Тарья берёт своё

Пролог

Тарья берёт своё

Пролог

Тюмень, поместье Ланских, 1934 год

— Барятинская — не жилец, — сурово припечатал сухой голос. — Не трать раствор. До утра не доживёт.

Этот голос и слова-то не особо тратил — звучал скупо, веско. Да ведь и госпожа Смерть не больно словоохотлива: торговаться не любит, пустую болтовню не уважает.

Воды бы… Кожа горела огнём, губы растрескались до крови, уже не способные изогнуться даже в такой короткой просьбе. Грубая бязь ночной рубашки причиняла нестерпимую боль при малейшем движении — сразу наждачкой по оголённым нервам, как если бы прежде с меня содрали кожу.

Лицо будто выгрызали изнутри черви — жадные, злые. Чесалось так, что я бы изодрала его до костей обломанными ногтями, но руки не слушались уже давно. Опухшее горло даже не способно было издать хрип, там всё ссохлось, стенки склеились намертво, ещё немного — и даже воздух не сможет пробиться сквозь сведённую судорогой гортань, где уж там слову продраться.

Вода… Хрустальная, текучая, жидкая, мокрая. Хоть бы глоточек, чтобы… Нет, не имеет смысла. Мне уже не выжить. Разве что продлить агонию.

Я умирала. А в глазах врача Запольского умерла ещё утром: как только перестала цепляться за его рукав и за самоё жизнь.

— Труп сжечь сразу, помнишь? — настойчиво напирал Запольский. — Потом отпоёте и попрощаетесь. А что не по-людски похороните — тут уж бог простит. Сам, поди, видит, какова беда. А скорбеть нынче некогда, так и ты, барич, отринь пока лишнее, не до того сейчас…

— А людей тут и нет, чтоб с ними по-людски, — со злостью бросил барич Александр. — Сдохнет — туда ей и дорога, Промежуть её задери. Было б по кому скорбеть.

Я ничего не видела, но чувствовала на себе прожигающий взгляд Ланского-младшего, преисполненный ненависти. Ещё огненной магии добавил как пить дать — кожу жгло всё сильнее и сильнее. Будто мало ему было видеть последние корчи моего обезображенного язвами тела, так он заранее решил живьём сжечь, чтобы утром силу не тратить?

— Хватит! — резко осадил Запольский. — Не поможет.

— Саша!..

Жар внезапно схлынул. Не весь, но достаточно резко, чтобы я испытала кратковременное облегчение. Точно, это от барича Ланского была «милость»… А окликнула его — удивлённо, не веря в такую жестокость — его младшая сестра Милочка.

Это для меня магия пока тёмный лес и, хоть и ощутима, но её незримые потоки я не всегда могу распознать. А у Ланских порода сильная, они все огневики, так что даже десятилетка Милорада с лёгкостью заметила манипуляции брата. Заметила, но кроме изумлённого окрика сделать больше ничего не могла. Тем более что сама тут же стала объектом нападок.

— Милка!

— Баричка Милорада!

Ланской и Запольский возмущённо воскликнули в один голос, затем слегка затрещал воздух — снова какая-нибудь магическая штука, и они вытолкали Милу из комнаты, сопровождая ругательствами: нечего здоровой на заразную половину соваться.

Но ни барич Александр, ни врач Запольский, ни даже неинициированная ещё Милочка не заболеют — об этом все знают. А если и заболеют, то выживут. В огневиках моровые болезни не живут, эти маги так умеют: любую заразу в себе могут выжечь, но сами при этом не поджариться. Так что не страшны им ни вирусы, ни микробы, ни даже эта неведомая допрежь пагуба из Промежути.

Вслед за напуганной Милочкой ушли и эти двое, заранее поставив на мне крест, и я вновь осталась наедине со смертью в полной тишине, балансируя на грани сознания. Уж лучше бы добили сразу, чтобы не мучилась. Но баричу Александру милосердие чуждо, а врачу Запольскому медицинская клятва вредить пациенту не велит.

Вот бы глоточек воды напоследок…

— Жить хочешь?

В сознание вдруг ворвался скрипучий надтреснутый голос. Прозвучал над самым ухом, но одновременно как бы издалека. Я бы стряхнула наваждение умирающего разума, но даже сил пошевелить головой не нашла.

— Хо-очешь, — злорадно ответил за меня голос. — Не хотела бы — только при мне уже раз пять померла бы. А я как ни погляжу: всё цепляешься за что-то, настырная. Да только не на этот раз, дорогуша. После промежутской дряни ещё никто не выживал.

— Так… по… моги… — просипела я.

Голос расхохотался неприятным старческим смехом.

— Экая наглая, ты ж погляди! Одной ногой в могиле, сама невесть кто, ни силёнок, ни заслуг, а требует! Да ещё незнамо у кого!

— При… шла… же… — вытолкнула я из сухого горла, надеясь, что неведомая гостья поймёт посыл: раз явилась незваная, то ей, скорее всего, и самой от меня что-то нужно.

Смех резко оборвался.

— А соображаешь. Сама я пришла, верно. Чай, не чужая ты мне. Что ж… Помогу, раз просишь. Да только дорого возьму. Что, даже не посмотришь на благодетельницу? А я ведь к тебе с подарком.

Веки запечатало липкой коркой гноя, но я через силу разлепила левый глаз и попыталась отыскать источник звука. Свет, уходя, погасили хозяева, оно и понятно: нечего ресурс тратить. Живым трупам этот свет не нужен, когда их тот дожидается. И всё же в темноте проступил белёсый силуэт.

Высокая женщина преклонных лет в глухом чёрном платье с крахмальным воротником-стойкой. Строгая старинная причёска. Сама чопорная, осанистая. Сквозило от неё замогильным холодом. А взгляд… взгляда я не встретила. Да и нечем ей было его осуществить — из двух глубоких провалов на морщинистом лице много ли насмотришь?

— Ну что, нравлюсь? — Призрачная дама насмешливо сложила руки на груди.

— Нет.

— Ещё и честная, — хмыкнула она. — Нет бы солгать прабабке да умолять, сколько сил хватит…

Она резко приблизилась, и чёрные провалы на белом мёртвом лице нависли прямо надо мной. В другое время я бы испугалась, но перед другим лицом — лицом смерти — меня вдруг охватило спокойствие.

— … и я бы тогда бросила тебя подыхать без всякого сожаления, — прошипела она. — Как и всех прочих Барятинских. Пять поколений — и ни одного достойного… А ты вот понравилась. Только смотри уж, внученька, назад дороги не будет. Всё зыркаешь… Нет, вы поглядите, бесстрашная какая…

Старуха — вблизи возраст стал ясен даже в темноте и сквозь призрачную пелену — медленно отстранилась.

— Спрашивать больше не буду.

— Вы… Жадная Барыня?

На этот раз старуха расхохоталась визгливо, жутко и долго не могла успокоиться.

— Баря́тинская Аграфена Ларионовна, — жёстко сказала она, резко оборвав смех. — А ты, правнучка, теперь моей наследницей станешь. В первый раз сама за тебя всё сделаю. За тебя дар использую, выживешь. А заплатишь мне тем, чем сейчас на меня зыркаешь безо всякого почтения… Видеть хочу, как ты, отродье нагулянное, дикая кровь, остальных моих Барятинских за причинные места ухватишь. Вот смеху-то будет, если потомков моих, всю эту чистую магическую породу, безвестная инородка наконец к ответу за всю их слабость и немощь призовёт. А то сколько ж можно род позорить…

Скрипнула дверь и в проёме засиял неуверенный огонёк лучины. В его жёлтом свете белёсый призрачный силуэт истончился, но не исчез полностью, прикинувшись лунным светом.

— Даша, ты спишь? А я тебе водички принесла… Это я, Мила… Даша, попей…

На мой лоб лёг мокрый платок, а по растрескавшимся губам потекла живительная влага. Врач Запольский был прав: на последней стадии промежутской пагубы лечить и поить больных уже не стоит — это лишь усилит страдания и продлит агонию. Добрый ребёнок об этом не знал, просто хотел помочь мне.

Милочка взяла меня за руку — и не побоялась же. Впрочем, чего огневику бояться, даже неинициированные устойчивее простых людей, у них защита в крови.

— В первый раз сама всё сделаю, — снова скрипнул старухин голос. Милочка даже не дёрнулась, и я готова была поклясться, что слышу его лишь я. — Здоровье, что ль, у кого забрать?.. Хотя нет, эта дрянь любое здоровье загубит. Заберу для тебяне-болезнь, чтобы по новой не заразилась. Да хотя б и у этой, вот уж вовремя огневичку принесло. А кожа-то у девчушки как хороша — чисто фарфор… Тебе пойдёт.

— Что… ты…

— Ты поспи, Даша… — прошептала Милочка. — Я утром ещё приду.

Напоенная долгожданной водой, я то ли уснула, то ли потеряла сознание, не разобрав и половины из того, что бормотала при этом старуха.

Наутро никто не пришёл.

И я почему-то не умерла.

Я видела, что делает с людьми промежутская дрянь. Четыре месяца я наблюдала одну и ту же картину: озноб в первые сутки, ломота в костях вплоть до неспособности встать и страшные язвы на второй день, обезвоживание на третий, а потом жар, отказ лёгких, почек, сердца… Четвёртые сутки не переживал никто.

А я почему-то не умерла…

Проснувшись, я ещё некоторое время ворочалась в постели. Пока не сообразила: у меня есть силы ворочаться. Шевелиться. Дышать.

Жить.

Недоверчиво замерев, я осторожно начала проверять жизненные функции. Пошевелила пальцами ног. Рук. Со страхом потянулась к лицу, памятуя о страшных язвах на щеках, едва не разъевших их до кости — по крайней мере, именно так это ощущалось вчера…

Нос был на месте. А кожа на щеках была гладкая, ровная. И я легко смогла открыть глаза.

Нет, кажется, болезнь всё же не прошла бесследно… Видела я всё чётко, но слева будто что-то мешало. Точнее, обзор был ограничен… моим собственным носом? Скосив глаза влево, я вдруг чётко увидела переносицу и правое крыло носа. И на этом угол обзора заканчивался.

Я прикрыла глаза и машинально потёрла веки, но пальцы левой руки вдруг провалились в пустоту. Справа под натянутым веком привычно ощущалось выпуклое глазное яблоко, слева же… Слева не было ничего.

Пустая глазница. Провал, окаймлённый двумя беспомощными дряблыми складками.

«А заплатишь тем, чем сейчас на меня зыркаешь безо всякого почтения»…

Я оцепенела, чувствуя, как нарастает паника. Вчера слова старухи не показались мне чем-то значимым, да и сама она мыслилась сном больного разума… Всё же не сон. Вытащила с того света, как и обещала… И взяла свою жестокую плату.

Замерев и отчаянно оттягивая момент осознания потери, я вдруг ощутила кое-что ещё. По моим венам струилось что-то тягучее, спелёнатое. Приятное. Хотелось с хрустом потянуться и выпустить это наружу. А ещё рука светилась непривычно ярко. Я поднесла к лицу запястье, стараясь не думать о том, что видимый мир заметно растерял в объёме, и с удивлением уставилась на свой родовой браслет.

Барятинские презрительно называли его «браслетом полукровки» — слишком уж бледный и невыразительный по сравнению с их яркими и заметными «украшениями». Лёгкое свечение одной прерывистой полоски на правом запястье — под кожей, не на ней. У моего отца, князя Романа Барятинского, браслет и то был свит из десятка замысловато переплетающихся линий, хотя он даже не глава рода.

Сейчас же сияние было заметно сразу, даже при свете дня. И полосок теперь было три.

Я сосредоточилась на родовой метке, ощущая тепло от неё, а ещё какое-то небывалое единение с…

С чем, я так и не успела понять: дверь выбило стеной огня, а наполненный яростью, отчаянием и чистой, неприкрытой ненавистью голос резанул по ушам.

— Что ты сделала с Милкой, тварь⁈. Она не должна была заболеть! Не могла!..

Барич Александр Ланской ворвался в комнату, и перед моим лицом застыл пышущий жаром сгусток огня.

— А дальше, дорогуша, внученька моя Дарья Романовна, разбирайся сама, — прозвучал над ухом ехидный голос старухи.

— Та́рья, — скрипнула я зубами.

«Тарья́», — робко подала голос вогульская княжна, встрепенувшись в закоулках нашей совместной с ней истерзанной души.

Часть первая

Заложница. Глава 1

Семью годами ранее.

Ко́ндинское, па́уль Сартынья́, 1927 год

Пожалуй, случилось всё до банального глупо и просто. Вылетевшая на встречку фура с задремавшим водителем, плотный поток в правой полосе — некуда увильнуть, ночь, яркая вспышка фар перед глазами, глухой удар, лобовое столкновение… А после оглушительная тишина.

Каким бы опытным водителем ты ни был, а олени на стаж не смотрят.

И вот так я, Таша Алексеевна Романо́вич, тридцати одного года от роду, кажется, и закончилась.

А потом снова вспыхнул свет. Тот свет. И олени пришли на ум не просто так — надо мной плясали в диком хаотичном танце раскидистые рога. Па́нты, вдруг всплыло в памяти. Потому что мохнатые, поросшие серебристой короткой шерстью… Или

Однако их носитель на благородного зверя совсем не походил. Ибо крепились рога ко вполне человеческой голове — темнолицей, с длинными сальными патлами и безумным взглядом.

— Эй-е! Ха-та! То́рум-А́щи, Най-А́щи, Вун-о́тыр, Лув-о́тыр!

В тесной комнатке с низким бревенчатым потолком вокруг меня прыгал узкоглазый шаман в меховой безрукавке поверх вышитой рубахи, непрестанно тряс головой и бил колотушкой в бубен. Добротный такой инструмент, явно видавший всякое: толстая пожелтевшая кожа, растрескавшаяся от времени, мелкие косточки и помятые колокольца на ободе.

Ритмичные глухие удары с перезвоном завораживали, вводя в транс, а ведь моё сердце только что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди — до того не хотелось умирать… Сейчас страха не было. И где бы я ни была, а была вполне живой.

Воздух в помещении был спёртый, душный, под потолком стелился едкий дым с горьким хвойным привкусом. Я скосила глаза влево: от стены нещадно сквозило, просветы меж брёвен были кое-как заткнуты бурым мхом, но из пары широких щелей пробивался морозный ветер со злой снежной крошкой. На выдохе шёл пар.

Мне же было жарко, и хуже того — кажется, меня лихорадило. Я сильно вспотела, голова была чугунная, но я была жива! И от осознания этого мне уже стало хорошо.

Разве что немного тесно.

Да, конечно… косуху можно было на размер больше взять, а не втискиваться в привычные прежние размеры. Таш, ну не пятнадцать же, не такая уже тонкая и звонкая, как прежде, смирись. Нет же, упаковалась в тесную кожу, да ещё застегнулась наглухо. Оттого и давит в груди.

Я машинально потянулась к молнии, и тут окатило волной паники. Куртки на мне не было. Руки нащупали лишь небрежно наброшенную меховую шкуру, под ней же не было совсем ничего.

А, нет, было. Плоская мальчишечья грудь да тёплый беззащитный живот — голые и ничем не стеснённые. При этом тесно мне в собственном теле было так, что впору наизнанку вывернуться… Стоп. А почему плоская? Это что… детское тело⁈

Обдумать это я не успела. Под боком ожесточённо и молча пинался кто-то небольшой, стараясь вытолкать меня из пропотевшего насквозь гнёздышка. Да только… никого под шкурой, кроме меня, больше не было.

Тем не менее оно отчаянно пиналось. И тут, похолодев от ужаса, я вдруг поняла, что это нечто пинается… внутри меня. Будто стремясь вытолкать из тела. Да что за чертовщина!..

— А́стал! — прикрикнул шаман, заметив моё копошение.

Толчки затихли. Но ощущение чужеродного присутствия в теле никуда не исчезло. Оно просто затаилось. Забилось куда-то в угол, напуганное не меньше моего, встревоженное — я вдруг ощутила отголоски чьих-то чужих эмоций, как свои собственные.

— Аквъёт! — шаман ударил в бубен особенно громко и склонился надо мной, оскалив редкие жёлтые зубы. — Лы́лы, у́тьщи — аквьёт!

«Аквъёт — вместе, — вдруг как-то дала понять та, что забилась в уголок, и чьи ощущения и мысли теперь в полной мере разделяла и я. — Одна душа и одна вместе тоже будут одна. Так надо. Так будет хорошо. Одна э́ква — много души. Моя одна лылы — плохо, мало жить. Твоя одна утьщи — совсем не жить».

Что ж. Я мало что поняла, но уловила главное: сейчас остро стоял вопрос жизни и смерти. И «аквьёт» — это главное условие для выживания обеих. Но…

В чужом теле, неизвестно где, да ещё и с соседкой в голове?

Да, чёрт возьми, конечно, я согласна!

Словно почуяв моё желание, пинаться «соседка» вдруг перестала. Я чувствовала её испуг, настороженность, граничащую с враждебностью, но ещё и робкую надежду. И тогда я мысленно потянулась к этому испуганному комочку и осторожно погладила ребёнка по голове.

«Аквьёт, — примирительно сказала я. И назвалась первой: — Таша».

«Тарья́», — не сразу откликнулась девочка.

Это уже позже я узнала, что по вогу́льским поверьям у женщины должно быть четыре души, а то и все шесть. А две из них — самые главные. Первая,лы́лы, после смерти явится к Нуми-Торуму и будет держать перед ним ответ за все земные дела, а после переродится в потомках. Вторая,у́тьщи, она же душа-тень, это нить, связывающая живущего с духами почивших предков, а для вогула ничего важнее этой связи нет.

То ли у несчастного ребёнка во время болезни отлетела одна из душ, то ли все они нуждались в очищении, то ли ещё по какой причине над нами сейчас камлал обезумевший шаман, призывая духов, но вот случилось так: в своём мире я закончилась, а в этом снова началась.

От измождённой и перепуганной Тарьи ко мне обрывками, толчками приходило понимание происходящего. Ну, в той мере, в какой сама Тарья владела ситуацией, а та в силу малого возраста и лихорадки, туманящей рассудок, понимала немногим больше моего.

— И́лы-и́ми, Ка́сы-о́йка, ку́тим-ку́тим-ку́тим! Пус-ва, тыг-ва, а́рсын-ва! Йис-тыг-тыг!

Непривычные на слух слова сразу отозвались блёклыми образами, так как были известны Тарье, и так я поняла, что это имена: шаман сейчас взывал к богам и духам.

А ещё я поняла, что Тарья тяжело больна. Я-мы больны. Я пока ощущала тощее мокрое тельце чужеродным, не своим, зато чётко осознала чужую слабость и усталость — даже не столько физически, сколько мысленно. А ещё там был страх и какая-то острая душевная боль — но с этим я разберусь позднее. И ведь ещё пиналась, будучи совсем обессиленной! Боец. Подружимся.

«Спи, — прошептала я, мысленно обняв девочку и баюкая её на груди. — Я рядом. Я за нами присмотрю». И та благодарно отрубилась, оставив меня наедине с незнакомым телом, завывающим шаманом и новым миром. Без её саднящей тревоги стало немного легче.

Но лишь ментально: ведь получив физическую оболочку в своё полное распоряжение, я вдруг в полной мере ощутила и все страдания этого маленького тельца. Я попыталась проанализировать его сигналы. Жар, ломота в костях, боль в груди, затруднённое дыхание. Болезненный стук в висках. Последний — от шаманского бубна или тоже угрожающий симптом? Скорее всего, грипп либо ещё что-то вирусное. Чем вообще дети обычно болеют в таком возрасте? Да если бы я знала!..

Хорошенько пропотеть под вонючей шкурой — это, конечно, хорошо, с потом выйдут токсины. Но ещё при лихорадке, чем бы она ни была вызвана, обязательно нужен свежий воздух и обильное питьё. А здесь — где бы я ни была, в темноте ничего толком и не рассмотришь — лишь смрад, тяжёлый дым от курящихся трав и

— Пить… — с трудом вытолкнула я слова из непослушных губ. — Пожалуйста, дайте воды…

Прозвучало странно. Звонкие согласные побледнели и оглушились, как если бы я говорила с немецким акцентом. «Тайте воты» — вот и всё, что смог выговорить рот, будто не приспособленный для иных звуков.

Шаману, однако, хватило и этого. А ещё, наверное, моего осмысленного взгляда. Звон бубна резко оборвался, хотя ещё несколько секунд после этого эхом звенели мелкие монетки на браслетах.

— Ёлноер! — отшатнулась нависшая надо мной фигура. — Ань-ты, хольт… Менкв!

И тут шаман пронзительно завизжал, вызвав резкую ломоту в висках:

— Менкв! Менкв! Ка́нтын лы́лы! Менкв!

Моя девчушка не реагировала — провалилась в беспамятство, и некому было перевести слова, но тут и дураку станет ясно: кажется, мне не стоило просить воды вслух.

На призыв шамана в избу ворвались ещё люди — все в грубо раскрашенных берестяных масках, таких же, что были развешены по стенам вместе с пучками трав и связками чьих-то шкурок.

Кажется, я даже успела увидеть блеснувшее на свету лезвие ножа, когда вымотанное болезнью тельце теперь и меня отправило в забытье. Озадаченное вторжением, оно ещё держалось исключительно за счёт моей силы воли, но теперь опомнилось: раз это теперь и твоё тело, то вот тебе, новая хозяйка, получай. Раз владеешь, то и разделяй в полной мере. Сколько бы нас сейчас тут ни было внутри, а заправляла вместилищем госпожа Болезнь, и такому командиру противиться уже никак было нельзя.

Очнулась я от ощущения копошащегося котёнка под боком.

«Тарья́?» — тихо позвала я.

«Люль», — еле слышно отозвалась она, мелко дрожа.

— Вот попьём водички, съедим что-нибудь, и будет нелюль, — пообещала я вслух. — А совсем дажеёмасбудет.

Слова, как и прежде, прозвучали неправильно, слишком мягко. Зато были на удивление понятными.«Люль» — плохо. «Ёмас»— хорошо. Что ж тут неясного, когда слово «люль»колючее и неприятное, а успокаивающим антонимом к нему само по себе всплывает «ёмас»?

«Сяр люль. Совсем плохо.Няйт хумТарья́ изпа́ульпрогонять».

—Няйт хум— это тот, с оленьими рогами? Шаман который? Значит, найдём себе другой пауль, милая, мало ль места на земле… А за что нас прогонят-то?

Да, кстати, знать бы ещё, где мы. И кто. И есть ли тут ещё паули, куда можно уйти. Тарья не ответила, но её самый большой страх уже толкнулся в сознание: выгонят. Не могут теперь не выгнать. Ибоменкв.

А менкв — это, похоже, я. Злой дух, чужой дух. Пока я беспамятствовала, очнувшаяся Тарья уже успела наслушаться. Призывал-призывал шаман духов, да, похоже, не тех призвал… Точно, не стоило воды по-русски просить.

Шаман-то мои слова понял, а вот девочке Тарье, судя по всему, знать их было неоткуда. Оттого я-мы теперь менкв.

— Верь мне, Тарья, — шепнула я. — В обиду не дам. Мы теперь вместе.Аквьёт.

В пауле — так назывались эти поселения — мы не задержались.

Над нами снова камлал шаман, теперь уже изгоняя менква, то есть злого духа, вселившегося в несчастную Тарью вместо призванного предка. То есть меня. А я всего-то попросила воды на родном языке… Но не родном для Тарьи.

Впрочем, это была не единственная причина для изгнания. Спустя сутки после моего воскрешения в чужом теле, на моей-нашей коже проявился некий знак, и этого шаман стерпеть уже не смог.

— Царёва кровь! — с отвращением сплюнул шаман, схватив меня-нас за руку. Неожиданно он сказал это на моём родном языке и довольно чисто. А потом добавил: — Руска!

Я скосила глаза: ниже ладони трепетно билась голубая жилка, но теперь она ещё светилась изнутри, опоясывая прерывистым контуром запястье. От такого «браслета» разливалось тепло и спокойствие.

Ни я, ни Тарья, подточенные болезнью — а новое тело теперь стало влиять и на моё сознание, и я в полной мере разделяла с девочкой эту слабость — не могли возразить шаману.

Тарья не знала, что это. Я тем более. В привычной мне реальности под кожей ничего светиться не должно. Разве что Тарье когда-то вживили светящийся чип, а теперь активировали его, но это кажется ещё более безумным, чем то, что я оказалась здесь.

Да и что бы я могла сказать этому шаману, когда находилась неведомо где и у кого? Русская, да. Но, боюсь, ответь я ему так, ритуальные ножи у очага напились бы крови «менква».

От Тарьи помощи не было. Она знала одно: это пауль, где она родилась. В народе, который именует себяма́ньси ма́хум. А существует ли мир вне пауля — ей неведомо. И почему рука светится, и почему мы теперь «менкв» и «руска», она тоже не знает.

Нам значительно полегчало со вчерашнего дня. Всё это время нас поили жирным и едва тёплым пойлом. Я опознала в пойле остывшую уху, в которой плавало что-то такое же жирное, но ещё и склизкое. Меня от одного запаха выворачивало, Тарья же жадно поглощала вонючую жижу.

«А́тын, — радовалась девочка. — Вкусно».

Ешь, милая. А я пока в сторонке постою.

Едва сошёл жар, нас-меня погрузили на нарты — тут уж и подсказок Тарьи не понадобилось, я сама их опознала. Я впервые оказалась снаружи того бревенчатого дома, и теперь жадно вертела головой по сторонам. Тайга, к шаманке не ходи. Снег, высоченные кедры, уходящие кронами в небо.

Пауль оказался крошечным поселением на десяток домов — были среди них и приземистые срубы навроде шаманского, были и чумы. Поодаль — пара крошечных избушек на «курьих ножках». «Су́мьях, — подсказала Тарья. — Чтобы зверь не поел». Лабаз, поняла я. Припасы хранят.

Мы были ещё слишком слабы, да нас, похоже, спрашивать никто и не собирался: хотим мы куда-то ехать или нет. Я бы высказалась, но была ли Тарья достаточно взрослой, чтобы её голос имел вес? Я ведь даже не знаю, что тут да как. Спрашивать саму Тарью, сколько ей лет, было бессмысленно — она просто не понимала, что такое счёт и зачем помнить прошедшие зимы. А рассмотреть себя воочию и понять хотя бы примерный возраст я теперь смогу лишь в водной глади, ведь, судя по всему, привычной мне цивилизации здесь нет, а о зеркалах и думать забудь.

Тарья очень сильно волновалась. Нас всё-таки изгоняют из пауля, это я уже и сама поняла. И, судя по обречённой покорности Тарьи, трепыхаться смысла

А ведь могли. Теперь и я это поняла с ужасающей неотвратимостью.

Но ведь не просто выкинули на мороз, а одели в вышитые тряпки, замотали в оленьи шкуры и куда-то везут. Значит, ещё есть шанс.

Везли долго, около трёх суток, если я правильно смогла сориентироваться. Судя по короткому световому дню, мы были где-то на севере. Большего, чем просто мутное небо, увидеть я не могла, завёрнутая в шкуру и уложенная на спину. У Тарьи сил не было давно, а я, вселившись в новое тело и приняв его правила, тоже их стремительно теряла.

Оно было серьёзно подточено болезнью, хоть опасный пик уже прошёл. Тарья впала в глубокий сон, лишь изредка выныривая из него. В эти редкие моменты бодрствования я успокаивала её, как могла, а та делилась своими нехитрыми знаниями.

Наверное, я бы сама сошла с ума, часами наблюдая лишь заснеженные сосны и свинцовое небо. Была дурная мысль соскользнуть с деревянных полозьев, убежать… Только здравый смысл тут же щёлкал плетью: некуда, Таш. Посреди зимы, на трескучем морозе, где-то в недрах Сибири, больная, да ещё не от мира сего… Ну вот куда ты собралась?

— Ай-е! Ёхтысыт!

Куда-то приехали, поняла я.

— Ей! — крикнул наш возница, остановившись перед большими деревянными воротами, окованными железными полосами. — Кто там есть! Твой большой барин так говори: пусть барин дочь обратно бери, у маньси царёва кровь нельзя больше жить.

А дальше меня просто спихнули на снег у ворот. Так я и оказалась у князей Барятинских.

Ведь их случайным отпрыском, проклятой «царёвой кровью», которая проявилась с моим появлением и лишила Тарью привычной жизни, в этом мире я и была.

Глава 2

Самарово, поместье Барятинских, 1927 год

Открывать никто не спешил, а мой провожатый прикрикнул на оленей, и упряжка унеслась прочь в снежную пургу. Белёсый воздух уже подёрнулся синевой, вечерело здесь стремительно и очень рано.

Я видела дозорного на воротах, но тот даже не пошевелился, хотя наверняка всё слышал. Что ж, делать нечего… Теперь всё сама. И я забарабанила в крепкие ворота что было сил. Дозорный нахохлился, плотнее замотался в шинель и демонстративно отвернулся. Нет уж, я тебя измором возьму…

Моя вторая половина, что с момента подселения без возражений отдала тело в моё полное распоряжение, признавая силу и старшинство, вдруг перехватила контроль и взвыла волком. Понимаю, милая, есть от чего… Мне тоже совсем не улыбается замёрзнуть в сугробе. Однако в ответ тут же зашлись в заливистом лае невидимые собаки. Ах вот зачем! Да ты ж моя умница…

— Да кого там нелёгкая принесла? — донёсся раздражённый голос, утихомиривший прежде собак. — Эй, кто там на часовом посту? Митька, ты? Доложить немедленно! Почему не открываешь?

— Так чужие же, капитан! — подскочил дозорный. — Свои-то, чай, дома все! Дитё инородец сбросил да и был таков!

— Так подбери, твою же матерь! Сиятельства завтра с утра на охоту поедут, вот им за радость-то будет первым же делом за порогом дома мёртвого подкидыша себе добыть!

Ворота распахнулись внезапно, как будто под действием хитрого механизма, и я, занеся в очередной раз кулачок, не справилась с равновесием и ввалилась внутрь.

— И впрямь инородское отродье, — удивился капитан. — Чего это они? Раньше таким не грешили.

— Дак зима-то какая суровая нынче выдалась, — жалобно похлопал себя по плечам спустившийся с вышки дозорный, явно намекая на послабление в службе. — Околеть недолго, а вогулам жрать, поди, совсем нечего стало, вот и избавились от лишнего рта.

— И куда ж его, — задумался капитан. — Всё ж христианская душа, крещёная, не по-людски бросать-то.

— Агась, христьянская! — осмелел дозорный. — Хучь и крестили всех инородцев, а те, сказывают, всё одно в поганых богов своих верят. Так с крестом на груди им и молятся да жертвы приносят! Мол, силён ваш бог, а с подмогой-то всё лучше!

— На псарню отведи пока, — распорядился капитан. — А там уж управляющий придумает, как быть. Не сиятельству же с этим разбираться.

— Тут ещё это, капитан… Про сиятельство-то, кажись, вогул и кричал. Мол, барина это дочь.

Хоть говорили обо мне, а я всё равно что пустое место была, на меня даже не смотрели. Капитан отвесил подчинённому звонкую оплеуху.

— Ты головой-то соображай, что лепишь! Посмей только ляпнуть такую ерунду ещё при ком-то! Это ж на малого князя поклёп, а раз он в родстве, то, считай, что и на великого! Всё равно что измена государственная! Голова у тебя, что ль, лишняя?

— Так это… Что услышал…

— Для инородца любой русский — «барин», — презрительно пояснил капитан. — Может, и польстился кто, конечно, на бабу ихнюю. Но скорей всего схитрил. Вогулы же соврут — недорого возьмут, те ещё прохиндеи.

— А и верно! — обрадовался дозорный. — Кто ж на их баб позарится! Видал я их: лица круглые да плоские, что твой блин, росточком мелкие, дак ещё и не моются! Бают, у них аж мхом всё промеж ног заросло! Да только…

Дозорный поёжился и придвинулся ближе, чтобы огульные слова дальше капитанских ушей не ушли.

— Да только вогул тот ещё кое-что кричал… Вот божьей матерью клянусь, капитан, лишь то, что сам слышал…

— Тсарёва кровь, — опередила я дозорного, что всё не решался повторить за возницей. — Барин веди.

Быстро всё обдумав, я не решилась заговорить с ними на чистом русском. Сейчас же это прозвучало так, будто меня заранее научили так сказать. Не зная, что ожидает меня впереди, я предпочла затаиться, но не выдавать себя. Вряд ли от девочки из коренного сибирского народа ожидают осмысленной понятной речи. Лучше уж прикинуться дикаркой. Иначе я явно привлеку к себе ненужное внимание. Тарья, осторожный зверёк, это одобрила.

— От же ж… — перекрестился капитан и уставился на меня, будто на неведомую зверушку.

— Тсарёва кровь! — громко и настойчиво повторила я. — Барин веди!

Пусть ни шаман, ни кто-либо другой в пауле ничего мне не объяснил, а Тарья и сама не понимала, но раз мне дали в руки этот козырь, то я намерена его использовать. Не на псарне же, действительно, теперь прозябать.

— Нет уж, — пробормотал капитан. — Пусть разжалуют, но лучше

Меня крепко ухватили за шиворот и потащили по заснеженному двору. Сквозь разыгравшуюся метель смутно проглядывались постройки, но я не взялась бы определить ни их архитектуру, ни уровень цивилизации, в которой оказалась. Одежда охранников тоже ни о чём не сказала, да и не сильна я была в крое военной формы. Шинель вроде вообще универсальна и за пару-тройку веков не сильно-то поменялась.

— Сиди тут пока, — меня втолкнули в холодные сени. Видать, с входа для прислуги.

И, будто сомневаясь, что пойму, капитан ещё силой вжал меня в угол и погрозил пальцем. Ждала я недолго. Уже через несколько минут капитан вернулся и потащил тёмными коридорами вглубь большого дома. Несколько раз шикнул. Последний раз — перед тем как впихнуть в освещённую гостиную.

Освещённую не особо ярко, но тем не менее… искусственным светом! Электричеством. После пауля, где огонь горел исключительно в очагах и лучинах, а земляной пол укрывали оленьи шкуры, паркет и электрическое освещение я с облегчением восприняла как милость от мироздания. Цивилизация!

— Дикость какая-то, — услышала я женский голос. — Миша, ты и правда распорядился привести сюда маленькую вогулку? Она же испачкает мои ковры!

— Маменька, ну хоть какое-то развлечение, — отозвался жеманный девичий голосок. — Ах, здесь так скучно. Вот если бы у нас было радио… Но папенька, конечно, считает это дурной забавой… Что ж, будем словно в цирке глазеть на инородцев. И никакого театра не нужно, так ведь, папенька? Да ещё и абонемент покупать не надо.

— А я слышал, что троюродный кузен из Томска завёл себе слугу-китайчонка. По-русски — ни бельмеса. Мода, говорят, сейчас такая. Наши инородцы, конечно, совсем дикари, но чем мы хуже? — расхохотался юноша. — Лизанька, хотела ты по моде жить? А вот тебе от папеньки и подарок вышел! Ты уж не смотри, что от него тухлой рыбой пахнет, а не китайским чаем — уж что нам нынче по карману!

— Володя! — осадил юношу властный голос. — Резчиков, ну что ты там топчешься? Веди уж.

Капитан, подобострастно кланяясь, прошёл вперёд.

— Вот, вашсияссь… Помилуйте, но сам повторить такие слова не смею… Привёл.

— Да понял уже. Ну, и чего ж такого подкидыш вогульский сказать сумел, что у тебя аж язык отсох? А и впрямь дитё… Ну, пусть говорит.

Капитан Резчиков вытолкнул меня вперёд. В просторной гостиной — в дореволюционном стиле, вдруг пришла на ум ассоциация — сидело около двух десятков мужчин и женщин разных возрастов. Старшему было не больше пятидесяти, пара младших — совсем ещё подростки. На всех лицах было семейное сходство, выраженное где-то больше, где-то меньше.

Женщины, сбившись стайкой на двух диванах, занимались рукоделием либо читали, мужчины же сосредоточились в креслах у камина, дымя сигаретами. Хотя упоминание радио меня вдохновило, но определить эпоху по интерьеру не удалось. Тканевые обои, добротная тяжёлая мебель из цельного древесного массива, дубовый паркет — вся эта дороговизна могла быть признаком как княжеского дома столетней давности, так и современной классики, есть любители.

Мужская мода сродни военной — тоже не разобрать. Все в костюмах-тройках и при галстуках. Да и по дамам ориентироваться сложно: большинство в длинных платьях, но одна молодая женщина в брючном костюме. Ещё и сидит, закинув ногу на ногу, и потягивает что-то из низкого пузатого бокала.

— Что, теперь язык проглотила? Или вовсе немая? А не выдумал ли ты, Резчиков, что вогулка по-русски разумеет? Чего спужался-то? Не знал, что с пришлецом делать, вот мне и спихнул, чтоб самому мозгой не шевелить?

— Ваше сиятельство… — заблеял капитан.

— Тсарёва кровь! — в третий раз сказала я. Чего терять-то. — Барина дочь!

Тот мужчина, что отчитывал капитана, резко вскинул голову. Один юноша вскочил из кресла. Дамы шокированно ахнули.

— Ну и шутки… — усмехнулся главный. — И научил же кто-то.

— Выпороть и гнать взашей, — лениво отозвался ещё один мужчина, копия главного, только помладше лет на семь.

— Да уж, так себе забава, — кисло согласилась та самая жеманная Лизанька.

— Резчиков, уводи зверушку. За ворота выбрось да никому ни слова, — приказал главный. — За развлечение спасибо. А за то, что подлость простонародную, коя под собой единственной целью наживу мыслит, распознать до сих пор не умеешь, за это — трое суток в карауле. Плетей бы отсыпал, да не по чину тебе.

Мужчине этому было за сорок, лицо суровое, с глубокими складками на лбу, хотя седина тронула лишь виски.

— Ишь, падлюка, — прошипел мне капитан. — Да я тебя, вонючку…

Чем бы капитан ни замыслил отомстить за свой промах, а озвучить не успел.

Стены в гостиной затрясло, гладко пригнанный паркет пошёл волнами… Всё мгновенно пришло в какой-то хаос, даже воздух задрожал. Землетрясение?..

А после взвизгнули дамы, хватаясь за правые запястья — но, похоже, не от страха… Их главный тоже схватился за руку, будто что-то её нещадно жгло.

— Наша, — прогремел хор безликих голосов, а портреты на стенах вдруг засветились.

«Наша», — с интересом протянул скрипучий старческий голос над моим ухом.

Глава рода Барятинских, побледнев, резко поднялся из кресла и стремительно подошёл ко мне. Схватил за руку. Поморщился, поведя носом — ну да, далеко не розами пахну, а болезнью, жирной ухой и грязной пропотевшей одеждой — но выпутал из малицы мою кисть.

И долго рассматривал едва заметный прерывистый браслет на запястье — светящийся под кожей, не на ней.

Затем отпустил. Повернулся к своим. И впился взглядом в того, похожего, но помладше.

— Роман. — Голос старшего не сулил ничего хорошего. — А теперь изволь объясниться.

Глава 3

— Бред! — вскочил предполагаемый отец Тарьи — Роман Барятинский. — Я⁈ Миша, да как ты… Это какая-то дурацкая шутка⁈

— Госпожа Белицкая, уведите детей, — сухо распорядился Михаил. — И проследите, чтобы те не покидали своих комнат до ужина. Володя, к тебе это тоже относится.

— Отец! — возмущённо воскликнул юноша, явно оскорблённый приравниванием к несмышлёнышам. Но напоролся на жёсткий взгляд и стушевался.

— Ну вот, только что-то интересное начало происходить… — капризно надула губки

Но юную барышню уже подталкивала к выходу невзрачная женщина в наглухо застёгнутом коричневом платье; гувернантка, судя по всему. Все прочие лишние люди — слуги, капитан Резчиков и те, кто не имел в семействе голоса — испарились сами собой.

В зале остались сами братья, их встревоженные супруги и молодая дама в брюках и с тонкой сигареткой, которую она немедленно прикурила от тлеющего окурка.

И я.

Глава семейства, оглядев присутствующих, что-то сделал, обведя руками гостиную. Мгновенно отсеклись звуки завывающей за окном метели и гам уходящих подростков, и наступила гнетущая тишина.

— А теперь ещё раз. Роман, я жду объяснений.

— Бред, — стиснув зубы, повторил побагровевший младший. — Я-то тут при чём?

— То есть это не ты ходил воевать вогульского князца́ Ахтама́ка несколько лет назад? — спокойно и обманчиво мягко сказал Михаил. — Напомни, когда это было? Лет восемь назад? В девятнадцатом, кажется, — тут он смерил меня взглядом. — По возрасту совпадает.

— Ты что хочешь сказать — чтоб я да на какую-то там инородку залез? — вызверился Роман. — Ириша, не слушай его! Ну да, воевал ко́ндинцев! Да только в моём отряде, если помнишь, кого только не было! И боковая родня, и дедовы ублюдки, и их сыновья — и все с родовой искрой, пусть даже и малой! Вот предки и заволновались, даже самый тихий отголосок крови почуяв! Будто не знаешь, что род и за седьмую воду на киселе горой встанет!

— На какую-то, может, и не залез бы, — согласился Михаил. — А вот на вогульскую княжну… Эй, ты! Подь сюда.

Это уже мне. Князь ещё поманил рукой, чтобы уж наверняка поняла. Я жадно слушала разговоры и всё сильнее убеждалась в том, что выдавать себя не стоит. Слишком много уже сказано не для чужих ушей, но при дикарке они говорить не стесняются, уверенные, что я ничего не пойму. Так что молчать и слушать. За умную не сойду, так хоть выживу. А в знании великая сила, мне это ещё пригодится.

Я боязливо подошла. Даже изображать напуганного ребёнка не пришлось, достаточно было транслировать наружу переживания Тарьи. Здесь всё ей было чуждо и непонятно: огромный дом без огня, но со светом, высокие люди с большими глазами, странные одежды, непонятная речь. Я мысленно успокоила её: разберусь, милая, потерпи.

— Ах-та-мак? — вопросительно произнёс Михаил Барятинский по слогам, пристально глядя мне в глаза.

— Ахтамак! — тут же встрепенулась Тарья. —О́йка!

— Так и думал, — усмехнулся он. — Дед это её.

— И что!.. — завопил Роман. — Да кто угодно мог дочь того князца оприходовать…

— А то, — резко оборвал его брат. — Хитёр зверь вогул, да только ты, братец, и того превзошёл. Даже не столько хитростью, сколько подлостью… А я тогда всё думал: как же у вас так ладно всё сложилось? Вогулы народ воинственный и жестокий, а в том походе у вас всё малой кровью обошлось. Никак не мог вогульский князёк добром на тот договор согласиться, не верят они русскому брату. А вот если сперва породниться, попировать, да только потом всадить тестюшке нож в спину… Ну, хоть не христианским обычаем венчались-то?

— Михаил Всеволодович! — отшатнулась в ужасе Ирина. — Да как у вас язык-то повернулся! Чтоб Рома при живой жене за себя вторую взял? Рома, да скажи же брату!

— Да, — веско припечатал Михаил. — Скажи нам, братец. Кто угодно, говоришь, мог… Тогда откуда у этого ребёнка метка младшей ветви Барятинских? И не точечка, не кольцо. А полный браслет с витой линией.Твояметка, брат. Вот и дочь твоя.

Ирина пронзительно ахнула и тут же зажала рукой рот.

— Вот уж действительно хохма, — криво усмехнулась дама с сигареткой, впервые подав голос. — Я так понимаю, у нас пополнение в семействе? Ну, и тебе здравствуй, дикарочка. Всё свежая кровь.

Она отсалютовала мне пузатым бокалом.

— Ольга, вы находите это смешным? — ужаснулась третья дама, супруга главы дома. — «Пополнение»? Вы, верно, шутите? От этого недоразумения следует немедленно избавиться! Ирочка, милая, я понимаю твоё состояние, но будь благоразумной и не вини мужа: всё, что происходит на войне, должно там и оставаться, это мужские дела… Просто деверю следовало подумать о последствиях заранее, в конце концов, он ведь тоже опытный маг. Да, это звучит цинично! Но сейчас надо думать не о прошлом, а о том, как избежать нынешнего позора! Недругам ведь только дай повод… И ладно бы служанка, ещё можно было бы закрыть глаза. Но грязная инородка!..

— То есть бастардов от бывших крепостных вы приемлете — всё ведь продолжатели рода с магической искрой, — развеселилась Ольга, вновь закуривая, — а потомок аж двух княжеских родов вам негож? Правда, у вогулов и остяков достаточно иметь с десяток оленей да пару чумов — вот тебе и князь… Но главное же — как подать.

Саркастичная дама мне сразу понравилась. Её статус в роду пока оставался неясным, но раз она сидела здесь наравне с братьями, то её голос имел вес. Мой-наш отец и старшие супруги тут же ввязались в ожесточённый спор с барышней, но последнее слово осталось за главным Барятинским.

— Ребёнок останется здесь, — оборвал он пустые разговоры. — За неё вступилась сама земля, и предки подтвердили родство. А больше ни слова поперёк слышать не желаю.

Звонком у камина он вызвал дворецкого.

— Родион, немчуру ко мне в кабинет. И Марью Палну зови, пусть зверёныша этого отмоет, оденет, накормит, да на детскую половину определит. Да… звать-то тебя как, вогульская княжна? Немец документы заодно выправит. Ах да, не понимаешь же…

— Братец, дай я, — охотно откликнулась Ольга. — Доводилось мне в столице обезьянок дрессировать.

Она взяла печенье из серебряной конфетницы, поднялась и снова опустилась — уже на колени передо мной. Покрутила выпечкой перед моим носом.

— Оль-га, — громко сказала она, ткнув пальцем себе в грудь. А после наставила его на меня.

Я сглотнула. После жирной ухи и рыбьих потрохов песочный лепесток с обожжёнными крупинками сахара казался пищей богов. Тарье такое угощение было неведомо, она смотрела на Ольгу насторожённо. А я… мне было не до гордости. Да и налаживать контакт всё равно придётся. Они видят лишь дикого ребёнка — им я и буду.

— Та́рья, — послушно ответила я.

И получила свою награду. Оно того определённо стоило.

Моя девчушка упорно именовала себя Тарьёй, но я решила не усложнять и переиначила ударение, так на русский слух звучало привычнее.

— Тарья… А, Дарья! Дарья Романовна, значит. Слышал, братец? Пусть немец так и запишет.

Да хоть горшком назови… А стратегия оказалась верна: вскоре я получила еду, горячую воду и крышу над головой на несколько лет. И как бы ни противились моему появлению остальные Барятинские, как бы ни презирали за происхождение, а я отныне была под защитой наших общих предков. Тарью такое положение тоже устроило. Её несказанно радовало тепло, регулярная пища и всякие необычные для вогулки предметы быта.

От сложных же отношений с новой семьёй я ограждала её намеренно. Да она пока и не понимала, что слова тоже могут бить наотмашь. Не ногами бьют — и ладно. А я, к своему ужасу, узнала, что ей и такое довелось пережить в пауле. Пусть Михаил Барятинский и воссоздал картину появления Тарьи на свет, но многого не знал он сам, а я позже сопоставила его слова с обрывочными воспоминаниями Тарьи и теперь начала ненавидеть Романа Барятинского уже лично, от себя. Мой-наш отец отвечал мне взаимностью.

Я понемногу знакомилась с этим миром и его историей, а прежде всего — с историей рода, которую каждый вечер рассказывали младшему поколению учителя. Тогда же я впервые услышала о Жадной Барыне.

Глава 4

— Вот будешь хныкать — придёт Жадная Барыня и голосок у тебя да и отымет! Захочет мальчик Лёша печенье, а попросить-то и не сможет — нечем! Захочет маму позвать, ан опять никак! Так и помрёт мальчик Лёша — голодный и один-одинёшенек!

Не дед Бабай в лес утащит, не серенький волчок за бочок укусит, а Жадная Барыня что-нибудь заберёт. И, судя по присказкам, забрать она могла если не всё, то многое. Разборчивых в еде пугали тем, что Барыня здоровые зубы заберёт, а взамен отдаст свои, гнилые да болючие. Озорников стращали тем, что загребущая бабка навеки заберёт их радость, одни лишь горести да печали останутся.

Четырнадцатилетней Лизаньке, жеманной и кокетливой не по возрасту, и то прилетало от матери: бабка-де отражение твоё заберёт, если от зеркала не отлипнешь!

Добрые же у них семейные страшилки…

Меня определили в «детское» крыло, что вызвало бурю негодования как среди его обитателей, так и у старших Барятинских — всё же я была незаконнорождённой. Бастарды, как я поняла, в знатной семье не редкость, но не с наследниками же им вместе расти!

Помимо Лизаньки и её брата-близнеца Володи, отпрысков Михаила Всеволодовича, там было ещё пятеро детей. Трое — мои единокровные братья и сёстры, дети Романа и Ирины. Жили в спальнях по двое: по половому признаку и по старшинству. Меня по первости определили к Лизаньке: та, вступив в девичий возраст, истребовала себе отдельную комнату и с некоторых пор жила одна.

— С этой⁈ — взвизгнула она, когда домоправительница Марья Павловна завела меня в одну из комнат. — Папенька шутить изволит⁈ Это грязная вогулка останется у нас? Да она ведь даже не знает, для чего вилка нужна!

— Елизавета Михайловна, дак ведь некуда больше…

Ну не такая уж и грязная. Могла быть ещё чище, но Тарья устроила истерику не хуже Лизаньки, когда служанка избавила меня от пахучей малицы и нижней, давно не стиранной, рубахи и запихнула в горячую воду. Кусалась и царапалась как дикий зверёныш, а я не знала, как её успокоить или хотя бы перехватить контроль над телом.

Её пугала гладкая скользкая ванна, холодная плитка на полу, она даже не позволила расплести косы, чтобы промыть волосы. А ещё вцепилась в продолговатую гладкую деревяшку, замотанную в платок, и не выпускала её из рук — видимо, та заменяла ей куклу.

Я боялась давить, чтобы не напугать Тарью ещё сильнее. Лишь мысленно вздохнула: похоже, мне предстоит долгая работа по приобщению таёжного ребёнка к благам цивилизации.

В итоге меня подселили к девочкам-двойняшкам восьми или девяти лет; кажется, близнецы в роду Барятинских были не редкостью. Те даже не пытались со мной подружиться.

Мне было некомфортно делить тесную спаленку с маленькими гордячками. Тарье же было без разницы — она с рождения привыкла жить летом в тесной полуземлянке, а зимой в чуме, где порой сразу несколько семейств спали едва ли не друг у друга на головах.

Единственная известная мне дата — девятнадцатый год — будоражила моё любопытство. На вторую ночь у Барятинских я тайком пробралась на первый этаж, в ту же гостиную. В детской спальне водились книги, но сплошь сказки с картинками, я же жаждала найти газету, журнал, любую периодику! А водилось всё это лишь в столовой для взрослых (дети ели отдельно), общей гостиной, кабинетах и библиотеке — и ни в одно из этих мест мне доступа не было. За детьми постоянно присматривали няньки и гувернантки, а за мной по первости они и вовсе ходили по пятам.

Обнаружив газету, я с жадностью впилась в шапку с выходными данными. И, прочитав, некоторое время пыталась осмыслить увиденное. Пока в гостиную не ворвалась гувернантка Белицкая — соседки, конечно же, настучали нянькам, жившим в том же крыле.

Уверенная, что слов я не пойму, дама от души хлестнула меня пониже спины указкой и загнала обратно в спальню. Хотелось, конечно, ответить ей на выразительном русском, но, боюсь, тогда вопросов к «вогульской княжне» было бы куда больше. А так: ребёнок, с которого и взять-то нечего. Нет уж. Живу и живу. И на вопросы отвечать пока не готова.

В любом случае вылазка того стоила. Судя по заголовку газеты, на дворе стоял 1927 год. Но это не была ни «Правда», ни «Труд», а «Губернские ведомости: Ближняя Сибирь». С императорской короной над гербом, разве что без «ятей» и «еров».

По крайней мере, я смогла узнать свой возраст: если тот поход Романа Барятинского на кондинского князя Ахтамака состоялся в 1919-м, то нам с Тарьей, получается, сейчас семь с небольшим. Однако вопросов лишь прибавилось. Пусть в истории я не была сильна, но у меня 1927 год смутно ассоциировался с индустриализацией и коллективизацией, а в этой реальности, судя по «князьям» и «царёвым людям», ничего подобного и близко не происходило.

С этим я разберусь позже, а вот история Тарьи, которую я никак не

Насколько я помнила, ещё со времён Ермака коренное население Западной Сибири было объявлено ясачным, а бывшие подданные Сибирского ханства отныне платили не Кучуму, а русскому царю. Да только, как здесь любили говорить, бог высоко, а царь далеко… Заставь вольного таёжного охотника дань платить!

Остяков-то быстро прижали, охолонили — тот же князь-воевода Фёдор Барятинский, основавший ещё в XVI веке Сургут на Оби да Берёзов на Сосьве. А вогула-кочевника поди ещё поймай, когда ему урман отец, а ворга — мать. Так что стычки «царёвых людей» с местными князцами происходили регулярно, и очередной попыткой прижать своевольных маньси махум и стал поход Романа Барятинского на Ахтамака.

Тарья в силу возраста понимала мало, но память у неё была крепкая. «Ай-е, плохая дочь, ненужная дочь!». Там словечко, здесь второе… Картина сложилась следующая: Ахтамак был вероломно убит свежеиспечённым зятем на свадебном пиру, его воинов вырезал вовремя подоспевший отряд, а невесту, круглолицую Пила́й, Роман таки взял после силой. Не побрезговал. Может, в боевом азарте так поглумиться над уже побеждённым врагом хотел…

Ахтамак больше не жил, его дочь Пилай родила Тарью, а обезглавленным паулем Сартыньёй всё равно нужно было кому-то заправлять… Нашёлся новый князёк, что отныне ясак платил «царёвым людям» исправно, а чтобы соблюсти преемственность власти и не обидеть духов-хранителей пауля, он и взял за себя княжну Пилай.

Взял уже с ребёнком — Тарьей, а вскоре родил и своего сына. И Тарья, бывшая до тех пор единственной внучкой Ахтамака, стала новому князцу ой как не нужна. Жизнь её резко переменилась, теперь ей открыто плевали в лицо и именовали «русской кровью». Вскоре не стало и единственной защитницы — матери, та не пережила третьих родов. Через полгода Тарья слегла с лихорадкой, а в процессе болезни подселилась я, да ещё проявилась эта родовая метка Барятинских…

Трезво оценивая ситуацию, я теперь понимала, что Тарью могли просто убить. Ни за что. Исключительно политика. Исключительно вопрос наследования власти. И её изгнание — это чистой воды везение. А не стали убивать только потому, что подселилась я, и из-за двойного стресса у Тарьи проявилась метка Барятинских. Новый князёк решил не гневить «царёву кровь» — а для маленького народа все «большие» русские люди были «царями», а просто спихнуть проблему на человека, её создавшего…

Удивительно, что Тарья понимала это даже в таком малом возрасте. И была благодарна мне. А я — ей. Обе — за возможность выжить. Это так странно, но за короткое время мы с ней сильно сроднились. Сама Тарья не видела в этом ничего странного. Ведь у каждой эквы — женщины — несколько душ. Зачем же ссориться, если «вместе» равно «одна»?

Я как-то осторожно спросила, не тоскует ли она по матери, но ощутила лёгкое недоумение в ответ. «И́ттырма, — сказала она и вызвала в голове образ своей безликой куклы. — Мояо́матут, зачем тосковать?». Тут уже удивилась я.

Тарья, как и все вогулы, верила, что душа умершего — лылы, самая главная — после смерти тела остаётся рядом с ним. И чтобы она не маялась неприкаянной, через четыре дня (для мужчин — через пять) ей делали новое вместилище: деревянную или тканевую куклу, эту самую иттырма. Лица кукле иметь не полагалось, но её одевали в тряпки и относились как к живому человеку: сажали за стол, кормили, разговаривали, укладывали спать. Этот своеобразный траур длился четыре года (для мужчин снова пять, по количеству душ), а после куклу со всем почтением сжигали, чтобы лылы умершей смогла переродиться в своих же потомках. И Тарья, когда прошло нужное время, поступила так же, радуясь, что мама, наконец, снова живёт в каком-то младенце в своём родном пауле.

Что же до меня самой… я тоже порой скучала по родителям, хотя мы не были особо близки: у обоих давно уже были новые браки и новые дети.

Быть одним целым с Тарьей мне поначалу было странно. Но я успокаивала себя тем, что многие люди разговаривают сами с собой. Да и я не раз обращалась к себе мысленно: «Таша, ну тебе же не пятнадцать лет», «Таша, давай будем умницей, проснёмся и пойдём на работу», «Таша, не ленись!». Ну, а кто не давал себе мысленного пинка, надеясь, что более ответственная часть личности таки прислушается?

И сейчас то же самое. Только теперь моя внутренняя Таша — это не воображаемый глас совести, а реально существующая напуганная девочка семи лет. И это, наоборот, придало мне сил. Теперь я отвечаю не только за себя. Надо защищать, надо быть осторожной, предусмотрительной и разумной.

Тарья доверилась мне, а я ей. Я заняла главенствующую позицию; она не возражала, признавая мой опыт и старшинство. Но всё же иногда прорывалась наружу, не умея сдержать природное любопытство.

Ей нужно было всё потрогать, попробовать на зуб, понюхать, и я ей не мешала. Наоборот, выглядело бы странно, если бы «дикарка из чума» (а в поместье Барятинских даже подумать не могли, что вогулы живут и в обычных избах) ничем не интересовалась.

И, да, к слову, она действительно не знала, зачем нужна вилка и какой стороной её держать. Но она верила мне — и я делала всё, чтобы это доверие оправдать.

Вскоре я убедилась: бастарды в этой реальности и впрямь не являлись чем-то возмутительным. Роман Всеволодович — мой нежеланный отец — упомянул, что воевал Ахтамака рука об руку с «дедовыми ублюдками» — своими дядьями. Да я и сама видела из окна: по двору бегали несколько безымянных пацанят с узнаваемыми большими глазами — наследственным признаком Барятинских, а из-под длинных рукавов рубах у них что-то просвечивало на запястьях.

Старшие дамы делали вид, что их не существует. Но по их же распоряжению кормили пацанят обильно и наказывали крайне редко, в отличие от простых слуг. Берегли будущие боевые единицы, как я поняла. Ведь эти сияющие метки не просто напоминание о неверности мужей, а свидетельство силы рода. А ничего важнее в этом мире не было. Род — это всё. И укреплять его даже таким способом не считалось зазорным.

Мой же случай, как я поняла, был исключительным, раз почившие предки Барятинских изъявили свою волю, до этого храня молчание едва ли не сотню лет.

Потому Михаил Всеволодович и повелел оставить меня в доме, а не на кухне, не на псарне и не где-то ещё. Увы, дальше главе семейства не было дела до того,

А я была для них мало того, что чужая, так ещё и неприкрытым оскорблением по факту происхождения. Обе супруги Барятинских — Ирина и Анна — сами были родовитыми дворянками, так что я им была как кость в горле.

Ольга, необычная барышня в брюках, оказалась младшей сестрой Романа и Михаила. Будучи дамой прогрессивной и даже склонной к некоторому эпатажу, она тоже не стала моей защитницей. Ольга пыталась учить меня русскому языку и тому, как пользоваться бытовыми предметами. Поначалу горела энтузиазмом, но мне были противны её методы. Начала она с пряника, но не гнушалась применять и кнут, а Тарья очень злобно реагировала на любое принуждение.

— Да ты глухая, что ли! — раздражалась Ольга. — Отвечай мне!

Она смотрела на меня, как на неразумную зверушку, забаву, а вскоре и вовсе утратила интерес, увлёкшись купленной-таки радиолой.

Да, я затаилась. Когда обижали — делала вид, что не понимаю. Да Тарья и так не понимала, почему от слов «вогулка» или «не давайте ей хлеба, пусть сырую рыбу ест» ей должно быть обидно. Она ведь и есть вогулка. И строганину очень даже любит.

Сама же я жадно впитывала любую информацию, постепенно обрастая пониманием происходящего. Сама говорить не спешила, но внимательно слушала. Жадная Барыня оказалась не сказкой, но действительной прабабкой Барятинских, а сколько там было этих «пра» — никто не считал.

Тем не менее память о ней жила, ведь она была последней, кто владел истинным родовым даром Барятинских. Про́клятым, как его ещё называли. И передавать его никому не спешила как при жизни, так и после смерти. Но даже и без него у Барятинских была своя сила, и это стало для меня большим откровением. Ведь эти светящиеся метки были не чем иным, как признаком владения магией.

Магией, да. Я тоже не сразу в это поверила.

Барятинские традиционно владели магией земли. Оттого и заботились о каждом ублюдке даже с крохотной искрой. И вскоре я узнала, зачем им нужна была эта собственная маленькая армия.

Поняла в тот же день, когда под поместьем Самарово, которое в моём мире примерно в это же время уже носило название Остяко-Вогульск, а позже переименовалось в Ханты-Мансийск, разверзлась Промежуть.

Глава 5

— Беда! Беда! — истошно вопили снаружи на несколько голосов. — Прорыв, ваше сиятельство!

Дети едва успели прильнуть к окну, как госпожа Белицкая, побледнев, схватила в охапку пятилетку Настю, а свободной рукой сдёрнула с подоконника любопытную Катю, одну из двойняшек.

— Все вниз! Быстро! — прикрикнула она на зазевавшегося Павла, моего погодка. По мне лишь мазнула цепким взглядом. — В подвал! Марфуша, Варя, где вы там? Всех детей в укрытие!

Пока няньки сгоняли малышню по лестнице, весь особняк пришёл в страшное волнение. Из комнат выскакивали люди, на ходу заряжая пистолеты и рассовывая по карманам гладкие камни, кристаллы, какие-то коробочки… Ольга с дробовиком за плечом спешно нанизывала на пальцы крупные перстни, будто второпях собиралась на свидание — вот уж странное поведение для совсем неженственной девицы с вызывающе короткой стрижкой.

Ольга (хоть она и настаивала, называть её «тётей» я не смогла) быстро переглянулась с Белицкой, понятливо кивнула.

— Княжич Владимир! — домоправительница Марья Павловна со слезами на глазах грудью закрывала выход из «детского» крыла. — Хоть режьте, миленький, а не пущу!

— Мне отец обещал, что в следующий раз с собой возьмёт! Пусти!

— Так следующий-то раз через четыре года должон был случиться! Кто ж знал, что раньше времени прорвёт! Не пущу!

— Володя, пойдёшь в арьергард, и чтоб ближе последнего круга оцепления к Промежути соваться даже не думал, — быстро оттеснила Ольга защитницу. — Иначе потом лично выпорю, понял? Артефакты взял? Марь Пална, а вы женщин и детей уводите, княжича под свою ответственность беру.

Стараясь не отставать, я мельком выглянула в окно. За длинной крепостной стеной, огораживавшей поместье и разместившийся здесь же военный гарнизон, почти на самом горизонте клубилось чёрное нечто. А к воротам уже подкатывали тяжёлые пулемёты на колёсных станках, строились по команде отряды, а князья Барятинские плели руками в воздухе замысловатую невидимую вязь.

Что бы там ни прорвало, а все действовали слаженно, как по отработанной инструкции, даже с капризной Лизаньки мгновенно слетела вся спесь, и та сейчас молча подгоняла младших вниз. Не зная, что происходит и как долго нам в этом укрытии сидеть, я метнулась по пути в детскую столовую и схватила со стола два графина с питьевой водой и накрытую полотенцем корзинку с булочками.

В подвал — нет, настоящий бункер — я забежала последней, юркнув в уже закрывающуюся стальную дверь и неосторожно налетев на одну из сестёр. Няньки на меня ожидаемо зашипели, но Белицкая, оттеснив всех, быстро запечатала дверь изнутри на тяжёлые засовы.

Затем вжала кнопку на стене и, помимо тусклого жёлтого освещения, сверху тревожно загорелась красная лампочка. Рядом с ней была ещё одна, выкрашенная зелёной краской. Та, очевидно, включалась снаружи, сигнализируя о том, что опасность миновала. Её, не горящую, сейчас и гипнотизировали взглядом около тридцати женщин и детей.

Через несколько часов за те самые воду и булочки я удостоилась сухого кивка Белицкой. В бункере были припасы — сухари и запаянная в жестяные банки вода. Но, видимо, технология ещё была несовершенна, и та, запасённая в прошлый прорыв, протухла и к употреблению не годилась. Новой же запасти не успели. Чем бы эти прорывы ни были, а и у них был свой график. Но что Промежуть раскроется на четыре года раньше — этого предвидеть не мог никто.

В итоге мы просидели в подвале больше суток. Белицкая использовала это время, чтобы провести поучительную лекцию о Промежути для самых младших. И я, совершенно незнакомая с этим явлением, тоже навострила уши.

К моему удивлению, Белицкая была предельно откровенна и даже не пыталась сгладить углы. И рассказывала малышне о Промежути не страшные сказки, а самую что ни на есть неприглядную правду со всеми ужасающими подробностями.

— Что есть Промежуть, Елизавета Михайловна? — строго спросила она, и тут устроив экзамен.

— Промежуть есть испытание, плата и кара божья за великие силы, чтобы одарённые рода не возомнили себя равными Всевышнему. А силы эти нам дадены, чтобы защищать простых людей, заботясь об их благополучии и процветании вверенных императором земель.

