Прошка-Паровоз 3

Глава 1

Прошка-Паровоз 3

Калуга

17 мая 1887 года

Немой преспокойно наворачивал мою колбасу за обе щеки и немигающе, тяжело смотрел на меня в ответ. Ни тени испуга. Я медленно, шаг за шагом, попятился к углу комнаты, туда, где в неприметной нише за печной кладкой у меня был припрятан увесистый самопал.

Стараясь не делать резких движений и не выдавать волнения, я наощупь достал оружие и принялся его заряжать. Немой глухо, нечленораздельно промычал что-то с набитым ртом, но от угощения, гад такой, не оторвался. Хладнокровно отрезал чужим ножом очередной ломоть и отправил в рот.

— Ты что, объедать меня пришёл? — процедил я, продолжая уверенные манипуляции с затвором.

Ответа, разумеется, не последовало. Я бросил на доски стола огрызок карандаша и чистый клочок бумаги.

— Думаю, ты и сам знаешь большинство вопросов, которые я хочу задать. Поэтому бери карандаш и пиши ответы сразу, чтобы нам зря время не тянуть.

Немой снова невнятно мыркнул и ткнул грязным ногтем в засаленную тряпицу, лежащую на краю стола. Из полусгниющей ткани плотным комком выглядывали ассигнации.

— Деньги мне принёс? — я чуть расслабил плечи. — Это очень хорошо. Но было бы ещё лучше узнать, где сейчас Буримов и выгорело ли то дельце, что мы с тобой провернули на днях. Интересно узнать, как наказал своего зятя купец Фатьянов.

Удивительное дело, но звериного предчувствия опасности от этого ночного визитера я не испытывал. Скорее наоборот: было стойкое ощущение, будто в гости заглянул не то чтобы друг, но полезный, старый приятель по темным делам. Из тех, с кем лишний раз за один стол не сядешь, но ради общего профита его общество можно и потерпеть.

А ведь я только-только вернулся с улицы. С предвкушением шел домой, зная, что у меня есть немудреный харч на то ли слишком поздний ужин, то ли слишком ранний завтрак. За окном стояла непроглядная темень, и сколько сейчас времени за полночь, оставалось только гадать.

Эх, нужны карманные часы! В нашем времени это не просто механизм, это важнейший статусный элемент. Конечно, я, наверное, буду единственным подмастерьем на всю Российскую империю, кто расхаживает с серебряным хронометром. Но с другой стороны — если дело выгорит, я стану полноправным изобретателем. Если хотя бы один наш с Николаем патент будет официально зарегистрирован, жизнь круто изменится.

Я исподлобья наблюдал за тем, как Немой в свете дорогих свечей старательно и коряво выводит буквы на клочке бумаги. А в голове тем временем уже крутились куда более масштабные схемы. Надо обязательно перекрыть конкурентам как можно больше подходов к нашей механической сцепке вагонов! Защитить патентом не только само готовое изделие, но и его отдельные элементы, узлы, и даже сам принцип действия.

Вот тогда заносчивые английские, французские и американские промышленные компании взвоют. Приползут просить разрешение. А если попытаются украсть идею или нарушить патент — так в той же Англии мы натравим на них местную адвокатскую контору. Юристы вцепятся в них мертвой хваткой, ибо патентное право там уже развито вполне сносно. На судебных исках за кражу интеллектуальной собственности сможем озолотиться и мы, и стряпчие.

Немой коротко стукнул карандашом по столу, отодвигая листок.

— Написал? — сухо спросил я, возвращаясь в реальность.

Всё это время на стуле рядом со мной, небрежно прикрытый полами пиджака, лежал взведенный самопал. Моя рука покоилась в сантиметре от рукояти. Я был готов к любому, даже самому неожиданному движению гостя. Чуйка твердила, что он не представляет угрозы и может быть крайне полезен, но я давно усвоил: интуиция иногда ошибается, а заряженный ствол под рукой — никогда.

«Уехал, но его стоит опасаться», — вслух прочитал я корявые, прыгающие строчки. Немой давил на грифель так, что едва не рвал бумагу — явно сильно нервничал и спешил.

«Все деньги у него забрать не получилось, только с другого схрона взял. Готов поделить».

Я хмыкнул и скрестил руки на груди.

— И вот на кой ляд я тебе в этом случае сдался? Нет, то, что ты принёс деньги — это похвально и вроде как по-честному. Но согласись, понятия «честность» и «ты» — это вещи в принципе несовместимые.

Карандаш снова заскрипел по столу, выцарапывая ответ. Как же с ним всё-таки сложно. Сколько времени нам придётся вести этот бумажный диалог, который занял бы от силы минут десять, будь мой гость говорящим? Я выхватил исписанный клочок.

— Что? — я недоверчиво вскинул бровь. — Ты действительно считаешь, что я умный, и потому за меня нужно держаться?

Я решительно покачал головой. Какая-то откровенная ерунда. Нет, может, объективно так оно и есть, но поверить, что этот ушлый маргинал хочет остаться рядом только из тяги к моему интеллекту… Подобная отговорка прокатила бы, окажись Немой наивным ребёнком или городским сумасшедшим. Здоровым в психическом отношении я бы его, конечно, не назвал, но и дураком этот бродяга точно не был. Я наклонился над столом, глядя ему прямо в глаза:

— Послушай меня внимательно. Если ты сейчас же не назовёшь настоящую причину, почему хочешь тереться рядом со мной… Истинную причину! То я не вижу смысла дальше с тобой вообще разговаривать и иметь хоть какие-то общие дела. Разбег в разные стороны, и забыли друг друга, — жёстко отрезал я.

Немой насупился, тяжело задумался на мгновение, а затем снова потянулся к огрызку.

— Я на тебя так бумаги не напасусь, вместе с единственным карандашом, — показательно возмутился я.

Вместо ответа Немой ткнул грязным, обломанным ногтем в лежащий на краю стола свёрток. Мол, там столько денег, что тебе хватит на бумагу до конца жизни.

Я подошёл ближе и брезгливо развернул верхнюю засаленную тряпицу. Внутри, как ни странно, скрывался чистейший, белоснежный носовой платок. Развернув его, я принялся методично пересчитывать хрустящие купюры.

Наверное, мой ночной гость ожидал, что я прямо сейчас обомлею и решу, будто он притащил мне просто колоссальную сумму. Обычный местный мальчишка, который ещё недавно жил впроголодь и был бы до одури счастлив заработать полтину, наверняка запрыгал бы от радости или впал в религиозный ступор при виде таких деньжищ. Но я лишь перекладывал бумажки. Мой подсчёт закончился на разочаровывающей цифре — ровно пятьсот пятьдесят рублей.

— Я думал, Буримов куда богаче, — сухо констатировал я. Свернув платок, я бесшумно

Наивная простота. Или же он действительно, вопреки моей юной внешности, воспринимает меня как полноценного взрослого, способного разруливать серьёзные проблемы? Сам Немой был похож на затравленного, крайне опасного зверёныша. Я бы не удивился, узнав, что он руководствуется не столько зрением или слухом, сколько первобытным, звериным чутьём на людей. Только этим инстинктом я мог объяснить тот факт, что он готов был меня слушать и подчиняться мне, как старшему.

Я вчитался в корявые буквы, продавленные на сероватой бумаге не самого лучшего качества, и усмехнулся. Там еще один плат из многослойной причины был описан. Но и это не ответ, зачем я ему.

— Значит, ты мне, вчерашнему недорослю, живущему в убогой нищете, открытым текстом заявляешь, что хочешь использовать меня как приманку? — я интерпретировал его писанину вслух. — Пишешь, что Буримов залёг на дно, скрылся от всех и, значит, будет мстить? А тебе кровь из носу необходимо, чтобы он эту землю больше не топтал, потому что надежда на то, что влиятельный тесть его прижмёт, не оправдалась?

— Что-то мне подсказывает, что дело не только в этом, — я прищурился, вглядываясь в жесткие черты лица ночного гостя.

Для опытного бродяги мотивации явно не хватало. Если бы он хотел просто использовать меня как приманку, логичнее было бы наблюдать издали, скользя незаметной тенью по улицам. И я уверен, у Немого это вышло бы безупречно — я мог бы вообще ничего не заподозрить. Разве что сработала бы моя живая «система сигнализации» — сеть вездесущих уличных мальчишек, которую я кропотливо выстраивал для собственной безопасности.

Немой тяжело посмотрел на меня исподлобья. — Не надо кормить меня полуправдой, — жестко отрезал я. — Выкладывай всё до конца. Иначе я не удовольствуюсь лишь частью, и мы не договоримся.

После долгих, мучительных расспросов, скрипа грифеля по бумаге и расшифровки корявых строк, картина наконец прояснилась. Оказалось, Немого нанял не кто иной, как сам купец Фатьянов. Буримов, эта сволочь, не просто обокрал собственного влиятельного тестя.

Он жестоко избил его дочь, а затем, понимая последствия, спешно бежал из города. Скрылся на дне. Видимо, и Немому, и всесильному Фатьянову было куда виднее, каким гнилым, скотским и мстительным характером обладал беглец. Буримов обязательно вернется. И первой его целью стану я — тот самый человек, который и слил тестю информацию о похождениях зятя.

— Хорошо. Охраняй меня, — медленно кивнул я. И всё же внутри скреблось липкое чувство недосказанности. Была в этом деле ещё какая-то мелкая деталь. Может, не самая значительная, не та, что стала главной причиной, но она точно присутствовала. Одной только жажды наживы или приказа купца казалось недостаточно для того, чтобы этот опасный одиночка вдруг добровольно вызвался стать моей постоянной тенью и защитником. — Но жить в моей каморе ты не будешь, — сразу обозначил я границы. — Я уже послал весточку за своими родными, так что в ближайшее время меня ждет переезд. Договор между нами заключен, а теперь — уходи.

* * *

Утро следующего дня выдалось суетливым. По-хорошему следовало бы отстоять службу в церкви, но я решил пренебречь этим собранием ради куда более насущных дел.

Мой путь лежал в ателье господина Ицкова — пожалуй, самое востребованное и дорогое заведение во всей Калуге. Местная знать предпочитала хранить негласную тайну: никто вслух не кичился тем, что обшивается у выкреста. Ради успешного бизнеса и права легально покинуть черту оседлости и перебраться в другой регион, еврейский портной принял православие.

Все именитые горожане прекрасно это знали, все регулярно заказывали у него фраки, но на публике признаваться в этом не любили. Полна Империя предрассудков, тут уж ничего не попишешь.

Звон дверного колокольчика возвестил о моем прибытии. Навстречу вышел уже немолодой мужчина с цепким взглядом. Тот самый Михаил Ицков. Хотя про себя я усмехнулся: готов поспорить, от рождения он был каким-нибудь Моисеем Ицхаковичем.

— Молодой господин желает приодеться? И правильно ли я понимаю, что молодой господин таки имеет на это деньгу? — обратился он ко мне. В его безупречной, вежливой речи всё еще скользил тот самый неповторимый колорит.

— Да, — я уверенно расправил плечи. — Я бы хотел заказать два приличных наряда. А если есть такая возможность, то третий я приобрел бы прямо сейчас, из готового. Выходить на улицу в том, что сейчас на мне, уже не к месту.

Портной смерил оценивающим взглядом мое лохмотье, затем перевел глаза на лицо.

— Прошу простить старого, больного человека, — вкрадчиво начал Ицков, слегка подавшись вперед. — Но не будет ли у меня… скажем так, неприятностей от того, что я возьму ваши деньги? Поймите правильно, любые деньги — это таки деньги. Но не придут ли потом ко мне серьезные люди со словами, что Михаил Семенович начал обшивать…

Старый портной деликатно запнулся. Это была мастерская пауза: он предоставил себе возможность не оскорбить клиента прямым обвинением в воровстве или бандитизме.

— Я вполне могу найти другое место, где мне будут рады сшить костюм. Но уверяю вас, эти деньги я не украл. А вот где и как можно честно заработать приличную сумму… уж простите, это коммерческая тайна, Михаил Семёнович, — спокойно ответил я, слегка подражая его певучему говору. — И вы, как деловой человек из коммерции должны меня понять.

В качестве главного аргумента я достал из кармана своего старого, сто раз перешитого и густо усыпанного заплатами пиджака хрустящую сторублевую ассигнацию и небрежно положил её на прилавок. Лучшая мотивация для любого коммерсанта.

Портной мгновенно преобразился.

— Розочка, деточка моя, приди сюда и сними мерки с молодого человека! И посмотри, как молодой господин, — крикнул он куда-то вглубь мастерской, а затем заговорщицки подмигнул мне: — Розочка у меня — умница, каких еще поискать. Первая помощница во всех делах, да и в коммерции толк знает. Может, молодой человек шепнёт ей на ушко, как можно заработать столько денег в столь юном возрасте?

Прозвучало это как легкая, ни к чему не обязывающая шутка. Но я кожей чувствовал: старого Ицкова буквально сжирает профессиональное любопытство.

Из-за бархатной портьеры выпорхнула девушка. Чернявая, с густыми, тяжелыми волосами — точь-в-точь под стать тем, что носила Элеонора Рудольфовна. Глядя на нее, у меня невольно мелькнула мысль: а нет ли и в роду моей недосягаемой аристократки еврейских кровей?

Впрочем, для меня это не

Девушка стрельнула в меня темными глазами и мимолетно, одними уголками губ, улыбнулась. Наверное, я ей приглянулся. А может, просто оценила сторублевку на столе. Или это стандартная, заученная обходительность при работе с выгодным клиентом, а я тут уже навоображал себе невесть что?

Внезапно в голову ворвалась предельно прагматичная мысль. А ведь такая девчонка — симпатичная, скромная, хваткая, и главное, без непреодолимой пропасти в социальном статусе — идеально подошла бы мне в спутницы жизни. Да и с её предприимчивым отцом можно было бы закрутить серьезный бизнес. Готов поспорить, капиталец у него водится приличный, просто запрятан глубоко и надежно. Так, чтобы даже если грянет еврейский погром, если придут громить лавку и спалят дом дотла, семья всё равно не пошла по миру.

Но едва я представил это уютное, мещанское будущее, как идея резанула по сердцу с такой силой, что стало почти физически больно. Нет. Видимо, то, что я испытываю к Элеоноре — это нечто куда большее, чем просто элементарная симпатия. Или же я подсознательно воспринимаю отношения с недосягаемой дворянкой как грандиозный вызов? Тот самый, который я обязан принять и преодолеть. Играет упрямое мужское эго: я должен добиться именно той женщины, которая мне по-настоящему по нраву, вопреки всем законам этого времени.

Ведь как бы то ни было, хоть я умом и понимаю все суровые правила сословного деления, внутри я их совершенно не ощущаю. Я из другого теста. Отсюда и этот постоянный разрыв шаблонов у людей, с которыми меня сводит жизнь. По меркам этого мира я просто не должен так общаться. А они теряются, сбиваются с ритма и не знают, как реагировать.

Теперь мне кристально ясно, почему для местной «элиты», дворянства и интеллигенции грядущие революционные потрясения станут таким шоком. Они катастрофически к этому не готовы. Они не могут даже помыслить, что чернь — те самые люди, что веками гнули перед ними спины и бормотали «ваше благородие» да «ваша светлость» — вдруг обретут собственный голос и заговорят на равных.

В этом отсутствии врожденного рабского пиетета кроется и моя уязвимость, и моя самая сильная позиция. Я смотрю им в глаза, я говорю с ними, а внутри у меня ничего не сжимается от благоговейного страха перед человеком только за то, что он обладает более высоким статусом.

Девушка оказалась невероятной скромнягой. Пряча смущенный взгляд, Розочка отчаянно боялась прикоснуться ко мне лишний раз. А ведь специфика ремесла требовала — ей приходилось чуть ли не обнимать меня, натягивая измерительную ленту и скрупулезно высчитывая все эти сантиметры… или в чём они там сейчас меряют? В аршинах и вершках?

— Прошу вас посмотреть сюда, молодой человек, — прервал мои размышления голос Ицкова. Рядом уже стоял щуплый мальчишка — как я понимаю, младший брат Розочки. В руках он с трудом удерживал четыре деревянные вешалки, на которых покоились великолепные готовые костюмы. — Попрошу вас всё же уделить нам немного времени и примерить их, — мягко, но настойчиво продолжил портной. — Возможно, что-то я сразу же подгоню и подошью, если фасон придется по душе. Но, поверьте моему намётанному глазу, готовые костюмы, которые мы вам сейчас показываем, будут сидеть как влитые. Уж точно лучше, чем то… что сейчас на вас надето. И я бы посмел предложить вам к ним еще и приличные туфли.

— По полному разряду, господин Ицков. Гулять так гулять, — удовлетворенно кивнул я.

Около часа меня мурыжили в примерочной ателье, но на улицу я выходил уже совершенно другим человеком. Да, пришлось изрядно раскошелиться. Аванс за два заказанных костюма, оплата за тот готовый, что я выбрал и сразу же надел, плюс новенькие туфли — всё это вытянуло из моего кармана разом сорок три рубля. Узнай моя мама, с какой легкостью я спускаю такие деньжищи, она бы точно расплакалась, а потом, возможно, и вовсе отреклась бы от меня, как от безумца.

Но у меня была своя, жесткая логика. Если я хочу говорить с серьезными людьми так, чтобы они меня не просто слышали, но и слушали — я обязан выглядеть соответственно. Ведь первоначальное шоковое состояние от моей наглости у них быстро пройдет. А следом придет осознание: перед ними всего лишь уличный оборванец и подмастерье.

Да, подмастерье — это уже какой-никакой статус в этом времени, но явно недостаточный для того, чтобы ногой открывать дверь к ведущему инженеру, а тем более — заявляться к самому начальнику завода и предлагать серьезные проекты. А вот теперь… Теперь моя одежда — это мой пропуск. Осталось только заглянуть к цирюльнику, чтобы он безжалостно сбрил мои нелепые локоны и привел голову в надлежащий, аккуратный вид. Ну а держать спину прямо и манерничать, при этом намеренно разбавляя речь простецкими, мужицкими словечками для сбивания спеси с собеседника — это я умею. С этим у меня проблем не возникнет.

Да вообще, у меня всё должно получиться! Именно с таким приподнятым настроением я возвращался домой. В голове уже крутились планы: сейчас переоденусь, поработаю, парни как раз принесли очередную партию железок для ремонта… Однако моим планам не суждено было сбыться.

— Ты Прошка Паровоз? — раздался хриплый бас.

Из-за толстого ствола дерева, росшего прямо рядом с моим домом, неожиданно вынырнул околоточный надзиратель. Вот клянусь, завтра же спилю это дерево к чертовой матери, чтобы за ним больше никто не смел прятаться!

Околоточный шагнул ко мне и вдруг замер. Я с усмешкой наблюдал, как в его голове ломаются шестеренки. Оценив мой новенький, с иголочки, дорогой костюм и блестящие туфли, блюститель порядка инстинктивно вытянулся по струнке, как перед барином. Но затем, вглядевшись в мое лицо и узнав местного мальчишку, опешил, смешался и снова ссутулился.

— Ты… Вы… — он беспомощно пожевал усы, пытаясь подобрать правильное обращение, но в итоге сдался: — Ты должен пройти со мной.

Ну вот, приехали. Что еще приключилось? Мысль дать деру я отмел сразу — бежать не было никакого смысла, только усугублю ситуацию.

— Хорошо, показывайте дорогу к полицейской управе, — я вежливо, с легким поклоном развел руками. — Слава Господу Богу, я её не знаю. А если когда и знал, то благополучно забыл. И, признаться честно, никогда бы не хотел вспоминать.

Пожилой усач в мундире на секунду

— А лихо ты меня сейчас по матушке послал. Культурно!

Наверное, это было первое лицо местных правоохранительных органов Российской империи, которое не вызвало у меня мгновенного отторжения. Жаль только, что сейчас мне предстоит рассматривать совсем другие, куда менее приветливые лица в участке.

Глава 2

Калуга

17 мая 1887 года

Полицейский участок — или, точнее будет сказать, целое полицейское управление, управа, — походил на разворошенный муравейник. Сейчас это не было обычным, ленивым казенным местом, где бесцельно шатаются скучающие люди в форме. Нет, здесь царила настоящая суматоха. И обычные околоточные надзиратели, и статные жандармы в синих мундирах носились туда-сюда как ошпаренные, с выпученными глазами и кипами каких-то бумаг.

Нервозность читалась в лицах всех служак в форме.

— Вот он и виноват! — неожиданно раздался хриплый голос, и до боли знакомый персонаж ткнул в меня толстым пальцем.

Тот самый коррумпированный околоточный (в прошлой, современной жизни я бы назвал его просто продажным «ментом»), который постоянно ошивался на заводе и работал в плотной связке с Буримовым и беглецом Эрастом. Давненько его не было видно.

— Громче всех кричит «держите вора» сам вор, — негромко, но предельно отчетливо пробурчал я, проходя мимо этой лоснящейся физиономии.

— Бам!

Тяжелый, пудовый кулак неожиданно и подло прилетел мне прямо в скулу. В голове ослепительно вспыхнуло, перед глазами всё поплыло серой пеленой. Я пошатнулся, лязгнул зубами, но чудом устоял на ногах — хотя это стоило мне колоссальных усилий.

Внутри моментально вскипела жгучая ярость. Я зло уставился на обидчика, инстинктивно сжимая кулаки и уже собираясь ринуться в драку. Плевать, что я нахожусь в самом логове врага, или что враг в форме, плевать, как нападение на полицейского скажется на моей дальнейшей судьбе…

К счастью, холодный рассудок включился на секунду раньше, чем я успел наделать непоправимых глупостей. На крыльцо управления как раз вышел знакомый мне жандарм — тот самый молодой энтузиаст, который так живо интересовался новыми методами криминалистики. Отличный шанс.

— Убивают! Полицейский произвол! Убогих бьют! — истошно, что есть мочи, завопил я на весь двор. Мне даже не пришлось особо напрягаться. Достаточно было просто выпустить наружу забитые инстинкты моего реципиента — прежнего малолетнего бродяги, — чтобы истерика вышла пугающе правдоподобной. И это мгновенно сработало. Весь двор замер, обернувшись в нашу сторону. — Ни за что ни про что по морде бьют! Ой, убивают!

— Что здесь происходит⁈ — рявкнул знакомый мне молодой жандарм, да с такой силой, что коррумпированный околоточный, казалось, попытался втянуть голову в плечи, как испуганная черепаха.

Услышав нужный голос, я мгновенно заткнулся, предоставляя ситуации развиваться по собственному сценарию.

— Так лаялся он на меня, господин жандарм! Оскорблял при исполнении! — затрясся околоточный, мигом растеряв всю свою спесь. Голос его жалко дрогнул.

— Я тебе что говорил? О чем предупреждал? Пока губернского полицмейстера нет… да никого нет, я тебе лицо начальствующее! — голос жандармского офицера звенел от ледяного металла. — Чтобы больше ни одной ноги твоей не было ни у завода, ни возле заводчан! Или мне поднять из архивов всё то, что на тебя уже собрано?

Я, конечно, понимал умом специфику времени и то, что жандармы по своему статусу не совсем привычные мне военные офицеры. Но когда за тебя вот так, пусть и преследуя свои интересы, жестко заступаются, когда блестяще подыгрывают твоему на ходу придуманному плану… хочется называть этого человека самым почетным словом. Офицер.

— Так я же ничего… Ну, вразумил мальца разок, для порядка… — продолжал жалко блеять усатый держиморда.

— Оружие сдать. И пошел вон к себе! Доложу на тебя полицмейстеру, — жандарм брезгливо отмахнулся от него, как от назойливой мухи.

А затем он быстро спустился с крыльца, подошел ко мне, жестко взял под локоть и потянул за собой.

— Пошли ко мне на допрос. Дело серьезное, — тихо, но твердо произнес он.

А ведь в нашу первую встречу этот молодой человек вызвал у меня совершенно иные впечатления. Он казался мне эрудированным, но чересчур увлекающимся юношей, в котором молодость и жажда научных открытий бурлили куда сильнее, чем служебное рвение и суровость мундира.

Как же я ошибался. Или обстоятельства из мальца быстро делают мужчину? Ну при наличии внутреннего стержня, конечно.

Вскоре мы вошли в его кабинет. И первое, что бросилось мне в глаза: для столь молодого чина это помещение было явно не по статусу роскошным. Тяжелая, добротная мебель из дорогого дерева — скорее всего, массива дуба, искусно затонированного под красное дерево. Глубокое кресло. На стене — строгий портрет государя императора Александра III, а рядом тяжелыми складками свисал официальный флаг Российской империи — черно-желто-белый стяг.

Это явно временное обиталище молодого служаки. Но жандарм по-хозяйски опустился в глубокое кресло, закинул ногу на ногу и тяжело, изучающе посмотрел на меня. Я остался стоять посреди кабинета.

— Ну и что ты там устроил во дворе? — процедил он, криво усмехнувшись. — Вопил как баба базарная. Словно бы и не ты это кричал вовсе. Я же знаю, что ты другой. Как с упоением мне рассказывал про методы дознания, рисунка, отпечатков пальцев. А тут вопить стал.

Я промолчал. А что тут ответишь? Дальше ломать комедию и отыгрывать роль насмерть перепуганного, забитого уличного мальчишки не имело ни малейшего смысла. Тем более было предельно ясно: здесь, за закрытыми дверями, от меня ждут совершенно иного поведения.

Выдержав театральную паузу, я спокойно посмотрел ему в глаза:

— Ваше благородие, смею ли я узнать, по какой именно причине нахожусь здесь?

— Ты приходил к купцу Фатьянову вместе с бандитом по кличке Немой? — хлестнул вопросом жандарм.

Голос его прозвучал таким ледяным, режущим тоном, что впору было искренне удивиться. Какие разительные метаморфозы произошли с этим человеком! Куда делся тот увлеченный наукой, горящий энтузиазмом юноша? Сейчас передо мной сидел жесткий, безжалостный офицер сыска.

— Так и было, — ровно ответил я. Не было ни единой причины отпираться — очевидно, они и так всё знают.

— Ну так продолжай! Зачем, почему? — рявкнул он, резко подавшись вперед. — Я же знаю, что ты далеко не глуп и прекрасно понимаешь, какие вопросы последуют дальше! Или мне нужно, как тому околоточному недоумку, замарать об тебя руки, чтобы развязать тебе язык?

— Руки об меня марать не нужно, ваше благородие,

— Вот это меня тоже крайне беспокоит! Откуда такие деньги⁈ — обрушился на меня жандарм, ударив ладонью по столу.

По его напряженным скулам было видно, что ситуация нервирует его всерьез. Скорее всего, моя догадка была верна: произошло нечто масштабное, и начальство решило сделать козлом отпущения именно этого молодого, неопытного офицера, спихнув на него расследование, которое изначально не поддавалось раскрытию.

— Я пришел к Фатьянову лишь с одной целью — открыть ему глаза. Рассказать, каким беспринципным бандитом и разбойником на самом деле является господин Буримов, зять его. Рассказать, как он обманывает и истязает дочь этого достопочтимого купца, — выложил я как на духу. — А Немой пошел со мной исключительно в качестве живого свидетеля. Он видел все те злодеяния, которые Буримов успел провернуть.

— Почему в полицейскую управу не пошел? Почему сразу к нам в жандармерию не явился⁈ Что за самодеятельность? — жандарм откинулся на спинку кресла.

Тон его заметно ослаб. Видимо, он всё-таки начал выдыхаться, отыгрывая эту жесткую, агрессивную роль, которая была совершенно несвойственна его истинному характеру. Ну или пока не свойственна. Такие молодые волчата сперва могут и просто играть, но, наточив клыки так грызнут, что мало не покажется.

— Если хотите по-честному, ваше благородие… Я просто не верю в местное правосудие, — жестко отчеканил я. — Взять хотя бы того околоточного, который только что разбил мне лицо. Он ведь долгое время работал с Буримовым в одной связке! Прикрывал его. Этот полицейский лично избивал меня. Они пытались силой заставить мою сестру стать содержанкой, а если называть вещи своими именами — бесправной постельной рабыней Буримова. Чтобы спасти родных, я был вынужден отправить их прочь из города. И я нашел в себе смелость высказать это Буримову прямо в лицо.

Жандарм слегка нахмурился, внимательно слушая. А я решил выложить главный козырь.

— Но и это не всё. Буримов был одним из тех, кто целенаправленно чинил препятствия моему заводу в реализации Императорского заказа. А там, уж простите, всё настолько сложно, такие огромные деньги и такие высокие чины в этом завязли, что приди я к местным городовым — меня бы просто сделали крайним и закопали по-тихому.

Жандарм задумчиво потер подбородок, переваривая слова об Императорском заказе.

— Не вышел ты рылом на виноватого. Маловат калибр. В таких делах тебя даже глупо было бы всерьез обвинять, — медленно, словно размышляя вслух, произнес он. — Но ты так и не ответил на мой главный вопрос. Откуда у тебя деньги на такие вещи? У меня самого костюмы подобного кроя только для особых выходов припасены. У выкреста Мойши шился, я угадал?

— Так точно, ваше благородие, именно у него, — спокойно кивнул я. — Но секрета тут нет: у меня есть собственное дело. Люди приносят мне сломанные механизмы, детали разной степени сложности, а я их чиню. И заработал я на этом ремесле уже свыше двухсот рублев. Так что в воровстве меня подозревать не стоит. К тому же, как вы наверняка догадываетесь, за те весьма полезные сведения купец Фатьянов тоже отплатил мне звонким рублем. Плюс на заводе я уже в статусе подмастерья. Так что я вполне могу позволить себе иметь два-три приличных наряда, просто чтобы не выглядеть на улицах чухонцем.

— И подати не платишь с тех дел… Но это дело десятое. Многие не платят за кустарное ремесло.

В кабинете повисла тяжелая, гнетущая пауза. Жандарм вдруг схватил со стола дорогой графитовый карандаш и, не рассчитав силы, нервно переломил его пополам. Затем грязно чертыхнулся — далеко не вежливо и совсем не по-дворянски, а скорее как заправский портовый сапожник — и вновь впился в меня тяжелым взглядом.

— Я прошу простить меня, ваше благородие, — осторожно нарушил я тишину. — Так что же всё-таки произошло и почему я здесь?

— Ну, почему ты здесь, уже, наверное, понятно. Ты — еще один подозреваемый в моем списке, — мрачно процедил он, отбрасывая обломки карандаша в сторону. — Как думаешь, Буримову было с руки убивать своего тестя?

Услышав это, я как стоял, так и рухнул на мягкий стул для посетителей, даже не дожидаясь приглашения. Это было неслыханным нарушением субординации, но хозяин кабинета меня даже не одернул. Ему сейчас было плевать на то, что какой-то простолюдин позволил себе усесться в присутствии офицера.

