневаться, зачем ей подниматься вверх.

— Вода умеет сомневаться? — спросил Сизокрылый.

— Вода умеет помнить. Это хуже.

Ка О подошла к окну.

Ор поднял голову и увидел её. Несколько мгновений брат и сестра смотрели друг на друга через стекло.

Потом Ор отвернулся.

— Он меня ненавидит, — тихо сказала Ка О.

— Сейчас всё пройдёт, — тихо сказал Папа О. — Посмотри на фонтан. Видишь? Вода становится синей.

Ор тоже это заметил. Испуганно отступил и оглянулся на окна отцовского кабинета, словно ждал оттуда ответа. Отец кинул. По площади прокатился взволнованный птичий щебет, переросший в многоголосый гомон.

Кто-то мягко подтолкнул Ора в спину.

Он нерешительно переступил через край чаши и вошёл в самое сердце синей струи.

Раздался

Вода забурлила, взметнулась белой пеной и на мгновение скрыла Ора целиком. А потом из фонтана вырвался огромный орёл. С его крыльев дождём осыпались сверкающие капли. Он издал победный гортанный крик и взмыл ввысь, одним могучим взмахом заслонив едва ли не всё небо.

Глава 48. Ка О и ее семья

В театре был настоящий аншлаг. Зрители сидели не только в креслах, но и на приставных стульях, и даже на ступеньках между рядами. А одной семье, опоздавшему к началу, пришлось смотреть с балкона осветителей.

Когда опустился занавес, весь зал поднялся.

— Браво!

— Аннушка!

Аплодисменты гремели так, что задрожали хрустальные подвески под потолком. Кто-то бросился к сцене с букетом, потом второй, третий — и вскоре весь край сцены утонул в цветах.

В этот вечер Аннушка превзошла саму себя. Она играла королеву, ожидавшую наследника, и играла так искренне, что в конце второго действия половина зрителей плакала, а вторая половина делала вид, будто ей просто попала в глаза театральная соломинка.

Роль подходила Аннушке как нельзя лучше: она и в самом деле ждала ребёнка. Круглый живот уже невозможно было скрыть даже под пышным королевским платьем. Впрочем, скрывать его никто и не собирался. Напротив, режиссёр уверял, что ещё никогда в истории театра королева не выглядела настолько убедительно.

После спектакля Ка О протиснулась за кулисы. Здесь пахло гримом, пудрой, бархатными занавесами и свежими цветами. Актёры поздравляли друг друга, рабочие сцены уносили декорации, и лишь нарисованный картонный дракон сиротливо лежал в углу, задрав одну лапу к потолку.

Ка О постучала в дверь гримёрной.

— Можно?

Аннушка сидела перед зеркалом и снимала тяжёлую корону. Услышав голос дочери, она вздрогнула, обернулась и тут же поднялась.

— Ка О! Милая моя!

— Мама, поздравляю тебя!

Аннушка обняла дочь. Она попыталась прижать её покрепче, но между ними оказался большой живот.

— Кажется, кое-кто мешает нам обниматься, — рассмеялась Ка О.

— И с каждым днём всё увереннее, — согласилась Аннушка.

Ка О осторожно прикоснулась ладонью к её животу.

— Скоро уже?

— Совсем скоро.

Будто услышав её слова, малыш толкнулся.

— Ой! — Ка О отдёрнула руку, а затем снова положила её на живот. — Он меня пнул!

— Или она, — поправила Аннушка. — Возможно, это будущая принцесса требует, чтобы её не называли «он».

В эту минуту дверь распахнулась, и в гримёрную вошёл Старший О. На нём был длинный чёрный фрак, на шее стильная бабочка с лепестком розы. Видимо он так спешил, что не заметил, как к нему пристал этот лепесток. Старший О нёс огромный букет. Букет был настолько велик, что пришлось протискиваться.

— Милая, это было великолепно! — воскликнул Старший О.