Философский и религиозный аспекты этого

Насколько я поняла, Промежуть — это некое параллельное измерение, населённое кровожадными чудовищами. Кое-где граница между мирами истончилась настолько, что случались прорывы, обычно в уже устоявшихся местах. Опасные земли к востоку от Самарово именовались Сургутским разломом, к югу — Уватским, и за оба перед государем отвечал род Барятинских, стоя на страже пожалованных им издавна волостей.

Появилась Промежуть вместе с приходом магии в этот мир около трёхсот лет назад. Оттого Барятинские тогда и не задержались в Сургутском остроге, а вернулись на запад и осели в Самарово. Оттого в Российской империи не случилось революции — около тридцати лет назад разлом случился под Питером. Если бы перед лицом опасности к центральной власти не примкнули активизировавшиеся с конца прошлого века анархисты и коммунисты, ловить в случае неудачи было бы уже нечего и некому.

Оттого не случилось и Первой Мировой. Одновременно с Питерским разломом ещё несколько накрыли центральную Европу и Балканы. Германия закончила своё существование в считаные дни. Чудом уцелевшие граждане нашли пристанище в соседних странах, даже вот в Сибири у Барятинских немец затесался секретарём.

Промежуть была проклятием, но одновременно и необходимым источником силы, ведь из разломов в мир выплёскивалась свежая магия, подпитывая одарённых. Но одновременно с выплесками оттуда лезло страшное.

Из разломов ломились невиданные твари, которых даже бессмысленно было классифицировать — каждый раз появлялись новые, более адаптированные к этому миру. Охочие до крови и до плоти, они пожирали всё на своём пути, отращивая то крылья, то плавники — лишь бы нагнать добычу и уйти от назойливых охотников. Одни и вовсе могли не иметь физической оболочки, при этом пить души и быть практически неуязвимыми. Другие легко помирали от пуль, но тут же расплывались облаком хмари или ядовитой слизью, навеки отравляя почву и воздух.

Из Ашхабадского разлома в прошлый раз появились не монстры, а… бабочки. Радужные, красивые. Туркмены сочли это благословением и радовались ровно два дня… А те, отпорхав свою короткую жизнь, успели отложить яйца. Утром третьего дня рухнули крыши и стены, похоронив под собой почти всё население города: прожорливые личинки оказались охочи до глины и камня.

Ещё легенды гласили, будто в Промежуть можно зайти и выйти там, где пожелаешь, но что-то ходоков не находилось…

«Ёлы пала»! — вдруг встрепенулась Тарья.

Хм, что-то не замечала я за ней прежде ругательств. Но та уже насылала мне образы, тараторя:«Ёлы торум, Ёлы ма, Ёлы пала»!. Названия разных слоёв загробного мира, поняла я. А «Ёлы пала» — «нижняя сторона» — у вогулов, значит, Промежуть и есть. И, судя по уверенности Тарьи, вогульские шаманы как раз таки шастают по ней, как по родному урману.

Но… ведь у вогулов нет магии? Няйт хум ведь так плевался на мою метку, ругая меня «царёвой кровью». Или есть, но другая? Хотя и магию Барятинских я до сих пор не видела в действии, не считая того местечкового землетрясения и полога тишины. Могут ли дети тайги знать о Промежути больше, чем обученные маги с современным оружием?

Когда загорелась зелёная лампочка, я ожидала услышать дружный вздох облегчения. Но, видимо, я одна тогда не понимала, что промежутские разломы хуже всякой войны. В душном помещении, наоборот, сгустился страх. Женщины боялись выйти. Боялись, что не увидят мужей и братьев живыми. Боялись увидеть разрушения. Одной победы мало, после неё ещё нужно как-то жить…

Поместье оказалось не тронуто. Людские потери, как позже выяснилось, тоже были невелики, однако радости на лицах старших Барятинских не было.

И вот почему: прорыв случился там, где их никогда раньше не было — всего в пяти километрах от Самарово, и пусть новый разлом был сравнительно небольшим и от тварей округу зачистили за сутки, но прежде эти земли считались чистыми.

В ворота уже потянулись сани с добычей. Белицкая рассказывала, что даже мёртвые твари из Промежути ценятся дорого. Зубы, когти, шкуры — у всего есть своя сила, ведь сами эти твари порождения магии и есть. В очень крупных и страшных чудовищах даже росли особые кристаллы, вместилища концентрированной магии, и такие артефакты продавали за безумные деньги.

А вот и причина недовольства Михаила Всеволодовича. Вслед за собачьими и конными упряжками во двор, громко фырча движком, въехал… снегоход.

Пользуясь неразберихой, я спряталась за поленницей, и теперь во все глаза смотрела на это чудо техники. Барятинские радиолу-то почитали за новомодное излишество, а единственным средством связи с внешним миром был телеграф, хотя Ольга и настаивала на том, чтобы протянуть телефонную линию.

Конечно же, я понимала, что в конце 1920-х в мире уже существуют автомобили, но списывала их отсутствие у Барятинских на отдалённость от цивилизации. А дело-то было в другом: в замшелых взглядах и отсутствии денег. Сейчас я, открыв рот, смотрела на блестящую кабинку из стекла и алюминия на широких полозьях, за которыми тянулся шлейф запахов бензина и мазута. Смотрела, как первобытный человек на огонь. Ну, или как Тарья на волшебную самоходную повозку.

Дверца распахнулась, и из снегохода легко спрыгнул мужчина лет тридцати, окликнув старшего Барятинского.

— Кажется, неплохо поохотились, ваше сиятельство? Александр, поздоровайся с князем.

Из кабинки также вылез мальчик с надменным взглядом. Презрительно осмотрел двор, собачьи упряжки. Поморщился, оглядев деревянный особняк. Трёхэтажный дом, где проживало семейство, Тарье казался дворцом. Я, жившая ещё месяц назад в небоскрёбе, слегка усмехалась, но тоже признавала величие постройки — для этого времени и для этих мест. Мальчик из снегохода же смотрел на родовое гнездо Барятинских, как на гнилой сарай.

— И, кажется, мы вовремя подоспели, — продолжил незнакомый мужчина. — Это мы удачно встретились. Новый разлом, да ещё так неожиданно… Кажется, при прошлом Сургутском прорыве вы понесли большие потери, так ведь, князь? Не слишком ли многого требует от вас государь? Два разлома, так теперь ещё третий… А я ведь как раз вёз вам высочайший указ. Говорят, у вас снега этой зимой навалило столько, что даже телеграфные столбы снесло. Вот и решил лично…

— И как же удачно, что высочайшее волеизъявление вы решили доставить в сопровождении до зубов вооружённого отряда, не считая пятерых огневиков, — скрипнул зубами Михаил. — Вот уж действительно вовремя вы прибыли, граф Ланской.

— Ах, ну что вы… Вы бы и без меня, разумеется, справились. Но я был рад оказать вам эту небольшую услугу. По-соседски, так сказать. Всё же автоматы эффективнее дробовиков. Да

Этот Ланской разговаривал вежливо, соблюдая субординацию, но от него так и сквозило превосходством. Из его интонаций, недосказанности, скрытых смыслов я вдруг отчётливо осознала: если бы не эти внезапные гости Ланские, Барятинские могли и не справиться. И обе стороны это прекрасно понимали.

— Фу, ну и убого же тут! — скривился мальчик Саша Ланской, осматривая поместье.

А мне был знаком этот взгляд. Взгляд собственника. Мой прежний начальник не гнушался ничем, чтобы разорить конкурентов — в «недвижке» слабаков не терпят. И, занимая очередное присоединённое здание, он говорил то же самое.

Кажется, Барятинские не так уж сильны. Кажется, я всё это уже видела. И, кажется, интриги тут похлеще, чем в жилищно-коммунальной сфере.

В следующий раз Ланских — графов Тюменских — я увидела через четыре года. К тому моменту всё изменилось настолько, что в тот раз я уже не выбирала, сидя за поленницей, хочу ли их видеть.

Заложников не спрашивают. Не спрашивали и меня.

Глава 6

Самарово, поместье Барятинских, 1931 год

У Барятинских я прожила четыре года. И, как только представилась такая возможность, от меня с радостью избавились.

Первые месяцы меня всячески пытались выжить из дома. Я не реагировала на мелкие пакости и обзывательства от младших — дети же, что с них взять, и явное пренебрежение со стороны старших. Увы, этого оказалось мало. Мою отстранённость и спокойствие приняли за слабость и начали заклёвывать с утроенной силой, пока этому не воспротивилась Тарья.

Я не сторонница насильственных методов, но стоило Тарье пару раз укусить обидчиков и расцарапать лицо распустившей руки няньке, как всё прекратилось. «Эту бешеную» теперь предпочитали не трогать и вообще не замечать.

Моим единственным учителем недолгое время была Ольга, но ей это быстро наскучило, а через год она уехала в Москву. Старшие жёны даже не вспомнили о необходимости обучать ещё одного ребёнка. А гувернантка Белицкая «забыла» им напомнить.

Что ж, тогда учителем стала я. Учила Тарью и училась сама. Я не гордая: просто сидела в учебном классе с утра до вечера в уголочке, «играя» с безликой куклой Тарьи. Меня прогнали один раз, второй, да и плюнули — что с безъязыкой инородки взять? Утром младших учили чтению, письму и счёту, днём старших — истории, литературе, этикету, языкам. Я молча впитывала знания об устройстве этого мира либо объясняла уже понятные мне вещи Тарье.

Хотя мы с Тарьей и понимали друг друга с полумысли, но общались совсем на ином уровне, и она не стала понимать в одно мгновение русский из чужих уст, как и я не выучила за одну секунду язык маньси махум.

По мере, как Тарья овладевала русским языком, и я понемногу начала разговаривать с домашними. Поначалу коротко и односложно, чтобы не вызвать подозрений, но постепенно всё чище и свободнее. «Ишь, наблатыкалась, — удивлялись няньки. — Эдак скоро не хуже барышень заговорит».

От мягкого, скрадывающего звонкие звуки акцента избавиться пока не удалось — таковы уж были особенности речевого аппарата в нашем теле. Писать прописи Тарье не нравилось, но я её заставляла и была в этом непреклонна. Это и моё тело теперь, и мелкую моторику необходимо развивать. В прошлой жизни у меня был красивый почерк, и сейчас было очень неприятно взять ручку и понять, что эти непослушные детские пальчики не способны даже вывести имя на бумаге.

Тарья была наблюдательной, а ещё любопытной и умной девочкой. К нашим одиннадцати годам она уже свободно читала, я-мы знали историю этого мира и даже теоретически разбирались в магии. Которая, к слову, была и у нас. К сожалению, тоже лишь теоретически.

Возможно, даже такая слабая метка «полукровки» могла наделить меня необычными способностями, но, просто пялясь на неё, самостоятельно я никакого волшебства вызвать не смогла, а к магическому обучению здесь относились уже серьёзно. Не посидишь в уголочке и магические книжки тоже не полистаешь — те хранились под замком.

Лизанька и Володя по достижении шестнадцати лет отправились учиться в Тобольск. Лиза — в женскую гимназию, Володя — в кадетский корпус, оба заведения с магическим уклоном. Ещё один камень в огород Барятинских: собственного училища на своих землях они так и не организовали. Одноимённый городок близ поместья Самарово пока оставался самым крупным поселением в Югре, и от города там было лишь название.

Иногда я тайком пробиралась в библиотеку, и однажды меня там застал Михаил Всеволодович. Он сначала нахмурился, будто не понимая, что я такое. Дом был велик, да ещё строго поделён, так что я не попадалась ему на глаза с момента прибытия. Неудивительно, что он обо мне забыл. Впрочем, он тут же помрачнел, вспомнив о промахе брата, но не прогнал. Лишь хмыкнул, убедившись, что книгу я держу нужной стороной.

А ещё я не только слушала, но и подслушивала, и подсматривала. И теперь видела без прикрас: поместье ветшало, былое величие Барятинских зарастало мхом и плесенью. Добычи после ликвидации прошлого прорыва едва хватило на то, чтобы погасить долги, но быстро набежали новые.

У меня в голове ещё крутилась мысль, что Западная Сибирь вроде бы всегда с лихвой откупалась от Москвы «мягкой рухлядью», но, как оказалось, зверя массово выбили ещё в прошлом столетии. Так что ни соболей, ни чернобурых лисиц, что до сих пор красовались на гербе Барятинских, в прежних «богатых» количествах тут уже давно не водилось.

Хотя ресурсов-то! Рыба, древесина, торф, да те же газ и нефть… Увы, и в тридцатых всё упиралось в извечную проблему дорог, и сплавлять тот же лес хотя бы до Транссиба можно было лишь летом. Не говоря уж о том, что до полезных ископаемых пока и вовсе никому дела не было… магия же.

Да и зачем прокладывать дороги, если во всяком крупном городе есть стационарные порталы? Вот только на всю Западную Сибирь этих порталов было ровно два: в Тобольске и Тюмени. А по остальным просторам, если сам не владеешь магией, только так: на санях зимой и по воде летом. А до того же Тобольска из будущего Ханты-Мансийска ехать не пять часов по трассе, как я привыкла, а в лучшем случае неделю.

Об упадке рода не говорилось вслух, но сложить одно с другим не составило труда. Пока Лизанька сетовала на отсутствие радио и запаздывающие на полгода светские журналы, в Центральной России новости разлетались со скоростью звука благодаря техномагической системе

В Самарово вся жизнь была с опозданием на добрых два десятка лет.

Да та же одежда. По первости мне казалось, что несколько задержавшаяся с начала XX века мода на длинные глухие платья объяснялась отсутствием войн и революций в тот же период. Не было волны эмансипации на рубеже веков, не случилось дефицита тканей, вызванного военным положением, из-за которого в моей реальности женщины обнажили ноги и предпочли красоте практичность. Оказалось, что нет. В тех же запоздавших журналах столичные девицы уже вовсю щеголяли в юбках по колено и брюках. А у Барятинских просто не было лишних денег на то, чтобы следовать новым веяниям.

Я донашивала платья за старшими девочками, но даже обласканным младшим княжнам и княжичам редко шили новое. Просто им доставались ещё вполне пригодные для ношения вещи, мне же — то, что уже нельзя было подлатать, обновить, перелицевать. Ещё не на тряпки, но «нормальному» ребёнку в таком даже при своих ходить уже стыдно.

Однажды Тарья впала в натуральную истерику и вцепилась в старые штаны Володи, что няньки собирались отдать младшим мальчикам. С выбором Тарьи, если честно, я была согласна. Мне очень не хватало удобных джинсов, но и шерстяные штаны — тоже неплохо.

Никто и слова не сказал. Инородка же, что с меня взять. Ну, хочется ей носить старую гимназическую форму — брюки и китель, и пусть.

В фамильном особняке Барятинских, который Тарье до сих пор казался небесным дворцом Нуми-Торума, я теперь ясно видела скрипящую полами и насквозь продуваемую развалину.

У Михаила Всеволодовича всё глубже залегали складки на лбу и у поджатого рта, он осунулся и заметно постарел. Роман стал увлекаться выпивкой. Отец вопреки гласу предков и приказу брата до сих пор меня не признавал. Лишь раз, когда мальчишки во дворе дразнили меня «полукровкой» и «подкидышем», он выдал обоим по звонкой оплеухе. Не за то, что дразнили. А за то, что делали это при гостях, во всеуслышание. Пусть внутри семьи я была «отродьем», «инородкой», «грязной вогулкой», но выносить позор за её пределы не позволял даже он, испытывавший ко мне искреннюю ненависть и отвращение.

Так что по документам я была урождённой Барятинской Дарьей Романовной, княжной из младшей ветви. И даже Ирина, супруга отца, скрипя зубами согласилась меня удочерить и выдать за сироту из своей дальней татарской родни, лишь бы избежать сплетен.

Впрочем, это не помешало Роману однажды сорваться на мне в сильном подпитии. Когда-то это должно было случиться.

«Ты… — князь, шатаясь, ввалился в детскую, от него разило водкой. — Какого дьявола… Тебя не должно было быть! Какого чёрта они тебя приняли⁈. Ну, где вы там, прадеды? Чего молчите? На кой вам это отродье понадобилось⁈ А мне из-за неё теперь никакой жизни… Жена каждый день тычет… Брат… Да сдохни ты уже!».

Тарья панически боялась пьяных. Когда он замахнулся, сёстры-близняшки взвизгнули и бросились врассыпную, а я вдруг не смогла пошевелиться. Страх Тарьи был так силён, что даже я не смогла сбросить оцепенение, парализовавшее наше тело. В тот раз мне повезло: отца оттащил Михаил Всеволодович, а мне велел спрятаться и не отсвечивать несколько дней. И я не была уверена, что если бы не вмешался старший князь, те самые предки и в этот раз пришли бы на помощь.

Потому что многочисленные наказания от той же Ирины — и стояние коленями на горохе, и пара суток без хлеба и воды — их, похоже, совсем не волновали. Да я больше на них и не рассчитывала. Когда мы подрастём и будем предоставлены сами себе, тогда появятся и возможности. Учёба, переезд в крупный город. Хоть и без денег, но совершеннолетней признанной княжне с документами это будет сделать гораздо проще, чем бесправному ребёнку одиннадцати лет.

А что денежного довольствия от рода мне не видать, это я знала наверняка. Не было их, этих денег.

Основным доходом Барятинских был ясак, собираемый со всей Югорской губернии, но местный народец — и русские, и остяки с вогулами, почуяв слабину, в последнее время редко платили положенное в срок и в нужном объёме.

«Мягкую рухлядь» вполне могли заменить твари из Промежути, но, во-первых, эту тварь сначала ещё поймай и убей, не повредив тушу, а во-вторых, никто бы не взялся гадать, что за дрянь из разлома вылезет в следующий раз: монстры или что похуже.

Некоторые твари из Промежути живучи настолько, что им и отрубленная голова не помеха, и чтобы убить такую наверняка, проще её взорвать или развоплотить. А за клочки шкур или осколки клыков много не выручишь. А добыть живую особь или магический кристалл из особо крупной твари — событие настолько редкое, что почти невозможное.

Как генерал-губернатор Югры князь Михаил состоял на службе у императора и даже получал какое-то жалование, но к громкому званию ещё прилагались обязанности, и с главной из них — защитой вверенных земель от Промежути — Барятинские с некоторых пор стали справляться заметно хуже.

Вскоре в поместье внезапно зачастили проверяющие чины из Тобольской губернии. Тобольск, хоть и растерял своё влияние ещё в прошлом веке, до сих пор числился административным центром Западной Сибири. Впрочем, его давно уже теснила подросшая и расцветшая на Транссибе Тюмень, не так давно вышедшая из-под юрисдикции захиревшей сибирской столицы и возглавившая собственную губернию.

Вот с подачи тюменских графов Ланских, давно положивших глаз на земли северных соседей, и начались мелкие неприятности. Затем крупные. А вскоре Барятинские познали гнев и самого императора.

И вдруг стало очевидно: новый разлом близ Самарово, что я застала, когда только поселилась у Барятинских, был началом конца. А следующий прорыв Промежути нанёс роду такой удар, что оправиться князья уже не смогли. Чем не преминули воспользоваться Ланские.

Тот Самаровский разлом четырёхлетней давности показал явное: у Барятинских не хватает ни людей, ни магов, ни техники. Следующий прорыв — в Уватском разломе, что в направлении Тобольска — случился, как и ожидалось, через четыре года. Вот только такой его мощи никто не предвидел…

Когда в очередной раз подоспели Ланские, их помощь уже больше походила не на спасение, а на тщательно спланированную оккупацию.

Они пришли с отрядом отлично обученных магов. С небольшой армией простецов, вооружённых до зубов передовым оружием и самыми мощными артефактами. С быстроходной техникой, включая несколько бипланов-штурмовиков.

И с бумагами, где у этой помощи

Граф Ланской-старший был холоден, но предельно вежлив. Изъяснялся даже с некоторым подобострастием, хотя в его голубых глазах читалось нескрываемое превосходство. Ланской предлагал взять на себя управление южными территориями Югры, «дабы немного облегчить тяжёлое бремя Барятинских».

Михаил Всеволодович ожидаемо с негодованием отказался.

Через три дня, когда волна тварей хлынула на юг, Ланской пришёл ещё раз. И снова получил отказ.

Через неделю, когда твари атаковали Тобольск и знатно попировали в нём, согласия князя Барятинского уже не потребовалось. Тюменский отряд зачистки, предъявив остаткам угорского командования высочайший указ, сработал быстро и технично.

Ни суда, ни разбирательства в Сенате, насколько я знаю, не было. Император, подозрительно быстро получив донесения Ланского, где тот наверняка приумножил потери и сильно занизил оценку действий Барятинских, издал указ, согласно которому князь Михаил признавался виновником Тобольской катастрофы, а Ланским был дан карт-бланш на исправление ситуации.

Барятинские лишились едва ли не половины земель — вся южная часть их владений отныне была под временным управлением Тюменской губернии. Тобольская губерния, разваливаясь до этого не один десяток лет, по сути, фактически перестала существовать — и это снова отвечало устремлениям Ланских. Как самостоятельная административная единица она и так доживала последние дни. На скорую руку реорганизовывать обширные территории Западной Сибири император не стал, всё же дело не быстрое, но расстановка сил уже была ясна.

И Барятинским в этом новом мире места не было.

Помимо громадных репараций за ущерб, нанесённый Тобольской губернии по недосмотру и слабосилию, Барятинские лишились многих привилегий, а главным бенефициаром их потерь, разумеется, стали Ланские.

И одним из их требований стало предоставление Ланским ребёнка в качестве заложника рода. До выплаты им всей суммы оказанной помощи. То есть, если смотреть правде в глаза, до скончания времён.

Ненужных отпрысков у Барятинских было не сказать чтобы много.

Я, конечно, ждала, что по достижении совершеннолетия меня просто выгонят. Но сами они ждать не стали.

Так что заложницей, разумеется, отправили меня.

Глава 7

Тюмень, поместье Ланских, 1931 год

— Эй, баричка! Сомлела, что ль? Ну, так продирай глазки, приехала… Где ты там, в темени-то и не видать… Панье боже!.. Что за?.. Это кого ж прислали⁈ И давно ль у Барятинских бесенята заместо деточек нарождаются? Повыродились, видать, совсем князюшки… А зыркает-то, матка божа! Как есть псякрев!..

Меня вытряхнули из кабины кособокого фырчащего грузовичка. В саму Тюмень Барятинские отправили меня порталом — неприятное ощущение: как будто вязнешь в киселе, звуков нет, дышать нечем. До поместья Ланских пришлось ещё полтора часа трястись по размытой и подмороженной грунтовке с черепашьей скоростью. По пути я сомлела, пригревшись в тулупе Иванчи́, моего сопровождающего. О зимней одежде для меня, учитывая, что прежде я из особняка не выходила, Барятинские даже не задумались.

Хотя бы выделили старый потрёпанный чемоданчик, куда я бросила нехитрые пожитки: три смены белья да пару тёплых платьев. Предполагалось, что постельным бельём и средствами личной гигиены — зубным порошком, щёткой, расчёской и прочим — меня обеспечат уже новые «благодетели».

Служанка, ругаясь на смеси польских и русских слов, тряхнула меня, сгоняя остатки сна, и развернула к подошедшей белокурой даме в мехах, демонстрируя товар лицом.

— Вот, пани Ирэна, гляньте-ка!

Белые волосы у Ланских, видимо, наследственное. Как и высокомерие, и презрительно кривящиеся тонкие губы. Будто ей вместо бланманже омуля с душком подали. Ну так нос зажми и ешь, другого не подвезли. А ведь на Байкале деликатес, жаль, что в Оби такой рыбы не водится, всегда хотела попробовать.

— Это ж с кем Роман Всеволодович согрешить-то изволили? — брезгливо процедила графиня Ланская.

Без тулупа я моментально продрогла, на дворе стояла поздняя морозная осень, разве что в этих местах снег ещё не выпал. А тулуп Иванча мне не оставит, что́ ему до меня.

— А с инородкой, маменька, — ехидно произнёс ещё один подошедший. — Как видите, ни один приличный русский род родниться с Барятинскими уже не хочет, брезгует, а размножаться-то всем хочется.

У мальчика ломался голос, срываясь с тонких, детских тональностей на хрипловатый баритон. Хоть он и повзрослел за четыре года, но это надменное выражение лица я узнала сразу — Александр Ланской. Сейчас ему было лет четырнадцать, судя по пробивающемуся белёсому пушку над губой.

«Носом ффыр делает, — вдруг несмело хихикнула Тарья. — Какня́луку-первогодка передвор найрога задирает».

Я мысленно согласилась с ней — сравнение с оленями было очень точным: Ланской-младший гарцевал перед взрослыми, копируя их циничное поведение, и этим показывал: я уже не маленький, я вам ровня.

— А будто вы, Ланские, сплошь русская порода, — сплюнул Иванча. — Чего заказывали, пшеки, того добра и привёз. Княжна Барятинская. Дарья Романовна. Уж какова есть.

— Тарья, — тихо сказала я.

Но никто не услышал.

— Лучше бы мальчишку прислали, с девки-то какой прок, — вновь скривился Александр. — Спортит ещё кто-нибудь из дворовых даже такую уродку сослепу, а нам её потом выдавай за своих же да с приданым. Да Барятинские ещё мзду затребуют, что недоглядели… Наследников, оно понятно, нам бы и не выдали — то законом о защите родов прямо запрещено. Вот и подсунули чёрт-те что… Императорским указом было велено: заложником дитя из ближнего круга прислать — прямого не наследного отпрыска либо из племянников кого. Да только кто бы знал, что у Михаила Всеволодовича этакая приблуда раскосая в роду затесалась… Да уж, сослужил ему добрую службу братец, с таёжной дикаркой спутавшись. А ловко Барятинские выкрутились, ничего не скажешь. Сами-то, поди, не нарадуются, что от такой чуды избавились…

— Как же ты верно понимаешь ситуацию, Саша, — кивнула мальчику дама и одарила его ласковой улыбкой. — Зузанна! Накорми её. Да пристрой куда-нибудь на ночь, а утром придумаем, как с ней быть. Пойдём, Саша, холодно на дворе…

Костлявая рука служанки уже потянула меня к пристройке большого дома, а вторая позади, наоборот, удержала за ворот, а следом мне на плечи опустился тяжёлый овечий тулуп.

— Ну, прощевай, вогульская княжна, — буркнул Иванча. — Авось тут тебе местечко и сыщется. Зла я тебе не делал, так что на меня, Федота Иваныча, божкам вашенским не клепи. Пущай и не верю я в них, да живу-то долгонько — знаю, что тайга не спрашивает: веришь аль нет…

Я кивнула, и на Иванчу больше не смотрела — чего о прошлых людях жалеть? Не был он

— Раз младшему баричу сразу не глянулась, так впредь перед ним и не мельтеши, — поучала служанка по дороге. — Барич-то Александр в самую силу сейчас входит. Вона, в кажной комнате нынче воду да песок держать велено. Ковров да занавесок уж сколько подпалил… Ох, силён барич будет! Небось и отца вскоре переплюнет… А ты, баричка — Дарья Романовна или как тебя там, Ланских не гневи. Разом вспыхнут, от уж огненна порода… Да шевели ты ногами-то, баричка!..

Тарья часто сравнивала человека с каким-нибудь зверем, вот и сейчас я услышала от неё: «Заяц трусливый». Ну да, служанка Зузанна при пани Ланской подобострастно кланялась да уши прижимала, а тут вот — сама хозяйкой покрикивать начала, задней лапой нетерпеливо отстукивает.

Её наставления я пропустила мимо ушей: не пугай пуганую. Тарья пустым словам тоже значения не придавала, а судила по делам. Сейчас маленькую вогулку больше интересовало, накормит ли нас ворчливая служанка, как ей было велено, или примется своевольничать, место моё указывать.

Накормила. Каша была уже стылая, но с ягодой, да и щепотку соли повариха не пожалела. Ещё выдала кусок варёного мяса — жилковатый, зато с сочным жёлтым жирком. Барятинские по большей части постничали: якобы из глубокой веры, но настоящей причиной было хроническое безденежье.

Тарья набросилась на холодный жир, как на лакомство, и я намеренно отдала ей контроль над телом, пропуская вперёд. О некоторых её пищевых пристрастиях я без содрогания думать не могла.

«Вкусно, — сразу прилетел ко мне довольный посыл. — Иняньтут белый, сладкий». Да, у Барятинских такой хлеб редко пекли. Ешь, милая.

Уплетая еду, Тарья осматривала кухню и оценивала новое пристанище сквозь призму своего понимания мира. Мне нравился её незамутнённый взгляд на вещи, и сейчас я с улыбкой внимала ей.

«Ай-е, камня-то сколько много. Красивый камень, с разводами — аж с Торумова пояса, видать, навезли. Камень крепкий, тёплый, для дома хорошо, свой спокойно живи, а чужой совсем не заходи. А Ба-ря-тин-ские шибко его не любят, больно холоден. Это потому что достать его из нутра земли могут, а согреть не умеют. А у тутошних хозяев порода огненная, эти вот даже в мёртвый камень нутряное тепло засунули, Тарье не холодно от стен».

Снова удивила. О Торумовом поясе я от неё уже слышала, когда та рассказывала вогульские сказки, — так маньси махум называли Уральский хребет. Но откуда она знает, что серый с прожилками мрамор именно из тех мест? И как же хорошо она поняла, что Ланские огневики, а Барятинские земники. И в Самарово камень действительно не любили, предпочитали строить из дерева.

— Экая чуда, а, — всё дивилась Зузанна. — Вшивая ещё небось. Керосину теперь на тебя трать. Ну, тута в уголке пока поспишь, чай не смёрзнешь, а добрых паненок среди ночи неча тревожить. Завтрева отмоешься да старшая пани и поглядит, что ты за приблуда такая, да куда тебя. Панье боже, вот уж что деется, а… Вродь князья, ан ты ж погляди — с нелюдью узкоглазой путаются, да ещё отродью энтому имя своё дают. А добрым людям корми их потом, да в ножки кланяйся, раз тож Барятинская…

Служанка ещё долго ворчала, но в тепле и сытости я быстро сомлела на лавке у печи, а проснулась уже на узкой койке в небольшом закутке.

Глава 8

Разбудили меня ни свет ни заря и сразу отправили мыться. Вопреки опасениям Зузанны (та была личной камеристкой графини) никаких паразитов у меня, конечно, не водилось. Сейчас. А как только я приехала из вогульского пауля к Барятинским — да, было дело.

За ночь для меня даже успели подготовить юбку, блузу и жакет по размеру — одежду скромную, но очень приличную и не ношеную.

— Ежели разлёживаться привыкла, так отвыкай, — продолжила вчерашние поучения Зузанна. — Пане графья труд уважают: сами не ленятся и другим не дают. Завтрак в семь, а кто опоздал, тот и сиди до обеда голодный.

Она придирчиво осмотрела меня в новой одежде, вынула из кармана форменного платья щётку, велела причесаться. Тарья по своему вогульскому обычаю носила две косы и очень расстраивалась, что концы снизу нечем соединить — например, цепочкой с бусинами и монетками. Это, по её мнению, было очень красиво, ведь так ходили взрослые эквы.

Мне немного царапал горло накрахмаленный воротничок, я уже успела отвыкнуть от хорошего плотного хлопка, ходя до этого в растянутых шерстяных платьях в пол. Эта коричневая юбка в складку была немногим ниже колена, а ноги теперь плотно обхватывали трикотажные чулки явно машинного производства. Тарья притихла, прислушиваясь к новым ощущениям: хорошо сидящей на фигуре одежде, да ещё такой непривычной. Я же… я наконец-то вновь почувствовала себя человеком.

Мои скромные пожитки Зузанна пока припрятала в кладовой и отвела в столовую, где должна была решиться моя дальнейшая судьба.

Разница в благосостоянии семейств была заметна сразу. Ещё вчера я обратила внимание, что стены и пол в просторной кухне выложены керамической плиткой, потолок тщательно выбелен, а яркое освещение аж слепило глаза.

Там было много техники: и массивные сверкающие плиты, и духовые шкафы, и холодильные установки. Работали ли они тоже на электричестве или благодаря магии — не знаю, но сам факт говорил о Ланских многое. И всё содержалось в стерильной чистоте — это на кухне-то, где работа останавливалась лишь на пару часов ночью!

Богатство Ланских шло рука об руку с прогрессом. В огромной столовой в глаза сразу бросился вычурный художественный паркет из благородных пород дерева, сверкающий хрусталь и начищенное серебро. Портреты предков на стенах перемежались свежими фотографиями, и некоторые из них даже были цветными. Вышколенная прислуга выстроилась в ряд и внимательно ловила каждое движение хозяев. Рассеянное мановение холёной ручки — убрать, госпожа закончила. Едва скривившийся уголок губ — заменить блюдо, это баричу не по нраву пришлось.

Почти всё семейство было уже в сборе. Граф Бронислав Ланской — сухой, подтянутый, с коротким светлым ёжиком на голове — при моём появлении даже не оторвался от газеты. Его супруга Ирэна, прищурившись, внимательно

Помимо Александра, сидевшего по правую руку от отца и явно поджидавшего экзотическое блюдо в виде меня, был ещё один мальчик и пятеро взрослых. Последней в столовую забежала жизнерадостная девчушка лет семи и, конечно, врезалась в меня, топтавшуюся на пороге.

— Ой! А ты новая девочка? Это ты будешь у нас теперь жить? Папочка сказал, что ты к нам в гости надолго! Ой, какая ты… такая… такая fabuleuse*! Дивная! А почему у тебя глаза такие маленькие: как щёлочки? И тёмные… Прямо как у моей куклы Лин Мэй! И носик такой же крохотный! Ой, и косы тёмные! Дай потрогать! Ух, тяжёлые! А как тебя зовут? Ты откуда? Ты тоже la petite chinoise**?

— Милорада, — приструнил девчушку Александр, не повышая голоса, но так, что услышали все. — Веди себя прилично.

— Je suis russe, mademoiselle***, — ответила я восхищённой девочке. И, повернувшись к столу, сдержанно приветствовала остальных: — Доброе утро, господа.

Да, именно так.

Ланские видели меня впервые, вот я и решила, что больше нет смысла прикидываться необразованной таёжной дикаркой, которая и двух слов связать не может. Наоборот, пусть моя чистая речь и знание основ этикета хоть немного укоротят злые и ехидные языки. Пусть видят: Барятинские всё ещё великий княжеский род и образование дают соответствующее.

Хотя сейчас я больше поддалась собственным мстительным эмоциям. Сколько раз мне хотелось осадить ту же Лизаньку хлёсткой длинной фразой в ответ на её примитивные и заезженные обзывательства!

В Самарово меня худо-бедно защищало имя. Родственнички не смели идти против воли предков и перечить главе рода. В Тюмени же слова «княжна Барятинская» вызывали не уважение, а ухмылку.

Поэтому с сегодняшнего дня моим единственным щитом — а то и оружием — станет слово.

Французский я учила в прошлой жизни и несколько расхожих фраз ещё помнила. Само всплыло.

Пани Ирэна — от польских корней Ланские не отказывались, хоть и жили в Российской империи уже без малого две сотни лет — удивлённо приподняла бровь. Хотя Тарья не до конца понимала это моё чувство — злорадное удовлетворение, но, кажется, переняла озорной настрой и тоже робко встрепенулась.

Меня усадили дальше всех, сразу подчеркнув мой статус: даже ниже какой-то родственницы-приживалки. Наверное, только из-за титула не отправили есть со слугами.

Случаи, когда брали на воспитание чужих детей и отсылали взамен собственных, были не редки. Обычно так поступали с целью укрепления межродовых связей, это был красивый символ мира и доверия. У меня же был другой случай. Я была заложницей в одностороннем порядке, и у Ланских не было резона воспитывать меня как собственное дитя, переживая, как там родная кровинушка в чужой семье — не обижают ли?

Но всё же я была представителем княжеской семьи, превосходившей Ланских по статусу, и выказывать такое явное неуважение к дальней родне императорской династии они пока не смели. Осторожничали. По крайней мере, первые полгода.

— Так она всё же говорящая, — громко фыркнул Саша, закатив глаза. — А говорили, что все инородцы…

— Сначала завтрак, — непреклонно сказал глава семейства, убедившись, что все в сборе, и отложил газету. — Все разговоры потом. Александр, твоя излишняя эмоциональность неуместна. Учись вести себя достойно… в любом обществе. Ешьте.

Проголодавшаяся за ночь Тарья при виде горячей манной каши с куском жёлтого масла, да ещё политой вареньем, едва не свела на нет все мои усилия. «Астал, — укоризненно шепнула я, задвигая ребёнка назад и вновь перехватывая контроль над телом. — Тихо, не торопись». А то она уже готова была упасть в тарелку лицом, лишь бы добраться до жирного лакомства.

Вот уж было бы не вовремя — под прицелом десяти пар глаз. Я дождалась, когда все приступят к еде, и только тогда сама взяла ложку. Когда старшим подали кофе, а детям компот, графиня невзначай поинтересовалась, наелась ли я.

— Благодарю, всё было очень вкусно, — осторожно ответила я.

Кажется, Сашу аж подмывало съязвить насчёт обычного рациона у Барятинских. Та девочка, что не могла в достаточной степени выразить восторг по-русски и потому перескакивала на французский, не сводила с меня любопытных голубых глазёнок.

— Разумеется, ведь в наших краях пища куда разнообразнее… — ядовито улыбнулась пани, обращаясь не ко мне, а как бы рассуждая вслух. — Особенно когда на это разнообразие есть средства.

Я промолчала. Зато увидела ехидное удовлетворение на лице Саши. Он тоже хотел проехаться по бедности Барятинских, видимо, ни для кого уже не бывшей секретом, но графиня сделала это гораздо тоньше и естественнее.

— Чему тебя учили, дитя? — поинтересовалась дама лет пятидесяти, сидевшая напротив меня.

— Словесности, чтению, письму, арифметике и истории, госпожа. Ещё закону Божьему. И французскому языку.

— Говоришь ты складно, — согласилась она. — При такой внешности, конечно, другого и не остаётся. Скажи, не скучаешь ли ты по дому?

— Вот уж вряд ли, тётушка, — всё-таки встрял Саша. — Сами посудите: по чему там скучать? Мы с отцом были в Самарово дважды: дыра дырой. И та посреди тайги и болот.

— Твоя правда, Саша, — елейно пропела графиня. — Собака и та хозяина сменит, когда у соседа сытней. В бедности не до верности.

Я поняла, чего от меня ждут. Что, получив новую одежду и вкусную еду, я тут же переметнусь на их сторону. Что доставлю им такую радость: разделю их презрение и поучаствую в глумлении над собственным ослабевшим родом. Как всякие богатые выскочки, нувориши Ланские получали извращённое удовольствие, глядя, как постепенно опускается на дно «старая кровь».

Что ж, пару месяцев их бы такое моё поведение забавляло. Они требовали бы от меня подробностей, всё новых доказательств падения рода, смаковали бы своё превосходство. А потом им бы это надоело. Как маленькая вогулка в своё время надоела Ольге. Наигралась.

Натешившись вдоволь, вскоре Ланские стали бы презирать меня ещё сильнее: теперь за то, что отреклась от рода.

Если бы сейчас на этом месте оказалась только семилетняя вогульская княжна Тарья, она бы без сомнений сказала: «Вкусно. Тепло. Тут буду жить». Но нам уже было одиннадцать. И, помимо потребности в еде и крыше над головой, у Тарьи проклюнулся свой характер. Может, конечно, он сформировался под влиянием моего, но маленькая вогулка внутри тоже поморщилась: «Люль. Плохие слова говорят. Нельзярутпродать».

Вот и я род продавать

— Вы спросили, не скучаю ли я по дому, госпожа, — повысила я голос, когда возникла пауза. — Нет. Пока я помню о своих корнях, дом я ношу с собой. В своём сердце. И потому бесчестьем рода не имею права согрешить — по почте в Самарово предательство потом не отправишь: оно навсегда останется со мной.

В столовой повисла тишина.

— Очень достойный ответ для одиннадцатилетки, — скупо уронил Бронислав Ланской, одарив меня долгим изучающим взглядом. — Супруга, устрой гостью.

Он, громко хрустнув газетой, поднялся из-за стола, на том утреннее представление и закончилось. Его слова пани Ирэна верно расценила как руководство к действию: мне отвели собственную небольшую спальню.

Не на псарне, не в людской. В графском доме. На третьем «детском» этаже, по соседству с их родными детьми.

Даже Ланские, как бы ни мечтали извести Барятинских, с трепетом относились к чести рода, и потому мои слова тронули графа.

Моя первая маленькая победа.

Которая позже принесла мне гораздо больше проблем, чем я могла представить.

* * *

*Fabuleuse (фр.) — сказочная, волшебная.

**La petite chinoise (фр.) — маленькая китаянка.

***Je suis russe, mademoiselle (фр.) — я русская, мадмуазель.

Глава 9

— Russe, как же, — насмешливо обронил Саша. — Посторонись, узкоглазая.

Он оттеснил меня плечом, даже скорее толкнул, хотя в широкий дверной проём могли пройти и четверо в ряд.

Зузанна не преувеличивала: в поместье Ланских был чёткий распорядок дня и каждый был при деле. Леность и праздность здесь презирали. Я вдруг вспомнила долгие зимние вечера, которыми Барятинские маялись от безделья. За стол звали не к строгому часу, а лишь когда повариха была готова подавать. Я с утра до вечера была предоставлена сама себе, и ко всем остальным детям было такое же отношение: под ногами не путаются и ладно.

Здесь всё было не так. Супружеская чета уже в восемь приступала к своим обязанностям. Граф уходил в кабинет, откуда то и дело доносились телефонные трели, а посыльные, секретари и посетители бегали туда-сюда. Пани Ирэна отвечала за всё немалое хозяйство: вела домашнюю бухгалтерию, контролировала работу слуг, вникая в каждую мелочь.

«Работой» младшего поколения была учёба. Но и помимо неё у детей были свои обязанности сообразно возрасту. Александр один час в день помогал механикам в гараже — выплачивал отцу своеобразный аванс за выпрошенный на грядущее пятнадцатилетие «Руссо-Балт» последней модели.

Его младший брат Станислав, тихий и болезненный мальчик десяти лет, выгуливал по утрам свору борзых. Разумеется, в доме был целый сонм слуг, но врачи рекомендовали ему чаще бывать на воздухе, тогда как он сам предпочитал проводить время с книжкой.

Даже семилетке Милораде отвели занятие: она ухаживала за выделенным уголком в оранжерее и ужасно гордилась такой ответственностью.

В первый же день и мне сформировали учебное расписание: шесть часовых уроков с перерывом на обед и полдник. От понятия «полдник», стоило его разъяснить, Тарья пришла в восторг. И если у Барятинских на всю ораву детей была одна-единственная Белицкая, то у Ланских для каждой дисциплины были отдельные учителя.

Лучшие; других Ланские не признавали. У того же Саши было восемь уроков в день, включая теорию и практику огненной магии — родовая стихия у него «проснулась» месяц назад. В пубертате, как это обычно бывает у магов. Но даже в таком противоречивом возрасте он понимал, что домашнее обучение — привилегия, и никогда не жаловался на нагрузку.

В Тюмени было несколько престижных гимназий, но отпрыски Ланских, конечно же, были слишком хороши для них.

Это в Самарово домашнее обучение велось скорее от бедности и безысходности; Барятинские не могли себе позволить ни пансион в крупном городе для каждого ребёнка, ни выписать в поместье нескольких учителей.

Гувернёры сперва проверили уровень моих знаний, и тут уж я скромничать не стала, изрядно их удивив. Однако и меня удивило, что даже в домашнем образовании используется оценочная система, а об успехах учеников регулярно докладывают главе рода и это обсуждается на семейных собраниях.

Спустя всего пару недель я была вынуждена признать одну неприятную вещь. Да, Ланские были неприлично богаты, высокомерны, надменны. Но неоспоримо было и другое: они были умны. Практичны. Прогрессивны и предусмотрительны.

Я ещё поначалу думала: а почему и меня решили учить? Только ли потому, что графа впечатлила моя короткая грамотная речь? А потом поняла: просто им это ничего не стоило. Копейки, могут заплатить. Да и вопрос престижа: они не могут позволить себе держать в доме необразованного человека. У Ланских даже прислуга умела читать и писать.

За обедом Милорада вновь не сводила с меня глаз, а когда у меня закончились занятия, уже поджидала за дверью учебного класса. Я была для неё невиданной экзотикой, и Тарья, кстати, тоже замирала при виде неё и других Ланских.

Ничего странного: мы настолько разнились внешне, что взаимный интерес был неизбежен. Тарья очень удивлялась белым волосам и светлой коже, серым и голубым глазам — она никогда такого не видела прежде. Что вогулы, что Барятинские были сплошь кареглазыми и тёмно-русыми.

Милораду же восхищало живое воплощение её любимой китайской куклы: такие же широкие скулы и круглое, немного смуглое лицо, тёмные гладкие косы. Хоть Роман Всеволодович и внёс свою славянскую лепту в гены Тарьи, но монголоидные черты, характерные для вогулов, угадывались легко. Нос у меня был маленький и немного сплюснутый, разлапистый, с вогнутой спинкой. Глаза, конечно, не щёлочки, как их назвала Милорада, и даже без эпикантуса благодаря отцу, но да, небольшие и с характерным разрезом. Ещё я была невысокой, плотной и коренастой, и даже чуть косолапой, но надеялась, что с годами эта щенячья пухлость сойдёт.

Моя Тарья смотрела на Милораду, как на ангела. Или, в её понимании, как на Ка́лтась-экву, Золотую Бабу. Мне не хотелось на неё давить, но пришлось. Я резко одёрнула «соседку»: не смотри и не привязывайся. У нас здесь нет друзей. И не будет.

Увы, Мила была настолько живым, непосредственным и светлым ребёнком, что никого не оставляла равнодушным. От графини Ирэны Милораде достались несерьёзные кудряшки, настолько лёгкие и тонкие, что колыхались от малейшего ветерка. Как-то раз я вдруг поймала себя на том, что дую на её волосы и смеюсь от того, как они золотятся на солнце. Это Тарье настолько не терпелось это сделать, что я даже не поняла, когда она успела перехватить контроль над нашим

У меня была своя спальня. Для меня одной! Когда Зузанна вчера после занятий проводила в эту комнатку — небольшую, но с окном, детской кроватью и письменным столом, там уже был мой чемоданчик. Пустой. Мою прежнюю одежду просто выбросили, зато в комоде нашлись сменные чулки, бельё, две новые блузы и чёрное платье с белым воротничком. Последнее, видимо, было парадным вариантом.

— Пани Ирэна велела тебе собирать у баричей бельё для стирки, — важно объявила на следующий день Зузанна. — А после разносить обратно свежее. А ежели княжне Барятинской такая работа не по душе, так пани велела передать, что навоз в птичнике убирать тоже руки надобны, а сидеть без дела она даже анператорскому наследнику не позволит.

Что ж, собирать — не самой стирать. Занятие было лёгкое, но изначально замышлено как унизительное. Отныне мне каждый день следовало заходить к Александру, Станиславу и Милораде и испрашивать у них вещи для стирки. Раз в две недели — самостоятельно снимать в их комнатах постельное бельё и стелить свежее. И каждый день возвращать постиранную и отглаженную одежду и другие интимные предметы нижнего облачения.

Пф-ф, будто бы грязные детские трусы могли меня смутить или приструнить моё княжеское достоинство, так смело продемонстрированное при первой встрече с Ланскими.

Когда я вечером впервые постучалась к Саше и сразу вошла, в меня полетел дурнопахнущий тряпичный ком: барич Александр до этого изволили тренироваться на заднем дворе. А сегодня весь день шёл затяжной дождь, перемежавшийся со снегом, и земля превратилась в чавкающую грязь. Похоже, ради такого мелочного и злобного поступка Ланской-младший не побрезговал хорошенько в ней вываляться.

Не знаю, почему он так невзлюбил меня с первого взгляда, но с этого дня он изгалялся над моей маленькой «работой» с неистощимой фантазией.

Стась на мой визит отреагировал странно: отчаянно замотал головой и спрятался за занавеску. Мила обрадовалась и пыталась заманить поиграть с ней, подсовывая то одну игрушку, то другую.

Далее следовало отнести корзину с бельём в прачечную, а на следующий день ещё до завтрака разнести постиранное обратно по комнатам детей. Причём ещё запомнить, где чьё.

— Какая же ты уродина, — скривился Саша, когда я вернула утром его тренировочную форму.

— Куда хуже, когда под смазливым личиком прячется уродливая душа, — парировала я. — Как у тебя.

— Ты кого смазливым назвала, вогулка⁈ — он метнулся и закрыл собой выход.

— Того, кто откликнулся, — пожала я плечами. — Дай пройти.

— Не у себя дома, чтобы расхаживать там, где вздумается. Ходить будешь, где я скажу.

— Если в этих местах мне не придётся видеть твою перекошенную от злобы физиономию, то с радостью: составляй маршрут.

— Ты!.. Да как ты смеешь указывать мне, что делать! — мгновенно вспыхнул Саша и неожиданно запустил в меня сноп искр.

Я дёрнулась в сторону, не ожидая нападения. Думала, обойдётся словесной перепалкой, раз ему так не терпится показать, кто в доме хозяин. Правильно ли я сделала, что вообще решила заговорить у Ланских? Я ведь боялась, что если снова буду отмалчиваться, то закреплю за собой статус жертвы. А так поогрызаюсь немного, и молодому баричу вскоре надоест меня задирать.

Не тут-то было. Недавно пробудившаяся магия, переходный возраст и огненный характер его стихии, наложивший отпечаток и на личность хозяина, — гремучая смесь. А фитилёк-то я сама подпалила, нет бы промолчать…

Искры больно кусались и с шипением гасли на коже. И чёрт бы с этими крошечными ожогами, но искорки прожгли юбку и жакет в нескольких местах. Тарья внутри взвыла от страха — мы никогда прежде не сталкивались с магией так близко — и, перехватив контроль над телом и оттолкнув Ланского, бросилась наутёк, позабыв корзину.

За испорченную одежду я получила выговор. Ланской-младший, разумеется, оказался ни при чём. Предупреждали, что магия у барича ещё нестабильна и он пока только учится ей владеть? Предупреждали. А раз так, то сама виновата, что оказалась рядом.

В наказание вместо ужина меня на три часа отправили к белошвейке, что обшивала прислугу и чинила господский гардероб. У меня было достаточно времени, чтобы обдумать этот случай и сделать вывод: язык мой — враг мой. И на одной только болтовне я далеко не уеду, особенно когда твой оппонент в спорах — всего лишь вспыльчивый мальчишка в пубертате.

Тонкая ирония, изящные подколки? Забудь. Не по адресу. Не в ближайшую пару лет точно.

Огневиков специально учат держать чувства под контролем, потому что природа их магии такова, что без холодной головы легко натворить непоправимых дел. То-то старший Ланской выговаривал Александру в столовой, что тот недопустимо эмоционален и должен научиться вести себя достойно в любом обществе. Даже в моём.

А пока наследник только познаёт эту сложную науку, и мне стоит быть сдержанней и не провоцировать его лишний раз.

«Люль пы́грись», — пожаловалась мне Тарья. «Да уж, тот ещё пыгрись, — согласилась я. — В смысле, люль, конечно. Да, Тарья, это плохой, злой мальчик. И сильный. Но мы будем сильнее».

При всём непростом характере Ланских, кое-какое светлое чувство было не чуждо и им. А именно — уважение. А что Ланские могли уважать, помимо денег и трудолюбия? Конечно же, силу.

Пусть у меня нет магии, и ещё неизвестно, появится ли она вообще, раз матерью Тарьи была обычная женщина, не магичка, но я могу стать сильной по-другому. И когда-нибудь дам отпор всем обидчикам.

Когда через несколько дней после обеда зашёл разговор о том, что Стасю следует увеличить физические нагрузки и нанять для этого ещё одного учителя, я спросила разрешения ходить на тренировки вместе с ним.

Бронислав Ланской задумчиво оглядел меня, будто что-то взвешивая в уме, но возражений не последовало.

Глава 10

— На убой вас тут, что ли, кормят? Из-за щёк ушей не видно, глаз и тех не видать — жиром заплыли, — поморщился офицер Рогов. — Да уж, работёнка предстоит…

— У неё не заплыли, это строение лица такое, — тихо сказал Стась. — Просто скулы широкие, и разрез глаз такой, что кажется…

— Пять кругов по двору. Бегом! — рявкнул наставник.

— У него же астма, — вмешалась я. — Вас должны были предупредить…

— Десять кругов. Пошла!

Чтобы не сомневалась, Рогов ещё придал мне ускорение толчком в спину и мне пришлось начать быстро-быстро перебирать ногами. На втором круге я замедлилась, чтобы подхватить

— На плечо обопрись, — выдохнула я. — Только не останавливайся. И старайся дышать не глубоко, так не надышишься, а толчками: вдох-вдох, выдох-выдох. Спину выпрями, легче будет.

Ни Стась, ни я для бега приспособлены не были. Детские подвижные игры прошли мимо нас обоих. Я была откровенно слаба физически, так как у Барятинских мне постоянно не хватало белка и витаминов. Стась же питался слишком хорошо, у него был лишний вес и спокойный, даже медлительный характер; как будто он и не огневик Ланской вовсе.

Пять кругов мы протрюхали вместе, ещё через пять я свалилась рядом с уже почти отдышавшимся Стасем. Лёгкие и щёки горели, ноги тряслись, сердце готово было выпрыгнуть из груди. Рядом с моей головой в землю тут же вонзилась тяжёлая металлическая трость и выкованный из того же материала голос отчеканил:

— Обращаться ко мне «ваше благородие». Это во-первых. Во-вторых, когда хотите что-то вякнуть, прежде спрашиваете разрешения обратиться. В-третьих, обращаться пока не разрешаю. Подъём, шаг на месте.

Это был такой разительный контраст по сравнению с остальной учёбой! Не сказать, чтобы и остальные учителя заискивали перед богатыми учениками, но такого себе не позволяли. Граф подбирал для своих отпрысков только лучших, поэтому наверняка был знаком с методами отставного офицера, раз взял его даже контуженным и с серьёзным ранением. Кто он, интересно, такой…

Погоняв нас по двору ещё с полчаса и поняв физические возможности и пределы выносливости обоих, Дмитрий Дмитриевич Рогов милостиво отпустил нас отдыхать. Чтобы со следующего дня устроить нам настоящую каторгу.

Я бы осталась лежать во дворе как есть — расхристанная, на голой земле, с выпученными глазами, но Стасю было ещё хуже. И вот что странно: никто из многочисленных слуг помогать баричу не спешил. Добраться к себе я могла разве что ползком, но всё равно выдавила:

— Вставай. Надо идти, Стась. Нельзя лежать: холодно, заболеешь.

Практически дотащив Стася на себе до спальни, я ещё заставила его снять пропотевшую выпачканную одежду и отправиться в ванную. Мою «работу»-то никто не отменял. И из последних сил переоделась сама. Как только Бронислав Ланской дал согласие на тренировки, мой гардероб сам собой пополнился двумя комплектами тренировочной формы — для улицы и для гимнастического зала.

Втянулись мы где-то на третью неделю. Отныне я вставала в пять утра. В пять пятнадцать начиналась тренировка на улице независимо от погоды. В шесть тридцать: помыться, отнести уличную форму в прачечную, забрать и разнести то, что было постирано с вечера. В семь завтрак. В восемь начинались занятия. Обед. Ещё один урок. Полдник. В пять полуторачасовая тренировка в зале. В семь ужин. После свободное время, снова собрать одежду детей для стирки и в девять тридцать отбой.

Рогов разработал для нас индивидуальную программу, проконсультировавшись с местным врачом Запольским — кстати, тоже магом-огневиком. Гимнастика, бег, закаливание, преодоление препятствий.

Тарья притихла. Она искренне не понимала, зачем махать руками и ползать сначала в грязи, потом по снегу, а вечером ещё кувыркаться в зале, если после этого всё болит и хочется только спать.

Бегать ей не нравилось больше всего. Не видела в этом смысла. Вот если от зверя убегать — то, конечно, другое дело. Ворчала, но терпела. Зато пришла в восторг от стрельбы и метания ножей. Гены, наверное. У меня и в прошлой жизни глазомер был так себе, зато потомственная охотница, стоило ей заполучить эту забаву в полное распоряжение, своей меткостью удивляла даже Рогова.

Со Стасем мы не сдружились. Он был немного странный, слегка отстранённый, себе на уме. Однако после первого же занятия я услышала от него тихое «спасибо». Надо же. Ланской сказал «спасибо», и мир не рухнул.

Наверное, как княжна Барятинская я должна была ненавидеть их всех без исключения. Ланские не один год выжидали, чтобы воспользоваться угасанием югорских князей, а когда подвернулся случай, с удовольствием всадили им нож в спину. Ещё меня очень беспокоил тот факт, что оба раза Ланские оказывались близ разломов в полной боевой готовности. И ладно Уватский разлом — тот открывался стабильно по расписанию, раз в шесть с половиной лет, да и за пару дней до прорыва Промежуть обычно начинала волноваться, были характерные признаки.

Но Самаровского-то разлома прежде вообще не существовало. И оба прорыва были необычайно сильные, как если бы… Как если бы что-то им помогло. Но кто же в здравом уме сам станет ширить разлом? Да и невозможно это, я уже достаточно прочла о Промежути: спровоцировать преждевременное открытие с нашей стороны нельзя. Хотя что я знаю о «можно» и «нельзя» в мире магии?..

Я не ненавидела Ланских. Я была всего лишь Таша из другого мира, а моя вторая половина Тарья была дикой таёжной девочкой. Нас не волновали дворянские интриги и клановые войны. Мы просто хотели жить. И, желательно, жить неплохо.

Ещё я случайно подслушала в библиотеке, что Ланские могут распоряжаться мной лишь до совершеннолетия. А после ничто не мешает мне зажить своей жизнью, особенно если я заложу для неё крепкий фундамент: достаточный объём знаний и умений. Так что эти семь лет я планировала провести с максимальной пользой.

Через полгода тренировки с Роговым дали очевидный результат. Я значительно окрепла, Стась заметно схуднул. За зиму он ни разу не простудился, а приступы астмы почти прекратились. Ему даже стало нравиться, хотя поначалу он не раз запирался в комнате, наотрез отказываясь выходить на утреннюю пробежку. Но Рогов был неумолим.

Строгий режим и дисциплина — вот то единственное, что, по мнению отставного офицера, способно сделать человека из сопли. Поэтому через боль, через усталость, через «не хочу». Моей мотивации хватало на обоих.

Теперь и граф Ланской одобрительно кивал, глядя на среднего сына. Пани Ирэна не могла нарадоваться его окрепшему здоровью. Мои успехи никого особо не волновали, но Милочка — непосредственное дитя — не стеснялась щебетать о том, что видит. А видела она во мне лидера, за которым вдруг потянулся безропотный Стась. «Даша такая сильная! — восхищалась она. — Si courageuse*! Я бы так не смогла!». Остальные прилежно игнорировали её восторги. Ясное дело, кроме неё и Рогова, никто не хотел признавать мою роль в воспитании характера Стася.

Эти наши занятия ужасно злили Сашу. Младшего брата он до сих пор называл «хлюпиком», но беззлобно. Семейные узы у Ланских были крепки: была и любовь к детям, и уважение к родителям, и забота о братьях и сёстрах. Сашу нервировало моё незаметное влияние

Именно эта зависимость — и Стася, и Милочки — от инородки-заложницы и бесила наследника. Раньше я была для него просто ничтожеством, представителем «старой крови», у которой давно следовало отнять титул и земли в пользу нового дворянства, на чьих плечах теперь и стоит империя. Сейчас же к родовой ненависти примешалась ещё семейная ревность.

Он снова не давал мне прохода, упражняясь в злословии. Надо сказать, за полгода он в этом поднаторел. Он страсть как хотел задеть меня, обидеть, чтобы я вышла из себя или убежала в слезах. Такой радости я ему не доставила ни разу.

Пару раз Саша сунулся на наши занятия, желая лично проверить, «на что эта вогулка способна», но Рогов его прогнал. У нас были разные не только возрастные и физические категории, но и сама природа способностей. У Александра его огненная магия уже органично сплелась с боевыми навыками, а у нас со Стасем ещё даже намёка на пробуждение стихии не было.

Что не мешало Александру отрабатывать на мне магические способности при каждом удобном случае. Поджечь подол юбки, опалить кончики кос — обычное дело. Увы, ответить мне ему было нечем. И не каждый раз находились вазы с цветами под рукой, чтобы от души плеснуть водой в ухмыляющуюся рожу. То есть, конечно,предупредитьвозможный пожар.

По весне пришли нехорошие новости из моих мест. Тот промежутский разлом под Самарово открылся снова, и снова Барятинским не хватило сил его сдержать.

Событие подробно освещалось в прессе — кто же, интересно, доплатил, чтобы раздуть скандал? Дотошные щелкопёры с подачи известных недоброжелателей выяснили: княжеский род обеднел настолько, что был вынужден взять большой заём у казны под залог нескольких волостей. Но так как отдавать им, скорее всего, будет нечем, то через пять лет стоит ожидать большой земельный аукцион, а должность Югорского генерал-губернатора, возможно, освободится ещё раньше.

Как только стало ясно, что Барятинским уже не выплыть, отношение ко мне резко поменялось. Я перестала быть заложницей некогда великого рода. А стала бесполезным придатком рода окончательно разорённого и ничтожного. И жизнь моя больше не стоила ни копейки. Но пока Самарово ещё обладало хотя бы этой призрачной официальной независимостью, то и моё пребывание в Тюмени ещё катилось по инерции по старой колее…

Я с нехорошим предчувствием ждала изменений. Вероятнее всего, меня бы со временем понизили до бесплатной прислуги. И к этому постепенно шло: мне начали хамить служанки, мой завтрак ввиду ранних тренировок перенесли на кухню. Летом 1932 года приехали дальние родственники Ланских, которых нужно было где-то разместить, а я теперь, по мнению Зузанны, вполне могла делить комнату с работницами, а не занимать отдельную. После отъезда гостей комнату мне не вернули, зато накинули обязанностей.

Всё катилось по наклонной, и вскоре моё положение грозило стать ещё хуже, чем было у Барятинских…

Если бы не один унизительный случай, который внезапно придал новую ценность моему никчёмному в глазах Ланских существованию.

* * *

*Si courageuse (фр.) — такая смелая.

Глава 11

Эту дату я запомнила на всю жизнь: 11 мая 1933-го.

Накануне Тарья немного раскапризничалась, но я её понимала: накопилась усталость, да ещё мы немного простыли. Рогов всё так же нещадно гонял, для него слабость тела означала лишь слабость духа, не более.

Тарья взрослела, она начала понемногу разбираться в оттенках человеческих отношений, и неожиданно её стали задевать слова осмелевших служанок. Прежде, ещё у Барятинских, когда она просто не понимала, на что можно обидеться, было проще.

Я и дала ей послабление, позволив вдоволь полакомиться сырой говяжьей печенью. Вогулы пьют как свежую оленью кровь, так и делают из неё пресные лепёшки, смешивая с мукой и обжаривая в рыбьем жире. Нередко добавляют в тесто измельчённые мозги или другие внутренности животных. О таких «деликатесах», как сырые оленьи глаза, я старалась не думать. А вот Тарья, наоборот, думала в последнее время слишком часто.

Кормили у Ланских по-прежнему хорошо, но вчера Тарье просто до истерики хотелось сырого мяса, и я пошла ей навстречу.

Живот, отвыкший от суровой пищи, скрутило ещё с вечера, и я промаялась всю ночь, но утром — хоть тушкой, хоть чучелком — а на пробежку как штык, если не хочешь получить дополнительный десяток кругов от Рогова.

— Барятинская, сопли подбери! Ноги едва волочёшь. — Рогов сразу заметил мою слабость.

— А с такими короткими да кривыми обрубками оно и неудивительно, Дмитрий Дмитриевич, — тут же съязвил старший барич.

Александр нередко и сам тренировался по утрам, предпочитая тот же парк, будто других мест ему было мало. Я обычно не оставалась в долгу, но сейчас так тянуло живот и ломило поясницу, что было не до перепалок.

Я споткнулась на пригорке, через который пробегала уже тысячи раз, не удержала равновесие, кувыркнулась и приземлилась попой на острый белый гравий, зашипев от боли.

— Чего расселась? Встала, два круга сверху. — Рогов был неумолим.

— Помочь, вогулка? — крикнул Александр.

Знаю я его помощь… Если не успею увернуться, то снова придётся чинить прожжённую одежду. Своими ручками. Бытовая магия? Ха. Теперь это только для господ.

А я, похоже, увернуться не успею. Да как же ты надоел, гадёныш… Уже шестнадцать лет балбесу, а детские забавы всё никак не наскучат. Ничего, Таш, терпи, осенью он наконец свалит в московскую академию, и мои мучения закончатся.

В меня полетел град огненных стрел, я неуклюже перекатилась на живот, и лёгкий майский ветерок вдруг отозвался неприятным холодком в районе ягодиц. Этакое противное забытое ощущение из глубокого детства: когда просыпаешься ночью оттого, что под тобой сначала горячо, а потом становится холодно и мокро…

Я с ужасом прислушалась к ощущениям: да, промеж ног действительно текло тёплое и липкое, а в нос ударил характерный тяжёлый запах с металлическим привкусом. Стрелы вонзились в землю, обдав меня каменной крошкой, и тут же растаяли.