«Значит, всесильного Фатьянова убили…» — лихорадочно билось в моей голове. У меня не было ни малейших сомнений в том, что это дело рук Буримова. Сделал он, сто процентов. Но куда этот мерзавец подевался сам?

— А Буримов сейчас в городе? — резко спросил я.

— Он в Москве. Уехал накануне. Это я узнал сразу. Не считаешь же ты, что мы дурни какие. Я слушаю тебя только потому, что хочу чего нового услышать, что упустил. И ты не поверишь, али верь… и спросить-то не у кого. Нет Буримова в Калуге. Так что физически это точно не он, — покачал головой жандарм.

— Значит, это точно его подельники. Наемники, которым Буримов заплатил, а сам специально уехал подальше в столицу, чтобы обеспечить себе железное алиби и чтобы никто его не заподозрил, — уверенно выдал я.

Жандарм посмотрел на меня очень внимательными, цепкими глазами. Сперва я подумал, что сейчас он начнет меня отчитывать: мол, не твоего ума дело, щенок, не лезь в сыскную работу. Но вместо окрика последовало молчание. И тут до меня дошла истинная, главная причина, почему я вообще нахожусь в этом кабинете.

— Прошу простить меня, ваше благородие… — я подался вперед, понизив голос. — Но, как мне кажется, вы ждете от меня какого-то чуда. Сродни тому озарению, что произошло недавно в Главных паровозных мастерских. Великодушно извиняюсь, если мои слова прозвучат как некое поучение. Знаю-знаю, яйца курицу не учат. Но, мало ли, вдруг вы всё же прислушаетесь? Как сказали, что могу чего нового сказать. А мне уж терять-то нечего. Я никого не убивал, и самое страшное, что вы можете со мной сделать — это вышвырнуть за дверь, если снова не захотите марать ручки… — Да говори ты уже! — не выдержав напряжения, выкрикнул офицер.

— Извольте. Только выслушайте до конца и не вините гонца за ту правду, которая нынче будет мною

Я подобрался, еще раз внимательно посмотрел на лицо представителя власти. Теперь я читал его как открытую книгу. Он был в полной растерянности. Он отчаянно нуждался сейчас хоть в какой-нибудь помощи, хоть в одном вразумительном совете со стороны.

— Первое, ваше благородие. Вас, конечно же, крупно подставили начальники, — начал я раскладывать всё по полочкам. — Такое резонансное… Простите, вы можете не знать этого современного словечка. Такое громкое, вопиющее на всё общество дело, как убийство купца первой гильдии, должен расследовать кто-то с огромным опытом. Возможно, специальный следователь из Москвы или даже из самого Петербурга. Но это дело почему-то скидывают на вас — молодого чина. Знаете, что это значит? Это значит только одно: наверху не хотят, чтобы это убийство было раскрыто…

Я сделал выверенную паузу, ожидая, что сейчас в меня полетит град обвинений в том, что я, дворовая шпана, смею клеветать на высокое начальство. Вот только жандарм настолько потерял самообладание, что лишь тяжело вздохнул и понурил голову. Сейчас он разительно отличался от того жесткого, решительного офицера, которого я всего полчаса назад видел на крыльце управления.

— Второе, ваше благородие, — продолжил я, сменив тон на более деловой. — Оперативно-следственная работа заключается отнюдь не в том, чтобы уповать на какое-то чудо. Вы уповаете на отпечатки пальцев, надеясь сразу найти убийцу? Но у вас же просто нет картотеки! Нет базы оттисков сотен и тысяч людей, чтобы можно было с чем-то сравнивать найденные следы. Но дело даже не в этом. Можно, конечно, обойти всех лихих людей в Калуге — их тут каждая собака знает по именам и в лицо, да я и сам уже со многими местными пересекался… Но где банальные свидетельские опросы? Где награда тому верноподданному Его Императорского Величества, который расскажет хоть что-нибудь, что прольет свет на это убийство?

Я подался вперед, заглядывая ему в глаза:

— Да хоть бы из ваших личных скромных средств эту награду учредить! Ибо ваше начальство на такое выделение казны точно не пойдет. Потому как они прекрасно знают, насколько местный люд алчен и насколько охотно они будут готовы рассказать за серебро всё то, о чем до этого молчали из страха. А нужна ли кому правда.

— Крамолу говоришь! Или прекрати обвинять начальствующих, или я в околоток тебя закину, подумать, — сказал он, но так, для проформы.

А я заметил, между тем, как жандарм машинально пододвинул к себе чистый лист бумаги и начал что-то бегло записывать огрызком сломанного карандаша.

— Да всё я это знаю, — глухо отозвался он. — Но никто ничего не рассказывает. Все молчат как рыбы. Даже охрана усадьбы — те, кто остался в живых, кто пережил ночное нападение и кого не зарезали разбойники… все наотрез отказываются говорить. Твердят, что спали или ничего в темноте не разглядели.

— Деньги, — жестко припечатал я. — Предложите им хорошие деньги. Или, наоборот, угрожайте им. Найдите лжесвидетеля, который прямо укажет на них: мол, видели, как они сами резали своего хозяина ради грабежа! Устройте спектакль в допросной. Сделайте всё, чтобы эти выжившие охранники поверили: вы решили именно на них спустить всех собак и обвинить в убийстве, просто чтобы поскорее закрыть дело. Убоятся произвола жандармского, быстро станут говорить, да друг на дружку наговаривать.

— А вот это уже дельно, — жандарм вскинул голову, в его глазах блеснул хищный интерес. — Ловко придумано.

— Заодно можно и отпечатки пальцев у них взять, для устрашения. Есть хоть одно орудие убийства?

— Два ножа и один револьвер брошены на месте, — кивнул офицер. — Охрана всё-таки прогнала нападавших, но только когда те уже сделали все свои черные дела.

Странно. Я не слышал ночью никаких выстрелов. Впрочем, дом купца Фатьянова находится достаточно далеко от моей слободки. Да и если стреляли внутри толстых кирпичных стен или за высоким глухим забором, звук мог отразиться и погаснуть, так что за пять-шесть верст его было не разобрать.

— Нужно опросить абсолютно всех, — продолжал я набрасывать план мероприятий. — Нужно собрать весь местный криминальный мир, всех авторитетов, и пригрозить им каторгой. И не просто пригрозить на словах, а настряпать на них липовые дела так, что если не сдадут убийц, не помогут следствию — все пойдут по этапу на Сахалин греметь кандалами. Дальше. Лично я уверен, что это дело рук гастролеров — наемников, приехавших в Калугу специально под заказ. Местные вряд ли пошли бы на столь дерзкое преступление против Фатьянова. Поэтому шерстите постоялые дворы: кто приезжал на днях, кто еще остается в городе из чужаков. Если нападавшие были ранены охраной — немедленно опрашивайте всех лекарей и повитух города, выезжал ли кто ночью на оказание тайных услуг…

В кабинете повисла долгая, почти звенящая тишина.

— Вот всё, что ты мне сейчас наговорил… всё это ведь так просто. До этого легко можно было додуматься самому, — задумчиво произнес жандарм, глядя на свои записи. — Но реализовать всё это на практике — архисложно. И я даже не знаю, чем конкретно ты, мальчишка, можешь мне в этом помочь.

— Я хочу дружить с правоохранительными органами. Так что всем, чем смогу — помогу, — искренне ответил я.

— С какими еще «органами»? — нахмурился офицер, не поняв моего сленга из будущего.

— С полицией и жандармерией, ваше благородие, — поправился я.

— Всё, иди, — он устало потер виски. — Приставлю к тебе негласно филера Рощина. Есть у меня нехорошие мысли, что заказчики могут выйти и на тебя. Если это ты заварил всю эту кашу, если именно ты открыл Фатьянову глаза на преступления его зятя… А Буримов, я уверен, во всем этом дерьме по уши замешан… То тебе бы, парень, лучше схорониться на время от греха подальше.

— Я буду готов к визитерам, — спокойно ответил я, поднимаясь со стула. — Но, если позволите, я бы дал вам еще один, последний совет.

— Наверное, я окончательно схожу с ума, раз сижу и слушаю инструкции от малолетки, — усмехнулся жандарм. — Но знаешь, всего того, что ты мне сейчас накидал по делу, мне и наполовину не подсказал наш главный губернский полицмейстер. Так что ты прав: начальство меня откровенно подставляет. Но смотри, чтобы ты об этом нигде не болтал языком. Это только моя забота. Говори свой совет.

Я коротко кивнул:

— Ваше благородие, идите напрямую к новому

— Иди уже, сыщик, — покачал головой жандарм, но в глазах его появилось некое подобие уважения. — И будь предельно осторожен. Я пришлю к твоему дому Рощина для пригляда. Найдешь, чем его накормить? Человек на службе будет…

— Колбасы да краюху свежего хлеба, да чарку холодного кваса уж как-нибудь для него найдем, — усмехнулся я, прощаясь с офицером.

Выйдя из управления на улицу и с облегчением вдохнув свежий воздух, я вдруг поймал себя на весьма забавной мысли. Ситуация складывалась воистину комичная, если не сказать абсурдная: получается, что у меня дома теперь будут одновременно находиться беглый бандит Немой и приставленный жандармом соглядатай! Картина маслом: криминал и закон под одной крышей, и оба, по сути, охраняют мою скромную персону. Со всех сторон, казалось бы, я теперь прикрыт надежнее некуда.

Но, как гласит старая народная мудрость: на прикрытие надейся, а сам не плошай. Доверять свою жизнь исключительно случаю и чужим людям, пусть даже профессионалам, я не привык. Да и охрана у купца Фатьянова была очень серьезной. А ведь проморгала.

Поэтому план действий на ближайшее время нарисовался сам собой. Завтра же, как только окажусь в своей мастерской на заводе, я первым делом достану тот самый револьвер, который Немой оставил мне на сохранение. Обязательно разберу его, тщательно вычищу от старого нагара, смажу механизм и соберу заново так, чтобы он работал как хорошие швейцарские часы. Оружие в такие неспокойные времена должно быть абсолютно безотказным.

А потом, выкроив свободный час, было бы очень неплохо выехать куда-нибудь за город, в глухой овраг, и вдоволь пострелять. Нужно пристрелять ствол, привыкнуть к весу и почувствовать отдачу. Но для этого сперва необходимо раздобыть патроны.

Благо, в это благословенное время в Российской империи они находятся в абсолютно свободном доступе — заходи в любую оружейную или скобяную лавку да покупай, были бы деньги. Правда, самому мне светиться в таких местах сейчас не с руки. Достаточно будет просто попросить кого-нибудь о покупке. Может, тот же самый Немой и приобретет боеприпасы — у него явно опыта в подобных делах побольше моего, да и нужных торговцев он знает.

Я тяжело вздохнул, глядя на сгущающиеся над Калугой сумерки. Убийство могущественного купца Фатьянова меняло абсолютно все правила игры.

Выходит так, что моя личная война с Буримовым не просто продолжается — она выходит на совершенно новый уровень. Надеяться, что он просто оставит меня в покое не приходится.

От автора:

Конторович и Гуров отправляют современного сапёра в 1941-й — к мосту, который нельзя отдать немцам.

https://author.today/reader/597720

Глава 3

Калуга. Трактир Щербакова

17 мая 1887 года

Я обвел тяжелым, изучающим взглядом собравшихся. В полумраке помещения настороженно поблескивали мальчишечьи глаза. Однако, называть их просто «мальчишками» язык не поворачивался. Да, костяк ватаги, где вожаком выступал Игнат, состоял из дерзких юнцов, но хватало здесь и сформировавшихся, крепких мужиков. Я же для всей этой разношерстной братии был кем-то вроде теневого нанимателя, идейного вдохновителя. Хотя назову-ка я себя «Вожатым».

Но не смотри, что молодые, да юные. Любой серьезный уркаган, вздумай он сбросить эту группировку со счетов как «несущественную силу», совершил бы фатальную ошибку. Я физически ощущал исходящую от них первобытную, сжатую как пружина мощь. Дай им еще немного времени, предоставь самим себе — и в Калуге родится безжалостная банда, способная взять за горло весь местный криминальный мир.

Нет, не сразу. И две трети так и вовсе не годны с тому, чтобы оказаться в дозорах. Но малыши очень даже неплохо справляются с ролью филеров, со слежкой, а порой и информацию добывают. Каждому свое. Но руководителю организации предстоит полученные сведения монетизировать, или же использовать для других целей. Рассчитываю, что ума и сообразительности на это у Игната достанет. Я постоянно быть с ними рядом и принимать все решения не смогу.

Моя главная, отчаянная задача заключалась в том, чтобы не дать этой силе скатиться в банальный разбой. Я хотел выковать из них щит. Направить их энергию в другое русло — создать жесткую уличную организацию по охране порядка, которая сделала бы улицы Калуги безопасными.

— Значит так, «Дозор»… — мой голос хлестко разорвал тишину, заставив парней подобраться. Впервые я обратился к ним не как к разрозненной стае, а как к единому братству. — Да, именно так мы теперь будем называться.

Я поднял руку. В кулаке были зажаты три исписанных листа бумаги. Они угрожающе зашуршали.

— Здесь наша программа. Наш устав. Закон, который отныне каждый будет исполнять неукоснительно, — я выдержал паузу, вглядываясь в напряженные лица. — Если кто-то из вас против подобных правил — дверь вон там. Вы можете покинуть наши ряды прямо сейчас. Но запомните: тот, кто переступит порог сегодня, не вернется к нам больше никогда. Предавший однажды, сделает это и во второй раз.

Я потряс бумагами в воздухе. В каждую строчку этого устава был вложен мой недосып. Я писал его урывками, в редкие минуты, когда удавалось перевести дух. Это был не отдых, а лишь смена деятельности: отложил инструмент, вытер грязные от починки вещей руки — и взялся за перо, пока в глазах не начинало рябить.

С Игнатом всё было решено заранее. Пусть мы и перебросились словами буквально на бегу, но вожак всё понял. А справиться ли? Время и действия покажут. Я же честно предупредил его, что будет тяжело. Что как только мы заявим о себе, криминальный мир Калуги, соседних городков, а то и сама московская братва, попытаются стереть нас в порошок.

«Но, даже понимая всё это, — я готов», — жестко, без тени сомнения ответил мне Игнат еще до начала сходки. И глядя в его холодные, цепкие глаза, я убедился: это абсолютно осознанный выбор.

Но Игнат

И он такой не один, есть тут еще парочка женатиков. Двужильные, молодые парни. Стоят, сжимают пудовые кулаки. По их впалым щекам и заострившимся скулам видно — недоедают страшно. Зато глаза горят лютым, отчаянным огнем.

В них не видно гнили. Они искренне не хотели идти на большую дорогу. Иначе уже давно были бы там. Кого-то держал религиозный страх, в кого-то родители с малолетства вбили крепкое понимание: грабить и убивать — смертный грех. Есть и такие. Единицы, но есть.

Но какая у них была альтернатива? Городская беднота. Ремеслу не обучены, у токарного станка стоять не умеют. Идти надрывать спины грузчиками на рынке за медные гроши? Долго на этом не протянешь, семью не прокормишь.

Поэтому, как только прошел слух, что есть человек, дающий шанс заработать иначе, они ухватились за эту возможность мертвой хваткой. Любой прожженный циник на их месте сразу бы почуял подвох. Подумал бы, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и что вся эта затея с «охраной порядка» — тот же криминал, только в красивой обертке, вид сбоку.

Но они стояли и слушали меня, затаив дыхание. Людям, раздавленным нищетой, отчаянно хочется верить, что мир не без добрых историй. И пусть в этом редко кто признается вслух, но даже эти суровые, изможденные парни с пудовыми кулаками всё еще верят в сказки. И отчаянно надеются на счастливый конец.

— Дозорный никогда не будет воровать. Даже в мелочах. Ни у кого, — я чеканил каждое слово, зачитывая текст нашего устава. Мой голос гулко отскакивал от стен. — Исключение — лишь крайняя необходимость для сотворения блага, но брать на себя подобный грех и принимать такие решения имеет право только вожатый. Ясно?

По рядам прошел глухой, нестройный гул согласия.

Я гнал лошадей. Да, я отчаянно спешил. Возможно, стоило бы притормозить, выдохнуть, заняться собственными проблемами — в конце концов, над моей головой висела вполне реальная угроза жизни. Куда разумнее было бы потратить это время на попытки договориться с «сильными мира сего». Я прекрасно отдавал себе отчет: любую сплоченную организацию, тем более с такой дисциплиной, жандармерия легко может спутать с ячейкой заговорщиков, угрожающей устоям Российской империи. Нас могли раздавить сапогом просто на всякий случай.

Чтобы выжить, мне вскоре придется идти на поклон к властям, доказывать нашу полезность. А еще лучше — хитростью втянуть местных чиновников, сделать их «почетными членами» нашего Дозора, обеспечив себе политическую крышу. Ну и сразу кричать о том, что…

— Девиз наш! За веру, царя, отечества, во славу России! — провозгласил я.

Ну и пусть жандармы теперь накроют таких молодых людей, которые сами организовались в порыве быть полезными обществу.

Но время утекало сквозь пальцы, как сухой песок. Я кожей чувствовал: то хрупкое равновесие, что привлекло этих парней — честная работа, братство без воровского принуждения, защита от унижений — развалится в прах, если не скрепить его стальным каркасом прямо сейчас. Без постоянной подпитки идеей они просто разойдутся.

Уйдут и те суровые «женатики», из которых при должной тренировке — а мне позарез нужны тренировки с ними — можно выковать идеальных, непробиваемых бойцов. Они уйдут кормить семьи. А мальчишки вернутся в подворотни.

Мне оставалось лишь вбить в их головы одну непреложную истину: добро должно быть с кулаками. Я смотрел в их обозленные, голодные лица и пытался зажечь в них веру в то, что мы строим нечто большее.

Утопия? Конечно. Я не был слепцом и понимал, что сверкающий Град на холме построить невозможно. Рано или поздно по фундаменту пойдет трещина, или сам холм сползет в пропасть. Но если не строить, если не тянуться к свету из этой грязи, то тьма и гниль придут сами. Без приглашения.

Это как плыть на лодке против яростного течения реки. Ты надрываешь спину, стираешь ладони в кровь о весла, тяжело дышишь, и тебе кажется, что ты стоишь на месте, не в силах опередить поток. Но стоит только сдаться, стоит лишь на секунду опустить руки — как черная вода подхватит тебя. Она потащит тебя туда, куда угодно слепой стихии, а не тебе. И начнет безжалостно бить: о камни, о скользкие поваленные бревна, о крутые берега. А ты уже ничего не сможешь сделать, кроме как глотать воду, принимать удары и до слез жалеть о том моменте, когда перестал грести.

Но я не сдался. И грести не перестану.

— Затевать драку первыми — строго запрещено! — я повысил голос, вырывая себя из размышлений. Парни настороженно переглянулись. Для улицы правило «бей первым» было аксиомой. — Никаких нападений исподтишка. За прямое оскорбление вам разрешается вызвать обидчика на честный поединок. Показать ему ярость и силу бойца Дозора. Но бить без чести — нельзя. Мы отвечаем только ударом на удар!

Я впился взглядом в глаза Игната, потом перевел его на младших пацанов. Это был самый скользкий момент. Впервые в жизни они почувствовали, что за их спинами стоит Сила. Они сбились в единый, ощетинившийся кулаками организм. И соблазн использовать эту силу во зло был колоссальным.

Если я упущу их сейчас, опьяненные безнаказанностью мальчишки начнут задирать других. И тогда Дозор превратится в ту самую раковую опухоль, с которой я пытался бороться. Мы станем ничем не лучше обычных уличных банд: начнем промышлять мелким рэкетом, отбирать медяки у запуганных заводских учеников, воровать по мелочи и вымещать свои прошлые обиды и унижения на тех, кто слабее.

Этого я допустить не мог. Даже если ради этого мне придется ломать их об колено.

— Зарабатывать деньги мы будем только в открытую. Честным трудом, — я обвел взглядом затихший зал. — Для этого мы создадим собственное производство. Каждый — слышите, почти каждый из вас! — начнет осваивать ремесло. Кто-то пойдет в плотницкое дело, кто-то будет с железом возиться, разбираться в механике. Я сам буду давать вам эту науку, и если вы не будете лениться и станете ее впитывать, это даст надежный кусок хлеба и вам, и всему Дозору.

Я замолчал, вглядываясь в их лица, и то, что я там увидел, мне не совсем понравилось. Парни находились в какой-то восторженной прострации.

Но они еще не понимают вкуса крови и пота, которые за этим последуют. Рано или поздно нам придется насмерть схлестнуться с матерым криминалом. Урки не отдадут улицы без боя. И выстоять мы сможем только в том случае, если сами окажемся не робкого десятка, а за нашими спинами будет стоять негласная поддержка государства.

У меня не было иллюзий. Я прекрасно видел, во что превращаются улицы. Это бурлящий котел, где сбрасывают пар озлобленные, не желающие идти на фронт солдаты; где ропщут рабочие, которым агитаторы уже нашептывают, что они живут в грязи, или которые и без всяких шепотков видят свою беспросветную нищету. Достаточно искры, чтобы всё это полыхнуло.

Я не хочу Революции. Вспоминая ту страшную кровавую кашу, гражданскую войну, отголоски которой терзали страну даже в середине XX века, я леденел изнутри. Я не позволю ввергнуть мое Отечество обратно в эту пучину. Да, я терпеть не мог этих надменных «белоперчаточников» с их кружевными платочками, брезгливо морщивших носы при виде мужика с мозолистыми руками — того самого мужика, который на своих плечах держит всю мощь и промышленность России. Но менять снобизм аристократии на кровавый террор толпы я не собирался.

Возможно ли удержать империю от краха? Никто в мире еще не смог построить идеальное общество, хотя многие подходили близко. Но это как раз тот случай, когда даже просто барахтаться в ледяной воде, грести против течения, оттягивая неизбежное — уже означает, что всё не так уж плохо.

— А теперь — к делу, — мой голос стал сухим и деловым. С небес на землю. — Для начала всем вам и каждому в отдельности нужно распустить уши по городу. Убит купец Фатьянов. Как? Не знаю точно. Нужно узнать.

По рядам прошел удивленный шепоток.

— Это убийство затрагивает меня лично. И от того, найдем ли мы виновных, зависит, будет существовать наш Дозор или нет. Это наше первое дело. То самое, о котором нас не просили власти, но которое мы сделаем сами. Если мы принесем им убийцу, это даст мне право открыть дверь кабинета губернатора ногой и требовать легализации нашего общества.

Я наклонился вперед, упершись кулаками в стол:

— Мне нужно знать всё. Кто из лихих людей на днях прибыл в Калугу? Кто мог получить заказ и «исполнить» купца? Ищите тех, кто вдруг начал сорить деньгами в кабаках. Ищите тех, кто прячется. Тех, кого видели со свежей перевязкой или следами драки. Слушайте, смотрите, запоминайте. Подробности и как именно разбить город на сектора поиска — вам сейчас расскажет Игнат.

Сказав это, я кивнул вожаку и решительно направился к выходу.

Снимать целый зал трактира в обеденное время буквально на час не стоило мне больших денег, но психологический эффект был колоссальным. Этот размах поразил пацанов, показав им серьезность наших намерений.

Сначала у меня мелькнула мысль заказать еду заранее, чтобы столы ломились от мяса уже во время разговора. Но я вовремя одернул себя. Поставь перед этими вечно голодными парнями миски со шкварчащей кашей — и никакого разговора не выйдет. Они не услышат ни слова из моего устава, пожирая глазами куски мяса.

Поэтому, стоило мне только переступить порог и выйти в коридор, как из кухни тут же повалили половые с дымящимися подносами. Хозяин заведения суетился, подгоняя их пинками. Он явно хотел как можно быстрее накормить эту пугающую ватагу и выпроводить ее прочь. Возможно, он даже пытался подслушивать под дверью, хотя я и расставил у входов самых смышленых парней в качестве постов, да и сам старался не повышать голоса.

Впрочем, шила в мешке не утаишь. Я был уверен, что слухи о создании Дозора поползут по Калуге уже к вечеру. А значит, мне нужно было двигаться быстрее собственных планов. И тут, если получится быть полезным жандармерии, то и объяснить не долга, что наши «дозоры» на пользу власти.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь и вышел из пропахшего луком и немытыми телами трактира на улицу.

Воскресенье. Меня ослепило ярким, почти праздничным светом единственного выходного. На небе ни облачка, ласково пригревало солнышко. Мимо, шурша юбками и покручивая тросточками, чинно прогуливались пары. Они направлялись к центру города, который с недавним появлением фонтана моментально преобразился, перестав быть глухой провинцией и превратившись в весьма культурное местечко. Слышался беззаботный смех, цоканье копыт, звон колокольчиков. Совершенно другой, безмятежный мир, не знающий о том, что зреет в его темных подворотнях.

Я шел сквозь эту идиллическую толпу, вдыхая свежий воздух, и вдруг поймал себя на неожиданной мысли. Кругом гуляли парочки. А я шел один.

Без пары. Непорядок.

Купив всего одну розу, я направился к школе. Но зато какую розу! Огромный, тяжелый бутон с бархатными, идеальными лепестками. В это время года достать такой оранжерейный шедевр было настоящим чудом, стоившим мне весьма приличных денег.

Я не видел Элеонору Рудольфовну уже несколько дней. Пару писем мои уличные мальчишки должны были ей доставить, но, по всей видимости, послания до адресата не дошли. То ли окно, в которое они по моему приказу забрасывали записки, оказалось закрыто, то ли сама Элеонора решила их игнорировать и не желала со мной общаться.

В любом случае, я не собирался уподобляться прыщавому подростку, который будет жевать сопли, гадать на ромашке «любит — не любит» и страдать под окнами. В отношениях с женщинами нужно действовать четко. Да, прекрасный пол не всегда ценит прямолинейность, предпочитая полутона и намеки, но прояснять позицию женщины нужно сразу. Иначе всё это пустая трата времени, ведущая лишь к унижениям и затаенным обидам. А мне сейчас категорически не до романтических пряток — у меня и без любовных игр головной боли хватает.

В фойе школы я грешным делом попытался немного прикрыться цветами, чтобы не светить лицом перед строгим вахтером. Но ушлый старик у двери среагировал мгновенно. Он метнул на меня цепкий взгляд, моментально оценил качество сукна на моем новом костюме, блеск ботинок, и… суетливо привстал со своего стула, отвесив короткий, уважительный полупоклон. Вот что значит статусная одежда! Меня пропустили без единого вопроса.

Встреча предстояла быть жаркой. В любом случае. Вопрос

От автора:

Мексика, 19 век. Наш современник очнулся в теле молодого офицера на пороге гражданской войны. Его ждёт противостояние с испанской знатью и война за Техас с янки. https://author.today/reader/544390

Глава 4

Калуга

17 мая 1887 года

Дверь в нужный кабинет была приоткрыта.

— Как же я рад, Элеонора Рудольфовна, что застал вас здесь, на рабочем месте, — негромко произнес я, переступая порог.

Девушка, сидевшая за столом над стопкой тетрадей, вскинула голову.

— Ты⁈ — она резко выдохнула, и карандаш с легким стуком выскользнул из ее пальцев. Красотка явно опешила. Ее распахнутые глаза скользнули по моей фигуре сверху вниз. — Вы?.. Прохор… Но как такое возможно? В таком костюме… и с такой прической…

Она была совершенно сбита с толку моей трансформацией. Перед ней стоял не уличный оборванец, а молодой, уверенный в себе и весьма обеспеченный человек. Да, часов не было. На на них такие драконовские цены… Впрочем, это ведь не помешало мне, как впрочем и многие делают, продеть серебряную цепочку в кармашек, мол, часики там. Порой понты дороже денег. И я теперь видел, что, к сожалению, это так. Хотел эпатировать девушку? Нате, получите под роспись.

— Элеонора Рудольфовна, — я шагнул в кабинет, прикрыв за собой дверь. — Что должно произойти, чтобы вы, наконец, перестали искать причины и увидели во мне того, кто имеет полное право с вами разговаривать на равных?

Она вспыхнула. На ее бледных щеках проступил яркий, очаровательный румянец возмущения.

— Ну, знаете… Это просто возмутительно, Прохор! Очень-то тебе было важно мое мнение, когда ты меня… да еще прямо там… при людях! — она запнулась, не решаясь произнести это вслух, и судорожно поправила воротничок блузки.

— Не было там никаких людей, — спокойно и твердо отрезал я, не сводя с нее взгляда. — Была лишь искра, которая пробежала между нами. Если бы это было не так, вы бы прямо сейчас вызвали вахтера и вышвырнули меня прочь. А я бы развернулся, ушел из вашей жизни навсегда и больше никогда бы вас не потревожил. Ибо навязываться там, где мне не рады, я не в привычке. Есть, знаете ли, гордость.

— И откуда она берется?

— Из сердца, где вы поселились по соседству с гордостью.

Я сделал еще один медленный шаг к ее столу.

— Но я вам симпатичен. Более того, я смею полагать, что с моей стороны имеет место быть та самая первая юношеская влюбленность, которая имеет все шансы перерасти в серьезнейшее, глубокое чувство. И, как видите, я предельно с вами откровенен.

— Хам! — выдохнула Элеонора, вскакивая со стула. В ее глазах блестело смятение. — Ну кто же так признается⁈ О Господи… А еще стихи мне читал!

Ее грудь вздымалась от возмущения, но я видел — уже не просто интуитивно чувствовал, а точно знал — я ей безумно нравлюсь. Будь это иначе, она бы прямо сейчас выхватила эту шикарную розу из моих рук и отхлестала бы меня бутоном по щекам, раздирая кожу злыми шипами. Но она лишь нервно комкала в пальцах кружевной платочек.

Запретный плод сладкий? Я не такой, как все? Потому уже интересен? Всякое может быть, как и сложная в понимании человека химия между мужчиной и женщиной, которая часто не «потому что», а «вопреки».

— Элла… — негромко позвал я, сокращая расстояние между нами.

Стоящая у стола девушка инстинктивно попятилась назад, пока не уперлась поясницей в край парты. Она смотрела на меня широко распахнутыми, почти молящими глазами. Весь ее вид кричал: «Остановись!» Но это была не та мольба, которой следует подчиняться. Это был не страх, а отчаянный крик женского рацио, предчувствующего, как оно прямо сейчас уступает место захлестывающим эмоциям и страсти.

— Элла, — я остановился в полушаге от нее, глядя прямо в ее потемневшие глаза. — Я думаю о тебе, не переставая. Ты же просвещенная, умная девушка. Ты знаешь: нет людей изначально плохих — есть те, кто не получил должного воспитания и образования. Можешь ли ты сказать подобное обо мне? Нет.