Он обнял Аннушку, поцеловал её, опустился перед ней на одно колено и торжественно обратился к животу:

— А как поживает мой сын?

— Почему непременно сын? — спросила Аннушка. — А вдруг это дочь?

Старший О на мгновение задумался.

— Тогда она станет самой прекрасной девочкой во всём Землеморье.

— А я? — улыбнулась Ка О. — Я уже не самая прекрасная?

— Ох милая, ты будешь самая-пресамая. — Старший О поцеловал дочь в макушку. — Я буду самым богатым принцем в мире, потому что у меня будет три принцессы.

— Вот теперь правильно, — сказала Ка О.

— Мы будем рады каждому, кто там прячется, — добавил Старший О и обернулся к двери. — Ведь правда?

Только тут Ка О заметила, что в коридоре собрались новые гости. Вернее, почти вся семья О.

Первым в гримёрную вошёл Папа О. Он осторожно нёс коробку с праздничным тортом.

Ка О кинулась помогать.

— Пап, давай я, а ты помоги маме.

За ним появилась Мама О с охапкой белых роз. Следом протиснулись Ор и Ар, причём каждый уверял, что именно он первым догадался купить для Аннушки конфеты.

— Папа! Мама! — обрадовалась Ка О. — Ну как вам спектакль?

— «Понравился» — слишком слабое слово, — ответил Папа О. — Я так волновался за королеву, что чуть не выбежал на сцену спасать её королевство.

— А я тебя удержала, — напомнила Мама О. — Всё-таки зрителям не полагается вмешиваться в представление.

— Даже если зритель — царь? — спросил Ор.

— Особенно если царь, — сказала Мама О.

— А мне больше всего понравился дракон, — признался Ар. — Жаль, что он картонный. Настоящий был бы круче.

Из коридора послышался громкий треск.

Все оглянулись.

Картонный дракон, до этого спокойно лежавший в углу, приподнял голову, чихнул и выпустил из ноздрей облачко дыма.

— Кажется, он не совсем картонный, — заметила Ка О.

— После ужина разберёмся, — решил Папа О и повыше поднял коробку с тортом. — Некоторые происшествия могут подождать. Крем — нет.

— Ну пустите же меня, — кто-то толкнул Папу О в спину. Все узнали скрипучий голос Кривульги. — Ваше величество вы со своей семьей загородили весь проход.

Кривульга подошла к Аннушке и протянула ей перчатки.

— Что это? — удивилась Аннушка, оглянулась на мужа.

— Это перчатки ангела, — усмехнулась Кривульга. — А то, что получается, все в этой семье умеют летать кроме тебя. Не порядок. Бери быстрее, пока не передумала.

Все засмеялись.

— Теперь все в кафе! — объявила Ка О и обняла Папу О. — Пап, повелевай. У нас сегодня семейный ужин.

— А как называется праздник? — спросил Ор.

Ка О оглядела собравшихся. Рядом стояли Папа О и Мама О. Аннушка и Старший О чуть поодаль. Ор с Аром уже спорили, кому достанется шоколадная роза с торта, а в животе у Аннушки нетерпеливо толкался ещё один член семьи.

Ка О улыбнулась.

— Праздник называется «Тайна Папы О или Ка О и её семья». Я самая счастливая принцесса на свете. У меня два папы, две мамы, два брата — и ещё кое-кто на подходе.

— По-моему, для одной семьи нас слишком много, — заметил Ар.

— Глупости, — возразила Мама О. — Семья не бывает слишком большой.

— А торт бывает слишком маленьким, — мрачно добавил Ор.

Все рассмеялись.

И только картонный дракон не смеялся. Оставшись в пустом коридоре, он проводил семью внимательным взглядом, тихонько шевельнул хвостом и ещё раз чихнул.

На этот раз из его ноздрей вылетела не

Так начинался самый счастливый вечер в жизни Ка О и заканчивались самые невероятные приключения.