— Фу, вогулка, да ты никак обделалась со страха! Какая мерзость…

Ланской подошёл ближе и с брезгливым любопытством рассматривал тёмное пятно, расплывающееся на моих серых тренировочных штанах. Я потрогала промокшую ткань, поднесла руку к глазам…

— Кровь… — испуганно прошептал Стась. — Саша, у неё кровь… Она не того, не обделалась… Она, кажется, поранилась…

Белый

Чёрт…

Чёрт, чёрт, чёрт!

Как же я раньше не догадалась… И ведь все признаки в последние дни были налицо: и припухшая, вдруг наметившаяся грудь, и слабость, и нервозность, которую я списывала на усталость Тарьи. Да я и сама стала плаксивой и внезапно чувствительной даже к Сашиным оскорблениям, хотя его детские выпады никогда раньше меня не задевали.

А всё оказалось куда проще. Гормоны, мать их. И живот крутило не от несварения. Отвыкла от женских дел за последние семь лет, оказавшись в теле ребёнка, и даже подумать не могла… А ведь нам с Тарьей было уже около тринадцати.

— Пфф, оцарапала задницу, вот так беда, — пренебрежительно бросил Александр. — Вогулы же толстокожие, что твои моржи, такую шкуру пробить — это ещё постараться надо. Ничего, сейчас я её полечу, мигом запрыгает… Слыхал, Стась, что раны прижигать нужно? Сейчас я ей болезное место и поджарю…

Дебил. Тупой малолетка. Я стиснула зубы. В руках Ланского уже разгорался огненный шар, а рот Александра перекосило от предвкушения садистского удовольствия. И увернуться больше некуда — с такого расстояния точно не промажет.

Меня затрясло. До того захотелось вмазать ему промеж ног, вцепиться ногтями в лицо, выдрать белые патлы!..

—Хо́тталь ща́лтэн!Сдохни! Да как ты меня достал! — выкрикнули мы одновременно с Тарьей в полном отчаянии.

А дальше произошло нечто непонятное. Подо мной задрожала земля, запрыгали мелкие камешки, сбиваясь в кучку, и вдруг белый гравий взметнулся вверх, насквозь прошив огненный шар и разметав его.

— Сука!.. — взвыл Александр, хватаясь за лицо — острая мелкая щебёнка впилась в его лоб и щёки, чудом не попав в глаза.

И бросился вперёд с явным намерением отпинать меня ногами, но не успел: его оттолкнул плечом подоспевший Рогов.

— Оба — пошли вон! Живо! — рявкнул офицер.

Ланские так ничего и не поняли. А Рогов моментально сложил и кровь на причинном месте, и моё бледное лицо с бисеринками холодного пота, и нехарактерную для меня неуклюжесть на пробежке, и проплешину на равномерно усыпанной гравием дорожке.

Он стянул с себя китель и бросил мне.

— Прикройся и марш в дом. До конца недели от занятий свободна. Ну, или… — Рогов запнулся. — По самочувствию, в общем. Графу доложу сам.

— Эти дела мужчин не касаются, ваше благородие, — хмуро буркнула я, осмелев. — Нечего мой позор по всей округе разносить.

— Касаются, — отрезал Рогов, даже не обратив внимания на хамство. — Инициация мага — не шутки. Хм, так значит, всё же настоящая Барятинская… Зе́мники-то они изрядные.

— … Мага? — не поняла я.

— Дмитрий Дмитриевич, может, Запольского надо позвать? — напуганный и растерянный Стась жался в сторонке, несмотря на приказ Рогова свалить с глаз долой. — Ну, кровь же… Она ведь поранилась…

— Дурак, — беззлобно ответил брату резко покрасневший Александр, бросил на меня осторожный взгляд и, кажется, впервые не знал, как себя вести. — От таких «ран» ещё ни одна девка не померла. Пошли.

Надо же, и до него дошло, как услышал об инициации.

Но… мага? То есть меня?..

«Эсырма́! Эсырма́!»— в панике причитала Тарья, когда я добралась до душевых. Сначала ей казалось, что мы умираем. Узнав же настоящую причину кровотечения, она впала в суеверный ужас.

— Не эсырма, милая, — решительно сказала я. — Всё хорошо. Это нормально. Мы стали взрослой. И ничего стыдного тут нет.

«На людях быть — эсырма! Экве нельзя! Тарья грязная, Тарья духов разгневает, нельзя Тарье в доме быть!». Тарья неожиданно зашлась в истерике и всё порывалась сбежать подальше, мешая мне мыться. В её родном пауле женщины на время менструации уходили в специальный «бабий дом» на окраине —мань-кол, и носа оттуда казать не смели, чтобы не навлечь беду на сородичей.

Пришлось мысленно встряхнуть Тарью и даже прикрикнуть, чтобы успокоилась. Бедный ребёнок. Страшно, понимаю… Но сейчас надо взять себя в руки, решить насущные проблемы, а потом уже читать малышке лекции по физиологии.

Так, штаны и бельё застирать в холодной воде, пока кровь свежая. Смена у меня есть, а вот что бы такое приспособить для решения деликатной проблемы…

Искать не пришлось: в общую женскую душевую вошла Зузанна. Сунула мне в руки рулон грязно-белой ваты и четвертинку старой простыни.

— На ленты нарви, заверни да подкладывай. Стирай и кипяти потом, а новых не дам, а то ветоши на вас не напасёшься. Одёжу испачкаешь — тоже сама, нечего прачкам свой срам подкидывать. За ватой ко мне придёшь, ежели не хватит. А то в лес сходи да мха себе надёргай, — неприятно хохотнула она. — Слышала, инородки вашенские так и делают.

— Разберусь, — сухо ответила я. — Спасибо.

— Ты не спасибкай тут, — огрызнулась она, не умея принимать благодарность. — А вещи собери да за мной. Пане граф так велел. Сегодня, так и быть, отлёживайся.

Зузанна отвела в мою прежнюю комнату и наказала снова жить тут. Вот так щедрость от хозяев. Чувствую, Саша снова будет в бешенстве. Но с чего вдруг такая милость?

Зузанна ушла, однако в коридоре я услышала горестный вздох: «Матка божа, вот и ещё одной теперь всю жисть мучиться…».

Обед мне принесли в комнату: гречку, печёночные оладьи и мочёные прошлогодние яблоки. Заботу от доброжелателя (была это сердобольная повариха, инициатива Зузанны или распоряжение самого графа?) я оценила: все эти продукты были богаты железом и способствовали выработке гемоглобина.

Тарье эти научные тонкости были неизвестны, но у неё было своё природное чутьё: она смела всё подчистую.

А причину этих резких изменений в статусе я случайно подслушала тем же вечером, решив провести его в библиотеке. Из безлюдного обычно коридора донёсся мужской голос, и я вжалась в стену за поворотом.

— Саша, найди себе другую игрушку для битья, — спокойно сказал Ланской-старший. — А вогулку больше не трогай.

— Отец! — вскипел наследничек. — Ты за эту уродку заступаешься⁈

— Эта «уродка» — Барятинская. Теперь это, наконец, доподлинно известно.

— И что⁈ Барятинские больше никто! Какая от неё польза? Никто за неё уже не заплатит! Вышвырнуть эту дрянь, и дело с концом!

— Эмоции, Александр, — сухо ответил граф. — Держи себя в руках, иначе в Москву поедешь не осенью, а через год. Когда мне не стыдно будет представить тебя

— Прости, отец.

— Так вот. Пусть у Барятинских больше нет прежней власти, но эта девочка — наш актив, Саша. А Ланские активами не разбрасываются.

— И что с неё можно поиметь? Или… А, ты хочешь выдать её замуж? Да кто на эту уродку позарится?

— Уродка или нет, но эта вогулка — всё ещё урождённая княжна. И потомственный маг земли. А это такой ценный товар, что на её внешность никто и не посмотрит, с руками оторвут. Не разочаровывай меня, Саша. Мы ведь уже обсуждали, что и ты в своё время женишься с умом и для пользы рода. Поэтому нагуляйся во время обучения впрок, в Москве для этого есть все возможности, можешь даже после женитьбы продолжить, но будущая супруга — это не про развлечения. Это вопрос престижа и укрепления рода. Надеюсь, мне не придётся заново втолковывать тебе, что чувства в этом деле неуместны. А для Барятинской, пока я её опекун, я немедленно начну подыскивать выгодную для нас партию. Так что не порть моё имущество.

— Я понял, отец, — смиренно ответил Александр. — Но… ты же не собираешься обучать её магии?

— Разумеется, нет. Достаточно и того, что в её жилах течёт нужная кровь, которую она сможет передать наследнику. В Москве хватает богатых влиятельных бездарей, которые спят и видят, как бы заиметь в роду сильного мага и получить право на потомственное дворянство. Поэтому Барятинская останется у нас, а ты, Саша, прекратишь к ней цепляться. Да, и Рогову скажи, что вогулку отныне тренировать не нужно, негоже девице на выданье по его предмагической методе заниматься. Ей это больше не понадобится.

— Стась упрётся, — хмуро сказал Александр.

— Так и найди для брата новый стимул. Тебе целой губернией в будущем управлять, а ты с одним сопляком не справишься?

Ступая на цыпочках, я поскорее ушла, услышав самое главное: планы Ланских на моё будущее.

Я с ними была не согласна.

Но, на счастье или на беду, коррективы в эти планы, никого не спросив, вновь внесла Промежуть.

Часть вторая

Промежутская пагуба. Глава 12

Тюмень, поместье Ланских, 1933–1934 год

Тренировки, несмотря на повеление графа и прямой отказ Рогова, я не бросила. Ну что они, по рукам-ногам меня свяжут? Так же выходила утром на пробежку и разминалась после. Гимнастический зал, впрочем, для меня закрыли. И ладно бы на ключ. Нет же — поставили магический барьер.

Тогда я стала заниматься в своей комнате по вечерам. Слова «предмагическая метода» не давали покоя, и я с точностью повторяла все упражнения Рогова: на скорость, на ловкость, на умение сосредоточиться на нескольких целях одновременно. Много времени наставник прежде уделял дыханию и медитациям. Глубоко расслабиться. Резко собраться. Разогнать пульс и тут же замедлить его усилием воли.

Теперь я поняла: это была подготовка к управлению магическими потоками. Ведь самоконтроль — главное во владении магией.

Так как Ланские не собирались обучать меня ей, то проблему спонтанных выплесков — обычное дело у подростков — решили по-своему. Граф заказал в городе сдерживающий артефакт — прозрачный камень на стальной цепочке, и наказал носить постоянно. Как он сказал, ради моей же безопасности, а то в период стабилизации магии, который мог длиться до года, подростки часто ранят себя и других.

О да, я прекрасно помнила эти «спонтанные» выплески огня у Александра! Случавшиеся почему-то исключительно в моём присутствии. Сомневаюсь, что я могла бы стать причиной даже небольшого землетрясения, но Ланские решили подстраховаться. Той земной магии-то во мне было — на одну бледную полоску на запястье. Ни о чём. У прочих Барятинских браслеты были яркие, в несколько витков.

Возможно, тот случай с гравием и вовсе был моим максимумом. Поднять с земли пару камешков и швырнуть их на пару метров вверх — вот и всё, на что способна полукровка. Но даже от такой мелочи предусмотрительные Ланские обезопасились.

Прозрачный камень в амулете оказался необработанным алмазом: лишь он достаточно крепок, чтобы впитать земную магию и не расколоться. То есть вышло так, что мы с Тарьей получили первое драгоценное украшение в нашей жизни. И то оказалось ошейником.

Амулет не блокировал магию, лишь поглощал, случись её новый выплеск. Я всё равно снимала его по вечерам и медитировала, пытаясь нащупать внутреннюю силу. Ничего. То ли она изначально настолько слаба, то ли ещё не время.

О земной магии я, разумеется, читала. Сильные земники способны буквально сворачивать горы. А ещё обрушивать на противника песчаные бури, обстреливать каменной дробью не хуже пулемётчиков, чуять металлы и минералы. Как же с такими способностями Барятинские не справились с тремя последними прорывами?

Пока я подходила к магии с рациональной стороны, читала книги, концентрировалась до боли в висках, я ничего не добилась. Зато это удалось Тарье. Утомлённая очередной медитацией в неудобной позе — она не видела в них смысла, Тарья выказала своё негодование. Перехватила контроль над телом и повалилась набок: хватит.

И вдруг застыла сама.

«В меня дышит, — восхищённо прошептала она. —Ёмас ма! Хорошая какая. Добрая. Слушай».

Ма— это земля. Наверное, только Тарья, дитя тайги, могла воспринимать землю, воду, ветер как живых существ, и потому наделять их человеческими чертами. «Хорошая, добрая земля»? Что ж…

И я, отпустив все мысли, теперь слушала и смотрела не столько ушами и глазами Тарьи, сколько её сердцем.

— Дышит, — зачарованно подтвердила я, когда почувствовала под собой нечто огромное и живое.

Земля еле слышно пульсировала, и я распласталась на траве, желая ощутить это всем телом.

— Земники все свиньи, — презрительно бросил незаметно подошедший Александр. — Хлебом не корми — дай в грязи поваляться. И магия у вас такая же: посмотришь на вас — и уже запачкался.

— Так сходи в крематорий, освежись. Тебе там самое место, раз подгорает.

— Да всё лучше, чем твою подкопчённую рожу видеть. Не надейся, Барятинская, магом ты не станешь, хоть с головой в землю уйди. У выродков же силёнок так, на пару пуков… О, или помочь? С радостью прикопаю.

— Ручки свои нежные побереги, а то маникюр испортишь.

— Ничего, вогулка, под мужем-то уже по-другому запоёшь… А отец тебе кого нужно подберёт, не сомневайся.

Я помрачнела. Изучив законы, я поняла, что перспективы у меня далеко не радужные. Хоть браки и

Так что да, магия оставалась моей последней надеждой. Если бы я была ярким самородком, то смогла бы бесплатно поступить хоть в самую завалящую академию уже в шестнадцать и тогда перешла бы под юрисдикцию учебного заведения. Увы, без наставника и нужных книг развить эту небольшую искру самостоятельно шансов нет.

Саша внял просьбе отца и прекратил отрабатывать на мне владение огнём, но лишь озлобился ещё сильнее. Теперь его шутки крутились вокруг моей женской участи, как только он осознал, что я не бесполое существо. Пусть я не показывала, как сильно меня заботит будущая независимость, но он словно чуял, куда бить, и жестокая правда теперь жалила не хуже огненных стрел.

Осенью 1933-го он уехал учиться в Москву, и до зимних каникул я могла выдохнуть. Повзрослела и Милочка. Она по-прежнему была ко мне добра и даже в период, когда меня чуть не смешали с прислугой, бегала ко мне то с первой клубникой, выращенной в оранжерее, то с какой-нибудь великой детской тайной — поделиться по секрету.

Увы, на неё начала давить пани Ирэна. Началось деликатное воспитание будущей девушки, аристократки, которой следует очень осмотрительно выбирать круг общения. Ещё один актив, горько подумала я. Милораде Ланской предстоит блистать в лучших столичных гостиных, а вскоре и она своим тщательно продуманным замужеством внесёт вклад в укрепление рода.

Мила не отдалилась от меня, но из-за матери теперь чувствовала вину за свою привязанность, а потому прибегала скрытно. И я тоже укоряла себя: за то, что позволила ей привязаться. Но младшая баричка нравилась Тарье, у неё ведь никогда не было подруг. Я и дала слабину. Из меня-то какая подруга? Я слишком взрослая. Скорее понимающая наставница.

Как это часто бывает, моя доброта впоследствии не принесла им обеим ничего хорошего.

⇺◈⇻

В самой Тюмени наконец-то завершился ремонт фамильного особняка, и по осени, после отъезда Саши на учёбу, Ланские перебрались в город. Я бывала в Тюмени в прошлой жизни, но и близко не могла представить, какой она стала в этой.

Вместо однотипных панельных многоэтажек — добротные дома в три — пять этажей в стиле московского модерна, но с сибирским акцентом: плавные линии, асимметричные фасады, округлые бока, эркеры, башенки, балконы с ажурной ковкой. Барельефы и мозаики с местным колоритом: сцены освоения Сибири, строительства Транссиба. Даже газовые и местами электрические фонари были в виде кедровых шишек.

Пусть ещё далеко не везде был уложен асфальт, но дорожное движение было активным и упорядоченным. По правой стороне трусили лошади с телегами, но хватало и автомобилей, и грузовиков, и мотоциклов. Особенно меня поразил номерной автобус с маршрутом, нанесённым на бок жёлтой краской.

В городке Самарово вдоль берега Иртыша были проложены подгнившие деревянные мостки и листы кровельного железа, в Тюмени же набережная Туры внушала почтение своей ровной геометрией из бетона и гранита.

Город был зелен, чист и ухожен, подсвеченные электричеством витрины сияли мытыми стёклами, а горожане гордо именовали Тюмень «сибирским Петербургом». И ведь во всём этом, как бы ни было неприятно признавать, вновь была заслуга хозяев губернии — графов Ланских…

Им принадлежали судоверфи и станкостроительные предприятия. Кожевенные и пивоваренные заводы; спичечные, писчебумажные и текстильные фабрики. Кирпичное и мукомольное производство, лесопилки, магические и химические лаборатории, артефакторные мастерские… Благодаря Транссибирской магистрали продукция из Тюмени расходилась и в Центральную Россию, и в Среднюю Азию, а Ланские неустанно вкладывались в развитие местной промышленности.

И главным символом могущества Ланских в городе был вокзал. Грандиозное строение в стиле сибирского барокко — шатровые крыши, изразцы, но с привнесёнными элементами того же модерна. Здание отапливалось благодаря городской ТЭЦ (тоже построенной на деньги Ланских), над платформами раскинулись широкие козырьки из стекла и ажурной стали. Отдельный вход, огороженный шлагбаумом с охраной, вёл в павильон со стационарным магическим порталом. Чувствую, плата за проход была далеко не всем по карману…

Ланские были невероятно сильны и силу эту использовали с умом, вкладываясь не просто в производство, логистику и обучение — в прогресс. Магия у них соседствовала с передовыми технологиями, в отличие — теперь из-за резко видимого контраста стало ещё обиднее за фамилию — от ретроградов Барятинских.

С некоторых пор потомственные огневики Ланские вознамерились подмять под себя и зарождающуюся отрасль энергетику, словно всё, что способно гореть, должно принадлежать только соответствующим стихийным магам. В этой реальности уже знали и нефть, и газ — Ланские первыми же и начали искать замену торфу, углю и древесине. Мощные производства требовали всё больше топлива, а на одной магии далеко не уедешь — этот ресурс тоже не бесконечен.

Первая же пробурённая скважина в Тюмени вместо ожидаемой нефти дала минеральную воду. Не знаю, было ли уже в это время понятие «промышленный шпионаж», но сильных магов земли хватало и помимо Барятинских, так что неудивительно, что вскоре Ланские нацелились на недра земель ближайшего северного соседа.

Ничто не могло их остановить, но всё же одной преградой на пути к всемогуществу — единственной, которую даже Ланские не могли одолеть — оставалась Промежуть.

Прорыв случился в начале января, за три дня до Рождества. В этой вариации Российской империи не стали дожидаться революций, чтобы перейти на григорианский календарь и метрическую систему — долго бы ждали, так что случилось это ещё в конце XIX века.

Казалось, трезвонила вся Тюмень, объединённая в телефонную сеть уже с двумя тысячами номеров.

— Прорыв! Прорыв! — доносилось из магических громкоговорителей: система оповещения тоже была на высоте. — Без паники! Прямой угрозы городу нет! Повторяю…

Открывшийся разлом — Ялу́торовский — находился в семидесяти километрах от Тюмени. А в небе за окном уже ревели моторы бипланов и низко гудели неспешные автожи́ры — предшественники вертолётов. В городском особняке Ланских суматохи не случилось: прорыв ожидался, здесь о нём узнали первыми, а граф со своим отрядом уже был у разлома.

Проходя мимо гостиной, я услышала телефонную трель и до отвращения знакомый голос:

— Да, отец? Да, уже вернулся на каникулы… только что. Дай координаты… Что значит «нет»⁈. Отец!.. Рогова?.. Да, он тут…

Дальше посыпались сухие, как горох, реплики офицера: «Да. Нет. Да. Так точно. Принял». Я встала в дверях, уже не таясь. Александр Ланской кипел от негодования. За какие-то четыре месяца он резко прибавил в росте, черты лица заострились и стали хищными. Рогов, положив трубку, метнул на барича лишь один взгляд, и тот вытянулся по струнке с немым вопросом в глазах.

— Пока непонятно, — нахмурившись, сказал Рогов. — Разлом стоит открытый, но оттуда ничего. Было несколько тварей, но те едва ли не сами подохли, как только выползли наружу. Подмоги не просят, а тебе граф ехать запретил, если с первого раза не дошло. Ждём, но пока чисто.

И задумчиво повторил, глядя в никуда:

— Слишком чисто…

И мы ждали. Напряжённое молчание в доме вскоре сменилось нескрываемым облегчением и уверенностью, что на этот раз пронесло. Промежуть в кои-то веки дала сбой, и живыми вернутся все до единого — сражаться-то не с кем. Хоть и без добычи, но собственная жизнь — сама по себе бесценный трофей.

А через три дня, в канун Рождества, заснеженный сад перед особняком усыпали красные пятна наполовину облезших и будто выпотрошенных кем-то на лету мёртвых снегирей.

Глава 13

Рождество в этом году отмечали скромно, без излишеств. Ланские растерялись, будто позабыв, как праздновать: без главы семейства особняк притих, замер. Все получили заготовленные подарки, и даже мне достался комплект махровых полотенец с вышивкой золотой нитью. Будущее приданое, усмехнулась я. В этом была вся практичность Ланских.

Ялуторовский разлом оставался спокойным, из него лишь безмолвной клубящейся хмарью смотрела Промежуть, так и не выпустив из чрева своих жутких порождений. Граф связывался с домашними каждый день, но ситуация не менялась.

Мёртвых птиц особо впечатлительные горожане посчитали дурным предзнаменованием, но большинство приняло официальную версию от градоначальника: птицы-де замёрзли на лету, морозы-то какие крепкие стояли. А что у них всё нутро раскуроченное — так это уличные коты и собаки до дармовой добычи сразу же добрались.

Разлом закрылся спустя ещё два дня, так и не исторгнув из себя ни одной опасной твари. Об этом пани Ирэна с облегчением сообщила, собрав всех домашних в гостиной. И добавила для младших детей, что папеньку тем не менее быстро ждать не стоит: граф ещё задержится в Ялуторовском гарнизоне. Лично проведёт там учения, чтобы состав не расслаблялся, если уж на этот раз до реальных сражений не дошло.

В этот момент украдкой переглянулись Александр и Рогов, и лица у обоих были напряжённые. И, помимо этих двоих, ещё одному человеку было не по себе — мне. Ведь я знала причину их беспокойства.

Телефонных аппаратов в городском особняке было три. В кабинет графа и в гостиную были проведены две разные линии. А в закутке немца-секретаря, который недавно женился и этой зимой жил с супругой в пожалованной графом городской квартире, был третий аппарат, соединённый параллельно с кабинетным. Неполноценный — лишь слуховая трубка. По причине Рождества и медового месяца немцу был предоставлен недолгий отпуск, а потому его рабочая конурка сейчас пустовала.

Я обнаружила её несколько дней назад и пряталась там, когда не хотела, чтобы меня обнаружил Александр. Он повзрослел и этим сильно пугал Тарью: своей собранностью, осознанностью. В глазах Тарьи — а она интуитивно очень хорошо понимала людей — он из нялуку-первогодки, безобидного задиристого оленёнка, вдруг вырос в опасного и сильного зверя.

Тогда я и подслушала этот разговор Бронислава Ланского с домашними, благо щелчки и помехи на телефонной линии не позволяли понять, что трубку следом снял кто-то ещё.

— Да, дорогая… А Миле скажи, что зайчик ей хлебушек после принесёт, заплутал немного… кхе… кашляю? Да помехи, тебе показалось… Ну, может, просквозило слегка, не изволь беспокоиться, душа моя. Лучше Рогова мне позови. Что?.. Не слышу… а, Сашу? Да, его тоже. И Запольского сыщи… в городе он? Что, у нас? Очень хорошо… скоро буду… передай уже…

— Дмитрий Дмитриевич, ты? Хорошо меня слышишь? Ирэночка ушла?.. Нет ещё? Тогда виду пока не подавай…

Связь ещё была несовершенна, и голоса заглушал треск, но я вцепилась в карболитовую трубку, жадно ловя каждое слово Бронислава Ланского — почему-то только его речь и была слышна.

— … У меня тут пятеро слегли. Те новобранцы, что выползших подохших тварей на разделку уволокли. Да, разлом закрылся, но мы пока ещё задержимся. Кха… кха-а!.. Что говоришь?.. Да дрянь какая-то в горле засела. Ты, твоё благородие, лучше с Афанасьевым пока свяжись. Пусть градоначальник южный тракт закроет. Сам с ним после объяснюсь. А обозы с Ялуторовска пока не пущать, так ему и скажи: мой приказ…

— Саша? Кха-а… Дома сидеть, кому сказал! Нечего тут смотреть, портал не открою, и не проси. Когда в Москву обратно? Через неделю? Вот и славно, арг-архк-кхе… Что?.. Простыл. Птицы? Чушь. За матерью присмотри, и за остальными тоже. Ещё пару дней здесь побуду, да. Так что пока ты в доме старший…

— Запольский? Ты, старый хрыч? Кгр-рха… Слушай внимательно. Двое чёрными пятнами пошли и кровью харкают. Трое горят и нарывы по всему телу. Что, сибирская язва? А она как?.. Нет, не она, наверное… Да я тебе врач, что ли, чтоб знать! Ты, Запольский, вот что: я тебе порталом парочку совсем уж тяжёлых отправлю, а ты мне сразу дай знать, что это за дрянь да как её лечить… В смысле, не возьмёшь⁈ Да ты в своём ли уме!.. Аргхха-кха!.. Понял… Ты прав, прав. Не бери. Завтра ещё позвоню. И никому, услышал?..

Больше Бронислав Ланской не звонил.

Выйдя на ежедневную пробежку, на одном только Александровском проспекте я насчитала трёх мёртвых собак. Четвёртую — неверно шатающуюся, оскаленную, с кровавой пеной из пасти — хозяин пристрелил на моих глазах. Дворники, махая лопатами, бурчали в бороды о бешенстве, но после подслушанного телефонного разговора в болезнь исключительно зверья уже не верилось.

Было не по себе. На всякий случай утренние вылазки я пока решила прекратить.

Да и Тарья была беспокойной. Пока разлом стоял открытым, она постоянно прислушивалась к земле, лёжа на снегу. После закрытия тоже не успокоилась, всё принюхивалась к воздуху. А на мой вопрос, что её тревожит, ответила странное: «Люль. Ёлы пала сюда дышит. Воняет. Сяр люль».

Да как она дышит-то, хотела уточнить я, если разлом уже закрылся, но Тарья упорно твердила своё:сяр люль— очень плохо. Я просто тогда ещё не понимала, что зловонное дыхание

В доме всё шло по расписанию. Завтраки, обеды и ужины. Учёба, что прервалась лишь на два праздничных дня. Отлаженная машина работала без сбоев, однако куда-то исчезла живость, заведённый порядок исполнялся без привычного огонька, заторможенно. Все почему-то стали ходить едва ли не на цыпочках, впав в странную апатию.

Видимо, так влияло на домашних настроение пани Ирэны. Без своего сердечного друга — а их брак был на редкость удачным, хоть и заключённым из строгого расчёта — графиня будто потеряла подпитку и уверенность: настолько супруги были близки.

Ланские в городе вели активную светскую жизнь, часто посещали театры и благотворительные вечера, но необычайно сильные морозы, предвестники крещенских, сейчас не располагали к выездам. Так что единственным развлечением пани Ирэны в отсутствие мужа оставался телефон.

— … Хоть почаёвничаем, а то скука смертная — сил нет… Да что вы говорите, дорогая Ляля? Разом слегли обе горничные и даже одеть вас некому? Это всё оттого, что вы мягкосердечны и даёте прислуге слишком много воли… Выходной каждую неделю — где ж это видано? Конечно же, они шашни крутят, а как минутка выдастся свободная — так сразу на свиданку бегут… А вы им ещё целые отрезы на платья дарите! Эти ж дурочки в ситцах по морозам и ходят, да в подворотнях со своими хахалями зажимаются… Может, понесли уже обе — вы уж проверьте заодно, Лялечка, если доктора доведётся вызвать, и спуску им не давайте… Но жалость-то какая, что не приедете, а я ведь по вам соскучилась. Ну, даст бог, на будущей неделе свидимся…

В отличие от Барятинских, у Ланских детям позволялось ходить по всему дому, за исключением чужих спален и кабинетов. Так что разговоры в гостиной я слушала, не таясь, тоже читая там газету. Ланские только поощряли интерес детей к губернским и общероссийским новостям.

За неполные три года, что я прожила у Ланских, отношения ко мне пани Ирэны я так и не поняла. Скорее всего, она зеркалила поведение мужа: ходячий актив. Ни ласкового слова, ни злого я ни разу от неё не услышала. Она не игнорировала меня, если возникала необходимость обратиться напрямую, но отвечала рассеянно, глядя сквозь меня. Как если бы с ней заговорили облигации или удачно приобретённый редкий артефакт.

Пани Ирэна пока не слышала главного. А тот же Саша поворачивал голову, настороженно замирая, на очень правильных словах: «слегли», «вызвать доктора»… Меня он, кстати, по возвращении игнорировал. Видимо, новая стратегия: я — Ланской, студент престижной московской академии. А ты — внебрачный ребёнок, ошибка, приживалка, пустое место, и останешься такой навеки. Меня это более чем устраивало.

Следом за Лялечкой пани Ирэне отказала в визите и вторая подруга, и третья. Волна гриппа по зиме — дело привычное. С улицы то и дело раздавался кашель. Наученные «испанкой», врачи по радио велели горожанам носить на улице марлевые маски, а по возможности вообще не выходить из дома.

Я, памятуя о недавней пандемии в своём мире, мыла руки чуть ли не каждый час и заставляла Милу делать то же самое.

Вскоре по городу поползли нехорошие слухи. Что этот грипп — не совсем грипп. А что именно это такое — пока молчали. Телефонные разговоры в гостиной стали короткими и напряжёнными, будто подруги пани Ирэны боялись признаться в постыдном — что в их благополучных домах могло случиться что-тоне то. Что-то, что выбило бы их из привычной колеи и на время выбросило из приличного общества. О других симптомах болезни, помимо часто слышимого кашля, — безобразных, позорных, гадких, визуально неприятных — молчали тоже.

Но как ни замалчивай, а спустя неделю и в особняке Ланских прозвучало это страшное слово. Пока шёпотом, с оглядкой, неуверенно, но вполне чётко:

…чума.

Глава 14

Пани Ирэна настрого запретила домашним говорить о болезни. По её мнению, любая хворь случалась либо от бедности, либо от лености, либо от грязи, либо от распутства — а этим вещам в особняке Ланских места не было.

Она гоняла прислугу с утроенной силой, никому не давая спуска. Затеяла перестановку мебели и генеральную уборку к возвращению мужа. Горничные по десятому разу начищали серебро и перестирывали портьеры — пани Ланская каждый раз оказывалась недовольна чистотой.

Уйдя в глухое отрицание происходящего, так она скрывала глубокую внутреннюю тревогу. «Вот Бронечка вернётся и всыплет вам всем по десятое число… Стась, убери книгу с обеденного стола! Мила, не размазывай пюре, а ешь его! Что скажет отец, когда увидит вашу расхлябанность?».

Спрашивать, когда граф вернётся, не осмеливалась даже непосредственная Милорада: нервная бравада пани Ирэны была настолько неестественной, что сразу бросалась в глаза.

Бронислав Ланской не звонил, а в самом Ялуторовске никто ничего не знал: гарнизон располагался в нескольких километрах от посёлка с телефоном, так что связь была односторонней.

Я добывала информацию, крутясь в прачечной и на кухне, и новости были тревожные. Заметив, как повариха ругается с посыльным от мясника — бледным пареньком со слезящимися глазами, я поймала в коридоре Зузанну.

— Велите работным людям чужих в дом не пускать, — настойчиво попросила я. — Пусть посыльные у чёрного хода оставляют, что заказано, а сами внутрь не заходят. И пусть ещё записку к мясу прикладывают: где скотину забили и когда. Если парное или совсем недавнее, то не берите; лучше мороженое, но прошлогоднее. И ещё: пани Ирэна отбивные с кровью любит. Велите Настасье Фёдоровне, чтоб так больше не готовила…

— Поучи мне тут ещё! — подбоченилась Зузанна. — Умная выискалась? Лучше самой пани знаешь, как дела вести?

На мою удачу (вот уж злая ирония) мимо проходил Александр. Зузанна тут же рассыпалась в поклонах, но он нас обеих будто не заметил. Однако уже на следующее утро и впредь посыльных из лавок на кухню не пускали.

Врач Ян Запольский, состоя на службе у Ланских и будучи их дальним родственником, в загородном поместье жил постоянно. Он-то и лечил обычно подранных, покусанных, отравленных и обожжённых кислотой и огнём борцов с Промежутью, да на этот раз в Ялуторовском гарнизоне не пригодился. Там был и свой полковой врач, а Запольского обычно вызывали, как только местные переставали справляться.

Сейчас, когда мы жили в городе, он ежедневно пропадал в медицинских учреждениях и приносил оттуда беспокойные вести. Тюменские больницы были переполнены, а в аптеках уже не хватало лекарств. И самое страшное: никто пока не

Промежутская пагуба походила одновременно и на грипп, и на бубонную чуму, и на сибирскую язву. Это поначалу она деликатничала, нащупывая границы человеческой выносливости. Начала с малого: кашель, озноб, слабость. А уже через пару недель развернулась в полную силу, словно задавшись целью как можно быстрее, болезненнее и эффективнее прикончить противника.

Чем бы эта дрянь ни была, а мутировала она со страшной скоростью, являя каждый раз новые симптомы, оттачивая на своих первых жертвах степень заразности и фатальности, пока не нашла самый убийственный вариант. Это сейчас людей ещё лечили, и даже успешно. А четыре месяца спустя даже слезящиеся глаза уже означали смертный приговор.

Отказав графу в том, чтобы принять порталом первых заболевших у разлома, Запольский лишь на пару дней отсрочил неизбежное. Ядовитое дыхание Промежути уже отравило воздух над губернией, и спасения от него не было.

Первыми массово дохли птицы. От них пагуба передалась котам и собакам, решившим полакомиться лёгкой добычей. А после начала проникать в дома.

Увы, ни сульфаниламидов, ни пенициллина тут ещё не знали. Да и не факт, что промежутская дрянь имела бактериальную этиологию. А если вирусную — и, скорее всего, так и было, судя по её быстрым мутациям — то только в моём мире с этим научились бороться лишь в 50-х годах, что уж говорить о мире этом. Впрочем, в этой реальности ещё была магия…

Но, насколько я поняла из скупых слов Запольского, доктора сейчас, как и прежде, лечили симптомы, а не саму болезнь. Магией или чем-то ещё; но супротив главной причины лекарства пока не было. Сейчас они сосредоточились на сдерживании: изоляция, обеззараживание воздуха огнём, ношение масок. И этого явно было недостаточно, потому что…

Потому что быстрее самой пагубы разлетелась весть о ней. Уже через восемь дней после закрытия Ялуторовского разлома был издан высочайший указ, и целый отряд придворных магов его, конечно же, немедленно исполнил. Великий князь не медлил с решениями.

В самой Тюмени градоначальник ещё даже не успел объявить всеобщий карантин, как губерния уже была отрезана магическим барьером от всей остальной империи. Афанасьев узнал об этом уже постфактум, по телефону. Телефонная линия тогда ещё работала.

Отныне въезд и выезд из города осуществлялись строго по пропускам. Транссибирская магистраль функционировала, как и прежде, но поезда теперь проезжали мимо Тюмени без остановок. Более того, теперь и вагоны были окутаны защитным магическим флёром: и пассажирские, и грузовые — чтобы никакая дрянь не прилипла.

На магический портал тоже наложили ограничения. Из города отныне нельзя было выбраться этим путём, а в саму Тюмень больше никто не стремился. Поставки продовольствия в одностороннем порядке ещё продолжались, пока действовали прежние оплаченные договоры. Но подписывать новые «внешний» мир не спешил…

Никто не хотел рисковать, принимая товары из заразного «сибирского Петербурга».

— Зузанна, почему не подали сливки к кофе? — поморщилась как-то утром пани Ирэна. — А если Бронечка вернётся сию секунду, что я ему скажу? Как объясню, что в его отсутствие даже такие мелочи уже не соблюдаются? Немедленно вели подать сливочник!

Помощница замялась, комкая передник. Остальные присутствующие за столом — дети, пара престарелых тётушек, Запольский — напряглись.

— Панечка Ирэна… дак ведь… не приносят… — Зузанна деликатно отвела глаза. — Третий день уже как.

— Какое безобразие! — вспыхнула графиня. — Немедленно найди нам нового молочника. А этому, если что-то должны, не плати. Что он себе позволяет? Думает, можно так взять и не привезти, раз мы годами только у него и берём? Возмутительно!

— Мама, — очень тихо сказал Александр, только на узком лице заиграли желваки. — Перестань.

— Что значит «перестань», Саша? — возмутилась пани. — Это мой дом, и я не потерплю такого неуважения от какого-то там молочника! Есть порядок, есть договор! И как это допустила кухарка? Зузанна, немедленно её позови! Да ты и сама должна была проконтролировать! Что за бардак вы тут устроили⁈.

— Мама…

— Вот стоило отцу на пару дней уехать, как все расслабились! Того гляди, прислуга ещё и воровать начнёт, раз уже работает спустя рукава…

— Прекрати!

От яростного удара кулаком по столу задребезжали стаканы и приборы. Сашина чашка опрокинулась, обдав его самого брызгами, и на белоснежной скатерти немедленно расплылось кофейное пятно.

Пани Ирэну будто водой окатили. Недоумённо моргая, она переводила вопросительный взгляд то на сына, то на испорченную ткань.

Александр же резко поднялся, с противным скрежетом отодвинув стул. Взял кофейник и чистую соседнюю чашку — по велению графини для Бронислава Ланского так же продолжали сервировать стол, ведь хозяин мог вернуться в любую минуту. Налил себе свежую порцию и всё так же стоя отхлебнул.

И поставил чашку на стол, сделав перед этим ровно два шага и опустившись на место главы семейства. Затем обвёл всех присутствующих пристальным взглядом, задержав его на матери. Судя по её изумлённому виду, на её глазах только что совершилось кощунство. Пани Ирэна открыла рот, чтобы что-то сказать, но вдруг передумала, смолчала. Её рука, сжимавшая салфетку, нервно подрагивала.

Стась вжал голову в плечи и бессмысленно пялился в тарелку. Мила, не донеся ложку до рта, смотрела на брата круглыми глазами. Запольский с интересом склонил голову набок. Прожигающий взгляд Ланского-наследника я почувствовала и на себе, но смотрела в сторону, чтобы он не посчитал ответный взгляд за вызов.

— С этого момента и до возвращения отца все решения в семье принимаю я, — холодно сообщил Александр на случай, если вдруг кто-то этого ещё не понял.

Глава 15

После завтрака Александр вызвал Рогова и заперся с ним и Запольским в отцовском кабинете. Я поспешила в смежную каморку немца-секретаря, благо у неё имелся и второй вход из другого коридора. Много мне подслушать не удалось — пора было идти на урок, а сказаться больной, чтобы пропустить его, сейчас было бы слишком уж злой и неуместной шуткой.

Впрочем, действия Александра и так вскоре стали известны, слишком уж много людей было в доме: здесь словечко услышишь, там другое. В первую очередь он приказал управляющему закупить продовольствия и не жалеть при этом денег. Мука, крупы, консервы, прошлогодние овощи, сахар — всё, что не портилось длительное время. Помимо этого, распорядился запасти угля, дров, керосина, бензина и свечей.

Я мысленно одобрила: девяносто лет разницы, а набор всё тот же. Разве что без соли и спичек. Но первой в Тюмени и так

На следующий же день изменилось меню. Оно было всё таким же сытным, но стало куда скромнее: исчезли деликатесы и разносолы, а ещё Александр запретил покупать свежее молоко, рыбу и мясо — довольствовались старыми вялеными и сушёными запасами. Кофе подавался только взрослым, и то не вдоволь: по одной чашке утром и после обеда.

Урезали и рацион слуг. Те, привыкшие к строгой, но сытной жизни у Ланских, поначалу роптали, но быстро умолкли. Александр, в отличие от матери, не деликатничал. Чуть что — на выход. Так он сокращал лишние рты, предчувствуя тяжёлые времена, а также минимизировал возможность заражения, а я не сразу это поняла.

Ещё Саша с циничной жестокостью увольнял старых и немощных слуг, прослуживших семье не один десяток лет, совершенно не заботясь об их дальнейшей судьбе. Не можешь выполнять положенную работу? На выход. В его новой реальности слабым и бесполезным людям места не было.

Часть слуг ушла сама, как только им это было предложено. У каждого имелись семьи в Тюмени или пригороде, а время сейчас было такое, что всяк стремился быть поближе к родным. А то, не ровен час, как бы не пришлось свидеться с ними уже на похоронах.

Тем не менее в особняке нужно было поддерживать чистоту и порядок, и Саша, как и пани Ирэна, в этом вопросе был крайне щепетилен. Когда Зузанна, уже год как переведённая из камеристок в домоправительницы, пожаловалась, что на кухне не хватает рук, Саша безразлично бросил: «А Барятинская вам на что?».

Я была только рада новому занятию. Учителя с началом эпидемии тоже не задержались: одни сами разбежались по домам, остальных распустил Александр. Я не жалела о прервавшейся учёбе. Сейчас главный урок нам давала жизнь, и лучше неё сложно было сыскать учителя.

Рогова Саша оставил при себе. Он ценил и уважал отставного офицера не меньше, чем я или Стась. Более того, с недавних пор даже стал сажать его за господский стол, что прежде было немыслимо — учителя приравнивались к слугам. Я ожидала, что пани Ирэна выкажет неудовольствие из-за присутствия покалеченного вояки-грубияна, но та смиренно смолчала и на этот раз.

На кухне, по крайней мере, я могла контролировать процесс приготовления пищи. Кухарка Настасья Фёдоровна поначалу шипела, что я лишь трачу время, тщательно намывая и ошпаривая овощи перед чисткой, мол, и без того обойтись можно. Посуду, кухонные ножи и столовые приборы я кипятила в мыльно-содовом растворе после каждого использования. Работницы крутили пальцем у виска и шептались, что баричка сама себе лишний труд удумала.

В прачечной я выпросила раствор хлорной извести — там её использовали как отбеливатель, и лично намывала полы в людских, на кухне и у чёрного хода, пока все ругались и зажимали носы. В гараже обнаружились карболка и марганцовка, и они тоже сгодились для протирки поверхностей и дверных ручек.

Всю воду я кипятила, а другой пить самим и подавать хозяевам никому из слуг не велела.

Ну, «не велела» — это, конечно, громко сказано. У Ланских я и так была никем, а уж пониженную до кухонной прислуги девочку и вовсе не стали бы слушать. Но я заставила их с собой считаться. Выплёскивала сырую воду на пол. Отбирала ножи и доски. Совала свой нос всюду, пропуская мимо ушей ругань и угрозы нажаловаться пани Ирэне. Методично, раз за разом, на измор — но добивалась своего.

В опасные моменты, когда могла и по ушам схлопотать, я выпускала наружу Тарью. О, эта девочка яростным шипением на чужом языке умела заставить их замолчать. О том, что я тоже маг, да пока ещё необученный, нестабильный, слуги знали. Ворчали, но эту «бешеную Барятинскую» трогать побаивались. Как знать, с какой стороны прилетит? А ну как разозлишь эту девчонку, а под тобой вдруг земля разверзнется? Или того хуже: посмеешь руку поднять, а хозяева за княжну, хоть и невнятного статуса, возьмут да и выпорют.

Хоть я дезинфицировала всё, до чего могла дотянуться, но Тарье всё равно всюду былолюльипа́нкын— плохо и грязно. Я-то понимала, что под «грязью» она подразумевает промежутскую дрянь, отравившую воздух и землю. И здесь мы с ней были солидарны: гигиена, профилактика и осторожность.

Что думал о моей самодеятельности Саша, мне было безразлично. Не запрещал — уже хорошо. К тому же я заручилась поддержкой Запольского: он, узнав об этом от вездесущей ябеды Зузанны, эти меры, наоборот, горячо одобрил.

Я и воспользовалась тем, что заработала пару очков в его глазах. Поздно вечером, когда он вернулся в особняк, я перехватила вымотанного врача с тёмными кругами под глазами у его спальни.

— Ян Мечиславович, можно с вами поговорить?

— Чего тебе? — устало спросил он. — Спать иди. Поздно.

— Болезнь уже исследуют? — в лоб спросила я. — Есть понимание, что это такое? Бактерия или вирус?

— Чего? — не сразу понял Запольский.

— Что эту инфекцию вызывает? — настойчиво повторила я, надеясь, что из общего понятия «микроб» в это время уже вычленили разные типы возбудителей.

— Ты слов-то таких откуда нахваталась, Барятинская? — подозрительно сощурился Запольский.

— Вам помощь нужна, Ян Мечиславович? — ответила я вопросом на вопрос. — Просто скажите, как эта дрянь себя на приборном стекле под микроскопом ведёт. Как живая клетка? Ну, то есть как простейший организм? Это бактерия? Она двигается? И чуму, и сибирскую язву бактерии вызывают. А если не происходит ничего заметного, то это уже другого типа микроб — вирус. Он мельче во много раз и его обнаружить сложнее…

Запольский нахмурился. Кажется, такого знать мне было не положено.

— Я это в научном журнале на днях вычитала, — тут же добавила я, спохватившись.

— Бактерия, да. Да только что с того знания? — зло ответил он. И не сдержался, крикнул — наболело, видимо: — Нет против неё лекарства! Понимаешь? Нет!

— Бактерии при кипячении гибнут, — осторожно вставила я.

— А то я не знаю, — хмыкнул Запольский. — Людей тоже кипятить прикажешь? Иди спать, княжна, без тебя тошно…

— Есть ещё средство! — поспешно сказала я.

Глупо, знаю. Но мысль об антибиотиках не давала мне покоя. И раз Запольский подтвердил, что заболевание бактериальное, то, может, и я, попаданка, чем-то смогу помочь. О пенициллине у меня было лишь

И тут на помощь мне пришла Тарья. Моя умница даже к семи годам, пока мы не покинули пауль, многое успела узнать. А в тайге по-другому нельзя: там быстро взрослеют.

— У маньси лекарство против лёгочной хвори есть, — затараторила я в спину уходящего Запольского. — Лишайник один. Его уваривают, а после и пьют, и припарки делают. Я покажу, он много где растёт. Ещё хлеб плесневый к ранам прикладывают, он нагноение снимает и дальше заразе идти не даёт. Я это знаю наверняка, у маньси все моровые поветрия так лечат…

— Бабьи сказки, — фыркнул Запольский. — Вот дикари твои вогулы и есть — хлебом лечиться.

И захлопнул перед моим носом дверь. Что ж, по крайней мере, я попыталась. Под волшебным лишайником Тарья подразумевала исландский мох, мы вместе отыскали его в ботаническом справочнике. В Западной Сибири он тоже рос, и местные народцы издавна использовали его как природный антибиотик в эту допенициллиновую эпоху.

Ничего, через пару дней подойду к Запольскому снова. Тарья уверила, что сможет сыскать этот лишайник даже зимой под снегом. Чем чёрт не шутит.

Умывалась и ложилась спать я уже в полной темноте. Не только из-за введённого Сашей режима экономии: местная ТЭЦ со вчерашнего дня работала с перебоями. На нашей улице сегодня не зажгли газовые фонари: то ли нечем было, то ли некому.

Снаружи было так тихо. Вместо крещенских и ожидаемых следом февральских морозов случилась внезапная оттепель, но улицы по ночам всё равно были пусты, да и днём народу заметно поубавилось. Тем громче казались звуки, которых в центре Тюмени, в самом престижном её районе, слышно быть не должно…

Я едва успела задремать, как сон слетел от звона разбитых стёкол. Я подскочила к окну, моё как раз выходило на дорогу. Долго вглядывалась в темень, пока не заметила на первом этаже дома напротив дёрганый огонёк свечи. И только сейчас осознала, что в том особняке не зажигали свет уже два дня, а наших я соседей не видела ещё дольше. Железниковы, кажется. Пани Ирэна их шибко не любила, считая неотёсанной деревенщиной.

Огонёк помаялся ещё минут десять, дёргаясь туда-сюда, и погас. А из зияющего чернотой разбитого окна выползла едва заметная тень с мешком за спиной.

Я постояла ещё пару минут у окна и легла спать.

А что ещё я могла сделать.

Глава 16

Утром я проснулась не одна, а с Милочкой под боком. Я уснула быстро и не заметила, как она, тоже напуганная ночным происшествием, пробралась ко мне. Истосковавшаяся по простому человеческому теплу Тарья бессознательно вцепилась в её ладошки. Это было так трогательно… И совершенно недопустимо.

— Мила, — шепнула я. — Просыпайся. И не делай так больше. Если страшно — иди к маме.

— Ты снова не Тарья́, — пролепетала она спросонья. — Ты — Даша.

— Что? — вздрогнула я.

— Тарья́ знает, почему я к маме не пошла. Я ей всё-всё рассказываю. А ты спала уже, вот и не знаешь.

Это что ещё за новости…

«Тарья?» — мысленно обратилась я к «соседке». Та насупленно молчала, но я прекрасно чувствовала её смущение, чувство вины и нежелание объясняться.

«Она хорошая», — буркнула Тарья.

«Я не спорю, милая, — осторожно ответила я. — Но я же тебе объясняла…».

— Я никому не скажу, Даша, что вас две, — твёрдо сказала Мила.

Да даже если и скажет, ей никто не поверит. Меня беспокоило вовсе не это, а то, что Тарья научилась что-то от меня скрывать. Сколько же раз они уже общались без моего участия? И когда? По ночам, когда я сплю? Так это не первый случай? Я ведь вроде не тиран, всё делаю на пользу нам обеим, даже советуюсь… Неужели тайная дружба с Милой стоила того, чтобы допустить трещину непонимания между нами, двуедиными душами?

— Мила, иди к себе, — как можно мягче сказала я. — Умойся, завтрак через двадцать минут.

Я подтолкнула её к дверям. С Тарьей, чувствую, нам предстоит серьёзный разговор.

— Даша, — тихонько спросила Милорада уже в коридоре. — А как нам с Тарьёй в одно и то же место попасть? Ну, когда мы тоже заболеем и умрём? А то Зузанна говорит, что я после смерти в рай попаду, а Тарья́ говорит, что вмо́ртым мауйдёт. А это далеко от рая, ты не знаешь?

— Никто из нас не умрёт, Мила, — жёстко сказала я. — Ни ты, ни я, ни кто-либо другой. И думать об этом забудь.

Господи, да что за мысли-то! И ладно Тарья, у неё своё отношение к смерти — лишь как к этапу на пути перерождения, но русскому ребёнку-то зачем было этим голову забивать⁈ И Зузанна ещё эта…

— Отвечаешь за свои слова, Барятинская? — вдруг резко раздалось со стороны. Я не заметила, что Саша тоже вышел из своей спальни в том же коридоре. — Смотри, случится иначе — с тебя спрошу.

Ответа он не ждал, быстро прошёл мимо, бросив недовольный взгляд на сестру.

Выглядел Александр плохо. Тёмные круги под глазами, запавшие щёки с отросшей светлой щетиной; постоянно раздражительный, резкий. Зачастую дома он лишь ночевал, нередко уходя ещё до завтрака, а возвращаясь глубоко за полночь. Если оставался, то висел на телефоне в кабинете или зарывался в бумаги. Но он сам назвался главой семьи, а быть Ланским — означало поддерживать на плаву не только городской дом и поместье, но ещё всю немалую торговую империю и вверенную императором губернию.

Полномочия у него были. Спустя месяц отсутствия графа его секретарь-немец в присутствии градоначальника распечатал заверенное им же и двумя нотариусами письмо — как раз на такой случай. В непредвиденных ситуациях вроде этой Александр объявлялся единственным правопреемником Бронислава Ланского.

Ввиду его несовершеннолетия опекуном оставалась графиня Ланская, но все всё понимали: Саше её советы не понадобятся. Поначалу он рьяно взялся за активы: сам ездил на заводы и фабрики, вникал в торговлю.

Подражая отцу, дела он вёл жёстко, не понимая, что властность графа была обоснована наработанным за долгие годы

Нужно было сразу сокращать или закрывать производства незначимых сейчас товаров. Поставки сырья из соседних губерний прекратились, прежние запасы подходили к концу, но Александр упорно стремился к поддержанию иллюзии прежней жизни. Когда на фабриках стало не хватать рук, работу выбывших из строя заболевших перераспределили на оставшихся сотрудников, но с несоразмерной денежной надбавкой.

На предприятиях Ланских ещё с 1920-х существовали больничные кассы, граф ввёл их одним из первых в Сибири. Касса пополнялась за счёт взносов самих работников — один-два процента от заработка, и ещё примерно две трети от внесённой суммы доплачивал владелец.

Выплаты обычно начинались с четвёртого дня болезни и до выздоровления работника. Когда в конце февраля уже не всякий доживал до четвёртого дня, а осиротевшей семье на что-то надо было отпевать кормильца и жить дальше, по фабрикам прокатилась волна стачек. Александр подавил их в своей манере — жёстко и беспрекословно: правила есть правила, и не он их вводил. Уволив зачинщиков — компетентных, но не согласных с его новой политикой, Саша подставил самого себя. Без грамотных специалистов работа встала, а и без того слабое доверие к наследнику было подорвано окончательно.

Боясь показаться слабым и неопытным, он не умел делегировать, а потому вдрызг разругался с управляющими и даже чуть не уволил немца-секретаря — единственного, кто действительно разбирался в делах графа.

Надо отдать ему должное — он быстро учился на своих ошибках. Хотя следовало бы на чужих. Уже в начале марта три четверти предприятий были закрыты. Кое-где ещё дымили трубы: оставшихся в строю работников Александр перевёл на мукомольные фабрики, пекарни и другие пищевые производства. Продолжали работать лесопилки и ТЭЦ, хотя последняя давала электричество лишь на несколько часов в день, по графику.

Деньги быстро обесценивались, и Саша по совету того же немца велел выдавать часть жалования крупами и консервами, немного повысив лояльность рабочих.

Народ всё равно роптал. Морги и специально выстроенные божьи дома на окраинах города были переполнены. В отсутствие спецтехники копать насквозь промёрзший грунт — то ещё занятие, поэтому здесь бытовала практика сохранять покойников до весны, а отпевать и хоронить позже, не сразу.

Но даже погода установилась супротив всех правил: в конце января раззвонилась капель, разве что сопутствующего ей чириканья больше не было слышно. Шёл то ледяной дождь, то снег, всё это смешивалось с землёй, образуя грязную вязкую кашу. Когда вместе с эпидемией пришла эта дурная неурочная весна, а градоначальник с тяжёлым сердцем по совету врачей издал указ не хоронить трупы, а сжигать их в общей могиле, православный народ взбеленился.

Почти весь личный состав генерала-губернатора Бронислава Ланского отбыл с ним в Ялуторовск, и ни один до сих пор не вернулся. Тех солдат, что оставались в Тюмени, Александр по просьбе Афанасьева бросил на подмогу городской полиции, но и совместно они уже не справлялись с волной грабежей, насилия и мародёрства, захлестнувшей город.

После ночного происшествия в доме напротив Рогов привёл в особняк нескольких проверенных сослуживцев к имеющимся у нас охранникам, но всё равно было страшно.

Мила совсем перестала улыбаться, ходила бледной тенью и при любой возможности вцеплялась в мою руку мёртвой хваткой. В свободные минуты я читала ей книги вслух и иногда слышала осторожные шаги Стася, который замирал в коридоре у открытой двери.

Себя же я до изнеможения загружала работой, чистя, моя, стирая — это был мой способ не сойти с ума.

Пани Ирэна окончательно ушла в себя и забыла даже о детях. В марте она перестала выходить из комнаты. Саша этого даже не заметил, зато Зузанна впервые на моих глазах разрыдалась от злого бессилия, когда поднос с перловой кашей и тушёнкой, который она забрала из спальни своей «панечки», оказался не тронут.

Видит бог, я не хотела вмешиваться в их семейные дела. Меня это вообще не касалось никоим образом. Но понимание, что многие голодают и за тарелку каши уже способны убить, внезапно страшно меня разозлило. Схватив тарелку и ложку, я взбежала вверх по лестнице.

Пани Ирэна сидела в кресле у окна, хотя смотреть там было не на что: сизая хмарь в небе, чёрные остовы деревьев и мешанина мокрого снега и грязи, что не таяла, но и не замерзала. Когда я ворвалась в её спальню, за что ещё три месяца назад меня бы выпороли, и грохнула тарелку на низкий столик, она даже не повернула головы.

Выглядела графиня ужасно. Осунувшаяся, бледная, безвольная, непричёсанная. Кажется, в том же платье, что вчера и позавчера. Всё ещё горя гневом, я взяла её лицо в ладони и нажала на точки у сочленения челюстей, выдвигая нижнюю вперёд. И немедленно запихнула ложку каши в приоткрывшийся рот.

— Жуйте! — рявкнула я. — Умереть хотите? Детей сиротами оставить? А перед мужем как за свою смерть отвечать будете, когда Бронислав Казимирович вернётся⁈

Логика в моих словах хромала, но она графине и не требовалась. Одно лишь имя мужа заставило её недоверчиво поднять веки. Затем она машинально прожевала и проглотила то, что было так невежливо предложено. Так я скормила ей всю тарелку, а, уходя, увидела в дверях Зузанну и Стася.

— Простите за грубость, Ирэна Станиславовна, — формально извинилась я, повернувшись обратно, и даже слегка поклонилась. Скорее для свидетелей, чем для неё.

Зузанна рассеянно потянулась к пустой тарелке, но я покачала головой.

— Прокипячу. А вечером уж сами, думаю, справитесь.

Та медленно кивнула, не отрывая от меня взгляда. Стась стоял немного в стороне — как всегда нерешительный, робкий. Но будто только и ждал, что его заметят. И я совсем перестала видеть берега. Повернулась к нему.

— У нас дворника нет, Стась. А надо дорожку к дому и задний двор почистить от снега. Он тает, а вся грязь в дом. Справишься?

— Да, — кивнул он с плохо скрываемым воодушевлением.

— Тогда я на кухне закончу и помогу.

Дворника с обострившимся ревматизмом Саша уволил несколько дней назад, чтобы разместить в его каморке двух новых охранников. Очень спорное решение: Степаныча в доме любили, хозяева даже забрали его с собой из поместья. А ещё прежде у него были ключи от ворот и прочих строений. И приятели из числа уволенной из этого же дома прислуги.

Ещё в феврале цены на провизию взлетели до небес, а в марте начался настоящий голод: хлеб пока был, но отпускался по карточкам, а вот

С хлынувшей оголодавшей толпой не справились ни малочисленные солдаты, ни поредевшая полиция, ни опытные маги. Вероятно, организовать раздачу можно было иначе: тайно развозя еду по нуждающимся домам, а не объявлять во всеуслышание. Может, Саша и хотел потешить самолюбие, представ перед горожанами щедрым патроном, но вышло иначе.

В давке погибло несколько десятков человек, ещё больше людей дары не донесли даже до дома — их ограбили собственные соседи. И хорошо бы только ограбили, а не оставили лежать с проломленной головой в снежной каше. Однако хуже было другое: скопище народа в одном месте спровоцировало новый, просто взрывной рост заболевания.

Изменились и настроения в городе. Теперь во всех бедах Тюмени винили Ланских. И до случая с раздачей еды уже были набеги на склады с продовольствием. По мнению горожан, сами Ланские до сих пор за завтраком запивали икру шампанским и бед не знали.

Тем вечером Александр напился водкой до беспамятства. На следующий день, когда Запольский принёс новые данные о заболевших, — снова. На третий, когда Рогов с охраной отбили уже вторую попытку штурма особняка, Александр собрал домашних и объявил, что мы возвращаемся в поместье.

Глава 17

Болезнь каким-то чудом пока обходила дом Ланских стороной. Может, потому что из-за жёстких правил Александра он стал вещью в себе: свои за ворота выходить боялись, а чужие к нам давно уже не приходили. Может, моя маниакальная страсть к дезинфекции сыграла свою роль.

Но эти трое — Александр, Запольский и Рогов — выходили в город постоянно, и из-за этого я сильно переживала: не занесли бы промежутскую дрянь и сюда. Как оказалось, зря: Ян Запольский об этом позаботился.

Это он убедил градоначальника, что трупы нужно сжигать, иначе летом будет заражена и почва, и грунтовые воды. И что вообще нам несказанно повезло, что эпидемия случилась зимой. Он же завёл практику полностью разоблачаться в сторожке после улицы и до входа в дом: делал так сам и заставлял остальных. Вся одежда тут же замачивалась в хлорке. Огневики окатывали себя своим же пламенем, Рогов — выгоревший бывший воздушник — шёл в жарко натопленную баню.

После все облачались в свежее — кипячёное и глаженное с паром — и лишь тогда заходили в дом.

Эта дрянь оказалась не такой уж термоустойчивой и погибала всего при пятидесяти трёх градусах по Цельсию. Увы, большинство человеческих белков денатурировало уже при сорока двух. Устойчивые к родной стихии лишь внешне, даже огневики против биохимии и термодинамики переть не могли: с поджаренными внутренностями долго ли проживёшь? А стоит заразе проникнуть в организм — и привет. Хоть купайся в огне, а толку?

Однако идея выжечь инфекцию изнутри, но самому при этом не пострадать, Запольского не оставляла, и он таки отыскал способ в старых книгах.

«Кипящая кровь» — так называлась эта практика, с помощью которой огневики спасались от сыпного тифа в XIX веке. Позже, когда начала бушевать «испанка», против её устойчивого вируса этот метод оказался бесполезным, а потому забытым. А сейчас вновь пригодился.

Практика эта была сложной, рискованной, болезненной и требовала колоссальной концентрации. Войдя в глубокую медитацию, маг свой внутренний магический огонь преобразовывал в огонь реальный, прогоняя его по кровотоку и прицельно по местам скопления бактерий, если заболевание имело ярко выраженный очаг — например, при лёгочной форме. Воздействие на чужеродный патоген было тончайшим, буквально на клеточном уровне, и не должно было затрагивать собственные ткани, ведь только белки крови выдерживали такую высокую температуру.

Занимала эта процедура около часа: столько требовалось, чтобы разогреться до пятидесяти пяти градусов и выжечь промежутскую дрянь из организма. При восьмидесяти было бы быстрее, минут за пять, но такого внутреннего жара уже ни один огневик не пережил бы.

Сперва Запольский опробовал метод на себе, затем научил Сашу. Я как-то видела Запольского после очередной медитации: вымотанного, бледного, трясущегося, в холодном поту — это отнимало массу энергии. Был ли для неё повод — он не сказал. Наверное, был, и он почувствовал первые признаки болезни, потому заперся в сторожке на сутки. Обошлось.

Для профилактики на улице они окутывали себя тонким огненным коконом, и то же самое постоянно проделывали со Стасем и Милой. Те, хоть ещё не были инициированными магами, и их стихия пока спала, по природе своей тоже были нечувствительны к огню.

Но всё это было доступно лишь магам. Тем не менее Запольский задумался и над другими моими словами. Незадолго до переезда обратно в поместье он привёз из городской библиотеки несколько тюков с периодикой, отозвал меня с кухни и велел внимательно всё пролистать. Гордым Ян Мечиславович не был — медик всё же — и сразу сообщил, что да, экспериментировал в лаборатории с плесневыми грибками, и некоторые из них действительно могли влиять на промежутскую дрянь. Но недостаточно, чтобы создать действенное лекарство, а времени на опыты у него было не так чтобы много. Поэтому мне, раз такая умная, он велел отыскать любые упоминания о подобных исследованиях.

Я жадно зарылась в старые подписные издания. Там оказались «Журнал Русского общества охранения народного здравия» и «Вестник общественной гигиены, судебной и практической медицины» — подшивки за последнюю пару десятков лет.

Увы, то ли открытие Флеминга ещё не случилось, то ли медицинское сообщество не посчитало его важным, то ли о нём пока не было известно в России, но про пенициллин я ничего не нашла. Зато отыскала древнюю статью о лечении сифилиса: двое отечественных учёных создали эффективную мазь на основе зелёной плесени. Была ещё небольшая заметка об открытии микофеноловой кислоты неким итальянцем: тот заметил антибактериальный эффект грибка, собранного с порченой кукурузы, против возбудителя сибирской язвы.

Я тщательно выискивала и собирала в папочку всё, что касалось эпидемий и борьбы с ними. Выжимки рассказывала по вечерам Запольскому, но тот по большей части презрительно хмыкал — многие методы, вроде окуривания помещений серой или прижигания язв, были безнадёжно устаревшими и неэффективными.