Я протянул руку и аккуратно положил розу на стол, рядом с ее ладонью. — Могу ли я заработать достаточно денег, чтобы моя женщина ни в чем не нуждалась? Безусловно. И при этом я искренне считаю, что даже при обеспеченном муже ты могла бы — и должна была бы! — продолжать заниматься тем делом, которое по-настоящему любишь. Например, учить детей.

Я чуть склонился к ней, ловя тонкий аромат ее духов. — Так что же должно нас останавливать?

Я наступал нагло, не давая ей опомниться. Она отступала шаг за шагом, пока не уткнулась поясницей в край учительского стола. Ей пришлось отклониться назад, опираясь ладонями о столешницу, и она оказалась почти лежащей на ней. А я навис сверху, наглухо отрезая все пути к бегству.

Элеонора не сразу поняла, что ее паническое отступление привело именно к такому — невероятно компрометирующему и тесному — положению наших тел.

Я не мог устоять. Да и не было в этом никакого смысла — зачем я тогда вообще сюда приходил? Я наклонился и жадно поцеловал ее.

Сначала она отбивалась. Ее ладошки уперлись мне в грудь, пытаясь оттолкнуть, она издала глухой, протестующий звук. Но мои руки, налитые уличной силой, обхватили ее талию. Я сдерживал ее сопротивление настолько бережно и мягко, насколько это было вообще возможно, просто не давая этой испуганной птичке выпорхнуть из моих объятий.

А затем произошло чудо. Она сдалась. Ее напряженное тело вдруг обмякло, руки, только что толкавшие меня, скользнули вверх по моим плечам и крепко обвили за шею. Теперь уже не я брал ее губы силой — она сама отчаянно и горячо отвечала на поцелуй, прижимаясь ко мне.

Кровь ударила в голову. Моя ладонь медленно скользнула вниз по изгибу ее платья, но тут рассудок окатил меня ледяной водой: «Стоп. Это перебор». Не здесь и не сейчас. Всему свое время, и я постараюсь не опоздать.

Я только начал нехотя отстраняться, как за спиной скрипнула ручка. Дверь кабинета резко распахнулась. На пороге застыл молодой парень, вчерашний гимназист.

— Элеонора Рудольфовна?.. — пискнул он, уставившись на нас расширенными от ужаса глазами. Секундное оцепенение, затем он судорожно захлопнул дверь, и в коридоре загрохотали его панические шаги.

Элла отскочила от

— Что случилось? — я быстро восстановил равновесие. — Кто это такой? Почему ты так побледнела?

— Это… это какое-то наваждение! Проклятие! — Элеонора отступила к доске, тяжело дыша. Ее щеки пылали, она дрожащими руками пыталась поправить растрепавшуюся прическу. — Такого быть не должно! Не может быть! Зачем ты вообще свалился на мою голову⁈ У меня всё было расписано, всё было понятно — что меня ждет, как мне жить дальше… А теперь ты… Я теперь вообще ничего не знаю!

Она схватилась за виски.

— Алексей Петрович… этот гимназист, он же всё видел! Он всё расскажет Аркадию! Боже мой… Аркадий — страшный человек! Он всё узнает! А батюшка… батюшка же в ярость придет! Я падшая женщина.

«Ну допустим пока еще, скорее всего, не женщина,» — подумал я, но предусмотрительно стиснул зубы, чтобы не ляпнуть эдакое.

— Насчет того, что твой батюшка осерчает — это мы решим, — спокойно, чеканя слова, ответил я. — У твоего отца, уж прости за прямоту, есть передо мной должок. Что же касается Аркадия и того, что он самый страшный человек в Калуге… Знаешь, Элла, у меня порой создается впечатление, что в этом городе проживают исключительно «страшные люди». Меня каждый день кто-нибудь пытается напугать. Но, как видишь, я стою перед тобой. Живой, умытый, причесанный в дорогой костюм одетый. Продолжаю читать книжки, зарабатывать деньги и любить тебя. Так что не надо пугать меня ни Аркадием, ни кем-либо еще. А если он сунется, я сделаю так…

— Что⁈ — она нервно рассмеялась, глядя на меня со смесью восхищения и ужаса. — Что ты сделаешь? Убьешь его на дуэли? Тогда на Сахалин отправят по этапу. Умрешь сам? Как Ромео и Джульетта? Или ты, уличный босяк, даже не знаешь этой пьесы Шекспира⁈

Я усмехнулся, сделав шаг к ней:

— Я ли не знаю? «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте…» Может, я и не процитирую ее целиком прямо сейчас, но обещаю: я обязательно почитаю тебе Шекспира. Когда мы будем абсолютно одни. И будем так же страстно целоваться, как минуту назад.

— Хлясь!

Звонкая, жгучая пощечина прилетела мне точно по наглой физиономии. Моя голова мотнулась в сторону, а на щеке моментально расцвел красный след от ее тонких пальцев.

Я не дрогнул. Лишь медленно расплылся в улыбке. Пощечина была звонкой, хлесткой, но явно не в полную силу. В ней не было обжигающей ненависти. Это был удар женской растерянности — отчаянный жест той, что уже полыхает огнем страсти и, возможно, даже любви, но панически не понимает, что с этим делать.

— А теперь уходи… Я тебя очень прошу. Пожалуйста, уйди! — сбивчиво прошептала она, отворачиваясь.

— Уйду. Если ты пообещаешь, что придешь ко мне в номера «Астории», — спокойно произнес я.

— Хлясь!

Вторая пощечина прилетела незамедлительно. На этот раз по другой щеке и куда злее.

— Я понимаю, как это звучит. Понимаю, что ты не такая, да и я не из тех, кто ищет дешевых интрижек, — я мягко, но непреклонно перехватил ее запястье, не давая нанести третий удар, и заглянул прямо в глаза. — Но я хочу с тобой разговаривать. Читать тебе стихи. Спорить! К слову, я докажу тебе, что Шекспир украл некоторые сюжеты своих пьес. Но где мы можем об этом поговорить? Где⁈ В городском парке? Возле фонтана? Там сплетен будет еще больше. Я могу прийти в твой дом — поверь, у меня хватит рычагов, чтобы договориться с твоим отцом. Но что это будут за посиделки? Чинное чаепитие, где мы даже посмотреть друг на друга так страстно, как смотрели только что, не сможем.

Я отпустил ее руку и сделал шаг назад, давая ей пространство.

— Я не зову тебя к пошлости, Элла. Я зову тебя туда, где мы сможем побыть без свидетелей. Где я смогу просто смотреть на тебя. Я не могу наговориться с тобой. Ты — единственный человек в этом проклятом городе, с кем я вообще хочу говорить.

Я плел словесную вязь, вкладывая в нее всю свою искренность и напор. Правду говорят: женщина любит ушами. Но дело тут не в банальной лести. Природа женщины такова, что она сомневается гораздо чаще и глубже мужчины. И если она уже испытывает к молодому человеку симпатию, ей страшно сделать шаг. Ее нужно убедить. Своим голосом, своей уверенностью мужчина должен доказать ей, что ее выбор правилен. Что она всё делает так, как нужно. Для этого эволюция и создала женский слух и мужской речевой аппарат.

Через десять минут я выходил из здания школы.

Выходил? Нет, я буквально летел. Мне стоило колоссальных, титанических усилий заставить себя идти размеренным шагом, а не скакать по ступеням крыльца. Больше всего на свете мне хотелось прямо сейчас подпрыгнуть, дотянуться и хлопнуть ладонью по стеклянной колбе электрической лампы, что, как великое сокровище, висела над входом. А вырвавшись на улицу, мне пришлось до боли стиснуть челюсти, чтобы не заорать во всё горло от переполняющего меня восторга.

Я не хотел душить в себе это щенячье, искристое чувство. Моя прежняя, стариковская сущность, запертая в этом теле, никогда бы не позволила себе подобной слабости. Старик бы всё рационализировал, обдумал риски и убил бы радость. А вот мое новое, молодое тело брало свое. Юность прорвалась наружу и показала мне, что значит по-настоящему радоваться жизни. Что значит ощущать абсолютное, ничем не замутненное счастье от того, что красивая девушка ответила на твой поцелуй.

А что до всяких Аркадиев… Да пошли они к черту.

Возможно, это было крайне опрометчиво с моей стороны, но я, признаться, уже начал путаться в своих врагах и недоброжелателях. Одной угрозой больше, одной меньше. Не думаю, что этот ревнивый ухажер сможет доставить мне больше проблем, чем тот же бандит Буримов. Вряд ли Аркадий пойдет на открытое столкновение, конечной целью которого будет моя смерть. Кишка тонка.

А с остальным — разберемся.

* * *

Калуга.

19 мая 1887 года

Это было предельно странно, но завод два дня не работал. Нет, диверсий не было, но руководство, нынче это Николай Иванович, принял такое решение. Все руководство будет на похоронах у купца Фатьянова. За рабочими просто некому будет следить. Вот и выходные

Воздух над улицей был густым, сизым от дыхания тысяч людей и тяжелого запаха церковного ладана. Я стоял на небольшом возвышении у тротуара и был изрядно удивлён, глядя на то, как Калуга провожает купца Фатьянова в последний путь. Улицу, от края до края, затопило медленно колышущееся море. Сюртуки из дорогого сукна здесь терлись рукавами о заношенные крестьянские армяки, а дамы в траурном бархате шли бок о бок с простыми бабами в серых платках.

Я даже не подозревал, что этот человек обладал такой огромной властью над умами… или, если точнее, таким колоссальным уважением.

Низко и скорбно гудел колокол. В плотной толпе то и дело всхлипывали. Я внимательно вглядывался в проплывающие мимо лица. Замечал по истине искренние слезы, блестящие на обветренных щеках суровых, битых жизнью мастеровых. Понятно, почему на два дня предприятия в городе стали работать на урезанной смене. Проводы в последний путь уважаемого купчину, как оказалось, — дело городского масштаба.

Я видел неподдельную, глухую растерянность в глазах женщин, прижимавших к подолам притихших детей. Такое не сыграешь. Фальшь в большой толпе всегда режет глаз — кто-нибудь обязательно начнёт перешёптываться о быте, прятать скучающую зевоту в кулак, стрелять глазами по сторонам. Такую идеальную «массовку» не собрать, даже если нанять труппу великих актёров императорских театров. Столько людей не могут притворяться одновременно. Значит, горе было настоящим. Земным и тяжелым.

Я медленно продвигался сквозь толпу, разрезая это живое море. Вокруг меня незримым, но прочным щитом шли мои товарищи. Впереди, непреклонно раздвигая зевак широкими плечами, ступал Игнат. Его взгляд из-под надвинутого козырька был холодным. Парень явно хотел показаться серьезным, взрослым. А чуть поодаль, словно бесплотная тень, скользил Митроха. Ну как скользил… скорее семенил, а из-за своего невысокого роста он был не в собственной тени, а в нашей с Игнатом.

Как оказалось, этот невзрачный, щуплый паренёк с вечно бегающими глазами знал в городе всё и обо всех. Он обладал сверхъестественным даром втягивать в себя информацию, словно пылесос, находя её даже там, где, казалось, не существует и пылинки чужих тайн.

Я встречал таких людей и в будущем. К ним слухи и секреты липнут сами собой. Они умеют оказаться в нужном месте, слиться с кирпичной стеной, поймать обрывок случайной фразы в трактире и безошибочно вытащить из неё самую суть. Даже при доступе к социальным сетям и информационным ресурсам, такие люди знали чуть больше других. Иной бы стоял прямо рядом, слушал в оба уха трескотню сплетников, но ничего бы не понял. А Митроха понимал.

— Богадельни да приюты сиротские в городе почитай наполовину на его кошт содержались, — горячо и прерывисто шептал мне Митроха, едва поспевая за моим шагом и то и дело озираясь. — А то, бывало, придёт к нему мужик с улицы, в ноги кинется — просит в подарок дочке к свадьбе, босота ведь. Фатьянов его в глаза не видывал, поворчит для виду, даже плетью по горбу сиганёт, а пять целковых отсыплет. Пять рублей! Для молодых это какой хлеб на первое время…

Я слушал эту сбивчивую речь сквозь шарканье тысяч подошв по брусчатке и с каждым шагом осознавал: на этом свете стало одним по-настоящему крупным человеком меньше. Мы ведь как привыкли? Если большой человек делает доброе дело, об этом должны трубить газеты на каждом углу, чтобы в уши каждого вливалось благолепие его щедрости. А настоящая милость, та, что от чистого сердца, творится в тишине. Громогласно хвастаться ею порядочные люди попросту стыдятся.

Не думаю, конечно, что Фатьянов чего-то стеснялся. Судя по тому, что я о нем успел узнать, мужик он был суровый, жёсткий, как мореный дуб — с иным характером в миллионщики не выбьешься. Конкурентов грыз без жалости. Но, видимо, где-то глубоко внутри этой каменной глыбы жило твердое знание: помогать слабым — это нормально. Богоугодно. И это тот невидимый налог, который обязан платить каждый сильный христианин.

Однако сейчас я пришёл сюда не только скорбеть. Мой взгляд цепко, почти хищно скользил по лицам, выхватывая из толпы нужные силуэты. Я искал Буримова. Мне было жизненно необходимо увидеть его сейчас, посмотреть, как он держится, с кем говорит, куда прячет глаза.

Следствие местной полиции и жандармерии пока топталось на месте, увязая в бумагах и домыслах, но у меня в голове уже складывался свой, куда более зловещий пазл. Я начал понимать примерный масштаб игры и то, кто мог провернуть столь дерзкое дело — хладнокровно убрать человека, которого охраняли так тщательно.

Накануне вечером я переговорил с Немым. Я не приказывал — лишь попросил. Сказал ему: если он всё ещё полон решимости отомстить за смерть своего бывшего хозяина, у него есть настоящая работа. Никаких истерик и беготни по калужским подворотням.

Ему предстояло тайно отбыть утренним поездом в Москву и сесть на хвост одной крайне интересной компании. Группе столичных «гастролёров», которые появились в Калуге аккурат накануне трагедии и, словно по взмаху невидимой дирижёрской палочки, спешно покинули город ровно в тот день, когда пролилась кровь Фатьянова. И я сильно сомневался, что это было простым совпадением.

Причём местная братва — или, как их здесь уважительно и с опаской называли, «иваны», костяк калужского криминала, — тоже кое-что пронюхала. Есть среди их шавок, кто охотно делится новостями криминального мира. И вот они донесли, что «иваны» прознали о прибытии в город неких столичных эмиссаров. Местные уркаганы даже искали случая с ними встретиться, перетереть дела, но московские «гастролёры» от любых контактов уклонились. Залегли на дно, сделали работу и растворились.

Эта информация обошлась мне в тридцать пять рублей. Бешеные деньги. За такие ассигнации в Калуге можно было не просто выкупить с потрохами ту гнилую лачугу, что служила мне жилищем, но и вполне прилично её обставить. Однако жалеть о тратах не приходилось. Если кто-то из подельников «иванов» решился открыть рот и выставил такую цену за риск, я буду платить. Ссориться с калужским дном мне сейчас было с руки меньше всего.

И без того местный криминал начал коситься на меня с нехорошим, хищным прищуром. По городу уже ползли шепотки, как у нас, у вчерашних босоногих малолеток, вдруг резко пошли в гору дела. Сплетничали, что мы уже подмяли под себя всё железное, что плохо лежало, чиним то, что было поломано, и чуть ли не собственную мануфактуру готовимся открывать. Народ у нас завистливый. Чужой успех жжёт глаза, оттого и барыши наши в слухах раздувались до небес. Жаль, что только

Масла в огонь подливало и то, что я сменил шкуру. В толпе скорбящих я стоял, выряженный как настоящий барчук: в дорогом, отлично скроенном сюртуке, с гладко зачесанными волосами, пахнущий хорошим мылом. Внешне я теперь походил скорее на столичного дворянчика или лощеного купеческого сынка, чем на вожака уличной стаи. И это раздражало многих.

— Как рыдает… — прошипел я сквозь зубы. — Вот же сука.

Надо наносить удары по нему. Не давать жить спокойно.

От автора:

Попаданец в русских царей всего за месяц до их смерти! Цепочка перерождений не заканчивается и всё глубже уходит в прошлое… «Государь. Обратный отсчёт»: https://author.today/reader/596563

Глава 5

Калуга

19 мая 1887 года

Я не отрывал взгляда от свежевырытой могильной ямы. Там, у самого края, возвышался Буримов — зять покойного. Он толкал свою последнюю, надрывную речь перед закрытым гробом тестя.

Толпа вокруг отзывалась глухим, жалобным гулом. Женщины утирали носы платками. Буримов играл безупречно: голос дрожал, в глазах стояли искренние слёзы. Он вещал о том, что Фатьянов был ему как родной отец. Бил себя в грудь, каялся перед почтенной публикой, что не уберёг, не досмотрел. Клялся памятью и любовью к своей безутешной молодой жене, что найдет убийц и все виновные понесут страшную кару.

Только что, пробираясь сквозь толпу, я рассуждал о том, что в Калуге нет великих актеров? Я ошибался. Главный лицедей, гениальный клоун с руками по локоть в крови, прямо сейчас стоял передо мной у края могилы.

Я чуть отклонился назад, не поворачивая головы.

— Глаз с него не спускать, — едва слышно, одними губами бросил я стоявшему за плечом Игнату. — Самим близко не лезть. Сулите деньги прислуге, дворникам, извозчикам. Платите за всё: с кем он спит, с кем пьет, куда ездит, кому пишет.

— Сделаем, — так же тихо отозвался Игнат.

— Но слушай меня внимательно, — мой голос стал жестче. — Если хоть кто-нибудь из мальчишек нашей дружины пострадает — я с тебя лично спрошу. Близко не подходить. Прикрывать друг друга. Если что-то пойдет не так — бейте из пращей. Пращу осваивают?

— Да, хлопцы уже сносно метают камни, — коротко кивнул мой зам.

— Вот и хорошо. Это сейчас единственное оружие, что нам по росту. Из пращи, если только в висок булыжником не угодить, человека не убьешь, но оглушить и сбежать хватит. Запомни и вбей им в головы: перво-наперво — всегда убегать! Героизм мне не нужен. И гоняй ребят каждое утро. Если я приду за городскую околицу и не увижу, как вы до седьмого пота тренируетесь…

— Да будет тебе меня стращать, — сухо, с едва уловимой обидой перебил Игнат. — Всё мы делаем как нужно. Будто не понимаем, куда лезем. Не дети малые. Каждый знает, на что идёт.

Я замолчал, глядя, как комья сырой земли полетели на крышку фатьяновского гроба.

Игнат был прав. Прав, возможно, во всём. Эти пацаны, выросшие на жестоких улицах, давно уже мыслили не как дети. Они прекрасно понимали, чем грозит слежка за таким хищником, как Буримов. Они осознавали риск.

Но я… я не мог с этим смириться. Мой внутренний предохранитель кричал о том, что мальчишки могут лечь в землю из-за моих амбиций и моей игры. Будь у меня в подчинении взрослые, битые жизнью мужики, я бы даже не поморщился, отправляя их в дозор. Но это были пацаны.

Холодный ветерок скользнул по кладбищу, заставив меня поежиться. В этот момент я с кристальной, пугающей ясностью осознал еще одну вещь: мне отчаянно нужна «крыша». Настоящее, серьезное покровительство в верхах.

Я смотрел на рыдающего Буримова и понимал, какой исполинской фигурой он становится прямо в эту секунду. У убитого Фатьянова не было других наследников, кроме дочери. А значит, всё его огромное состояние, все мануфактуры, склады, долговые расписки, связи и активы — вся эта империя теперь целиком и полностью переходит в руки зятя. Из простого управляющего Буримов только что превратился в неофициального хозяина города. И если он узнает, что я копаю под него, он раздавит меня и моих мальчишек так же легко, как сапог давит гнилой орех.

Я наблюдал за тем, как усердно работают лопатами могильщики, и в голове моей складывалась предельно циничная арифметика.

Даже если местное полицейское управление или жандармы каким-то чудом нащупают ниточку, ведущую к Буримову… даже если найдутся свидетели или всплывут связи с московскими гастролёрами — это уже не будет иметь никакого значения. У Буримова теперь сосредоточены такие капиталы, что он сможет не просто откупиться от следствия. Он сможет купить весь город с потрохами. Каждого чиновника, каждого пристава, каждого судью. Он завалит их ассигнациями так плотно, что они сами принесут ему извинения за беспокойство и с поклоном закроют дело за недостаточностью улик. Против таких денег калужский закон бессилен — он просто захлебнется в золоте.

Действовать в лоб было самоубийством. Пойти к приставу и выложить всё, что нарыл Митроха? Меня засмеют в лучшем случае, а в худшем — тихо прирежут в камере до утра, списав на бунт арестантов.

Значит, играть нужно тоньше. И куда грязнее.

Буримов хочет быть уважаемым человеком? Хочет стать новым отцом города, переняв славу своего тестя? Отлично. Моя задача сделать так, чтобы каждое его появление в обществе сопровождалось шепотком за спиной. Чтобы каждый рубль, который он попытается вложить или пожертвовать, пах мертвечиной.

Нужно не просто найти доказательства его вины. Нужно сделать так, чтобы вся Калуга, от последнего нищего на паперти до губернатора, знала, какая именно тварь сегодня унаследовала империю Фатьянова. Если я не могу посадить его по закону, я должен организовать ему такой суд толпы, такую травлю слухами, чтобы его деньги превратились в проклятие. Чтобы с ним отказывались вести дела не из страха перед полицией, а из брезгливости и страха за собственную репутацию.

— Игнат, — я не отрывал взгляда от холмика свежей земли, на который уже начали возлагать венки. — Планы меняются. Слежка — это только половина дела.

— А вторая половина? — насторожился тот.

— Будем пускать по городу душок. Митроха умеет не только слушать, верно? Пусть он и другие начнут шептать. В трактирах, на рынках, у церквей. Аккуратно. Вроде как: «А не странно ли, что купец преставился аккурат когда зятю кредиторы горло сжали?» или «Говорят, москвичи-то, что крутились тут, на буримовских хлебах сидели».

Такие

— Опасно, — процедил Игнат. — За слухи спросить могут.— Если пустить их грамотно — концов не найдут. Город должен начать сомневаться. Сомнение, Игнат, работает лучше динамита. Оно разъедает изнутри.

Я последний раз посмотрел на Буримова. Он как раз принимал соболезнования от какого-то важного чина в мундире, скорбно опустив голову.

«Наслаждайся своим триумфом, скотина, — подумал я, разворачиваясь и уходя прочь от могилы, увлекая за собой своих людей. — Твой тесть строил эту империю десятилетиями. А я сделаю всё, чтобы она сгорела под твоими ногами за пару месяцев».

* * *

Калуга. Главные паровозные мастерские.

21 мая 1887 года.

Работа на территории кипела с яростным, почти первобытным азартом. Я мотался как заведенный между цехами, успевал отдавать команды во дворе и с замиранием сердца смотрел, как рабочие бережно отмывают от производственной копоти и пыли два новеньких, только что вышедших из сборочного цеха паровоза. Их мощные, блестящие бока источали жар. Глядя на этих стальных исполинов, я чувствовал, как грудь распирает от искренней радости. Пожалуй, в эти минуты я был по-настоящему, безоговорочно счастлив.

В какой-то момент я вдруг поймал себя на неожиданной мысли: в этой суете, насквозь пропахшей машинным маслом и угольной гарью, я почти перестал думать об Элеоноре. Хотя, стоп. Если я прямо сейчас думаю о том, что не думаю о ней, не означает ли это совершенно обратного? От этих философски-тавтологических головоломок в голове только лишний раз зашумело, и я поспешил выкинуть девичий силуэт из мыслей, с облегчением возвращаясь к суровой заводской реальности.

— А с этим-то добром что делать? Куда его волочь? — раздался над ухом густой бас.

Я обернулся. Дюжий мастеровой Степан, почесывая затылок, с откровенно непонимающим, почти детским выражением на широком лице пялился на меня. Он и двое его товарищей застыли перед колоссальной, бесформенной горой металлического лома. Сюда, по моему жесткому приказу, согнали весь ржавый хлам, обрезки и бракованные детали, десятилетиями валявшиеся по углам завода. Зрелище было грандиозным и удручающим одновременно.

— Соорудим крепкий навес прямо возле склада. Туда всё это железо и перетаскаем, чтобы под дождем не гнило, — немного пораскинув мозгами, скомандовал я. — Позже отсортируем. Глядишь, получится с немалой выгодой продать этот лом в литейные цеха соседнего Людиновского завода. Нечего добру пропадать, пустят в переплавку — металл нам еще послужит.

Отдавая эти распоряжения, я словно с головой окунулся в свою прошлую, давно отгоревшую жизнь. Жизнь, где я точно так же гонял подчиненных, поднимал народ на субботники и штурмовал горы производственного мусора. Моя натура просто физически не выносила бардака. Меня едва ли не до тошноты выворачивало, когда я видел захламленную территорию или откровенно свинское, неубранное рабочее место. Зато сейчас я сладостно предвкушал: дайте мне еще совсем немного времени, и наши Главные паровозные мастерские заблестят так, что хоть столичную инспекцию принимай.

— Да етить твою мать, криворукий! — раскатисто, с оттяжкой выругался старый дед Матвей.

Я резко обернулся на шум. Щуплый ученик Ульян, надрываясь, тащил из цеха тяжеленные деревянные носилки, с верхом груженные промасленной ветошью, стружкой и грязью. На скользкой земле его нога поехала, он нелепо взмахнул руками и рухнул на колени. Часть зловонного мусора вместе с жижей смачно обрушилась прямо на сапоги и штаны его напарника. Я напрягся, ожидая потасовки. Но напарник лишь хмуро отряхнулся, без лишних причитаний и мата потопал обратно в цех, принес совковую лопату, молча сгреб рассыпавшееся обратно на деревянный щит, и они вдвоем потащили груз дальше.

Тащили они его в самый дальний закуток завода, скрытый за глухой кирпичной стеной. Там, по моему распоряжению, вырыли огромную, глубокую яму — настоящий котлован. Туда мы безжалостно сваливали весь тот откровенный мусор, который уже не представлял абсолютно никакой коммерческой или производственной ценности. Мусоровозов, свалок и экологических инспекторов в этом времени, к счастью, не существовало, равно как и не было смысла копить отходы на территории. Правило простое: сбросил, утрамбовал, сверху щедро присыпал земелькой — и концы в воду, словно ничего и не было.

И ведь что удивительно: люди меня слушались. Взрослые, тертые жизнью мужики подходили ко мне за советом и ждали указаний. Я прекрасно осознавал, что не последнюю, а может, и главную роль в этом послушании сыграл авторитет Скорохода. И дело тут вовсе не в том, что он такой уж кристально хороший или порядочный человек. Скорее наоборот. Этот хитрый лис предпочитал оставаться в уютной тени, словно невидимый глубоководный осьминог, который своими цепкими щупальцами незаметно направляет и контролирует всё зарождающееся рабочее движение на заводе.

Но тут еще посмотрим, чья возьмет. Пока он отсиживается в тени, я на виду. Я активничаю, мелькаю перед глазами, проявляю жесткость и лидерские качества. Неужели этот «осьминог» не понимает простейшей истины? Стоит рабочему люду только раз свыкнуться с мыслью, что они могут и должны подчиняться мне — на вид хоть и подростку, но за счет мышечной массы и наглости выглядящему как вполне дюжий, сформировавшийся парень, — и пути назад уже не будет. Они по инерции станут подчиняться мне во всём. Главное сейчас — не спугнуть удачу. Продолжать грамотно, шаг за шагом пробиваться наверх, действуя умом, а не толкаясь локтями и не шагая по чужим головам раньше времени.

Вот сейчас закончим генеральную уборку, умоюсь от сажи, и, пожалуй, прямо сегодня нанесу визит в кабинет начальника завода. Пора брать быка за рога. Я ведь уже доподлинно знал, что Николай Иванович наконец-то провел ходовые испытания моей конструкции вагонной сцепки. И меня крайне настораживало его поведение. Испытания прошли, а он со мной даже словом не обмолвился. Не вызвал к себе, не прислал посыльного. Эта глухая тишина нервировала.

А между тем, в прошлую нашу встречу я не просто делал прозрачные намеки. Я говорил ему прямо, глядя в глаза: эта автоматическая сцепка — всего лишь проба пера, незначительное усовершенствование. Игрушка, требующая лишь элементарной логики, а не революционного прорыва. Но в моей голове уже созрели чертежи таких изобретений, реализация которых навсегда изменит правила игры. Изобретений, способных поставить наши локомотивы в авангарде всей мировой промышленности. И Николаю Ивановичу лучше выслушать меня сейчас, пока я не решил отнести свои идеи кому-нибудь другому.

Наверняка первоначально мои амбициозные заявления звучали для начальника как откровенная сказка, наглая мальчишеская бравада. Но если первое изобретение — та самая

Два долгих, изматывающих часа нам понадобилось на то, чтобы выгрести и убрать весь этот многолетний металлический и древесный срач. Ох, и злились же консервативные цеховые мастера! Плевались, крыли меня матом сквозь зубы, бегали жаловаться в контору к ведущему инженеру. Но, к моему искреннему огорчению (а для мастеров — к великой досаде), самого Николая Ивановича сегодня с утра на месте не оказалось.

Вместо него на хозяйстве остался его молодой заместитель — то ли практикант, то ли мальчик на побегушках — Арсений Семенович. Этот щуплый юноша носился по двору с выпученными от ужаса глазами, смешно размахивал руками и тонко пищал, пытаясь остановить уборочную вакханалию. Естественно, его никто не слушал. Человек он был, хоть и наделенный формальной властью, но слишком молодой, мягкотелый и катастрофически неуверенный в себе. Работяги таких чувствуют за версту.

— Арсений Семенович, если мне не изменяет память? — вкрадчиво обратился я к нему, когда мне наконец удалось поймать его на противоходе. Я просто шагнул ему наперерез, загородив дорогу своей широкой грудью. А то парень разогнался так, что ни один курьерский паровоз за ним бы не поспел.

Он резко затормозил, едва не впечатавшись в меня носом.

— Да… да что же вы, Прохор, здесь учудили⁈ — срываясь на фальцет, запричитал молодой человек, нервно теребя пуговицу на своем щегольском сюртуке. — Вы хоть понимаете, что после этого самоуправства Николай Иванович будет в ярости? Он будет не просто зол, вы же не знаете его! Он страшен в гневе! И мне… мне же из-за вас шею намылят!

— Весьма возможно, — невозмутимо, с легкой полуулыбкой согласился я, глядя на него сверху вниз. — Ну тогда сделайте милость, Арсений Семенович, объясните мне: а что, собственно, плохого случилось прямо сейчас?