И всё же Запольскому удалось создать некий раствор на основе бактерицидного грибка, салициловой кислоты, соединений хлора, нитрата серебра и магических кристаллов в качестве катализатора и стабилизатора. Но это случилось уже позже, после нашего бегства в поместье.

Эффективность у лекарства была слабая, порядка 40%, но это было хоть что-то. Раствор помогал лишь в

Наметились у промежутской пагубы и свои предпочтения: она с лёгкостью выкашивала взрослых, но куда реже трогала детей. Хорошее здоровье и крепкий иммунитет при этом значения не имели.

Первой в доме Ланских заболела немолодая прачка, навещавшая городскую сестру. Ей хотя бы хватило ума не скрывать симптомы и честно признаться, что утром она выходила из особняка, никого не предупредив. Марлевую повязку на лице и мытьё рук по возвращении она посчитала достаточной защитой, будто бы Запольский не вещал каждодневно слугам о коварстве этой болезни.

Когда к вечеру она почувствовала недомогание и ломоту в суставах, то сама повинилась перед Зузанной через дверь, затворившись в своей комнатёнке. Зузанна тут же доложила Александру, а тот думал недолго.

Бедняжку заперли в подвале — Саша лично провёл её туда, огородив со всех сторон огненным щитом. Ту её комнатку опечатали магией, а всех слуг, кто контактировал с ней в тот день, изолировали до утра в пристройке. Меня это не коснулось, я уже тогда безвылазно корпела над журналами в своей спальне.

На следующий день перепуганных до ужаса слуг выпустили — эта дрянь хотя бы проявлялась сразу, буквально за несколько часов, а случаев латентного переноса выявлено пока не было. Но с прачкой нужно было что-то решать. Везти в больницу — бессмысленно. Выставить за ворота — чересчур жестоко даже для Саши.

— Барятинская.

Прозвучало как приговор. Ну да, есть ли в доме кто-то ещё менее ценный, чем я…

— Будешь носить ей воду и еду. И переезжаешь во флигель. Пока не… В общем, в доме пока не появляйся.

«Пока не» заняло ровно три дня.

Возможно, осознание того, что случилось на моих глазах за это время, настигнет меня позже. Догонит и ещё вывернет мою психику наизнанку, если не разорвёт в клочья. А пока я отключила все эмоции и делала то, что было велено.

Мне снова помогла Тарья и её особое отношение к болезням и смерти — всего лишь как к естественным заминкам в непрерывном круговороте существования. Если человек должен умереть, зачем же об этом скорбеть? Наоборот, радоваться, что душа скоро освободится от слабой и болезной оболочки и переродится в другой.

Пусть так. Это Тарья кормила и поила несчастную, не слушая ни её криков и стонов, ни горячечного бреда, ни проклятий. Сама я не могла. Зажмуривалась, стискивала зубы, пряталась за «соседку», отрицая происходящее и теперь понимая пани Ирэну.

На четвёртый день труп прачки вывезли и сожгли. Мои меры предосторожности сработали, и сама я не заразилась. Однако из-за этого случая у меня появилась новая «работа»: удачливых, как известно, бросают на передовую…

Когда было принято решение перебираться обратно в поместье, желающих оставаться в Тюмени не было. На сборы был дан один день, тянуть дольше было попросту опасно. Личных вещей было приказано брать по минимуму, надо было перевозить и людей, и припасы, а транспорта на ходу было немного: два небольших грузовичка да три легковые машины, включая модный Сашин «Руссо-Балт», который был больше про красоту, чем про вместимость.

Мне собирать особо было нечего, не пролистанные журналы я оставила, всё равно за последние пять-шесть лет больше ничего полезного не нашла. Так что я вышла во двор и стала помогать прислуге упаковывать и грузить в машины кухонную утварь, бельё и провизию под строгим надзором Рогова и охранников.

В какой-то момент тяжёлый ящик в моих руках подхватили с другого конца — Стась.

— Оденься сначала, — буркнула я. Тот вышел на подмогу всего лишь в свитере, хотя на улице было немногим выше нуля.

— Не холодно. Я снег тоже так убираю.

— Смотри.

Вдвоём мы перетаскали ещё несколько тюков, пока сверху не раздался резкий голос:

— Стась. Быстро в дом.

Александр стоял у распахнутого окна на втором этаже и сверлил обоих тяжёлым взглядом. Стась поднял голову, не отпуская мешок, который держали мы оба, и вдруг ответил неожиданно твёрдо:

— Я лучше тут. Помогу.

Саша ничего не ответил и ушёл вглубь спальни. К вечеру всё было собрано. Выезжать планировали ранним утром, около четырёх, чтобы не привлекать лишнего внимания. Да, это было позорное бегство. Ланские бросали умирающий город, как ненужного щенка: обласканного когда-то, доверившегося хозяевам, а теперь опасного, больного и непредсказуемого в своём неизлечимом бешенстве. Саша сделал выбор в пользу семьи, и не мне было с ним спорить.

Казалось, всё уже сговорено, улажено, в поместье нас тоже ждали. Рогов с охраной всю ночь собирались следить за возможными нападениями на дом, но двух жёстких отпоров отчаянным головам пока хватило. Вроде бы сюрпризов больше не ожидалось.

Пока за скудным ужином на скорую руку Стась вдруг не зашёлся тяжёлым — хриплым, надсадным и с мокротой — кашлем. Александр закаменел и неотрывно смотрел на брата, пока тот не перестал.

А затем медленно, очень медленно перевёл взгляд на меня.

Глава 18

Запольский среагировал первым: над столом прокатилась волна магического пламени, выжигая воздух перед Стасем, а его самого врач уже сдёрнул за шкирку со стула и окружил тонким огненным коконом.

Этими краткими секундами и нужно было воспользоваться для бегства, но я, парализованная звуками надрывного кашля, этим ужасающим пониманием неотвратимого злого рока, не могла сдвинуться с места. И ещё кое-что, какое-то глубинное чутьё — то ли моё собственное, то ли Тарьи — подсказывало, что лучше мне не дёргаться. Целее буду.

Дрожащее марево нагретого воздуха искажало фигуры на другом конце стола, но от пустого, пока ничего не выражающего взгляда холодных голубых глаз, в глубине которых уже начал разгораться всесокрушающий огонь гнева, было не скрыться даже за ним.

Сразу стало трудно дышать из-за выжженного кислорода, и Рогов, графиня, её престарелые тётушки, Мила — все они резко отодвинули стулья и вскочили с мест, чтобы глотнуть живого воздуха подальше от стола. Я ещё отстранённо подумала, до чего слаженно они реагируют на фамильную магию. Прямо таки инстинктивно. Ну да, логично. Не дураки же они, у них эта реакция в крови сидит: огонь вреда не причинит, а вот задохнуться после применения собственной силы очень даже можно.

Один только Саша даже

«Не двигайся, — напряжённо замерев, шепнула Тарья, и так я поняла, что это она сейчас управляет телом, не позволяя мне отвести глаза. — Нельзяха́йтнутстрах показать. Разом порвёт».

Хайтнут? В глазах Тарьи Саша из оленёнка-нялуку уже дорос до волка? Плохо дело… Предки Тарьи были самыми опытными, самыми удачливыми охотниками, оттого и удостаивались из поколения в поколение титула «ка́нась» — тот же переиначенный русский «князь». Как Ланские с рождения чувствовали огонь, так и Тарья инстинктивно чувствовала зверя.

И сейчас дать слабину перед опасным хищником никак было нельзя. Дёрнешься, побежишь, и зверь, уже принявший стойку, в один стремительный прыжок перегрызёт тебе горло. А он быстрее. Сильнее. Злее.

И злость его всё туже закручивалась пружиной: только развеялось марево над столом, как задрожал стремительно нагревающийся воздух уже вокруг самого Александра. Из-под его ладони, небрежно лежащей на полированной поверхности, сегодня не покрытой скатертью ввиду отъезда, взвился дымок — это затлела дубовая столешница.

С оглушительным треском вспыхнули сами собой угли в камине, за стеной что-то лопнуло. Внешне Александр, может, и был спокоен, но его эмоции прорывались наружу иным способом, и дай только повод — он совершенно утратит контроль, рванёт.

Вокруг стало жарко, а в моей груди, наоборот, разливался ледяной холод, потому что я вдруг чётко осознала: нас сейчас убьют.

Не хочу! Не для того я один раз уже умерла и ещё семь лет выживала после! Не для того изо всех сил защищала Тарью, чтобы сдохнуть вот так просто!

Да ещё кто намерен забрать мою жизнь!.. Озлобленный мальчишка, которому больше не на кого выплеснуть агрессию… Нашёл себе жертву!

Теперь и во мне глухо заворчала, заворочалась злость, а с ней и кое-что ещё. Мелкими иголочками закололо руки, ноги, виски, даже в глазах помутилось. И сразу же прояснилось, но мир вокруг слегка изменился. Я сама не видела, так как не отрывала взгляда от Ланского, но почувствовала: и дубовый стол, и мрамор на полу, и облицовочный гранит камина, и даже мельхиоровая ложка в руке — всё это былозаодно со мной. Послушны и готовы, только прикажи…

Я и прикажу, вот только избавлюсь от последнего тормоза… Моя рука медленно поползла к груди и рванула сдерживающий амулет. Цепочка впилась в шею, но не выдержала рывка, лопнула, свистнув обжигающей змейкой по коже.

Ой, да… Вот так хорошо… Так всё чувствуется гораздо лучше… И земля, и все производные её недр — камни, металлы, дерево… Просто потянуться к ним, упрочить эту связь…

Так и не разрывая взгляда, я приподняла голову. Да, с вызовом; уже зная, что так легко ему не дамся. Полыхали жёлтой яростью не только глаза напротив, на Александре уже занялась огнём одежда и даже портьеры позади, а он всё оставался недвижим. Кажется, кто-то закричал, я почти не слышала сквозь оглушительно пульсирующую пуповину, связавшую меня с источником силы — самой землёй.

Когда струйки огня рванули ко мне, я осторожно качнулась им навстречу, надавив на плотный поток энергии, — и пол ощутимо вздрогнул. Кажется, с сухим скрежетом треснул мрамор под моими ногами. Коротко дзинькнули хрустальные подвески на чешской люстре.

И тогда в голос зарыдала Мила. Её плач Тарья вычленила из приглушённого звукового фона моментально. По бесстрастному лицу Александра пробежала тревожная тень. А Рогов уже плеснул в Ланского водой из графина и теперь тащил меня, одеревеневшую, всё ещё мысленно пребывавшую в этом странном поединке без единого движения, куда-то прочь…

Этой ночью почти никто не спал. Все остались внизу, в гостиной, лишь на третьем этаже Запольский заперся со Стасем, да мне Рогов приказал сидеть в своей спальне и не высовываться. Ещё вернул амулет, позаимствовав у кого-то новую цепочку.

Я тоже не сомкнула глаз. Меня раздирали чувства, до того тщательно захороненные на дне души. Отчаяние и безысходность, бессилие от невозможности что-либо изменить. Что ни делай, как ни борись, а эта дрянь заберёт всех, всех! Хороший ты человек или плохой, осторожен или безрассуден — никому не уберечься… Теперь вот Стась… Его-то за что⁈

Или это моя вина, что не погнала его прочь, когда тот вызвался помочь? Ведь не слугам, не Саше — мне помочь! А я ещё злорадствовала, когда у Стася вдруг прорезалась воля возразить брату… дура! Зарекалась ведь сближаться с Ланскими! А сама того не заметила, как стала вести за собой младших, чувствуя ответственность, да ещё сама привязалась к ним.

Прорвалась накопившаяся усталость, изо всех щелей полезли запрятанные страхи, и я в какой-то момент разрыдалась не хуже Милочки, и следом мне вторила напуганная Тарья.

Ещё магия эта оставила после себя слабость, как после хорошей тренировки. Почти год эта сила никак не проявлялась, а тут — здравствуйте… Копилась, что ли? Но вот уж вовремя полезла наружу. Понять бы ещё, как вызывать её не только в моменты острых эмоциональных потрясений. И не только когда над моей жизнью нависает реальная угроза.

Чувствуя себя обязанной хоть как-то помочь Стасю, я несколько раз стучалась в его комнату. Запольский не пустил. Объяснил через дверь, что понятно станет лишь через восемь — десять часов, а пока чтоб никто и близко не подходил. От кашля за стенкой разрывалось сердце.

Около шести утра я услышала, как скрипнула дверь в коридоре, и бросилась наружу. Запольский мазнул по мне уставшим взглядом — тоже не спал. Я со страхом ждала ответа на незаданный вопрос. Вот он сейчас отведёт глаза, покачает головой…

Запольский едва заметно кивнул мне.

— Иди воду вскипяти. Горчичники да грудной сбор найду и принесу, а то запаковал уже всё.

Вниз мы спустились вместе, и к врачу тут же бросились домашние.

— Бронхит, — устало отмахнулся Запольский. — Неинфекционный. Добегался, дурень, распаренный да раздетый, вот и просквозило. С его-то астмой много не надо.

Я собиралась тенью скользнуть на кухню, но задержалась на несколько секунд, чтобы услышать это. И сразу была замечена Александром. Сквозь зубы он процедил, чеканя слова:

— Пошла. Вон. Из-за тебя же, твари, и бегал.

— Воду готовь, — поторопил меня Запольский. — И ещё пусть чай с душицей, чабрецом и солодкой заварят. Прогрею его, закутаем, да уже можно ехать.

Наскоро выпив чаю с бутербродами, мы наконец погрузились в машины, задержавшись с выездом на три часа. Стась выглядел здоровым, но напуганным больше прочих, и оттого бледным. Ни температуры, ни прочих симптомов промежутской дряни у него

Уже рассвело, хотя угадать положение солнца в этой беспросветной серой хмари было сложно. Природа будто застыла намертво в одном состоянии и не менялась уже четвёртый месяц: всё та же снежно-слякотная каша под ногами, что не таяла и не замерзала, голые остовы деревьев. И тишина.

Рогов зря опасался, что поздно едем. Если ещё пару дней назад отчаяние, голод и злость гнали горожан к воротам Ланских, то вчера будто что-то сломалось. Тюмень пересекла какую-то невидимую черту, точку невозврата. Борьба за жизнь, законы, правила — всё это осталось где-то там, позади. Сейчас впереди была только смерть. И смирение перед нею, неумолимой госпожой.

Зажатая в кузове грузовичка между двумя поварихами, я смотрела на некогда великолепный и полный жизни, а теперь бесцветный и умирающий город. Из некоторых домов выходили люди — измождённые, с потухшими глазами — и провожали нашу небольшую колонну пустыми взглядами. Молча.

В полной тишине Ланские покинули Тюмень.

Глава 19

Сорок километров до поместья растянулись на пять часов пути. Впереди была обманчиво гладкая дорога, по которой уже давно никто не ходил и не ездил: ни следа на плотно слежавшемся снегу с глянцевой коркой наста. А под ним — всё та же каша из воды, крупинок льда и грязи, как будто земля всё не могла решиться: оттаивать ей по весне или ну её, вертихвостку. Конец апреля, а погода уже четвёртый месяц на одном месте топчется: ни туда ни сюда.

Увязали колёса, мы то и дело соскакивали, чтобы вытолкать тяжело гружёные буксующие машины из очередной ловушки. Александр психовал, его низкий «Руссо-Балт» не мог проехать ни впереди колонны, ни позади неё. Он пытался применить магию для расчистки дороги, но тут, наверное, был нужен водник или воздушник: огонь не мог выпарить всю эту жижу, лишь создавал грязный туман, который тут же схватывался кристалликами льда.

Александр только выложился впустую и в итоге бросил свою игрушку ещё в начале пути, пересадив семейство в монструозный «Ситроен-Кегрес» с лыжами-направляющими спереди и короткими «гусеницами» сзади.

В огромный и холодный каменный дом, законсервированный по осени и не ждавший гостей раньше лета, мы, заляпанные слякотью по пояс и продрогшие, вошли ближе к обеду. Зимой в поместье проживало около десяти человек — охрана, конюхи, приказчик да пара служанок родом из соседней деревни. Встретили нас только двое. Пусть ещё двадцать шесть сейчас приехали из города, а всё равно не оставляло чувство запустения. В лучшие времена в поместье Ланских проживало до сотни человек — и родственников, и слуг.

Кое-как были прогреты только гостиная, столовая и пара господских спален. Пополнить запасы угля и дров к нашему приезду не успели, да и некому особо было. Электричество — линия была протянута от той же Тюменской ТЭЦ — дали лишь к вечеру на четыре часа, а для собственного генератора, ещё одной гордости прогрессивных Ланских, не было дизеля.

В поместье тоже проникла болезнь, о чём приказчик ранее то ли побоялся сообщить, то ли Саша не пожелал слушать. Сам управляющий встретить нас уже не смог, вслед за ним слегли и больше не поднялись местные охранники, а раз уж этакие хоромы остались без присмотра, то деревенским сам бог велел повытаскать то, что плохо лежит. Сами местные служанки и подсказали. Хозяева ещё когда будут, а свои-то семьи здесь, да и времена сейчас такие, что только бог судья.

Но не наглели, сам дом не тронули, забрали лишь скудные съестные припасы: несколько мешков муки да вычистили погреб с соленьями-вареньями. Рассчитывал ли Александр на местные запасы или только на привезённые с собой, не знаю.

Знаю, что их было не так много. Теперь Александр лично выдавал продукты и контролировал их расход на кухне, введя порционную норму для каждого обитателя дома в зависимости от его полезности. Работающим взрослым — полноценный рацион, всем прочим — урезанный до трёх четвертей или даже вдвое.

Излишеств вроде сахара к чаю или тушёного консервированного мяса в супе нахлебникам не полагалось — даже престарелым тётушкам пани Ирэны. Да и хлеб теперь на столе был не общий, а выдавался каждому по заслугам: от половины ломтя до двух. Разносила Зузанна, а Саша внимательно за этим следил.

Он снова демонстративно меня не замечал, но нашёл новый вид издевательства. Я по-прежнему ела за столом вместе с Ланскими, и, обделяя меня на глазах у всех, Александр надеялся меня унизить, сломить.

Когда на обед всем подали рассольник, макароны с сыром и пирог с брусникой, мне достался лишь суп: пустой настолько, что процеди его, и на ситечке ничего не останется. Зузанна обнесла всех учётным хлебом, но на мне он «внезапно» закончился — Александр взял себе лишний кусок.

Тарья негодовала, она очень любила поесть, но я шикнула на неё и не подала вида, будто что-то не так, ведь только этого Саша и ждал. Тогда не выдержал Стась. Кажется, я отчётливо слышала, как он скрипнул зубами — сосредоточенный, сжав вилку и нож до побелевших костяшек, он смотрел на мою скудную сервировку. А после плавным движением отправил мне по столу тарелку с макаронами, положив сверху свой хлеб.

Александр не зевал. Тарелка не успела проскользить по гладкой поверхности и половины пути, как была резко остановлена тонкой огненной плетью. Жёлтые макаронины лениво вывалились на стол, растягивая сырную шапку в причудливую бахрому. Стась возмущённо вскочил.

— Ты что, не видишь, сколько она всего делает⁈ — воскликнул он, а голос аж звенел от негодования. Ох, зря он.

— Я, в отличие от тебя, на Барятинскую не засматриваюсь, — сухо отрезал Александр. — Поважнее заботы есть.

Стась враз побледнел, затем вспыхнул и убежал наверх. Саша пристально посмотрел на съёжившуюся Милораду, давая и ей время усвоить урок, что нечего разбрасываться едой.

— Зузанна, убери, — поморщился Саша. — Если брат настолько сыт, то вечером сможет обойтись без ужина. Хотя погоди. Барятинскую же угостили, чего добру пропадать. Вдруг доест.

А я что? Я не гордая, когда у меня внутренний ребёнок голодает. У ослабленного организма и иммунитет ни к чёрту, а нам болеть нельзя. Я встала, собрала двумя ложками скользкие макароны обратно на тарелку, вернулась на своё место и просто начала есть.

— А княжна, видимо, и с пола не побрезгует, — скривился Александр.

Я равнодушно подняла на него глаза: припрёт — не побрезгую. И вновь опустила взгляд в тарелку, жуя с показным аппетитом,

Делала я действительно много, он не мог этого не замечать. Помимо помощи с готовкой и уборкой, таскала воду, потому что в новогодние морозы замёрз и лопнул водопровод, а с ним закончилось и трубное отопление, теперь только камины и буржуйки. По вечерам сидели при свечах.

Когда Запольский придумал свой раствор, как-то само собой получилось так, что я стала его помощницей. Промежутская дрянь всё так же взимала с человечества дань, требуя с каждым днём всё больше. Порой меня накрывало отчаяние. Какой смысл бороться, если итог один? Но когда с ней удавалось поторговаться, снова появлялась надежда. Из восьми новых заболевших благодаря лекарству удалось спасти двух на начальной стадии болезни.

Я видела всё это. И гной, и безобразные язвы, и пропитанные потом, мочой и жидким стулом простыни. Кашель, выворачивающий лёгкие наизнанку; раздутые до невозможности лимфоузлы на шее, в подмышках и в паху, не дающие пошевелиться. Отвратительные запахи разлагающейся плоти, от которых не спасала маска, пропитанная тем же раствором. Спирт, хлорка, карболовая кислота — кажется, ими я пропиталась на всю жизнь. Впрочем, долгой она быть и не обещала.

Я очерствела, делая изо дня в день одно и то же. Наложить пропитанные раствором повязки на язвы. Сменить через два часа. Напоить. Дождаться, когда Запольский окутает очередной труп огненным коконом и прикажет мужчинам унести на задний двор. Сжечь простыни. Попросить у прачек новые. Продезинфицировать. И ждать очередного пациента.

К началу мая в доме осталось шестнадцать человек из двадцати восьми, и трое из них сейчас лежали в карантинном крыле. Постепенно размывались границы между господами и слугами. Я стала есть на кухне, перекусывая на ходу, чем придётся, Запольский тоже. Все эти фарфоровые сервизы и серебряные приборы в столовой казались теперь насмешкой, когда что у тебя, что у остальных на тарелке лишь пара ложек овсяной каши.

Все устали. Повариха могла прикрикнуть на потерянную пани Ирэну, когда она бродила по тёмному дому в поисках Зузанны, а та внезапно могла извиниться в ответ. Не было больше правил, были лишь живые и мёртвые.

Зузанна скончалась три дня назад. Я думала, что полностью выгорела эмоционально, но её смерть внезапно меня тронула. Может, потому, что она не позволила за собой ухаживать. Страшно ругалась, кроя меня последними словами, и гнала прочь. А после себя оставила лишь записку, адресованную лично мне. С указанием тайника, где Зузанна хранила заработанные за долгие годы службы деньги, и с просьбой позаботиться о её «панечке».

Когда в тот же день заболел Рогов, Стась, несмотря на прямой запрет Александра общаться со мной, прибежал ко мне на кухню и долго, горько и надсадно рыдал. Потом мы до ночи сидели рядом на лавке и молча пили травяной чай. Саша нас видел, но ничего не сказал. Той ночью сам он ожесточённо рубил дрова на заднем дворе добрых два часа.

А спустя четыре дня ожидаемо напился.

Я выходила из своей спальни, чтобы умыться и лечь спать, когда ещё в дверях на меня навалилось высокое, худое и угловатое тело, вжимая в угол стены.

— Ба-ря-тин-ская… — нараспев процедил по слогам Ланской в мою макушку, обдав сильным запахом коньяка.

Я поморщилась от крепкого перегара. Тарья испуганно встрепенулась, она очень боялась пьяных. Я тоже недолюбливала, особенно когда человек не умеет пить и заливается алкоголем, не зная меры. Александра шатало, но он нашёл точку опоры в виде меня и теперь одной рукой держал меня за горло, а второй упёрся в стену, навалившись на меня всем телом.

Пьяных лучше не гневить, кто знает, где и в какой момент у них перемкнёт. Я подсобралась, выжидая. Он плохо контролирует тело, так что надо лишь подловить момент, ударить по колену или куда придётся и вырваться.

— Вот какого хрена ты такая, Ба-ря-тинская… — прохрипел Ланской и немного сжал пальцы на моей шее. — Что, думаешь, самая умная?.. Всё что-то бегаешь, трепыхаешься… А мы всё равно все сдохнем, понимаешь ты, нет?

— Ты пьян, — ровно сказала я. — Иди проспись.

— … Что-то всё суетишься… Нет бы уже сдаться… Никто уже не может, а ты можешь… Я сам уже не могу!.. А ты, сука, всё барахтаешься… И Милку, и Стася… Всех за собой тянешь… А мне тебя догонять… Ты вот на хрена такая, а⁈. Барятинская, ты железная, да? Тебе зачем это всё? Девке слабой надо быть… А тебя как ни ломай, лишь гнёшься… Как же я тебя ненавижу, Барятинская… Но только посмей мне тут с прочими сдохнуть… Если сдохнешь у меня без спросу, сам тебя задушу, поняла?..

Пальцы на горле сжались ещё сильнее, а последние слова, низко склонившись, практически сползая по мне, Ланской яростно шипел уже в мой висок. Острое колено больно впилось в бедро; сейчас он немного ослабит хватку, и я смогу вывернуться и дать дёру…

— Саша⁈ — шокированно выдохнула пани Ирэна из коридора. — Саша, что ты делаешь?

Какое-то понятие о приличиях у Ланского ещё осталось в затуманенном коньяком сознании. Он отпрянул, пошатнувшись, и козырнул матери.

— Мамуля, — картинно поклонился он. И ушёл вглубь коридора, держась за стену.

Пани Ирэна, проводив сына беспокойным взглядом, перевела его на меня. Прочитать я его не сумела.

— Дарья, — ровно сказала она. — Зайди ко мне.

Глава 20

Я никогда не бывала в покоях графини в поместье, но могла представить, как здесь было раньше. По вечерам в дополнение к приглушённому электрическому свету здесь бы обязательно уютно трещал камин, Ланские любят открытый огонь. Или вместо настенных бра горело бы множество свечей, вон сколько канделябров и на каминной полке, и на столиках. Но свечи у нас закончились позавчера, о чём напомнили оплывшие огрызки в серебряных рюмочках. Судя по нагару, их не чистили с прошлого года.

Пани Ирэна зажгла несколько магических шаров, и те повисли в воздухе, подсвечивая без прикрас новую реальность некогда придирчивой и скрупулёзной хозяйки. На журнальном столике высилась кривая стопка тарелок с засохшими остатками еды и глянцево блестело пятно от пролитого кофе. Часть мебели по-прежнему была накрыта чехлами от пыли. Пыль я углядела и на подлокотниках кресел, и на поверхности зеркал. В дальней нише угадывалась не заправленная кровать, на ней буграми высилась скомканная одежда. На

Пани Ирэна прошла вглубь и застыла на месте, сгорбившись и опустив плечи. Будто сама не знала, зачем меня позвала. Повисла неловкость, но я не смела заговорить первой. Да и что мне сказать? Начать оправдываться? Да будто я в чём-то виновата; нет же. Наговаривать на любимого сына? Так матери слепы.

А Александр был её любимчиком, её первенцем. Я не сразу заметила разницу в её отношении к детям, прежде она была одинаково строга со всеми, и только эпидемия и потеря супруга обнажили её чувства. На Александра она перенесла образ Бронислава и теперь покорно принимала все его решения, что бы он ни вытворял.

К Милочке и Стасю же она стала совершенно безразлична, а те, чувствуя свою ненужность матери, которую прежде суррогатом компенсировало внимание нянек и учителей, теперь отчаянно искали душевного тепла у меня. Их не пугала ни моя осторожность, ни намеренное дистанцирование: чуяли, что в беде не пройду мимо.

Возможно, её саму это мучило. По крайней мере, с начала эпидемии она ни разу не выказала недовольства, что я читаю Миле или припрягаю Стася к несложным домашним делам.

Пани Ирэна так же стояла, погрузившись в свои мысли. Я, не зная, чего ждать, подошла к столу и начала собирать посуду на поднос.

— Оставь, — очнулась она. — Всё это так невыносимо глупо. И бессмысленно.

Я бы возразила, но у каждой из нас сейчас был свой смысл существования. Мой заключался в том, чтобы делать хоть что-то. Пусть уже и никому не нужное.

Я выпрямилась, опустив руки. Один из магических шаров мягко подлетел ко мне, подсветив лицо и шею, и в отражении зеркала в дверце шифоньера я тоже увидела красные пятна от пальцев.

— Сколько тебе уже? — внезапно спросила пани, никак не отреагировав на следы удушения.

— Четырнадцать, Ирэна Станиславовна.

Точной даты Тарьиного появления на свет никто не знал, но несложно было посчитать от даты того похода Романа Барятинского на князца Ахтамака, так что в бумагах рождение записали пятнадцатым апреля.

— Четырнадцать… — рассеянно кивнула она, смотря сквозь меня. — Но ведь случится когда-нибудь и восемнадцать?

— Бог даст — непременно случится, Ирэна Станиславовна, — подтвердила я.

Та снова покивала. А после достала из кармана платья запечатанный конверт и долго вертела его в руках. А потом, видимо, не сумев подобрать слов, просто вручила его мне. С одной стороны на нём была сургучная печать с гербом Ланских, на обороте — незнакомый адрес. Сибирск? Это Новосибирск? Или что-то другое? Кажется, в моём мире такого города не было.

— Зузанна за тебя просила, — неловко и чуть нервно сказала пани Ирэна. — Вот… если некуда будет… это подруга моя, княгиня Голохвостова, к ней и письмо. Вернее, Ангелина Платоновна мне когда-то наставницей была. Ей сейчас уж поди за семьдесят… но для некроманта это ещё не возраст, а она из выдающихся, сейчас таких нет… Не оставит, если что.

Пани Ирэна замолчала и поджала губы, будто решила, что и так сказала лишнее.

— Спасибо, Ирэна Станиславовна, — тихо ответила я.

Та отстранённо кивнула, повернулась и опустилась на стул ко мне спиной, неотрывно глядя на совместный с мужем огромный портрет на стене. Пани Ирэна и сейчас была эффектной женщиной, но в молодости была настоящей красавицей — смеющаяся, открытая. На портрете она игриво склонила белокурую головку на плечо графа.

Вроде бы неловкий разговор был окончен, но будто что-то недосказанное витало в воздухе. Передо мной светлела неподвижная голова с неумелой, кособокой причёской. Я подняла с пола забытую щётку, отряхнула упругие щетинки и подошла к пани сзади. Вытащила на ощупь шпильки из растрепавшихся волос. Распустила спутанные длинные пряди и осторожно, мягко придерживая, расчёсывала их минут десять.

— Саша хороший мальчик, — первой нарушила молчание графиня. — Ему тоже тяжело.

— Я знаю, — тихо ответила я.

— Но он тебя не пожалеет, если ты выживешь, а его близкие — нет. Мы не жалеем чужих. Так что… думай. Ступай. Поздно.

Той ночью я долго не могла уснуть. Ёрзала в постели, то впадая в мутную вязкую дремоту с кошмарами, где Ланские наваливались на меня всем скопом и душили, то выныривая из неё и судорожно хватая воздух. Несмотря на холод, было ужасно душно, да ещё волосы пропитались коньячными парами — так яростно прижимались к ним пьяные губы. Завтра надо промыть.

Я еле заснула под утро, но на рассвете меня разбудила Тарья. Она долго и беспокойно принюхивалась к воздуху, затем подскочила и потянула меня к окну. Я не сразу сообразила, что не так. А она уже ободрала заклеенную узкими полосками ткани фрамугу, выковыряла из щелей газетные жгуты, ломая ногти, распахнула внутреннюю створку и принялась за внешнюю. Тугие двойные рамы из рассохшегося за зиму дерева — это не привычный мне пластиковый стеклопакет.

Что-то действительно изменилось. Снаружи пахло по-другому. И, кажется, потеплело, хотя после согретой постели от свежего воздуха меня сразу начало знобить. Но когда нос защекотал робкий луч солнца, и я рефлекторно чихнула, то поняла: это действительно был рассвет. И на небе не сплошная серая хмарь, за которой не угадаешь, утро сейчас, день или вечер, а в ней розовеют и голубеют проплешины.

Внизу слышался какой-то шум и беготня, а вскоре захлопали двери и на этаже. Я тоже быстро оделась и вышла, столкнувшись нос к носу с помятым Сашей. Тот мазнул по мне мутным взглядом, но ничего не сказал, только резко отпрянул, гадливо скривившись, будто таракана увидел. Хотел скоро сбежать по лестнице, но на полпути со стоном схватился за голову.

Я немного подождала и спустилась следом. Судя по распахнутым дверям детских, Мила и Стась были уже внизу.

— … а на тюменском узле ныне ни одной телефонистки, так я сразу сюда, уж простите, Ирэна Станиславовна, что заранее предупредить не смог… На Ялуторовск-то кабель ещё в январе повредило. Техники говорят: всё погода эта дрянная. То оттает, то снова подморозит, да ещё несколько месяцев подряд. От таких перепадов и асфальт, и камень трескается, что там кабель… Разорвало где-нибудь под землёй и ищи-свищи до лета. Ух, его сиятельство ругался, что не по воздуху провода пустили… А за штуку эту магическую — ну, барьер — никак. Ни пёхом, ни машинным ходом, ни даже магией весточку не передать. А чтоб порталом… ну, это я вам сказал уже… Выгорел Бронислав Казимирович.

В гостиной сидел офицер в замызганном мундире, а вокруг него хлопотала сама пани Ирэна, подавая то воду, то чай, то плед. Саша застыл в дверях, боясь пропустить хоть слово, и графиня, наконец заметив старшего сына, подняла на него полные слёз и надежды глаза:

— Жив! Жив, Саша… — прошептала она.

…Осознав, какую катастрофу несёт с собой на этот раз Промежуть, граф Ланской сам изолировал Ялуторовск от внешнего мира, ещё не зная, что зараза уже расползлась по округе и что губернию и так отгородили магическим барьером по указу государя.

Заболев одним из первых, граф ещё усугубил своё состояние, выложившись полностью на запитке барьерных артефактов, после чего пролежал в беспамятстве две недели. Его организм сумел побороть болезнь, но не обошлось без последствий. Магия в нём выгорела подчистую.

А дальше… дальше события развивались по уже известной схеме. Паника, голод и бесконечные смерти. Из трёх взводов в сто двадцать человек в живых осталось менее тридцати. Телефонная связь с внешним миром закончилась ещё в январе, стационарных порталов в Ялуторовске не было. В марте взбунтовалась треть состава, все хотели к семьям, всех мучила неизвестность. Бронислав Ланской лично расстрелял заговорщиков, но разрушить заградительный барьер не дал. И лишь десять дней назад, когда над разломом начала развеиваться хмарь, а чума отступила, принял решение снять оцепление и отправить человека в Тюмень.

На офицера тут же набросились с вопросами Александр и Запольский. Дети и пани Ирэна плакали от облегчения, не скрывая слёз. Ещё по гостиной вдруг скользнул уверенный солнечный луч, осветив неверяще поднятые лица.

Пыльно-то как везде, автоматически подметила я. Эту домину невозможно содержать в чистоте без армии горничных.

Крохотные пылинки, посверкивая, кружились на солнце, и я, только подумав о них, тихо чихнула. Почесала нос и щёки — наволочку пора сменить да пойти наконец умыться. Поплотнее замоталась в шаль, в тени-то стоять всё равно холодно. Ещё не проснулась, вот и знобит. А потом снова поднесла руки к лицу, с недоумением разглядывая то, что мелькнуло перед глазами ещё раньше, но мозг не сразу обработал информацию.

У меня почернели лунки ногтей.

Я усмехнулась. И едва удержалась от того, чтобы истерически не расхохотаться, вот уж было бы не к месту.

Счастливый Стась, не скрываясь, замахал рукой, чтобы шла к ним. Я мягко улыбнулась ему и покачала головой, показав жестом: дела. И тихо удалилась.

Поднявшись к себе, сняла с кровати подушку и одеяло, завязав их в простынку: чего хозяйское добро переводить, их и постелю на новом месте. Взяла полотенце, зубную щётку и смену белья. Постояла над письменным столом, потеребила в руках карандаш. Положила. А кому? Сунула в подмышку недочитанную книгу.

И направилась в пропахшее хлоркой и отчаянием «больничное» крыло замка.

Глава 21

…Ай-е, больно-то как. И дышать не можно совсем, воздух бо́льный. Ты спи, Таша-йи́гирись, я за тебя пока поживу. А как придёт Куль-О́тыр, я тебя разбужу и на его чёрную лодку посажу. А как стану совсем твёрдой*, тогда и сама в мортым-ма пойду. Ай-е, хайтнут этот опять пришёл… Уйди, уйди! Щох, больно! Гадкий пыгрись! Зачем едкую воду снова льёшь! Вот я тебя!..

— … Не трать раствор. До утра не доживёт.

…Ушёл. Другой раз опять пришёл. Сам ходит, леккар Запольский ходит, а Миле не даёт прийти. Злой, злой! Вот волк и есть, чтоб его тень сама от него ушла! И огнём всё жжёт, менкв его задери!

— Хватит! Не поможет.

…Ай-е, предки в сон пришли, зовут, значит, мы совсем плохая. В Ёлы торум лучше бы осталась, зачем я тут опять? Сестрёнка-йигирись, хватит, пойдём… Тут не надо больше жить, зачем не отпускаешь? Хынь!.. Мила-юртаги́м, ты⁈ Ай, уходи, не надо тут быть! Таша, Таша-йигирись! Сделай, чтоб она тут не была! Тарья не взаправду её тут хочет! Ёлноер, опять в тёмный дом** падаю…

Последние двое суток (больше? меньше?) моё сознание путалось, я не понимала, где мои мысли, а где Тарьи, и кто из нас сейчас в сознании, а кто втёмном доме. Это Тарья пыталась укусить Сашу или я сама? И что он вообще тут делал? Позлорадствовать приходил? Помочь? Я постоянно проваливалась в мутную трясину, где отступала боль, но набрасывалась паника. И я барахталась в ней по самую маковку; и дышать там было нечем, и выбраться уже нельзя. Таёжные болота, они такие: увязнешь — и уже не отпустят…

Но я почему-то не умерла.

Проснувшись, я некоторое время ворочалась в постели. Пока не сообразила: у меня есть силы ворочаться. Шевелиться. Дышать. Жить.

Руки-ноги гнулись. Дышалось полной грудью, а кожа была чистой, ни следа от вчерашних язв. Вот только…

…Я прикрыла глаза и потёрла веки, недоумевая, почему резко сузился обзор. Пальцы левой руки вдруг провалились в пустоту. Справа под натянутым веком привычно ощущалось выпуклое глазное яблоко, слева же… Слева не было ничего.

Пустая глазница. Провал, окаймлённый двумя беспомощными дряблыми складками.

«А заплатишь тем, чем сейчас на меня зыркаешь безо всякого почтения»…

Я оцепенела, чувствуя, как нарастает паника. Вчера слова старухи не показались мне чем-то значимым, да и сама она мыслилась сном больного разума… Всё же не сон. Вытащила с того света, как и обещала… И взяла свою жестокую плату.

Замерев и отчаянно оттягивая момент осознания потери, я вдруг ощутила кое-что ещё. По моим венам струилось что-то тягучее, спелёнатое. Приятное. Хотелось с хрустом потянуться и выпустить это наружу. А ещё рука светилась непривычно ярко. Я поднесла к лицу запястье, стараясь не думать о том, что видимый мир заметно растерял в объёме, и с удивлением уставилась на свой родовой браслет.

Яркий даже в солнечном свете. И полосок теперь было три.

Осмыслить всё это я не успела: дверь выбило стеной огня, и звенящий от ярости голос Саши резанул по ушам:

— Что ты сделала с Милкой, тварь⁈. Она не должна была заболеть! Не могла!..

Александр Ланской ворвался в комнату, и перед моим лицом застыл

— А дальше, дорогуша, внученька моя Дарья Романовна, разбирайся сама, — прозвучал над ухом ехидный голос прабабки.

— Постойте! — резко выдохнула я, вжавшись головой в подушку.

Шар потрескивал и плевался язычками пламени, пара искорок ужалила меня в нос, но он висел неподвижно — Александр действительно ждал ответа, значит, и у меня есть пара лишних мгновений.

— Да-а-а?.. — издевательски медленно протянула старуха. — О чём-то хочешь спросить, внученька? Или, может, попросить?

— Что… что я могу сделать? Чем вы меня одарили? Как это использовать сейчас⁈. — судорожно сыпала я вопросами.

— Всё-таки спрашиваешь, а не просишь, — довольно хмыкнула она. — Хорошо. Может, и не ошиблась я. Что делать, говоришь?.. А забери.

— Что сделать?.. — не поняла я.

— Забери! — зашипела она, подлетев сбоку. — Вон у щенка Ланского сколько всего… И гнев, и злоба, и ненависть — да яркие-то какие! В них сейчас вся его сила. Их и забери!

— Да как такое можно… О чём вы вообще!

— Меня слушай! — рявкнула она. — Ты только посмотри, как полыхают, ажно переливаются… Да не так смотри, балбеска, как сейчас смотришь! Что ты там одной зенкой своей бесполезной разглядишь!Другимглазом смотри, левым. Через меня. А правый свой закрой. Вона, аж волнами расходятся… А теперь руку к ним протяни, ухвати покрепче — и забирай. Вот так и скажи: моё!

Да чёрт подери, что за бред! Но будто у меня оставалось время раздумывать…

— Барятинская!.. — вновь взревел в нетерпении Александр.

И я решилась. Это было самое сложное: стиснуть зубы и найти в себе смелость закрыть единственный глаз, когда над моим лицом завис огненный шар, а за ним угадывался силуэт Ланского, готового разорвать меня голыми руками.

И что значит «другим глазом смотри»? Нет его у меня больше! Или… Крепко зажмурившись, я сосредоточилась на левой глазнице, насильно вызывая в голове мельтешащие картинки, воображая, будто вижу их отсутствующим глазом — точнее, изо всех сил желая увидеть им вновь. И…

Получилось. Я чётко увидела ту же самую комнату, тот же страшный огненный шар, кипящего Александра, но немного с другого ракурса. И… себя.

— Второй не открывай! — шикнула старуха. — Потом научу зараз всё видеть.

И, да, я едва не поддалась искушению распахнуть собственный глаз, так что совет пришёлся кстати. Это было так странно: смотреть на себя со стороны. Глазом призрака, но при этом своим собственным. Но ещё страннее было другое.

От сгустка огня к Саше тянулась пламенная пуповина, невидимая мне прежде. А от него самого густыми волнами расходились: ослепительно белая искрящаяся ярость, удушливый густо-фиолетовый гнев, ажурное чёрное кружево ненависти… Там было ещё много всего. Страх, ревность, боль, отчаяние, сомнения… Но эти три эмоции были сильнее прочих и ощутимы едва ли не физически. И я сделала это.

Протянула руку, сминая все три волны как ткани многослойного платья, ухватила их в кулак покрепче и дёрнула.

— Моё!

Александр вздрогнул и непонимающе мотнул головой, отступив на полшага. Огненный сгусток развеялся сам собой, открывая обоим вид друг на друга. Он растерянно моргнул, словно не понимая, зачем пришёл. Недоумённо посмотрел на меня, и я в тот же момент открыла глаза.

— Барятинская?.. Ещё не сдохла?

Кажется, он спросил это больше по привычке, не испытывая ровным счётом ничего. Просто чтобы сказать что-то. И даже для этой грубости у него не было причин, а обратился он так, потому чтодолженбыл нагрубить. Так он убедил себя ещё очень давно.

Зато стоило мне самой посмотреть на него оставшимся глазом, как я чуть не захлебнулась от враз переполнивших меня чувств.

Меня затрясло как при сильном ознобе. Кисти сами собой сжались в кулаки, обломанные острые ногти впились в загрубевшую кожу, но я не почувствовала боли. В груди клокотало, давило разрывающее меня чувство, в висках тревожно бил набат колокол, перед взором потемнело от удушающей злобы…

И причина её находилась здесь же, в пяти шагах от меня. Я вскочила с кровати.

— Ты… — прошипела я, чувствуя, что утрачиваю контроль.

— Вот так, девочка, — довольно прошептали мне на ухо. — Давай, не держи в себе…

— Ты!.. Ублюдок!Панкын куль!Грязный больной сучонок! Да как ты посмел меня тронуть! Дебил малолетний! Что, совсем страх потерял?Тень свою не боишься трогать? Туй ис паты!Да, правильно, пусть тень твоя пропадёт! Ненавижу тебя, мразь!.. Чтоб у тебяулум-исв тёмном доме заплутала и не вернулась!Мув тал тал, половина разрубленной собаки! Гори в своём же пламени, сукин ты сын!..

— Барятинская, ты чего?.. — отшатнулся ненавистный Ланской.

Трус, трус! Я так и знала! Самовлюблённый урод! Червяк! Мразь!

— Барятинская, ты рехнулась⁈ Мозги чумой допекло?

— В твоей проспиртованной башке их и вовсе не водилось! У-у-убью нахрен, водяная крыса! Чтоб от тебяпупыготвернулся!

Я даже не понимала, кто кричит: я или Тарья, или мы с ней одновременно, перебивая друг друга — накрыло нас обеих с одинаковой силой. Задыхаясь от ненависти, я-мы ринулись с кулаками на Ланского…

— А убивать-то чем будешь? — насмешливо поинтересовалась прабабка, кружа вокруг меня, как рефери на ринге. — Ладно, вот тебе ещё урок… На стену смотри! Чуешь камень? Наша стихия; всем нам, Барятинским, родненькая… Да амулет сними, чего дрянь на себе таскаешь! Камень по недрам своим скучает, а ты через себя с матушкой-землёй его свяжи да зови потихонечку… Да не всю стену, балда, силёнок тебе пока не хватит! А один выбери…

Та ещё не закончила объяснять, а Тарья уже рванула цепочку, и небывалое чувство единения с землёй наполнило нас куда сильнее ярости. Я бросила взгляд на стену за спиной Ланского, вычленила один камень и тот послушно зашевелился, задёргался, высвобождаясь из уютного цементного ложа…

— Твою мать, Барятинская, а глаз твой где⁈ — завопил мерзкий гад, отступая. — Не смотри на меня, бешеная!..

Сам не смотри. И вывороченный из стены камень припечатал белобрысого урода по затылку. Ланской закатил глаза, покачнулся и съехал по стене на пол.

— А далеко пойдёшь, внученька! — захохотала старуха.

Покачнулась и я. И тоже чуть не рухнула, когда враз схлынули все наносные чувства. Господи… да как это вообще… Я? Да меня же чуть не порвало… Я что, действительно говорила всё это? И даже хотела

Нет, сообразила я тут же. Не я хотела. Он. Меня. Потому что…

Мила! Господи, что-то стряслось с Милой! Если Саша и способен на убийство, то только из-за семьи… Но не могла же она действительно… И эта чёртова бабка, кажется, ещё что-то говорила ночью проне-болезнь…

На крики тут же примчался Запольский, но я, оттолкнув его, в ужасе бросилась из карантинного крыла к лестнице, ведущей на третий этаж, к детским спальням. Заливаясь безумным смехом, впереди меня летел не видимый никому другому призрак Аграфены Ларионовны.

* * *

* Стать твёрдым (манс. — сорумн патыс) — умереть.

** Тёмный дом (манс. — турман кол) — пограничное состояние разума, сон, забытьё.

Глава 22

Я неслась по широким ступеням. Один пролёт, второй… запнулась о ковровую дорожку, собравшуюся гармошкой в коридоре, едва не потеряла равновесие…

Да что происходит, чёрт побери?.. Я вот так запросто забрала Сашину злобу, сорвала её с него, как какое-то покрывало? А она прилипла ко мне, будто была моей собственной… И прямо вспышкой — до помутнения рассудка, до безумия! Боже, я ведь действительно в какой-то момент хотела его убить… Размозжить голову, схватить камень и бить, бить его до одури, пока ненавистное лицо не превратится в кровавую кашу!

Но это точно не моё, я никогда не желала ему смерти, да и ненависти к нему не испытывала… Раздражение — да, часто было. Досада, даже жалость порой. Что же это за дар такой, если я из жертвы едва не стала убийцей, ослеплённая чужой яростью? Так значит, мало что-то забрать — мне же ещё и расплачиваться за это?..

Спальня Саши, Стася… Вот она, Милорады! Я дёрнула ручку и плечом навалилась на тугую дверь. Не поддалась. Барьер! Магия, разумеется… Только для своих. Понимая бессмысленность действия, я всё равно отчаянно дёргала ручку, будто очередная попытка могла дать новый результат…

— Ну, и чего ломишься? — прикрикнула Аграфена Ларионовна. — Мёдом тебе там намазано? Нечего там смотреть! Подумай лучше головёшкой, как бы самой в живых остаться, а за других нечего переживать. Ишь, нашла себе мышка подружку в логове змеюшки!

— Помолчите, — попросила я. — Лучше скажите, как дверь магией открыть?

— Ну и наглая же ты у меня девка! — восхитилась прабабка, снова злобно расхохотавшись. — А в ножки сначала поклониться не желаешь да попросить бабушку, как следует?

— Земля ведь тоже огонь гасит? — не слушая, лихорадочно соображала я. — Я читала, они равносильные, но подход знать надо…

— Читала она! — фыркнул призрак. — Грамотная, ты ж погляди… Эй, чего творишь? Я тебе подзорная труба, что ли⁈

Но я уже зажмурилась, перестраиваясь на зрение старухи — во второй раз это получилось быстро и естественно, и увидела магическое плетение на замке. Так вот как заклинания выглядят…

— Что, может, и словечко нужное знаешь, чтоб затворяющее заклятье снять? — съязвила бабка.

Словечек я не знала, а вот дотянуться до земли, мысленно зачерпнуть у неё силы и обрушить её, сырую, чистую, на тонкую огненную вязь смогла. Черпалось легко, и связь со стихией была куда крепче, чем раньше. Некогда мне в тонком механизме разбираться, когда можно ломом вскрыть. Плетение задрожало, не выдержало грубого напора, вспыхнуло и тут же погасло. Аграфена Ларионовна только хмыкнула.

«Мила-юртагим!» — всхлипнула Тарья и бросилась к детской кровати, таща меня за собой.

И мы обе резко замерли на месте, поражённые увиденным. Узнать Милораду я смогла лишь по тонким белым кудряшкам, сейчас слипшимся в путаную кудель. Лоб, щёки, тонкие ручки поверх одеяла покрывали знакомые до боли мокрые марлевые накладки с характерным щелочным запахом лечебного раствора. А на бугристых белых поверхностях неумолимо проступал жёлтый гной и сукровица.

У меня кольнуло под грудью, Тарья и вовсе застыла в ужасе. Ещё над Милой дрожало лёгкое марево в прохладном воздухе. Я вновь «переключилась» на магическое зрение старухи, и картинка скакнула, резко отдалившись и сменив ракурс — это Аграфена Ларионовна, недовольно сложив руки на груди, отлетела к окну. Так и есть: сверху Запольский ещё наложил огненную вуаль, выжигавшую промежутскую заразу, если человек был способен это вытерпеть.

Девочка спала. На удивление спокойно и дышала ровно, и даже чуть посапывала крохотным носом. Сначала мне показалось, что бледненькая обычно Мила раскраснелась от жара, но я пригляделась внимательнее к чистым участкам кожи, кое-что сразу меня насторожило.

Нет, не раскраснелась… Стала другой. Слегка смуглой, словно успела где-то подзагореть…

«А кожа-то у девчушки как хороша… Чисто фарфор».

Меня мороз продрал.

Нет. Не может быть.

Я медленно, через силу заставила себя повернуться и подойти к напольному зеркалу у шкафа.

— А я говорила: тебе пойдёт. Ну, не красавица разве? — хохотнула старуха, тоже отразившись позади. — Хоть и кривая на один глаз, а беленькая, ровно снегурка! Да такой невесте не всякий царевич ещё сгодится! Потом спасибо скажешь, когда женихами перебирать начнёшь!

На этот раз удушливый гнев совершенно точно был моим собственным.

— «Спасибо»?..

Всё ещё не веря в происходящее и с трудом оторвавшись от созерцания своей новой — белоснежной и полупрозрачной — тонкой кожи, я повернулась к глумящемуся призраку.

— Вы… вы что натворили⁈ Как вы могли? Прекратите всё это, немедленно верните, как было!

— Натворила?.. — Приблизилась и она, угрожающе нависнув сверху. — Ты, деточка, за словами-то последи! Не в курятнике, там над несушками командовать будешь. А мне перечить не смей! Да и поздновато ты спохватилась, дорогуша.

— Ещё не поздно… прошу вас… пожалуйста! Верните ей всё обратно! Вы же можете?

— Могу. — Старуха выпрямилась во весь свой немалый рост да ещё парила в полуметре от пола, так что я задрала голову. — Да только не хочу и не стану. Вот ещё — на чьи-то прихоти дар тратить.

Дар, точно… Она же и меня им наделила!

Отмахнувшись от призрака, будто могла его отогнать, я прямо сквозь неё снова бросилась к Миле и схватила её безвольную ладошку. Как там… Посмотреть иным, магическим зрением… Вот же мерзкая старуха! Теперь она и сама зажмурилась! Ничего… Я смогу, я почувствую… Вот так: кожа к коже. Нужно лишь сильно-сильно пожелать и — забрать…

— Моё!

Сверху взвыла в приступе пронзительного хохота прабабка Барятинская. Я посмотрела на сплетённые руки: ничего не изменилось.

— Ну и идиотка… Что, думаешь, так оно всё и работает? И что

— Верните мне моё, Аграфена Ларионовна, — сквозь зубы процедила я. — А Миле — то, что её от рождения. Я вас о таком не просила!

— Что, и чумку тебе вернуть? Обратно на тот свет захотела?

— Да хоть бы и так! Всё лучше, чем чужую невинную жизнь на свою менять!

— А не верну, сказала же! Вот же ты тварь неблагодарная: себя, значит, не жалко, а за чужое отродье заступаешься?

— Девочка-то ни в чём не виновата! Она же просто ребёнок!..

— Она Ланская, — прошипела старуха. — И вырастет Ланской. Все они поначалу ангелочки. Что, думаешь, у меня подружек не было? Были, дорогуша, были. Тоже вот в куклы играли да девичьими тайнами делились… Якушкина Лёлечка да Катюша Одоевская. Так одна потом жениха увела, а вторая отравить пыталась. Ну да её саму потом этим чайком с кровью вперемешку и рвало до самой кончины… Хороший тогда чаёк Катюша заварила, недолго мучилась…

— Верните!

— Поздно, кому сказала! Что, думала цены у дара не будет? Ты хотела жить? Просила тебе помочь? Значит, заранее со всем согласная была, нечего тут из себя жертву строить! Что, не твои слова были? Приняла и помощь, и дар, выжила, а бабка у тебя теперь виноватая?

— Дар ваш треклятый не просила! Заберите обратно! Он мне не нужен!

Аграфена Ларионовна внезапно почернела, пошла рябью и чуть не вдвое выросла, приблизив перекошенное от ярости морщинистое лицо вплотную к моему.

— Фамильный дар, значит, тебе негож? — оскалив зубы, яростно зашипела она, хлестнув меня призрачной ладонью по лицу — будто морозцем обдало. — Разбрасываться такой ценностью удумала? Он тебе что, цацка какая? Надоел, да и выбросила⁈ Не-е-еет уж, внученька… Дала — бери и роптать не смей! Ишь, неженка сыскалась — чужое дитя ей жалко! Свой род на последнем издыхании, а она над чужим плачет! Ты у меня в ногах ревмя реветь должна — чтоб бабка смилостивилась да научила, как дальше жить! Твоё счастье, что плетьми поучить не могу, а то разом бы рот твой поганый захлопнула!

—Ащ-ще, кантын анеква! Дурной дух, скверный дух, Куль-Отыром порченый! Делай, как говорю!— топнула ногой взбешённая Тарья, оттеснив меня. —Делай назад, чтобы Мила здоровая была!

— А ты ещё кто такая? — изумилась старуха, слегка опешив.

—Чтоб тебе в терынхомлах переродиться! Злая анеква, не хочу тебя!

Тарья ещё совершенно по-детски попыталась ударить бабку — безрезультатно, конечно. Кулак прошёл сквозь призрак, нисколько его не потревожив.

— А-аа… — протянула Аграфена. — Кажется, поняла. Так ты-то вогулка и есть… А ты, вторая, тогда откуда взялась? Пришлая, получается? Двоедушицы? Вот и славно. Так ещё лучше. Одна умная, вторая бесстрашная. Ты-то, языкастая, сдаётся мне, постарше будешь? Тогда вогулку свою утихомирь да сюда слушай. Выживет твоя Ланская, этих паразитов так запросто не перебить, сильна порода… Уходить вам надо. Не для того я внучку с того света вытаскивала, чтобы её какой-то щенок тут же порешил. Ой, злой щеночек, зубастенький… А ведь сюда уже бежит.

Это я и сама уже сообразила. Что вариантов нет. И времени. Потому что на этот раз Саша меня грохнет. Взаправду. Уже без шуток.

— Даша? — раздался тихий неуверенный голосок. — С кем ты говоришь?

Я снова метнулась к ребёнку — проснулась.

— Мила! Милочка, — горячо зашептала я, сжав её ладошку. — Прости! Прости! Я всё исправлю! Я обязательно вернусь, я…

— Уходи! — рявкнула прабабка.

— Даша, ты уже поправилась? Какая ты снова красивая… А что с твоим глазом? И… со мной? Со мной что-то случилось? Я заболела?

— Ты поправишься, милая, — сбивчиво шептала я, обливаясь слезами. Господи, она ещё и доверчиво тянулась ко мне… после всего этого! — Это всё моя вина, прости! Я всё тебе отдам, всё исправлю, моя хорошая, только потерпи…

— Пошла! — крикнула в самое ухо Аграфена.

Да. Бежать. Немедленно!

И… я не смогла сдвинуться с места. Тарья мёртвой хваткой вцепилась в ножку кровати.

— Тарья́! — прикрикнула я на «соседку».

—Не пойду!— завизжала она моим же ртом. —Тарья́ тут останется, с юртагим! Тарья не пойдёт! Анеква злая, анеква — менкв, она к Куль-Отыру Тарью утащит!

Несколько секунд мы безмолвно боролись за тело. Со стороны, наверное, это выглядело как припадок: меня бросало то в одну сторону, то в другую, одной рукой я хваталась за кровать, другой — пыталась отцепить первую…

Я победила. Опыта контроля над телом было больше. Тарья внутри билась и кричала, но я стиснула зубы и бросилась из комнаты.

И едва не сбила с ног Стася, стоявшего чуть в стороне от прохода.

Мальчика била крупная дрожь, в глазах плескался ужас, а на руках… Чёрт. Стась… Тебе же ещё рано! Не было же никаких признаков! Руки Стася были объяты пламенем, но сам он этого будто не замечал. Спонтанная инициация.

И вызвал её не пубертат, а сильный стресс. Это плохо для магов, я помню, я читала… И причиной этого снова стала я. Он всё слышал? Наверняка ещё и видел мои метания и разговоры с собой же на разные голоса.

— Даша… — безжизненным голосом спросил он. — Это правда? Это ты с Милой сделала? Ты просила у неё прощения, Даша.

— Стась… — только и смогла выдохнуть я, не зная, что ответить.

Но в нашу сторону уже нёсся обратно Запольский, на ходу оплетая Стася каким-то заклинанием.

— Убирайся! — рявкнул он мне. — Не знаю, как ты выжила и что сделала с Милкой, но проваливай, Барятинская! Тебе свезло, что я клятву давал, и смертоубийства тут не допущу, не возьму на себя такой грех! Сашку пока магией связал, но надолго не хватит, барич уже посильнее меня будет… Пошла вон, кому сказал!

А меня и уговаривать не пришлось. К главной лестнице?..

— Оденься, — осадила меня Аграфена.

Чёрт! Да. Босиком, в измятой и побуревшей от крови и гноя ночной сорочке — далеко же я уйду…

Я метнулась в другую сторону, моя комната была самой дальней по коридору. А за ней ещё есть другая лестница, тёмная и узкая, для слуг. У себя я схватила в охапку пальто, ботинки, ещё какую-то одежду из шкафа — уже не разбирая, оденусь потом.

Спохватилась: письмо в столе. Пригодится

Скатившись кубарем по крутым ступенькам, я оказалась в кухне, перепугав Настасью Фёдоровну своим появлением. Схватила со стола краюху чёрного хлеба и нож, выбежала на задний двор и припустила по чавкающей слякоти что было сил.

Часть третья

Жадная Барыня. Глава 23

Если очень долго жевать чёрный хлеб, он становится сладким. А жевала я нарочито медленно, чтобы поскорее настало чувство насыщения и утих соблазн сметелить весь ломоть разом.

Далеко убежать я не успела. Сколько я летела, как ужаленная? Тридцать минут? Час? Судя по блеснувшему впереди кресту на маковке, максимум двадцать минут, и то сгоряча сделала лишний крюк.

Этот православный приход я знала — что в деревеньке Есауловой, ближайшей к графскому поместью. У Ланских хоть и была своя молельня, но по большим праздникам пани Ирэна непременно навещала местного батюшку с щедрыми пожертвованиями, а сколько уж того добра действительно уходило на нужды деревенских — это уж пусть на совести попа останется.

Каменная графская громада была отстроена в излучине Туры, и единственная грунтовка, присыпанная щебнем, вела от поместья на Есаулову, а от неё к Мальково на старый Тобольский тракт, а уж тот вёл обратно в Тюмень.

Выскочив с заднего двора и припустив, куда глаза глядят, я сообразила, что изначально ошиблась с направлением, когда через несколько минут выбежала на хорошо знакомый мне берег реки, огибавшей мыс, а на другом берегу замаячили Большие и Малые Каскаринские юрты.

Хм, а ведь за ними и новый Тобольский тракт проходит. И ведь русло здесь неширокое, метров пятьдесят всего…

Нет, лихорадочно отмела я этот вариант на бегу.

Пусть река уже вскрылась, пусть даже я сумею перевернуть и вытащить из сарайки одну из хранящихся там лодок, пусть даже спущу её на воду, но… нет, не сумею. Не хватит сил. Да и течение в излучине сильное, меня обратно к своему же берегу прибьёт.

Тогда назад, к старому тракту? Но это снова бежать через поместье, а местность тут вся как на ладони — равнина с редкими берёзовыми да осиновыми колками, типичная тюменская лесостепь.

Так, нет! Просто бежать и не останавливаться, пока ещё есть силы! Думать потом. Пока не продрогли голые ноги в ботинках на босу стопу, пока измятая сорочка под наспех натянутым пальто ещё хранит тепло вражеского отныне дома — бежать! Раз вперёд никак, а назад нельзя, то я рванула вдоль берега вниз по течению.

— Надо же, задёргалась, как хвост прищемили, — раздался над ухом противный скрипучий голос. — А если б не я, так поди и дальше бы подтирала Ланским задницы?

Я смолчала — берегла дыхание. Страх погони и так гнал меня вперёд, но теперь ещё заново разливалась злость на прабабку, подхлёстывая. Снег на открытых участках за дни, что я болела, стаял окончательно, лишь в рощицах оставались сероватые пятна, но земля просохнуть пока не успела, как бы ни старалось вырвавшееся на свободу солнце.

Хоть я и старалась бежать по гребню, повыше, а захлюпало в ботинках довольно скоро. Зимние, с жёсткой подошвой, на бег не рассчитаны. Прошлой весной, когда мы ещё бегали вдвоём со Стасем под надзором Рогова, тогда и обувка у меня была ладная, с прорезиненной подошвой — самое то. А за лето нога вымахала на размер. И новые ботинки пани Ирэна выбирала мне лично: узкие, изящные. Девичьи. Специально, чтобы походку блюсти. Но без каблука — и на том спасибо.

Когда на солнце блеснул крест Есауловского прихода, я уже не раздумывала. Направо дорога на Тюмень. Налево… не знаю. Дальше, чем на пару километров, я от поместья не отходила. Значит, мне туда.

Вот только, выложившись в этом спринте, я едва не рухнула на землю, стоило мне остановиться на минутку, чтобы перевести дух. Пусть болезнь покинула меня бесследно, но здоровья-то никто взаймы не давал. А последние двое суток я уже не вставала…

Меня кормили? Не помню. Если и кормили, то вряд ли организм принимал пищу — уж я насмотрелась, как это было у других. А последний глоток воды мне дала Мила поздним вечером. Вчера. Сейчас же далеко за полдень. Долго я так не протяну. Или протяну, но лишь ноги.

Нет уж, не для того я снова побывала на грани смерти, чтобы так глупо сдохнуть. Поэтому всё же остановиться и подумать.

Так, во-первых. Меня преследуют? По-хорошему, кроме Саши-то больше некому. Из Роговских охранников никого не осталось. Из мужчин вообще — только старый конюх и его внук лет двадцати. С не-магами я, наверное, справлюсь. У меня есть нож. И земля тоже поможет, хотя на магию пока рассчитывать не приходится — опыта с гулькин нос.

Запольский меня искать не пойдёт, не для того он дал мне сбежать. И Саша, может, остынет через пару часов — или на сколько там магических пут Яна Мечиславовича хватит… У Александра там сейчас и Мила, и Стась, и отец должен со дня на день вернуться, так что семью он сейчас даже ради ненавистной беглянки не бросит.

Вот граф это, конечно, точно так не оставит. Вернётся, разошлёт людей по всей округе, прочешет каждый куст…

— Значит, в Тюменской губернии мне больше не место, — забывшись, сказала я вслух.

— Соображает-таки, — фыркнула вездесущая старуха.

Я демонстративно отвернулась от призрака. Не сейчас, Таш. Потом. Я ещё выскажу ей всё, что думаю. А сейчас — просто не сдохнуть. И не угробить Тарью.

Тарья на эту мысль не отозвалась никак.

Во-вторых. Питьё, еда, отдых и ночлег. Надо разумно тратить силы, не впадая в панику.

В-третьих — и это, наверное, самое важное — нужно определиться, куда идти.

Наверное, выморочные деревни — всплыло вдруг в памяти понятие из истории — выглядели именно так. Есаулова и на первый взгляд была мертва. Со второго ничего не изменилось. Ни даже малого дымка над крепкими крышами. Земля ровная, нехоженая. И ни звука. Ни лая собак, ни пения птиц. Впрочем, птиц давно уже никто не слышал. И косые кресты мелом на дверях.

Я обогнула деревню по краю и остановилась у кладбища, схоронившись за сторожкой. В дома заходить побоялась: кто знает, что там внутри и как долго уже лежит. Первым делом разобрала ком одежды и надела на себя всё, что годилось.

Заскорузлую сорочку стоило бы сберечь. Постирать, высушить да пустить на те же портянки, а то не дело это — босиком в ботинках шастать. Но я выбросила её из гигиенических соображений. Не знаю, что имела в виду под «не-болезнью» бабка — спрашивать не собираюсь! — но рисковать не стоит. Может, она забрала у Милы её состояние на один конкретный момент времени. Может, это иммунитет огневиков на всю жизнь. Я не знаю. Тарья при мысли о Миле издала еле слышный жалобный звук, но даже он ножом резанул по сердцу.

«Тарья?» — тихонько обратилась я, вложив всю деликатность и ласку, которая мне была отпущена. Но та снова затаилась, не отреагировав.

Очень хотелось пить. После бега в пальто мне было тепло, даже жарко, но разоблачиться я не рискнула, как и отбросила мысль о том, чтобы наесться снега. Запросто получить переохлаждение. Это сейчас на солнце градусов десять-двенадцать, но довольно скоро похолодает. Нужно будет найти ночлег. Я сглотнула и принялась жевать хлеб — медленно, скорее наслаждаясь передышкой, чем едой.

Наверное, в таких деревнях есть колодцы? Можно, наверное, и из реки, но к ней по половодью ещё подойди — косу размыло, по колено вымокнешь, прежде чем до чистой воды доберёшься. От мысли испить сырой мутной воды, которую несло лишь недавно оттаявшее бурное русло, меня мутило заранее. Искать родники я не умела. И кипятить было не в чем и нечем.

Заелозила и заворчала внутри Тарья, и я, замерев, дала ей волю. Достав нож, она уверенно подошла к молодой берёзе и срезала с неё тонкую бересту, свернув конусом. На другом стволе, постарше, сделала несколько разрезов галочкой один над другим, отогнула уголок коры на нижнем и вставила импровизированный «стаканчик».

— Спасибо, милая, — тихо сказала я, с жадностью наблюдая за неторопливыми каплями.

— Скажи, а вогулка твоя совсем на голову убогая, что ль? — не преминула тут же подметить Аграфена Ларионовна разницу в поведении.

— Вам-то какое дело? — не выдержала я.

— «Тарья не пойдёт, Тарья тут останется», — издевательски передразнила она. — Букву «я» не выучила? По-русски-то совсем не умеет сказать?

— Тарья поумнее многих будет, — отрезала я. — А вогулы специально о себе в третьем лице говорят. Она так уважение показывает — признавая меня, старшую, и не смея за нас обеих говорить «я», понятно вам? А ещё чтобы злые духи не привязались — вот и говорит о себе, как о посторонней.

— Не помогло, как погляжу! — расхохоталась Аграфена. — Ну, так я ещё добрая бабушка, это она злых не видела.

«Менкв», — прошипела Тарья.

— Не лезьте, — резко ответила я.

Предок или нет, а уважения к ней я не испытывала ни капли. Меня сейчас больше волновала Тарья, чем родовая магия, Ланские и призрак мерзкой прабабки. Ну, и что она мне сделает за грубость и непочтение? Да ничего.

Немного отдохнув, я продолжила путь вниз по Туре. Где-то дальше должна быть деревня Чикча, где я и надеялась отыскать ночлег. И вот что странно: этого не помнила я, но помнила Тарья. Её восхищали любые картинки, и она с особенным восторгом рассматривала карты, изучая каждый изгиб рек. У маньси ещё не было ни своей письменности, ни картографии.

Над Чикчей вилась пара дымков. Но настолько неубедительных, что я, уставшая донельзя, хотя прошла за день от силы семь-восемь километров, просто вломилась в сумерках в пустую незапертую избу на самой окраине. По крайней мере, там не было трупного запаха. Сруб был холодный и тёмный, а у меня уже не было сил, чтобы создать какие-то комфортные условия. Я на ощупь нашла что-то мягкое на печи, замоталась в неведомую то ли шкуру, то ли тонкий матрас и вырубилась, отринув все события прошедшего дня.

Глава 24

«Тарья, поговори со мной», — тихо попросила я.

Я уже проснулась, но вылезать из нагретого гнёздышка не торопилась. Вчерашний день прошёл на адреналине, зато сейчас я предельно ясно ощущала слабость тела, все силы которого ушли на борьбу с болезнью. И это я ещё физически выносливая и тренированная, прежде-то и пятнадцать километров за один раз пробежать могла — спасибо Рогову. И мир праху его.

Не спала и она, уж это я чувствовать умела. Не ответила.

«Ты напугана и злишься, милая, я знаю. Но там оставаться было нельзя, ты ведь понимаешь? Мне тоже очень страшно за Милу, но она поправится. Она сильная девочка, ей помогут, да и болезнь у неё не внутри, а лишь снаружи…».

Я запнулась. Сама до сих пор гнала от себя эту мысль, страшась признать невозможное. Но надо, Таш. Проговорить, принять. Сначала для себя; нельзя и дальше жить в отрицании.

«Снаружи, потому что…».

Нет. Не смогу озвучить. Потому что над Милой надругались немыслимо жестоким способом. Освежевали и завернули в чужую чумную шкуру. Куда там средневековым пыткам до больной фантазии одной старухи…

И напоминание об этом ужасе теперь будет преследовать нас обеих, стоит лишь взглянуть на собственные руки. Белоснежные, с просвечивающими голубыми жилками — ни ожогов, ни мозолей от тяжёлой работы. Крохотная родинка на левом запястье. Не моя.

«Это ты ей разрешила!» — зло выкрикнула Тарья.

Я замерла. Будто оплеухой наотмашь ударили. И ведь правда в её словах тоже была, пусть и не вся. Просила я старуху помочь? Просила. Да, в бреду; да, не в силах даже вообразить последствия… Но сейчас Тарье этого не объяснить. Она обижена на весь мир, бабка для неё лишь злой дух, менкв, а договор с ним заключила я — я, и никто иной.

У подростков это часто бывает: проецируют обиду на тех, кто за них ответственен, кто всегда рядом. На самых близких. И возразить-то нечего. Снова пообещать всё исправить? Так ведь я и сама не уверена, что это возможно. Себя-то, может, ещё обману. Но не Тарью.

Ей нужно время. А мне — её помощь. Хуже нет, когда впереди неизвестность, а внутри разлад. Я открыла веки. Сквозь затворённые ставни уже уверенно пробивался новый день. День был плоский и виден лишь наполовину. В пустой глазнице сразу глухо заныло: мозг искал картинку в фантомном глазу, не находил и посылал туда тревожные болезненные сигналы. Мышечная память, чтоб её. Надо какую-нибудь

Прикрыв правый глаз, я сосредоточилась на отсутствующем левом. Голова моментально закружилась и я едва не упала с печи — внезапно мне открылась картина с высоты птичьего полёта. Что ж, криво усмехнулась я, хотя бы в качестве навигатора призрак сгодится. Такой вот у меня теперь встроенный геолокатор.

Прабабка, как я поняла ещё вчера, каким-то образом чуяла, если я подцеплялась к её зрению. Как она там вчера сказала? «Подзорная труба я тебе, что ль?». Ну, так будет теперь и трубой, и компасом, и спутниковой видеосъёмкой, разозлилась я. Это меньшее, что она может для нас сделать, если хочет, чтобы наследница выжила.

Виды на деревню сверху замелькали стремительно, сливаясь в одно летящее пятно, а уже через секунду я уставилась на саму себя — бледную, зажмурившуюся. Аж дрожь пробрала, и я поскорее сморгнула этот вид.

— Продрала-таки глазки, — цинично усмехнулась Аграфена Ларионовна. — Ну, долго ещё разлёживаться будешь? Вставай, внученька, утречко.

— А вы долго меня ещё преследовать будете? — с вызовом вскинула я голову.

— А пока не исполнишь, что велю, — отрезала она. — Так что ноги в руки и вперёд. До Самарово-то путь неблизкий.

— А с чего вы вообще решили, что я туда пойду? Или что мне есть какое-то дело до ваших Барятинских? Этого же вы добиваетесь? Чтоб внученька вашей марионеткой стала да порядок дома навела? Аж свербит у вас в одном месте, как за непутёвых потомков обидно, да? Род возродить да возвеличить желаете? О, а я, конечно, смогу! — зло бросила я. — Сейчас вот только прошлёпаю пятьсот километров по болотам — я скоренько, не волнуйтесь! — да как прижму родственничков к ногтю! А те меня как послушаются! И настанет всем Барятинским полное благоденствие и процветание! Они ж там только меня и ждут! Ночами не спят, слезами обливаются: как же там на чужбине родная кровиночка? Вот бы поскорей вернулась!

— Закончила умничать? — рявкнула старуха. — Ну, так собирайся и пошла! Мужик тут какой-то по деревне колобродит, в избы нос суёт. Да в погребе сначала глянь, чего есть. Под оконцем спички лежат — захвати. Чугунок ещё какой… А шарпальщика отважу пока.

— А то я лучше него буду — мёртвых обносить…

— А им уж без надобности. Ишь, совестливая выискалась!

— Зато у вас с моралью, как погляжу, ничего общего, — прошипела я. — Всё берёте, что плохо лежит? И как же честь княжеская, не зудит, не чешется?

— Ишь, запела… На балу, что ль, чтоб честь блюсти? А в том, чтоб сдохнуть ни за что, много тебе чести выйдет? Ты у меня в долгу за жизнь свою никчёмную, вот и помалкивай, говорливая!

— За жизнь расплатилась уже! Сполна! — взбесилась я, тыча пальцем в свою пустую глазницу. Даже Александр никогда так не выводил из себя, как эта мерзкая бабка! — Назад глаз требовать не стану, имею кой-какое понятие! А ничего другого я вам не обещала, хоть заспрашивайтесь за свой дар и своих Барятинских! Его я не просила, сами мне эту дрянь подсунули! Что, и мне повторения своей судьбы желаете? Чтоб собственный сын мне глаза завидущие выколол, руки загребущие выломал да живьём закопал? Или думали, не знаю, чем Жадная Барыня кончила⁈

Старуха отшатнулась. Проняло-таки…

Детям в Самарово эту позорную страницу из истории рода не рассказывали. Это я раскопала случайно в ветхих хрониках. И деталей убийства там не было, их я сама додумала — и не ошиблась, как посмотрю. Помимо пустых обочий, пальцы у Аграфены были переломаны и раздроблены, а от неё самой тянуло сырой землёй и могильным холодом.

— От же стервь, а… — криво усмехнулась она. — А нрав-то каков. Не ошиблась я, значит. Тяжко мне с тобой, внученька, будет. Да только и тебе со мной не легче придётся, ты уж поверь.

Пререкаться со сварливой старухой можно было долго, да поважнее были дела. Не ответив, я аккуратно спустилась с белёной печи. Огляделась. Ещё раз прислушалась к телу. Встала, а по естественной надобности в отхожее место не потянуло. Плохой знак. Это уже обезвоживание, Таш. Надо срочно искать воду. Много воды.

Ещё гудели и отекли ступни. Я осторожно размяла их, встав на тканый половичок. И прошла-пробежала-то вчера всего ничего. Потрогала ботиночки изнутри — влажные. И всё же узковаты. Покупали их мне в ноябре, что ли, и вот на тебе. Были по размеру, а полгода прошло и снова нога вымахала.

Нет, так не пойдёт. Ещё не хватало грибок подцепить. В армии, слышала, это вообще первоочередная забота — в тепле и сухости ноги держать, чтобы наживую гнить не начали.

Теперь я осмотрелась внимательнее. Добротная изба, большая, у моей бабушки похожая была. Даже внутренние двери есть, пара закутков отделена. В первую очередь я проинспектировала сени. И сразу накрыло. Увидела две пары валеночек. Детских… Постояла, выдохнула.

Разнообразием обувь не отличалась. Были ещё мужские кирзовые сапоги, сбитые, растоптанные. Лапти. Лапти, господи. Впрочем, чего я ожидала от сибирской глубинки… И валенки, конечно — много, разных размеров. И… Кажется, мне всё же повезло. Галоши. Глянцевые, новенькие, нарядные — с бежевой войлочной стелькой внутри. Может, с урожаем хозяину свезло, вот и привёз с осенних барышей себе дорогую обновку.

Большие, чёрт. Мои ботиночки в них утонут. Да и к чёрту тогда узкие ботиночки. А в валенки под размер галош и тряпок напихать можно. А то и меньшие в большие запихнуть. Я перемерила несколько пар и мне снова улыбнулась удача — в одной паре мне попались забытые шерстяные носки. Толстые, колючие. Тёплые. Пусть даже в них нога во взрослом валенке ходила свободно, но хотя бы не натру и не промокну. Высокие только, колено не дают сгибать. Ну да надрезать и подвернуть верх ботфортом недолго. Но наклонилась — и закружилась голова.

Съестного в погребе было негусто. Связку сушёных лисичек и боровиков пришлось оставить — Тарья, как и все прочие маньси, грибов не ела, а спорить с ней мне сейчас не хотелось. Была треть мешка муки, но в ней по оттепели завелись жучки. Сейчас, конечно, не до брезгливости, но теперь уж я пересилить себя не смогла. Кадушка квашеной капусты и бочка солёных огурцов. Мочёные перебродившие яблоки. И как их с собой волочь? При виде их лишь снова остро захотелось пить. А вот эти три стеклянные баночки — да,

В «бабьем куте» у печи нашлась и сушёная ягода, и мешочки с плодами шиповника, ромашкой, чабрецом и мать-и-мачехой. Другие травы я на запах определить не сумела, но прихватила тоже — весу-то в них. На чай я и не рассчитывала.

Спичек вот только в коробке было всего шесть штучек, да и те отсырели под оттаявшим окном. Всё это добро, а ещё горсть пшёнки, солонку из бересты, деревянную ложку, эмалированную железную кружку и небольшой чугунок с подвесом я запихала в мешок из-под лука, тщательно выбрав в трухлявом полусгнившем месиве пару относительно крепких кореньев.

Постояла. Неожиданно для себя поклонилась отсутствующим хозяевам — захотелось вдруг. Минуты три следила за двором из-за приоткрытой ставни. И наконец вышла. Впереди были Я́куши — ещё одна деревенька, а за ней и старый Тобольский тракт.

Я до сих пор окончательно не определилась, куда мне идти.

Но куда-то дорога да выведет.

Глава 25

«Тюмень — столица деревень», — вспомнила я старую присказку. Деревень вокруг города действительно было множество, в часе-двух ходьбы одна от другой. Иногда даже попадались указатели — старые, верстовые ещё столбы. Якуши — три версты. Сколько это в километрах-то? Да чтоб я ещё помнила.

Искать колодец в Чикче я не рискнула, напугал тот мужик, что шарился по избам. Мало ли сейчас таких по пустым деревням бродит. А даже если и добрый человек, то светиться на людях мне нельзя.

Не знаю, как я так спокойно вообще проспала эту ночь. Видимо, чересчур устала, чтобы думать ещё и о погоне. Хотели бы — давно бы уже нашли. Так что я положилась на волю фатума: будь что будет. У маньси, кстати, этот фатализм ещё и подкреплялся верой в реинкарнацию души. Мол, не вышло в этой жизни, будет лучше в следующей. Чего трепыхаться-то.

Стараясь не мелькать на открытых пространствах, что в условиях редколесья в пойме Туры было непросто, я дождалась, пока не исчезнут из вида последние окраинные домишки, и только тогда остановилась в небольшой рощице. Немного утолила жажду берёзовым соком, правда, этих нескольких глотков с трёх стволов пришлось дожидаться добрые двадцать минут. Сжевала остаток хлеба с ложкой варенья. Смородиновое, терпкое.

Если не найду родник или колодец, воду придётся брать из реки. Допустим, вскипятить я её смогу. Но носить-то в чём? Эх, не догадалась поискать в избе флягу или бутыль. И время, время! Это нужно сперва дать воде отстояться, далеко-то вглубь я не зайду, а на мелководье она мутная. Отыскать веток, развести костерок. А земля сырая, поди сыщи ещё сухой валежник. Да и что с тех веток: прогорят и даже котелок нагреться не успеет. Для хорошего костра дрова нужны. В деревнях-то ещё найду, но не с собой же таскать вязанку. А хозяйничать днём в чужих домах опасно, люди тут ещё какие-никакие остались. Вскипятить, остудить…

Сырую из реки пить нельзя, это тебе не родниковая. Если только профильтровать хорошенько: с помощью песка, золы той же. Вот огневики хорошо устроились: сами себе и зажигалка, и ходячий стерилизатор. Ладно, вот дойду до следующей деревни…

В Якушах жили: я ещё издалека услышала неурочное пение петуха и заметила сгорбленную фигурку на ближайшем огороде. Попроситься, что ли… Ребёнку, может, не откажут, дадут воды; может, и еды не пожалеют в дорогу.

Но малодушные мысли я тут же отбросила. Нет, нельзя. Опасно. Если Ланской-старший снарядит погоню по ближайшим деревням, когда вернётся, то направление беглянки враз вычислят. Так что Якуши я обогнула по широкой дуге.

— Ишь, прыткая. Силы побереги. Много за раз не ходи, не сдюжишь.

— А то без вас не знаю, — огрызнулась я, облизнув сухие губы, когда остановилась на очередной привал.

Я уж надеялась, что старуха отстала. Зря. Может, она летала где-то поодаль, но хоть на глаза некоторое время не показывалась и своими колкими репликами не мешала идти. Призраки вообще так могут — летать везде, где им заблагорассудится? Да ещё так далеко от Самарово. Разве они к дому или могиле не должны быть привязаны?

А, сообразила я. Раз предок, то привязка может быть не к месту, а кровная, вот она вокруг меня и ошивается.

Что силы надо беречь, я и сама понимала. Я едва приноровилась шагать в больших мне валенках, широко расставляя ноги, чтобы в них же не запутаться. Уставала быстро, давала знать о себе недавняя болезнь. Такими темпами — с частыми остановками, в постоянном поиске воды, в неудобной обуви и с мешком на плече — хорошо бы километров десять до темноты успеть пройти.

Вроде не особо тяжёлый мешок, а уже тянет назад, да и держать неудобно. Лямки бы какие приделать на манер рюкзака или даже одну, чтобы наискось через плечо перекинуть. Надо было в той избе основательнее порыться, ну да задним умом все крепки.

Я присела на поваленное дерево у небольшого ручейка. Вот посижу несколько минут, отдохну, да и дальше. Где-то впереди старый Тобольский тракт, а по нему я надеялась дойти сегодня до Криводановой. Прабабка незамедлительно зависла передо мной, уперев руки в боки. Сил пререкаться с ней не было, зато я смогла как следует рассмотреть родственницу.

Такой живости, как цвет, в загробном мире умершему, видимо, не полагалось. Бабка была вся чёрно-белая, как на старой фотокарточке. Оставалось лишь гадать по оттенкам серого, было ли строгое платье с воротником-стойкой тёмно-синим или бордовым. А вышивка на поясе и по узким рукавам с буфом — серебряной или золотой нитью? А камни в массивных серьгах и кулоне — рубины, сапфиры, изумруды?

А вот лицо породистое, аристократичное. И не обвисло с возрастом, а высохло, сохранив и точёные скулы, и острый подбородок, и гордый тонкий нос. Шея дряблая, щёки ввалились, запали, на висках сухая сетка морщин, зато высокий лоб гладкий, как у молодой. Справа глубокий тёмный провал, слева молодой живой глаз — до того неуместно карий посреди прочего монохрома, что жуть брала. Мой.

Отведя взгляд, я сухо сглотнула и прямо сквозь неё снова посмотрела на мутный ручей.

— Барятинская, а даже чистой воды себе добыть не умеет, — фыркнула старуха. — Ну и бестолочи в моём роду пошли. Что, опять деревья доить будешь?

— А не научил никто, — отрезала я, доставая из мешка кружку. К чёрту, я немножко совсем зачерпну, авось пронесёт. В смысле, наоборот, не пронесёт.

— Дурища, — осадила меня старуха. — Водников ей… Ну так учу, смотри.

Я недоверчиво уставилась на неё.

— Да не на меня смотри, а через меня, бестолочь, — закатила она глаз. — Год как магичка уже, а собственное магическое зрение всё никак не откроется, да? Отсталая, что ль? Мозгов не хватает силушку через черепушку пропустить, а не только по рукам?

Я стиснула зубы, чтобы снова на неё не сорваться, но послушно закрыла глаз и «переключилась» на забранный ею.

Аграфена вскинула перед собой руки с тонкими изломанными пальцами. Под ними воздух задрожал, завибрировал, и я увидела, как от земли поднимается плотным потоком посверкивающая белёсая сила — сама земная стихия в концентрированном виде. Вот как она выглядит…

Окутав призрачную фигуру, сила эта уплотнилась, обрела направление и поползла к рукам. Аграфена свела пальцы в щепоть, соединила обе руки и… вытянула из воздуха плотную сияющую нить, вновь разведя их. Золотисто-зелёную, ой нет, золотисто-коричневую… Нет, зелёную…

Нить переливалась, меняя цвет, и до того чудесной и ни на что не похожей она была, что я сразу поняла: вот она, магия в чистом виде. А маг, получается, лишь преобразователь подвластной ему сырой стихии в нечто поистине волшебное.

Дальше было ещё удивительнее: чёткими, уверенными взмахами Аграфена начертила одним пальцем в воздухе несколько фигур этой самой нитью. Круг, перевёрнутый треугольник, стрела, ещё какой-то символ… И линии все были ровнёхонькие, одной равномерной толщины, а круг — идеальный, как по трафарету. Вместе они сложились в затейливый рисунок, а затем Аграфена сделала что-то ещё, и он вспыхнул, засияв.

В тот же момент земля задрожала, а у моих ног стремительно начала разверзаться воронка, я едва успела отскочить. Не очень широкая, с полметра в диаметре, а в горлышке и вовсе сантиметров десять, зато глубина… Я невольно и сама прислушалась к земле, это я уже умела, и ужаснулась: уходило это отверстие едва ли не на сотню метров вниз, а то и глубже.

А дальше из отверстия вырвалась струйка небольшим фонтанчиком, осела, и воронка стремительно начала заполняться прозрачной водой.

— Водников ей… — снова фыркнула прабабка. — И сами горазды. Пей. Чистёхонькая.

А меня и упрашивать не нужно было. Ух, ну и холодная только! Аж зубы сразу заломило. Но такой вкусной воды я ещё не пила. Нет, нет, Тарья, потихоньку! Маленькими глоточками, перекатывая во рту, сразу помногу нельзя, так не напьёшься…

Так вот, значит, как творятся заклинания. Я по наивности и незнанию до сих пор ведь думала, что их словами плетут.

— Разницу поняла хоть? Это тебе не сырой силушкой камни из стены выворачивать. Чтобы такие тонкие заклинания творить, не один год учиться надо… Да ещё не абы у кого, если хочешь сильным земником стать.

Она пристально посмотрела на меня. Я ответила тем же.

— Я поняла, — сухо сказала я.

«И ваш намёк тоже», — добавила я мысленно.

— Иди уж. Чисто впереди, никого. Куда б тебе там ни шлось, своевольная. Да левее забери, быстрее на тракт выйдешь.

Предложения с её стороны озвучено не было, как и просьбы с моей. Если она и ждала, что я сделаю ей шаг навстречу, то не на ту напала.

Барятинская я или кто?

Ну, так сама тогда должна понимать, в кого внучка характером вышла.

Глава 26

Конечно же, на следующем привале я попыталась сотворить то же самое заклинание.

Чувствовать землю я уже умела: живая, пульсирует, если мысленно слиться с ней воедино. А сейчас поняла, что мало чувствовать, ещё надо уметь слушать. Вот шумит где-то далеко внизу — там подземная река, значит. А грунтовых вод везде хватает, вопрос лишь, на какой глубине они притаились и как сквозь толщу земли к ним пробиться.

Значит, и я когда-нибудь так смогу? Чуять в земле воду и пустоты, руду и минералы. А то и драгоценные камни на поверхность тянуть, смело размечталась я.

Нет, озарило меня. Больше, много больше! Этак, если наловчиться, можно, наверное, и людей загодя слышать, не говоря уж о транспорте, и тогда никто ко мне незамеченным подобраться не сумеет. По земле ведь человек ходит, не по воздуху.

Вскорости я вышла на старый Тобольский тракт: перепутать его с другой дорогой было невозможно. Широкая грунтовка в восемь-девять метров, заросшая по обочинам кустарником, четыре глубокие грязевые колеи — многовековые следы от колёс. Два центральных гребня, там земля повыше, посуше и плотнее утрамбована. Через рыхлые участки прокинуты жерди, а кое-где уложены и бревенчатые гати — на особо топких местах.

Редколесье поймы Туры сменилось смешанным с осинником светлым сосновым бором. Вдоль тракта на равном удалении друг от друга, но с частыми зазорами высились одиночные старые берёзы. «Екатерининские», о них мне рассказывал учитель у Ланских, специально высаженные ещё в XVIII веке по Сибирскому тракту в качестве ориентира. Они же корнями укрепляли грунт по краям дороги и защищали её от снежных заносов.

Направо — Тюмень. Налево — Криводанова и… кажется, всё. Если верить картам, что запомнила Тарья, в той деревне старый тракт обрывался, вновь упираясь в Туру. В Тюмень мне точно не надо, значит, и размышлять нечего.

Но на всякий случай я громко спросила вслух, остановившись на перепутье.

— До Сибирска далеко?

— А как до Китая раком, — незамедлительно материализовалась в воздухе Аграфена Ларионовна, предовольно ухмыляясь.

А лексикон-то у бабули… Так и знала, что услышит. Но первой не заговорит, выжидает, пока созрею. Ещё бы, бабушка неблагодарной внучке едва ли не прямым текстом предложила поднатаскать её в магии, а та, коза упрямая, ещё и раздумывает, в ноги падать не торопится! Но я-то знаю, что бесплатный сыр лишь в мышеловках бывает.

— Где он вообще находится?

Хоть убей, а такого названия не припомню. Ни в прошлой жизни не встречала, ни в этой. Тарья, если и знала, молчала.

— А близ Байкал-моря, — злорадно ответила она. — Иркуцким градом прежде звался. С три тыщи вёрст, поди, до него только напрямки будет.

Понятно. Нереально. Что ж, к неведомой княгине Голохвостовой я и так не собиралась. Если они с Ирэной Станиславовной подруги, то новости долетят куда раньше, чем я туда доберусь.

В желудке протяжно заурчало, так что, прежде чем продолжить путь, следовало поесть. Набранную подземную воду я принципиально тащила с собой в

Прабабку всё равно просить придётся, как припрёт. Но лучше уж позже, когда совсем тошно станет, а до тех пор и гордыне поддаться можно. А, может, той и самой любопытно, сколько я продержусь. Я-то ей даже грубить не стеснялась, а она, кажется, лишь радуется, что внучка такая зубастая оказалась.

Выбрав сухой пригорок в стороне от большой дороги, я размяла трясущуюся руку. Тяжело всё равно даже пару литров в чугунной посудине тащить. На полянке обнаружилось чёрное пятно старого кострища, обложенное камнями — я тут не первая.

Ободрала нижние ветви с сухостойной мёртвой осинки. Подумала, примерилась к стволу — даже тоньше моего запястья будет, ухватилась покрепче и потянула к земле. Трухлявое деревце легко переломилось с сухим треском. Свезло.

Не свезло со спичками, их я потратила четыре, прежде чем занялось моё гнездо из веток. М-да, поморщилась я. Как ни старалась уложить плотнее, а прогорело быстро и бестолково. Успеть бы воду нагреть, а о том, чтобы сварить пшёнку, и мечтать не приходится. А хотя, если малую горсточку прямо в кружке водой залить и на углях оставить, успеет она запариться? Эх, даже накрыть нечем. Или лучше в чугунке на донце попробовать? А остальную воду тогда куда из него девать, не выливать же?

Чёрт, как это всё глупо! Живёшь себе в цивилизации, бед не знаешь, еду в магазине берёшь, воду — из крана. И даже не задумываешься о том, каково прежде людям жить приходилось. Я вдруг почувствовала себя такой неумехой, что к горлу подступил комок отчаяния. Ещё не паника, но надолго меня не хватит. Двадцатый век, твою мать! А я пытаюсь не сдохнуть в лесу, когда ещё неделю назад жила в роскошном замке с электричеством, отоплением и канализацией!

Так, Таш, соберись!

Четверть кружки крупы. Её промыть ещё, наверное, нужно? Ладно, размешаю в воде, солью первую. Несколько ягод сушёной брусники, щепотку соли, залить заново. Сгрести ножом угольки в горку, угнездить в ямке посередине кружку. Закрыть бы чем-нибудь.

Банки с вареньем в холстину с бечёвкой «закатаны», может, и на кружку такая «крышка» сгодится, чтобы не терять драгоценный пар. Нет, блин, ткань загорится. Чёрт, чёрт, чёрт!

«Камнем накрой», — буркнула Тарья и вновь замолчала, не отсвечивая. Злится. А голод всё равно сильнее обиды.

Пока готовилась пшёнка, я, воровато оглянувшись по сторонам, уселась на холодную твёрдую почву, подстелив мешок. Прабабки снова не было видно. Прикрыла глаз, положила ладони на землю, мысленно потянулась к ней всем естеством, глубоко дыша. Улыбнулась, когда стихия откликнулась уже знакомой пульсацией.

Теперь потянуть эту силу из недр, представляя, какой она мне виделась в бабкином зрении — белёсая, с искорками. Приоткрыла на секунду глаз — нет, ничего не видно. Но ведь чувствуется! Теперь согнать её к рукам, если получится. Пальцы в щепоть и свести… Сконцентрироваться на кончиках… Напрячься, расслабиться, дышать, представляя ту золотистую плотную нить. И развести кисти, одновременно вытягивая из воздуха волшебную пряжу, из которой плетутся заклинания… И потом одним пальцем: круг, треугольник, стрелу, и что ж там ещё было?

Бабка над ухом зашлась в каркающем смехе. Я быстро переключилась на бабкин глаз и посмотрела на руки: ничего, конечно же. Никаких нитей, ни даже искорок.

— Тужься, тужься, авось что хорошее из тебя и вылезет! — издевательски хохотала она, кружась вокруг меня хороводом. — Пупок не надорви!

Я стиснула зубы и не ответила. А попробовала ещё несколько раз. Тоже безрезультатно.

— Не с того начала, дурында.

Я лишь отмахнулась. Угли почти прогорели, надо поесть. Вода выкипела лишь наполовину. На донце закопчённой кружки пшёнка пригорела, сверху осталась твёрдой, но сейчас не до изысков. Горячее и ладно. От брусники свело скулы, и я добавила в сомнительную полужидкую кашицу ещё ложку варенья.

И всё равно вышло отвратительно. Ещё и кружку испортила: внутри пригорело, снаружи эмаль потрескалась. Но надо набить желудок и двигаться дальше. И во что бы то ни стало дойти затемно до Криводановой, чтобы не в лесу ночевать. И, если будет возможность, завтра уже пройтись по пустым домам без стеснения.

— Ты спрашивала, долго ли тебя преследовать буду, — вдруг серьёзно, без всяких обидных смешков, сказала Аграфена. — Отстану, когда весь дар передам. Это он меня в мире живых держит. Больно-то мне надо с тобой, козой упёртой, вошкаться, да вот связаны уже, а иначе мне никак не уйти — весь отдать надо. После этого сама мой дух и упокоишь. В Самарово, над могилой моей. И дар — это тебе не брошка, чтоб сначала на одну примерить, а после другой подарить. Так что хоть целый век до самой смерти противься, а пока не примешь — до смерти с тобой и останусь.

Какая чудесная перспектива, поморщилась я.

— Сама вижу, что не доросла ты ещё до него. Совестливая слишком. Ну да ничего, и я такой была. Пока не припёрло. И тебя припрёт, внученька, уж поверь. А пока обращению с магией землицы-матушки поучить могу, ежели в Самарово вернуться пообещаешь.

Тяжело ей, кажется, дались эти спокойные слова. Ну, так если она через себя переступила, то и мне дальше кочевряжиться уже глупо.

— Всё одно мне, кроме как в Югру, возвращаться больше некуда, — спустя долгую паузу ответила я. — Договоримся, Аграфена Ларионовна.

Та лишь фыркнула и полетела вперёд, к Криводановой.

А что Тарья, расклеившись от голода и усталости, с полчаса назад жалобно всхлипнула в доступном нам обеим мысленном пространстве: «Домой хочу», услышала лишь я. И под «домом» она явно имела в виду не гнездо Барятинских. А где мой собственный дом — я пока не знала.

Так что прабабке я не солгала: да, нам пока в одну сторону. С направлением мы с Тарьей определились.

Большая она, Югра-то. Может, и до Самарово когда-нибудь доберусь.

Глава 27

Участок тракта до Криводановой пролегал по просеке, и там, в тени бора, было заметно прохладнее. Дорогой явно не пользовались в последние дни, а то и недели: я не следопыт, конечно, но смогла бы заметить свежие следы от колёс и подошв. Это наводило на мысль, что и в последней деревне

По утрамбованному гребню шагать было легко, но дорога часто сужалась до одной «полосы», а в низинах и полностью была залита вешними водами. Приходилось обходить эти озёрца по лесу, проваливаясь по колено в рыхлый, упрямо разлёгшийся вопреки сезону снег.

Находись Криводанова в стороне от тракта, я бы непременно заплутала в сумерках, но едва зашло солнце, как внезапно закончился лес и я с облегчением заметила покатые крыши приземистых срубов впереди.

Облегчение тут же сменилось тоской: и здесь никого не осталось. Ни дымка, ни даже какой завалящей шавки, что непременно облаяла бы чужака. Что ж. Значит, то, что в поместье Ланских выжило чуть больше половины даже при всех мерах предосторожности — это уже несказанное везение. В деревнях-то ни магов, ни лекарств, и карантин соблюсти сложно. О том, что творилось в городе, даже думать было страшно.

Скотина, интересно, где? Приесть-то точно не могли. Пала, разбежалась, свели?

Усталость и голод гнали меня вперёд, и я сунулась в первое попавшееся хозяйство. Вросший в землю низкий дом оказался не заперт. Пробравшись к печи, я на ощупь отыскала сваленные у неё поленья, подожгла подмёрзшими пальцами колотую щепу, воткнув её в щель заслонки. Одна спичка осталась. Как неразумно, Таш. Но увидеть живой огонёк почему-то было так важно, будто он один связывал меня с миром живых, а то в мёртвой деревне ночью и я сама ощущала себя призраком.

Как же есть хочется… Но затевать варево уже не было сил. Залью на ночь всю оставшуюся пшёнку водой, пусть расстаивается, а утром попробую растопить печь и нормально сварить. Хотя подпол можно и сразу проверить, зря, что ли, едва не растянулась на крашеных досках, запнувшись о железное кольцо.

Крышка люка оказалась неподъёмная, а ещё неудобная — не с моим ростом и телосложением такую тягать. Но справилась чисто из упрямства, истратив последние силы.

Из погребка пахнуло сыростью, затхлостью, чем-то остро-кислым. Ну да, куда ж в деревне без кадушки квашеной капусты, знаем уже. Вниз вели две косые ступеньки, я подпёрла крышку специальной перекладиной, подпалила ещё одну лучину и спустилась в непроглядный холод.

Дом совсем старый, кажется, очень уж сильно просел, так что даже мне пришлось согнуться в три погибели. Пол земляной, влажный. Поводила лучиной по полкам: негусто. Немного старых корнеплодов в ящике — то ли свёкла, то ли картошка, завтра повыбираю. Неизбывная капуста и солёные огурцы в бочке. Снова сушёные грибы. Нет уж, на этот раз не оставлю. Небольшие холщовые мешки подвешены — на ощупь какая-то крупа. А в этом? Твёрдое и пахнет-то… О-ох, м-мать…

Не поверив носу, я сорвала мешочек и поспешила наверх. Еле удержала Тарью, чтобы не дать ей сгрызть весь кусок целиком, но, подрагивая сама от нетерпения и захлёбываясь слюной, напластала холодное ароматное сало на тонкие ломтики.

Эх, с хлебом бы… но и так хорошо. Желудок требовал ещё, но большую часть шматка я оставила на завтра. С кашей в самый раз будет. Углеводы и жир. Нет, не стоило о питательности думать, мозг затребовал этих самых углеводов немедленно. Хотя бы и в виде глюкозы. Рука сама потянулась к ложке и закрытой холстиной уже початой баночке из мешка.

М-да, Таш, вареньем-то сало заедать. Как в анекдоте, прости господи. Не дожидаясь, пока они начнут спорить внутри, я стянула валенки, замоталась в комковатое ватное одеяло с тяжёлым кислым духом и завалилась на широкую лавку.

Но какой бы уставшей ни ложилась, а проснулась я с рассветом. Значит, сейчас около половины пятого утра. Трясясь над единственной спичкой, я с величайшей осторожностью развела огонь, пустив на растопку весь пук соломы и бересты, найденных тут же. А то здоровый кусок кремния и изогнутая железяка, являвшаяся, по-видимому, кресалом, привели меня в ужас. Спичек в этой избе не водилось.

Аграфена с нашего последнего разговора не отсвечивала, даже ни разу не показалась. Всё проверяет на прочность? Ну, пусть. Убедившись, что дрова занялись, я сунула горшок с будущей кашей в горнило, а сама принялась шариться по избе.

Обойдя ещё несколько домов и выбирая те, что с виду позажиточнее, я нашла много полезного. Во-первых, разжилась солдатским вещевым мешком — вместительным, крепким, то ли из брезента, то ли из парусины. Но главное — с лямками, которые пришлось подвязать узлом, чтобы мешок сзади по ногам не бил. Снаружи были нашиты разномастные клапанные карманы, вещь явно использовал охотник или рыбак. В нём же нашлась и чаемая фляга.

Во-вторых, я сменила деревянную ложку на железную, большой кухонный нож на охотничий, а чугунок на более лёгкий котелок. Нашла небольшой топорик по руке, моток бечёвки, да и вообще хватала всё, что могло пригодиться в долгом походе. На моё счастье, спичек набралось почти пять полных коробков. Но кремень и кресало я на всякий случай тоже сунула в мешок.

«Са́нквылтап хуль пе́рня», — буркнула Тарья.

Я сначала подумала, что она так замысловато выругалась, и даже успела удивиться, потому что у маньси матерных и вообще оскорбительных слов в языке нет, но она тут же пояснила, добавив мыслеобраз: «По-русски не знаю его. Тлеющий гриб». А, трутовик, сообразила я. Во многих избах, где до сих пор использовали огниво, я действительно видела сухие пластинки, похожие на войлок. И их возьму, спасибо.

Взяла запас шерстяных носков — уж этого добра было в избытке, тёплую шаль, несколько платков, варежки. Нашла сапоги почти по ноге. Мысль о том, что за модный парень их носил и где он покоится теперь, прогнала ещё на подходе.

Хуже оказалось с едой. Если не сами хозяева подъели припасы, то явно кто-то прошёлся по домам до меня, почти полностью вычистив амбары и погреба в самых крепких хозяйствах. Но и того, что сыскалось, мне на первое время хватит. Гречка, перловка, пшено, сухой горох, мёд. Не сразу сообразила, где искать в погребах овощи, а потом-таки покопалась в ящиках с песком, опилками и даже золой — хранили, кто как умел. Свёкла, репа, морковь были перемороженные, вялые, но ещё оставались съедобными, можно выбрать. И квашеной капусты непременно надо во что-то набрать, да хоть в бидон — витамин C как-никак, и для кишечника очень полезно.

На копчёное и вяленое мясо я, конечно, не рассчитывала, но нашла ещё немного сала и несколько связок сушёных рыбёшек. Очень обрадовалась туеску с

Обойдя с десяток домов, я вдруг услышала кудахтанье неподалёку и замерла. Сердце заколотилось, как бешеное, в ушах зазвенело, будто мне постовой вслед оглушительно свистнул, а не жалкая курица что-то там проворчала на своём курином языке. Я спешно огляделась, отыскивая источник звука. Вот бы где вездесущая Аграфена пригодилась, но зловредная бабка не объявлялась, а глаз намеренно держала закрытым.

В запертой на щеколду маленькой сарайке действительно обнаружились три пеструшки на насесте. Вот так удача. Или?..

Нет, увольте, я точно не смогу свернуть курице шею.

Зато сможет Тарья, вдруг осознала я, когда непроизвольно облизнулась, не контролируя себя. Тарья очень любила жареную курицу.

Нет. Блин.

Ну я же с ней ещё полдня провожусь: её потом надо ощипать, опалить, выпотрошить, отварить… это время. Не то чтобы я сильно торопилась куда-то, но уйти подальше от цивилизации и как можно скорее мне сейчас казалось первоочередной задачей.

Но с другой стороны… это же еда.

Всё ещё раздумывая, я сунула руку под насест, покопалась в гнёздах и вытащила на свет коричневое яйцо, облепленное помётом и соломой. Вот это я точно возьму с собой. Увы, оно было единственное.

А ещё я слишком поздно сообразила, почему так. И почему куры были не тощими, а вполне упитанными.

Потому что в поилке была вода, а в кормушке просо. При этом курятник был заперт…

Я резко развернулась — и вовремя. У входа, наставив на меня вилы, стояла молодая женщина, даже скорее девушка в платке и ватнике. Из-за её спины настороженно выглядывали две хмурые девчушки немногим младше меня, вооружённые серпом и топором.

Глава 28

— Вы здесь живёте? Это ваши куры? — сердце отчаянно забилось от неожиданности и испуга, но я старалась говорить спокойно.

В конце концов, курятник может быть не их. Или их, но куры чужими. Чёрт, и с чего я взяла, что деревня пустая… Скорее хотела в это верить, вот и убедила себя. Аграфена Ларионовна, чёрт вас дери, а на этот раз предупредить не могли⁈

Девица молчала и не двигалась. А чего ей двигаться: хорошо стоит, уверенно. Это вору бежать некуда, только вперёд, грудью на вилы. Но… отчего-то вором я себя не чувствовала. Если хорошенько поискать, то в деревне ещё наверняка найдутся припасы, им хватит. Да и взяла-то я всего ничего, лишь то, что на себе унести смогу. Да я из сотни домов обошла от силы десяток, по самому краю. Это не воровство! Это просто желание выжить. А у меня оно сильно, как ни у кого больше! А те, другие, просто поддались отчаянию, потому и перемёрли! А я не сдохну, не дождётесь!..

Я сжала кулаки, едва не раздавив яйцо — такая злость взяла, что приходится бороться с этой клятой судьбой, что всё старается меня сломить да закопать поглубже… И резко выдохнула, гоня эмоции прочь — потому что внезапно в жилах забурлила магия, настойчиво просясь наружу. Это же так легко, вдруг подумалось мне. Надо лишь дотянуться до земли, попросить её встряхнуться как следует, чтобы эта девица засверкала пятками, роняя вилы на ходу… Вот эта страшная мысль меня и отрезвила.

Нет. Это и правда воровство, Таш. Господи, что и когда во мне сломалось, что я начала искать оправдание своему малодушию? Когда я так зачерствела? Уже готова в атаку пойти… Это же, блин, такие же дети.

Грёбаная Промежуть. Эта дрянь из неё не лёгкие выедает изнутри, не кровь отравляет, а выжигает саму человечность из душ. Кажется, я поняла, что имела в виду Аграфена, когда говорила, что и меня припрёт.

Нет уж. Такой, как она, я не стану. Но и обидеть себя не дам.

— Я возьму только одно яйцо. Мне надо, — ровно сказала я, уверенно глядя девице в глаза. — И в других домах взяла по мелочи. Хозяевам больше не нужно, чего добру пропадать. Я скоро уйду, и вы меня больше не увидите.

Лицо девушки — круглое, с тяжёлыми чертами, густыми бровями — всё так же ничего не выражало.

— Я маг земли. Вредить вам не хочу и не стану, если и вы мне преград чинить не будете. Разойдёмся миром.

Девчушки по бокам недоверчиво переглянулись — сказывай сказки, ага. Маг она. Старшая всё молчала, сверля меня тяжёлым взглядом.

Кажется, без демонстрации силы не обойтись. Да только от мага во мне лишь название…

Но я потянулась к земле, вытянув свободную руку вперёд и вниз, поймала родную пульсацию. Чёрт, и что дальше? Ай, вдруг что и выйдет… Немного поводила растопыренной ладонью, и почва под ногами послушно загудела, задрожала. Тогда я ухватила воздух перед собой и с силой потянула сжатый кулак вверх, словно зажав в нём что-то. А земля у порога сарайки внезапно вздыбилась и поползла наверх небольшим валом, отгораживая меня от девиц.

Заполошно заорали куры, когда заскрипели и перекосились доски сарайки, грозя обрушить всю постройку. Старшая отшатнулась, и мне этого хватило. Я стряхнула руку, и вал перестал расти. Чёрт, а убрать-то это как? Сама себе выход перегородила. Я снова растопырила ладонь и судорожно постаралась прибить незапланированный холмик, сравнять его с остальной поверхностью, давя на воздух над ним. И снова получилось.

— От же… и впрямь волшбу знает. Городская, что ль? — опасливо зыркнула девица, но отошла и вилы тоже отставила.

Я чуть не рассмеялась, представив, как сейчас выгляжу. Да уж, городская. Коричневое драповое пальтишко, строгая чёрная жилетка с медными пуговицами и белая блузка с крахмальным отложным воротничком. А ниже пояса вообще загляденье — серые заношенные штаны и стоптанные мужские сапоги с чужой ноги.

— Да кем бы ни была, всё одно: вы меня тут не видели, — окончательно осмелела я. — Лучше скажите, отсюда до нового тракта паром ходит? Или как до большой дороги на другой берег ещё можно перебраться?

— Паромом-то ходют люди, — с сомнением согласилась девушка. — Дак то ж по осени остатний раз было. А как пошла река, дак и не видали более. Оне ж в Созоново, паромщики-то, не тута.

Вот как.

— А пешей дороги дальше нет?

— Дак нетути. Отсель по воде и ходют. Хтой в Созоново, а хтой ажно и Тобольского граду.

Я навострила уши.

— Прямо отсюда до Тобольска доплыть можно? — не поверила я.

— Да и далече оного плавают, река всё одно тудой выведет. А обозом-то хто ж по

Ну, я вот собралась. Чуда городская, да. Думала выбраться на новый Тобольский тракт и алга. Только это здесь, под Тюменью, лесостепь и уже относительно сухо, ходи — не хочу. А чуть севернее уже леса и болота, и в каком состоянии сейчас грунтовая дорога, только гадать и остаётся. Хотя чего гадать, размыто ещё всё, верно девица говорит. План менялся на ходу.

— Пойду, — кивнула я и сделала шаг вперёд. Девичья ватага опасливо посторонилась. Я повторила: — Не видели меня тут, поняли? А сами… в Якуши бы шли, что ли? Там ещё люди живут.

— Шла б ты уже своей дорогой, колдовка,— усмехнулась старшая. — И до тебя лихие люди грозились, не первая. Яичко, так и быть, бери, коль так надо.

— Благодарю, — машинально ответила я.

Та лишь хмыкнула. Да, прозвучало это с моей стороны ужасно нелепо. Ещё бы реверанс отвесила за украденное, фифа белоблузочная.

Я подхватила оставленные у сарайки вещи и, оглядываясь, вернулась к избе, где хозяйничала. Эта?.. Или та? Как они все похожи. А я снова молодец — даже запомнить её с виду не удосужилась. А, вон дымок вьётся. Мне туда.

— Ох, и тяжко тебе, поди, такой простодырой-то жить, — вздохнула Аграфена, проявившись рядом. — Так они и смолчали, ага, когда графские солдатики прикладом их к стенке припрут. Выложат всё, как миленькие: куда шла да во что одета была, да какие слова говорила.

— А что, на месте их порешить надо было, чтоб уж точно не выдали? — зло ответила я. — В землю закопать? Так бы вы сделали?

Поведение бабки я до сих пор понять не могла. Сама же всё видела! А ни предупредить, ни вмешаться, лишь задним числом ворчать сильна.

— А ты в убивцы меня не записывай, коль ничего не знаешь, — осадила меня старуха. — Нет на мне такого греха, чего б злые языки ни чесали. Ежели у самой такие поганые мысли водятся, то тебе-то в душегубки и дорожка, раз другого выхода не видишь. А способ иной есть.

— И какой же? Подкупить? Да нечем.

— Дура, — хлёстко бросила она. — Память забрать.

Я осеклась. Когда младшим Барятинским рассказывали страшилки о Жадной Барыне, то и не о таком говорили, но большую часть я полагала вымыслом, а то как же легенду не приукрасить. Вот глаз, кожу забрать — хоть и страшно, но понятно, это вещи материальные. Эмоции, как тогда с Сашей вышло… Ну, видимо, у них тоже материальное воплощение есть, сама же те разноцветные волны видела. Они как некое энергетическое поле, получается, а оно по физике материя и есть. Но память… это было сверх моего понимания. И, на мой взгляд, не менее жестоко.

— Память — это то, что личность формирует. Человека человеком делает. А лишиться её — всё равно что заново младенцем стать. Чем это лучше смерти, если человеку мозги выжечь, понимание самого себя забрать?

— Да не всю ж, дурища, — фыркнула Аграфена. — А только о тебе память выесть.

— А так можно? — не поверила я.

Даже в моём научном мире нейробиологи до конца не изучили сложный механизм запоминания, а тут она предлагает с хирургической точностью несколько лишних минут вырезать. Магией. Ну, или даром. Или что там у неё вместо скальпеля. И… надо признать, что ради безопасности именно так и следовало бы поступить.

— Что, разглядела-таки пользу? Уже нос не воротишь? — съязвила Аграфена. — А вот дулю держи, внученька. Не по зубам тебе такое.

— Не больно-то и надо, — огрызнулась я. — Земной магии научите — спасибо скажу. А эту дрянь мне не пихайте.

— Сама ещё попросишь. Дрянь.

Дальше спорить я с ней не стала. Надо найденные вещи разобрать, оценить, что точно пригодится, а что оставить придётся — я-то тоже не двужильная, всё это добро на себе волочь. Пшёнка наверняка уже доспела, надо плотно поесть, день предстоит долгий.

— Да сама уж всё за тебя сделала, — буркнула Аграфена спустя долгую паузу. — Внученька обосралась, а я жопу за ней ходи подтирай. Вот радость-то. На глаза им только не попадайся больше.

— Буду осторожнее, — сухо сказала я, тоже выждав с минуту, пока не утих первый порыв нагрубить в ответ, что в няньки я её не нанимала. Но рациональность взяла верх: свидетели мне не нужны. — Спасибо.

Завтрак у меня получился роскошный. Каша вышла рассыпчатая, ароматная от добавленных лисичек. И нет, Тарья, грибы не «чёртово порождение», не «оленья еда» и не лишние мужские причиндалы, оставшиеся со времён сотворения мира, когда бабы их мужчинам приделывали, чтобы от себя отличать, а дополнительный белок.

Я ещё бросила туда кедровых орешков и сальца, размочила в воде сухарь, а запила свой пир горячим травяным сбором с ложкой варенья. В золе допекалась картошка, свёкла и яйцо, их возьму с собой, как и остаток каши. О лёгких пластиковых контейнерах и целлофановых мешках оставалось лишь мечтать, но и им нашлась замена — берестяные туеса, а часть продуктов я завернула в чистые тряпицы.

Нагрузилась я основательно и даже с перебором. Но если не на своём горбу всё это тащить, а плыть, то пожадничаю, возьму по максимуму.

Мысль о сплаве мне нравилась всё больше. Тарья до сих пор молчала, даже во время сытного завтрака сумела сдержать эмоции, а уж еда-то её никогда не оставляла равнодушной! Но сейчас я уловила её полное согласие.

О, запоздало сообразила я. Тогда и рыболовные снасти какие-нибудь прихватить надо, они почти в каждом сарае имелись. И снова почувствовала молчаливое одобрение.

Значит, так тому и быть — по воде.

И, поклонившись почившим жителям деревни за собранное по их домам добро, я направилась к берегу. Тарья верила в духов. А один призрак и вовсе неотвязно следовал за нами уже несколько дней, и его я видела собственным глазом. Так что веришь, нет… а спина не переломится. Есть за что быть благодарной.

Глава 29

На берегу возникла дилемма. Мой план — просто сесть на лодку и поплыть — оказался бесконечно наивен.

Лодки-то там были, но не только они. Да ещё разные: узкие долблёнки, дощатые побольше и поменьше — под навесами и просто лежащие на земле перевёрнутыми. Плоты — из толстенных брёвен, добротные,

И я поняла, что даже в теории не представляю, на чём лучше плыть.

Плот мне показался более устойчивым. Лодку запросто может перевернуть бурным течением. На плоту можно плыть ближе к берегу, не опасаясь сесть брюхом на мелководье. Как им управлять-то, кстати, шестом? Ну, допустим. И он достаточно большой, примерно два на два метра, и мне места хватит, и моим пожиткам.

Но… Если река неспокойная будет, то промокнет же всё. Да так и так промокнет. А то и смоет водой все мои вещички, бортов нет, привязать не к чему. А если пороги или другие препятствия будут, то как их на этой дуре обходить? В лодке как-то спокойнее, что ли.

Но лодка может дать течь. Напороться на острые камни, получить пробоины. В корягах застрять можно. Перевернуться. И места в ней мало.

Зато скорость выше. И манёвренность ещё, наверное…

Чёрт, как всё сложно-то.

«Лодка», — буркнула Тарья и вновь спряталась в тёмном уголке души.

— Чего думаешь-то? — насмешливо нависла сверху Аграфена Ларионовна. — Думалку не доломай.

Да ну её. Нет бы без подколок совет дать. Но бабка уже отлетела и устроилась в изящной позе — нога на ногу — на перевёрнутой лодке. А. Вот как. Что ж, спасибо.

Её я и выбрала. Блин, большая. Метра три в длину. Пузатые смоляные бока, облепленный засохшей тиной гребень. Или как это правильно называется — киль? Визуально целая. А насколько она на самом деле надёжная — это только на воде смогу проверить.

Утренний опыт с землёй мне понравился, и я его повторила: вырастила холмик под одним бортом, потом укреп с другой стороны, и посудина плавно перевернулась, улёгшись набок. Дотолкаю, интересно, до воды? Ух, неподъёмная… А ну-ка, если той же землёй её помаленьку?..

Умаявшись, как если бы толкала её сама, я наконец залезла в покачивающуюся лодку и рухнула на дно ничком. Откат от использованной магии был такой сильный, что аж руки-ноги дрожали. Но это, наверное, тренируется? Со временем буду меньше уставать? Хорошо бы так. И снова резко захотелось есть.

Немного отдохнув, я оттолкнулась от берега тяжёлым неудобным веслом и, осторожно загребая, взяла курс на середину Туры.

Было страшно. Я, наверное, час прислушивалась к малейшим колебаниям лодки, когда её подхватило течение. Боялась сместиться влево-вправо и к носу-корме из центра посудины и тем самым накренить её — вода плескалась всего в локте от верхнего края борта. Ещё я пристально следила за дном, но пока вроде нигде не подтекало.

Участок реки был прямым и широким, течение небыстрым. Попробовала оценить скорость, примериваясь к берегу и мысленно шагая вдоль него. Выходило, как если бы я шла неспешным прогулочным шагом: километра три в час, а то и медленнее. Впереди виднелся плавный изгиб налево, а русло сужалось, и я приготовилась.

Там течение наверняка будет быстрее, а сама река мельче. По правому берегу из воды торчали коряги, и течением понесёт на них, так что придётся поработать веслом, но держаться середины русла.

…Так, три километра в час. На плёсах медленнее, в излучинах быстрее, но в среднем где-то так. Этак можно и тридцать километров за день проплыть, воодушевилась я. Но радость была недолгой, Тарья молча подкинула мне образ-воспоминание с изученных ею карт, где Тура причудливо петляла пьяной змеёй. В моём понимании расстояние до того же Тобольска сразу увеличилось раза в полтора, а то и в два. И сколько мне плыть только до него? Две недели, три? Месяц?

— Ишь, отчаянная, — удивлённо протянула Аграфена, словно до конца не верила, что я решусь на это безумие.

Она материализовалась на носу лодки, и смотреть вперёд, кроме как сквозь неё, было невозможно.

— Да не трясись, в моё-то время только так и добирались до Самарово. Вона, аж семьями на плотах перебирались. К осени, авось, и доплывёшь, — хохотнула она.

К пятому повороту я достаточно наловчилась управляться веслом. Лодка была послушная и, вопреки моим страхам, более чем устойчивая. Плавное течение несёт само, а ты только загребай, чтобы к берегу не прибило. На прямых участках — а они были короткие, меньше километра по моим прикидкам — течение заметно ослабевало и можно было ненадолго расслабиться.

Спустя два или три часа я заметила дома на левом берегу, а ещё большую деревянную платформу с гребным колесом и невысокой надстройкой спереди. Видимо, тот самый паром, а деревенька слева — Созоново.

Незамеченной я не осталась. С берега замахала фигурка, что-то закричала, но ветер унёс слова. Вот и я поскорее унесла оттуда ноги, налегая на весло. От греха подальше.

На очередном спокойном участке перекусила яйцом и одной картофелиной.

— А вогулка-то твоя, гляжу, неразговорчивая, — всё не унималась старуха. — Или это ты ей говорить не велишь? И у Барятинских, получается, придуривалась поначалу, что ты дикарка? Это ты правильно осторожничала, а то Мишка бы враз неладное почуял да сразу на мороз и выкинул. Вогулка хоть и по-русски ни бельмеса, но всё ж родная кровь. А вот с тобой, подселенкой, уже другой разговор бы вышел… Знаешь, что воздушники контроль над разумом перехватывать могут? Умение им такое вместе с магией вышло, менталисты они. Не все, конечно, только самые сильные. Волконские те же… Это ты на ус мотай, поняла? Со всякими дело иметь придётся. Так вот: заговори ты там сразу гладко, как сейчас со мной говоришь, тебя бы как пить дать за казачка засланного приняли. А с такими разговор короткий. Те же Ланские вон тоже на всякое способны, не зря обидам промеж нами уже не одна сотня лет. Много врагов Барятинские нажили, ой, много…

— Не без вашей помощи, полагаю, — съязвила я.

— Совсем ничего не боишься, да? — рявкнула старуха, ударив кулаком по борту. Лодка не шелохнулась. Но Аграфена тут же смягчилась. — Ну да мне дела нет, откуда ты такая взялась да как к вогулке присоседилась. Может, кабы не ты, она б отхожие места, как и прочие Ромкины ублюдки, сейчас чистила. А ты вот внаглую и с ноги: «Царёва кровь! Барина дочь!». Ух, повеселила!.. Как тут не вмешаться было. Только ты это, внученька. Характер показала, и хватит. Хорош уже на меня волком да сквозь зубы. Оценила уже, не сомневайся. Пообижалась, а теперь успокойся, нам с тобой теперь долгонько вместе быть. И вогулке своей скажи, а то чего она, дурная, на меня зуб точит

— Вы действительно не понимаете причин⁈ — моментально вскипела я.

«Скажи ей!»— дёрнулась и Тарья.

— А не понимаю. — Аграфена нахально откинулась назад и сложила руки на груди. — Ну, давай, проорись уже, авось полегчает.

— Вы могли забрать этуне-болезнь у кого угодно! Да у любого человека из здоровой прислуги! Раз эпидемия на спад пошла, они бы наверняка уже не смогли заразиться… Вам же не обязательно отдавать что-то взамен, если я правильно понимаю ваш проклятый дар! И мою болезнь тогда просто вытеснило состояние чужойне-болезни. А раз так, то вы могли меня вылечить без всего этого… Расстояния-то для вас не помеха? На кухне забрали, в ту мою комнату принесли… Да хоть бы и у Запольского! Ему-то точно болезнь не страшна. Но вы… вы… у беспомощного ребёнка! Да ещё кожу… чёрт, что за жестокость… Чтоб уж наверняка, да⁈

— Вот именно. Чтоб наверняка, — спокойно ответила бабка. — Что Ланским слуги. Да и врач им почти никто. Ну, заболеют. Ну, помрут. Ну, пусть даже с твоим выздоровлением это свяжут. Так ничего тебе за это не будет. Ну, с концами на кухню сошлют. А вот если с любимым дитятком что случится…

— Замолчите! Замолчите! — заорала я во весь голос.

— … то за дитятко уже не пожалеют, — невозмутимо продолжила она. — Так ведь на то и расчёт, дорогуша. И кожу ещё подменить — чтоб яснее ясного стало, кто в этом виноват.

— Чудовище! Да что ж ты за тварь такая!

— А такая, дорогуша, что если взялась я тебе помогать, то дальше задницы Ланским подтирать не позволю, ясно? — процедила она. — Как бы иначе ты решилась сбежать, кабы тот щеночек голову тебе не вознамерился оторвать? Да если б я ту девчушку не использовала, никогда б тебе духу не хватило. Ишь, попривыкла вкусно есть да книжки читать… Так бы и прислуживала дальше в чужой семье. А они б тебе потом жениха нашли, и под него тоже легла бы как миленькая… Нет уж, внученька. Раз я тебя выбрала, то моя ты теперь. Вся с потрохами. И урок этот на носу себе заруби: у будущей княгини Барятинской нет друзей. И жалости нет. Друзья предадут, жалость закончится. Честь, совесть, слава, деньги — пыль это всё. Всё пройдёт. Только семья у тебя и останется. Важнее рода, запомни, ничего нет.

— Да пошла ты со своим родом!..

— Я-то схожу, не заблужусь, — усмехнулась Аграфена. — А кровь не обманешь, она своё ещё возьмёт. Перебесишься, никуда не денешься. Сделанного всё равно не воротишь. Хотя… А ведь ты могла бы. Но даже не пытаешься, только и можешь, что сопли пускать.

— Вернуть?.. — машинально повторила я, когда разъярённая Тарья вдруг бросила в меня обрывком памяти — обещанием, данным Милораде.

«Мила! Милочка! Прости! Прости! Я всё исправлю! Я обязательно вернусь, я…».

Вернуться…

Исправить.

Отдать чужое. Забрать своё. Забрать даром…

Дар.

Я смерила бабку тяжёлым взглядом. Да в аду таким родственничкам гореть. Надеюсь, там она и окажется…

Когда я всё-таки освобожу её от проклятой ноши.

Глава 30

Река неистово петляла, будто нарочно запутывала следы, и постоянная гребля на поворотах, чтобы держаться фарватера, выматывала донельзя. Несколько раз тяжёлое весло выскальзывало из моих рук, и я лишь чудом не упустила его, пока не догадалась привязать одним концом к лавке; уключин на лодке предусмотрено не было. К концу дня я чувствовала себя выжатой как лимон — даже не столько от гребли, сколько от постоянного напряжения и необходимости следить за водой.

Устраиваясь на ночлег, ошибок первой ночи я больше не повторяла. Тогда я легла спать в самой лодке, наполовину вытащенной на пологий берег, и закоченела — от воды нещадно сквозило. Теперь же я выискивала тихие затоны, как только день близился к концу, разводила костёр, готовила на завтра еду, ужинала горячим, а постелью мне служил еловый лапник.

Припасы у меня ещё были, я старалась расходовать их экономно и равномерно, но ведь рано или поздно закончатся, надо думать, чем разнообразить рацион. Берега уже зеленели молодой порослью, и я обратилась к Тарье, знает ли она съедобные дикоросы.

Та высмотрела широкую прогалину на пологом берегу, велела причалить и пустилась на выпас.

Улов был богатый: молодые побеги крапивы, дикий щавель и дикий лук, лебеда, ещё какие-то неопознанные мною растения. Над лопухами она поворчала, что ещё рановато, а то корни можно было бы запечь в золе — ничуть не хуже картошки, но те пока в силу не вошли.

Всё это полагалось есть отваренным или ошпаренным, чтобы убрать лишнюю горечь, а ещё лучше — прежде вымачивать в соляном растворе несколько часов. Но соли на это я пожалела. Из щавеля и крапивы можно сварить щи, и так я и поступила вечером, а после заела их салатом из одуванчиков. А потом с непривычки меня долго рвало изумрудной зеленью. Нет, нет, «витаминов» надо по чуть-чуть.

Ещё Тарья нарвала молоденькой, нежно-салатовой еловой хвои, совсем мягкой, и велела сделать из неё отвар. Об этом я тоже слышала — первейшее средство от цинги в тайге.