— Как что⁈ — он аж задохнулся от возмущения и отчаяния. — Вы же до сих пор даже не приступили к своей основной работе! У вас есть прямое производственное задание! Вчера поступили новые кулисы, их нужно срочно довести до ума, подогнать, причем как можно быстрее! Сроки горят! До сдачи остается всего две недели, а у нас еще девять паровозов в цехе в разобранном виде стоят! — парень откровенно паниковал, на его лбу выступила испарина.

— А я вот вижу картину совершенно иначе, Арсений Семенович, — я понизил голос, заговорив доверительно, почти по-отечески, хотя был сильно младше его по паспорту. — Я вижу, что вы, как ответственный и дальновидный руководитель, оставшись сегодня за старшего, обозрели вверенную вам территорию. Увидели то возмутительное безобразие и антисанитарию, что здесь творились, и волевым решением приказали произвести генеральную уборку. Тем более, сами подумайте: негоже, чтобы подобная вопиющая бесхозяйственность бросилась в глаза во время грядущего визита нового губернатора в Главные мастерские. Вы ведь слышали о проверке? Так вот, запомните золотое правило: если не можете остановить стихию — возглавьте ее.

Заместитель безнадежно поник головой.

— Да разве ж я не пытался их остановить? Пытался… Да только все мастера ссылаются на тебя, Прохор. Говорят — ты велел.

Внезапно парень осекся. Его взгляд изменился: из панического он стал цепким и изучающим. Арсений медленно скользнул по мне глазами с головы до пят.

— И кто ты вообще такой, а? — вдруг с неподдельной обидой в голосе спросил он. — Я, инженер, чиновник, не могу себе позволить носить такие дорогие наряды, как ты!

Я слегка опешил и критично оглядел себя. На мне была обычная рабочая одежда. Да, поверх был повязан плотный фартук. Да, роба была не из дешевой мешковины, а пошита на заказ у хорошего портного Исхакова, сидела по фигуре и была пока еще чистой. Но это же просто спецодежда!

— Бросьте придуряться, — отмахнулся Арсений, заметив мое недоумение. — Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду ту одежду, в которой вы изволите являться на завод по утрам и в которую переодеваетесь, когда смена заканчивается! Вы одеваетесь так, словно вы сам начальник завода или член правления!

— Насколько мне не изменяет знание законов, жестко одеваться согласно своему сословию было отменено еще покойным императором Александром Первым, — я иронично приподнял бровь. — Или я пропустил какой-то указ?

— Ну вот, опять! — в сердцах всплеснул руками молодой инженер. — Еще и рассуждает про законодательство Павла Петровича да про благословенного Александра! Вы же не из благородных, вы даже гимназии не оканчивали! Я бы вас там точно запомнил!

Не найдя, что еще добавить, Арсений Семенович лишь обреченно махнул рукой и снова куда-то понесся по двору. Куда? Зачем? Непонятно.

Глядя ему вслед, я мысленно поставил диагноз. Возможно, как чертежник и технарь он был вполне хорош. Скорее всего, так оно и было, ведь именно этот парень и его товарищ переносили мои наброски сцепки на чистовые ватманы и выдавали задания на фрезерные станки. Инженерная база в нем была. Но вот как администратор, организатор производственного процесса или начальствующая особа — тут Арсений не лез ни в какие ворота. Суетливый кисель.

Мои философские размышления прервал громкий скрежет.

— Эй! Куда ты это потащил, дурья твоя башка⁈ — рявкнул я на весь двор, срываясь с места.

Я увидел, как один из здоровенных работяг, закряхтев, взвалил на плечо тяжеленную, ржавую чугунную трубу. И тащил он ее прямиком в сторону мусорного котлована, волоча задний конец по земле. При этом этот идиот шагал прямо по тому самому участку, который только что был с любовью выглажен граблями — я планировал разбить там аккуратные клумбы под цветы! Теперь же работяга не только безжалостно топтал взрыхленную землю пудовыми сапогами, но и прорезал концом чугунной трубы глубокую, уродливую борозду через весь расчищенный квадрат.

Мой внутренний перфекционист взвыл, и я бросился спасать плоды своих трудов.

— Прохор! А ну иди сюда! — услышал я голос начальника завода.

Ну вот… а я его искал. На ловца и зверь бежит. Но кто из нас ловец, а кто зверь предстоит еще узнать.

Глава 6

Калуга. Главные парвозные мастерские.

19 мая 1887 года.

Я чинно и благородно, стараясь не выбиваться из образа, но при этом держа спину неестественно прямо для местного работяги, подошел к двум важным особам.

Если бывшего ведущего инженера, а ныне начальника завода Николая Ивановича Шедловского я знал прекрасно, то господина, стоявшего по правую руку от него, я не признал. Во всяком случае, поначалу. Серьезный он донельзя.

Выглядел незнакомец как ожившая иллюстрация из учебника по истории капитализма. Идеально скроенный сюртук из дорогого английского сукна, на фоне которого ослепительно блестела массивная золотая цепь, тянущаяся к карману жилета — там, вне всяких сомнений, покоился увесистый брегет.

Но главное было не в одежде. Определяющим был его взгляд. Тяжелый, давящий взгляд человека, привыкшего повелевать судьбами тысяч. Под тяжестью таких глаз местные мастеровые обычно сами собой гнулись к земле, ломая шапки.

И не будь я человеком совсем другой эпохи — где спину перед начальством, конечно, тоже иногда гнут, но уж точно не отвешивают земных поклонов по древнерусской традиции, — я бы, наверное, тоже согнулся в три погибели. Но я лишь вежливо, с достоинством кивнул.

— Прохор? Что здесь происходит? — голос Шедловского дрогнул. Он затравленно стрельнул глазами на своего высокопреподобного гостя, будто бы стесняясь перед ним или пытаясь заранее оправдаться за то, что творится в цехах.

— Господин начальник завода, — я вытянулся, словно стоял на плацу перед командиром, и голос мой зазвучал четко, перекрывая гул машин. — Я организовал общественность для того, чтобы навести полный порядок на вверенном вам предприятии. Десятки пудов мусора и вековой грязи вычищены и выброшены. Весь негодный металл тщательно отсортирован и сложен в лом. Теперь мы имеем возможность либо выгодно продать его на переплавку, либо пустить в дело сами. При этом смею заверить: все технические задания, что положены на сегодня, мастеровые и подмастерья выполнят точно в срок!

Я замолчал, ожидая реакции.

Господин с золотой цепью медленно, с брезгливой ленцой перевел взгляд с меня на Николая Ивановича Шедловского.

— Прикажите-ка околоточному арестовать его, Николай Иванович. Да и дело с концом. Надо же сколько своеволия! Неужели у вас тут народовольцы? Или того хуже… говорят, что появляются общества одного немца… Карла Маркса, еще того бунтаря, — процедил он сквозь зубы, словно отдавал приказ выкинуть дохлую крысу. — Вы разве не видите? Рабочие сами организуются, сами решают, что им делать… Это же чистой воды вольнодумство. С этого бунты и начинаются.

Шедловский побледнел и мучительно закашлялся, прикрывая рот кулаком. Ситуация была патовой. Гость рядом с ним был птицей такого полета, что просто сказать ему: «Не вмешивайтесь не в свое дело», начальник завода не мог физически.

В этот момент в моей голове щелкнул невидимый тумблер. Сложив воедино внешность, манеру держаться, это высокомерие человека, уверенного в своем абсолютном праве казнить и миловать, я понял, кто передо мной. Сергей Иванович Мальцов. Крупнейший промышленник, железнодорожный магнат, хозяин заводов-гигантов. Неудивительно, что Шедловский перед ним чуть ли не на цырлах ходит.

И надо же было такому случиться! Мы устроили эту грандиозную, показательную уборку цехов специально, чтобы зайти с козырей и предложить новому руководству наши идеи по модернизации и организации работы. И именно в этот момент новое руководство, оказывается, водит по заводу главного конкурента и, возможно, будущего покупателя предприятия! Апломб.

— Сергей Иванович… помилуйте, — Шедловский, наконец, прокашлялся и заискивающе заглянул в глаза магнату. — Это же тот самый юноша! Тот, который и подсказал мне гениальную идею для создания автоматической сцепки вагонов. Я вам давеча о нем говорил. Вы же и поэтому тут. Сцепка вагонов, новая, что и в Англии и в Германии такой нет.

Внутри меня всё оборвалось. Что⁈ Я не смог сдержаться и наградил Шедловского суровым, почти злым взглядом. Сдал! Уже успел разболтать такую важнейшую, прорывную информацию конкуренту! Видимо, пытался набить цену заводу или себе лично.

Мальцов, услышав про сцепку, неуловимо изменился. Брезгливость на его породистом лице мгновенно сменилась улыбкой — приторной, хозяйской, от которой за версту тянуло липкостью, фальшью и холодным расчетом.

— Вот как? Удивительный… удивительный молодой человек, — протянул Мальцов, вновь разглядывая меня, но теперь уже не как мусор, а как племенного скакуна на ярмарке. — Ну, такому, пожалуй, вольнодумство простить можно. Талант требует… некоторой свободы, не так ли?

Я стоял молча, а в голове бешено крутились шестеренки. Что это сейчас было? Неужели Николай Иванович не видит, что этот стервятник Мальцов сейчас прямо на его глазах начнет меня вербовать? И что если я уйду к нему, сам Шедловский останется не у дел со своим заводом и чужими патентами?

Хотя… А мне-то что? Моя рубашка в данном случае ближе к телу. Идеологических барьеров у меня нет, с Шедловским мы детей не крестили и клятв верности на крови не давали. Если великий и ужасный Мальцов прямо сейчас предоставит мне лабораторию, деньги, возможности работать на его необъятных предприятиях и заниматься изобретением всего, что может усовершенствовать паровозы и железные дороги Российской Империи — почему бы и нет?

Но Николай Иванович Шедловский, видимо, тоже осознал свою ошибку. Он вдруг выпрямился, и его голос, до этого дрожавший, приобрел жесткие, металлические нотки.

— При всем уважении, Сергей Иванович, — начальник завода сделал полшага вперед, словно закрывая меня от магната. — Позвольте мне оставить судьбу этого юноши и порядки на моем заводе на свое усмотрение.

Ого. А Николай Иванович-то зубки показал. Становится всё интереснее.

— Ну, так пройдемте к вам в контору, Николай Иванович. Обсудим всё, что должно, — барственным тоном произнес Мальцов. Он уже сделал шаг к выходу из цеха, но вдруг остановился, обернулся и посмотрел прямо на меня своим тяжелым, оценивающим взглядом. — А ты, парень… Ты можешь в любой момент прийти ко мне. Я тебя приму. И, думаю, смогу предложить весьма хорошие условия. Если, конечно, ты действительно стоишь того, что о тебе говорят. Твою задумку я уже оценил. Может еще что-то? Твой начальник говорил, что его завалили изобретениями. Мало ли…

Я краем глаза заметил, как у Шедловского за спиной магната побелели костяшки сжатых в кулаки пальцев.

— Господин начальник завода, — я подчеркнуто вежливо обратился именно к Шедловскому, игнорируя провокационный взгляд Мальцова и стараясь выжать из этого момента всё до последней капли. — Дозволите ли мне позже подойти к вам в контору с некоторыми соображениями? В том числе и по части нового изобретательства?

Шедловский встрепенулся. В его глазах мелькнуло облегчение, смешанное с

— Несомненно, Прохор. Обязательно. Я сам пришлю за тобой. А пока… заканчивай здесь это дело. — Он на секунду замялся, но быстро нашелся, возвысив голос так, чтобы слышал и Мальцов, и столпившиеся в отдалении рабочие: — Скажем так: я доволен тем, как вы исполняете мое поручение по уборке. Как-никак, со дня на день к нам в город прибудет новый губернатор! Порядок должен быть идеальным.

Просто замечательно. Выкрутился Николай Иванович элегантно. Но главное — и неожиданный визит Мальцова, и этот короткий разговор сыграли мне на руку даже больше, чем я мог мечтать. Теперь, как я резонно рассчитывал, отношение начальства ко мне резко изменится.

Есть ли у меня, человека без официального бумажного образования, хотя бы призрачный шанс стать кем-то большим? Скажем, полноправным начальником завода? Однозначно нет. В реалиях Российской Империи без диплома я даже должность ведущего инженера занять не имею права — сословные и бюрократические барьеры здесь крепче любой стали.

Вот только… всегда есть лазейки. Существует немало способов хитро обозвать должность, которая фактически наделит меня реальной властью над производством. Достаточно ведь директору ввести в штатное расписание пост, скажем, «заводского смотрителя» или «главного мастера по механической части» — и всё. А там уже занимайся хоть тем, что должен делать главный инженер, хоть цехами руководи, хоть новые паровозы проектируй. Власть дают не бумажки с печатями, а функционал и доверие руководства.

* * *

Два начальника заводов сидели друг напротив друга. Оба начальники, но был нюанс. Мальцев — фигура, вхож к императору. Шедловский… Временщик, без серьезного веса в Калуге. Начальник завода? Ну да. Одного.

Так что Шедловский даже боялся Мальцева и не хотел, чтобы такой магнат начинал действовать против Главных паровозных мастерских. Договориться желал.

— Он действительно так хорош? И сложные чертежи читает, и, как я погляжу, людишек поднимать на работы может… А того и гляди, революцию чинить начнет, — задумчиво проговорил Мальцов, по-хозяйски расположившись в массивном кожаном кресле в кабинете Шедловского. Он небрежно поигрывал золотой цепочкой на жилете, изучая хозяина кабинета проницательным взглядом сквозь сизый дым сигары.

— Да. Думаю, этот юноша — настоящая находка для МОЕГО завода, — твердо ответил Николай Иванович.

Он сел за свой стол, инстинктивно выстраивая барьер между собой и гостем. Шедловский сразу решил для себя, что отдавать Прохора кому бы то ни было он не намерен.

Удивительное дело: еще час назад, до этой сцены в цеху, он, возможно, и пошел бы на уступки. Отдал бы смышленого мастерового Мальцову в качестве жеста доброй воли, лишь бы выторговать заводу выгодный контракт. Но то, с каким неприкрытым хищным блеском в глазах великий промышленник загорелся идеей заполучить этого подмастерье, сильно насторожило Шедловского. Он-то прекрасно понимал, насколько прожженный, хитрый и чующий выгоду зверь сидит сейчас напротив него. Раз Мальцову нужен этот парень — значит, парень стоит золота.

— Ладно, оставим мальчишку. Я понял вас, Николай Иванович, — Мальцов откинулся на спинку кресла. — Так вы, стало быть, предлагаете нам сотрудничество?

— Да, Сергей Иванович. Я предлагаю не ссориться. Не заниматься ценовым подрывом и удушением производств друг друга…

Мальцов вдруг расхохотался — сухо, коротко и снисходительно.

— Да что бы вы смогли, голубчик? Кого удушить? Друг друга? Тут война была бы только в одну сторону. И мы оба прекрасно понимаем, в чью именно. Вы были бы стерты в порошок за полгода. Иначе вы бы не сидели сейчас со мной и не пришли бы ко мне с поклоном.

Внутри Шедловского всё сжалось от жгучего раздражения. Его до зубовного скрежета бесил этот снобизм, бесил высокомерный тон гостя, но крыть было нечем. Мальцов, по сути, был абсолютно прав. Против его капиталов этот заводик — песчинка.

— Так и есть, — проглотив гордость, ровным голосом ответил Шедловский. — Но вернемся к делу. Будете ли вы на своих мощностях выплавлять и изготовлять эти новые сцепки для наших общих нужд? Паровозы и вагоны требуют модернизации.

— Да! Безусловно, да. Идея блестящая, — глаза Мальцова азартно сверкнули. — Вот только с новым губернатором нужно будет крепко договориться. Чтобы он выделил на эту модернизацию из казны дополнительные средства. У вас же на заводе сроду не будет таких денег, чтобы оплатить мой заказ в нужных объемах. Да и я сам с превеликим удовольствием монопольно продавал бы такие сцепки по всей России. А для этого нам нужно срочно всё запатентовать. Прямо на этой неделе. И тогда я уже сам вкладываюсь в производства. И не нужен губернатор. Предлагаю так: патент оформляем совместно. Семьдесят процентов прав — мне. Тридцать — вам.

Шедловский опешил от такой наглости.

— А Прохор? — неожиданно даже для себя самого спросил он. — Изобретение-то его.

Мальцов искренне, с полным непониманием уставился на начальника завода, а затем брезгливо усмехнулся.

— Дадим ему сто рублей ассигнациями. Он нам за такие деньги, если есть еще какие-то задумки, все их на блюдечке выложит. Вы хоть представляете, Николай Иванович, что для такого голоштанного оборванца значат целые сто рублей⁈ Да он от счастья напьется на месяц вперед!

— Боюсь, что больше он ничего нам не выдаст, — хмуро, глядя исподлобья, произнес Шедловский. — Какой-то он… не от мира сего, этот Прохор. И сто рублей его не купят. У него костюмы от Мойши, он с деньгами, имел какие-то отношения с убитым Фатьяновым.

— Вот как? Удивительно. Ну, так вы можете от своей доли уступить ему немного денег, если вы такой сентиментальный, — пожал плечами магнат.

— А я еще с вашей долей не согласился, Сергей Иванович, — голос Шедловского наконец-то обрел твердость. Отступать дальше было некуда. — Считаю, что было бы справедливо разделить всё пополам. Или, если уж учитывать ваши производственные мощности, то по сорок процентов нам с вами, а двадцать процентов — законно вписать на имя Прохора.

Мальцов медленно поднялся. Его лицо окаменело, маска благодушия слетела окончательно.

— Я этому оборванцу ни копейки сверх премии давать не стану. Шестьдесят на сорок в мою пользу. И это — мое последнее предложение.

Шедловский сцепил зубы так, что желваки заходили ходуном. Он проиграл этот раунд, но у него еще оставался один козырь, чтобы хоть как-то отыграться.

— Я согласен. Шестьдесят на сорок, — тихо, но веско сказал начальник завода, поднимая взгляд на промышленника. — Но в таком случае, Сергей Иванович, тяжелый и долгий разговор с новым губернатором о казенном

Мальцов на секунду замер. Он понял, что Шедловский его изящно подловил, скинув самую грязную, рискованную и непредсказуемую бюрократическую работу на его плечи.

Мальцов мучительно скривил губы в подобии улыбки. Вся его вальяжность на мгновение куда-то испарилась. Удар Шедловского оказался на удивление точным, попав в самую уязвимую точку всесильного промышленника.

А всё дело было в том, что гордыня подкузьмила Сергея Ивановича. Не так давно он изволил проигнорировать неофициальную встречу с тогда еще только будущим губернатором — Александром Григорьевичем Булыгиным. Мальцов, привыкший открывать двери министерств пинком ноги, посчитал ниже своего достоинства кланяться какому-то назначенцу, пока тот еще не вступил в должность официально. И это сыграло с ним злую шутку.

Булыгин оказался человеком не робкого десятка. Холеный аристократ с холодными, колючими глазами, педант и ревнитель государевой власти, он уже дал понять местной элите, что чхать хотел на авторитеты «чумазых» капиталистов, какими бы миллионами те ни ворочали. Булыгин требовал почтительности и полного подчинения. Идти к нему сейчас, с порога прося казенных денег на новые вагонные сцепки, значило для Мальцова нарваться на ледяной отказ или издевательскую волокиту.

Мальцов сцепил пальцы на набалдашнике своей трости, быстро взвешивая варианты. Холодный коммерческий расчет боролся в нем с уязвленным самолюбием. Коммерция, как всегда, победила.

— Хорошо, Николай Иванович. Пусть будет так, — Мальцов тяжело вздохнул и вновь натянул на лицо маску покровительственного благодушия. — Сойдемся посередине. Пятьдесят процентов прав на патент — мне. Сорок — вам. И десять… этому вашему чумазому мальцу. Признаться, я думаю, что это предложение просто феноменально! Прямо-таки в духе новомодного народовольчества и социализма! Мы с вами, капиталисты, делимся барышами с простым мастеровым!

Мальцов хрипло рассмеялся собственной шутке, выпустив в потолок густую струю сигарного дыма.

Предложение, конечно, было не совсем тем, которое изначально выдвигал Шедловский, требуя равных долей. Но, с другой стороны, оно оказалось куда лучше, чем Николай Иванович смел ожидать в самом начале этого тяжелого разговора. Десять законных процентов надежно привяжут Прохора к заводу и лично к нему, Шедловскому.

К тому же, мысль начальника завода работала на перспективу. Если сработают и пойдут в серию другие изобретения Прохора — а малец уже уверенно анонсировал некие технические новшества, хоть пока и не раскрывал чертежей и деталей, — то дальше, имея на руках такие козыри, с Мальцовым можно будет разговаривать совершенно на других тонах. Не с позиции просящего, а с позиции диктующего условия.

— В таком случае, договорились, — Шедловский ударил ладонью по сукну стола, закрепляя союз. — Тогда бумажная волокита и оформление патентов в столице полностью на вас, Сергей Иванович. Ваши стряпчие сделают это быстрее. Вы же за свой счет начинаете производить эти сцепки на своих металлургических мощностях и пускать их в продажу. А я, так уж и быть, возьму на себя смелость лично пообщаться с господином Булыгиным насчет казенных субсидий для губернских дорог. У меня с Александром Григорьевичем пока, слава Богу, отношения не испорчены.

Услышав этот изящный укол, Мальцов лишь хмыкнул, но условия принял. Всё складывалось для него весьма удачно, не считая возмутительной уступки в пользу какого-то простолюдина.

— Так тому и быть, партнеры, — Мальцов грузно поднялся из кресла, одергивая полы безупречного сюртука и поправляя массивную золотую цепь. Он посмотрел на Шедловского сверху вниз. — Но знаете, что я вам скажу напоследок, Николай Иванович? Вы немыслимо, преступно сильно балуете этого рабочего. Если бы не ваша сентиментальная упертость из-за него, мы могли бы договориться с вами о долях ровно пополам. Пятьдесят на пятьдесят. Без всяких подачек.

Промышленник снисходительно усмехнулся, надел цилиндр и, даже не подав руки для прощания, развернулся к дверям. — Сим откланяюсь. Пришлите мне бумаги с посыльным на ознакомление.

Тяжелая дубовая дверь кабинета закрылась за магнатом. Шедловский остался один. Он медленно выдохнул, достал из стола платок и вытер внезапно проступившую на лбу испарину. Первый, самый опасный порог был пройден. Теперь оставалось понять, что еще таит в своей гениальной голове этот непонятный, пугающий своими знаниями Прохор.

ВНИМАНИЕ!!

Моя новинка.

Город не сдался нацистам, пока в нем я и мои товарищи сражаются. Книга, основанная на реальных событиях Великой Отечественной войны.https://author.today/work/605831

Глава 7

Калуга

19 мая 1887 года

Мальцев ушёл. Тяжелая дубовая дверь конторы глухо хлопнула за спиной промышленника, отрезая нас от заводского шума. Буквально через минуту Шедловский прислал за мной своего подопечного, практиканта Арсения.

Парень замер на пороге, моргая так, будто увидел привидение.

— Господин начальник ждёт вас… — Арсений сглотнул, сбившись с тона, и неуверенно поправился: — Тебя. Запутался уже, как к тебе обращаться.

— А ты не путайся!

— Ты? Ты меня на ты? — удивлялся Арсений.

Я молча кивнул, поправляя манжеты. Улыбнулся. Стал поправлять свой костюм. На мне была моя «парадно-боевая» форма — костюм исключительно хорошего кроя из дорогой английской шерсти. Вещь, которую в этой стране мог позволить себе только человек с очень серьезным достатком.

Признаться, меня до зубовного скрежета раздражала эта патологическая сословная спесь. Ситуация, когда промышленные магнаты и дельцы с тугими кошельками по умолчанию смотрят на тебя как на нечто грязное, немытое и не слишком разумное — просто из-за твоего статуса. А потом впадают в глупую оторопь, не понимая, как простой подмастерье главных паровозных мастерских Калуги смеет выглядеть и держать себя ровней.

Впрочем, вызов к начальству был ожидаем. Ибо никакого реального задания у меня на сегодня не оставалось. Рудольф, конечно, буркнул утром, чтобы мы «доделывали паровоз», но это было сказано скорее по инерции. Паровоз уже был полностью собран в цеху и еще час назад своим ходом, окутываясь сизым паром, величаво покатил по рельсам в малярный ангар на покраску.

Я вошел в кабинет. Здесь густо пахло табаком, чернилами и жженой бумагой.

— Садись, — глухо велел Николай Иванович.

Бывший ведущий инженер, а ныне начальник завода выглядел так, будто лично разгрузил пару вагонов с цементом. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие землистые тени. Он сидел за массивным столом, тяжело опираясь локтями на сукно.

Я опустился на венский стул с жесткой спинкой. Было бы забавно, предложи он мне сейчас кофе.

— Был бы ты не Прохором-подмастерьем, а кем-то из благородий, может, я и предложил бы тебе кофе, — словно прочитав мои мысли, с тяжелой задумчивостью произнес начальник завода. — Правда, варить мне его пока некому.

Я промолчал, спокойно выдерживая

— Ну, во-первых, Прохор… — он потер переносицу. — Я с боем выбил тебе десять процентов от доли патента. Чуть глотку не сорвал. Сам при этом остался в минусах. Цени… а то иш ты… Мальцев лишь пальцем поманил, а ты уже и готов к нему бежать.

— Николай Иванович, — ровным, почти ледяным тоном отозвался я. — Если мы с вами сидим здесь как деловые люди и коммерческие партнеры, то давайте обойдемся без лишнего церемониала. К чему эти жалобы? А что до Мальцева… Я к вам с уважением. Но представьте, что у вас есть изобретения, которые сделают вашу работу в разы лучше… А вам не дают работать.

Начальник завода поморщился, словно от зубной боли.

— Ну вот опять… Словечко-то какое заумное — «церемониал». Я уже даже удивляться устал, откуда ты это берешь, — он махнул рукой с въевшейся в кожу въедливой заводской сажей. — Говори, как есть. И понял я уже, что послушать тебя надо.

Наконец-то…

— Если говорить как есть, — я подался вперед, положив руки на колени, — то выходит прескверная картина. Мое изобретение, моя личная задумка, внезапно оказывается словно бы и не моей. Если с вами я был готов честно ею делиться, как и другими своими наработками, то сейчас я ясно чувствую, что вы меня предали. Да и сами при этом изрядно прогадали.

— Предали? Прогадали? — Николай Иванович невесело усмехнулся. — Да ты мне еще в ножки кланяться должен, что я тебе эти десять процентов зубами выгрыз! Ты хоть своим светлым умом понимаешь, какие это деньги в перспективе⁈ Даже если перевести только часть российских поездов на такую сцепку — это золотое дно! Это же не паровозы считать, вагонов-то на дорогах куда как больше тысяч бегает. А если еще англичане захотят нечто подобное? Мы с Мальцевым договорились жестко: патентовать будем каждую деталь, каждый принцип крепления узла…

— Николай Иванович, — жестко перебил я, не давая ему уйти в демагогию. — А что мне стоило плюнуть на все и самому податься к тем же англичанам или немцам? Искать справедливости за границей? Я приношу вам на блюдечке проект так называемого «Царь-поезда», отдаю сцепку, коих и в Англии нет, а взамен получаю отношение, будто я здесь лишний и путаюсь под ногами у серьезных господ.

Он тяжело вздохнул, упираясь взглядом в свои сцепленные в замок пальцы.

— Пойми ты свою беду, Прохор… Ты — подмастерье. Из простого, рабочего люда. Таковы правила игры. Тебя в нужные кабинеты даже на порог не пустят, какой бы на тебе костюм ни был надет. Мы и без того договорились выдать тебе сто рублей отступных прямо сейчас…

— Да есть у меня эти сто рублей, — я прервал его жестко, без пиетета. — Зарабатываю сам и еще заработаю. В Калуге сейчас нет ни одной приличной мастерской по ремонту тонкой механики. Люди несут на свалку вполне пригодные вещи, с которыми нужно лишь немного поработать руками и головой. Так что отступные мне не нужны. Ну да мы сейчас не об этом.

Я поднялся со стула, не чинясь и не испрашивая разрешения. Вконец надоело. Я понял одну простую вещь: мои посылы, мои идеи до этих людей просто не дойдут, если я продолжу гнуть спину, прятать глаза и играть по их сословным правилам. Чтобы с тобой говорили на равных, нужно стоять прямо.

— Либо мы договариваемся честно, — я оперся костяшками пальцев о край его массивного стола, нависая над начальником. — Процент Мальцеву отдаем, тут спору нет. Его вес в министерстве и покровительство нам будут совершенно не лишними, с таким человеком за спиной дело пойдет в разы быстрее. Да и заводские мощности у него подходящие…

— А если не договариваемся? — перебил Шедловский.

Он явно нервничал. Ему, барину и директору, было физически неприемлемо, что условия диктует человек в рабочей куртке, пусть и переодетый в английский твид. Он откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

— Николай Иванович, — я выдержал его колючий взгляд. — Вы же не глупый человек. Учитывая, что я отдал вам лишь одно, и далеко не самое сложное изобретение из тех, что держу в голове, вы уже должны были понять: я не пустозвон и не мальчишка-фантазер. Я за свои слова отвечаю. И я головой ручаюсь, что по нашим чертежам мы сможем построить такой состав, который продадим Императорскому двору за очень, очень приличные деньги.

В кабинете повисла густая, вязкая тишина, нарушаемая лишь тиканьем тяжелых напольных часов в углу. Мы «пилили» друг друга глазами. Схватка характеров, где никто не хотел моргать первым.

Но в какой-то момент Шедловский вдруг шумно выдохнул. Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. Как я понял, в эту секунду внутри него сломался какой-то барьер. Жадность промышленника и азарт инженера окончательно победили сословную спесь. Он заставил себя забыть, кем я числюсь в табелях этого общества.

— Ну давай… Давай уже свой чертов поезд! — Николай Иванович хлопнул ладонью по зеленому сукну стола, внезапно переходя на вполне добродушный тон. — Еще Арсения позовем, толковый он парень. Да и второго практиканта можно припрячь, пусть хоть кофе нам варит, раз уж на большее не сгодился!

Я чуть прищурился. Не знаю, был ли этот резкий переход хитрым ходом с его стороны, или я просто перечитал шпионских романов и жду подвоха там, где его нет, но подобная смена настроения меня слегка обескуражила. Впрочем, хватки я не ослабил.

— Тогда давайте сразу, на берегу, зафиксируем условия, — ровно произнес я. — У меня будет не менее двадцати пяти процентов — четверть пая — от всех патентов, которые родятся в этом кабинете. И такая же доля от продажи Императорского поезда.

Шадловский поперхнулся воздухом. Глаза его полезли на лоб.