Ещё я пыталась рыбачить. В этом Тарья мне была не помощник: не женское это у маньси дело. Сети чинить, красить их черёмуховой корой, плести ловушки-камки из лозы, улов потрошить и заготавливать рыбу впрок — это пожалуйста, а добытчик всё же мужчина.

В Криводановой я нашла несколько крючков и леску, удочку с собой тащить не стала — долго ли крепкий прут в лесу сыскать. Наживила крохотный кусочек сальца, которое берегла до последнего, ещё скатала из овсяной каши небольшие шарики. Поначалу пыталась рыбачить прямо с лодки на ходу, но быстро поняла, что это дурная затея.

И так надо постоянно подгребать, так ещё из-за течения поклёвку сложно почувствовать. Да и вся рыба на глубоководье наверняка, это с берега надо.

Вечером, пока варилась гречка, забросила удочку. Прошло минут десять. Потом ещё столько же. Ничего. И спустя полчаса тоже.

— А ты прям опытная рыбачка, смотрю, — фыркнула Аграфена. — Прямо одна за другой добыча идёт, только успевай вытягивать. Смотри, всю рыбу из реки не вылови, мальков хоть на развод оставь.

Я только закатила глаз. И так чуть не сломала последний, высматривая в темнеющей воде пробковый поплавок. И постоянно вытаскивала, когда

— Приманки насыпь. Червей накопай… Чего? Пробовала она… Не нашла она… — передразнила бабка. — А земелька тебе мать родна или таки мачеха? Ну, так слушай её: сама подскажет, родненькая, где копать. Или ждёшь, что рыба сама к тебе в котелок прыгнет? Ну, жди, жди. И не дёргай ты палку эту, рыба не на крючок ловится, а на терпение…

На червяка с пятой попытки клюнуло. Я чуть не выронила удочку, когда задёргался поплавок, а леска натянулась. Вытащила рыбёшку, оглушила камнем и здесь же, на берегу, выпотрошила и насадила на прут. Запах сырой рыбы ударил в нос, Тарья внутри довольно облизнулась.

— Сырую не дам, — осадила я её. — Паразитов нам только не хватало… Жди.

Зажаренный на костре карасик был размером с ладошку. Костля-явый… Но вкусный.

Солнце уже почти село, когда я решилась задать бабке несколько вопросов по магии. Тихий безветренный вечер и уютное потрескивание костра располагали к общению — уж каким бы оно между нами ни было.

— Скажите… а эти символы, из которых складывается заклинание… глифы, или как их правильно назвать? Ну, простейшие фигуры. Есть какие-то базовые, за каждым закреплена одна конкретная функция?

— А говоришь, не учил никто, — тут же вскинулась Аграфена. С её манерой общения — сначала обругать, поддеть, а потом уж по существу ответить — я уже смирилась. — Вона как умно́ завернула, как по писаному. Глифы, ишь ты… Это сейчас они по-учёному глифами зовутся. По-простому знаками. А в моё время они прежде тайными печатями назывались. Да только рано пока тебе о них знать. Ты глянь, нетерпеливая какая: магию ещё даже узреть не умеет, а уж заклинания ей подавай.

— А знание не мешок с камнями, спину не тянет. Зато в другой раз дважды объяснять не придётся. Так какие у них значения? Стрела, понятно, задаёт вектор заклинания, его направление. А вот треугольник что такое?

— Вот языкастая… Камень это.

— То есть глифы для всех магов общие? И заклинания, получается, для всех стихийников универсальны?

— Э, нет. Это у нас треугольник означает камень, а вот у огневиков тех же — уже огонь. И в наших руках огнём он никак обернуться не может, стихия не та. Так что у разных магов и заклинания разные, нельзя один и тот же эффект огневику и земнику одинаково сплести, поняла? Природа магии разная.

Поняла.

— Ну да рано тебе, говорю ж. Тебе прежде сырую силу освоить надо, а потом уж магию из неё прясть. А ты, вон, слепошарая, даже смотреть как следует ещё не умеешь.

Вообще-то уже умела. Роговские медитации помогли, а ещё слова самой Аграфены: чтобы силу через голову пропускала, а не только через руки. Стоило заставить её циркулировать по всему телу, в том числе омывая внутренний взор, как я внезапно смогла переключиться на видение в магическом спектре.

Земля в нём, источник моей силы, мерцала, переливаясь охристыми, бурыми, золотыми, зелёными оттенками.

— Объясните разницу между сырой стихией и магией, Аграфена Ларионовна, — терпеливо попросила я.

— Что ж непонятного-то, — проворчала она. — Землю дыбить наловчилась? Камни из стены выворачивать? Ну, так то сырая сила и есть. Простейшее, что даже самоучке доступно.

— Начальный уровень? — уточнила я.

— Начальнее некуда, неуч. А разница в том, что с помощью сырой стихии ты можешь только управлять, а магией, из неё вытканной, — ужеизменять. Под нами вон железный камень лежит. Неумеха вроде тебя из земли его на поверхность выворотить-то сможет. А чтоб железные крупинки из него изъять да в цельный чистый слиток слепить — это уже магия нужна. Ясно?

Предельно. Это уже совсем другой уровень.

— И тебе, внученька, прежде суть земли-матушки понять надо, научиться различать, что там в её недрах запрятано. И железо, и камень, и дерево живое, и песок — ко всему подход знать надо, саму природу их постичь. Земляной вал-то поднять много ума не надо. А ты вон песка горсть подыми…

Я тут же попробовала под злорадный смех Аграфены.

— Ну, коль не горсть, так хоть одну песчинку малую, — всё издевалась она, когда я поняла, что даже это мне неподвластно.

Большим массивом земли действительно управлять было несложно. Но теперь я задалась целью освоить узконаправленное воздействие. Выложила перед собой в ряд сухую деревяшку, железное кресало, камень, кучку прошлогодних хвоинок, горсть песка, кусок дёрна, комок глины. И билась над ними не один день, стараясь поначалу просто притянуть их к себе стихией.

— Получилось! — не сдержала я радости, когда железяка криво-косо, но поползла ко мне, а под конец даже взмыла в воздух, больно ударившись в мою ладонь.

Кажется, я научилась чувствовать металл! До этого получалось лишь с камнями.

— Топорная работа, — кисло «похвалила» меня Аграфена. — Ты не чувствуешь его структуру, не видишь, как оно внутри устроено. Потому и летит криво, и слушается плохо. Чтоб железо понять, надо в кузне не один день провести. Понять, как плавится, как жидким бывает. Хрупкое или гибкое, да что присажено, чтобы гнулось да не ломалось. И так каждый металл понимать надо, к каждому свой подход иметь: что к железу, что к меди, что к серебру с золотом, хотя их-то тебе, криворучке, точно не видать. И не к себе тяни, а иное направление тоже задавай. Себе-то по лбу камнем зарядить всякий сможет, а ты другому попробуй!

Напоминать ей, что зарядить в Сашу мелкой галькой, а потом и булыжником я смогла аж дважды, я не стала. Всё-таки это было в состоянии сильного эмоционального потрясения, а вот на спокойную голову повторить оказалось не так легко.

Упражнения эти отнимали много сил, но мне ли было привыкать к тренировкам.

На шестой день небо, только очистившееся за дурную зиму, вновь затянуло серой хмарью и начались затяжные дожди. Если не лило, то моросило; если не моросило, то воздух был пропитан мелкой водяной пылью. По утрам над рекой зависал густой молочный туман, заползая на берега, путаясь широкой мантией в деревьях.

Я остро пожалела, что не догадалась прихватить кусок брезента для укрытия. Вся моя одежда отсырела, ноги были мокрыми постоянно — даже при небольшом дожде приходилось вычерпывать скапливающуюся на дне лодки воду. Просохнуть не получалось, даже если удавалось развести

Куда хуже приходилось по ночам, когда температура опускалась едва ли не до нуля. Хоть и конец мая, а всё ж Сибирь-матушка. Я держалась только благодаря отчаянному желанию жить.

А в одну из таких промозглых ночей оказалось, что в таёжных лесах не я одна такая безбашенная. Устроившись в сыром еловом гнёздышке, я уже почти заснула, как вдруг совсем рядом услышала шорохи. Сон слетел мгновенно. А следом в нос шибанул тяжёлый и острый запах мокрой шерсти.

Глава 31

В тот вечер я не разводила костёр — бессмысленно даже пытаться, когда в радиусе пары километров не найти ни одной сухой ветки. Питалась сухарями — их даже размачивать не пришлось, сушёной рыбой. И свежей наловила впрок, сегодня хорошо клевало, сразу выпотрошила и нанизала на бечёвку — может, завтра удастся запечь.

Вот в моих припасах, прикрытых тем же лапником, и рылась сейчас неведомая тварь, пофыркивая.

Я замерла, прислушиваясь к земле. Та под лапами лесного вора чуть содрогалась, но не ходила ходуном. Почему вдруг вором назвала?.. А-а, это Тарья, тоже прислушавшись, шепнула: «Это невор кусяй». То есть не медведь, не хозяин леса.

Животное увесистое, коренастое, но небольшое. В темноте не видно ни черта, но земля подскажет. Лисица, волк, медвежонок? Да уже без разницы!

— А ну пошла отсюда, тварь! — заорала я, вскочив с лежанки.

Размахивая еловыми ветвями, я погнала воришку прочь от рыбы и вещмешка. Та отпрыгнула, но недалеко, и заворчала, а я уже тянула к себе стихию, переключившись на магическое зрение — в нём хоть что-то можно разглядеть в этой непроглядной темени.

Сквозь белёсое мерцание земной силы блеснули жёлтыми огоньками маленькие злые глазки на узкой медвежьей морде, высветилась бурая с подпалинами длинная шерсть, и животное бросилось на меня, вцепившись зубами в правое предплечье. Руку даже сквозь драп прошила резкая боль, бок обожгло огнём, и я заколошматила кулаком по мокрой шерстяной голове, пытаясь оторвать от себя этот ком воплощённой ярости.

Тварь вцепилась намертво, а ещё неистово драла меня когтями, и лап этих — широких, мощных, вооружённых остро заточенными лезвиями — будто были десятки… Размером она была с собаку средних размеров, и уже повисла на мне, когда я потеряла равновесие и упала на спину… Не дождёшься! Перекатившись, я навалилась на тварь всем телом, пытаясь задавить. Та взвизгнула — что-то я ей всё-таки отдавила! — и расцепила челюсти, заработав когтями с утроенной силой.

Мы боролись несколько секунд в мокрой траве. Противник был небольшой, едва ли в половину меня весом, но юркий, свирепый и до безумия агрессивный. Мокрая шерсть с резким неприятным запахом лезла в рот, мощные лапы, оснащённые длинными когтями, всё норовили полоснуть по лицу и горлу, но, перекатившись снова на спину, я отпихнула тварь ногами, выиграв себе немного времени.

Та отступать не собиралась. Но к новому броску я уже была готова: в прыжке тварь врезалась во взметнувшийся передо мной земляной вал, коротко тявкнула и откатилась, чтобы тут же подняться на лапы и ощериться острыми зубами. Да что ж ты за дрянь-то такая⁈ Мало тебе?

Тварь встряхнулась и бросилась в обход, но тут уже не зевала Тарья: из вещмешка она молниеносным движением выхватила нож и метнула в угадывающуюся тень…

А в этом Тарья была хороша. Тварь пронзительно взвизгнула и, поскуливая, отступила.

Я же подхватила мешок и бросилась на берег, к лодке. Кажется, у этой твари хватит дури, чтобы напасть ещё раз.

Адреналин пригасил и боль, и холод, я даже не поняла, когда успела выгрести на середину реки. А потом прикрикнула на саму себя, чтобы не тратила силы попусту.

Однако стоило остановиться, как запал схлынул, и вернулась жгучая боль.

— Свет… — сдавленно попросила я. — Аграфена Ларионовна…

На реке магическое зрение не помогало, кругом вода, лишь берега в отдалении мерцают родной стихией. Темень — хоть глаз выколи, а луна надёжно затянута облаками. Золотистый шарик вспыхнул тут же.

— Пальто стяни… Давай, давай, потом дрожать будешь! Ох, и крепко она тебя потрепала… И блузку давай тоже, на тряпки пустишь. В шаль пока завернись… Промой, промой… И прижми сразу! Зубы сцепи! Давай, деточка, перво-наперво кровь остановить надо. Вот так, терпи, внученька, потом скулить будешь…

Шерстяное пальто тварь располосовала в лохмотья, длинные когти пропороли левый бок, оставив глубокие жгучие царапины, острые зубы с лёгкостью прокусили и рукав, и кожу, чудом не раздробив кость.

Укус кровоточил меньше царапин, но на предплечье уже наливалась обширная гематома и рука заметно опухла. Чёрт, а если та тварь больна бешенством? И меня теперь заразила, а лечения от этого нет… Да точно бешеная! Ни проблеска страха, инстинкт самосохранения отсутствует как таковой! С таким безумием бросалась на заведомо большего по размеру противника — это ж совсем отбитой особью надо быть… или больной.

«Не бешеная, — тихо сказала Тарья. — То есть бешеная, но не так… Не больная.Ту́лмахвсегда такой, он даже хозяина тайги не боится. Росомаха по-русски».

То-то тварь мне медвежонка напомнила. Вот только медвежата такими гибкими, стремительными и остервенелыми не бывают.

К счастью, боль не туманила мозг, лишь отрезвила, согнав остатки сна. Руку я перетянула целым рукавом, оторвав его от блузки и стараясь не думать о её чистоте. Оставшейся тканью накрыла царапины и туго спеленала бока нарядным павловопосадским платком. А теперь нужно как-то выгрести одной рукой на противоположный берег…

Улов жалко. Пусть и четыре жалкие рыбёшки, но всё еда. И удочка, кажется, там же осталась, но это ничего, крючки и леска в мешке ещё есть. И… тут я похолодела. Чёрт. А ещё мы остались без ножа.

Напуганная внезапной стычкой, я не рискнула искать новое место для ночлега на левом берегу, и, причалив, осталась в лодке.

Утром небо внезапно посветлело и даже иногда пробивалось солнце. Рука ныла, пальцы слушались плохо, но в целом было терпимо. А вот бок нехорошо дёргало. Наверняка тварь какую-нибудь заразу занесла в ранки. Столбняк или ещё что.

Я осторожно размоталась, размочив присохший «компресс». Так и есть: царапины по краям воспалились, вспухли и вновь кровили. Вот дерьмо. Надеюсь, Тарья попала ножом куда надо, и та

О том, чтобы продолжить сплав, не шло и речи. Грести в полную силу я не смогу, только загоню себя. Надо развести костёр, согреться, просушиться, нормально поесть. Отоспаться, а то ночью в лодке я почти не сомкнула глаз. И что-то делать с ранами.

В этом я доверилась Тарье, и та повела вглубь леса. Топор на всякий случай я прихватила с собой, мало ли кого ещё встречу. В заболоченной низине Тарья отыскала сфагнум — известный антисептик, а бабка ещё присоветовала зверобой. По-хорошему, стоило сделать изо мха и травы отвар, но пока и растёртые в кашицу сгодятся.

Распогодилось окончательно, и свои вещички я развесила по кустам, пусть сохнут. Наломанный сухостой нехотя, нещадно дымя, но занялся. Окончательно загубленную блузку я распустила на ленты и прокипятила, после отварила гречку с грибами и приготовила настой для ран.

— Реакция хорошая у тебя, — вдруг ни с того ни с сего похвалила бабка. — Не стушевалась перед зверем. Ты вот о чём, Дарья Романовна, подумай: землю ведь как вздыбить можно, так и наоборот. Стену-то обежать можно…

— А вот из ямы уже так просто не выбраться, — сообразила я. — Потренируюсь.

Хм… а так ведь и зверья наловить можно? Кролика там в норе запечатать, ловушку выкопать, если земля подскажет, где дичь запряталась. Бабка фыркнула и сообщила, что с моими умениями максимум полёвку смогу поймать, и то дохлую.

— А сами-то ночью помочь не могли? — вскинулась я.

Аграфена замолчала и исчезла. Да неужели совесть заела?..

Но уже через несколько минут буркнула мне под ухо:

— А много я из загробного мира намагичу, ага… Это живая я была при полной силе, а тут — так, ошмётки от магии одни… Сама же справилась! Вот и нечего на бабку гнать, я тебе не нянька.

А, так и Аграфена, значит, не всесильная. Но ещё парочку советов она дала, в том числе один поистине ценный. Что из земли не только тянуть можно, но и отдавать ей. Поить водой, например. Я тут же испробовала теоретическое умение на плавающей коряге: вытащила на берег, «присвоила» её, окутав стихией, пропущенной через себя. А после представила, что лишнюю влагу с благодарностью жертвую земле. Деревяха медленно усыхала на глазах, меняя цвет, и уже минут через сорок вполне годилась на растопку. Вот так да… Вот за такое — спасибо.

Мне повезло, что раны не загноились и обошлось без заражения крови. Я прилежно меняла повязки с целебным отваром, и уже на третий день царапины подсохли и затянулись тонкой корочкой. Заживать ещё долго будут, очень уж глубокие. Там бы по-хорошему пару швов наложить, распороли меня знатно, но нечего и мечтать.

Нет, не зря я на берегу в тот день осталась. Ближе к вечеру по реке вальяжно проплыла гружёная лесом и бочками самоходная баржа, а у бортиков стояли четверо громкоголосых мужчин, они курили и сплёвывали, переругиваясь. Я спряталась в рощице, радуясь, что не встретилась с ними на воде.

После дождей заметно потеплело, однако уже на следующий день пожаловала новая напасть…

О-о-о, страшнее этого зверя никого в тайге не сыскать. Это от медведя ещё можно уйти, а от этого брата и не убежишь, и лопатой не отмашешься. Заживо съесть может и не пода́вится, всё ему мало. В сибирских лесах это он настоящий хозяин — крупный, матёрый, злой… В моём мире ему, ненасытному кровопийце, даже памятник поставили. Да, комару, мать его за хоботок.

Комары появились внезапно, будто за одну минуту вылупились. Я проснулась от нестерпимого зуда, с опухшим лицом, искусанными руками — под утро меня уже поедом ели. И это ещё мошка не пошла, от той и вовсе спасения нет.

На воде ещё было ничего, комаров сдувал ветер, зато на берегах они клубились тучами. Пришлось достать варежки и замотать голову, а после Тарья отыскала полынь, и я натиралась её духовитым соком. Сырой мох и еловые шишки в огне давали едкий дым, тоже отпугивая гнус.

После стычки с росомахой в затылке поселилось тревожное чувство, что за мной следят. У меня или у Тарьи? Наверное, у неё. Я-то рассуждала логически: та тварь, если не подохла, то осталась зализывать рану. Верно, я на её территорию вторглась? А раз я далеко уже ушла от того места, то угрозы больше не представляю.

Тарья возразила, что я плохо знаютулмах. И оказалась права. Не знаю, что двигало этой тварью, но я всё чаще засматривалась на правый берег и вскоре заметила постоянное шевеление в кустах — росомаха действительно шла следом, чуть прихрамывая. Пару раз мелькнула бурая шкура с характерной светлой полосой по бокам. Я шла по воде; та, не отставая ни на шаг, по правому берегу.

Чего она привязалась-то? Вкусила моей крови и теперь не успокоится, пока не добьёт?

Ну, беги, беги, тварь… А я теперь на правый берег ни ногой. Росомаха преследовала меня четыре дня и уже даже не скрывалась: часто, забегая вперёд, она останавливалась на невысоких обрывах и щерилась на меня острыми зубами, нетерпеливо потявкивая.

Когда я устраивалась на ночлег, то видела, как она выжидающе скалится на меня с другого берега. Понимая, до чего это глупо, я злорадно махала перед ней каждой выловленной рыбёшкой. А вот выкуси, тварь. Не твоё. Что, око видит да зуб неймёт?

К концу пятого дня, когда я наломала ельник для лежбища и уже поставила котелок с будущей ухой на огонь, тварь куда-то делась. Днём же ещё была на том берегу! Ну и чёрт с ней. Может, наконец отстала, поняла, что бесполезно за мной гнаться.

Я заложила в угли свеколку, в закипающую воду бросила горох и принялась разделывать рыбу — топором, больше нечем было, когда услышала равномерный шум воды и повернулась к реке.

— Да ты, блин, издеваешься… — пробормотала я, не поверив собственному глазу.

Узкая треугольная морда с маленькими злобными глазками и круглыми ушами выступала над водой, широкие лапы с тихим плеском мелко загребали по-собачьи…

И она уже была практически у моего берега.

Глава 32

Не дожидаясь, пока тварь выберется из воды, я метнулась к костру и выхватила объятый огнём толстый обрубок ветки с не занявшегося ещё конца.

— Пошла вон отсюда! Брысь! — во весь голос заорала я, размахивая горящей палкой у воды.

Росомаха тут же сменила направление и погребла в

Берег был илистый, сама же выбирала спокойные затоны, а та подгадала местечко в ивняке, куда я продраться уже не смогла, и таки выбралась на сушу. Отряхнулась по-собачьи и оскалилась, утробно зарычав. И рванула по широкой дуге, мысля подобраться ко мне из леса. Или к моим припасам? У меня же там рыба у костра! Вот дрянь, намеренно отвела меня от стоянки?..

Я бросилась обратно, готовая защищать своё, близ костра мы и встретились вновь. Росомаха щерилась и жадно раздувала ноздри — учуяла-таки рыбу.

— Вот только полезь… — прошептала я, перехватывая палку поудобнее.

Каким бы отбитым на голову животное ни было, а уж огня любое убоится!

Любое, как оказалось, кроме этой… И ведь полезла, дрянь!

Припав на передние лапы и оскалившись, тварь прыгнула на меня и тут же получила тычок горящей палкой в бок, когда я резко метнулась в сторону. Головешка зашипела, встретившись с мокрой шерстью, и погасла. А тварь это, похоже, лишь раззадорило. Да ты совсем долбанутая, да⁈

Ведущая рука, до сих пор не восстановившаяся до конца после укуса, сразу заныла, а одной левой я много не навоюю. Ну, давай… есть у меня для тебя один сюрприз.

Шугнув тварь палкой ещё раз, я отступила на пару шагов, приготовившись. Та выжидать не стала, снова бросилась вперёд с коротким рыком, я же, отбросив палку, с силой развела руки вниз и в стороны…

— Да провались ты, дрянь!

Это как с земляным валом, только наоборот. Там я землю тянула наверх, сейчас же, войдя в полное единение со стихией, резко продавила ею глинистую почву под лапами твари. Я уже отрабатывала этот навык, но ямы глубже полуметра у меня не получались. Просто адреналина не хватало. Сейчас же, подчиняясь моему неистовому желанию, земля разверзлась под росомахой на добрых два метра вглубь.

Вот только… воронкой. Не надо было, наверное, разводить руки в стороны. Просто вдарить вниз, тогда и стены ловушки вышли бы отвесными, а не под наклоном…

Взвизгнув и отчаянно цепляясь мощными лапами за уходящую вниз почву, тварь ненадолго исчезла из вида, но уже через пару секунд выкарабкалась. Я взметнула перед ней земляную стену у края воронки, чтобы отбросить назад в яму, но было поздно.

Изгибаясь каким-то немыслимым образом, тварь уже выскочила на поверхность. Я попыталась повторить манёвр и… не смогла. Слишком много сил вбухала в ловушку. А росомаха уже готовилась к новому броску.

Я видела, как её окутывает клубок багровых путаных нитей — непроизвольно переключилась на магическое зрение. Непримиримая ярость, злоба, слепая отчаянность, желание вгрызться в горло, напиться крови врага, победить… Да как от этой твари избавиться, когда я уже выдохлась, а ей всё нипочём⁈

— Забери! — приказным тоном прозвучало над ухом. — Или она тебя загрызёт, или… ты её.

— Да на хрен! — выкрикнула я. — Чтобы снова испытать всё это⁈ Самой стать такой же обезумевшей тварью, как она? Как тогда, с Сашей⁈ Да в задницу! Не хочу я её убивать!

— А в себе держать и не надо, дура! Забрала — и стравила тут же, раз убивать не хочешь, — жёстко парировала бабка. — Да вон в рыбину ту же, пока ещё трепыхается! Рыба ж безмозглая, вот у неё сразу же следом отсутствие эмоций и забери! Оно забранное у тебя и вытеснит. Да если б я все чувства не свои переживала, так ещё девчонкой бы с глузду съехала! Только быстро, чтоб чужой ярости поддаться не успела, поняла?

Что?..

Но размышлять времени не было, и я, протянув руку, рванула на себя мешанину дёрганых нитей…

— Моё!

И тут же, не понимая, что делаю, но доверившись интуиции, рикошетом отфутболила от себя обжигающую пальцы злобу в свежепойманную уклейку.

Росомаха, уже начавшая атаковать, как-то нелепо прыгнула — невысоко и дёргано. Будто враз утратив связь между намерениями и телом, которое по инерции ещё гнал вперёд охотничий инстинкт. Растерянно мотнула башкой и неуверенно встала на лапы, пошатываясь. Я бросила ей дёргающуюся рыбёшку и для верности ещё замахнулась подхваченным у костра топором.

— Жри и проваливай, — устало сказала я. — Сунешься ко мне ещё раз — убью.

Уклейку та поймала на лету и проглотила, не жуя. И теперь не сводила с меня настороженного взгляда.

— Отвали, я сказала!

И замахнулась ещё раз. Росомаха, ворча, попятилась и потрусила в лес.

«Зря дала. Вернётся», — сказала Тарья.

Это я и сама уже поняла: что тварь на редкость настырная и злопамятная. Так и что теперь, без конца от неё бегать? Можно, конечно, перебраться на другой берег, но это заново место ищи, костёр разводи, лежанку готовь… Нет уж. Тем более что этой твари реку переплыть — вообще раз плюнуть.

Вот уж задача со звёздочкой: как безопасно переночевать на одном берегу с хищником? И я дала волю фантазии, пока варилась уха. Можно окружить себя земляным валом или, наоборот, рвом. Но над высотой и глубиной нужно ещё работать, мелковато выходит. Будь тут скальная порода, то можно попытаться вырастить из камня высокий столб с ровной площадкой для сна. Пусть хоть до мяса себе когти сточит, а по отвесному гладкому камню даже эта бешеная забраться не сможет. Можно перевернуть лодку с помощью той же земли и переночевать под ней. Можно…

Да много чего можно. Силёнок только нет. Одна глубокая (и очень непродуманная) яма, один земляной вал и всё, приехали. Нет, резерв надо усиленно тренировать, надолго меня не хватает.

Так что остановилась я на самом простом варианте: после ужина отплыла на пару десятков метров, и, чтобы не унесло течением и не прибило к берегу, в качестве якоря воткнула в дно длинный шест, заранее привязав его к носу. Прохладно, зато из воды тварь точно в лодку залезть не сможет. Надеюсь…

Так же я ночевала и в следующий раз, а потом мне посчастливилось заметить маленький сруб на берегу — то ли рыбацкая избушка, то ли охотничья заимка. В таких ещё обычно оставляют немного припасов и хорошим тоном считается оставить что-то взамен.

В этом было шаром покати, разве что имелся приличный запас дров и валежника. Но даже им я порадовалась. Рубщик из меня был никакой, я обычно валила тонкие сухостойные ели,

Можно подумать, у меня для неё ресторан открыт! Когда я вечерами высаживалась на берег — каждый раз противоположный предыдущему — и разводила костёр, а сама шла рыбачить, тварь уже поджидала поблизости. На меня больше не бросалась, держалась на расстоянии, но стоило первой рыбёшке блеснуть в воздухе, как раздавалось настойчивое тявканье. Вся еда этого мира, конечно же, принадлежала ей, как иначе. Я откупалась от неё одной-двумя рыбёшками, сложилась уже такая традиция, после этого она уходила сама. Прикормилась, зараза! Но пусть лучше рыбу жрёт, чем меня.

⇺◈⇻

Кое-что в бабкином даре не стыковалось, и я никак не могла найти логического объяснения этому явлению в целом. Ох, не хотела я заводить этот разговор, но…

— Аграфена Ларионовна, объясните, я всё в толк не возьму… забрать что-то — это всегда означает присвоить забранное? Или можно отобрать и выбросить, не воспользовавшись? И почему в ту же землю стравить нельзя? Ведь можно было, наверное, и у земли спокойствие забрать, если нащупать? И ладно ещё что-то физическое забрать… да или эмоции те же — они ведь тоже, получается, разновидность материи, как энергополе. Но как можно забрать абстрактные вещи — память, навыки, способность к магии? И я суть не пойму: это всё-таки односторонний забор или обмен?

— Да ещё б ты чего-то понимала, ежели не спрашиваешь, — моментально откликнулась бабка.

— Ну вот сейчас же спрашиваю.

— Созрела-таки, — пробухтела она.

Я только закатила глаз. Невыносимая женщина.

— Правило первое. Забрать можно только у живой сущности, ясно? Хоть человек, хоть зверь, хоть вот рыба безмозглая.

— А птица? Комар? Бактерия? — продолжила я логический ряд, пытаясь понять границы дара.

— Травинка, семечко… — передразнила она. — Сказано тебе: живое. Ну, если нащупаешь что у комара — удачи. Или вон над деревцем хоть до скончания века долбись, что с него взять-то? Так что чем крупнее донор, чем осознаннее — тем проще.

«Донор». Вивисекторы вон на чёрном рынке органов тоже бедолаг донорами называют. Жертва, говорите уже, как есть.

— Второе. В одностороннем порядке можно забрать лишь то, чего у тебя у самой нет. Это в том, что касается телесного. А если есть, то тогда-то обмен и выходит. То есть второй нос ты себе на моську не приставишь — свой есть. Так что если чужой берёшь, то со своим заранее прощайся, иначе быть не может.

— Ну, хоть где-то закон сохранения материи работает, — буркнула я.

— Да что твои законы-то! — вскинулась бабка. — Разведут науки всякой и головы этим забивают… Не так оно работает, не по науке! А как… Ну да тебе рано пока. Сама дойти должна.

— То есть будь у вас свои глаза на месте, вы бы мой забрать не смогли? Потому что третий глаз на лоб не прилепишь?

— Ну, хоть что-то соображаешь.

— Но вы не смогли бы тогда и поменяться: ведь у меня глаз материальный, а у вас призрачный. И мне, живому человеку, такой иметь никак невозможно…

— Да что ты заладила всё! Матерьяльное, нематерьяльное… Какая разница… Не так оно работает! А как — рано тебе ещё знать, всё равно не поймёшь.

— А вдруг возьму да и пойму! — напирала я. — Я поэтому у Милы обратно забрать свою кожу не смогла — потому что чего-то не понимаю? Так объясните человеческим языком! Или это потому что дар свой мне по крупинкам сцеживаете?

— А ну замолчи и слушай! — рявкнула Аграфена. — Третье. Проще всего забрать то, с чем человек сам готов расстаться. Эмоции вон те же. Когда они наружу облаком прут, так это потому, что человек сам ими делиться хочет. А нам что: дают — бери. Либо ты их горяченькими отымешь, либо они сами потихоньку прогорят. Полностью ты всё равно ни страх, ни злобу, ни радость не выкорчуешь — по крайней мере, пока — они всегда по новой народятся. Ты сейчас только единовременный выплеск умеешь взять, так что оно и не кража совсем, а так… грязь с человека отряхнуть. А вот переживать чужое не надо, так ты скоренько перегоришь… Научишься этому как следует, чтобы малейшие оттенки чувств различать и только нужные ниточки из всего полотна выдёргивать, тогда, может, и следующему учить начну. И то — подумаю ещё! А теперь брысь с землёй тренироваться, утомила!

Одно только раздражение после такого разговора и осталось! Вот умеет же!

Зато на взводе у меня обострились чувства, и я внезапно вырастила перед собой стену в полтора моих роста и только из глины. Чистой, без песка, без дёрна, без камней и травы! А потом ещё две следом, закруглив их сверху куполом. Пошатала — конструкция вышла крепкая, плотная. Ух! Хм, так перед сном тогда выращу четвёртую, оставив небольшое оконце для воздуха, и можно спать…

Дни я считала, но, кажется, уже сбилась. Выходило, что плыву я около двух недель. Крупных населённых пунктов я не встречала, так, редко разбросанные деревеньки. Очень боялась уплыть не туда, но доверилась течению. Оно же вывело меня на другую реку, более широкую и полноводную, и так я поняла, что уже проплыла участок, где Тура впадает в Тобол. Изменилась и природа. Леса пошли тёмные, всё больше хвойные.

Иногда меня обгоняли и лодки, и баржи, и даже катера, но, по счастью, никому не было дела до одинокого подростка. Как будто это нормально. Ну да, впрочем, в то время это и было нормально.

Один раз с берега, где раскинулся десяток изб, меня всё же окликнули.

— Эй, девка, куда плыть собралась-то?

У меня бухнуло в груди.

— Вертай взад, далече-то пути нет! Межа там колдунская, никого с хубернии не пущает — ни водой, ни пёхом!

Значит, магический барьер ещё не сняли? А тогда… как?

Над ухом фыркнула Аграфена.

— Плыви уж, чего моську вытянула. Что один строил, второй завсегда сломать может.

— Что, и такое мощное заклинание можно забрать? — не поверила я.

— Дурища. Нельзя магию забрать. Вот тебе четвёртое правило. Ни напрямую у человека, ни заклятье навешенное. А перейдём мы по-другому. У заклинаний-то тоже пределы есть, не насквозь

Подрагивающий стеклянистый воздух впереди я заметила сразу. Как марево над нагретым асфальтом в жаркий день. В магическом зрении он уходил ввысь на добрую сотню метров. А на сколько вглубь земли… Вот скоро и проверим.

Вскоре нос лодки упруго ткнулся в прозрачную преграду и меня даже откинуло немного назад: дальше хода не было. А вот вода беспрепятственно текла. Это какой же сложности должно быть заклинание, чтоб такую избирательную пропускную способность задать? И какой силы столичные маги, чтобы на сотни километров такой периметр нагородить?

Простота бабкиного решения — докопаться до нижней границы барьера — меня восхитила. Зато исполнение заняло почти весь день и совершенно меня истощило. Не руками, конечно, копала — магией. Зато когда наконец перетащила лодку через барьер — да уж, всего-то пришлось вырыть лаз на какие-то три метра вниз и шириной в полтора! — испытала гордость.

Росомаха уже дожидалась меня на другом берегу.Забарьером. Преодолев его сама каким-то немыслимым образом.

— А тебе, тварь, смотрю, всё нипочём, — вздохнула я.

Что ж. Тюменская губерния осталась позади.

Глава 33

Следующие три недели сплава были однообразным повторением одного и того же алгоритма: река, берег, костёр, сон. Я научилась предугадывать погоду по одной только ряби на воде. Рельеф дна я теперь чувствовала на сотню метров вперёд даже сквозь толщу воды, что пару раз помогло мне не сесть на неожиданную мель и избежать острых подводных камней у берега.

Я больше не думала о том, как уплотнить рыхлую глину до состояния обожжённой или как выкорчевать подходящее мёртвое деревце — я просто делала это. Чем больше я вникала в суть всего, что родит земля, тем послушнее становилась стихия. Как образцы в коллекцию, я откладывала в памяти тактильные ощущения от разных пород камня, почвы, песка, запоминая плотность, структуру, состав.

Один раз, тренируясь, я почувствовала неглубоко под землёй цельный кусок металла и вытянула на поверхность бронзовый наконечник стрелы. Сырой силой я могла бурить ямы уже на приличные пять-десять метров, крошить камни, отсекать ветви без топора, лишь взмахом руки.

А когда поняла, что земная стихия послушна мне настолько, что её, облако рассеянной сахарной ваты, можно смять в крохотный, но очень плотный комочек карамели, тут же проявилась Аграфена.

— Ну наконец-то… Вот так, и в пальцах ещё помни её, чтобы пластичней стала. Чуешь, горячо? А теперь тяни её потихонечку, да ровно старайся, чтоб не порвалась…

И когда я медленно развела руки, удерживая в каждой щепоти упругую плотную массу, передо мной засверкала та самая золотистая нить, что ежесекундно меняла цвет на зелёный, коричневый, охристый…

Я неверяще взглянула на бабку.

— А ты думала… — нехотя проворчала она, но довольство на её сухом морщинистом лице считывалось на раз. — Вот так из сырой силушки стихии и нарождается магия.

— И… что дальше с ней делать? Уже можно заклинания плести?

— Ой, уморила! — зашлась бабка в хохоте. — Добыла искорку и всё, великий маг!

— По-человечески же спрашиваю, Аграфена Ларионовна, — укоризненно сказала я. — Будто сами не рады, что смогла. Расскажите, что теперь можно с этой магией делать. Пожалуйста.

— Пожа-а-алуйста… — передразнила она. — Слова-то какие знает…

Но что-то в ней всё же перемкнуло, и наставница — уж какая у меня есть — взяла верх.

— А дальше, внученька, тренироваться до потери сознания, — уже серьёзно сказала она. — Чтоб не по часу из стихии магию лепила, а чтобы — раз! — и сразу готовая. Чтоб только подумала, а уже нужную фигуру начертать смогла. Скорость тут самое важное. Противник-то ждать не станет, пока ты земную силушку отовсюду сгребёшь и до магии её утрамбуешь…

Значит, теперь будем отрабатывать этот навык до автоматизма.

— Тут же вот ещё что… Это сейчас у тебя земелька под ногами, бери — не хочу. А случится тебе по морю плыть? А в высоком замке далеко от матушки бывать? Князья Огинские вот воздушники — запоминай! Дай им волю — под самыми небесами строиться будут. Так что сильны мы, лишь когда на земле твёрдо стоим. Но и тогда силушку тянуть можно и нужно — далековато только выходит. А вот ты, Дарья Романовна, первым делом так научись, чтобы никаких тебе преград не было — ни водных, ни воздушных, ни огненных. А когда совсем не из чего, то на этот случай артефакты есть, тоже дойдём ещё.

Батарейки то есть. Я понимающе кивнула.

— Научишься толком магию лепить, а там уж и к тайным печатям перейдём. Эта наука-то посложнее будет: не всякая магическая нить сгодится, а только ровнёхонькая, и чтобы прямая и уверенная. А сейчас… ну, что ж, даже из такой кривенькой кое-что сотворить уже можно. Ладно, будет тебе урок. Держи, значит, один конец нити правой рукой, как держишь… А левой теперь посолонь её внутрь закручивай.

— Посолонь? — не сразу поняла я. — А, по часовой…

Боясь порвать и без того тонкую и неровную нить магии, я осторожно потянула за кончик и закрутила полтора витка спирали — уж насколько хватило. Символ получился мелкий, сантиметра три в диаметре, зато…

Зато стоило мне разжать пальцы и отпустить нить, как спираль вспыхнула и превратилась в яркий золотистый шарик тех же размеров. И… он повис в воздухе совершенно независимо от меня!

— Огонь только огневикам под силу, а вот магический свет любой недоучка умеет сотворить, эта печать и навыков-то никаких не требует, — фыркнула Аграфена. — Ишь, узрела чудо чудное.

Вообще-то именно чудом это и было! Я зачарованно смотрела на висящий в воздухе световой шарик и не верила, что сделала его сама. Вновь потянув стихию из земли, я на этот раз уплотнила её совсем немного, только чтобы сдвинуть «фонарик» сырой силой повыше. Получилось.

— И долго он так висеть будет? — не сводя глаз со своего первого магичества, спросила я.

— А вот заодно и проверишь. И снова тебе урок — учись мощь своей магии понимать. Что тебе под силу, а

— А если бы глиф… символ был большего диаметра, то и шарик бы увеличился?

— А как иначе-то. Сколько нарисовала, столько и получила. Ой, ладно, щедрая я сегодня… Будет тебе и третий урок. Смотри. Ты вот нитку сплела, и магии в ней было одно какое-то количество. Закрутила бы меньшую спираль — не со сливу, а с орех, допустим — вышло бы меньше да ярче. А можно и с арбуз печать загогулить — ну, если нить не порвётся — тогда бы и световик получился большой, но тусклый. Понимаешь хоть?

Да именно это как раз и понимаю! Господи, ну хоть что-то можно объяснить физикой! Что ж непонятного! Напряжение в сети одно, но можно либо одну лампочку в шестьдесят ватт на кухне включить, либо на тридцать светодиодов развести освещение по всей квартире!

Аж смех от такого облегчения прорвался! Ну, хоть какие-то у этой грёбаной магии есть законы!

«Фонарик» провисел полтора часа, после начал гаснуть и вскоре истаял в воздухе. Но это была моя собственная магия! Я смогла своими руками сотворить свет!

Доступной мне стороной дара я занималась тоже. Отрабатывала отъём эмоций на росомахе, хотя разнообразием её реакции не отличались. А однажды, когда Аграфена вновь принялась зудеть над ухом и не умолкала уже минут пятнадцать…

— … Раньше-то правильно детей воспитывали, не тетёшкались с ними сами, а с рождения мамкам да нянькам отдавали. Потом гувернанткам, и чадо своим почтением и смирением ещё доказать должно было, что достойно с родителем разговаривать. Иной раз и до восемнадцати лет чадо за отдельным столом ело и до тех пор отца с матерью лишь на именины и видело. Зато — уважение. На «вы» да с поклоном. А сейчас что… Балованные все, от мамкиной юбки отлипнуть не могут, так ведь и мамки с папками всё с чадом сюсюкают… Тьфу! Вот такие наглые гордячки, как ты, и вырастают. Ох, в моё время тебя бы каждый день розгами поучали! Нет, вы гляньте, хоть бы голову повернула! Ещё ж и огрызается, хамка бесстыжая, вот бы тебе…

…тогда-то я и забрала у неё ядовито-лиловое негодование и чёрное кружевное ехидство.

— … вот бы тебе одёжку уже новую справить, в подранном-то совсем не годится. Ну да, может, сговорим тебе что в деревеньке, а то что ж ты у меня, бедовая головушка, всё в обносках. Аж сердце кровью обливается: Барятинская ведь, княжна, гордость моя…

Тут она резко осеклась. Лицо её аж перекосило от удивления.

— Ах ты ж!..

Бабка растворилась в воздухе. Но я её дождалась — и трёх минут не прошло, как она материализовалась снова. С каменным лицом.

— Ну, и какой там следующий уровень? — уверенно и даже с некоторой высокомерной ленцой спросила я. — Телесное будем учиться забирать? Так я готова.

— Вот же нахалка, а… — неверяще покачала она головой. И вдруг довольно расхохоталась. — А так тому и быть!

С этим пришлось погодить. С призрака взять было нечего, а росомаха не годилась по причине слишком уж явных биологических различий. Ну, не положено человеку иметь ни хвоста, ни шерсти, ни когтей в несколько сантиметров длиной. Так мне бабка объяснила, и причин не верить ей не было, к обучению она подходила серьёзно.

К тому же попробуй что у этой твари забери… Кажется, она признала меня кем-то вроде вожака, хотя постоянно пыталась это оспорить. Пришлось ещё пару раз извалять её в земле, а один раз даже вспомнить про «чикагские ботинки». Цемента у меня, конечно, не было, зато была глина, которая мгновенно схватилась и затвердела, стоило твари «внезапно» увязнуть в ней всеми четырьмя лапами…

Попытки нападений с тех пор прекратились. Зато она начала мстить мне по-другому. Злорадно метила своей вонючей струёй место ночлега. Притаскивала то зайца, то утку, то даже один раз оленёнка, и с упоением, напоказ пожирала добычу в непосредственной близости, посверкивая на меня злобными глазками. Делиться едой — было не про неё.

Впрочем, была от твари и польза.

Один раз я сидела у костерка, когда росомаха вдруг перекатилась, припала к земле, злобно заворчала, а потом с оглушительным тявканьем бросилась в кусты. В орешнике что-то взревело и вдруг выросла мохнатая шкура, на которой болтающейся тряпкой висела росомаха, вцепившись в горло противника мёртвой хваткой и остервенело работая когтями.

Молодая тощая медведица, видимо, совсем оголодав, вышла на запах рыбы, не побоявшись даже открытого огня. А через минуту уже улепётывала обратно в лес с тихим воем.

— Да ты реально отбитая на всю голову тварь… — прошептала я, когда пришла в себя. — Медведя-то зажевать… Имя тебе, что ли, придумать? Ты самочка хотя бы или самец? А, без разницы… Вот Медвежуем тебя и буду звать.

Медвежуй ответила неразборчивым ворчанием и принялась метить стоянку. Зачем — я только сейчас поняла. Отгоняла других хищников. У кого ж ума хватит с этой бешеной связываться. Начала, конечно, с моей лежанки, тварь.

Свои припасы у меня уже давно вышли, теперь оставались только дикоросы и рыба. Здорово выручали птичьи яйца, в лесах как раз пошёл гнездовой сезон — мелочь, а всё белок. Один раз попробовала зажарить ужика, проплевалась и впредь зареклась. Хуже стало, когда кончилась соль.

Уже после Тобольска я рискнула сунуться в деревеньку, и там мне удалось выменять немного крупы, хлеба и сушёного мяса на свои умения. Я укрепила оползающий утёс, грозившийся рухнуть в Иртыш вместе с косыми домишками, возвела земляной вал-запруду выше по течению, отведя лишнюю воду. Там же разжилась последними новостями.

Про тюменскую чуму здесь слышали лишь краем уха, о магическом барьере не знали вовсе. Своих бед хватало. Кляли Барятинских, что те в прошлом году на своих землях допустили прорыв Промежути, а тамошние чудовища возьми да и хлынь в Тобольскую губернию — им-то границы не писаны. На собственные власти у тобольчан давно надежды не было, а императорские войска зачищать-то зачищали леса, да только всех монстров не переловишь, шибко широко по тайге разбежались… Вот и меня приняли за отбившегося от отряда мажонка-практиканта.

Примерно за тридцать-сорок вёрст до Увата лодка приказала долго жить. Участок реки последние два дня был сложным: узким, мелким и порожистым, а течение быстрым. Постоянно держать речное дно под контролем я не могла, не хватало сил, да ещё приходилось налегать на вёсла. Лодка нехорошо поскрипывала и подтекала, и острый камень, от которого я увернуться-таки не

Я только и успела подхватить мешок, как оказалась сначала по пояс, а затем и по горло в холодной воде. Благо, до берега было недалеко. Что ж, значит, дальше своим ходом.

Отвыкшие от долгой ходьбы мышцы дали о себе знать на второй день пешего пути. «Ничего, ничего, — приговаривала Аграфена, смотря, как я разминаю икры. — Земелька поможет, для земника лучшего лекаря и не сыскать. Ты в себя, в себя силушку тяни, да погоняй её по жилам, полегчает».

Сначала я шла строго вдоль русла, но быстро поняла, что, петляя, лишь потеряю время, поэтому, немного поблуждав, вышла на тракт. Тарья, что в последнее время сделалась совсем немногословной, молча одобрила. Вот это уже была с детства знакомая мне тайга — тёмная, суровая и бесконечная. Густые хвойные леса, заболоченные низкорослые проплешины с зеркалами многочисленных озёр. Что-то вспомнилась не к месту шутка из прошлой жизни: когда всех нас сошлют в Сибирь, вы поедете в ссылку, а я — домой…

Я шла по кромке леса, и этот участок пути мне не понравился сразу. Что-то с ним было не так. Часть вековых сосен искривлена, часть изломана. И не слышно птиц, пение которых я с таким облегчением услышала вновь, когда выбралась из Тюменской губернии.

Медвежуй беспокойно бегала кругами, прижимая уши и скаля зубы; с тех пор, как я перебралась на сушу, она держалась в двадцати-тридцати шагах от меня. Чуяла что-то, чего не видела я? Может, повернуть обратно, пока не поздно?

…Поздно.

Зашатались, как спички, толстые сосновые стволы, и я увидела его.

Высокий, в два человеческих роста. Не человек, но какая-то жуткая пародия на него: будто слепленная неумелыми детскими ручками пластилиновая фигурка на проволочном каркасе. Непропорционально длинные конечности, плоть то ли есть, то ли нет — не понять, всё равномерно серое, костистое. То ли хитиновый экзоскелет, то ли такая тонкая кожа, что все позвонки в облипку. Из хребта монстра топорщились в стороны костяные наросты, а таких многосуставных ног ещё не у всякого насекомого сыщешь.

И голова… Перевёрнутая вытянутая капля с острым подбородком. Абсолютно гладкая. Безо рта, без ушей. Заросшие той же серой кожей углубления на месте глаз.

— Беги! — одновременно завопили Аграфена и Тарья.

А я приросла ногами к земле, не в силах пошевелиться. Тогда-то чудовище и повернуло ко мне своё жуткое лицо-маску.

Часть четвертая

Вогульская княжна. Глава 34

Монстр тоже стоял неподвижно, вывернув свою каплевидную голову под немыслимым углом, и я не могла понять — он меня как-то слышит? Видит? Реагирует на тепло или чувствует вибрацию воздуха от движения?

То ли заскулила, то ли затявкала сбоку росомаха, и монстр резко повернулся в её сторону, как-то неуловимо перестроившись: неестественно длинные конечности выломались, сбрасывая лишние суставы, которые вновь приросли к туловищу дополнительными парами рук и ног.

Тварь выгнулась, опустилась теперь уже на восемь многоколенчатых лап и рванула на звук к заболоченной равнине. А я — чего дальше-то ждать! — рванула спринтом вперёд, как только чудовищный паук перебежал размытую грунтовку в каких-то двадцати метрах передо мной, так и не заметив гораздо более крупный, но неподвижный объект.

И, только побежав, сообразила, что сразу утратила «невидимость». Но не стоять же там столбом, дожидаясь, пока монстр или как-то меня почует, или таки свалит! Инстинкты орали: «Беги!», как только сошло первичное оцепенение.

Судя по смещающемуся тявканью позади, Медвежуй сообразила снова повернуть к лесу, а сквозь плотно растущие стволы монстру в таком растопыренном виде не продраться, хотя он, наверное, снова перестроится…

— Не оглядывайся! — заорала на меня Аграфена. — Беги, матерь твою вогульскую вдоль и поперёк! Мешок брось! И стихию, стихию тяни! Всю, сколько сможешь!

Обернулась я действительно зря. Чуть не споткнулась, когда увидела, что тварь развернулась и теперь уже преследует меня.

— Яму? — коротко выдохнула я на бегу.

— А что, уже котлованы научилась рыть⁈ — рявкнула бабка. — Вдоль дороги два сужающихся вала позади себя, когда скажу! Застрянет, тварь… Жди… Жди! Давай! И удерживай их пока, не обрывай связь!

Гулко содрогнулась земля, позади взметнулись две земляные стены, и я понятия не имела, достаточной ли высоты они получились, и сработала ли ловушка…

— Не оборачивайся! Пошла, пошла! Дотягиваешься ещё? Держи, не обрывай… А теперь вовнутрь их обрушь! Вот так, девочка, гладко сработала!.. Пока ещё выкопается… Да шевели ты подмётками, надолго его не задержит! А там и я с земелькой вступлю, уж насколько меня хватит…

— А… ма… ги… ей?.. — вытолкала я из себя в такт частому дыханию.

— Ушами хлопала, когда учителя дело говорили⁈ — взвилась Аграфена. — Нельзя промежутскую тварь магией убить! Они-то сами магия и есть! Заклятья им и вовсе нипочём… Чистой стихией ещё можно, а кто не стихийник, так только пушками да пулемётами…

Я бежала, что было сил, по узкой дороге, которую и трактом-то назвать уже язык не поворачивался. В груди и висках бухало, саднило натёртую ещё позавчера пятку, в глазах темнело… Нет, так и так темнело: весь день было пасмурно, а сейчас время-то к вечеру.

Аграфена замолчала, я слышала лишь собственное шумное дыхание, когда снова громко бухнуло позади — это уже бабка расстаралась. И продолжала бежать… Справа шелестел подлесок — это росомаха летела параллельно мне. Ну, хоть сколько-то мозгов ей достало, чтобы не попереть на монстра.

— Давай, давай, авось, где укрыться сможем… — вновь подгоняла меня бабка. — Беги, девонька моя! Ой, беги!..

«Да где укрыться-то⁈» — захотелось заорать мне. В болоте утопиться? Если б ещё горы-скалы какие были, так ведь Сибирь-матушка плоская, что твой блин! А в урман соваться — ещё вернее смерть, в болоте хотя б быстрее самоубиться выйдет!

И тем не менее я бежала, пока в глазу не начали мельтешить белые мухи. Я проморгалась, но картинка лучше не стала, просто впереди было нечто… Нечто необъяснимое.

Я не сразу заметила, что земля под ногами утратила цвет. И лес справа закончился так резко, будто его ножом отрезали. И топь слева тоже… Передо мной раскинулось нечто — ни живое, ни мёртвое. Впереди поднимался туман, только дурной, подрагивающий маслянистой радужной плёнкой. Не рассеянный и не плотный, а какой-то ячеистый, из отдельных мелких фракций. Я перешла на магический спектр и тут же зажмурилась: ослепило сиянием.

Так вот что это такое… Уватский разлом.

И как же тогда это место выглядит, когда активно? Если уже сейчас кровь в жилах стынет от его пугающей чужеродности…

Странное место раскинулось широко, на несколько сотен метров, а позади — земля подсказала — уже снова продолжилась погоня.

— Левее, левее забирай! — гаркнула Аграфена. — Там вроде покороче, обогнём…

Не обогнём. Я вдруг поняла это с пугающей неотвратимостью. Монстр меня сразу нагонит, если побегу в сторону. Просто по диагонали срежет.

Может, и не сожрёт. Нечем вроде как. Но не все промежутские твари были голодны до плоти. Я читала о тех, что высасывали самоё душу, жизненную энергию или что там ещё в человеке водится… Будто сам факт существования живого этим тварям претил настолько, что людей они прихлопывали, как мы надоедливых комаров.

А даже если и обогнём — дальше что? Куда?.. Некуда. Исход один: так и так помирать.

А раз вариантов больше нет…

— Ку-у-уда! — взвыла Аграфена. — Нельзя! Нет туда ходу!..

А я уже, никуда не сворачивая, на полном ходу ворвалась в Промежуть.

Сверкнула яркой вспышкой граница и ослепила меня, а я всё продолжала бежать какое-то время, пока с размаху не налетела на препятствие, больно приложившись лбом.

Будь это стена или скала — точно расшибла бы голову. Но нет, врезалась я во что-то плотное, но податливое. И влажное.

Вокруг была темнота. Или это зрение ещё не приспособилось? Нет, не совсем темно… И что это вообще? Подземелье? Или здесь ночь? Или тут и понятий-то таких нет?

Постепенно обозначился неяркий рассеянный свет, шедший, кажется, от нескольких разных источников. Странные отсветы: зеленоватые, белёсые, тревожно красные… Я переключилась на магическое зрение, оно всегда выручало в темноте, и тогда пространство просто взорвалось буйством красок! Я поспешно сморгнула.

Да, точно, Промежуть ведь и есть основной поставщик магии в наш мир. Резко обернулась, вспомнив о погоне, но позади никого не было. Тварь, что бы ею ни двигало, осталась снаружи, не пошла следом. Не любит? Или возвращаться ей заказано? Кто б ещё знал…

Что-то ещё мешалось в ногах, давя на правую, и я с удивлением обнаружила Медвежуй, отчаянно жавшуюся ко мне.

— Ну ты отчаянная, мать, — усмехнулась я, восстанавливая дыхание после бега. — Уж ты-то убежать смогла бы. Чего полезла чёрт-те куда? Не по нраву ж тебе местечко, вижу… Или и правда ко мне привязалась? Эй, с ног-то не вали!

Когда зрение окончательно адаптировалось, я тут же отпрянула от «стены», в которую неосторожно врезалась, ибо та уже беззвучно тянулась ко мне влажными выростами.

— Твою ж… — передёрнуло меня.

Я вернулась на несколько шагов назад. Даже если тварь не сунется сюда, то будет поджидать меня снаружи. Я ожидала увидеть всё ту же ячеистую радужную плёнку, через которую прорвалась, но… позади больше ничего не было. Только темнота. А значит, путь назад уже закрыт.

Пространство впереди оказалось небольшим гротом, а светилась какая-то поросль на стенах и ещё длинные, густо переплетённые корни. Не под ногами. Сверху, на потолке. То есть это и впрямь подземелье? Что ж, хотя бы мать-земля меня не оставит…

Я привычно потянулась к стихии и… не ощутила ничего. Ни малейшего отклика. Мертвее мёртвого. А так не бывает, земля же всегда рядом, я ведь уже давно живу в одном ритме с ней, ощущая её пульсацию с биением собственного сердца! Я похолодела. В магическом зрении всё светилось, да, но по-другому. Привычную стихию я не «видела».

— Аграфена Ларионовна, землю не чувствую, — напряжённо сказала я.

Мне никто не ответил. А ведь бабка не стала бы молчать.

— Аграфена?.. — ещё раз позвала я, чувствуя, как накатывает паника.

Какой бы резкой родственница ни была, а в критической ситуации не бросила бы. Так где она, чёрт возьми⁈

«Не может анеква в Ёлы пала быть», — тихо сказала Тарья.

Да ёлы-палы… В смысле, Ёлы пала, да. Ведь в понимании маньси Промежуть — Ёлы пала и есть: загробный мир. А Аграфене-то туда путь заказан, не зря ведь призраком в мире живых уже не одну сотню лет болтается — именно потому, что упокоиться душой не может.

Значит, кроме как на себя, рассчитывать больше не на кого. А выбираться отсюда как-то нужно. Что ж, если назад путь заказан, то тогда наше любимое — алга. А крепко прижилось в Сибири словечко. Татар здесь всегда с лихвой хватало: и со времён Кучумова ханства жили, и после столыпинских реформ массово переселялись, и за «длинным рублём» сколько с шестидесятых годов вахтой ездило да и осталось после… Нет, последнее уже в моём прошлом мире было, не в этом.

Грот впереди сужался и вскоре раздвоился на два узких коридора. В одном было совсем темно. В другом что-то светилось всё тем же призрачным неестественным светом, но ещё и шевелилось, так что я засомневалась. Вновь перешла на магическое зрение, и ни там, ни там мне не понравилось. Блин, точно… магия же!

Пускай привычной мне земной стихии здесь нет, потому что это, скорее всего, некое другое измерение — не загробный же мир, в самом-то деле. Но магия! Здесь-то её в избытке! И уплотнять сырую стихию не нужно, чтобы этот волшебный концентрат добыть, только руку протяни — и вот она, повсюду!

Замерев, я проверила догадку. Сосредоточилась на трёх полосках браслета… нет, уже четырёх. «Прощупала» чужеродный, ничем не пахнущий воздух, погоняла в себе внутреннюю силу. Сложила пальцы в щепоть, свела их, развела… И без малейших усилий вытянула из воздуха магическую нить. Та аж искрила, подпитываясь из насыщенной магией атмосферы. Закрутила глиф-спиральку и отпустила — ух, а яркий-то «фонарик» вышел! И, кажется, мне даже десяток таких сейчас создать не проблема…

Выбранный коридор вскоре разветвился ещё на несколько, и я доверилась интуиции поскуливающей от ужаса росомахи, пусть ведёт. Если уж эту бесстрашную проняло… то мне поддаваться панике нельзя.

Проходы были неровные, будто изъеденные огромным нервным червём, что метался туда-сюда — где пошире, где поуже. И своя жизнь здесь была, но совсем уж непривычная.

Лепестки и иголочки мерцающих лишайников, сети-паутинки неправильных форм с блестящими капельками на прозрачных

Откуда монстры приходят-то? Может, где-то в этих лабиринтах такая же плёнка имеется, отделяющая это место от их мира? А когда прорывается, так твари и устремляются сначала сюда, а потом и в наш мир выход находят? А в спокойное время Промежуть — вроде как тамбур, отстойник. Неизвестно. Наверняка находились и другие отчаянные головушки, что сюда совались. Да только не выходил никто, чтобы об этом рассказать. И выйду ли я…

Блуждая бесконечными коридорами, я вдруг поняла, что утратила кое-что важнее, чем связь со стихией, — ощущение времени. Я остановилась и обнаружила, что не могу сказать, как давно попала сюда. Начала отсчитывать секунды вслух и уже на пятой с ужасом поняла, что просто не чувствую их длительность. Кажется, между второй и третьей прошла вечность. А четвёртую я называла вообще? Не помню. Кажется, когда-то давно… Но что есть «давно»? Что есть «сейчас» и «скоро»?

— Шесть… семь… — стиснув зубы, упрямо забормотала я, отстукивая ритм пальцем по руке. Нет, или только собираясь отстучать… А почему тогда ноет тыльная сторона ладони, будто я долбила по ней часами?..

Нет, ну должна же быть привязка ко времени! Вот голод тот же… Когда я ела в последний раз? Сейчас я хочу есть? Чёрт, есть я всегда хочу… А как давно — не понять.

Но пространство! Пространство же есть! Его можно замерить шагами… Да вот хоть нитку оторвать, положить и отступить, а над ней световик оставить… Нет, нет, я точно оставляла его на «полу», а не на стене…

Пространство тоже надсмехалось, искривляясь: то удлиняясь, то укорачиваясь. Вскоре меня начали подводить зрение и слух — мерещились чьи-то длинные тени и шёпот, а выхода, сколько бы я ни бродила, всё не было.

— Значит, так оно всё закончится? — в отчаянии крикнула я — ну хоть звуки тут ещё были. — Просто сойду с ума⁈ Навеки останусь блуждать чёрт-те где?..

—Ей, хо́тьют тот? Хо́тьют ты́и ла́ви? — внезапно откликнулись на мой вопль слева…

Нет, справа… сверху? Я не понимаю, откуда шёл голос! Не говоря уж о том, что не понимаю слов… Они человеческие вообще? Или снова галлюцинация?

—Ей, ты ам тыт! — встрепенулась Тарья. А после заорала во весь голос: —Ам тыт! Нан хот олэгы́н? Тыг йи́ен!

И из-за поворота вышел человек.

Глава 35

—Нан мак?— настороженно спросил человек, держась за рукоять ножа.

—А́тхунь. Ос нан?— попятилась Тарья. —Ма́нос ка́нтын лы́лы?

Про «кантын лылы» я уже слышала, это значит «злой дух». Кажется, оба спрашивают друг друга, настоящего ли человека видят перед собой. Пока они обменивались напряжёнными короткими фразами, я, будучи лишь наблюдателем, рассмотрела чужака.

Впрочем, Тарья сделала это быстрее и уже послала мне волну уверенности: «Хорошо, правильно одет. Не менкв». У менква, прикидывающегося человеком, непременно либо лузан наизнанку, либо малица капюшоном вперёд, либо штаны не в чулки заправлены, а наоборот.

Лузан — широкая суконная накидка без рукавов поверх малицы — вроде и впрямь была надета правильно: вместительными карманами для добычи внутрь, а не наружу. И из-за спины выглядывали топор и лук с колчаном — тоже в нужных петлях. И ещё подпоясан основательно так: сам ровдужный ремень — с железными и костяными накладками, а на нём деревянные ножны, расшитые бисером мешочки, чьи-то клыки — как бы не медвежьи, амулеты-меховушки, фигурки-подвески…

На грудь вогула спускались две тонкие чёрные косицы, а сам он на лицо оказался неожиданно молод. Скуластый, лицо чуть вытянутое, а глаза-щёлочки так и сверлят недоверчивым взглядом.

…Кажется, сговорились. Из непонятных мне слов я вычленила лишь общую канву диалога, и в моём понимании это звучало примерно так:

— Зачем тут? — хмурился вогул.

— От плохого зверя бежала.

— От тулмах? — охотник уже наполовину вытянул нож, когда Медвежуй нехорошо зарычала, не зная, куда ей деваться: с одной стороны вроде почти признанный ею человек, а напротив — совсем чужой и опасный.

— Тулмах ам ётум. — Тут Тарья по-хозяйски шлёпнула Медвежуй по мохнатой голове. — Со мной. Другой зверь был. Отсюда пришёл. Совсем люль.

Охотник уважительно посмотрел на росомаху, на нас, задвинул нож обратно, что-то коротко пропел, отчего Медвежуй вдруг прижала уши. Я не вмешивалась.

— В Ёлы пала дальше будешь или пойдёшь?

— Пойду, — уверенно кивнула Тарья за нас обеих.

Кажется, он имел в виду «пойдёшь со мной?», и Тарья именно на это и согласилась. Мансийский сам по себе лаконичный язык, да ещё я не понимала слов, лишь улавливала интонации и общий настрой Тарьи. Но, похоже, нас отсюда выведут и человеку этому можно верить.

Охотник уверенным шагом пошёл вперёд, велев Тарье держаться за него, а Тарья заодно ухватила притихшую росомаху за шкирку. И вновь он сворачивал в места, где и поворотов-то не было, словно знал Промежуть на каком-то другом уровне. Выбирал пути, которых я не видела. Больше не говорил, просто шёл.

Остановился он в совершенно неочевидном для меня месте — ну, ничем оно от других не отличалось: ни в обычном зрении, ни в магическом! Сунул руку в боковую прорезь лузана, выудил оттуда кожаный мешочек, а из него продолговатый металлический предмет в виде ключа. Зажал в зубах инструмент, легко тронул выступающий язычок, и тот отозвался коротким вибрирующим звуком.

«Варган», — подсказала Тарья. Прикрыв глаза, охотник повёл свою странную мелодию: низкие и гулкие вибрации, наполнив воздух, сменялись короткими рваными ударами, плавные и тягучие ноты вдруг рассыпались мелкой звонкой дробью. Ритм завораживал, убеждал, подчинял, меня аж до костей пробрало — и не меня одну.

Стена, которой и рассказывал варган свою историю, замерцала, истончилась, превращаясь в ту же ячеистую плёнку, через которую я попала сюда. В неё охотник и шагнул, потянув за собой, а я, сделав в нормальном мире — небо! деревья! родная тайга! — первый шаг, тут же провалилась по колено.

В рыхлое, белое, скрипучее.

По лицу хлестнул колючий морозный ветер, глаз слепило искрящейся белизной, раскинувшейся вокруг, но никакой магии в этом уже

Осмотрелась: вышли мы у подножья невысокого круглого холма со срезанной верхушкой, и вот ту ровную площадку природа будто обошла стороной. Ни снежинки, ни деревца, лишь утоптанная голая земля да частокол остроголовых идолов — просто грубо отёсанные брёвна со схематично прорезанными лицами.

Один был укутан во множество одёжек, из второго зверем дикобразом торчали ножи, на третьем высилась островерхая шапка. Зато в их основании какого только добра не было. Железные и костяные фигурки, бисерные ленточки, деревянные чашки с засохшей едой, охотничьи луки в миниатюре, кости… Очень много костей, крупных. И, кажется, я даже видела в их куче белеющие фаланги чьей-то кисти — до содрогания пятипалой…

«Куль нёр, — подсказала Тарья. — Чёртова гора».

Пока я глазела на сакральное место, охотник деловито проковырял ножом отверстие в одном истукане, покопался в лузане и вставил в дырку крошечный кристалл. Магический кристалл. А откуда они берутся — это любой ребёнок знает… Я сглотнула. Это он, значит, вот так? Ножом и стрелами?.. Замочил какую-то промежутскую тварь, вырезал из неё кристалл, а теперь жертвует это немыслимое богатство своему богу за удачную охоту?

Боясь осквернить чужое капище неосторожным действием, я полностью передала контроль над телом Тарье: это её мир. Та же, не испытывая ни священного трепета, ни страха, сама полезла наверх и первым делом положила ладони на землю.

Облегчение испытали мы обе, когда родная стихия откликнулась ласковой волной и холм под ногами чуть содрогнулся. Охотник внимательно посмотрел на нас, но ничего не сказал. А после вытащил из-за крошечного амбарчика припрятанные широкие лыжи, подбитые мехом, неодобрительно осмотрел моё драное пальтишко и стоптанные кожаные сапоги, покачал головой.

Кивком велел встать на лыжи и споро зафиксировал меня на них, перетянув сапоги кожаными ремешками. Сам встал позади, вплотную, стопа в стопу, и тоже закрепил свои кисы. Легонько толкнул меня ногой под правую коленку, одновременно продвинув лыжу вперёд. Так же поступил с левой, и ещё несколько коротких шажков проверял синхронность движений. Из-за разницы в росте пока выходило не очень: его колени упирались в заднюю часть бедра, из-за чего меня немного заваливало вперёд, но наловчиться можно.

Видимо, охотник посчитал так же и решил проблему с заваливанием по-своему. Расстегнул пояс, задрал лузан, и сверху на меня опустился тесный суконный мешок, погружая в душную темноту. Затем раздался треск раздираемой ткани, и моя голова тоже пролезла в узкую горловину, уперевшись затылком в опушку поднятого капюшона малицы, а на макушку опустился чужой подбородок. Вогул ещё поёрзал, примеряясь к такой неудобной ноше под лузаном, вжал меня спиной ещё теснее в свою малицу, подёргал за плечи, чтобы опустила их, и мы пошли.

Приноровившись, охотник вскоре перешёл на размеренный бег, а Тарья, поначалу путаясь в ногах, вскоре уловила ритм и расслабилась, спелёнатая и ведомая.

Места явно были хоженые — снег плотный, утоптанный, и вогулу знакомые. Оба молчали, берегли дыхание. Морозец щипал за щёки, у меня открытым оставалось лишь лицо, зато телу было тепло, а макушку согревало чужое дыхание. Длинный щекотный мех капюшона лез в уши, и почесать их никакой возможности не было — руки скрещены на груди под лузаном, широким для одного, но слишком тесным для двоих.

Лыжи легко скользили по снегу, и я впала в какое-то медитативное состояние, вдруг осознав, до чего же устала. Устала постоянно контролировать тело, куда-то плыть, идти, бежать, искать еду, что-то делать, думать… А сейчас было хорошо.

И как же я соскучилась по живым людям… И чувствовала, как Тарью, недоверчивую от природы, сейчас тоже накрывает спокойствие и уверенность. Кто этот человек, зачем он здесь — неважно. Тарья верит ему, а я ей.

— Ёмас? — спросили сверху спустя час или два.

Тарья кивнула: ёмас. Всё хорошо.

А спустя ещё какое-то время впереди вырос незнакомый пауль.

Глава 36

Мы въехали в поселение под заливистый лай собак, три или четыре сразу рванули к охотнику, извиваясь всем телом вслед за хвостами и аж подвывая от радости. Другие насторожились, учуяв от меня запах росомахи, но Медвежуй ещё на подходе убежала в лес.

Мы очень устали, едва не валились с ног. Тарья стояла до сих пор лишь на чистом упрямстве и при поддержке вогула, и то он последний километр уже работал ногами за нас обоих, переняв на себя лишний вес.

И всё же я почувствовала, как в «соседке» при виде немудрящих жилищ посреди тайги разливается тепло, радость узнавания, ощущение чего-то родного, но давно забытого. Это я рассматривала пауль во все глаза, подмечая детали чужого быта — в прошлый-то раз, семь лет назад, ничего толком увидеть не довелось.

Увидела несколько островерхих чумов, покрытых оленьими шкурами в несколько слоёв, и каждый был сложен не менее чем из трёх десятков жердей — основательная такая конструкция. Какие же они большие… И сколько же шкур надо только на один такой? Да тоже не меньше тридцати… Мне отчего-то мнилось, что чум — это что-то маленькое, лёгкое, покрытое берестой и ветками. «Ай, смешная ты, йигирись, — вдруг рассмеялась Тарья. — Берестяной чум — это жетуи ёрнкол, летний. А зимний — вот такой. И шкур больше надо. На один тольконюкдесять, да намюйко, поднючье — ещё столько же. Один чум — четыре нюка. Это восемь раз по десять шкур надо».

Ого, да это ж целое стадо… Недешёвое такое жилище выходит. А их тут… Четыре? Пять.

Стоп. Нет, не это меня поразило сейчас. А лёгкий и счастливый смех Тарьи. Как давно она не говорила со мной так длинно и так охотно!

«Смешная, ага, — согласилась я, тоже расплываясь в улыбке. — И глупая. Совсем ничего не знаю. А ты мне тогда рассказывай, ладно?».

Деревянных построек тоже хватало. Три больших и явно жилых срубных дома —нор-колы, над каждым из трубы вьётся дымок. Снова амбары на «курьих ножках» — побольше и совсем маленькие. Вешала и навесы — для сушки мяса, рыбы и сетей. Большой олений загон, а перед ним несколько особей на привязи, ещё пара впряжена в нарты. Степенные, вальяжные, я аж залюбовалась мощными красивыми животными.

Вслед за собаками навстречу вышли и люди. В основном, мужчины — с непокрытыми головами, несмотря на мороз; лица обветренные, грубые. В тех же малицах либо парках мехом наружу, лузаны поверх, на

На меня смотрели недоверчиво, видимо, чужак тут — редкое событие. А ещё я слишком бледна, слишком странно одета. Мой проводник уже вытряхнул меня из лузана, подхватил под мышки, чтоб не упала, развязал ремешки. Обменялся короткими фразами со встречающими и сдал меня на руки двум женщинам. Вот уж вовремя — ноги совсем не держали, а ели мы в последний раз… не помню когда.

Меньше всего мне хотелось сейчас думать о времени. Вызнать бы, сколько месяцев уже прошло, раз из раннего лета я угодила в глубокую зиму. Пять, шесть? Но вряд ли маньси ответят, какое сейчас число на дворе. Да и пусть. Тарью этот вопрос не заботил, вот и мне дёргаться незачем.

За два часа пути я решила для себя окончательно: ну, про устав и чужой монастырь. Я не знаю, как себя вести здесь, зато знает Тарья, а потому я позволю ей быть первой. К тому же это оказалось неожиданно легко — отпустить поводья и дать, наконец, себе отдохнуть. А Тарья умная девочка, нам же будет проще, если я перестану вести, а останусь лишь наблюдателем. Потому что как же я устала… не за последний месяц и не за полгода. За всё время пребывания в этом мире. А поняла это только сейчас.

Не знаю, какой вес имели здесь слова охотника — слишком уж молод на фоне остальных мужчин — но женщины молча подхватили меня под руки и чуть не волоком внесли меня, обессиленную, в самый большой нор-кол.

Внутри он оказался просторным, зато всё пространство — общим. Железная печка-буржуйка с трубой посреди единой комнаты, высокие нары вдоль стен, на земляном полу — доски, оленьи шкуры да травяные циновки. Здесь же другие женщины хлопотали над котлом с булькающим варевом и сильно пахло варёным мясом, третьи что-то шили или чинили домашнюю утварь, четвёртые смотрели за детьми.

И всё это происходило в передней части дома. «Женская» половина, сообразила я. А дальше, за очаг, хозяйкам хода нет, там только для мужчин.

Меня быстро раздели догола, огородив угол ситцевой занавеской. Тарья не сопротивлялась, видимо, так было нужно, а я лишь с любопытством наблюдала со стороны. Женщины что-то бормотали на своём, с интересом щупая и вискозную подкладку убитого пальтишка, и яркий шерстяной платок тонкой выделки, что я прихватила в Криводановой. В него я заматывалась взамен утраченной блузки, а сверху фиксировала жилетом.

Мои кожаные сапоги и толстые вязаные носки тут же сосватали суровому мальчонке, что строгал деревяшку в дальнем углу дома. Ну, как пришло, так и ушло, чего жалеть. Всю остальную мою одежонку тоже быстро разобрали и уже куда-то припрятали.

— Ай-е, зачем белая такая? — дивились моей коже женщины, быстро натирая тело и распущенные волосы каким-то пахучим жиром, смешанным с золой.

У маньси-то кожа хоть и светлая, но чуть смугловатая, с жёлтым подтоном. Моя же сейчас — и снова остро кольнуло в сердце — была снежно-белая, чуть с розовинкой, как у дорогой фарфоровой куклы. Вернее, такая, как только у натуральных блондинок бывает. Тарья не ответила, тоже помрачнела. Пусть за время путешествия моё лицо и руки успели немного подзагореть, но сейчас я посмотрела на остальное тело и снова чуть не заплакала.

Царапины на боку поджили, а всё равно выглядели устрашающе. Да и сама — грязная, тощая, все рёбра наружу. Когда стянули повязку с лица, которой я заматывала пустую глазницу, даже не дёрнулась. Женщины цокали языками, качали головой, тихо переговаривались, но я уже не вникала в разговоры, сомлев в тепле.

Вооружившись костяными скребками, они в четыре руки счистили с меня зольный жир вместе с грязью, костяным же мелким гребнем вычесали его из волос. Затем одна принесла в котелке чистого пушистого снега, и меня быстро растёрли уже им, а потом обсушили тряпицей.

Волосы забрали в две косы, вплетя в них по синей шерстяной нитке и украсив хвостики косниками — кожаными треугольничками с металлическими подвесками и бисерными кисточками. А понизу, как Тарье всегда и хотелось, скрепили концы кос медной цепочкой, признавая её уже не ребёнком, но девушкой.

Облачили нас в крапивную рубашку самого простецкого кроя — два сшитых полотнища с прямыми рукавами да нагрудным разрезом для головы. Подпоясали мягким ровдужным поясом-повязкой, пропустили между ног прикреплённую к нему полосу сзади и подвязали её спереди. Вместо носок и штанов мне теперь полагались длинные чулки — судя по запаху, из собачьей шерсти, а поверх рубахи — распашной халат и оленья саха. Не пожалели и нитку бус на шею.

Если чем и кормили, то этого я уже не помнила, всё глубже проваливаясь в дремотную негу от вынужденного безделья. Интересно, так себя чувствовала Тарья все эти годы? Засасывает ведь, как в болото, это ленивое созерцание… Хочешь — смотри, не хочешь — спи. А спать мне очень хотелось.

Мы и спали потом. Долго, в мягком меховом мешке, и не мешало нам ни скопление народа вокруг, ни новые запахи, не всегда приятные. В этом нор-коле жило человек двенадцать, включая детей и стариков. Принадлежал ли тот молодой охотник к этой же семье, я не знала, больше не видела его. Тарью ни о чём не спрашивали, и сама она по большей части молчала. Но так словно и было правильно: привели — ну и живи.

А вот проснулась я от пронзительного визга над ухом и ещё подумала, что младенец вроде по-другому плакал, не так истошно, и не с такими дребезжащими старческими нотками… И тут моментально пришла в себя.

Аграфена Ларионовна крыла Тарью отборной руганью, а та, созерцая прабабку нашим единственным глазом, ехидно ухмылялась в ответ.

— Я ж думала: всё, сгинула! — вопил призрак. — А она, паршивка, жива-живёхонька! Лежит, скалится! А ну отвечай как на духу: где была⁈ Да я ж с ума едва не сошла! Говорила тебе в Промежуть не соваться? Говорила, дрянь⁈ Навеки меня неприкаянной оставить решила? Часть дара взяла да и пропади оно всё пропадом, да? А что мне до скончания веков теперь тут болтаться с остатком — ни туда ни сюда — об этом не подумала⁈

— Ми́нэн, ка́нтын а́неква, — буркнула

— Это я-то злая бабка? Это я-то — отвали⁈ — взъярилась Аграфена пуще прежнего, пока не сообразила, кто с ней говорит. — А-аа… Ах ты ж, отродье вогульское… А ну старшую свою сюда зови!

— А не позову, — фыркнула Тарья. — Спит.

— Ну, так буди, поганка ты эдакая! Полтора года ни слуху ни духу, все глаза по вам, дурам несчастным, выплакала, а тут надо ж — явились не запылились!..

Этого я вынести уже не смогла.

— Что?.. — задвинула я Тарью назад, не поверив ушам. — Аграфена Ларионовна, что вы такое говорите? Полтора года⁈ Как это может быть! Я же вас вчера только видела!

— Ох ты ж, смотрите, кто проснулся! А так! Похоронили тебя ужо, девонька! Решили, тварь какая промежутская тебя и загрызла, або обычный зверь, або лихой человек поглумился да прикопал где-нибудь… Проведали ж, что ты в бега рванула. Кому говорила меня слушаться? Ах ты ж!.. Зла не хватает! Живёхонькая… Ох, живёхонька девонька моя, счастье-то какое, отмолила внученьку… Выпороть бы тебя, дрянь такую! А даже обнять-то не могу…

Аграфена всё причитала, летая вокруг, а я уловила движение сбоку. Женщины из нор-кола сбились в стайку у стены и настороженно смотрели, как пришлая разговаривает с кем-то невидимым — то на маньси, то на чужом языке.

Проснулась я поздно — все уже были при делах, а меня, по-видимому, трогать пока не велели. Я юркнула обратно, вновь отдавая контроль Тарье. С Аграфеной позже поговорим, не здесь же. Но полтора года!.. Ч-чёрт…

Объясняться Тарье не пришлось. Разогнав женщин, к нам подошёл вчерашний охотник, хмуро оглядел и сказал на маньси:

—Няйт хумс тобой говорить будет. За мной иди, маленькаяняйт нэ.

Глава 37

Кондинское, пауль Касымья́, зима 1935–1936

Шаман, по-видимому, нашу судьбу и решит: будет ли от чужачки польза или только вред. В пауле лишних людей не бывает, каждый при деле. Вот и сейчас мы шли за «нашим» охотником, а в поселении кипела жизнь.

Кто-то кормил собак, кто-то принимал свежий улов и тут же разделывал рыбу. В ход шло всё: из чешуи варили студень и клей, головы и потроха шли в уху (Тарья облизнулась), кости высушивали и перемалывали в питательную муку. Кто-то рубил дрова или чинил инвентарь, кто-то выбивал оленьи шкуры.

После нескольких лет, проведённых среди Барятинских и Ланских, лица маньси казались мне каменными, ни малейшего оттенка эмоций на них, разве что глаза цепкие, недоверчивые. Меня провожали короткими взглядами и тут же возвращались к работе. Ни спросить, кто я такая, ни поинтересоваться, куда ведут… Завидят нашего провожатого, чуть кивнут, и всё. А мы даже имя его не узнали.

Вообще-то нужно его поблагодарить за то, что вывел из Промежути, хоть спасибо сказать… Тарья тут же насмешливо фыркнула: «Спасибо… звук один. Сказала — и нет его. Апумаси́паделать надо, а не говорить. А тебе разве есть чем?».

И тут же принялась меня поучать, радуясь, что знает больше. Просто словами благодарить у маньси не принято, обязательно должен быть ответный поступок. Вот, допустим, заблудился охотник в тайге, а второй его нашёл. Так спасённый в следующий раз с ним добычей поделится. Или нож хороший подарит, или амулет на удачу, или к себе на угощение позовёт и отдаст лучший кусок мяса. Вот это пумасипа — «спасибо» на маньси — и есть.

Вот как. Нам действительно пока нечем ответить на добро, но Тарья объяснила, что сразу от нас благодарности и не ждут. И если уж словами благодарить, то их не спасителю говорить надо, а всем прочим людям рассказать, что охотник этот — смелый, сильный, удачливый и хорошее дело совершил. Но «хорошее» ли мы «дело» — пока неизвестно, это няйт хум сейчас решит, потому-то Тарья ничего вчера женщинам не сказала.

— Ишь, жениха себе уже сыскала! — возмущённо ворчала Аграфена, летя сбоку. — На бабку ноль внимания, а за узкоглазым да неказистым бежит-поспешает, аж косы назад! До мышей мне породу измельчить решила? Сама вогулка низкорослая, так и полюбовничка себе по стати присмотрела?

Тарья раздражённо отмахивалась от призрака, что-то шипела на мансийском. Я не высовывалась вовсе. Охотник пару раз обернулся, подозрительно оглядел пустой морозный воздух рядом с нами, но опять смолчал. Неразговорчивый.

Шли недолго. На окраине пауля близ реки началась рощица и на деревьях тут и там виднелись повязанные цветные ленточки. Непростое место, священное, это я уже поняла. И вход в полуземлянку, надёжно присыпанную сверху снегом, сама бы не отыскала. Дымок от неё вился, но сбоку, к реке, сразу и не заметишь. Дверь была такая низкая, что даже нам пришлось согнуться вслед за охотником, чтобы войти, а внутри зрение не сразу приспособилось к темени. В том нор-коле хотя бы маленькие слюдяные оконца были, а тут вообще ничего.

Внутри пахло шалфеем, полынью и дымом, у стены потрескивал огонь. На этот раз не железная печка, а какой-то традиционный очаг — дальний родственник камина, только сложен не из камней, а из длинных жердей, обмазанных глиной. Как? Чувал называется? Спасибо, милая.

Хозяина я не увидела, хоть и слышала певучее бормотание в тёмном углу. Наш провожатый предупредительно вскинул руку, но Тарье и так не нужно было ничего объяснять: пока ритуал не закончится — ни звука. Притихла и Аграфена, настороженно озираясь вокруг и демонстративно зажимая нос. Хоть и дикарство, а и на неё, потустороннюю сущность, видимо, своя управа имеется. От той же полыни она и раньше нос воротила, когда я окуривала себя ею от комаров. Не любит, похоже.

Когда глаз привык к темноте, я осторожно осмотрелась. Очень странно было не самой направлять взгляд, а смотреть лишь туда, куда хочет Тарья. Но даже взглядом я боялась выдать себя — а ну как снова прогонят, если не так посмотрю. Да и решила ведь уже во всём ей довериться, пока мы у маньси.

По стенам были развешаныонгоны— вытянутые фигурки духов, берестяные маски, пучки трав, рога и высушенные лапы, подвески. Только струнных инструментов разных форм я насчитала штук семь. А вот и главный помощник шамана…

Светлый круг массивного бубна лежал на полу, на яркой цветастой тряпке, в которой я с удивлением узнала свой же павловопосадский платок. Рядом с бубном — деревянная плошка с молоком. А за плошкой, в самом углу высился тряпичный ком, который и издавал напевные

Периодически он окроплял бубен веточкой полыни, а в конце действа вылил остаток молока на мембрану и, осторожно поглаживая, втёр его в натянутую кожу. Замолчал. И наконец поднял лицо и вперился в нас взглядом.

Определять возраст маньси я не умела, но этот был стар: седые космы, изрезанное морщинами тёмное лицо, а глаза совсем выцветшие. Что делать-то нужно? Поклониться? Поприветствовать как-то, проявить уважение? Но Тарья молчала и не двигалась, так же смотря на него в упор.

То, что сперва мне показалось бесформенным комом, оказалось длинным кафтаном из оленьей шкуры, поверхность которого полностью была покрыта многочисленными деталями. Металлические кольца, колокольчики, ленты, костяные пластинки. С рукавов, ворота и железного обруча на лбу свисала бахрома с подвесками, и каждое движение сопровождалось позвякиванием.

— Фу-ты ну-ты, в гляделки теперь играть будет, — вновь заворчала бабка. — Нечего тебе тут делать, плохое место, да и старик уж больно глазастый…

— Ми́нэн, — коротко бросила в сторону Тарья. — Уйди.

— Са́мпаль во́псын хо́тпа? — заинтересованно спросил шаман, склонив голову и прищурившись.

По-русски это — «человек, который кое-что видит и слышит», тут же дала понять Тарья. То есть способный видеть потусторонний мир и духов. Спрашивает, провидица ли я.

— Ай-е, — буркнула Тарья. — Ам ща́щеквам — бабка тут моя. Ка́нтын а́неква…

— Бабка — хорошо. Сильный предок, хорошая защита тебе, — кивнул шаман.

— Ну, хоть пугало это ряженое дело говорит, — фыркнула Аграфена. — Бабку слушать надо, так что давай, девонька, отсюда потихоньку…

— Говорливая больно только, — внезапно перешёл на русский шаман. — Тяжёлая душа, беспокойная. Жадностью мается. Пока не отдаст, не успокоится. А ты думай, руска ты или маньси. Это ты без бабки можешь, а бабка без тебя нет, вот и прилепилась.

— Да ты что, старый пень, несёшь-то⁈ — взвизгнула Аграфена…

…Но шаман уже метнул в неё какой-то оберег, сорванный с виска, и бабка растворилась в воздухе с жуткими ругательствами. И ведь не промазал… Неужели тоже её видит⁈

— И сама ты опасная. Два дыхания у тебя, а нельзя человеку две лылы иметь. Беда от тебя будет.

Э-э-э… А я разве не утьщи-тень? Ну, так много не мало… Сколько там вообще душ положено иметь: четыре, шесть? Или у утьщи своего сознания быть не должно, вот старик и беспокоится, что я тоже лылы? В самый корень, значит, зрит. Похоже, менквом быть — и то меньшее преступление. Ох, чую, снова нам пристанище искать… А по зиме мы далеко не уйдём. И вряд ли в этот раз нас до Барятинских с ветерком довезут. А больше-то некуда.

Шаман молчал, молчала и Тарья. Я было дёрнулась: уж какие-нибудь слова да найду, сумею убедить, чтобы хотя б до весны оставили! Но Тарья решительно пресекла мои попытки перехватить контроль над телом: жди.

— То́хта говорит, в Ёлы пала зайти можешь, а выйти не умеешь. Но земля тебя слушается, — наконец отмер старик. — Показывай, что знаешь, няйт нэ. Думать буду.

«Справишься? — тут же заволновалась я. — Он же сейчас тебя тоже шаманкой назвал? Шаманкам-то можно чуть другими быть? Мало ли, сколько у них этих лылы… Давай, может, я?».

Сама-то она ни со стихией, ни с магией раньше не упражнялась, но Тарья упрямо мотнула головой. Потянулась к земле, и та послушно отозвалась дрожью. Проваливать или дыбить пол не стала, но вытянула из него крупный камень, а в чувал подкинула полешко, даже не взглянув на него и, конечно, не прикоснувшись.

— Мало, — поморщился шаман и кивнул Тохте, тому самому охотнику, что хмуро стоял поодаль. Охотник снял со стены продолговатый струнный инструмент в виде лодки и передал санквылта́п нам. — Покажи, как петь умеешь.

Петь?.. Это ещё зачем? Пением-то что намагичить можно⁈ А-а… А ведь охотник игрой на варгане проход из Промежути и открыл, получается… И ещё чуть раньше: когда что-то коротко напел, а Медвежуй, как нашкодивший щенок, уши прижала. Тогда… А как это вообще? Магия же на глифах построена. Заклинания-то графичные, визуальные. Вербальных же нет!

— Я по-другому ха́щтал ва́рмаль делаю, — Тарья снова мотнула головой.

Напряглась, сосредоточилась и — умница моя! — вытянула из уплотнённой стихии неровную нитку магии. На крохотный светошар хватило.

А, съели? Ну, что на это скажете⁈.

— Руска, — презрительно усмехнулся шаман, нисколько не удивившись. — Они так учат.

— Маньси! — гордо вздёрнула нос Тарья. — Дочери Ахтамака дочь.

— Ахтамак а́пыг? — мгновенно подобрался старик. — Внучка? Ахтамак Сартынья о́лы?

И буквально впился в нас жадным взглядом. Что бы это ни значило, а количество лылы в нас, кажется, вдруг стало неважным. Равно как и магические умения, столь отличные от привычных ему шаманских практик.

Теперь точно не прогонят, поняла я. А вот выпустят ли…

Глава 38

В чём был интерес Касы́ма-о́йки — так звали шамана-старика — он нам, конечно, объяснять не стал. Просто сказал: «Живи тут». Мы и жили.

Пауль этот назывался Касымья́, а что имя шамана звучало так же, совпадением не было. Касым-ойка был не только местным шаманом, но и старостой, так что имя это получил не от рождения, а за заслуги, когда стал самым уважаемым человеком в поселении.

Мы остались в том же нор-коле, он-то и принадлежал семье шамана, пусть сам Касым-ойка жил отдельно. Охотник Тохта оказался его внуком и учеником, потому те женщины, отмывшие и накормившие меня в первый день, его тогда безропотно послушались. Одна из них — немолодая Ма́ась — оказалась женой его родного дядьки; вторая, Е́нько, была старшей и ещё незамужней сестрой, поэтому до сих пор жила с родными.

Нас ни в чём не обделяли, но и преференций никаких не делали. Мы получали еду из общего котла наравне с прочими домочадцами, а если забивали оленя или разделывали дичь, то куски нам доставались поменьше, но столько же, сколько обычно давали младшему поколению. Лучшие части — сердце, печень, язык, костный мозг, глаза и прочие деликатесы — понятно, главе семейства. Рёбра, мясо с ног — добытчикам. Хозяйке — хранительнице очага, и прочим полноценным работникам отдавали мясо попроще и то, что можно пустить на заготовки: кости, кишки.

Разнообразием еда не отличалась: рыба, мясо, хлеб. Добытое варили, коптили, сушили, вялили, жарили, ели сырым. Похлёбки — уху или

Как и практически вся жизнедеятельность маньси, приготовление и употребление пищи сопровождались обязательными ритуалами: горячий хлеб только из печи резать ножом нельзя — он ещё «живой», и его это ранит. При нарезке проворачивать лепёшку вкруговую тоже нельзя — если хлеб вертится, то и у человека всё кувырком пойдёт. И не приведи Нуми-Торум, чтобы хоть крошка на пол упала.

Тарья все эти обычаи вспоминала легко, будто и не жила последние семь лет среди русских, а я лишь вздыхала с облегчением: да уж, наворотила бы дел по незнанию.

Единственное, Касым-ойка велел каждый день поить нас оленьим молоком, а по возможности — и кровью. Я одобрила это чисто из практических соображений — всё-таки незаменимый источник железа, белка и витаминов. Тарья же обрадовалась совсем иначе, разъяснив мне сакральный смысл действа: это очищение, подготовка. Кажется, нас всё же берут в ученицы.

Длилось это около трёх недель. Тарья безропотно выполняла всю работу, что ей поручали: чистила рыбу, помогала с заготовками, плела из заготовленной бересты коробы, чинила одежду, следила за очагом. Всё это ей было не по нраву и не по рукам — нужной сноровки не хватало, но она не спорила и не ленилась.

А хотелось ей другого, уж я-то видела, как она украдкой поглядывала на мужскую половину вечерами и тайно вздыхала, делая очередной неровный стежок толстой иглой. Мужчины там чинили охотничьи снасти, затачивали ножи, чистили ружья, изготавливали ловушки на зверя. А уж с какой тоской она провожала уходящих охотников взглядом… Или только одного?

Надолго её не хватило. Последние несколько дней она подстерегала Тохту, посматривая на него издали, пока не набралась смелости подойти и не выпалила:

— Возьми с собой на охоту, яныг юрт! Я меткая, я землю и зверя чую.

Вообще незамужние молодые девушки нередко охотились на мелких зверей и птиц. Серьёзный Тохта если и удивился, то вида не подал. Со дня, как он привёл нас к шаману, он больше и слова нам не сказал, хоть и жили мы в одном нор-коле и ели тоже вместе. Вот и сейчас он растерялся на миг, но уверенно мотнул головой.

— На лыжах даже стоять не умеешь, а́гирись.

— Научи! Всю добычу тебе отдавать буду!

А, вот как она отблагодарить хочет. Я почувствовала, что Тарью царапнуло обращение «девочка» — как к несмышлёнышу какому-то, ребёнку, но проглотила ведь.

Тохта ещё раз отрицательно качнул головой и молча ушёл.

— Охотиться ей вздумалось… — бурчала вездесущая Аграфена. — А того ли тебе в самом деле охота? Ишь, глазками стреляет, паршивка. Какой раз говорю: не тому тебе учиться надо. Или старшую зови, с той хоть договориться можно, чего она там заснула-то?

— Уйди, злая анеква, не хочу тебя.

Аграфена ругалась, Тарья коротко огрызалась. Бабка по десять раз на день взывала к моей совести, но я молчала. Хочет общения — так пусть прежде с настоящей внучкой отношения выстроит. Тарья-то крепкий орешек, до сих пор в себе обиду на бабку носит, а Аграфена всё никак в толк не возьмёт, что руганью «вогульское отродье» не пронять и что стратегию уже сменить бы надо.

На немедленном возвращении в Самарово бабка не настаивала: сама понимала, что по зиме это дурная затея. Меня действительно официально признали умершей. Новость о моём побеге спустя полгода долетела и до Барятинских, и тем бы по-хорошему стоило предъявить Ланским, что не уберегли кровиночку, да только не в том положении они были, чтобы требовать компенсацию. Ланские точно отбрехались бы: сама сбежала, сама и сгинула. А Барятинским лишь облегчение, что тюменский граф взамен никого просить не стал.

Карантин с Тюменской губернии сняли тем же летом, а большего Аграфена не знала. По поводу Ланских мои родственнички, конечно, злорадствовали: мол, поделом им, воздал бог за гордыню. Но я-то понимала, что с возвращением Бронислава Казимировича те, хоть и нескоро, но восстановят в губернии порядок. Денег-то куры не клюют.

Выпишут себе новых умельцев, беженцев из Европы до сих пор хватает. Навезут в деревни на осиротевшие земли крестьян из центральной глубинки, а то и из казахских степей: вот, живите на готовом да работайте. Выплывут, выгрызут.

В местную политическую ситуацию я вскоре тоже вникла: имеющий уши да услышит. Мужчины у очага негодовали, что ясак в этом году вырос вдвое и что охотники из дальних стойбищ уже второй месяц без добычи сидят — всё уходит в Сартынью, якобы это «русский барин» лютует. Что самим с теми же русскими торговать не дают: разошёлся кондинский князёк, запретил. Всё через него теперь, а через него — всё равно что даром, больно уж жирную часть дерёт за посредничество. Все паули уже на Конде поприжал, да всё ему мало.

— Ай-Пык, — тихо сказала Тарья.

И нехорошо так сказала, недобро. А что это за новое чувство в ней крепло, я пока не поняла, но с интересом наблюдала, как она всё увереннее проявляет характер.

«Отчим твой? Который новый князь в Сартынье?» — спросила я. Тарья в ответ буркнула что-то невразумительное. Мы с ней не обсуждали это раньше — дела давно минувшие. Но сейчас я осмыслила заново: Тарью выгнали из пауля не из-за меня, «кантын лылы», и не из-за того, что полукровка, «русского барина» дочь.

Сам-то Ай-Пык невесть кто, откуда в Сартынье взялся — неведомо. А вот с покойным князем Ахтамаком сроднился, второго внука ему родил и вроде при нём теперь и состоит, пока не подрастёт законный наследник: преемственность власти маньси глубоко уважали, чтобы гнев духов-покровителей пауля на себя не навлечь. А от старшей «ненужной дочери» после смерти Пилай третьими родами быстренько избавился, чтобы уж ничто не мешало полноте его власти.

«А разве могло помешать? — осторожно спросила я. — Дочери-то всё равно не наследуют». У маньси жёсткое разделение сфер влияния: женщины главенствовали дома, в быту, все семейные обряды и ритуалы тоже на них. А за «внешний» мир — добычу, торговлю, отношения с соседями — отвечают мужчины. Патриархат как есть.

Тарья мне не ответила. А что в том задумчивом молчании крылось — долго гадать мне не пришлось.

Глава 39

Упорство Тарьи я

Впрочем, далеко от пауля не отходила, сама за охотниками не увязывалась: ждала, упрямая, когда сами позовут. Только один раз прихватила рыбёшку, отошла подальше и как-то переливчато свистнула, я аж удивилась, что мы и так, оказывается, умеем. И удивилась ещё сильнее, когда на свист вскоре прибежала Медвежуй — я-то была уверена, что тварь окончательно от нас отстала и растворилась в лесах! Росомаха, конечно, безбашенная и хитрая, за то её люди и не любят — потому что ловушки обходит с лёгкостью, а приманку, а то и попавшуюся добычу себе забирает. Но в пауль-то ума достаёт не соваться: тут и люди, и собаки.

И ещё, как оказалось, маги.

Над природой магии я задумывалась не раз, всё не давала покоя одна мысль. Раз владение сырой стихией — землёй, огнём, водицей, ну или что ещё кому подвластно — это, так сказать, начальный этап, самый простой на пути освоения магии, то следующий должен быть соразмерно сложнее, а не сразу на целый порядок.

Ну, логично же предположить, что голосом человек изначально владеет лучше, чем рисованием, да? Однако академическая магия, известная Аграфене и другим знакомым мне одарённым, была именно что графичной, глифовой. А ещё сложной и замороченной. Да ещё Касым-ойка сам признал, что это только русские так учат. Тогда между простой стихийной силой и нашей мудрёной магеометрией наверняка же что-то попроще должно быть?

Вот маньси, похоже, этим «чем-то» и владели. По Промежути-то расхаживать как у себя дома! В произвольных местах проходы открывать! Однако объяснять мне никто ничего не торопился, а Тарья тоже набралась терпения и не спрашивала.

Кажется, настрой её я поняла: хочет прежде серьёзной барышней себя показать. Может, пустое любопытство тут не в чести. И для чего-то ж нас отпаивают молоком и кровью — значит, придёт ещё время.

Оно и пришло. Четыре дня нам пришлось провести в мань-коле, «бабьем доме» на окраине. С началом эпидемии из-за нервов, перенапряжения, а потом и из-за плохого питания, я как-то снова позабыла о женских делах. Ну, аменорея при стрессе неудивительна, а у нас цикл-то ещё толком не устаканился. Ну, что нам — четырнадцать с небольшим всего. Это если биологический возраст считать. По документам-то весной уже шестнадцать будет. Хорошо это, интересно, или плохо? А вот в пауле пожили с месяц, а тут тебе и белок, и омега-три с прочими витаминами из вездесущего рыбьего жира, и железо — и вот, поди ж ты, снова здравствуйте.

А высушенный мох, я вам скажу, это совсем не то же самое, что вата с ветошью. И то — если есть. А то просто радуйся, что одежда многослойная и никто не видит. Но к гигиене я Тарью приучила накрепко и сейчас с облегчением пожинала плоды своих усилий, тихо отсиживаясь в уголочке. Зато теперь всё по правилам и не «эсырма́»: ничего Тарья не осквернит, если в общем доме не останется.

Глядя, как деловито Тарья со всем справляется — вот просто насупится и молча делает, да ведь хорошо всё делает! — меня уже не раз кольнула совесть. А не заигралась ли ты, Таш, во всезнайку?

Ладно, поначалу по-другому нельзя было — и Тарья ни бельмеса по-русски, и попросту напугана и растеряна была: ребёнок же. А я вот настолько привыкла нами командовать, что чуть не пропустила момент, когда уже не ребёнок. Что скрытничает и замыкается. Благо опомнилась. Теперь бы ещё окончательно свыкнуться с мыслью, что не одна я знаю, что лучше для нас обеих.

А Тарья так рьяно принялась доказывать свою самостоятельность, что сразу стало ясно: это не для Аграфены, не для маньси. Для меня. Что она тоже может. И хочет. А может, уже давно хочет, просто не говорила, а я отчего-то была уверена, что она до сих пор нуждается в опеке и пригляде.

«Прости, милая, — шепнула я, когда осознала это. — Не заметила, как ты выросла. Знаешь же, что для родителей дети всегда маленькие. А ты мне как младшая сестра, вот и думала, что я одна всегда лучше знаю, как нам жить».

— Ты сильная, — не сразу ответила она. — Много знаешь. Но я сама тоже хочу. Здесь. А потом ты, если что знать не буду.

«Тогда не буду мешать, милая, — улыбнулась я. — Но я всегда рядом, помни». И, кажется, наросший за последние два месяца ледок недоверия наконец треснул.

А после возвращения из мань-кола к нам подошёл предельно серьёзный Тохта и вновь отвёл к деду. Готовы, значит. Может, и учить чему начнут. С Аграфеной-то Тарья так и не разговаривала, та и отстала. Хотя мне, конечно, было жаль: магия — которая настоящая, концентрированная, и из которой всякие сложные заклятья рисовать можно — мне казалась чертовски увлекательной штукой. Да ещё на запястье новый виток браслета появился — что-то ведь это да значит?

И дар… Ну, рано или поздно его придётся освоить. Да хотя бы чтобы от бабки наконец избавиться.

Но я своё мнение Тарье не навязывала и даже не заводила об этом разговор. Пусть хоть как-то общаться начнут, а там и посмотрим.

Из Касыма-ойки, впрочем, учитель тоже оказался так себе. У меня-то язык чесался спросить, что это за сила такая: чтобы пением хащтал вармаль — то есть «чудеса» — делать. А вот Тарья сдержанно молчала, и это оказалось верной стратегией. Видимо, ученикам чесать языком не положено, а если покажут что — хватай и радуйся.

Вот и шаман сначала долго и пристально нас рассматривал каким-то внутренним взором, а потом всё же кивнул и приказал петь.

А Тарья и запела.

Вернее, набрала побольше воздуха в лёгкие и начала тянуть одну низкую гортанную ноту. Кто научил, от кого слышала? В нор-коле едва ли не каждый вечер и играли, и рассказывали сказки, и пели их. Музыкальная культура у маньси оказалась на удивление развитой, одних только инструментов было не менее тридцати — и ударных, и струнных, и щипковых, и всяких погремушек не счесть.

Но только откуда Тарья взяла такую манеру исполнения — едва ли не горловую, как у

Когда у Тарьи кончилось дыхание, шаман довольно крякнул. А потом велел выбрать себе инструмент из развешенных по стенам и разложенных на нарах. Тарья тронула струны санквылтапа, потом провела пальцем по подобию арфы — тор-сапал-юху. Шаманскому бубну-койпу уважительно поклонилась, но даже подходить не стала.

Несколько инструментов взяла в руки, примерилась. И ещё некоторое время делала вид, что не может выбрать, хотя внутри-то давно уже всё решила. А потом уверенно взяла с пристенной лавки варган, закусила и тронула язычок, издав чистый глубокий звук.

— Этот.

И — вот мелкая упрямица! — с вызовом посмотрела на Тохту.

Я внутри расхохоталась. Что, на измор решила брать? Пока пумасипу ему от всей души не причинит, не отстанет?

Тохта — сидел он у чувала, как обычно и сидят маньси: одна нога подогнута по-турецки, вторая вытянута — приподнял голову, но и бровью не повёл. Отблески огня плясали на гладком, ничего не выражающем лице, а я присмотрелась (ладно, не я, Тарья!) внимательно и поняла, что у него ни над губой, ни на широком подбородке ещё ничего не растёт. Да он ведь даже младше Саши Ланского будет! — вдруг поняла я. А серьёзности и выдержки на пятерых Брониславов хватит. Но, сдаётся мне, младшенькая моя и такого с собой считаться заставит.

На том первый урок и завершился.

Глава 40

С того же дня от большинства домашних дел Тарью освободили, а Касым-ойка наказал каждый день приходить к нему.

— Ишь, песенки распевает, — шипела Аграфена. — Дурь это всё! Дикарство какое-то. Нащупали эти первобытные кой-какую силушку — и туда же: сразу шаманы великие, с богами якобы говорят, волю их передают… Чурбанам молятся! Дурят таких же болванов диких. И добро б деньгой брали, так за еду же! А я-то тебе по науке всё, по уму! Кто тебя ещё научит, коль не я? Академиев-то тебе пока не светит. Вон, Мишка своих двояшек старших в захолустный Тобольск едва снарядил, так и то доучиться денег не хватило… А раньше-то! Каждого юнца в Московию отправляли, да ещё порой и ублюдков, бывало, если больно способные были… И к каждому-то Барятинскому все профессора с уважением, а то и сам ректор, бывало, в пояс кланялся. А дом-то каков у нас в столице был! Каменный, в четыре этажа, три сотни лет без малого под нами простоял… А уж сколько балов он перевидал… Продали, ироды! За сущее копьё ведь продали! Это Севка всё, Мишки с Ромкой отец да дед твой — ох, карты любил, вот и проигрался, дурень. Мало я его, внучка́, порола…

Ну, всё, оседлала прабабка любимого конька. Как прежде сильны были Барятинские, да как ныне измельчали. А вот, конечно, придём мы с Тарьей — случайное вогульское отродье, позор семьи — и сразу всё наладится.

Когда Тарья под аккомпанемент очередной такой отповеди завернула какую-то совсем уж невозможную руладу, отрабатывая выученные фонемы, Аграфену снесло — вот клянусь, снесло! — на полметра порывом невидимого ветра.

Пока что она выпевала только отдельные звуки, большему Касым-ойка ещё не учил. Но и те — до изнеможения, до хрипоты, до саднящего горла. А когда пропадал голос, Тарья бралась за варган и тоже до зудящих губ отрабатывала то же самое, но инструментом.

Я внимательно следила при этом за происходящим в магическом спектре. И… не знаю, как, но оно работало. Это не была сырая стихия, с которой мы уже более-менее сладили, но это не была и та магия, которую показывала Аграфена. Никаких светящихся ниток, но вокруг появлялись яркие точки, которые можно было закручивать, тоже уплотнять или рассеивать. Вот вихрем такой светящейся россыпи Тарья и отмахнулась от не ожидавшей подвоха прабабки.

Обиженная Аграфена не проявлялась аж три дня. А когда-таки соизволила, то, поджав губы, пробурчала:

— Ну, может, и такое на что-нибудь да сгодится. Да горло смажь чем-нибудь! Нужна ты мне такая… И так безъязыкая, дак теперь ещё и безголосая будешь? И пополощи, пополощи, уж в травках вогулы твои поболее моего смыслят…

Тохту Тарья взялась осаждать с не меньшей маниакальностью, чем Медвежуй нас когда-то. Не уверена, что там присутствовал романтический интерес, а если и был, то Тарья тщательно это скрывала даже от меня. Скорее её задевало снисходительное равнодушие юноши, в глазах которого мы были неразумным ребёнком. А он, можно подумать, весь такой взрослый и разумный.

Тщеславной, кажется, Тарья не была. По крайней мере не строила из себя кого-то, кем не являлась, или кого-то, кем хотела быть. Наши магические способности при нём не выпячивала, знатным происхождением не бахвалилась. А что до флирта — так этим там точно не пахло. Это Аграфена сколько угодно могла ворчать, что Тарья якобы глазки строит. А я-то тоже пожила и точно скажу: таким тяжёлым, пристальным взглядом исподлобья ни одна девица — хоть вогулка, хоть русская — завлекать зазнобу не станет.

Нет, ей, кажется, просто хотелось признания. Что не ребёнок, что не глупая, а тоже кое-что понимает. И что своя, не чужая.

И за спасение, конечно, хотела достойно отплатить. Да только как, если тебя всерьёз не воспринимают? Не тесёмку же бисерную спасителю в благодарность сплести. Ей-то хотелось по-настоящему: чтобы пумасипа достойная вышла, соразмерная. Чтобы она сделала что-то хорошее в ответ, и Тохта бы с уважением так взглянул, и чтобы должной она себя больше не чувствовала.

Нам, кстати, Маась бисерную повязку на отсутствующий глаз сплела. Аккурат на следующий день после того, как Тохта спросил как бы невзначай:

— Глаз твой где?

— Анекве отдала, — так же коротко ответила Тарья.

Большего он и не спрашивал, как будто это нормально — мёртвому предку часть себя отдать. Ах да, чёрт… В их-то понимании как раз нормально.

Ну что ж, Тарья своего добилась.

Уже пару недель она подстерегала Тохту по утрам на излюбленной им ворге — оленьей тропе. Во всеоружии: на лыжах, с коротким ножом — и где только успела раздобыть! — с дневным запасом еды в берестяном пе́стере на лямках за спиной. Сама же этот короб-рюкзак и сплела.

Не выдержав очередного сверлящего

Так и повелось. Тарья всё это наверняка знала, а для меня было в новинку, что охота у маньси не активная, а больше пассивная деятельность. Охотники, по сути, и не охотились — так, чтобы самим дичь стрелять или один на один со зверем выходить. Нет, Тохта заранее тщательно изучал звериные тропы, расставлял ловушки, а после обходил свои «угодья» и забирал добычу.

А ловушек тех было множество: и самострелы на дикого лося, и слопцы — на местном диалекте«няль»— конструкции из брёвен, которые придавливали своим весом неосторожно сунувшуюся боровую дичь. И ловчие ямы с острыми кольями, и петли, и силки.

Даже если мы забирались чересчур уж далеко, он каким-то неведомым образом ориентировался в тайге. Чужое не брал, только своё. Не говорил, да Тарья с разговорами и не лезла, лишь молча мотала на ус.

Каких-то магических умений Тохта больше не применял, Ёлы палой не ходил, сам не пел и за свой варган не брался. Но Тарья-то оказалась настойчивым зверьком: выжидала себе, а пока молча следовала за охотником, помогала по мелочи с ловушками.

Один раз под пристальным взглядом Тохты уверенным резким движением свернула шею зайцу, попискивавшему в капкане. Я бы сама не смогла, наверное. Но понимала, что так будет гуманнее. А вот она ни на секунду не задумалась: зверю с перебитыми лапами всё равно не жить.

Только на третью или четвёртую вылазку я заметила странные знаки на деревьях, вырезанные ножом, а то более основательные, топором вырубленные. «Ка́тпосы», — тут же охотно объяснила Тарья.

Катпосы — это такая местная «газета», как я поняла. Или таёжный телеграф. В общем, кто умеет их читать — прочтёт многое. Тарья и прочла мне несколько. «Вот тут три охотника убили медведя, а с ними было четыре собаки». Ну да, ну да, как не понять: здесь ромбик, тут три зарубки, а снизу ещё четыре загогулины. А этот означает: «Сюда не ходи, а туда ходи». А здесь: «Охотника Няроха место, а прежде отца его Чухпелека, а люди тут из его рода охотятся, а живут выше Лося через полдня пути».

Своей письменности у маньси не было, и я усомнилась, что Тарья могла прочитать в этих значках и зарубках именно личные имена. И снова была поднята на смех. «Как же не понять, что это Нярох, если у него голова совсем лысая? — хихикала она, тыча в схематичного человечка. — А у этого, который Няроха родил, ноги длинные: значит, он быстрый; значит, он Чухпелек».

А «Лось» — это созвездие Большая Медведица, чего непонятного-то. А «выше Лося» — это на север, стало быть. Ай, ну и глупая ты, Таша-йигирись! И я смеялась вместе с ней, соглашаясь: глупая, да, вообще ничего в жизни не смыслю. А на самом деле оттого, что снова смеялась она.

Так мы и смеялись, и с каждым днём всё чаще общались друг с другом, когда однажды за внутренним беспечным разговором не утратили бдительность. От Тохты мы чуть поотстали, задержавшись на толковании очередного катпоса, когда в нашу сторону метнулась бесшумная тень.

На лыжах-то, намертво зафиксированных на меховых нярах ремнями, мобильность ограничена, но рефлексы у Тарьи сработали как надо. Моментально оценив размер противника, она упала набок, перекатилась на спину, а лыжи выставила перед собой, задрав ноги: так хоть зверь до горла не доберётся.

Серый, тощий, злющий! Хайтнут… Тьфу ты, волк! Скоро сама уже русский забуду!

Первый наскок Тарья отбила, зарядив носком лыжи волку по морде. Второго не случилось: отчаянно вереща, в холку хищника вцепилась Медвежуй, что постоянно крутилась где-то рядом. А третьего шанса не дала уже Тарья, молниеносно метнув в серую извивающуюся тушу нож. Меткая, чёрт подери…

Волк захрипел, заваливаясь — Тарья умудрилась попасть ему в самое горло. Спустя несколько секунд подоспел и Тохта, на ходу вскидывая ружьё.

А Тарья вдруг в ответ вскинула руку: не мешай! И для Медвежуй ещё что-то рявкнула, да так убедительно, что та неохотно отцепилась от превосходящего её противника и, ворча, отошла на шаг.

Честно, я даже испугаться не успела. Или отвыкла, потому что тело теперь контролировала не я. И ведь даже подумать о том, чтобы перехватить управление, не успела — до того технично сработала Тарья… Кажется, и пяти секунд от нападения не прошло.

Серая косматая туша заходилась в предсмертной агонии. Мощная грудная клетка бесполезно вздымалась, не способная зачерпнуть живительного воздуха. Кажется, ножом зверю пробило гортань. И, по-хорошему, сейчас-то его и следовало добить, чтобы не видеть этих мучений…

Но Тарья рассудила по-своему.

— Ей, кантын анеква! Где ты там? — громко крикнула она по-русски.

— Да вы посмотрите, кто со мной заговорил… — немедленно материализовалась Аграфена Ларионовна. — Снизошла-таки, вогульская королевишна. Ну, чего тебе?

— Хайтнут уважить хочу, — твёрдо сказала Тарья. — Сильный зверь, хороший враг. Убитого врага благодарить надо. Сделаю так, чтобы хайтнут дальше во мне жил, его дух мне тогда мстить не будет. Наоборот, пу́пыгом моим станет, удачу даст.

— Так от меня-то чего надо? — скривилась бабка. — Ну, благодари. Слов, что ль, каких надо подсказать? Сама-то «спасибо» до сих пор не выучила?

— Покажи, как часть тела забрать.

С Аграфены мгновенно слетела ехидная улыбка. Та недоверчиво всмотрелась в наше лицо.

— Сама, что ль, додумалась или старша́я твоя таки дозрела? Вижу: сама… А что забирать-то будешь, решила уже?

Тарья кивнула.

— Что ж… — посерьёзнела бабка. И нахмурилась. — Объяснить-то тебе как… Да и поймёшь ли? Ай, разберёмся. Телесное забрать — это тебе не эмоции из воздуха черпать, понимаешь? Тут посложнее будет. Так запросто человек… тьфу. Ну, волк. Так вот: добром кто ж с селезёнкой али ещё чем расстанется? Нет, если вот он сам так решил — врачам там тело для науки завещал или ещё как — то так, конечно, другое дело. А вот силой забрать… Да ещё у зверя неразумного… Во-первых, контакт иметь надо, на расстоянии не выйдет. Во-вторых, крепко понимать надо, что забираешь, да как это «что-то» работает, да как на другое место прилепится…

Аграфена говорила с сомнением, а потом перебила саму себя, просветлев лицом:

— А-а!.. Вон оно что! Вы ж печёнку да сердца врагов поедаете, да, дикари? Ну, чтоб смелость их перенять? Так ножом вырежи

— Знаю я анатомию, — стиснув зубы, прошипела Тарья. — Йигирись читать заставляла. Ты учить будешь или нет, злая анеква?

Старуха крякнула, но неожиданно стерпела такое неуважение.

— Знает она, — проворчала Аграфена. — Мало знать, как устроено, ещё понимание иметь надо. Чтоб не просто рука-нога, а саму идею её постичь: для чего она да какой в ней смысл. А куда ж тебе такими категориями мыслить…

«Да всё у неё в порядке с абстрактным мышлением!» — хотела вмешаться я.

— Контакт близкий, дальше что? — упорно стояла на своём Тарья. — Отобрать как? Ножом вырезать? А потом — «моё!»?

— Ну, ты-то и вырезать можешь… — хихикнула Аграфена. — А потом и у себя это кое-что отрезать да новое пришить. Ой, да не надо резать ничего! И «моё!» говорить тоже не надо — глупости это всё, это я над старшой твоей посмеялась, а та и поверила. Ей же, учёной, всё по полочкам разложи да по науке, вот и навыдумывала. Ты, главное, верь, что тебе это надо. Да так сильно верь, что и зверя в том убеди. И бери.

Тарья кивнула.

— Надо. Хайтнут мне спасибо скажет.

— Ну, раз и в это веришь… — фыркнула бабка. — Поторопись только, пока не издох. Только у живых забрать можно, а у мёртвых — ни-ни. Накрепко запомни это, поняла? Чтоб не пыталась даже! А то ой худо будет…

Резон в её словах был. Если что-то уже мёртвое забрать, то оно ж, поди, разлагаться будет? А ты вместе с этим заживо гнить начнёшь… Я запомнила. И с недоумением и даже некоторым страхом пыталась понять, что же Тарья задумала.

А она уже подползла к хрипящему волку, стянула рукавички, и одной ладонью вжала оскаленную пасть в снег, а второй накрыла верхнюю часть морды…

…Резкая боль, пронзившая голову, настигла и меня, хотя я давно уже абстрагировалась от физических ощущений нашего тела, оставив всё Тарье. Слева что-то чудовищно давило на черепную коробку, в глазах… — в глазах⁈ — заплясали звёзды, зрение помутилось…

Снег подо мной окрасился алыми каплями: это, кажется, из носа хлынуло… А потом мы обе потеряли сознание.

Очнулись мы в шаманской полуземлянке, в душном меховом мешке. Тарья открыла глаза, и далеко не сразу смогла сфокусироваться, и от этого тошнило, выворачивало, а боль в голове всё не утихала. И виделось всё до невозможного странно: даже почти потухший чувал слепил ярким пятном, причём слабое пламя виделось серым, а не красным… Да всё было серым! А ещё немного жёлтым и синим…

Зато невероятно обострилась чёткость: я могла различить каждую искорку! При этом в помещении без окон, как мне показалось, было совсем не темно. Я неожиданно смогла рассмотреть всё убранство до мельчайшей детали в самом тёмном углу! Но боже, как же болела голова…

Как и я, воскреснув после промежутской чумки, Тарья тоже осторожно ощупала сомкнутые веки.

Справа всё было на месте.

Слева… тоже.

Открыла глаза. Оба. И напоролась взглядом на прабабку.

— Великоват, — критически оценила Аграфена «обновку».

— На вырост, — в тон ей буркнула Тарья.

Глава 41

С новым зрением мы свыклись за несколько дней. Через тошноту, через носовые и ушные кровотечения, через раскалывающую череп боль — но попривыкли, сроднились. Мозг — он такой, ко всему адаптироваться может.

Что про физиологию этого явления нужно просто забыть, я поняла ещё в прошлый раз, когда Аграфена просто по щелчку пальцев освежевала двух девочек и заставила их обменяться шкурками. Палочки-колбочки, глазной нерв, которым новое «периферийное устройство» должно соединиться с «процессором»?.. О чём ты, Таш! Это же магия дара. Вот и нечего пургу нести.

Теперь я была уверена: сама бы я этого никогда не сделала. Именно из-за палочек-колбочек. Просто в моём строго научном понимании мира человеку никак нельзя пересадить волчий глаз. А вот Тарья такими глупостями не заморачивалась и была уверена, что можно. Потому и смогла.

Вот уж воистину: для человека, не изучавшего магию, мир полон физики… Это про меня. А у Тарьи с рождения магическое мышление. Она верит в реинкарнацию душ, в богиню-покровительницу земли и в духов предков. Чёрт… А ведь один назойливый дух прабабки и так постоянно возле нас крутится. И земля тоже живая, да — мы с ней в унисон дышим. А где-то в глубине сознания я до сих пор не могла во всё это поверить.

Новое зрение позволяло отлично видеть в темноте без всякой магии. Теперь мы могли заметить малейшее движение — пусть даже у зайца нервно дрогнули усики! — на расстоянии до полутора километров. А при совмещении всех трёх спектров — волчьего, человечьего и магического зрения — вряд ли с нами кто-то теперь мог сравниться.

Тарья продолжила охотиться с Тохтой, теперь уже с утроенным рвением и с превосходным результатом. Скорость её реакции, выносливость, меткость поражали даже меня, а ведь именно я тренировала наше тело последние три года и, казалось, знала все его возможности!

Тушу того волка Тарья со всем почтением отдала Тохте в знак благодарности, но его уважение и доверие, кажется, заслужила вовсе не этим, а своим молчаливым упорством. Они почти не разговаривали. Обычным их «диалогом» на привале во время охоты была, например, следующая ситуация: Тарья играла на варгане, отрабатывая какой-то особенно сложный обертон, а Тохта мог вынуть варган из наших губ, сунуть в свой рот и показать, как правильно. И потом вставить нам его в зубы обратно.

Я бы, наверное, возмутилась от такого вопиющего несоблюдения гигиены, когда он сделал это в первый раз. Но все мои санитарные привычки остались там, в Тюмени. Да и не я теперь контролировала наше тело. Так что Тарья чуть покраснела — я ощутила лёгкий прилив крови к щекам — но на этом всё. Или это вовсе морозец кусался?

С музыкальной магией тоже было неясно. Порой меня это выводило из себя: да ну как, чёрт побери?.. Как это работает⁈

А оно работало. Игрой на варгане Тарья каким-то образом входила в резонанс с окружающей природой и тогда все наши чувства резко обострялись. Не только зрение, но и слух, и осязание. Тарья действительно могла почуять зверя на немыслимом расстоянии, но теперь не только через землю, а через воздух. Что это? Какая-то разновидность эхолокации?

А Медвежуй? Тарья, забавляясь, как-то сымитировала варганом её тявканье, и росомаха мгновенно прижала уши, попятилась, словно перед ней вырос сородич, только гораздо больше и сильнее её самой. Вот — как⁈.

Музыка мне была чужда и в прошлом мире, зато Тарье пение и игра давались легко. Глядя, как лихо она закручивает одними лишь странными звуками магию, растворённую в воздухе, в нечто осязаемое, я опускала руки. Один раз она сорвала голос и он так и не восстановился: был теперь не звонким и девичьим, а с хрипотцой. Не страшно.

Уж с каким отвращением смотрел Саша Ланской на мой отсутствующий глаз, так настолько же равнодушны к моему прежнему увечью были маньси. Зато «обновка» у местных вызвала не отторжение, не ужас, а какой-то дикий священный восторг.

— Ха́йтнут са́мпа а́ги, — шептались женщины. — Девушка с волчьим глазом. Сильный дух-хранитель у неё!

А видок у нас был тот ещё, я смотрелась в маленькое зеркальце Маась. Левый глаз жёлтый и чуть навыкате. Ещё и семафорит в темноте, стоит ему уловить хоть отблеск света. Зрачок даже в пасмурную погоду крошечный, гораздо меньше второго.

Мужчины тоже смотрели одобрительно: большое уважение зверю выказала, его дух в себя вобрала, силу переняла. К Тарье теперь обращались и так: во́раян-нэ — охотница. И теперь она не ждала свою часть от добычи, но разделывала её сама.

— Да уж, та ещё красавица, — ворчала Аграфена, но беззлобно. — Ну да ничего, вот в полную силу войдёшь, заменим на что-нибудь другое…

— Нет. Не буду у человека брать, — коротко отвечала Тарья.

— Ну, нет так нет, — покладисто соглашалась старуха. — Главное-то: можешь. Можешь же! Ай, порадовала, внученька! Чуешь, чуешь в себе мою силушку? Вот, половину дара, считай, уже и переняла… Уж на что старшая твоя умная да смелая, да больно совестливая, духу бы ей не хватило телесное забрать. А ты — вот. Хоть и у зверя, а всё одно: справилась! Вот и мне уже полегче. Ух, вогулочка ты моя! Ух, дикарочка! Ну, удивила!

— Когда уйдёшь? — не ведясь на похвалу, спрашивала Тарья главное. — Что ещё уметь надо?

— Вот нетерпеливая! Как из мамки-то раньше срока не вылезла? Всего и сразу ей! Ишь, аж зудит у неё: так от бабки избавиться не терпится! — вновь заводилась Аграфена, но быстро смягчалась. — Ты, Дарьюшка, погодь…

— Тарья́.

— Да хоть Сырдарья! С Амударьёй впридачу! Дальше-то ещё сложнее будет. Тебя вон от глаза волчьего неделю мутило, а умение чужое перенять — это тебе не косынку примерить. Крепко понимать надо, что делаешь, да чем тебе это аукнется…

— По тебе вижу, что аукнулось. Не буду такой глупой, как ты, анеква.

— Ах ты!.. А ведь верно говоришь, — опечалилась бабка. — На чужих ошибках учиться надо, не на своих. Расскажу вам, девочки, всё расскажу… Придёт ещё время. А ты, Тарьюшка, про родовую магию тоже не забывай. Песенки распевать весело, конечно, пусть и работают они незнамо как, да только и кое-что другое тебе дадено. Вона, сама глянь на ручку: видишь у браслета виток новый? Это силушка родовая в тебе растёт, развивать её надо. Хоть и дрянное место, поганое — Промежуть эта, а на магию щедра, вот и тебе перепало. А уж я научу, как надо, не всё ж тебе у шамана этого немытого в ученицах ходить…

Ревнует, поняла я. И силу Тарьину признаёт, и характер. И боится наследницу упустить. Настолько, что и речи теперь совсем иные пошли. Да и у самой Тарьи отношение к бабке поменялось. Да, до сих пор настороженное, но общаются ведь! И даже не сквозь зубы.

— Показывай, — смилостивилась Тарья. — Чего ещё из нитки слепить можно?

Магических сил у нас действительно прибавилось, я чувствовала, как незримые потоки всё увереннее циркулируют по внутреннему контуру. И уплотнять стихию, и тянуть из неё волшебную нить с каждым разом становилось всё легче. «Спасибо, милая», — шепнула я. Эта магеометрия всё же была мне ближе и понятнее — хотя бы потому, что она визуальная, и Тарья чувствовала, что её изучение для меня важно.

Если светошар можно было закрутить из любой нитки, что мы и делали в тёмном нор-коле для шьющих женщин, то другие глифы нам пока оказались не по зубам. Магическая нить должна быть равномерно плотная, ровная, одинаковой толщины. А я видела, как Енько прядёт из шерстяной кудели, и у нас так аккуратно и ровно пока не выходило. Такая сноровка годами нарабатывается. Так что практика, только практика…

К Вороньему дню в воздухе робко запахло весной, а в Касымью потянулись незнакомые люди. К празднику готовились заранее: варили саламат — густую кашу на молоке и жире, пекли булочки в виде птиц, мастерили маленькие гнёзда из оленьей шерсти и таловой стружки, наводили порядок и вычищали очаги.

Праздник этот — женский, а ворона здесь считалась вестницей весны и покровительницей женщин и детей. Тогда же проходили смотрины, а из соседних паулей затем и приехали и молодые охотники, и уважаемые старейшины: присматривали себе жён и невесток. Брачные сговоры будут уже позже; Енько вот почти два года сговаривали, всё о калыме договориться не могли. Но, может, на этот раз дело наконец свадьбой закончится, увезут её из отчего дома.

А ещё старейшины хотели лично посмотреть нахайтнут сампа няйт нэ— новую шаманку с волчьим глазом. Быстро же, быстро слухи ползут…

«Зачем из других паулей женихи едут? — спросила я у Тарьи. — И в Касымье молодых людей хватает, семьи тут разные живут, не все же родством связаны».

— Да как же мужчина Пор такую же за себя возьмёт? — вслух удивилась Тарья. — Э, нет, совсем так нельзя. Люди Пор только на

Теперь настала моя очередь удивляться. Оказалось, что все маньси делятся на две фратрии — Пор и Мось, и деление это вовсе не территориальное. В той же Касымье жили и те и другие, хотя людей Пор было намного больше. Человеку непосвящённому одних от других никак не отличить, а вот сами маньси свою родословную накрепко знали и брачные союзы заключали только с человеком, принадлежащим другой фратрии — за этим следили строго. Учитывая общую малочисленность маньси, такая экзогамия имела смысл, а то бы все между собой в пауле перероднились.