— Четверть⁈ Прохор, окстись! Это же огромные деньжищи, куда больше двух тысяч рублей выйдет! Куда тебе столько? — в его голосе звучало искреннее, незамутненное буржуазное непонимание.

— Небезосновательно предполагаю, что потребности у человека из рабочей среды весьма скудные. Ты вообще осознаешь, что такое тысяча рублей одной бумагой⁈

Я не ответил. Просто стоял и ждал, глядя на него сверху вниз.

Он был по-своему прав. Лично мне хватило бы и малого. На

Шедловский долго смотрел на меня, тяжело дыша, затем медленно, словно скрепляя договор кровью, произнес:

— Хорошо. Мое слово твердое, и я буду стоять на этом крепко, даже если Мальцев мне нож к горлу приставит. — Он подался вперед, упершись тяжелым взглядом в мои глаза. — Но взамен, Прохор, я должен увидеть на ватмане такое, что действительно перевернет все паровозостроение.

Впервые оказавшись в цехах и увидев воочию паровые машины, толкающие тяжелые стальные туши паровозов, я почти физически ощутил их несовершенство. Мой взгляд, привыкший к иной инженерной логике, сразу выхватил массу слабых мест: там не хватало колоссального количества вспомогательных механизмов, узлов и приспособлений, которые могли бы заставить систему работать на пределе эффективности.

— А что, если я скажу вам, Николай Иванович, — я выдержал паузу, глядя ему прямо в глаза, — что мощность существующих паровозов и их паровых машин можно увеличить на сорок процентов? Без изменения габаритов котла.

Шедловский хмыкнул.

— Я скажу, что ты знатный выдумщик и сказитель русских народных сказок. И что это физически невозможно. — Он сначала снисходительно улыбнулся, но, наткнувшись на мой совершенно серьезный, холодный взгляд, мгновенно стер улыбку с лица. — Но дерзай. Продолжай удивлять.

— Сперва, — я не спешил лезть в карман, — пока я не стал доставать чертежи и показывать то, что принесет любой английской компании баснословную прибыль, а любому российскому заводу, осилившему производство, еще и мировую славу… Я попросил бы вас об одолжении. Проведите на заводе один управленческий эксперимент.

— Ну! — Шедловский нетерпеливо побарабанил пальцами по сукну. — Не томи, говори как есть! Столь условий напридумал, что одним больше… Я вот подумаю, не выгнать ли тебя взашей.

— Десятичасовой рабочий день. В который уже включены полчаса на полноценный обед.

Начальник завода откинулся в кресле так резко, что оно жалобно скрипнуло.

— Нет, ну прав был Мальцев! Как пить дать прав! — взорвался он. — Называл же он тебя народовольцем! Или этим… как их там… марксистом-бунтовщиком!

— Да при чем здесь марксизм или народовольцы? — я досадливо поморщился. — Дело исключительно в математике и рациональности. Вы сами пройдитесь по цехам. Примерно треть всего рабочего времени мужики просто стоят. Курят в сторонке, болтают или вовсе сидят возле станков, выполнив денную норму. Больше они ничего не делают, но при этом к вечеру еле волочат ноги от усталости — потому что торчат в цеху по четырнадцать часов! Так почему бы не урезать смену, но заставить их работать интенсивнее, без перекуров? А потом, когда завод получит сверхприбыль от выросшей выработки, организовать для них рабочий клуб или избу-читальню. Да никакие марксисты с их прокламациями не приживутся на заводе, где хозяин относится к мастеровым не как к скоту, а как к людям!

Николай Иванович долго молчал, тяжело дыша и глядя на меня со смесью раздражения и какого-то странного, почти суеверного уважения.

— И вот только у меня исчезают какие-либо сомнения на твой счет, Прохор, — глухо, с расстановкой произнес он, — как ты снова делаешь всё, чтобы я начал в тебе сомневаться.

Он потер лицо широкой ладонью, собираясь с мыслями.

— Давай так. Если я сейчас действительно увижу на бумаге, что твой «Царь-поезд» — это не мальчишеская фантазия, а строго реализуемый технический проект… То мы попробуем провести твой эксперимент с графиком в одном из малых цехов. На это я полномочия имею. Но заруби себе на носу: если я пойму, что ты всё это выдумал или что эти идеи не дотягивают до уровня сцепки, то никаких поблажек больше не будет. И даже разговаривать с тобой я впредь не стану. Пойдешь обратно в цех гайки крутить.

— Меня это полностью устраивает. Потому что в своем проекте я уверен абсолютно, — я позволил себе легкую, уверенную улыбку.

И началась кропотливая, нервная работа. Да, я сильно рисковал. Довериться устному обещанию, которое Шедловский дал мне сгоряча, в пылу спора, было безумием по меркам моего времени. Однако здесь, в конце девятнадцатого века, высшее общество и крупное купечество все еще болезненно придерживались данного слова. Понятие чести еще имело вес и конвертировалось в золото. Впрочем, другого выбора у меня всё равно не было.

— Для начала предлагаю внедрить вот это, — сказал я, расстегивая пуговицу пиджака.

Я извлек из внутреннего кармана сложенный вчетверо, хрусткий лист плотной бумаги и развернул его на зеленом сукне стола.

— У меня в тайнике лежат полные, детальные чертежи с расчетами нагрузок. Это — лишь концептуальный набросок, чтобы вы в целом уловили суть механики. А уже потом я принесу готовые синьки с точными допусками. — Я ткнул пальцем в центр схемы. — Благодаря этому узлу паровозы смогут повысить тяговое усилие на те самые тридцать-сорок процентов. И тогда… Тогда мы сможем цеплять к ним не эти хлипкие деревянные коробки, а тяжелые, цельнометаллические вагоны. А это — принципиально иной уровень устойчивости на рельсах. И абсолютная безопасность для пассажиров.

— Любопытно… — протянул Шедловский.

Он поспешно нацепил на нос очки в тонкой золотой оправе и буквально впялился в чертеж, близоруко щурясь. Всего лишь один листок бумаги. Но такой, который при грамотном подходе способен принести своим владельцам ворох других бумаг — с разными номиналами, но неизменно хрустящих, с вензелями Государственного банка.

Домой я возвращался в приподнятом настроении. Почти всю смену, забыв о времени и обеде, мы провели в кабинете Николая Ивановича, склонившись над ватманами. Мы чертили, спорили до хрипоты, перечеркивали неудачные узлы, тут же прикидывая технологию сборки. Это было не просто познавательно — для меня это стало настоящим глотком свежего воздуха.

Я снова окунулся в ту самую стихию инженерного творчества, которая составляла основу моей прошлой жизни. Я снова чувствовал ту забытую уверенность в том, что мои идеи действительно нужны. Как когда-то, в далеком (или, вернее, будущем) Советском Союзе, я верил, что мое рационализаторское предложение будет внедрено в производство и поможет стране шагнуть вперед.

Да, я прекрасно понимал, что по сути своей

— А вот это — самое примитивное из того, что у меня есть. Но если мы это запатентуем, к нам несомненно потекут большие деньги от каждой железной дороги в Империи, — усмехнувшись, заявил я часом ранее в кабинете начальника.

Я даже не стал ничего чертить. Просто сложил лист бумаги гармошкой и наглядно показал принцип действия, объясняя задумку на пальцах. Речь шла о вагонной подножке.

Проблема была на виду. Сейчас лестницы вагонов делались сплошь деревянными и статичными. Они уродливо торчали наружу, цепляя габарит. За один только сезон службы, а то и дважды, их приходилось менять — дерево рассыхалось, трескалось от вибраций и гнило. А зимой начинался настоящий ад: влага, лед, снежные заносы, по которым порой буквально «шерстил» поезд. Ступени обмерзали, превращаясь в скользкие ловушки, добавляя травматизма и без того не самому безопасному виду транспорта.

— Решение очень простое, Николай Иванович. Лестницу нужно сделать откидной. Собирать ступеньки в металлический короб под вагоном на шарнирах, — я с улыбкой захлопнул свою бумажную «гармошку».

По правде сказать, я помнил по хроникам и старым фильмам, что статичные ступеньки на многих вагонах оставались бедой еще в революцию и в первые десятилетия Советской власти. Когда именно их начали массово менять на ту удобную откидную конструкцию, которую знает любой пассажир поезда в моем родном XXI веке, я точно не знал. В мою послевоенную бытность они уже как-то существовали повсеместно.

Шедловский долго крутил в руках смятый листок, затем поднял на меня ошеломленный взгляд.

— Гениально… Уникальное же изобретение в своей простоте! И ведь такие, ну или почти такие, уже на каретах есть, почему в поезда не ставили? — выдохнул он. — Легкая конструкция из стали, аэродинамическое сопротивление снижается, а главное — никакого обледенения и травм на станциях…

В тот момент Николай Иванович смотрел на меня с таким искренним, глубоким уважением, что я был уверен: будь у меня на руках диплом инженера или хотя бы десяток лишних лет за плечами, он не задумываясь сделал бы меня техническим директором всего калужского завода. Но ничего, еще не вечер.

Впереди у нас «Царь-поезд». Состав, который я напичкаю такими революционными новшествами, что он вошел бы в Книгу рекордов, существуй она в этом времени. И за этот триумф я получу всё, что мне причитается. И должность, и деньги, и признание.

Я шел к дому по вымощенной булыжником улице, и странное, сосущее под ложечкой предчувствие беды начинало меня одолевать. Чтобы отогнать эту беспричинную тревогу, я старался думать о чем-то отвлеченном и приятном. Фантазировал на тему того, как бы ловчее провернуть одну изящную комбинацию: подвести к нашему заводскому руководству кого-нибудь из «иностранцев» — лучше всего солидного германца или чопорного англичанина — чтобы те прилюдно предложили мне переехать на работу в Европу.

Суть была проста: проделать с местными воротилами примерно то же самое, что я сегодня провернул с Шедловским, но уже на международном уровне. Достаточно ведь показать Мальцеву и компании, насколько я ценный кадр и что меня вот-вот уведут за границу. Тогда российские промышленники сразу начнут шевелиться, станут ценить, уважать, да и платить будут не в пример щедрее, лишь бы удержать самородка.

Я шагал сквозь сизые вечерние сумерки и размышлял о том, что организовать подобный спектакль мне ничего особого не стоит. Названия парочки реальных машиностроительных предприятий из Англии я знаю. Найти какого-нибудь ушлого студента или обедневшего актера, который сносно, без рязанского акцента, говорит по-английски — не такая уж проблема. Оставалось бы только приодеть этого товарища в хороший твид и пустить слух, что он приехал на завод для обмена опытом, а потом вдруг «случайно» узнал обо мне и теперь просит руководство выкупить мой контракт. Скажем, за тысячу рублей отступных.

Я шел и невольно улыбался своей дерзости, хотя внутри почему-то нарастало глухое напряжение. Воздух казался тяжелым, от беспричинной злости хотелось сжать кулаки и перейти на бег.

В ноздри вдруг ударил едкий, кислый запах гари.

Я резко вынырнул из-за знакомого поворота на свою улицу и замер, как от удара под дых.

Сомнений не оставалось: полыхал мой дом.

— Твою мать! — хрипло выкрикнул я, срываясь с места и переходя на отчаянный, быстрый бег.

Багровые отсветы хищно плясали на соседних заборах, треск горящего дерева заглушал все остальные звуки. В темное небо летели тучи рыжих искр. И уже по тому густому, черному дыму, что жирными клубами валил из-под рухнувшей крыши, было кристально ясно: спасать там, внутри, уже нечего. Огонь сожрал всё.

Идеальное завершение тяжелого дня. Теперь я еще и бездомный…

Глава 8

Калуга

20 мая 1887 года

Я молча смотрел, как оседает пылающая крыша, и слушал гулкий треск догорающего дерева. Жар от пепелища бил в лицо, заставляя щуриться. В голове навязчиво билась одна совершенно неуместная мысль: когда вернется Настя, она точно порвет меня на британский флаг. В этом огне сгинуло немало ее нарядов, а женщины такого не прощают.

Ребята, пацаны, были тут, наверное, почти все. И родителям все равно, чем занимаются ночью их дети. В будущем такое, по моему мнению, сложно представить. Но приятно, чего уж. И хотелось бы думать, что эта моя «банда» не только из-за денег тут.

— Я спас деньги, — горячо шепнул мне прямо в ухо Игнат. — Успел.

А ведь мог и не говорить. Взял и взял те двести, уже чуть больше, рублей, что были кассой.

Лицо парня было густо перемазано сажей. Именно он первым поднял тревогу и до последнего пытался организовать тушение того ветхого сарая, который я по привычке называл своим домом. Парни успели выстроится с две линии, передавали и ведра друг другу и тазы, корыта, даже кувшины. Что нашли, чем помогли соседи.

Я скосил глаза на Игната и криво усмехнулся. Решение открыть ему тайник оказалось спасительным. Теперь общаковая касса — деньги нашей артели по ремонту и продаже механизмов — была цела. Глядя на этого чумазого, но решительного подростка, я лишний

Им нужен был лишь правильный толчок. Альтернатива уличной грязи, чтобы понять: на хлеб можно зарабатывать не только разбоем, кражами или вытрясанием медяков из слабых.

Возможно, я идеалист. Возможно, наивно верю в чудо и в то, что люди изначально тянутся к свету, а уж потом скотские обстоятельства ломают их и делают плохими. Но сейчас эти ребята стояли за моей спиной. Они напряженно молчали, глядя на огонь, и ждали моей реакции.

— Игнат. Бери всех свободных пацанов, — голос прозвучал сухо, без единой эмоции. — Пускай немедленно рассыпаются по городу и раскидывают листовки. Завтрашнее утро должно взорваться народным негодованием. Город должен ненавидеть Буримова. У меня не осталось сомнений, чьих это рук дело.

Я больше не просил, не советовался. Я приказывал. Решительно и безапелляционно. В эту ночь закончились наши игры. Их и раньше не так, чтобы много было. Но шансы закончить это противостояние миром, оставались. И я даже был готов согласиться на мировую, если только меня не трогать.

Но теперь мы вступили в настоящую войну. И эти ребята теперь — мои бойцы, солдаты, обязанные беспрекословно выполнять поставленные боевые задачи. А моя главная командирская задача — сделать так, чтобы они остались живы.

— Там еще… такое дело… — Игнат запнулся, явно не решаясь добить меня плохими новостями. — Ефима найти не можем. Того, что сегодня следил за Буримовым. Я думаю, он попался.

Я на секунду прикрыл глаза, осмысливая масштаб проблемы. А когда заговорил, сам внутренне похолодел от собственного ледяного, мертвого тона:

— Значит, теперь я в этом уверен окончательно, кто стоит за поджогом. Это предупреждение. Если раньше Буримов мог только предполагать, кто затеял против него войну, то этот спаленный дом — его открытый ответ. И еще хорошо, что он не воспринимает нас, меня и вас, серьезными своими противниками. Что ж… не стоит робеть.

Я медленно обвел взглядом чумазые лица парней, освещенные багровыми отсветами пожара, и жестко посмотрел в глаза своему заместителю.

— Ты и каждый из парней можете уйти прямо сейчас. Отказаться от того, что я делаю. Никто слова кривого не скажет.

— Я с тобой. И я с Настей, — не раздумывая ни секунды, ответил Игнат. Словно сургучную печать поставил.

— И мы с тобой, Паровоз! — сперва нестройно, но с каждой секундой всё злее и увереннее загомонили пацаны, стискивая кулаки.

— И мы с тобой! — веско пробасили из темноты два товарища. Те самые взрослые, женатые, широкоплечие парни, которым в моей грядущей империи предназначалось стать стальным ядром силового блока.

Паровоз… В итоге это прозвище за мной уже закрепилось. Не худшее, как по мне. Ну и то значение, которое в него вкладывается вполне… Я для них мощный локомотив, который вопреки всему, буду переть вперед.

— Правильно, что я не хранил листовки у себя дома, — хмуро бросил я. — Игнат, ты займись этим делом.

Хотя, если честно, это было лишь полуправдой. Больше полусотни отпечатанных листков лежали в тайнике под половицей и теперь, скорее всего, превратились в сизый пепел. Но в подпольной работе я твердо усвоил главное правило: никогда не клади все яйца в одну корзину. Поэтому львиная доля тиража была заранее распределена и надежно спрятана у Игната и других парней. Вскоре беспризорники, растворившись в ночной темноте, разбрелись по всему городу, веером раскидывая прокламации.

Текст там был убойный. В листовках прямо утверждалось, что именно Буримов хладнокровно убил своего тестя. Я понимал, что этим шагом иду ва-банк, бросая вызов не только коррумпированной верхушке, но и криминальному миру.

Местные урки точно начнут точить на меня зуб, потому что в тексте черным по белому были указаны настоящие имена и воровские клички московских «гастролеров» — тех самых наемных убийц, которых Буримов выписал из столицы для решения своих грязных проблем.

Отправив ребят на задание, я двинулся в сторону гостиницы. Сперва меня, словно почетный караул, сопровождали те двое здоровых лбов из нашей артели. Но, заметив скользящую по пятам тень, которая профессионально вела меня от самого пепелища, я отослал парней. Оставшийся путь я проделал в гордом одиночестве, под пристальным присмотром негласного конвоира.

Финансы сейчас вполне позволяли мне снять если не люкс, то приличный номер и перекантоваться там какое-то время. А дальше предстояла серьезная бумажная работа: нужно было поднять заводские архивы и разобраться, что за дом строил мой отец. Тот самый дом, возведенный частично на средства завода, который отцу так и не дали оформить в законную собственность. Кто-то же в доме том живет. Пусть бы тогда хотя бы вложения отца отдали. Небось там больше двух сотен рублей.

Уже у самых дверей гостиницы я остановился и резко обернулся.

— Хватит прятаться, Немой. Выходи давай! — негромко, но властно позвал я в темноту.

Тень отделилась от кирпичной стены, и Немой бесшумно выступил из густого сумрака. На его изуродованном, перепаханном старыми шрамами лице, где обычно застывала маска глухого гнева, вдруг промелькнула неожиданно добрая усмешка. Казалось немыслимым, что этот человек с искалеченной судьбой вообще способен улыбаться так… по-человечески.

В руке он держал потрепанный блокнот. Не говоря ни слова, он протянул его мне. Я перехватил книжицу и, прищурившись в тусклом свете уличного фонаря, вчитался.

— Я уже догадался, что это Буримов пустил мне петуха под крышу, — глухо процедил я, пробежав глазами первые строчки, исписанные мелким убористым почерком. — Конечно, не своими руками, а послал кого-то из своих прихлебателей. Узнать бы, кто именно был исполнителем… Я бы очень хотел увидеть его голову.

И тут произошло неожиданное. Немой поднял руку, ткнул узловатым пальцем себе в грудь, а затем выразительно провел ребром ладони по собственному горлу, показывая…

Я замер. Мозг отказывался верить глазам.

— Я не понял… Это что, ты сделал? Ты спалил мой дом⁈ — мой голос сорвался на злой хрип, а кулаки инстинктивно сжались с такой силой, что хрустнули костяшки пальцев.

Немой спокойно кивнул. Затем сделал пару шагов назад и выставил перед собой раскрытые ладони, словно пытаясь успокоить меня и сдержать неминуемый бросок.

Его поведение ломало все шаблоны. Так в подобных преступлениях не признаются. Если он хотел меня убрать — почему не напал из темноты? Он шел за мной тенью по пустым переулкам, имел десяток возможностей всадить пулю в спину или перо под ребра, но не сделал этого.

Ударить очень хотелось. Если бы я был уверен в

— Ты что, сам пришел к Буримову в найм? — жестко спросил я, готовясь в любую секунду ударить на опережение.

Но Немой вместо ответа лишь молча шагнул ко мне и аккуратно перевернул страницу в своем блокноте.

«Да, я пришел к нему, потому что иначе не мог подобраться на расстояние удара, чтобы его убить. Я хотел тебя об этом предупредить, так как считаю своим союзником и обещал тебе службу. Но не успел, просто не смог этого сделать», — читал я неровные строчки, выведенные карандашом.

Читая дальше, я с удивлением осознавал, что передо мной стоит не просто немой исполнитель с покалеченной судьбой, а хитрый, явно недооцененный интриган. В блокноте было сказано, что Немой сумел обставить все так, будто в дом Буримова пробрался один из местных воров и выкрал те самые деньги, которые сейчас на самом деле находились у Немого и частично перекочевали в мою кассу.

— Ты всерьез хочешь столкнуть Буримова с местными Иванами? — скептически прищурился я, возвращая ему блокнот. — Ну, ты же должен понимать, что змея со змеей всегда договорится. Буримову сейчас местные криминальные авторитеты не так уж и нужны, как он им. С такими огромными деньгами, которые осели у этого проходимца, он может пачками нанимать гастролеров из Москвы. И он это уже сделал. Будет решать свои дела здесь чужими руками.

Я замолчал, обдумывая ситуацию. Сделал пару шагов к крыльцу гостиницы, скрипнув сапогами, затем резко обернулся к неподвижно застывшему в темноте Немому.

— Я понимаю, что приказ спалить мой дом был для тебя проверкой на вшивость, — произнес я ледяным тоном. — И держу на тебя зло только за одно: ты со мной не посоветовался. Взял и сам принял решение. Запомни: больше такого повторяться не должно. Либо мы действуем сообща, либо прямо сейчас расходимся, и каждый занимается тем, чем сочтет нужным.

Я посмотрел на него жестко, не мигая. И вдруг увидел в глазах этого сурового человека промелькнувшее разочарование. Он, видимо, искал во мне родную душу, надежного соратника, а я своим властным, холодным тоном сейчас до боли напомнил ему того самого Буримова, которого Немой так люто ненавидел. Нужно было срочно сгладить углы.

— Ладно. С тебя сто рублей за сожженный дом. Уверен, что у тебя эти деньги есть, — сказал я и ободряюще улыбнулся, стараясь, чтобы эта доброжелательность получилась искренней и вернула его доверие.

Немой криво усмехнулся в ответ, забрал блокнот и перелистнул еще две страницы… И как я сразу не заметил? Между листами, как закладки, лежали аккуратно сложенные хрустящие ассигнации — ровно сто рублей. Он протянул их мне.

— Будем считать, что в расчете, — кивнул я, пряча купюры. — Но имей в виду: если бы в том сарае сгорела наша общая касса, ты бы торчал мне куда больше. Так что впредь предупреждай, если понадобится в очередной раз доказывать свою собачью верность Буримову. И еще… попридержи коней. Не вздумай убивать его в ближайшее время. Я хочу не просто пустить ему пулю в лоб. Я хочу уничтожить его как человека, растоптать. Сделать так, чтобы одно его имя вызывало у людей отвращение и рвотные позывы. Пусть сначала потеряет свой авторитет, а уже потом — жизнь.

Немой коротко кивнул и бесшумно растворился во мраке, а я направился в гостиницу. Заселиться удалось без особых проблем, правда, за поздний визит и отсутствие лишних вопросов пришлось сунуть портье целую полтину сверху. Комнату мне сдали на одни сутки. Впрочем, я решил, что завтра будет куда проще и безопаснее заночевать прямо на заводе, чем втридорога переплачивать за этот весьма сомнительный гостиничный сервис.

Если уж я отвалил три с половиной рубля всего за одну ночь в этом заведении, гордо именуемом гостиницей, то за такие сумасшедшие деньги в комплекте с номером должна была идти как минимум еще и жрица любви…

Выкинуть из головы подобное направление мыслительных процессов, густо замешанных на банальном инстинкте размножения, я не мог, как ни старался. Приходилось мириться с тем, что в этом теле я становлюсь откровенно похотливым. Ох, как бы я проявил эту самую похотливость с Элеонорой прямо сейчас…

Но утро быстро выбило из головы любовную дурь и принесло дела посерьезнее. Я даже не ожидал того оглушительного эффекта, которого добился нашей ночной вылазкой. На часах не было и семи утра, а город уже бурлил, как растревоженный улей. Спускаясь вниз и проходя мимо одной прилично одетой компашки, ранним утром вкушавшей чай, я отчетливо услышал фамилию Буримова. Соседние столики тоже не отставали, вполголоса, но горячо обсуждая подметные листовки.

Уверен: к полудню в городе сработает эффект разорвавшейся информационной бомбы. Оставалось только рассчитывать на то, что у этого зарвавшегося деятеля найдутся серьезные, зубастые недоброжелатели. Они обязательно используют этот шикарный повод для открытых нападок на Буримова. И тогда эффект от того, как я методично ломаю его авторитет, только многократно усилится.

Я шагал к заводским воротам, твердо уверенный в одном: с газетной атакой мы преуспели на все сто. На данный момент это был, пожалуй, самый болезненный и чувствительный удар по его репутации, который я только мог нанести. Если, конечно, не брать в расчет банальное физическое устранение этого упыря.

— А ну, сюда иди! — грубо окликнул меня до боли знакомый голос.

Ба, старые знакомые. Это был тот самый околоточный надзиратель, который постоянно портил мне кровь. Судя по помятому партикулярному платью, полицейского мундира он уже окончательно лишился, вылетев со службы. Но покровителя не потерял, и теперь работал на моего врага уже в открытую, не таясь.

Рядом с ним переминался Тимьян. Тот самый уличный хлыщ, который недавно на собственных зубах испытал свинцовую тяжесть кулака Игната. Компанию им составляли трое хмурых, мордастых парней, которых я раньше не видел. Но судя по габаритам, ребята были явно не робкого десятка — классические наемные громилы.

— А ты кто вообще такой, мною не уважаемый бывший предатель мундира и бесчестный человек⁈ — нарочито громко, чеканя каждое слово, гаркнул я.

Сделал я это специально, чтобы новый, действующий околоточный, скучавший у проходной завода, гарантированно услышал мои слова. Вообще, было очень плохо,

Я быстро, не поворачивая головы, стрельнул глазами по сторонам. Где же моя хваленая артель безработных, нанятая для охраны? Где Игнат, который клялся подойти с самого утра? Никого. Пусто.

Но даже оказавшись в одиночестве против пятерых, я не собирался кланяться им в ножки или выказывать хотя бы малейшие признаки страха и растерянности. Дашь слабину — сожрут на месте.

Один из мордастых подручных двинулся ко мне. На его губах играла легкая, презрительная ухмылка. Он явно предполагал, что прямо сейчас, не напрягаясь, возьмет меня за шкирку, как нашкодившего котенка, и заботливо предоставит своим нанимателям в полном обездвижении и покорности.

Я молча сбросил напряжение с плеч и недвусмысленно встал в классическую боксерскую стойку, всем своим видом показывая: хотите брать — берите, но умываться кровью будем вместе.

И тут произошло неожиданное. Мордастый вдруг сбился с шага и замер. Он неуверенно оглянулся за спину, посмотрел на своих нанимателей и дружков, а затем, кривя рот, медленно попятился назад.

А я же увидел причину его заминки. К заводским воротам, сломя голову и совершенно не разбирая дороги, бежала целая толпа. Парни на ходу влетали в глубокие лужи, оставшиеся после ночного дождя, поднимая веера грязных брызг. Впереди всех летел двенадцатилетний шкет — самый молодой парнишка из уличной банды Игната.

Более того, из распахнувшихся створок ворот на улицу гурьбой высыпали рабочие. Суровые, крепкие мужики в замасленных спецовках, сжимающие кулаки и явно настроенные помять кому-нибудь бока.

— Прохор, тебя кто тут обижает? — басовито и недобро спросил Степан.

Это был тот самый идейный мужик-марксист, негласный лидер заводских, который когда-то уже сопровождал меня на ту самую первую встречу к Буримову. Вышли и другие рабочие, обступая явно же сбившими спесь и прыть пришедшим шавкам.

А не это ли сила? Моя сила?

От автора:

418 год. Рим. Наш современник попадает в тело простого пекаря. Он ожидал увидеть марширующие легионы, бои гладиаторов и триумфы. Но ничего этого уже нет… https://author.today/work/602580

Глава 9

Калуга.

21 мая 1887 года.

Банда, пришедшая от Буримова, начала медленно пятиться, намереваясь уйти без драки. Закопченная, пропахшая углем и машинным маслом толпа мастеровых надвигалась на них, и буримовские нутром почуяли: силы сейчас явно на нашей стороне.

Их можно было отпустить. Но у меня нестерпимо чесались кулаки.

А если отбросить эмоции, то был и еще один, куда более веский, холодный резон для того, чтобы я прямо сейчас шагнул вперед и разбил Демьяну лицо. Чистая психология толпы.

Если сейчас у ворот Главных паровозных мастерских начнется кровавая свалка и мы вомнем этих наглых ухарей в дорожную пыль — а с такой поддержкой мы их обязательно сомнем, — то все присутствующие здесь работяги окажутся намертво повязаны общим делом. Общей пролитой кровью. Как бы пафосно это не звучало. Хотя откровенных трав было бы лучше избежать.

А еще этот невидимый пока Буримов узнает: я тут не с пацанами в дворовую войнушку играю. Против него встает сила куда более серьезная и организованная, чем он мог себе представить. Даже если это и не так, но для моего врага пусть будет проблема, пусть он дергается, совершает ошибки. А я… я решусь на более серьезные действия.

Я сделал два быстрых, скользящих шага вперед. Подошвы сапог хрустнули по угольному шлаку. В удар правой я вложил всю накопившуюся, концентрированную ненависть, ударив без замаха, от бедра. Кулак с влажным хрустом впечатался точно в челюсть Демьяна. Сила была такова, что от одного лишь плотного касания подбородка ноги бандита подкосились, глаза закатились, и он тяжелым кулем рухнул на утоптанную землю.

Тут же, сбоку, с матерным рыком ко мне метнулась тень. Тот самый околодочный надзиратель — продажная полицейская шкура, прикормленная Буримовым. Да, уже бывший. И поэтому и его нужно проучить. Пусть бы почувствовал, что без блеска пуговиц мундира,

Мне в лицо дохнуло перегаром, что аж закусить захотелось. Он бил тяжело, по-кабацки. Но концентрация движений была медлительной, пьяной. Я резко качнул маятник, делая полшага назад, и тяжелый кулак бывшего околодочного со свистом пролетел в дюйме от моего лица, лишь обдав кожу ветром.

В этот момент я мог бы легко ретироваться, отскочить назад и закрыться широкими спинами загудевших мужиков, что уже плотной стеной вставали на мою защиту. Но вместо этого я жестко уперся опорной ногой и снизу-вверх, носком сапога, всадил этому полицейскому деятелю прямо между ног.

Всадил с такой хищной, оттяжной силой, что звук удара показался сочным и тошнотворным. Околодочный позеленел, захрипел, ловя ртом воздух, и култышкой осел на колени. Теперь он очень не скоро сможет посещать местные бордели.

И вот тут прорвало. Началось слепое, яростное избиение буримовских прихлебателей.