Маась, жена старшего брата Тохты, как раз была пришлой женщиной Мось. А Енько, сестра Тохты, была Пор, как и всё остальное семейство Касыма-ойки. Сейчас я вспомнила: Маась никогда не ела и даже не притрагивалась к зайчатине, да ей и не предлагали, потому что зайчиха — один из тотемов народа Мось.

«А мы-то сами кто?» — спросила я из любопытства.

Но вопрос этот, как оказалось, волновал не только меня.

Тарья ответила. Но не сразу и не только мне.

Когда важных гостей разместили по чумам и нор-колам, а старейшины этого и других паулей во главе с Касымом-ойкой расселись в кружок вокруг очага, нас позвали. Долго рассматривали, качали головами, хмурили суровые лица. А Тарья лишь гордо вздёрнула голову. Какое там — потупить очи и держаться скромно, как незамужней девице её лет и положено!

— Сказывай, кто ты такова будешь? — наконец прозвучал и вопрос. — Откуда явилась? Зачем как руска говоришь?

— А такова я буду, что руска или маньси — это сама решу, — дерзко ответила Тарья. — А для прочих и того достаточно, что я своего деда внучка.

«Может, не надо? — обеспокоенно шепнула я Тарье. — Касым-ойка нас уже принял, зачем снова что-то доказывать? А ну как оскорбятся эти старики да нас снова выгонят? Не переигрываешь?».

И вдруг поняла: она и не играет. И не доказывает. А просто ставит перед фактом.

Старики недовольно заворчали, загудели — ишь, какая дерзкая девка выискалась! Хоть и шаманка, хоть и духи сильные за ней стоят, а проучить надо! А я подметила, как трое обменялись быстрыми взглядами с Касымом-ойкой.

— И кто ж дед твой, отчего он тебя не защитит? Почему у чужих людей живёшь? — проскрипел один из негодующих, сверля меня взглядом.

Тарья ответила ему таким же недобрым взглядом, в котором читался явный вызов.

«Тарья, ты что делаешь?» — уже не на шутку встревожилась я.

— Князь Ахтамак мой дед! — громко и во всеуслышание заявила Тарья. — И дух его во мне сильно гневается, что вы, старики, родовые клятвы забыли и чужому человеку в Сартынье нынче кланяетесь! Тот последнее у ваших людей отбирает, охотиться не даёт, торговать не даёт, а вы и терпите! А я Ай-Пыка прогоню и весь народ маньси свободным сделаю!

«…Тарья⁈.».

А заранее это обсудить или предупредить хотя бы⁈ Да твою ж вогульскую мать… Вот уж не было печали!

Глава 42

На мгновение в чуме повисла напряжённая тишина, а после взорвалась возмущёнными криками.

— Как девка смеет такое говорить! Место своё забыла⁈

— Не бывать такому, чтоб баба из чума нос высовывала, в мужские дела лезла!

— Так и отрубить тот нос, чтоб неповадно было!

— Поучить её, дурную, вожжами да к илию́рэм-ве́ли привязать, пускай всё стадо по ней протопчется!

Уважаемые старейшины как с цепи сорвались: крепко же их слова Тарьи задели. Повскакали с мест, брызгали слюной, трясли космами… Только Касым-ойка задумчиво крутил кольца на пальцах да переглядывался с оставшимися сидеть стариками.

Тарья ещё несколько секунд смотрела на учинённый ею же сыр-бор, а потом невозмутимо развернулась и вышла, спровоцировав новую волну проклятий — уже в нашу спину.

«Тарья!..».

Она с наслаждением вдохнула полной грудью свежий воздух. Весна, весна, не обманул вороний грай… После пропахшего дымом, несвежими шкурами и немытыми телами чума дышать было ой как сладко.

«Тарья! Это что вообще сейчас было? Ты-то лучше меня понимаешь, в какой скандал нас сейчас втянула! А если и впрямь выгонят? Ты же не думаешь, что в самом деле могла бы занять место деда?.. А если и думала, то убеждать надо было, аргументы приводить, а не молчать после! Вот и что ты теперь будешь делать⁈».

Тарья лениво потянулась, разминая плечи и руки. Потянулась к земной стихии, помяла её — податливую, как пластилин. Вытянула толстую неровную нить, зажгла световой шарик.

— А ничего делать не буду, — сказала как отрезала. — Сами придут и попросят.

И как в воду глядела.

Уже на следующее утро ещё более хмурый, чем обычно, Тохта отвёл нас в шаманскую полуземлянку. Остался и сам, хотя, судя по собравшемуся там контингенту, молодому охотнику делать там было нечего. А сидели там сам Касым-ойка, трое наших старейшин и трое пришлых — из тех, что вчера с шаманом переглядывались. Пространных речей вести не стали, лишь один пытливо уставился на нас и спросил:

— И что, не побоишься против кондинского князя идти?

— Я-то не побоюсь.

И с вызовом так на вопрошающего уставилась. Тарья красноречием тоже не отличалась, но и этого хватило. Одной короткой фразой она и свои намерения обозначила, и встречный безмолвный вопрос задала: мол, а вы-то сами?

Старейшины лишь хмыкнули и отпустили нас с миром. А теперь, как я поняла, оставалось только ждать.

Ай-Пыка не любили на всей Конде: больно уж жаден, жесток и мелочен. И ясак в последние годы непомерно вырос: это якобы русскому барину всё мало, вот с него, Ай-Пыка, он и требует, а уж тот со всех прочих. А если не заплатить, то Барятинский снова с грозной армией придёт да всех маньси под корень вырежет.

У многих к Ай-Пыку были личные счёты: кровная месть у маньси была обычным делом. Да только крепко безродный князёк в Сартынье окопался, одному не подступиться.

За каждую шкурку, за каждый туесок с ягодой, за каждую кедровую шишку удавится, а всё ж взыщет с подконтрольных ему паулей. А не взыщет — так угодья урежет, и в чужих землях теперь ни рыбачить, ни охотиться, ни оленей держать не моги.

Сам-то Ай-Пык — никто, пришлец. Подвернулся вовремя, взял за себя княжну Пилай и через это вроде как с покойным князем Ахтамаком сроднился. И с «русским барином» воевать не стал, а сразу перед ним расстелился, в

За это и не любили: и что воевать не стал, и что сам не княжеской крови. Пока сын его, Ахтамака внук, за бабьи рубахи держался, ещё терпели: Ай-Пык наследнику кем-то вроде регента был. А тут парень уже подрасти бы должен, а Ай-Пык его всё старейшинам не кажет, с собой на люди не берёт, и в обрядах он тоже не участвует. Ох, не навлёк бы гнева предков-хранителей!

И всеобщему недовольству всего-то недоставало малой искорки, чтобы всю эту сухую кучку подпалить… И Тарья её зажгла.

Вороний день прошёл, а в Касымью всё продолжали ездить гости. Уже не старейшины, а крепкие незнакомые мужчины. О чём-то сговаривались с Касымом и Тохтой, иногда звали нас: так, чисто посмотреть, оценить. Кажется, оставались довольны. Тарье действительно не пришлось ничего делать.

«Так ты всё это давно уже продумала? — поразилась я. — И заранее знала, что согласятся?».

— Ты думать научила, — буркнула Тарья.

«Но… Ты же понимаешь, что, скорее всего, тебя используют просто как знамя? Ну, как символ переворота. Даже если Ай-Пыка свергнут, то тебя-то никто княжной Сартыньи не признает. Сразу новая грызня начнётся. А может, все эти старейшины, что сейчас готовы выступать заодно, уже заранее меж собой сговорились, кто новым князем будет. А тебя если и признают кондинской княжной, то ты марионеткой будешь, ширмой! Понимаешь ты это? А то и просто замуж выдадут — за кого сами решат, а тебя не спросят».

— Знаю, йигирись. Вот пусть они и дальше так думают, — недобро улыбнулась Тарья.

«А законность своих притязаний ты как вообще обосновывать собираешься? — всё не унималась я. — Хорошо, ты старшая внучка Ахтамака, хотя по женской линии власть и не наследуют. Но ты же бастард! Роман Барятинский уже был женат, а потому его брак с Пилай незаконный!».

— Это у русских так, — хмыкнула Тарья. — А по законам маньси — не бастард, но признанная предками внучка. Слишком много думаешь, йигирись. Делать надо.

И… снова оказалась права. Двоежёнство у маньси не порицалось. А свадебный обряд между Романом Барятинским и вогульской княжной Пилай был свершён по всем местным обычаям и признан старейшинами.

Больше на эту тему Тарья говорить отказывалась и в свои планы меня не посвящала.

В восторге от её внезапных амбиций была лишь Аграфена.

— Вот это моя внученька! — вопила прабабка. — Ай да вогулочка! Моя кровь!

— Не твоя кровь, — огрызалась Тарья. — Маньси тут раньше Барятинских жили.

— А чего ж с пришлецами тогда не справились? — язвила бабка. — Будь вы сильнее, не ходили бы прежде под татарами, а теперь под русскими. Так что моя ты кровь, моя! Барятинские-то посильнее твоих вогульских князьков оказались! В меня ты! Вся, как есть — в меня! Вот поприжмём твоих дикарей да обратно в Самарово, да? Ух, а уж там-то развернёшься!

— Посмотрим. Не век же мне тебя терпеть, анеква.

Это было что-то новое. Так Тарья согласна рано или поздно вернуться к Барятинским, лишь бы избавиться от прабабки? Не то чтобы я сама к ним рвалась, памятуя об их отношении, но и прожить всю жизнь в пауле тоже не планировала. В конце концов, я-то дитя цивилизации! И я хочу нормальной еды, горячей воды и нормальной постели в отдельной комнате. Да и самой Тарье есть с чем сравнить: к хорошему-то быстро привыкаешь.

А пока по всей Конде плелись интриги, мы, как и прежде, охотились с Тохтой. Что-то между ним и Тарьей изменилось. Может, из-за наших возросших умений — обеспокоенная предстоящими событиями Аграфена теперь взялась учить нас атаке и обороне, пусть и самым примитивным. Может, его впечатлило хладнокровие Тарьи, пока вокруг неё затягивался тугой узел неизбежной стычки с Сартыньей; её уверенность и спокойствие поражали даже меня. Но вот случилось так: Тохта из старшего товарища вдруг стал нашим охранником и соратником.

Разговорить его — всё равно что пытаться разговорить камень. О, а вопросов по той же Промежути у меня было много! Как он так запросто по ней ходит и во времени не теряется? А может, тоже раньше терялся? Может, это он только внешне молод, а внутри там чёрт-те что кроется? Ну, как у нас с Тарьей. Аграфена утверждает, что уже 1936 год на дворе. А я знаю лишь июнь 1934-го, когда нам было всего четырнадцать с небольшим, да ещё несколько месяцев в пауле мы прожили сверх того. Совершенно невозможно это принять.

Тарья всё смеялась: всё-то тебе, йигирись, точно знать надо.

Да, надо!

Но сама Тарья то ли была нелюбопытна, то ли выдержка у неё была железная — я склонялась ко второму. Вот когда придёт время, тогда и узнаем — такой у неё был настрой.

Что ж, оно и пришло. Вместе с заплутавшей с неизвестно какой давности прорыва и непонятно из какого разлома промежутской тварью, объявившейся на днях в окрестностях Касымьи.

Глава 43

— Менкв, — Тарья и Тохта произнесли это одновременно и в один голос, оценив следы.

О появлении здесь монстра лес не просто говорил — вопил. Следы были повсюду, и даже я понимала, что такого зверя в урмане точно не водится.

Снег был изрезан глубокими бороздами и оплавлен, словно по нему скользил горячий гигантский полоз. Или ящерица — судя по дополнительным ямкам по краям. Кора с деревьев содрана жёсткими — чешуйчатыми? — боками, обнажившаяся под ней светлая древесина обожжена. Похоже, кислотой… А здесь след совсем свежий: едкая жидкость, какая бы тварь её ни выделяла, проела в берёзе на уровне пояса целое дупло и до сих пор с шипением пузырилась на краях.

Монстров из Промежути маньси считали менквами — злыми великанами самого разнообразного вида. А кто я была такая, чтобы с этим спорить? Они же из Ёлы палы приходят — значит, логично, что менквы. Параллельное измерение, иноземные формы жизни? Забудь, Таш. Менкв так менкв.

Мы почуяли его первыми: через землю ли, или благодаря новому зрению, отмечавшему малейшее движение на огромном расстоянии. Скорее второе: вдалеке неслышно дёрнулся один потревоженный куст, второй — это разбегалась лесная дичь.

Тарья настороженно замерла, принюхалась к воздуху и молча дёрнула Тохту за рукав, сказав всё нужное взглядом. Тохта повёл головой, положил руку на ружьё… А потом мы его увидели.

Я даже не сразу поняла, что это такое… Длинное сегментированное тело — не ящерица

Глухо зарычала Медвежуй, припала к земле, и монстр, ползущий в стороне от нас, остановился. И этот вибрации воздуха чует, тварь, за неимением других органов чувств…

Откуда ж они такие берутся и где водятся, что в том месте ни глаз, ни ушей отращивать не надобно?

Монстр на мгновение замер, а после рванул в нашу сторону. И ведь даже не развернулся. Так хоть можно было бы предположить, что один из концов у него «ведущий»: то есть содержит какое-то подобие мозга. Но нет же: тварь сначала бежала в одну сторону, а потом, почуяв нас, просто выгнула конечности в другую сторону и побежала обратно. Будто без разницы ей, где голова, а где, простите, задница… Тяни-Толкай, мать его!

Выстрелы Тохты, хоть и поразительно меткие, ущерба монстру не нанесли: просто увязли то ли в «голове», то ли в «заднице». Он даже не замедлился, а расстояние между нами сокращалось стремительно.

Земляные валы, что один за другим вздымала Тарья, запорошив взметнувшимся снегом воздух, монстр преодолевал без труда. Перезарядив двустволку, в этот раз Тохта попал удачнее — в сочленение сегментов на боку, откуда фонтаном брызнула кислота, а потом и что-то тёмное, заменяющее твари кровь.

Раненый зверь хотя бы воет… Этой твари, похоже, выть было нечем, зато она заметалась, свернулась клубком и «выплюнула» из туловища повреждённый сегмент. Ещё один «трансформер», твою ж! А после снова распрямилась и стремительно побежала к Тохте. А тот, отстреливаясь сначала из ружья, потом из лука, специально отходил в сторону, повалив прежде Тарью в сугроб.

Она и заорала. Сперва возмущённо, разгадав его манёвр: увести монстра подальше от неё. А затем запела: низко, гортанно, заставляя воздух дрожать маревом. Я прямо чувствовала её ярость: как так! Она ведь такая же охотница! Аквьёт! Вместе! Зачем Тохта за слабую её считает⁈ Зачем менква только на себя берёт?

Тварь, почуяв новые вибрации, рванула к нам и напоролась на уплотнённый воздух перед Тарьей. Заметалась, ища обход к лакомой добыче, взметнулась вверх, разверзнув пасть на брюхе… Господи, так у неё всё же есть рот! Просто голова ко рту не прилагается: она, как морская звезда, просто пузом нас сожрёт…

А Тарья, то повышая голос до визга, то понижая его до баса, закручивала воздушные массы вокруг мечущейся твари, пока к её соло не присоединился голос Тохты, замыкая невидимую ловушку с другой стороны.

«Тарья, глиф! „Копьё гнева“ — бабка показывала! Сейчас! — заорала я. — Пока брюхо открыто!».

Но та меня не слышала. Ну, насколько у них ещё лёгких хватит, чтобы удерживать тварь этой невозможной и необъяснимой вербальной магией⁈ Перевести дыхание всё равно придётся, а как умолкнут, так конец обоим!

«Тарья!».

Да чёрт подери, Тохта вон уже посинел от натуги, у самих уже голова кружится! Тарья! Тарья, да услышь ты меня, чёрт возьми! Нельзя сейчас момент упустить, а песенками эту тварь точно не добить!

Да к чёрту!

И я раскинула руки, вбирая в себя всю силу матери-земли, ото всех глубин, куда только смогла дотянуться. Смяла её в плотный ком, как огромную жвачку, и вытянула из него сверкающую нить: толстую, крепкую, упругую. И двумя быстрыми росчерками начертила фигуру, остатками стихии запулив вспыхнувший глиф под брюхо твари — чтобы не под моими ногами это случилось…

Каменный шип, взметнувшийся из-под земли, проткнул монстра насквозь, нанизав его, как колбаску на шампур. Тварь подёргалась ещё пару секунд и сдохла. Совершенно определённо сдохла! Вся как-то осклизла, утратила форму, и даже короткие ножки перестали дёргаться.

…А Тарья всё продолжала петь.

Не я.

Тарья.

Петь.

И пока я тянула стихию, и пока чертила глиф, и после…

«Тарья, ты понимаешь, что сейчас произошло?» — спросила я, когда наступила тишина. Затаив дыхание и боясь спугнуть открывшееся мне откровение. И надеялась, что не ошиблась, что это мне не привиделось.

Та молчала. Но я чувствовала, как понимание неотвратимо настигает и её.

«Ты пела. Ты была главной. Я не понимаю эту твою вербальную магию, хоть убей, но именно ты в этот момент контролировала тело, а не я!».

— Но ты в это же время нарисовала глиф…

«Одновременно с тобой, Тарья!».

— Вместе… — ошеломлённо прошептала она. — И ты, и я.

«Именно».

— Не я, не ты. Мы.

«Мы, милая. Мы…».

И этот новый опыт — совместного, а не поочерёдного владения общим телом, был, как мне кажется, важнее любой магии и даже первого убитого монстра.

Глава 44

Пока мы стояли и хлопали глазами, осознавая новую возможность, Тохта деловито оценил добычу — тварь так и висела в воздухе, насаженная на каменный шип.

— Ей, Тарья-юртагим, обратно камень в землю можешь сделать?

— Да, конечно, — опомнилась я и ответила охотнику. Тарья же просто кивнула.

То есть… она кивнула, а я ответила. И снова одновременно. И опять обе замешкались — как непривычно-то! И пошли к Тохте: я с левой ноги, Тарья — с правой. И, конечно, на ровном месте шлёпнулись в снег.

«Запутаемся, — качнула я мысленно головой и отпустила тело. — Давай ты. Думаю, это тоже нам ещё долго тренировать придётся».

— Я эти твои глифы не умею, — смущённо шепнула Тарья. — Не знаю, как обратно убрать.

«Учись, — укоризненно сказала я. — Смотри, как ладно вышло-то».

А «Копьё гнева» действительно получилось просто на загляденье: повторяя контур глифа — очень узкого треугольника с сильно вытянутой вершиной, каменный шип вышел метра три в высоту. Острющий!.. Ух, не пожалела я магии! Только чую, откат будет соответствующий… Но пока не накрыло, я подтянула к себе стихией всё ещё действующий глиф из основания шипа и разорвала контур треугольника. Ломать-то — не строить. Тем более собственное заклятье.

Цельное остриё тут же рассыпалось на мелкие камни, которые моей магией и вытянуло из недр земли да слепило воедино, а туша монстра грузно шлёпнулась с высоты на снег. Тохта уже деловито примерялся к ней топором. Точно, трофей же… И что с этой кислотной твари можно взять?

— «Юртагим», — вдруг хихикнула Тарья, думая совершенно не о том. — Слышала, да? «Тарья-юртагим» сказал.

«Милая, соберись, — улыбнулась я. — Ну да, подругой назвал. Ценит. Лучше помоги ему кристалл найти, пока он всю тушу в фарш не порубил и в кислоте не уляпался. И пока нас откатом не накрыло, а то я, кажется, переусердствовала слегка».

Заклинание хоть было и простенькое — одна элементарная фигура, но сил я в него влила — будь здоров. В магическом спектре отыскать кристалл оказалось проще просто: вот он, ровно посередине туловища твари пульсирует, аж сквозь плоть просвечивает. Эх, топор жалко, эта дрянь даже металл разъедает.

Добытый из твари магический кристалл величиной с лесной орех переливался огненно-багровым светом, и веяло от него такой мощью, что об откате я и думать забыла. Как будто живительной волной окатило и сил придало — а Тохта всего-то сунул его, обтёртый снегом, нам в руку.

А ведь и впрямь: наша добыча по праву. Красивый какой… Вот вечно носила бы с собой… Нет, или в себе? Так можно? Я не хочу его никому отдавать! Это моё! Тарья, наше ведь⁈

— Это Ми́снэ пожертвовать надо, — испытующе смотрел на нас Тохта. — Она охотникам удачу даёт.

«Да вот ещё!.. — заволновалась я. — Тарья, не слушай его!».

— С ума сошли — чурбанам ихним магкристаллы жертвовать⁈ — завопила внезапно возникшая Аграфена. — Такое богатство-то! Да за десяток таких камушков целую домину отгрохать можно! Да не деревянную, а каменную в три этажа! А за сотню и все долги Барятинских выплатить! Это что ж деется-то: вогулы своих идолов ими, будто стекляшками, значит, украшают⁈

— В кольца ещё вставляют, — невозмутимо кивнула Тарья на Тохту. Как и многие мужчины маньси, он тоже носил на пальцах украшения.

— Дикари! — взвыла прабабка. — Как есть дикари!..

Тохта уже привык, что Тарья постоянно общается с кем-то, невидимым ему, на русском языке. Ну да, а чего такого? Сильный дух-предок за ней стоит, оттого она и няйт нэ — шаманка — что видеть своего пу́пыга может. Оттого и со мной Тарья разговаривала вслух не таясь. Кто ж разберёт: с предком она общается или с соседкой в голове?

И сколько же у маньси этого добра, интересно, скопилось… Это мы своего первого монстра убили, а сколько их Тохта и другие охотники до этого порешили? Хоть и глухое местечко, а всё равно тут твари разгуливают. Оно и неудивительно: после последних-то провалов Барятинских при промежутских прорывах…

Да этим добром не то что от Барятинских всей Кондой откупиться можно, этим и самих Барятинских можно купить! А ведь вогулы даже не понимают их ценность!

Кажется, Тарья подумала о том же. Уверенно мотнула головой, выдержав взгляд Тохты, и сунула кристалл во внутренний карман сахи.

— Для Миснэ я тушу сожгу. Хорошая жертва, ей понравится.

— Вот и правильно, девочка! — обрадовалась Аграфена. — А кристалл прибереги, нечего разбрасываться. Всё копеечка… От Ланских-то так голозадая и сбежала же.

— Поучи ещё, анеква, — буркнула Тарья. — Лучше напомни, из-за кого нам бежать пришлось.

А дальше началась обычная их перепалка: кто прав, кто виноват. Но обсуждали, обсуждали же! И при каждом упоминании бабкой Самарово, Тарья уже не огрызалась: будто и впрямь задумалась о возвращении к Барятинским.

А вот меня это беспокоило. Ну, не было у Тарьи причин туда возвращаться! Ей и среди своих хорошо. Разве что за тем, чтобы от бабки избавиться… И раз Тарья так круто за всё взялась, то, может, и чтобы для маньси новые условия выбить. Но опять же, если выгорит что. Но… это ведь всё? Нет же других причин?

Или… Не собирается же она мстить собственному отцу за убитого деда и изнасилованную мать? Вот тут я похолодела, уже немного понимая этот воинственный народец. У них же кровная месть в порядке вещей. Через год, через пять лет, через десять… Не самому обидчику — так его детям или внукам, но маньси такое не прощают. Или это я себе надумала?

Спустя несколько дней Тохта отвёл нас к Чёртовой горе: той самой, куда мы выбрались из Промежути. И таких сакральных мест по всей Югре оказалось немало. Можно зайти в Промежуть у Чёртовой горы, а выйти как в известных ближайших разломах — Уватском, Сургутском или даже в новом Самаровском, так и в других «тонких» местах. И эти «тонкие» места вроде Чёртовой горы были известны далеко не всякому… Да далеко не всякий вогул и в Промежуть-то сунется.

Тохта вот умел. И умел ещё больше: зайти в Промежуть и выйти из неё в то же время. А то, легенды сказывают, не один охотник в Ёлы пале заплутал, прежде чем вогулы научились ставить маячки-вешки. И простота и незамысловатость этих «маячков» вновь сводила меня с ума…

Как⁈ Как, чёрт подери, пара зарубок на птичьей косточке может быть ориентиром в этих безвременных лабиринтах Промежути? Как можно перемещаться по ним в нужном направлении, если само понятие пространства там отсутствует?

Видимо, это снова было что-то непознаваемое для моего чересчур замысловатого ума… А Тарья лишь кивнула — как будто всё сразу поняла! — и без сомнения пошла за своим юртапы́грись в это «нику-где» и «не-когда».

Мы побывали в Увате. Ещё где-то в Берёзово. И ещё неизвестно где. Но неизменно возвращались на Чёртову гору и в Касымью в тот же день, когда уходили. Я отказывалась понимать логику этих перемещений, уже испытав на себе однажды непознаваемость Промежути. А вот Тарье было нормально.

Что? Магия, порталы? Дорого и сложно? На всю Западную Сибирь их всего два: в Тобольске и Тюмени, и даже Барятинские в Югре не могут позволить себе стационарный? Вогулов эти проблемы не волновали. А я просто мысленно выла от непонимания. Аграфена, кстати, тоже — ей-то вход в Промежуть был заказан.

Таял потихоньку снег, и вот уже прошёля́ныг поль э́тпос— время, когда по насту уже можно ходить без лыж. Его сменил месяцянк натн— время, когда нарождались оленята и вскрывались реки, и наступил июнь:лу́пта э́тпос— «зелёный месяц».

Тогда-то восемь кондинских паулей, объединившись, и пошли на Сартынью, а впереди этого войска шла обряженная в новые одежды будущая вогульская княжна.

Глава 45

Сартынью сдали без боя.

Слух о наступающей сотне вооружённых до зубов лучших охотников Кондинского княжества

Свои же подручные Ай-Пыка и предали, несмотря на внушительный огнестрельный арсенал у князца. Ружья стоили ох как дорого, а после известных событий Барятинские и вовсе запретили продавать вогулам оружие. На ту же всю Касымью лишь у Тохты была двустволка да у деда его, шамана и старосты, древнее кремнёвое ружьё. А так в основном по старинке — луки да стрелы.

Наместнику, понятно, позволялось больше, но и то я припомнила из прежней жизни у Барятинских, как старшие братья обсуждали, чтоб инородцам для их пушного промысла больше чем по полфунта дроби и пороха не продавать.

Сартынья встретила нас испуганной тишиной. Толпились в сторонке выведенные из жилищ местные, а весь пауль уже окружили подошедшие с разных сторон союзники. Мы прибыли на лодках последними — кажется, сама Тарья так и планировала.

Что ж, наше появление было фееричным… Не замечала за Тарьей прежде склонности к театральным эффектам. А потом поняла: и здесь всё продумано до мелочей. И внешний вид, и сопровождение, и умелая манипуляция глубоко религиозным мышлением соплеменников… А она всего-то добавила немного магии. И ведь это не тщеславие, а тонкий политический и психологический расчёт… Снова удивила.

Новую одежду нам сшили загодя, да такую, чтоб ни у кого сомнений не возникло, кто перед ними стоит. Длинное платье прямого кроя из белёного льна, расшитое по подолу, манжетам и у нагрудного разреза бисером и украшенное «оленьими рогами» — традиционным мозаичным орнаментом. Распашной кафтан ярко-синего сукна, тоже с нашивками из кусочков белой и красной ткани. Серебристо-белая летняя саха поверх — лёгкая шуба, что шьётся как раз из летних оленьих шкур. С капюшоном, с опушкой по бортам, с узором «заячьи ушки» из контрастного тёмного меха.

Волосы нам переплели богато: с тяжёлым накосником позади, с серебряной цепочкой, звеневшей колечками и монетками при каждом шаге, а голову перетянул панжос — расшитая бисером налобная повязка с такой же бисерной бахромой на висках. Пальцы нам унизали кольцами, уши тоже пришлось проколоть, на грудь навесили турлапс — ажурную бисерную сетку на синем сукне.

И что там белые меховые няры — даже шерстяные чулки были украшены! Вот только весило всё это богатство килограммов десять, не меньше…

Тарья шла, высоко подняв голову (если честно, это просто тяжёлый накосник назад тащил), и с каждым её шагом гулко содрогалась земля — это уже Аграфены была придумка.

«Ничего, ничего, пусть видят, кто идёт, — ворчала она. — И позади ещё световик закрути, чтоб как будто сияние над головой. А чего? И вашим, и нашим: пусть вогулы и язычники, а всё ж крещёные. И ничего не грех это! Первый-то из Романовых как на престол взошёл? Дак ведь маги и подсобили: за помазанника божьего его выдали…».

Рядом с левой ногой, глухо ворча, шла Медвежуй — Тарья как-то сумела заставить росомаху выйти к людям. Да ну как… прикормила, конечно. Много ли той надо. Ну, и ещё заворожила слегка своим пением, не без того.

Справа летела невидимая никому, кроме нас, Аграфена. Позади — Тохта и касымский отряд. Но и без всей этой мишуры достаточно было заглянуть Тарье в глаза — и равнодушным не оставался никто. В Касымье-то с нашим волчьим глазом уже свыклись, а вот на человека неподготовленного он производил неизгладимое впечатление.

— Дух, дух за ней! Да сильный какой! — с суеверным ужасом шептались местные жители с подачи «моих» шаманов. — Ахтамак мстить пришёл!

— Вот слепошарые-то, — зудела Аграфена над ухом. — Бабку от дедки отличить не могут, русскую дворянку от вогульского дикаря!

Как и Касым-ойка, прочие шаманы видеть Аграфену не видели, зато её незримое присутствие очень даже чуяли. Ну, ничего, не убудет с неё, если разок «Ахтамаком» побудет.

Ай-Пыка выволокли на открытое место в центре пауля — видимо, он до последнего не верил слухам, а так бы хоть сбежать успел. Я этого человека видела впервые, а вот в Тарье сразу всколыхнулись нехорошие чувства.

…Обижал, пока она ещё тут жила? Да наверняка. «И о́му мою тоже бил», — недобро процедила она. А как её матери не стало, так и от самой Тарьи быстро избавился, разве что убивать не стал, и на том, как говорится, спасибо.

И ещё я вдруг поняла: Тарья то нехорошее время прекрасно помнит. Это я ничего этого не испытала, ведь вселилась перед самым изгнанием. Более того, от неё сейчас исходило такое острое и такое сладкое чувство предвкушения мести, что сразу стало ясно: об этом моменте она мечтала уже давно. И от её внешнего хладнокровия мне стало не по себе.

— Чего это такое? — возмущённо гаркнул Ай-Пык. Хоть властные нотки и слышались, а голос-то дрожал. — Ей, люди, чего тут собрались? Расходитесь! И вы, незваные, тоже проваливайте! Смерти ищете, к предкам раньше времени собрались? Ей, Пы́нжа, Качеда́, гоните их! А не хотят уйти, так свинцом проводите!

Кажется, он ещё не сообразил, что защищать его даже свои не торопятся.

Мелкий, плюгавый — даже по непритязательным вогульским меркам смотреть было не на что. И как такого местные старейшины признали? Неужто получше мужа для княжны Пилай не нашлось? Сразу с ребёнком-то бабу взять не позорно — значит, не порожняя, ещё родит. А что первое дитя девкой народилось, так это ещё лучше: девки-то — что есть, что нет их. А вот сына родит — будет тогда княжескому роду настоящий преемник, духи-хранители довольны будут. Хитростью, видать, уговорил.

— Да вот предки, считай, нас и послали, — ухмыльнулся Касым-ойка. Его негласно признали главным в этом походе. — Много власти ты на себя взял, Ай-Пык, на чужое место рот разинул.

— Чужо-о-ое? — так и вытаращился Ай-Пык, подбоченившись. — А чьё ж оно ещё? Не ты ли сам, Касым, на него метишь? Духов разгневать хочешь, беду на всю Конду навлечь? А мне тут самим Ахтамаком быть главным велено: внуку-то его законному — я же отец!

— Так а где ж внук тот? — выкрикнули из толпы. — Почему в доме прячешь?

И народ зароптал, загудел.

— Да, где Ахтамака внук? Покажь! Отчего в люди не выводишь наследника?

— А чтоб не сглазили, пока в силу не войдёт! — не растерялся Ай-Пык. — Нечего всем на княжича пялиться! Вот повзрослеет, ума наберётся, тогда и насмотритесь, а до тех пор — я тут главный,

— А шаманам чего не кажешь? Те-то дурной глаз всяко отведут!

— Так болеет он! Ей, дурные люди, вы чего это удумали? Да как малец княжьи дела делать будет? Малец, однако, с русским барином будет говорить, за вас, глупых, просить? Да кабы не я, так бы и ходили русы каждое лето ваши паули жечь да баб портить! А ясак бы такой затребовали, что и оленей бы откупиться не хватило! А я-то уговорил барина пожалеть вас! Вона, живёте же! Так и живите, зачем пришли и глупое тут кричите!

— Так, может, и нет уже никакого внука? — заволновался вновь народ. — Ей, и впрямь никому не кажет, в свой нор-кол никого не пущает, а баб его ближних, как ни спроси, — так молчат! Помер, поди, сын, а Ай-Пык бабам языки и отрезал, чтоб не проболтались… А тут вон внучка объявилась, говорят…

— Какая ещё внучка? Кто там болтает? — вскинулся Ай-Пык. — Нет никакой внучки, внук у Ахтамака один только есть — Пэрки, сын мой!

— Так уж и нет? — наконец подала голос и Тарья, выйдя из-за прикрывавших её до поры спин. — А меня забыл уже? В моём нор-коле живёшь, сам же меня из него и выгнал!

— Вон она, вон она… — загудел народ. — Ух, люто смотрит! Ух, хайтнут сампа аги! Ей, а это чего? Тулмах у ей? Да ещё как собака у ног вертится, разве что хвостом не крутит! А-ащ, сильная няйт нэ!

Ай-Пык подслеповато прищурился и… узнал. По всему видно, что узнал.

— Да вы чего девку-то слушаете! — заверещал он. — Дурная у неё кровь, порченая! И верно, что прогнал, беда бы от неё была! Не девке же князем быть! И дом тот не её, а Пэрки!

— Да малоумный у него Пэрки-то вышел! И это у самого Ай-Пыка кровь порченая!— крикнула какая-то баба. — Я ж за дитём тем ходила, когда княжна Пилай третьим померла! Оттого и не кажет его Ай-Пык никому — чего ему богами обиженным дитём хвастаться? Ложку до рта донести не может, лишь мычит да дёргается! А старшая-то девка у княжны нормальная вышла — узнала я её! Вот Ай-Пык от неё и избавился, как понял, что Пэрки дурнем вырастет! Каким бы внук ни был, а других-то нет, вот и терпели отца-чужака! Да лучше пусть девка будет, чем с пиявкой этой ненасытной вековать! Мужьям-то нашим совсем от него жизни нет, последнее отбирает!

Ох, права была Тарья: сами всё за неё сделают. Ей лишь оставалось фитилёк вовремя подпалить…

— Да сама-то эта девка ещё хуже! Да она!.. Она!.. — завизжал Ай-Пык. — Она и не маньси вовсе! Чужая кровь! Русского барина дочь! Что́ ей до маньси махум⁈ И так барин лютует, жизни не даёт, так теперь эта последнее у вас отымет, русским своим понесёт, стелиться перед ними станет!

Тарья слегка повела рукой, и земля под верещащим Ай-Пыком заходила ходуном, и тот не устоял, рухнул на колени.

— Что ли тем русским понесу, которые моего деда порешили да матери жизнь загубили? Да так, что после них ома Пилай только такому, как ты, и сгодилась? — проникновенно прошипела Тарья и сощурила левый глаз. Тренировалась же, зараза, перед зеркальцем! Смотрелось это действительно жутко. — А не забыл людям сказать, что я того самого барина дочь, который лютует якобы? Это же ты народ обманываешь, а русскими прикрываешься. А предки-то всё видят! Чуешь, как из-под Ёлы ма гневаются? А вот мне дед Ахтамак прямо сейчас правду нашёптывает!

Нашёптывала Аграфена, конечно.

— Ей, люди, найдите в его нор-коле сундук, а в нём красный ларь! — велела Тарья. — А в ларе том тайный ящик есть, а в нём бумага важная, с княжеской печатью. Вот и посмотрим, сколько с тебя русский князь по правде ясака требует, а сколько ещё ты добра на сторону продаёшь да карман свой золотом набиваешь!

Нашлись и нужные бумаги, и заодно привели напуганного до полусмерти мальчика лет двенадцати — младшего единоутробного брата Тарьи. На первый взгляд с ним и правда что-то было не так. Мальчик бешено вращал глазами, отчаянно жестикулировал, нечленораздельно мычал и издавал странные звуки. Действительно умственно отсталый?

Народ жадно пялился на Пэрки, показывал пальцем, меня же обуял мучительный стыд. Это и в моём-то прогрессивном мире было неловкой темой, а уж в этом месте и в этом времени… Я бы малодушно отвела глаза. Но Тарья не стала. Когда вырывающегося Пэрки подвели к ней, она схватила его за тонкую ручонку, что-то начертила пальцем на его грязной ладошке, отчего пацан моментально успокоился. А после попросила у Тохты нож…

Да чёрт!.. Я, конечно, всё понимаю: что, пусть и недееспособный, но всё ж конкурент… И что мир этот очень жесток, просто я со своим гуманизмом всё наивно верю в лучшее… Но, Тарья, нельзя же так!

Перехватить руку с ножом я не успела. Вернее, не смогла. Кажется, уже второй раз за всё время совместного существования…

«Ты чего, йигирись? — удивилась Тарья. — Не мешай, а то глубоко нас порежу, больно будет».

Что?.. Нас?.. Почему нас?

А Тарья уже легонько полоснула наш палец и мазнула выступившей кровью мальца по лбу. Развернула его лицом к замершим людям.

— Он теперь моя кровь, Ахтамака кровь. Не Ай-Пыка. Обидит кто брата — убью.

Вроде спокойно сказала, негромко. А я с содроганием поняла: вот теперь, случись что, действительно убьёт. Не его — за него. Не моргнув глазом.

Дошло дело и до бумаг. Вместе с пожалованной грамотой на княжение в Конде отыскался и документ, регламентирующий размер налога, что должен был сдавать новый князёк Барятинским, и окладная книга с переписью подъясачных мужчин во всех кондинских паулях. И цифры эти никак не совпадали с тем, что драл Ай-Пык с народа даже с учётом своего «кормления»…

От той же Касымьи с пятнадцати мужчин подходящего возраста (дети, женщины и старики в расчёт не брались) требовалось выплачивать в год тридцать семь с полтиной рублей серебром — по два пятьдесят с души. В соболях это всего тридцать восемь шкурок, да только соболя давно уже днём с огнём… А у беличьих шкурок казённая цена всего-то пять копеек — и это уже девятнадцать связок-«сороков», то есть семьсот пятьдесят штук.

Горностай десять копеек, куница подороже — шестьдесят семь копеек за шкурку,

Рыночная цена пушнины, конечно, была выше в три-четыре раза, чем казённая: можно самим шкурки продать и деньгами ясак выплатить. Да только Ай-Пык всю торговлю с русскими под себя подмял и никому из маньси больше продавать мех не позволил. «Кормление» князька, также зафиксированное в грамоте на княжение, составляло пятнадцать процентов от положенного сбора — ровно на столько больше он и должен был взимать с кондинских паулей.

Да только Ай-Пык мало того что размер ясака чуть не вдвое завысил, так и своё «кормление» увеличил до сорока процентов — кто ж из неграмотных маньси те бумаги видел! А так-то да — «русский барин лютует»…

А не заплатишь, русский князь воевать тебя придёт: паули будет жечь, всех мужчин вырежет, баб попортит, детей заберёт — дармовые-то работники всем нужны… Тем и стращал Ай-Пык народ, всё припоминая им ту памятную резню в Сартынье семнадцатилетней давности, когда Роман Барятинский подлостью от Ахтамака, слишком уж гордого князца, избавился…

Нашлись тут же сведущие люди, которые ту окладную книгу смогли прочитать да понять, что к чему…

— Не будет больше Конда русским ни зверем, ни серебром платить! — громко выкрикнула Тарья. — Это я, Тарья́, Ахтамак а́пыг, так вам говорю! Вольным народом маньси махум сделаю!

— В смысле⁈ — завопила Аграфена. — А деньги-то Барятинским откуда брать? Ты ж сама нашенская, в ногу себе стрелять вздумала?

Вот и мне показалось, что это чересчур уж смелое заявление… Тарья точно понимает, что делает? Агитация, конечно, удачная, но предвыборные обещания, если не хочет судьбу Ай-Пыка повторить, рано или поздно выполнять придётся…

Но Тарья лишь сжала в руке магкристалл — наш первый добытый; ни я, ни она с ним расстаться не могли, всё любовались — и усмехнулась. И мне, и Аграфене.

Судьбу Ай-Пыка она вручила старейшинам и народу. Верное решение, я считаю: сразу обозначила, что вмешиваться во внутренние дела не будет.

Далее были многодневные ритуалы и празднества. Нам поднесли «княжеские» регалии: два ритуальных кинжала с бронзовыми рукоятями, серебряный пояс с полудрагоценными камнями и — господи, что за дикость! — магкристаллами. Ну а что, красиво же — так и читала я мысли маньси. Ей-богу, как американские индейцы с золотом, не способные понять его ценность…

Ещё очень удачно на следующий день охотники убили медведя — хороший, добрый знак. «Ещё бы, — хмыкнула Тарья. — Тохта его неделю к Сартынье гнал».

Со старейшинами всех девяти паулей Тарья сговорилась так: пусть живут, как привыкли, она им указывать не будет. Но когда придёт нужное время, все охотники пойдут с ней, куда она скажет.

Что это за время такое придёт — Тарья загадочно молчала. «Скоро, Таша-йигирись», — говорила она. Мы так и остались в Сартынье, и теперь уже жили в собственном нор-коле. К Пэрки чем больше я присматривалась, тем сильнее убеждалась в одной мысли… Его бы Запольскому показать… Чёрт. И как мне такое в голову пришло. Но других медиков я не знала, а потому его и вспомнила.

«Скоро…». Что это за «скоро»? Что такое должно произойти, что Тарье понадобится её маленькая армия? И как она всё-таки собирается выбить у Барятинских новые условия для кондинских маньси? Она ведь собирается, да? Она же не шутила, что маньси больше ясак не придётся платить?

Осознание пришло лишь через несколько дней — резкой вспышкой.

— Аграфена Ларионовна! — я лихорадочно перехватила тело, захлёбываясь словами и боясь упустить смутную догадку. — Когда меня впервые привезли к Барятинским… Не помню: ноябрь это был или декабрь… Конец двадцать седьмого! Тогда под Самарово как раз возник новый разлом… С того времени были ещё прорывы⁈

— Проснулась, соня, — проворчала бабка. — Я уж думала, всё, померла ты там: всё Тарьюшка теперь, а ты будто в рот воды набрала. В конце ноября тебя привезли, как сейчас помню. А прорыв под Самарово в декабре случился… Дак был потом, конечно, и второй. В тридцать втором уже. По весне, кажись… А-а!.. Так ведь до этого ж в декабре тридцать первого Уватский случился, после которого на Тобольск вся дрянь и хлынула! Мишку-то тогда виновным и признали, а над южными нашими землями Ланских поставили… Ну, да и им ответочка прилетела… А чего встрепенулась-то?

— Месяц! — заорала я. — Когда именно под Самарово второй прорыв был⁈

— Дак… апрель вроде… или март?

Декабрь двадцать седьмого… Март-апрель тридцать второго… То есть это четыре года и три месяца… А периодичность у всех известных разломов более-менее стабильная… И если прибавить этот срок к последней дате Самаровского прорыва, то…

То это будет июль тридцать шестого. А сейчас примерно июнь того же года. То есть… через две или три недели.

«Хорошо считаешь, йигирись», — довольно усмехнулась молчавшая во время диалога с бабкой Тарья.

Тарья, которая семь лет назад вообще календари и счёт лет не понимала.

Но просчитавшая наперёд то, что даже я не смогла…

Глава 46

Разбудил нас вороний грай посреди ночи и давящее ощущение какой-то неправильности.

Я тихонько вышла наружу — босиком, как была — и сразу почувствовала далёкую-далёкую вибрацию. Через землю, через воздух… Олени беспокойно фыркали и поводили головами, тоже прислушиваясь, тихо подвывали собаки. Волчье зрение засекло активное движение в лесу. Крупный зверь? Ещё один заплутавший монстр? А, нет, это таёжная мелочь суетится…

Птицы заполошно метались в воздухе, я подняла голову к небу — и обомлела. Нет, «белыми» ночами меня не удивить, но сейчас над тайгой вдалеке от нас полыхало северное сияние — невозможное ни для мест этих, ни для этого времени года. И не успокаивающее зелёное, а ярко-красное с багровой каймой: тревожное и злое. Оно переливалось и пульсировало, зияя открытой кровоточащей раной в небе.

Северо-восточная сторона… Самарово.

Промежуть заранее волновалась, готовясь к прорыву. Когда он произойдёт: сегодня, завтра?

Сзади неслышно подошёл Тохта, уже полностью одетый и во всеоружии.

— Собирай людей, — кивнула ему Тарья.

К рассвету отряд был готов. Сотня лучших охотников Конды, заранее ждавших этого часа в Сартынье, десять сильнейших шаманов. Я до сих пор не определилась, считать ли их магами. В привычном для меня понимании

Вогульские шаманы, скорее всего, тоже были стихийниками, а именно — воздушниками, звук ведь такая же эфемерная субстанция. Только управляли они ей не по «правилам», а как-то сами дошли до уникального вербального способа. Надо будет выяснить: это любой может научиться так петь или у местных шаманов магические способности тоже наследственные, и важна именно генетическая предрасположенность? С Тарьей-то понятно, ей гены от Барятинских достались.

Решено было идти Промежутью, хотя шаманы сразу предупредили, что Ёлы пала сейчас как больной зверь: может и укусить. Но по земле отсюда до Самарово километров двести, не меньше, и то если по прямой. А по прямой никак не выйдет — через тайгу и болота-то… Известными вогулам тропами, как нас когда-то везли к Барятинским — двое суток, но то зимой было, в оленьей упряжке. А летом только пешим ходом или по воде — так и так неделя.

Как и Чёртова гора близ Касымьи, рядом с Сартыньей тоже было сакральное урочище — Куртова поляна: ещё одно «тонкое место», через которое можно войти в Промежуть.

И, если повезёт, выйти… А этот переход был страшным. Промежуть бесилась, вспухая перед Самаровским прорывом, и боль от того дальнего места разносилась по всему этому непознаваемому пространству. Дрожь пронизывала путаные лабиринты, заставляя стены вибрировать и искажаться: они то истончались до полупрозрачности, то воздух впереди уплотнялся до состояния вязкого киселя — это возникали новые.

Шли в связках по семь-восемь человек, следуя за шаманами. Надеюсь, они знают, что делают и куда идут… Господи, вот бы и мне уверенность Тарьи!.. Это я вцепилась обеими руками в Тохту, тщетно пытаясь не поддаться панике, ведь это место в его нынешнем состоянии до ужаса, до истерики меня пугало! А та просто шла, стиснув зубы.

И я даже не сразу сообразила, что мы снова неосознанно контролируем разные части тела: я — руки, она — ноги. И вот сейчас стоило бы отпустить «руль», полностью довериться ей, но ехать «пассажиром на заднем сиденье» инстинкт самосохранения мне никак не позволял…

Я снова не чувствовала ни времени, ни пространства, и иномирные «корни» над головой ничем не отличались от тех, под которыми мы прошли пять?.. десять минут назад? Или вообще завтра? Боже, да как они ориентируются в этом чистилище⁈

А потом Промежуть наводнили тени. Чужое, совсем не человеческое, присутствие ощутили все. И совсем рядом, но как будто за бумажной перегородкой. Они текли мимо и даже, кажется, сквозь нас. Это ж сколько ещё параллельных слоёв внутри самой Промежути? И пока не прорвался ещё и этот, Тохта крикнул:

— Бежим!

И мы бежали со всех ног, а потом — ослепительная вспышка дневного света, и мы вывалились в привычную реальность, оказавшись в очередном «тонком месте» — Торум-ма, на «небесной земле».

Дошли не все. Может, заплутали в «когда»; может, внутри самой Промежути прорвало призрачные границы иных измерений. Недосчитались двух «связок» с ведущими их шаманами.

О дальнейшем направлении гадать не пришлось: километрах в десяти — пятнадцати на востоке уже вовсю шёл ожесточённый бой. Ревел в воздухе крошечный штурмовик-биплан, стрекоча пулемётными очередями, бухали взрывы, и стонала, содрогаясь, сама земля…

К тому моменту, как наш отряд добрался до разлома, от грохота орудий и рёва прорвавшихся тварей уже закладывало уши, глаза слезились от дыма, а в нос бил едкий запах гари, кислоты и палёного мяса.

В отличие от Уватской «стены», Самаровский разлом был глубокой трещиной в земле, откуда, напирая друг на друга, а то и пожирая своих же на ходу, всё лезли и лезли монстры…

Летающие, ползающие, во плоти и не совсем, инсектоподобные и такие, что ни одна больная фантазия не придумает. Стремительные полупрозрачные «стрекозы» размером с вертолёт, почти незаметные в дрожащем магическом мареве; неповоротливые «черепахи» во всё той же сегментарной серой броне, не уступающие иному танку. Какие-то бесформенные слизни, «прыгуны», с щупальцами, с несколькими головами, плюющиеся кислотой и выстреливающие иглами… Адовы порождения!

Ещё разлом сочился какой-то фиолетово-багровой маслянистой хмарью, отчего издалека был похож на налившийся синяк, и хмарь эта поднималась в воздух, рассеиваясь на едва пробивающемся солнце в то самое «северное сияние». Земля у разлома была выжжена до черноты, испещрена глубокими трещинами и воронками, а вокруг кипела битва…

Я даже не сразу смогла осмыслить происходящее.

Сплошной хаос, беспрерывное движение, среди монстров не успеваешь различать людей!

Вздымающиеся один за другим земляные валы, вихри пыли и осыпающийся каменный град — будто ребёнок разбушевался в песочнице! Разверзающаяся и тут же смыкающаяся над очередной тварью почва! А, нет, так просто эту тварь не «закопать», она и сама землю рыть горазда…

Крики, рёв! Вспышки магии и взрывы гранат, и вот уже новый дождь — теперь из ошмётков дымящейся иномирной плоти…

И твари, твари, твари! Разбегающиеся, как тараканы из дыры в полу, жрущие и подминающие под себя таких маленьких и хрупких человечков…

Преимущество явно было не на стороне Барятинских. Те держали оборону за высоким земляным валом, отстреливаясь из двух пулемётов с его укреплённого гребня, и всего-то того отряда было человек тридцать-сорок… А сколько уже полегло⁈ Чёрт, и даже тел их потом не найдут, чтобы похоронить! Если ещё будет кому…

И это всё вооружение угорских князей⁈ Единственный биплан, пара станковых пулемётов, винтовки да дробовики, одна древняя гаубица… или что это: дивизионная пушка? Да уже неважно: её отбросило одним мощным ударом чьего-то хвоста, другая туша неосторожно вдавила длинный ствол, как свечку в торт, и последний выстрел раздавленного бедолаги-стрелка пришёлся в землю.

Впрочем, это я занималась несвоевременным анализом, а Тарья уже вскинула ружьё и одним метким выстрелом — не зря Рогов ещё тогда восхищался! — прошила единственный глаз у летучей твари, атаковавшей сверху.

Наши охотники моментально разделились, и их действия поначалу показались мне нелогичными — большая часть сразу ринулась в самую гущу сражения, когда они, будучи на относительно безопасном расстоянии, могли пока просто стрелять! Да и шаманы! Стариков-то зачем с собой потащили в самое пекло? А потом увидела: шаманов охотники прикрывали плотным кольцом, а сами методично прорубали для них кратчайший путь к самому разлому.

— Сзади! Чего застыли, дуры! —

И сама же выворотила стихией острый камень из земли и размозжила голову мелкой твари, уже нацелившейся на зазевавшуюся добычу.

— Отходите, нечего вам тут делать! Дикари ваши сами справятся, а вы мне живыми нужны, а не пожранными всякой дрянью!

Да будто Тарья когда Аграфену слушала… И поздно уже было — на нас скачками нёсся очередной монстр. Медведь не медведь… Вот если шкуру с медведя содрать да к этой горе оголённых мышц прирастить длинный чешуйчатый хвост — тогда что-то похожее и выйдет, а пока — получай, тварь! Каково тебе со всего разбега грудью на каменный шип напороться да навеки и остаться на нём висеть освежёванной тушкой, а⁈

А, нет, не остался… растёкся бурой жижей, только сияющий белый кристалл и запрыгал звонко по выросшему камню. Я жадно подтянула его стихией — наше! Выкуси, тварь!

Из атакующих заклинаний я пока умела только «Копьё гнева», зато могла повторить его несколько раз подряд. Защиту обеспечила Тарья, «напев» вокруг нас тонкий кокон из уплотнённого воздуха. Да аэроманты всё-таки вогульские шаманы, к гадалке не ходи! Подумав, я ещё окружила нас сырой земной стихией, всё дополнительный щит: удара не выдержит, зато от огненного выхлопа из пасти спасёт, а то есть тут и такие твари…

Откуда у нас вновь появилась эта поразительная слаженность? Выросла из боевого азарта? А мы обе были не из трусливых, и когда остаётся только действовать — действуешь на автомате, не думая. Вот и сейчас: то отстреливалась Тарья, то я расшвыривала стихией монстров помельче, а Тарья помогала мне пением. Аграфена летала над нами, коротко командуя: «Слева вал! Направо световик тому в морду — тварь от света дохнет! Да назад, назад, в кишки не вляпайся!».

Где не успевали мы сами — прикрывал Тохта, постоянно державший нас в поле зрения. Русский отряд тоже не стушевался. Тоже пока не понимая задумку этой нежданной подмоги, они тем не менее поддержали манёвр. Пулемёты застрочили в другую сторону, освобождая путь группе охотников, ведущих шаманов, а усиленный магией знакомый голос откуда-то с высоты уже приказал своим солдатам прикрывать движение на правом фланге.

— Это кто вообще? И куда они, дурни, в самое пекло прутся⁈ Сейчас же вторая волна тварей пойдёт! — доносились до меня удивлённые возгласы, но ослушаться приказа Барятинского-старшего никто не посмел.

Так это была всего первая?.. Будут и другие?

Мне даже зрение напрягать не пришлось: волчье, человеческое и магическое во мне переплелись так тесно, что теперь, наоборот, казалось неестественным смотреть только в одном спектре. На ровной площадке искусственно выращенного широкого столба, ощерившегося снизу острыми железными кольями, стояли кругом пятеро мужчин и плели заклинания. Михаил Всеволодович, Роман — этих я сразу узнала, и трое незнакомых и молодых. Старший Барятинский постарел, но всё равно держался лучше остальных, те едва стояли: бледные, обессилевшие, но упорно тянущие магию из земли.

Вслед за самыми торопливыми и быстрыми из разлома начали выбираться твари покрупнее — массивные и неповоротливые. Я видела, как один офицер метнул гранату под передние конечности монстра, и тот грузно рухнул вперёд, временно перекрыв слоновьей тушей выход из разлома. А вот что-то подобное я уже видела: сцапав длинной вытянутой пастью нечто членистоногое и многолапое, тварь захрустела жертвой, заглотила в три присеста и… отрастила спереди несколько таких же суставчатых ног, какие только что сожрала. Но самостоятельно выбраться не успела — вылетела пробкой: так сильно напирало сзади нечто ещё более крупное. А потом и оно вылезло на свет…

Громко выматерились сразу несколько русских солдат и, кажется, даже кто-то из маньси. И было от чего: размеры монстра поражали. Сначала показалась разверзнутая пасть с зубами-иглами в несколько рядов, и в неё с лёгкостью мог заехать грузовик, да и «иглы» те были толщиной с полено. Монстр взревел, и воздух наполнился смрадом гниющего мяса. Судя по всему, дыхание его тоже было ядовито: несколько охотников захрипели, а потом посинели и упали, согнувшись в душераздирающем кашле.

Твою ж мать!.. Он был действительно огромным, наверное, с трёхэтажный дом… Костяная голова, минуя шею, переходила в мощную фигуру, гротескно человеческую — двуногую и двурукую, разве что конечности заканчивались тремя отростками с бритвенно острыми когтями длиной в мою руку. И взгляд… Это тварьсмотрела. У меня вдруг зашумело в голове и резко заломило виски.

Этому «боссу» и пули, и гранаты, и магические взрывные артефакты — всё было нипочём. От стрекочущего низко летящего биплана монстр просто отмахнулся, как от назойливого комара, задев винт, и машина, потеряв управление, ушла в крутое пике. Ну, хоть не зазря погибли лётчик и стрелок, протаранив ещё пару тварей и подорвав вместе с собой того «слона».

Нападать монстр не торопился, неспешно оглядываясь вокруг. Земная стихия его не брала — такого разве что цунами с ног собьёт. Не знаю, что там плели Барятинские, если у них ещё оставался магический резерв, но лучше бы поторопились!.. Потому что… потому что снова было что-то не то, я чувствовала.

На меня вдруг навалилась усталость. Даже не так: лень. Нежелание. А потому что зачем? Вот и Барятинские, смотрю, разорвали круг и тоже бессильно опустили руки. «Надоело», — согласилась со мной Тарья.

— Ментал! — завизжала в ухо Аграфена. — Волю подавляет! А потом тёпленькими и безропотными всех вас сожрёт! А ну поднимайтесь, дуры!

— Не кричи, — поморщилась Тарья.

А мне так даже отвечать не хотелось.

— Нож взяла! Быстро! — всё орала бабка. — По руке полосни, попустит ненадолго! Эй, старшая! У тебя-то мозгов поболе вроде, вот и пошевели извилиной да пойми, что подохнут же сейчас все!

— Не хочу…

Меня обуяла полная апатия. Зачем это всё? Вон и остальные ничего не делают, даже остальные твари замерли.

А потом мне в висок прилетел камень, раскроив кожу до крови. Сука, больно!..

— Вы чего⁈ — заорала я, мгновенно «протрезвев».

— Забирай! — взревела Аграфена. — Быстро, пока заново не накрыло!

— Да что у него забирать⁈ Какие у промежутской твари эмоции могут быть! Вон же, ничего от него не исходит! Ладно бы хоть жрать хотел, как остальные, так и того у него нет…

Меня снова начало укачивать… А Тарья, кажется, и вовсе заснула.

— Кристалл забирай, дура!

Кристалл? Я чуть оживилась. Кристаллы мне нравятся… кристаллы я люблю. Только… как?

— Меня слушай! — рявкнула

Рентген? Да, это я отлично понимаю…

— Вот и ты в тварь глубинным зрением смотри! Всякая живая тварь свой сущностный узор имеет. Как сеть из переплетённых нитей, понимаешь?

— Э-э… вы про кровеносную систему? Или про нервную? — зевнула я.

— Идиотка! Я тебе про другого рода свойства толкую! Ниточки те — это всё, что человек собой представляет. Одна — гордость его, другая — голод, третья — умение штаны спускать, когда на унитаз садишься, четвёртая — желание сына родить… Идеи! И-де-и! Понимаешь? Вот из таких идей любое существо и складывается, и так на белом свете и живёт! Научишься их различать — любую идею у человека забрать сможешь: хоть память его, хоть до варёного лука пристрастие!

— Ну…

— Баранки гну! Зри в тварь, говорю! В чём суть его? За счёт чего существует? В чём смысл этой твари? Вот когда научишься видеть, к чему смысл существования у каждого человека сводится, тогда и власть над ним получишь! Но человек тварь сложная, а эта простая — как медный пятак!

Превозмогая вновь нахлынувшую лень и сонливость, я посмотрела на монстра по-новому. Воображая, будто действительно «рентгеном»…

И вдруг увидела.

Нет, тварь эта была слеплена не из рук-ног, непробиваемой шкуры и костяных наростов. И даже не из мяса и костей. А соткана из нескольких толстых красных нитей, что сходились в одной точке — пульсирующем кристалле. Вот его средоточие. Не будет в твари кристалла — всё его существование утратит смысл.

— Вижу… — прошептала я. — Только как же его забрать? Сами говорили: телесное — только при физическом контакте.

— Ду-у-у-ура! — вновь взвыла Аграфена. — Я ж тебе не про телесное, я тебе про совсем иной уровень сейчас толкую! Куда ты себе этот кристалл вставишь, если человеку иметь такого в себе природой не задумано? Идею кристалла забери!

— То есть то, чем он для твари является… Смыслом его существования? А со мной-то что тогда будет? — испугалась я. — Сами говорили: за всё платить надо! Кем я стану, если эту идею себе заберу⁈ Такой же тварью, монстром⁈

Бабка замолчала.

— Не знаю, — горько ответила она. — А у тебя выбор есть, внученька? Вот и у меня не было. Либо сдохнешь, либо сама спасёшься и прочих спасёшь.

Выбор…

«Тарья?».

Та не отвечала.

Выбор…

Не мне решать, должна ли Тарья жить. Это её тело, её жизнь… А кто я? Так, подселенка, нежданная соседка. Пусть после решит она сама. А сейчас выбор я сделаю за нас обеих.

Это оказалось довольно просто. Протянуть руку, будто разом удлинившуюся на пару сотен метров. Оборвать по одной красные ниточки-идеи. Их там было-то всего ничего: жрать, бежать, подчинять, жить. И, освободив кристалл от этих примитивных сутей, впитать его смысл в себя.

Тварь рухнула, как подкошенная. Ментальное облако, продуцируемое ею, тоже развеялось в один момент. И всё вновь пришло в движение… Тот же ожесточённый бой, те же рвущиеся из разлома твари… Опомнившись, снова застрекотали пулемёты, будто не было минуты назад здесь сонного царства.

«Ты справилась, йигирись?».

— Почему вслух не говоришь, Тарья́?

«Мне… странно. Лучше ты».

И тут запели шаманы, наконец прорвавшиеся к самому разлому. Из трещины в земле всё продолжали лезть твари, но края её уже начали зарастать той самой радужной плёнкой-преградой…

Через полчаса разлом был запечатан необъяснимой магией вогульских шаманов.

Через два — добиты все оставшиеся твари, не успевшие далеко разбежаться: Барятинские всё это время воздвигали вокруг разлома высоченный земляной барьер.

Потерь хватало. Я шла по выжженной огнём и кислотой земле, обходя трупы людей и тех тварей, что, издохнув, оставались во плоти, а не растекались ядовитой лужей, отравляя и без того мёртвый воздух.

Потом посчитаем и потери, и прибыль. А пока у меня оставалось ещё одно дело.

Я шла, а за моей спиной свитой собирались маньси. У того монстра-ментала я остановилась и, не глядя, протянула руку. В неё тут же лёг топор. Вырубить из этой туши кристалл оказалось той ещё задачкой, но никто и не думал мне помогать. Я всё же достала его — абсолютно пустой в магическом смысле, как я и думала. Но оставить его я не могла. Вряд ли я добуду когда-то ещё более ценный трофей. Тем более что его ценность мне ещё только предстоит понять.

— Дарьюшка… — тихо позвала Аграфена.

— Таша, — усмехнулась я. — Так уж в том моём мире меня звали. Всё хорошо, Аграфена Ларионовна. Мы, кажется, справились. Справимся и с прочим. Поможете?

Я шла, а впереди сам собой опускался оборонный земляной вал — это вдруг оказалось так легко. И высоченный столп с магами я тоже опустила походя, но аккуратно. У тех магов, кажется, вовсе не осталось сил.

Я шла, а впереди собирался русский отряд. Позади меня стеной шли Тарьины маньси.

Я шла — и дошла до тех, к кому направлялась.

Я видела лица русских солдат, искажённые болью и облегчением от того, что всё наконец закончилось. Их прожжённую кислотой и огнём форму, залитую собственной и своих товарищей кровью, выпачканную в слизи иномирных тварей, что снова придут сюда через четыре года. И я видела в их глазах благодарность тем, кто шёл за мной.

Я видела пожранные людские трупы и оторванные конечности. Я шла и дышала тяжёлым воздухом, пропитанным запахом крови, кислоты, горячего металла и пороха.

Старшие Барятинские, возглавив свой сильно поредевший отряд, тоже двинулись мне навстречу. И я видела в их глазах полное непонимание: кто эти люди? Почему? Как? Откуда? И что это впереди за девка с разными глазами, за которой идёт целая толпа вогулов, остановивших прорыв?

Что ж… мы подошли почти вплотную. Я резко остановилась, Барятинские по инерции сделали ещё два шага навстречу.

Я не могла ощутить это физически, но чувствовала, как позади меня встала Аграфена Ларионовна и опустила раздробленные кривые пальцы на мои плечи. Михаил Барятинский споткнулся на ровном месте.

По расширившимся от благоговейного ужаса зрачкам я поняла, что братья

— Здравствуйте, Михаил Всеволодович, — чуть кивнула я главе рода Барятинских.

И повернулась к Роману:

— И вам здравствуйте… кхм… отец. Я вернулась. Кажется, нам есть что обсудить.

Конец первой части

* * *

Друзья, перезалит откорректированный текст и открыто скачивание.

Спасибо за вашу поддержку — лайки, комментарии и награды делают автору ёмас в самое сердечко!

Дальше «Тарья» берёт небольшую паузу, но второй том уже можно добавить в библиотеку:

https://author.today/work/649519

До скорой встречи!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Тарья берет свое