Толпа мастеровых с ревом хлынула на буримовских. Затрещали сукна рубах, захрустели хрящи. Я с разворота ударил кого-то в скулу, тут же по касательной вскользь прилетело и мне — чужой кулак содрал кожу на щеке, оставив жгучий след. Свалка у железных ворот мастерских началась такая тесная и яростная, что в этом пыльном, кровавом месиве из локтей, сапог и кулаков легко мог сработать старый кабацкий принцип: «бей своих, чтобы чужие боялись». Пахло потом, железом и свежей кровью.

Но это первобытное побоище закончилось так же стремительно, как и началось.

— А ну, пошли вон отсюда! — вдруг покрывая весь шум драки, проревел над площадью Степан. Голос у него был луженый, как паровозный гудок.

Мастеровые тяжело задышали, отступая на шаг, но не расходясь. Избитые, харкающие кровью буримовские бандиты поползли прочь, волоча за собой мычащего Демьяна и скрюченного околодочного.

— Прохор нынче под нашей защитой! — веско, чеканя каждое слово, добавил Степан в спины уходящим.

Я тяжело дышал, стирая тыльной стороной ладони юшку с разбитой щеки. С искренним уважением и затаенной благодарностью посмотрел на этого могучего, широкоплечего мужика. Поняли ли все собравшиеся здесь, под какой именно защитой я только что оказался? При всем при том, что скорее всего о тайном обществе рабочих шепчутся многие, мало кто из простых обывателей или уголовников воспринимал эту зарождающуюся силу всерьез. Сегодня они ее прочувствовали.

— Что здесь, дьявол вас раздери, происходит⁈

Створки огромных ворот с лязгом распахнулись. Расталкивая тяжело дышащих, взбудораженных дракой работяг, в центр круга ворвался начальник завода — Николай Иванович Шедловский. Пиджак на нем перекосился, лицо пошло красными пятнами. Просто озадаченным или строгим

Его взгляд быстро скользнул по пыльной земле, по каплям крови на шлаке и тут же безошибочно остановился на мне.

— Паровоз! Вот как есть — паровоз! Безумная ты железяка, Прошка! — Николай Иванович в сердцах всплеснул руками, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Ты по что опять тут разбой учинил⁈

Я молча слизнул с губы солоноватую кровь и только невозмутимо пожал плечами.

— Я не хотел.

— Не хотел он… пошли «царь-поезд» чертить, — сказал Шедловский.

И я понял, что настроение-то у него хорошее. Пойдем, узнаем, почему.

* * *

Буримов привык считать себя абсолютным хозяином положения. Человеком, перед которым угодливо гнут спины почти все жители Калуги. А уж после того, как он темными путями остался единственным и полновластным наследником огромного состояния купца Фатьянова, его статус взлетел до небес.

Еще вчера брезгливо морщившие носы дворяне теперь первыми снимали цилиндры при встрече. Буримов искренне верил, что как только он официально, по всем бумагам войдет в права наследования, то сможет на равных поспорить за негласный титул истинного «хозяина города» с самим промышленником Мальцевым.

Так он считал еще сегодня утром. До того момента, как по всему городу, словно грязный снег, не разлетелись проклятые печатные листки.

Прохор постарался на славу. В прокламациях, раскиданных у проходных заводов, на рынках и площадях, черным по белому, с пугающими подробностями были расписаны все, ну или те, о которых удалось узнать, кровавые дела и преступления Буримова. Вся его гнилая изнанка была вывернута на всеобщее обозрение.

Ничего до конца не понимая, разъяренный, как раненый медведь, Буримов толкнул тяжелые дубовые двери своей любимой ресторации «Астория». Он ожидал привычного подобострастия, но стоило ему переступить порог, как случилось немыслимое.

Звон столового серебра, скрип скрипок и гул сытых голосов оборвались в одну секунду. Над роскошной залой повисла тяжелая, удушающая тишина. Буримов прямо кожей, затылком почувствовал, как на него пялятся десятки глаз. Посетители — купцы, чиновники, офицеры — брезгливо отворачивали лица, словно он в одночасье стал зачумленным. Словно в двери шагнуло само воплощение дьявола. На одном из столиков Буримов успел заметить скомканный белый лист той самой прокламации.

Даже последний половой в крахмальном фартуке, нередко получавший от Буримова с барского плеча астрономические чаевые, сейчас суетливо прятал глаза и попытался юркнуть за портьеру. Десять секунд… полминуты… а к Буримову никто не подошел.

Он в два тяжелых шага настиг ближайшего полового и схватил за воротник.

— Мой отдельный кабинет для обеда. Живо, — жестко, привычным повелительным тоном процедил он.

— Н-невозможно-с… На ремонте-с… — заикаясь и все так же пряча бегающий взгляд, пролепетал половой.

Это была наглая, откровенная ложь. И эта ложь стала последней каплей. Кровь ударила Буримову в голову, сорвав все предохранители.

Он взревел, намотал крахмальный воротник на кулак и с размаху впечатал свой тяжелый пудовый кулак прямо в лицо половому. Хрустнул нос. Лакей жалобно пискнул и осел на паркет, но Буримов не остановился. Отбросив щегольскую трость, он начал остервенело, с садистским наслаждением избивать лежащего ногами, целясь тяжелым носком сапога в ребра и живот.

Визжали дамы, кто-то вскочил из-за столиков, но Буримов ничего не видел сквозь красную пелену. Он рвал и метал, вымещая на этом ничтожестве свой страх и уязвленное самолюбие.

— Довольно! — раздался вдруг громкий, властный окрик.

Буримов тяжело обернулся, тяжело дыша. Перед ним стоял…

— Господин жандарм… Я мало плачу вашему начальству? Чего вам? — нагло, все еще держа полового за воротник, спросил Буримов.

— Не смейте!

— Пошел вон!

— Я! Ты скотина!

Буримов обернулся, а ведь уже собирался идти в тот самый свой кабинет, где всегда, или почти всегда обедал.

— Ты придешь извиниться, — сказал денежный мешок, при этом усуглублять не стал.

Все же человек в форме. Тут иные методы. Чуть больше денег занести в жандармерию и все…

— Я приду тебя арестовывать, — сказал жандарм, после чего повернулся ко всем гостям ресторана. — Господа. Тут скверно вонять стало. Я, пожалуй, откажусь от обеда.

Сам хозяин «Астории» выбежал, взмыленный. Лицо ресторатора было мертвенно-бледным, губы тряслись от страха, но он не отвел взгляда.

— Извольте прекратить этот разбой, господин Буримов! — дрожащим, но звонким на всю залу голосом произнес хозяин. — Забирайте своих людей и потрудитесь убраться вон! Отныне для вас двери моего заведения закрыты. Мы душегубов не обслуживаем-с! Иначе я немедленно велю звать городовых!

Это был удар хлыстом по лицу. Невиданная дерзость! Раньше этот человек ползал бы перед ним на коленях, умоляя не гневаться. Но теперь… теперь против него ополчилось все общество. Буримов обвел залу безумным взглядом, сплюнул на ковер и, круто развернувшись, вылетел на улицу, где его дожидались подручные.

Он задыхался от ярости. Подойдя к своей пролетке, он вцепился в плечо своего здоровенного подельника по кличке Немой.

— Почему, сучье ты отродье… почему ты до сих пор не убил этого гаденыша Прохора⁈ — прошипел Буримов, брызгая слюной в лицо бандиту.

Правда, глядя в пустые глаза Немого, он вдруг ощутил сосущую пустоту. Этот тупой исполнитель больше не казался ему абсолютно верным псом, тем единственным человеком, которому хотелось излить свою гнилую душу и пожаловаться на несправедливость. Немой в ответ смог лишь виновато промычать что-то нечленораздельное.

— Он постоянно с кем-то ходит, хозяин, — раздался хриплый голос из-за спины Немого. За него ответил другой человек.

Этого бандита в городе знали хорошо. И боялись до одури. Погремуха — то есть кличка — у него была соответствующая, пугающая до дрожи: звали его Живодером. Про это сухопарое, жилистое чудовище с белесыми глазами по кабакам ходили самые жуткие байки, одна страшнее другой.

— Пацан этот больше не один ошивается, — равнодушно сплевывая шелуху от семечек, продолжил Живодер. — Вкруг него мастеровые с завода плотной стеной встали. Просто так пером в бок на улице не ткнешь, порвут на куски.

Буримов тяжело оперся о колесо пролетки, скрипя зубами. То, что он за большие деньги просто скупил на корню всю криминальную, если можно так сказать, элиту города, ни на гран не прибавляло ему веса в приличном обществе. Скорее наоборот — тянуло на дно.

Но он не собирался сдаваться. Покрывшись холодным потом, Буримов мстительно сузил глаза. Пусть эти чистоплюи в ресторации сейчас воротят носы. Пусть! Он очень скоро поднимет из сейфов закладные бумаги. Поднимет все векселя, чтобы точно вспомнить,

— Мне плевать с высокой колокольни на все… подстройте все так, чтобы и подозрений не было, но все знать будут, что против меня ни у кого нет шансов… Я все сказал.

* * *

Кабинет начальника Главных паровозных мастерских Николая Ивановича Шедловского пах дорогим табаком, сургучом и крепким черным чаем. Массивный дубовый стол, обычно заваленный гроссбухами и накладными, сейчас был полностью расчищен. На зеленом сукне, прижатые по краям тяжелыми медными чернильницами, расстилались широкие листы ватмана с чертежами.

Я стоял у стола, чувствуя, как по спине под суконной рубахой катится капля пота. Напротив меня, нервно теребя кончик щегольских усов, нависал над чертежами Арсений. Отличник института Корпуса инженеров путей сообщения, ни разу в жизни не отмывавший руки от въевшейся паровозной мази. Он смотрел на меня уже ревнивым взглядом. Словно бы я конфетку у мальчика забрал.

Сам Шедловский сидел чуть поодаль, в глубоком кожаном кресле. Он молчал. За весь последний час он не проронил ни слова, лишь методично раскуривал толстую сигару, выпуская под потолок сизые кольца дыма, и внимательно, не мигая, наблюдал за нашей схваткой.

— Это не чертеж, Прохор, это… это жюльверновщина какая-то! Фантазия воспаленного разума! — Арсений брезгливо ткнул холеным пальцем с чистым ногтем в центр ватмана. — Какой еще «Царь-поезд»? Вы замахнулись на то, чтобы перевернуть все устои железных дорог Империи!

— Сенька, а ну-ка поумерься! Я тут решаю! — сказал Шедловский.

Он взял очередной чертеж. Ну да, не лучший. Но и карандаши дряные, и линейки, и чертить на столе сложнее. И все равно. Это как обидеть машину заядлого автолюбителя, где я фанат автомобилей, а мою «ласточку» вороной обозвали.

Но я посчитал нужным ответить Сеньке-Арсеньке.

— Именно так, Арсений Петрович. Перевернуть устои, пока эти устои не начали хоронить нас под собой, — ровным, глухим голосом ответил я, опираясь костяшками пальцев о край стола. — Вы на чертеж смотрите, а не на название. Название — это для газетчиков. А здесь — чистая механика.

— Механика⁈ — взвился Арсений, беря один из листов. — Вот это ваше… изобретение! Автоматическая сцепка! Зачем городить этот сложнейший стальной кулак с замком, когда веками — веками, Прохор! — поезда цепляют винтовой стяжкой на крюк? Дешево, надежно, кузнец в любой деревне выкует!

— Дешево? Веками? Это же сколько веков уже изобретению паровозов? Десять? — я шагнул ближе, нависая над Арсением.

Он посмотрел на Шедловского, ища защиты. А у меня складывалось впечатление, что это Николай Иванович дал наказ своему миньону «размотать» мои предложения. Хитро… и сам Шедловский как бы молодец, истина в последней инстанции и не выглядит идиотом в общении с… да ни с кем, если разобраться. Но одновременно и с тем, кто действительно предлагает умные вещи.

— А вы сходите в заводскую больничную палату, Арсений Петрович. Сходите, посмотрите на сцепщиков. У одного кисть в лепешку раздавлена буферами, у второго ребер нет — вагонами зажало насмерть неделю назад. Ваша «дешевая» винтовая стяжка требует, чтобы живой человек стоял между двумя надвигающимися многотонными махинами и накидывал тяжеленную петлю руками. А моя автосцепка работает на ударе. Вагоны сошлись — стальные «клыки» зашли в пазы, замок щелкнул. Всё! Человек к этому времени стоит в стороне, курит и живет дальше. Никаких разрывов поезда на уклонах, прочность на разрыв в три раза выше вашей цепи!

— Так-то да… — он вновь посмотрел на Шедловского.

Ну точно включили «адвоката дьявола». Ну и ладно. Пусть проверяют, а начальник завода окончательно убеждается в том, что я не пустозвон. Но сколько же можно? Разве не понятно, что я предлагаю гениальные решения?

Арсений заморгал, сбитый с толку моей грубой заводской правдой, но тут же уцепился за следующий чертеж.

— Допустим! Допустим, вы спасаете пальцы работяг. Но вот это⁈ — он перелистнул ватман, и голос его сорвался на фальцет. — Пневматический тормоз! Сплошная труба под всем составом! Вы в своем уме, Прохор? Воздухом тормозить тысячепудовый состав? У нас на каждые три вагона сидит тормозной кондуктор, крутит штурвал ручного тормоза по свистку машиниста!

— Да, сидит, — холодно кивнул я. — Сидит зимой, на открытой площадке, в метель. Замерзает до полусмерти. Не расслышал свисток паровоза из-за ветра — состав летит под откос. А моя система непрерывна. Воздушный насос на паровозе качает давление в магистраль. Стоит машинисту повернуть кран — давление падает, и сжатый воздух в резервуарах под каждым вагоном мгновенно, синхронно прижимает чугунные колодки к бандажам колес! По всему поезду сразу!

— А если разрыв магистрали? Если труба лопнет от тряски⁈ — не выдержал и встрял Шедловский. — Поезд останется вообще без тормозов и полетит в пропасть!

— Вы не дочитали спецификацию, — я позволил себе злую усмешку и постучал пальцем по нижней части чертежа. — Система прямого действия, но обратной логики. Если труба рвется или вагон отрывается от состава — давление в магистрали падает до нуля. И тогда распределительный клапан автоматически выпускает воздух из резервуаров прямо в тормозные цилиндры. Вагон остановится сам. Мертво. Это не просто тормоз. Это абсолютная безопасность движения.

Шедловский в кресле еле слышно хмыкнул и стряхнул пепел в массивную пепельницу. Глаза его блестели. Уже не боялся и глупым показаться.

Арсений же покраснел. Его академическая гордость была задета. Он метался взглядом по чертежам, ища, к чему бы еще придраться, чтобы уничтожить наглеца-выскочку.

— Хорошо. Но что это за бред в буксовом узле? — Сенька-Арсенька не унимался и ткнул пальцем в разрез колесной пары. — Какие-то стальные ролики вокруг оси! Зачем⁈ Там испокон веков лежит бронзовый подшипник скольжения, залитый мазутом и забитый подмазкой из пакли!

— И эта пакля загорается на скорости каждые двести верст, — отрезал я. — Осевая шейка греется, поезд останавливают, потому что букса горит ясным пламенем. Я предлагаю подшипник качения. Ролики в стальной обойме. Трение скольжения заменяется трением качения. Сопротивление движению падает в десять раз! Паровоз, который раньше тянул тридцать вагонов, с этими буксами потянет пятьдесят. И угля сожжет меньше.

— Но это невозможно изготовить с нужной точностью! — взмолился Арсений, обращаясь уже к Шедловскому. —

— И это еще не все. Еще и усиление паровой машины есть. Есть понимание железного вагона, непрерывного самовара…

— По порядку, Прохор! По порядку! — потребовал Шедловский.

В кабинете повисла тяжелая тишина. Арсений тяжело дышал, с вызовом глядя на меня. Я смотрел на Шедловского.

Николай Иванович неторопливо поднялся. Он был высок, грузен, но двигался с неожиданной легкостью. Подошел к столу, отодвинул Арсения могучим плечом и склонился над ватманами.

Долго, очень долго он водил толстым указательным пальцем по линиям моих чертежей. Его лицо оставалось непроницаемым. Так казалось. Но мочки ушей покраснели, глаза горели огнем любопытства.

— Скажи мне, Прошка-Паровоз… — голос Шедловского был тихим, но рокотал, как раскаленный паровой котел. — Ты ведь понимаешь, что, если твоя автосцепка не выдержит, или этот твой воздушный тормоз откажет на уклоне под Лихой… меня отправят на каторгу. А тебя, в лучшем случае, повесят.

— Понимаю, Николай Иванович, — твердо, не отводя взгляда, ответил я. — Но если мы этого не сделаем сегодня, то завтра империя задохнется от нехватки путей. Заводы встанут, потому что старые поезда не смогут вывезти руду и уголь. Мы строим не просто поезд. Мы строим кровеносную систему для всей страны.

Шедловский медленно выпрямился. Посмотрел на опешившего Арсения, затем перевел тяжелый взгляд на меня. Губы начальника завода дрогнули в едва заметной, хищной улыбке.

— Со сцепкой мы уже решили. Делаем и другое. Тормоз…

— Николай Иванович! Но это же огромный риск! — пискнул Арсений.

— Риск — это сидеть в дерьме с винтовыми стяжками и керосиновыми лампами, пока Европа ставит рекорды скорости! — рыкнул Шедловский, нависая над инженером. — А это, — он любовно погладил синьку чертежа ладонью, — это, Арсений Петрович, будущее. И мы шагнем в него первыми. Иди, Прохор. Иди работай. И не дай бог твоя пневматика подведет — я тебя лично этой трубой и удавлю.

Я молча кивнул, сматывая чертежи. И хотя угроза начальника завода прозвучала вполне серьезно, выходя из кабинета, я едва сдерживал торжествующую улыбку. Маховик истории со скрипом, но начал раскручиваться в нужную мне сторону.

— Работать? Или мне пора бы…

— Заместо Эраста пока работай. Потом придумаем. Быстро ты растешь… того и гляди меня подсидишь, — сказал и засмеялся.

Вот только смотря на мое непроницаемое выражение лица, что я не опешил от такого фантастичного предположения, лицо начальника сменялось на задумчивое.

Глава 10

Калуга

29 мая 1887 года

— И чем же ты рискуешь? — спросил я у сидящей напротив молодой женщины.

— Боюсь за дитё своё и за себя, — ответила Агриппина, голос её звучал ровно, но с тонким налётом тревоги.

— А что он тебе сделает? Может, лишит вот этого всего? — я обвел рукой огороженную тряпками небольшую часть барака, где мы скрывались от жары и стонущего духом криков дворняг за стенами.

— Я же тебе достаточно денег дам на всё, а потом мы обсудим, будем ли его держать под контролем и что нам нужно сделать дальше. Решайся! Не ради себя, ради сына своего, — добавил я и почувствовал, как у линии его судьбы сужается тормоз.

Немова на эту встречу я не взял. Да и, в принципе, он где-то рядом с Кондратом Петровичем Буримовым, с этой скотиной, ходит кругами рядом со мной, потом, расписывая планы по ликвидации своему, якобы «хозяину». Он не скрывает, что готов рискнуть всем ради своей кухни. Как говорил бы он сам: «за правду и за кусок хлеба», но, очевидно, что он больше мечтает о собственной власти, чем о правде.

Я говорил этой женщине и думал про себя, что Агриппина не должна верить в мою искренность и в то, что история, которую я предлагаю начать, сложится для нее и, что еще главнее, для ее ребенка, закончится хорошо. Но мне нужны эти показания. Она — один из ярких примеров и живое доказательство преступности Буримова и его, что весьма немаловажно, грехопадения.

Это ведь люди свои грешки за существенное редко принимают, а чужие горазды полоскать.

Аграппина нужна еще и потому, что у меня есть свидетель. Он и подтвердит относительно этой женщины, что именно произошло около трёх лет назад: не просто изнасилование, а, как она должна помнить, будто бы избиение на привязи, как собаку.

Агриппина наверняка и сейчас не забыла то, как многие смотрели на неё, словно бы на источник беды и позора. Но тогда она решила говорить правду. Наверняка казалось, что она была слишком молода, чтобы отвечать за свои слова. Время же расставило акценты: те, кто тогда отвернулся, сегодня приходят ко мне за помощью и защитой.

— Ты будешь под моей защитой. Рядом с тобой будут три человека, и один будет вооружён. Я снимаю с себя эту охрану, но к тебе представлю. — говорил я, не прерывая глаз её взгляда, и добавлял, что всё держится на доверии и силе.

— Ну, я уже пыталась на него жаловаться перед мастером. Ничего не вышло, взашей погнали, — едва сдерживая слёзы, произнесла она.

Её голос дрожал, но рот держал жесткую линию, как будто она не готова сдаться перед лицом боли. Мать и её двухлетний ребёнок смотрели на нас — он прижимался к её ногам, пытаясь понять, почему происходят такие разговоры, почему мир вокруг стал таким суровым. И что этот дядька, то есть я, хочет от его мамки.

— Живёшь, как в хлеву свиньи живут. Родные от тебя отказались. Ребёнка ты родила, с воды на хлеб перебиваешься. Ты такую судьбу своему сыну желаешь? — резко спросил я, голос мой стал тише.

Все не ради славы своей. Я только хочу наказать мерзавца. Все! Справедливость, Груша, ее хочу. Ну и твоему сыну чтобы жизнь нормальная, с деньгами была, а не в этой грязи, откуда путь только на каторгу, или в могилу.

Три года тому назад она пыталась добиться хоть какой-то правды, и за это расплатилась тем, что её отвергли родственники — в их глазах она оказалась блудницей и непорядочной. Другие, даже те, кто был рядом в те дни и пел ей

Три года тому назад она была не просто изнасилована. Потому, что попыталась не смолчать, потому, что отчаянно пыталась добиться хоть какой-то правды, от неё отвернулись абсолютно все. Родные, потупив глаза, которые, возможно, и сочувствовали, но скоро трусливо открестились, заявив, что у них больше нет ни дочери, ни внучки, заклеймив её блудницей, лишь бы не навлечь на семью гнев сильных мира сего.

Другие — даже те девки, с которыми она ещё вчера по вечерам гуляла и пела песни, — теперь лишь крутили пальцем у виска, все они искренне считали её дурой. Ведь пойти жаловаться на такого уважаемого человека и в одночасье лишиться всего — как так? Бьет, — значит, любит. Вот такая мораль, между прочим, вполне распространенная.

Но для меня, хладнокровно изучающего прошлое Агриппины, уже стало очевидным и другое: эта дамочка тоже вела себя далеко не лучшим образом. Было время, когда она была очередной содержанкой Буримова, тогда-то у неё и завелись легкие деньги. И тогда она крутила носом, с презрением глядя на бывших товарок. Никому не помогла, задирала подбородок и высокомерно со всеми рассорилась.

Так что я был почти уверен в мотивах, которые сейчас ею двигали. С одной стороны — уязвленное тщеславие. Оно, может, и забилось куда-то на самые глухие задворки её души, но всё ещё существовало и в любой момент могло взять верх. А с другой — голый, прагматичный здравый смысл. В конце концов, она вполне могла цинично надеяться на то, что Буримов, испугавшись огласки, захочет пресечь скандал на корню и сам предложит ей немало денег за молчание.

Моими стараниями этот скот уже постепенно оказывался вне нормального общества. Он становился словно прокаженным, хотя вокруг, как мухи на мед, всё ещё крутились те, кто хотел сыграть на его положении и продолжал по привычке лебезить перед человеком, имеющим много денег.

Но я понимал, что если в этот разгорающийся костер сейчас не добавить сухих дров, или, говоря проще, не плеснуть бензинчику, то пламя очень скоро затухнет, и все мои труды пойдут прахом. А вот эта мадам, которой пьяный Буримов когда-то сломал ногу — да так страшно, что кость не срослась нормальным образом, навсегда превратив её в хромую калеку, — она может стать моим главным оружием. Она поможет сделать Буримова окончательным изгоем в публичном пространстве.

Я даже не рассчитывал на то, что получится упечь его глубоко и надолго в острог. У таких всегда хватит золота, чтобы откупиться от судейских. Но вот имя… Я сознательно, методично направлял все свои удары именно на то, чтобы опорочить его репутацию окончательно и бесповоротно.

Чтобы ни один уважающий себя делец в городе больше не захотел иметь с ним никаких коммерческих отношений. Для него это означало полный крах. Вся его финансовая и торговая империя рухнет, как карточный домик, когда от него начнут стремительно уходить партнеры, когда на бирже он станет абсолютно нерукопожатным. Нынешнее купечество — народ суровый: слово своё они держат крепко, а за честь и деловое имя пекутся, порой, куда больше, чем спесивые дворяне.

Мы находились в огромном, мрачном бараке. Его нутро было условно разделено на «комнаты» лишь тяжелыми, плотными тканями, зачастую замусоленными и протёртыми до дыр. Вот такое вот убогое зонирование откровенно гнилого строения. Глядя на эти щелястые стены, я даже ума не мог приложить, как это убожество вообще может отапливаться в зимний период. Ну а поглядеть на то, куда ходят в туалет… Ужасное место.

Для меня эта картина стала наглядной, бьющей по глазам демонстрацией того, как ещё хуже могут жить люди. И это служило отличной дополнительной мотивацией: не терять хватку, стиснуть зубы и не переставать зарабатывать деньги. Только так я мог сохранить возможность снимать своё новое жилище — относительно добротный дом в три комнаты, где можно было даже обустроить небольшую отдельную спальню. Как по мне, на данный момент это был предел мечтаний для моего семейства.

Между прочим, скоро они должны были приехать. Мать недавно прислала письмо, в котором даже не намекала, а говорила прямым текстом: жить у родственников без каких-либо серьёзных средств стало крайне затруднительно. Она писала, что если я пришлю хотя бы несколько рублей, то именно эти деньги смогут на пару дней вновь зажечь «пожар теплых родственных отношений».

Но смысла посылать деньги я не видел. Тем более, время сейчас такое, что мгновенно их не переведешь. А вот то, что за эти средства они могут приехать ко мне — посчитал вполне разумным выходом. Хватит им скитаться.

Те деньги, что у меня водились, я пустил в оборот. Можно сказать, даже нанял себе личную охрану: по крайней мере, могучий Степан и ещё трое крепких рабочих за вполне символическую, по моему мнению, сумму согласились помогать тем ребятам, которые в моей растущей банде хоть чего-то стоили как реальные бойцы.

Мои размышления прервал звук. Где-то совсем рядом, буквально в четырёх-пяти метрах за грязной занавеской, начала ритмично и хрипло постанывать женщина. Вертеп, да и только.

— Ты хоть понимаешь, что тебя ждет? — спросил я, переходя на едва различимый шепот.

Я уже прекрасно понимал, что в этом клоповнике нас могут подслушать. Барак обладал какой-то дьявольской акустикой. Казалось, если чихнут в одном конце этого длинного коридора, на другом конце люди проснутся от грохота. Это было поистине ужасное, смрадное помещение, чьи гнилые стены физически давили на психику, высасывая из людей последние остатки воли.

Агриппина сразу поняла, на что я намекаю, еще когда я только пришел к ней, даже не начинал предметного разговора. Мы ведь, по сути, уже обсуждали ее положение. Она дошла до такой степени отчаяния, что была готова даже торговать собственным телом, пойти на панель, лишь бы не сдохнуть с голоду. Но крошечный ребенок, сутками не слезающий с материнских рук, не позволял ей сделать даже этого. Помогать ей было некому, все отвернулись. Это было самое настоящее, беспросветное дно.

— Мне уже всё равно, что станет со мной. Но мой сын… он должен жить, — ее голос дрогнул, но в глазах блеснула лихорадочная решимость. — И я не знаю, какую клятву с тебя взять, чтобы это было именно так.

— Я даю тебе слово, — твердо и решительно произнес я, глядя прямо в ее впалые глаза.

Хотя где-то глубоко

— Собирайся. Будешь жить под моим присмотром, — жестко потребовал я, отсекая все сомнения.

Это был как раз тот случай, когда нищему собраться — только подпоясаться. Два жалких, перевязанных веревками узла с пожитками были собраны практически мгновенно.

Вскоре мы уже вышли из душного, вонючего нутра барака на свежий воздух. И тут я нос к носу столкнулся со своим знакомым.

Нет, это не были те нанятые мужики, которые обеспечивали мою охрану. Передо мной стоял жандарм, который за каким-то лешим приперся в эти трущобы.

— Господин Жаров Илья Александрович, — быстро взяв себя в руки и спрятав удивление, я сухо поздоровался, обозначив приветствие коротким кивком головы. — С чего вдруг вы в этих краях?

— Прохор Паровоз! — жандарм вскинул брови, явно не ожидая встретить меня в таком месте. — А тебе не кажется, что это я должен спрашивать, какого черта ты тут делаешь? И почему, когда я исполняю службу, то и дело, но являешься ты.

Затем его цепкий взгляд скользнул за мое плечо и устремился на Агриппину. Ох, изменился этот жандарм. Уже и не вьюнош с горящими глазами. Увидел, что мир не такой уж и справедливый и что в нем почти что и нет места для романтики?

— Груша, я ведь к тебе пришел! — вырвалось у него.

Он переводил озадаченный взгляд то на сжавшуюся молодую женщину, то на ее скудные пожитки, которые я уже успел передать в руки одному из своих охранников.

— Мне кажется, господин Жаров, что нам следует с вами поговорить наедине, — веско сказал я. Жандарм, нахмурившись, коротко кивнул.

«Прежде чем делить Грушу», — подумал я.

В том, что он пришел именно к этой женщине, и в том, что его скрытые мотивы, скорее всего, во многом совпадали с моими, я уже почти не сомневался. Более того, внутри меня росла холодная радость: кажется, я совершенно случайно нашел себе реального союзника, обладающего властью, в деле борьбы с Буримовым.

Мы отошли чуть в сторону. Я, наверное, выглядел со стороны как затравленный зверь — настороженно и цепко огляделся по сторонам, проверяя периметр.

— Не боишься, что этот негодяй решится на открытые силовые действия против тебя? — Жаров с лету сделал верную догадку, объясняя мою паранойю. А затем прищурился: — Так это твоих рук дело? Эти листовки… ты пустил по городу?

— Не буду скрывать, господин жандарм, это так, — спокойно ответил я. — Нужно же хоть как-то пробовать бороться с откровенным злом. Ну и то, что он уже открыто воюет со мной… Дом мой сожжен, покушение на жизнь уже было.

— И ты не обратился?

Я замолчал на секунду, взвешивая риски. Стоит ли откровенно грубить представителю власти? Но, быстро прикинув расклады, решил, что этим дело не испорчу. Разговор уже перешел в опасную плоскость.

— Разве у вашего ведомства было мало возможностей, чтобы отправить эту скотину на каторгу? И без того, что я начну заявления писать? Что изменится? — с откровенным упреком процедил я. — Кому в этом городе еще непонятно, что это именно он убил своего тестя? И кому непонятно, почему его жена так напугана, что добровольно пошла в монастырь и готова принять постриг? Лишь бы не болтаться под ногами у этого, как вы сами изволили выразиться, отъявленного негодяя!

Было видно, что мои хлесткие слова били не в бровь, а прямо в глаз. По всей видимости, эта неприглядная правда настолько сильно ущемляла чувство офицерского достоинства и честь этого человека, что жандарм сглотнул и тяжело опустил глаза.

— Если бы ты знал, сколько всего мне помешало закончить то расследование… — глухо, сквозь зубы произнес он, признавая свое бессилие перед системой.

Я лишь криво усмехнулся. Разговор складывался удачно. Затем я бросил быстрый взгляд на своих охранников, которые уже начинали явно нервничать от долгой заминки. Но больше всего меня беспокоила Агриппина: она сжимала ребенка и топталась на месте с таким видом, будто прямо сейчас сорвется, развернется и убежит обратно в спасительную темноту барака, передумав ввязываться в эту смертельную игру.

— Сказать, что именно тогда произошло? — я пристально посмотрел в глаза жандарму. — Вам просто не дали его взять. Ударили по рукам. Хотя вы прекрасно вели то расследование, и, скорее всего, делали это честно и непредвзято. И это делает вам огромную честь. Именно поэтому вы сейчас здесь, у этого клоповника. Вы просто не смогли успокоиться. Не захотели отдавать свою офицерскую, дворянскую честь на заклание продажному начальству.

Жаров горько, криво усмехнулся.

— Я так понимаю, что ты, Прохор, решил теперь сам в одиночку бороться против всего зла в этом мире? — с легкой издевкой произнес он. — Не возомнил ли ты себя единственным праведником и спасителем нашего города?

— Он убил моего отца, — мой голос прозвучал глухо, но тяжело, как падающие камни. — Вернее, курок спустил тот сбежавший ублюдок, которого до сих пор никто даже не думает искать — Эраст Никитич. Но всё это дерьмо началось именно с Буримова. Если даже не с самого Мальцева.

Глаза жандарма резко расширились. Услышав последнюю фамилию, он даже непроизвольно отшатнулся на полшага.

— Но ты уж огульно всех в злодействах не обвиняй… — забормотал он.

Даже этот человек, казавшийся мне еще минуту назад примером честности и несгибаемой принципиальности, откровенно спасовал перед мрачной тенью всесильного Мальцева. Он заметно замялся, вмиг растеряв весь свой обличительный пыл.

Я решил ударить с другой стороны.

— Вас еще не уволили с жандармской службы? — прямо, в лоб спросил я.

Эта резкая смена темы заставила Жарова вздрогнуть.

— Ты предлагаешь мне использовать мое служебное положение? — прищурился он. Смекнул сразу. Этот молодой жандарм был далеко не дурак. Тот самый офицер, который когда-то так увлеченно слушал мои рассуждения про новаторство в сфере криминалистики.

Но сейчас, под светом тусклой уличной луны, передо мной стоял уже несколько иной человек. Словно бы разом постаревший, надломленный. В его глазах больше не было того живого задора

— Да, — жестко кивнул я. — Мы можем вместе наказать его. Завтра мы с ней придем к вам в управление, и вы официально примете от неё заявление об изнасиловании и жестоком избиении. А следом — примете свидетельские показания одного из бывших людей Буримова. Более того, у меня есть и другие козыри. Например, показания соседки по той квартире, которую Буримов снимал для этой женщины, когда пользовался ею как вещью. Соседки, которая оказывала ей первую помощь, буквально вытаскивая с того света избитую, искалеченную женщину… которая к тому моменту, на минуточку, была уже на пятом месяце беременности.

Я видел, как сжимаются желваки на скулах Жарова. История вырисовывалась невероятно грязная, корявая и страшная. А наше время и люди вокруг — всё ещё в достаточной степени набожные, хотя бы внешне пытающиеся соблюдать строгие моральные устои. За такие вещи общество сжирает с потрохами. Для Буримова это будет конец. Ему не простят даже самих фактов этих обвинений, подкрепленных живыми свидетелями.

— От него в ужасе открестятся его же партнеры, — продолжал давить я. — Он никогда уже не сможет быть сильным и влиятельным. У него мгновенно начнутся фатальные проблемы с финансами и коммерцией. И вот тогда его начнут с аппетитом харчить свои же собратья-купцы. Так что нечего бояться. Нужно бить по этому супостату наотмашь, как на войне, не жалея врага!

С этими словами я в сердцах с силой ударил кулаком в свою раскрытую ладонь. Звук хлестко разнесся в ночной тишине.

Повисла тяжелая, продолжительная пауза. Жаров напряженно думал, взвешивая на невидимых весах свою карьеру, жизнь и остатки совести.

Глава 11

Калуга.

30 мая 1887 года.

Спустя непродолжительное время мы уже были в том доме, который мне удалось снять исключительно благодаря протекции и поддержке Николая Ивановича Шадловского. Поначалу он из благих побуждений и вовсе предлагал мне некоторое время пожить у него — если не в самом господском доме, то хотя бы в просторной пристройке к нему. Но я вежливо, но непреклонно отказался. Мне нужна была своя территория. Своя крепость для той войны, что только начиналась.

Привлекать к своим делам начальника завода я посчитал крайне нежелательным. Он был нужен мне совершенно для иного — как опора в легальном мире, — и втягивать его в откровенный криминал или заставлять обеспечивать мою собственную безопасность было бы огромной ошибкой. Ценить нужно то, что есть и тех, кто есть.

Готовить еду в моем новом холостяцком жилище было некому. Зато деньги у меня всё ещё водились, тем более что тот ушлый купчина, с которым мы имели общие дела и через которого сбывали отремонтированные механизмы, стабильно приносил неплохую прибыль.

Более того, он теперь откуда-то сам предоставлял нам часть вещей на починку и чтобы вернуть им жизнь. Вот и выходило, что теперь наша банда, сняв за небольшие деньги подвальное помещение одного из немногочисленных многоэтажных (три) домов, трудились и днем и ночью. Причем это не фигура речи, а реальность.

Ребята сортировали вещи по степени сложности. Часть уже готовили к ремонту, например, натирали до блеска и избавлялись от ржавчины. Ну а другая часть — это то, что они и сами уже научились делать.

— Это наша превеликая тайна! — не уставал я повторять раз за разом. — Зачем кому-то нужно знать, что некоторые вещи так легко чинятся? Зачем нам лишаться приработка?

И когда я это говорил, пацаны начинали глазеть друг на друга, показывая своими грозными взглядами, что готовы растерзать любого, кто раскроет такую вот нашу тайну.

Потому и деньги водились. И я, как был уверен, абсолютно заслуженно брал больше половины себе. Моя идея, мои самые сложные ремонты, мой инструмент… Да все мое. Но и парней же не забывал. Уже чего стоит то, что я организовал обед для всей банды. Ровно в два часа по полудни, парни стекались к мастерской, начинали делиться новостями, кто чего увидел, услышал, проследил…

Так что на столе быстро появились пузатая палка копченой колбасы, свежий хлеб, ломоть сала и жбан холодного кваса. И моя гостья уже не стеснялась выражать эмоции. Голод не тетка.

Надо было видеть,какона ела. Это был первобытный, звериный голод человека, который неделями сидел на пустой воде. Она рвала еду руками, почти не жуя, глотала кусками. И в какой-то момент, обезумев от сытости, стала лихорадочно пихать куски жесткой, пряной копчености прямо в рот своему маленькому сыну.

— Стой! Не смей таким тяжелым ребенка кормить! Угробишь же! — резко воскликнул я, перехватывая её дрожащую руку.

Я стремительно вышел в темный коридор. Там на табурете дежурил семнадцатилетний парень — сидел он тут скорее в качестве живой сигнализации и для быстрой связи с Игнатом и Степаном, чем как реальный боец.

— Митроха! — негромко позвал я. — Возьми полтину. Живо беги, принеси крынку хорошего молока. Лучше козьего. Творогу там возьми, сыру…

Вот чем хорош Митрофан, что понятлив, не нужно объяснять долго и морудно простые вещи. Ну и тем, что бегает отлично. Была бы в Калуге секция легкой атлетики, то отдал бы его, пусть бы и самому пришлось платить за парня. Но стране сделал бы хорошо. При должном труде и тренировках он смог бы стать да хоть бы и олимпийским чемпионом. Вот только ни секции, ни олимпийских игр, не было.

Уже очень скоро ребенка нормально накормили. Я на скорую руку сделал на кухне что-то вроде теплой хлебной похлебки, накрошив щедрый мякиш свежего пшеничного хлеба прямо в подогретое в печи молоко.

Двухлетний малыш ел так жадно, давясь и всхлипывая, словно в его крошечной жизни не было маковой росинки как минимум несколько дней. Глядя на то, как он вцеплялся ручонками в миску, я с леденящим ужасом подумал, что, скорее всего, так оно и было на самом деле. Они банально умирали от голода в том бараке.

— Всё, отбой. Спать! Располагайтесь на этой кровати, а я пойду в другую комнату, — скомандовал я, когда за окном начали сгущаться густые сумерки.

Вся эта суета с переездом получилась у меня только после заводской смены. Благо, теперь она стала короче обычного, и я мог рассчитывать на то, что у меня останутся силы и время заниматься другими делами, а не только до глубокой ночи корпеть над сложными чертежами

Я уже расстилал постель, чувствуя, как свинцовая тяжесть наваливается на плечи в предвкушении долгожданного сна, как дверь тихо скрипнула. В комнату неслышно, словно тень, вошла Агриппина в ночной рубашке.

Молодая женщина — а по мне, так и вовсе еще сущая девочка — посмотрела на меня блестящими, заплаканными глазами. В её взгляде читалась жуткая смесь обреченности, животного страха и покорности. Не говоря ни слова, она вдруг медленно стянула с плеч ночнушку, позволив ей упасть к ногам.

Несмотря на то, что она страшно хромала на одну ногу, а её еще девичье лицо уже прорезали первые, глубокие морщины горя, в тусклом свете лампы тело молодой женщины казалось удивительно свежим, упругим и притягивающим. Я сглотнул слюну. В моем мужском теле начали происходить соответствующие случаю реакции.

И я уже совсем иными глазами смотрел на нее. Если эту измученную девчонку нормально отмыть, приодеть, дать хотя бы пару месяцев сытой, спокойной жизни, она расцветет и будет сущей красавицей. А если, даст Бог, еще и получится найти врачей и сделать операцию на изувеченной ноге…

Я, сам того не желая, на мгновение замер, невольно залюбовавшись её обнаженным силуэтом в полумраке. Она неправильно расценила мое мужское замешательство. Решив, что это молчаливый приказ, она сделала неловкий шаг, хромая и боясь каждого своего движения, подошла еще ближе, предлагая себя в качестве платы за спасение.

— Нет! — мой голос хлестнул по тишине, я чуть ли не прокричал это, резко отворачиваясь.

Внутри всё сжалось от омерзения к самой ситуации. Я посчитал для себя крайне низким, подлым делом пользоваться моментом и принимать такую вот вынужденную «благодарность» от сломленной, зависящей от меня женщины.

— Быстро надень ночнушку и возвращайся к ребенку. Я не герой твоего романа, Агриппина. А завтра у нас крайне тяжелый день, нужно выспаться, — вступая в противоречие с самим же собой, говорил я.

Мой голос прозвучал сухо, почти безжалостно. Я нагнулся, подхватил с неровно обструганных досок пола застиранную, потертую, многократно штопаную-перештопанную ночную рубаху и втиснул ее в руки стоящей в полном оцепенении обнаженной женщине.

Бледная кожа Агриппины казалась почти прозрачной в скудном, мерцающем свете. Я почти вытолкал ее за дверь. Она не сопротивлялась и не произнесла ни звука, словно покорная тень, скользнув за порог.

Щелкнул деревянный засов. Я прислонился спиной к тяжелой двери, прислушиваясь к своим ощущениям, к гулкому стуку собственного сердца. Всё правильно сделал.

— А теперь спать, — сказал я сам себе, принявшись раздеваться.

Но уснуть я не мог. И даже до конца не понимал почему.

Я окинул взглядом свою комнату. Аскетичная, до боли пустая обстановка: сколоченный из грубых досок топчан, заменяющий кровать, шаткий табурет да вбитый в стену гвоздь для одежды. Никаких излишеств. Хотя сам дом был добротным, тут моей семье жить самое то. Пока я не стану еще более значимым человеком, чем сейчас. А мебель… так докупим. А нет, могу попробовать сделать металлические кровати и на заводе. Думаю в такой мелочи начальник завода мне не откажет.

В углу, на крошечном выступе печи, чадила лучина. Она истекала едким дымком, отбрасывая на бревенчатые стены дерганые, нервные тени. В сундуке лежало несколько настоящих восковых свечей, но дело это было немыслимо дорогое, и жечь их ради бессонницы казалось непозволительной роскошью. Вот читал бы, или работал бы с бумагами — иное дело. Тут здоровые глаза важнее, чем даже деньги, уплоченые за свечи. А так…

Я подошел к топчану, но садиться не стал. Почему меня так трясет? Может потому, что я был в шаге от того, чтобы совершить ошибку. Огромную ошибку. Дело даже не в морали, а в том, что я питаю глубокие, настоящие чувства к совершенно другой женщине. И она отвечает мне взаимностью. Этот факт делал бы мою связь с Агриппиной не просто интрижкой, а настоящим предательством той, что мне доверилась. Намного ли я тогда отличался от Буримова, которого всей душой осуждаю?

Но стоило мне глубже копнуть мотивы самой Агриппины, как к горлу подступила тошнота. Мне стало физически гадко. Ведь она пришла ко мне в темноте, скинув эту свою латаную рубаху, вовсе не потому, что я такой уж привлекательный мужчина. Не потому, что я очаровал ее своей харизмой, умом, нежностью или обходительностью. Нет. Она готова была отдаться мне, раздвинуть ноги на этом жестком топчане только по одной причине: я дал ей кров и кусок хлеба. Это была плата. Животная, отчаянная сделка ради выживания.

И когда пришло это кристально ясное понимание ситуации, я мысленно похвалил себя за то, что не поддался низменным инстинктам.

Но сон всё равно не шел. Я вообще никогда не верил в мистику, в предчувствия, в то, что человек способен как-то считывать линии вероятностей своего будущего. Это казалось мне бредом. Хотя, признаться честно, учитывая сам факт того, что я оказался в этом времени и всё еще жив — мое материалистическое мировоззрение уже трещало по швам.

Воздух в тесной комнате словно сгустился. Стал тяжелым, давящим. В какой-то момент затылок заломило от четкого предчувствия: сейчас в дверь постучат. И на пороге покажется беда. Причем, скорее всего, она придет не одна. Ну или не беда, а новые проблемы.

Эта ночь больше не принадлежала отдыху. А ведь завтра я планировал начать открытую войну. Я должен был активно действовать против Буримова, поднимать все возможные и даже невозможные рычаги воздействия на местное общество, давить на власть, плести интриги… Да какой, к черту, тут уже сон!

Стук в дверь раздался именно в тот момент, когда я, сидя на краю топчана, торопливо втягивал ноги в сапоги, предполагая, что раз уж не сплю, можно и немного поработать. Чертеж усовершенствованной паровой машины еще не был готов. А мне просто необходимо подкидывать дров в топку своих отношений с начальником завода, оставаться не просто полезным, а незаменимым. Чтобы и вот так, как сегодня, у меня был, по сути, свободный график посещения завода.

Мотнул головой. Все же показался стук? Нет. Он повторился, но уже более настойчиво.

Я рванул засов. На пороге, тяжело дыша, стояли Митрофан и Игнат. И ведь не сказать, что парни из моей банды были какими-то полуночниками, привыкшими решать дела исключительно под покровом темноты. Наоборот, как и все нормальные люди, промышляющие тяжелым ремеслом, они любили поспать перед рассветом. Их появление в такой час было воем сирены.

Ситуация была не просто неординарной — она была критической, и нутром

— Что-то узнали о Малом? — мой голос прозвучал хрипло. В нем билась тревога, смешанная с жалкой, тающей на глазах надеждой.

В коридоре стояла вязкая тьма, и лишь моя догорающая лучина бросала тусклый, желтушный свет на их лица, не позволяя назвать темноту кромешной. И при этом убогом освещении я увидел то, от чего внутри всё оборвалось. На глазах у Игната блеснули слезы. А ведь этот жилистый, битый жизнью парень всегда казался высеченным из камня. Проявлять такие эмоции на людях было для него строжайшим, негласным табу.

— Нашли тело, — глухо, словно выплевывая камни, выдавил Игнат.

Я с такой первобытной силой сжал пальцы в кулаки, что ногти впились в ладони до крови. Хрустнули костяшки. Красная пелена ярости застлала глаза.

Если бы в эту секунду передо мной материализовался Буримов или хоть кто-нибудь из его псов, я бы бросился на него, как дикий зверь. Плевать, что моя физическая сила, хоть и прибавилась за последнее время, всё еще была далека от настоящей, пугающей мужской мощи. Я бы вцепился зубами ему в глотку. Я бы запрыгнул на этого ублюдка и давил бы большими пальцами ему на глаза до тех пор, пока они не лопнули бы, пока мои руки по самые запястья не утонули бы в пустых глазницах.

Я сделал глубокий, судорожный вдох. Медленно выдохнул.

Не помогло. Ярость не ушла, она лишь спрессовалась в тяжелый ком вины.

Малой… Это первый парень, который погиб из-за меня. Прямо из-за меня. Жил бы себе и жил, промышлял бы мелкими кражами, может, получал бы плетей, но дышал бы! А я… я привлек его к своим большим делам. Я поманил его другой жизнью, другими деньгами. Он поверил мне, пошел выполнять мое поручение и был пойман. И теперь его кровь — липкая, невинная кровь — навсегда останется на моих руках.

— Мы должны отомстить, — глухо, сквозь стиснутые зубы выдохнул Игнат. В его сдавленном шепоте билась не слабость, а раскаленная, требующая немедленного выхода ненависть.

В дальнем углу тесной каморки, скорчившись на досках пола и обхватив голову руками, тихо подвывал Митрофан. Сейчас он меньше всего походил на лихого парня из моей уличной бригады. Звуки, которые он издавал, до одури напоминали скулеж забитой, переломанной дворовой собаки.

Я резко прижал указательный палец к губам и зло, предупреждающе зашипел. Мой взгляд заставил Игната замереть, а Митрофана — судорожно подавиться собственным всхлипом.

Только свидетельницы нам сейчас не хватало. Я выразительно кивнул в сторону тонкой дощатой перегородки. Там, в соседней каморке, за хлипкой дверью, находилась Агриппина. Да, дверь была закрыта. Да, мы не кричали, а общались ядовитым полушепотом, но дерево в этих домах рассыхалось так, что слышно было, как мышь под полом скребется. А уж в ночной тишине любой неосторожный звук мог стать петлей на нашей шее.

Теперь нужно было крепко, дьявольски крепко думать. Игнат ждал приказа. Он смотрел на меня, как на божество, способное одним словом обрушить кары на головы убийц.

— Нужна месть. Пустим Буримову красного петуха, — наконец принял я решение, чеканя каждое слово.

Я посмотрел на Игната, чьи глаза в полумраке блеснули хищным огнем, затем бросил тяжелый взгляд на вздрагивающую спину Митрофана.

— Три-четыре человека, не больше. Подбежали, метнули штофы с горючим, как мы и репетировали. Сперва поджечь сарай с сеном — он займется, как порох. А когда всё внимание перекинется туда, бить бутылками прямо в окна хозяйского дома. Загорится обязательно.

Я говорил это, а в голове уже бешено крутились шестеренки, просчитывая последствия. Мои планы могли легко пойти под откос. А что, если этого ублюдка Буримова начнут жалеть? Да, он скотина. Да, об этом теперь знает почти вся Калуга, и отношение к нему в народе хуже, чем к прокаженной дворняге.

Но я слишком хорошо успел изучить парадоксы здешней, русской души. Есть в ней укоренившаяся, иррациональная традиция: погорельцев на Руси жалеют всегда. Каким бы кровопийцей ни был человек, но когда он стоит на пепелище в одной исподней рубахе — вчерашние враги несут ему краюху хлеба. Если Буримов станет жертвой, он может обернуть это себе на пользу.

Но и оставлять убийство Малого без ответа было физически нельзя — банда просто перестанет меня уважать. А уж под каким соусом подать городу этот пожар, чтобы Буримову никто не подал и кружки воды, — об этом я подумаю позже. Кое-какие схемы в голове уже зарождались.

Мне нужен был совет. Холодный, расчетливый взгляд со стороны. Не рискнуть ли и не открыться ли Элеоноре? Хотя бы в части интриг против Буримова. Она кое-что знает, но так, крохи, по верхам. Не хотел ее втравливать окончательно.

Я чувствовал, что один уже не тяну эти многослойные шахматные партии. Я зарвался. Вон, уже угробил одного парня. А ведь самое страшное заключалось в том, что по-настоящему жестко, по-взрослому против меня и моих людей еще даже не начинали работать! До сих пор мы отбивали наезды, как дворовые мальчишки отбиваются от хулиганов. Но если нас признают серьезной силой, если большие люди поймут, что мы способны ломать их схемы… Вот тогда начнется настоящая мясорубка. Вплоть до заказных выстрелов из темноты.

— Игнат… ты сделаешь это? — тихо спросил я.

Я даже не стал ждать ответа. Он был более чем очевиден. Сделает. И сделает с превеликим, мстительным удовольствием. Проблема была в другом: парня нужно было срочно остудить, иначе он наделает ошибок.

Чтобы не будить Агриппину, мы бесшумно выскользнули из дома.

Ночная улица встретила нас пронизывающей, сырой прохладой. Воздух пах речной тиной и печным остывшим пеплом. Мы стояли в густой тени под нависшим козырьком крыльца и еще раз, уже едва слышным шепотом, проговаривали детали диверсии, план которой я набросал еще неделю назад, на всякий случай.

— У каждого пусть будет по две бутылки, заткнутые промасленной паклей, — инструктировал я. — Если фитили с ходу не подожжете — не возиться! Бросаете всё и уходите дворами. Никакого геройства. В любом случае, если что-то одно полыхнет, это будет серьезный знак Буримову. Знак, что играть без правил в этом городе может не только он.

А потом… Я замолчал.

Жестокое противостояние внутри меня, голос холодного разума и кипящей крови, разразилось с новой силой. Я поднял голову. Небо над крышами купеческих домов на востоке уже перестало быть черным. Оно наливалось грязно-свинцовой, предательской серостью. Скоро запоют первые петухи.

Делать этосегодня ночью

— Нет. Сегодня этого не случится, — жестко, отсекая любые возражения, припечатал я.

Я поднял глаза и поймал на себе взгляд Игната. Удивленный. Разочарованный. И бесконечно гневный.

— Я тебя не понимаю… — Игнат тяжело задышал, его ноздри раздувались. В утренних сумерках его лицо казалось высеченным из серого гранита. — И никто из парней этого не поймет!

Он сделал резкий, угрожающий шаг навстречу мне, с хрустом сжимая тяжелые, мозолистые кулаки. В воздухе отчетливо запахло бунтом.

Глава 12

Калуга.

1 июня 1887 года.

Игнат был готов начать новый раунд нашего поединка. Стоял, сжимал кулаки, ждал только моей реакции. Однако, драки между своими мне сейчас не хватало. Но холодный, безжалостный рацио уже взял верх над кипящими эмоциями. Я не отменял месть. Я делал ее смертельной.

— Всё случится не этой ночью, а следующей, — мой голос звучал ровно, как натянутая струна. Я не отступил ни на шаг, встретив тяжелый взгляд Игната. — Ровно тогда, когда начнет бурлить весь город. Когда Буримова будут ненавидеть открыто. Вот тогда пожар будет логичен, и подумать смогут на кого угодно — у него врагов станет половина Калуги. Вы сделаете это завтра.

Я сделал паузу, давая словам осесть в его голове.

— Пойми ты, дурья твоя башка… Если вы прямо сейчас, на горячую руку, побежите жечь его дом — Буримова начнут жалеть. Мещане любят погорельцев. Жарову будет в сто раз сложнее его арестовывать, если тот предстанет жертвой ночных татей. А еще…

Я шагнул вплотную к Игнату и посмотрел ему прямо в глаза. Тень от козырька скрывала мое лицо, но он должен был почувствовать исходящий от меня лед.

— Я не хочу больше никого из вас потерять. Такое опасное дело нужно делать подготовленными, с абсолютно холодным разумом. Иначе кто-то из вас в темноте дрожащими руками неправильно подожжет паклю, разобьет бутылку с горючим себе под ноги и сгорит заживо. Многое может случиться, когда кровь бьет в виски. Поэтому всё произойдет завтра. Это приказ.

Повисла тяжелая, вязкая тишина. Игнат тяжело дышал, переваривая услышанное.

— Что мы скажем его матери? — спустя минуту спросил он. Тон его разительно изменился. Вся спесь слетела, губы дрогнули, и в голосе прорезалась жуткая, мальчишеская тоска.

В стороне, прислонившись к бревенчатой стене, всё еще стоял Митрофан. Он уже не скулил, но тихо, жалко хныкал, размазывая грязными кулаками слезы по щекам. Господи, ну и банда у меня собралась… Дети, играющие во взрослые, кровавые игры.

— Его семья будет на постоянном довольствии от нас. Мать станет получать полную долю, копейка в копейку, сколько получает каждый живой в бригаде. И так будет всегда, — жестко отрезал я, принимая окончательное решение.

От этих слов мне самому стало самую малость, но всё же легче. Хотя я прекрасно понимал: этот невидимый гроб с телом Малого теперь будет висеть на моей шее до скончания моих дней. И даже если неведомые силы накажут меня и забросят проживать уже третью жизнь — от этого груза мне не избавиться вовек.

Потребовалось еще минут десять, чтобы окончательно привести парней в чувство. Игната я успокоил словами, а вот Митрофану пришлось отвесить короткую, но знатную пощечину. Звонкий хлопок по щеке сработал лучше любых уговоров — парень дернулся, поперхнулся слезами, но истерика прекратилась. Отправив их спать, я остался один.

Я тяжело опустился на деревянную скамью на веранде. Воздух был пропитан утренней сыростью, день предвещал быть пасмурным, вероятно и дождливым. Небо над крышами из черного медленно становилось пепельно-серым. Я просто сидел, глядя в одну точку, и ждал, когда наступит хотя бы семь часов утра, чтобы город проснулся и я мог запустить маховик войны.

Однако еще не было и шести, когда дверь скрипнула. На веранду вышла Агриппина.

Она куталась в какую-то шаль. У нее была? Или где в доме нашла? Эх! Мне еще отгребать от Насти за ее вещи… Готовлюсь морально к взбучке. И что удивительно, так может и больше ее опасаюсь, чем истории с Буримовым.

Я посмотрел на молодую женщину. Красивая. Вот немного радости бы ей, и вовсе красотка. По моему мнению, не может быть женщина поистине красивой, если она несчастлива, не улыбается.

А во взгляде, брошенном на меня из-под полуопущенных ресниц, всё еще читалась затаенная женская обида — уязвленная гордость отвергнутой женщины, не понимающей, почему я не воспользовался ее беззащитностью и не проявил свою кобелиную сущность. Но, несмотря на это, она была готова говорить. Готова давать показания, которые уничтожат ублюдка.

Мы сели за грубо сколоченный стол. Светало.

— Ты готова дополнить показания? Нужны подробности, от которых будет стыдно, непристойные. И прости меня заранее. Я буду грубым, — сказал я.

Она посмотрела на меня, усмехнулась.

— Грубость… да что ты знаешь о грубости, парень…

— Вот и хорошо. Итак, сколько раз он ударил тебя в правую грудь? А сколько в левую? — сухо, монотонно, словно забивая ржавые гвозди в крышку гроба, чеканил я вопросы. Перед мной лежал лист плотной бумаги, и я скреб по нему пером.

Агриппина не долго держалась стойко. Уже скоро плакала. Слезы катились по ее впалым щекам, оставляя мокрые дорожки. В соседней комнате тонко, надрывно заныл ее малыш — видимо, невидимой пуповиной чувствуя ту черную волну отчаяния, которая снова накрыла мать, когда она начала вытаскивать из памяти один эпизод за другим.

— Значит, получается, он ударил тебя сапогом по ноге уже тогда, когда ты упала? И тогда вылезла кость?

— Да… — с надрывом, всхлипывая, выдавила из себя потерпевшая.

Я уже прекрасно понимал, что Буримов — извращенец. Но то, как он обращался с зависящими от него женщинами… это было скотство высшей пробы. Такое, за которое не судят. За такое нужно просто вбивать пулю между глаз.

За окном, в утреннем тумане, раздался дробный, ритмичный стук копыт и скрип рессор. Две лошади. Я уже научился распознавать этот звук на слух. Простые извозчики запрягают одну клячу; те, у кого водятся хорошие деньги, держат на выездах пару или четверик. Ну и жандармы для своих казенных экипажей, как правило, используют крепкую двойку.

— Это следователь Жаров. Я открою ему, и мы продолжим, — решительно и сухо бросил я, поднимаясь из-за стола.

— А можно… можно уже не продолжать? — умоляюще прошептала Агриппина.

Я лишь бросил на нее сверху вниз злой, свинцовый взгляд. Никакой жалости. Нельзя. Сейчас никак нельзя давать слабину. Если она перестанет меня бояться — а я, судя по всему, наглухо задавил ее своей безжалостностью и ледяной решимостью, — она пойдет на попятную. Откажется от всех жутких слов, от всех показаний, которые я уже успел перенести на бумагу.

И тогда мне останется только одно: достать из тайника револьвер, доставшийся мне от Немого, встать у дома Буримова и просто дождаться, когда этот ублюдок выйдет на крыльцо, чтобы нажать на спусковой крючок…

Дверь скрипнула. Жаров переступил порог, на ходу стягивая с рук кожаные перчатки. Он выглядел собранным, но в его глазах читалась какая-то скрытая нервозность — что-то изнутри глодало следователя.

— Ну что, она готова? — отрывисто спросил он.

— Тут главное, господин Жаров, чтобы вы были полностью готовы, — чеканя каждый слог, ответил я. — Думаю, что прямо сейчас, когда вы услышите окончание этого допроса, вы поймете одно: либо вы станете человеком без чести, и тогда само звание дворянина для вас пустой звук… либо вы поступите так, как велит вам не только ваша служба, но и совесть.

Следователь резко встрепенулся. Его лицо пошло красными пятнами, он уже открыл рот, чтобы осадить меня за такую неслыханную дерзость, а может, и вызвать на дуэль. Но тут его взгляд упал вниз. Он увидел женщину. Растрепанную, растоптанную, залитую слезами, стоящую на коленях в скудном утреннем свете.

Гнев Жарова угас, не успев вспыхнуть. А я неумолимо вернулся на табурет, придвинул к себе лист бумаги и взял перо.

— Итак… Какие предметы, еще раз напомните, он заставлял вас… — мой голос звучал ровно, как ход часового механизма.

Уже через пять минут Жарова было не узнать. Он застыл, превратившись в соляной столб. Следователь побледнел так, словно из него выкачали всю кровь. Лишь тяжелое, хриплое дыхание выдавало в нем живого человека. Всё остальное в его напряженной позе кричало о том, что он готов перестать быть служителем закона и стать машиной для убийства.

Его правая рука, словно живя своей собственной, отдельной жизнью, судорожно тянулась к кобуре револьвера на поясе. Жаров неимоверным усилием воли, раз за разом, неумело одергивал ее, пытаясь сохранить контроль, но костяшки его пальцев уже побелели от ярости.

Мы перенесли допрос во двор. Сюда сносились все бумаги и сортировались, формируя дело Буримова. Но пока я допрашивал главную свидетельницу, одну из главных. Жаров нервничал, пробовал одергивать меня.

Возможно, между нами вот-вот должно было произойти нечто такое, о чем мы оба впоследствии бы пожалели. Он накинулся бы с кулаками, а я не стоял бы, как баран на заклании и ответил. Но тут, ведомый смутным инстинктивным порывом, я резко обернулся. За моей спиной стояла та женщина, которая — теперь я был в этом абсолютно уверен — мотивировала меня на поступки куда сильнее, чем чувство долга или что-либо иное.

Брови Элеоноры были сурово сдвинуты. В затянутых в перчатки руках она сжимала кожаный блокнот, к которому, казалось, намертво прилип карандаш.

— Господа, — сухо поздоровалась она, обозначив сдержанный книксен.

— Честь имею! — мгновенно подобрался Жаров.

Он щелкнул каблуками с такой бравой выправкой и так резко вскинул подбородок, вытянувшись во фрунт, что у меня самого едва не закружилась голова. А секундой позже она закружилась уже от едкой, удушливой ревности.

Жаров был холост и сейчас поедал Элеонору таким откровенным взглядом, что мне вдруг стало совершенно безразлично, что он мой ценный союзник. Захотелось просто съездить ему по физиономии. Пришлось стиснуть зубы, напоминая себе: сначала нужно довести дело с мерзавцем Буримовым до конца, а не устраивать ссору на пустом месте. Хотя Элла пустым местом точно не была.

— Я договорилась. Статья, вторая, обличительная, выйдет, причем в московской газете! — победно вскинув подбородок, провозгласила Элеонора Рудольфовна.

Укол уязвленного самолюбия оказался болезненным. Жаль, что не я принес эту весть, не я смог выбить для нее эту публикацию. С силой тряхнув головой, я постарался выкинуть из мыслей всю эту сентиментальную шелуху и сконцентрироваться исключительно на деле.

Элеонора решительно шагнула в дом, осматривая углы с таким хозяйским прищуром, словно собиралась здесь поселиться. Эта нелепая мысль снова сбила мой настрой, и мне опять пришлось загонять иррациональные порывы глубоко внутрь, возвращаясь к безэмоциональному, холодному подходу ко всему происходящему.

Интервью с Агриппиной у Эллы шло явно тяжело. Моя женщина, а я надеюсь, что ничего особо не изменилось и это так, то и дело прерывала скрип своего карандаша, оборачивалась ко мне и требовательно спрашивала, не выдумывает ли девка все эти ужасы. Безусловно, подобное недоверие глубоко оскорбляло и без того раздавленную Агриппину.

Но я понимал мотивы Элеоноры: в идеалистическом мире эмансипированной барышни те зверства, что творил Буримов, казались просто немыслимыми. Свидетельства Агриппины и других собранных мной жертв звучали настолько кощунственно, что картина мира Элеоноры Рудольфовны рушилась прямо на глазах. С каждой исписанной страницей она становилась все смурнее, а ее взгляд, направленный в мою сторону, терял былую теплоту, сменяясь глухим отчуждением.

— Позволите взглянуть? Первая статья готова? Могу ее прочесть до выхода тиража? — нарушил я тягостную паузу.

Она подняла на меня глаза, полные ледяного укора. Посмотрела так, словно я был врагом народа. Будто это я, а не Буримов, совершал те подлости, которые в ее сознании теперь выглядели как преступления, достойные лишь чертей в аду. Странное, гадкое было ощущение: мне приходилось отдуваться за пороки изверга лишь на том основании, что мы с ним принадлежим к одному мужскому полу.

— Как и договаривались, сегодня выйдет передовица в «Калужских ведомостях», — сухо пробурчала она, захлопнув блокнот.

Там, в местной газете, текст пустили без имен. Осторожно, но жестко. Однако в статье прямо утверждалось, что в губернии завелся некий господин, который — подобно лондонскому Джеку Потрошителю — безнаказанно губит слабых, малоимущих женщин, рискнувших поверить хоть в какое-то улучшение своей жизни. И это был только первый залп.

За то, чтобы пустить в печать даже эту, достаточно осторожную и обобщенную статью без упоминания конкретных фамилий, редактору пришлось отвалить целых сто рублей. Огромные по нынешним меркам деньги. И я не мог с чистой совестью сказать, что рад тому факту, что эти хрустящие ассигнации ушли не из моего кармана. Всю сумму, не дрогнув, внесла Элеонора Рудольфовна.

Я предпочел оставить ее наедине с этим маленьким триумфом, тем более что в дом бесшумно шагнул Игнат. Коротким, многозначительным кивком он дал понять: прибыл еще один человек. Тот самый, чей визит был жизненно важен для того, чтобы наконец отсечь голову неуязвимому Буримову.

Я вышел в небольшой садик, буквально из пяти яблонь, вдохнул прохладный утренний воздух и вперил взгляд в дальний угол огорода. Там раскинула ветви старая, необхватная береза, окруженная густым кустарником. Идеальное укрытие для того, чтобы незамеченным подобраться к самому дому. И столь же идеальная точка для наблюдения, позволяющая контролировать все подступы и не подпускать чужаков.

Именно из этой густой тени вынырнул Немой. Он показался всего на секунду — словно утопленник, беззвучно всплывший на поверхность темной воды, чтобы сделать судорожный глоток воздуха, — и тут же шагнул обратно во мрак.

Вернувшись к дому, я подошел к Жарову. Жандармский офицер с пугающей дотошностью продолжал сверять показания, которые я ранее вытянул из Агриппины. То ли он принципиально мне не доверял, то ли такова была его въедливая натура, но он монотонно зачитывал фразу за фразой. И лишь когда измученная девушка покорно кивала, подтверждая, что всё было именно так, Жаров педантично переходил к следующей строке. Но как он изящно обходил интимные подробности, с какой грацией. Но ведь как жопу не назовешь, она фиалкой не станет.

— Пришел тот свидетель, о котором я говорил вам, господин жандарм, — негромко произнес я, обрывая его допрос.

Жаров отреагировал мгновенно, как спущенная пружина. Он резко подобрался, плечи напряглись, а правая рука привычным, отработанным до автоматизма движением скользнула к кобуре револьвера.

— Я надеюсь, вы помните о данном мне слове чести? — мой голос зазвучал жестче. — Вы обещали, что с этим человеком ничего не случится. Что вы сделаете всё в ваших силах, чтобы вытащить его из той грязи, которая вот-вот польется бурным потоком. Вы помните уговор?

Наши взгляды сцепились намертво, словно клинки. В глазах Жарова читалась та самая непреклонная, холодная порода служивых людей, которых в моем будущем назовут емким словом «менты». Человек, высеченный из инструкций и параграфов. Любые уступки, диктуемые элементарной человеческой совестью, были для него априори неприемлемы, если они шли вразрез с буквой закона.

— Господин Жаров, неужели мне нужно заново объяснять, что такого колосса нам не свалить, если в деле не будет железных показаний от людей из его ближнего круга? — с нажимом продолжил я. — Немой рискует собственной головой. На него можно повесить столько преступлений — и, признаем честно, он действительно их совершал, — что этому человеку впору бежать от нас без оглядки. Но он хочет начать новую жизнь. И я намерен дать ему этот шанс.

Воздух в комнате ощутимо сгустился. Меня злила сама мысль, что мы уже обо всем договорились, ударили по рукам, а теперь этот жандарм хочет переиграть партию. Внутри зрела холодная решимость: если Жаров сейчас хоть на шаг вильнет в сторону от наших договоренностей, я лично выкраду Немого. Пущу пулю в потолок, если придется, выведу его тайными тропами и отпущу на свободу, но свое слово сдержу во что бы то ни стало.

Я разорвал зрительный контакт с офицером, повернулся к приоткрытой двери и крикнул, махнув рукой в приглашающем жесте:

— Немой! Иди сюда!

Когда на пороге возник человек явно бандитского вида, да еще и раза в полтора превосходящий жандарма в ширине плеч, Жаров непроизвольно отшатнулся. Впрочем, офицерская гордость взяла свое: он тут же реабилитировался, сделал два коротких, жестких шага навстречу и высоко вздернул подбородок, словно принимая незримый вызов.

Они уставились друг на друга так, будто всю сознательную жизнь только и делали, что враждовали, мечтая перегрызть противнику глотку. Немой с чувством откровенного, дворового превосходства кривил губы в снисходительной ухмылке, и жандарму эта воровская наглость явно вставала поперек горла.

— А этот не подведет? — процедил Жаров сквозь зубы, не отрывая колючего взгляда от Немого и обращаясь ко мне. — Стоит ли его воровское слово той бумаги, которую ты извел, записывая показания?

— Не подведет, — твердо ответил я. — Если каждый из нас хладнокровно сделает ту часть работы, которую должен, то всё получится. И свою часть я почти закончил, — добавил я, указав на внушительный ворох бумаг.

Для удобства делопроизводства мы вытащили массивный стол прямо во двор. Жандарм пришел далеко не с пустыми руками, и сейчас мы в четыре руки формировали папки, сортируя материал. Мы шли от самых «горячих» кровавых дел к более «холодным», давним эпизодам, но их было столько, что от одного вида этого пухнущего на глазах уголовного монстра брала оторопь.

Скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Элеонора. Она только что закончила тяжелейший разговор с Агриппиной. Лицо девушки побледнело, а глаза покраснели от пролитых слез.

— Боже мой… И это всё бумаги? Это всё на него? — сдавленно спросила она, окинув взглядом заваленный делами стол. И вдруг добавила совершенно неженским, глухим тоном: — Пристрелить его нужно. Просто как бешеную собаку.

Я инстинктивно шагнул к ней, желая приобнять за вздрагивающие плечи, дать хоть какую-то опору. Но Элеонора мгновенно сверкнула глазами и одними лишь зрачками жестко указала на присутствие офицера. Мол, мы не одни, и подобное поведение при Жарове категорически недопустимо. Я лишь горько усмехнулся. Внутри всё кипело — желание взять ее за руку, крепко притянуть к себе и поцеловать никуда не делось. Меня отчаянно раздражала эта тайная игра, ситуация, при которой только она и я знаем, что между нами вообще что-то существует.

— Где свидетельства о преступной деятельности Буримова в отношении Главных паровозных мастерских? — деловито прервал мои мысли Жаров, перекладывая картонные обложки.

Я молча прошел обратно в дом, запустил руку в один из своих оборудованных тайников за половицей и выудил оттуда увесистую папку. Там лежали расписки, показания и даже якобы дословно записанный разговор самого Буримова. Конечно, я не питал иллюзий: львиную долю этих бумажных доказательств любой матерый, пронырливый адвокат мог бы легко растолочь в ступе и развеять по залу суда, топчась на нашем самолюбии.

Именно поэтому нашими важнейшими козырями были живые люди. Посадить Буримова только за экономические махинации было бы чертовски сложно (хотя я копал и в эту сторону). Местное коммерческое сообщество жило по волчьим

— Ну всё, Бог в помощь, господин жандарм, — выдохнул я, когда последняя папка была завязана тесемками, а материал систематизирован.

Именно в этот момент со стороны улицы, сквозь утренний гомон, донеслись звонкие выкрики мальчишек-газетчиков, разносивших свежие номера. Там уже должна была красоваться та самая статья Элеоноры.

В голове почему-то всплыло название знаменитой франшизы из моей прошлой жизни: «Империя наносит ответный удар». Мы, конечно, не империя. Пожалуй, это громкое слово стоило заменить на «справедливость». И сейчас эта самая справедливость действительно готовилась нанести свой безжалостный ответный удар по всему тому беззаконию и кровавому беспределу, что так долго творился в этом городе.

Жаров шумно, полной грудью набрал воздуха и на мгновение прикрыл глаза. В эту секунду он даже меня не постеснялся, откровенно показав, что переживает, а может, и всерьез боится делать то, что требовалось. Пойти против системы — шаг отчаянный. Но слабость длилась лишь миг. Открыв глаза, офицер вновь накинул на себя непроницаемую жесткую маску и отрывисто приказал подоспевшим околоточным собрать бумаги. Я со своей стороны подрядил еще нескольких крепких парней, чтобы они помогли унести эту тяжелую — во всех смыслах этого слова — доказательную базу.

Провожая взглядом удаляющуюся процессию, оставалось лишь мысленно перекрестить спину Жарова, чтобы Бог помог ему в этом гиблом и отнюдь не легком деле. Будем откровенны: у меня не было полной уверенности в том, что такого левиафана, как Буримов, получится свалить сугубо по закону. Слишком много у него денег и прикормленных чиновников. Но если законная удавка сорвется… что ж, в конце концов, все мы смертны. А самое обидное для таких самоуверенных хозяев жизни, как мой враг — то, что смертны они бывают весьма и весьма внезапно.

Я повернулся к своим парням, чтобы наставить их на путь истинный. Нужно было еще раз переговорить с Игнатом: проинструктировать, как действовать дальше, и приказать, чтобы сегодня вечером он ждал моей отмашки. Я всерьез размышлял, уместно ли будет, в случае провала жандармов, пустить Буримову «красного петуха», спалив его империю дотла.

Но больше всего в эти минуты меня занимала Элеонора. Отчаянно хотелось остаться с ней наедине. Судя по тому, как она периодически бросала на меня быстрые, обжигающие косые взгляды, она тоже этого хотела. И я искренне надеялся, что ей это нужно не для какого-то серьезного, тягостного разговора о долге и чести (особенно учитывая наш очевидный социальный мезальянс), а для вполне конкретных действий. Приятных нам обоим.

Но тут мой взгляд невольно зацепился за странную компанию, появившуюся со стороны улицы. Впереди, по-хозяйски чеканя шаг, шел темноволосый тип с зализанными на две стороны пробором волосами. На нем сидел щегольской костюм, который выглядел даже более статусным и дорогим, чем те отличные вещи, что я шил на заказ у своего проверенного еврея-портного. И направлялся этот лощеный щеголь, а за его спиной еще шесть подобных напыщенных представителей местной «золотой молодежи», конкретно к моему двору.

— Аркадий⁈ — испуганно выдохнула Элеонора, одним словом подтвердив мои самые скверные догадки.

Ну вот. Приехали. Теперь мне еще и женишка ее для пущей радости не хватает! Почему судьба не дает мне хоть немного передышки? Только-только выдохнул, а она всё подкидывает и подкидывает новые испытания. Да еще в тот момент, когда я со старыми врагами до конца расплатиться не успел.

Эх, видимо, карма у меня такая. Бесперебойная.

Глава 13

Калуга.

2 июня 1887 года.

— Вы что, за мной следили? — всполошилась Элеонора, резко отдернув руку, когда вроде бы как официальный жених приблизился вплотную и попытался по-хозяйски перехватить ее запястье для поцелуя.

Я мгновенно напрягся, до хруста в костяшках сжав кулаки. Это была МОЯ женщина! И в эту секунду мне было абсолютно плевать на любые сословные предрассудки, светские политесы и разницу в нашем положении. Но нужно было за что-то зацепиться, не выглядеть ревнивцем без царя в голове.

— Должен же я знать, чем изволит заниматься моя будущая жена, — холодно процедил Аркадий. — А то в обществе ходят прескверные слухи, будто вы, Элеонора Рудольфовна, стремитесь прослыть блудливой женщиной.

Сказав это, он брезгливо, свысока скользнул взглядом по нашей компании: посмотрел на меня, на Игната, на двух крепких мужиков, стоявших чуть позади. Аркадий явно не знал в лицо того, о ком ему нашептали. Не знал, с кем именно Элеонора Рудольфовна крутит шашни. Зато мои ребята все как один покосились на меня. В их глазах читался откровенный страх. Все всё понимали: если я сейчас сорвусь, мы этих лощеных дворянчиков раскатаем по земле за милую душу, причем без особого труда. Но вот расхлебывать последствия такой драки для людей подлого сословия будет не просто больно, а катастрофично. Каторга — в лучшем случае.

— Милостивый государь, а вам не кажется, что вы обязаны немедленно извиниться перед дамой? Что за похабные намеки? — чеканя каждое слово, я сделал шаг вперед, плотно заслонив собой Элеонору.

Брови Аркадия поползли вверх.

— Так это ты тот нахал, что шлет моей невесте цветочки? — осклабился он.

«Ох, ну почему проблемы никак не желают обходить меня стороной? — мелькнула тоскливая мысль. — Прямо магнит для неприятностей. Мало мне их было в этой жизни, что ли?»

— Да. Потому что Элеонора Рудольфовна — чистейшей души ангел, человек, достойный купаться в обожании и лучших цветах. И раз вы посмели вслух усомниться в ее чести, то должны понимать: даром вам это с рук не сойдет.

Я говорил ровно то, что обязан был сказать в такой ситуации нормальный мужик.

Аркадий лишь презрительно усмехнулся. Он перехватил свою дорогую трость с увесистым серебряным набалдашником и принялся картинно крутить ее в руке, словно цирковой жонглер. У меня этот жест вызвал лишь одну стойкую ассоциацию — с дешевыми видеокассетными боевиками конца двадцатого века, где герои перед дракой долго и нудно крутят нунчаки или палки. Чистая акробатика, игра на публику, не имеющая ничего общего с реальным мордобоем.

— Ты прямо здесь и сейчас поклянешься, что больше на пушечный выстрел не приблизишься к Элеоноре Рудольфовне. Она твои веники не принимала и впредь принимать не станет. По Сеньке шапка, хам, — выплюнул Аркадий, оглядываясь на своих приятелей в поисках поддержки своего кривого юмора.

— Нет, — спокойно

Аркадий осекся. Насмешка сползла с его лица. Он слишком привык к тому, что при появлении благородного господина человек моего сословия должен немедленно вжимать голову в плечи. Мой короткий отказ просто не укладывался в его картину мира.

— Прохор, я совершенно не нуждаюсь в вашей поддержке. Будьте любезны оставить меня в покое, — голос Элеоноры звучал нарочито холодно и решительно, но я уже достаточно хорошо знал ее, чтобы уловить за этой напускной резкостью едва заметную, предательскую дрожь.

Она отчаянно пыталась отгородить меня от неминуемых проблем. Спасала, бросаясь на амбразуру сословных приличий.

— Вот именно. Слышал, Прошка, или как там тебя? — самодовольно протянул Аркадий, брезгливо бросив мне под ноги серебряную монету. — Возьми рубль и ступай с миром, пока цел. А вы, Элеонора Рудольфовна, немедленно проследуйте за мной. Нам предстоит весьма серьезный разговор.

— Я, милостивый государь, с превеликим удовольствием дам вам и два, и десять рублей, лишь бы вы сию же секунду убрались отсюда с глаз долой, — чеканя слова, ответил я, не глядя на брошенную подачку. — Как ей поступать — она вольна решать сама. Элеонора еще не стала вашей законной женой, и я искренне надеюсь, что такой мерзости, как брак с вами, не произойдет никогда.

Лицо дворянина перекосило от бешенства. Он резко размахнулся, намереваясь проломить мне череп тяжелым набалдашником своей пижонской трости. Но замах был настолько широким и дилетантским, что я, при желании, успел бы неспеша достать папиросу и прикурить, пока летит удар. Я просто сделал короткий шаг в сторону, едва не наступив на подол платья Элеоноры, и тяжелая трость со свистом рассекла пустоту.

— Элеонора Рудольфовна, сделайте милость, отойдите в сторону, — не оборачиваясь, бросил я. — А то тут некоторые мальчики палками размахались.

— Прохор, молю тебя, не надо! Христом богом прошу! — вскрикнула она, но всё же испуганно отшатнулась назад.

В жизни любого нормального мужчины случаются такие моменты, когда отступать нельзя. Даже если на кону стоит твоя собственная свобода или жизнь, даже если впереди маячит каторга и нескончаемые беды. Нельзя давать в обиду свою женщину. Ту единственную, которая для тебя — не просто временная блажь или мимолетное увлечение, а та, в которой ты видишь будущую мать своих детей.

Аркадий, ослепленный яростью, ринулся в новую атаку. От второго, такого же неуклюжего удара я ушел коротким уклоном, сделал резкий подскок, сокращая дистанцию, и вложил весь вес корпуса в короткий, сокрушительный правый хук снизу-вверх. Кулак с глухим хрустом впечатался дворянину точно в челюсть. Глаза Аркадия закатились, и он мешком рухнул на брусчатку, выронив трость.

Его лощеные дружки, секунду назад предвкушавшие избиение простолюдина, в панике кинулись поднимать своего нерадивого бойца. Не прошло и десяти секунд, как вся троица, волоча обмякшего жениха, позорно сверкала пятками, торопясь скрыться за углом.

— Пожалеешь! — кричал он мне, но только когда оказался на относительно безопасном расстоянии, чтобы я не сорвался и не устремился добавить.

— Ну зачем, Прохор⁈ Зачем ты это сделал⁈ — Элеонора подскочила ко мне, со слезами на глазах начав истерично лупить своими маленькими кулачками меня по груди. Я перехватил ее запястья и, невзирая на сопротивление, крепко прижал девушку к себе. — Ты разве не понимаешь⁈ Тебя же теперь в острог упекут! Это очень влиятельное и злое семейство!

— А я погляжу, у вас здесь, в этом времени, доброты днем с огнем не сыщешь, — мрачно буркнул я, поглаживая ее по вздрагивающим плечам.

— В этом… времени? — Элеонора вдруг замерла, мгновенно вычленив эту странную оговорку из моей речи. Она подняла на меня испуганные, заплаканные глаза.

Я прикусил язык и не стал ничего объяснять. Слишком сложно.

— Я тебе уже говорил, а теперь повторю, — глядя ей прямо в глаза, твердо произнес я. — Я предлагаю тебе уехать вместе со мной. Не пропадем, обещаю. Мне нужно лишь немного времени, подкоплю денег. Пара недель, не больше, чтобы организовать надежный отъезд в Москву. Там коммерции много, капиталы крутятся немалые — поднимемся. Мои парни в этом помогут. Я их здесь тоже не брошу, заберу с собой. У них в семьях всё равно порядка никакого нет, запьют или сгинут без меня…

Я на одном дыхании выдавал ей этот дерзкий план побега, хотя где-то в глубине души, глядя на ее дорогие кружева, уже прекрасно понимал: прямо сейчас вся эта затея практически неосуществима.

— Ты же сам прекрасно понимаешь, что это пока совершенно невозможно, — с трогательной, почти детской наивностью прошептала Элеонора. — Знаешь… Я, пожалуй, сейчас быстро съезжу в редакцию газеты по делам, а потом сразу отправлюсь к бабуле и поживу у нее пару дней. Мой отец страх как боится мою бабушку, она женщина крутого нрава. Вот у нее и спрошу, как нам теперь быть.

— «Как нам быть»? — я невольно усмехнулся. — А ведь пришла сюда такая холодная, неприступная барышня…

— Не смей сомневаться во мне! — вспыхнула Элеонора. — Или ты думаешь, что я с первым встречным вот так могу поцелуями обмениваться⁈ И не только…

Она звонко выпалила это — и тут же осеклась. Я почти кожей почувствовал на себе обжигающие, завистливые взгляды парней из моей ватаги, которые всё это время топтались неподалеку и жадно вслушивались в каждое слово нашего разговора.

Осознав, что сказала это при свидетелях, Элла густо покрылась румянцем. Она смущенно потупила глаза, резко вырвала свои ладони из моих рук и, шурша юбками, торопливо направилась прочь по улице, словно спасаясь бегством.

— Я в редакцию, мне срочно… — сказала вконец оконфуженная девушка уже на ходу.

Я провел ее взглядом, улыбнулся. Да… Проблем много в моей жизни, но и яркая же она такая, быстрая… Нет, тут бы не закончилась. А то что-то я про скоротечность. Хочу прожить еще больше, чем в первый раз.

— Всё, братва, мне пора на завод, — глухо бросил я парням, тоже желая как можно быстрее убраться отсюда. Я поймал себя на мысли, что мне откровенно неловко стоять тут и ловить на себе эти щенячьи, завистливые мальчишеские взгляды.

В жизни часто бывает так: если ты счастлив в семье, то всегда сбегаешь со смены пораньше, чтобы побыть с родными. Если дома ад, то ситуация складывается ровно противоположная — работа становится надежным убежищем. В данном случае я словно пытался сбежать в цеховую копоть от свалившихся на

Хотя от тех проблем, что я уже успел себе нажить, скрыться было попросту невозможно.

Я переступил порог грохочущего цеха. Мне показалось, что все рабочие вокруг излишне напряжены. Но, скорее всего, мужики у станков просто замечали мои лихорадочно блестящие глаза и дерганые, скомканные движения. Главным источником этого звенящего напряжения был я сам.

Шутка ли? Где-то прямо сейчас, в эти самые минуты, полиция должна производить арест Буримова. И в этой многоходовочке я был замешан по самые уши. Более того, этой же ночью предстояла жесткая «ответка» — нужно было пустить красного петуха тому злодею, который (сам или чужими руками) жестоко убил ни в чем не повинного парнишку, доверившегося мне.

А теперь в это уравнение добавился еще и благородный Аркадий с пробитой челюстью. Проблем навалилось столько, что я даже не мог вспомнить, случалось ли в моей прошлой жизни хоть что-нибудь подобное. Да скорее всего, и близко не было.

* * *

Калуга. Кабинет губернатора.

В просторном, обшитом темным дубом кабинете новый губернатор Калужской губернии Александр Григорьевич Булыгин мрачно изучал свежие депеши. Он имел давние и весьма крепкие связи в Москве, поэтому основные столичные новости ложились на его сукно в виде узких телеграфных лент еще до того, как пахнущие типографской краской газеты поступали в утреннюю продажу на Тверской.

И сейчас губернатор был весьма озадачен. Вверенная ему Калуга вдруг не в лучшем свете стала фигурировать в прессе первопрестольной. Того и гляди, эти газетные сплетни дойдут до Петербурга, до министерских столов. Конечно, царствование государя императора Александра III ознаменовалось тем, что цензура заработала строже и вольностей у борзописцев стало куда меньше.

Однако, по твердому убеждению Булыгина, прессу следовало бы прижать еще сильнее. Газетчики порой позволяли себе публиковать такое, что категорически нельзя было выносить на всеобщее обозрение, дабы попусту не волновать умы обывателей.

Впрочем, Булыгин, будучи не столько идейным консерватором, сколько прагматиком, радеющим за спокойное, размеренное хозяйствование и строгий порядок без лишних эмоций, пока еще не осознавал всей тяжести ситуации. Он не понимал, какая разрушительная буря может в скором времени подняться от тех едва заметных сквозняков, что пока лишь робко, словно стесняясь, начинали гулять над просторами Российской империи.

Но губернатор был человеком достаточно умным, чтобы ясно видеть изнанку повальной индустриализации, охватившей страну. Рост числа заводов и фабрик неминуемо нес за собой социальные побочные эффекты. Капиталисты гнались исключительно за прибылью, а вопросы справедливой заработной платы и условий быта вчерашних крестьян, массово хлынувших к станкам, отходили на задний план. Справедливости ради, в самой Калуге обстановка оставалась вполне терпимой. Если мужику удавалось пробиться в подмастерья или, того лучше, в мастеровые, то жить было можно — на хлеб с мясом хватало. Главной бедой оставался жилищный вопрос: рабочие казармы и слободки больше напоминали перенаселенные ночлежки.

— Что у нас в расписании на сегодня? — сухо спросил Александр Григорьевич Булыгин, аккуратно складывая поступившие телеграммы в сафьяновую папку.

Стоявший у стола секретарь с идеально зализанным пробором, внешне чем-то неуловимо напоминавший успешного купеческого приказчика, но при этом с отличием окончивший юридический факультет Московского университета, бесшумно раскрыл свой бювар. В нем строгим порядком лежали листы: что губернатору необходимо сделать безотлагательно, какие визиты отменены, а какие мероприятия требуют особой, тщательной подготовки.

Булыгину сейчас как воздух была необходима бурная, видимая деятельность. Он прекрасно осознавал масштаб фигуры своего предшественника на этом посту. Тот был человеком неуемной энергии: умудрился провести в Калуге телефонную линию, причем на таких передовых технологических основах, которые только-только начинали робко внедряться в самом Санкт-Петербурге.

Построил водопровод. Да, трубы тянулись лишь по центру города и обеспечивали чистой водой крайне мало домов, но в большинстве других губернских столиц не было и этого! Даже первое электрическое освещение появилось на калужских улицах исключительно благодаря настойчивости прежнего начальника.

И теперь перед Булыгиным стоял один мучительный вопрос: чем всё это крыть? Каким масштабным и зримым свершением он мог бы перещеголять предшественника, чтобы это непременно заметили на контрасте в министерствах Петербурга и в салонах Москвы? Засиживаться до седин в кресле губернатора Калуги или любого другого провинциального региона он категорически не желал. Его карьерные амбиции простирались куда дальше — в высшие эшелоны имперской власти.

— Ваше превосходительство, прикажете вновь перенести инспекцию Главных паровозных мастерских? — прервал его размышления секретарь, заострив внимание на одной из бумаг, визит по которой откладывался уже дважды.

— Пока этот прохиндей Мальцев лично ко мне в приемную не явится и в ножки не поклонится, я и вовсе ничего смотреть не желаю! — раздраженно отмахнулся губернатор.

Мальцев, этот теневой хозяин и главный промышленник губернии, появлялся на глаза Булыгину лишь единожды, да и то на большом официальном приеме, где сам же губернатор демонстративно не пожелал его принять. Он опасался, что радушный прием мог бы выглядеть так, будто новый начальник края сразу же сдался на милость местного капитала.

Казалось бы, будучи назначенным государем губернатором Калужской губернии, Александр Григорьевич мог бы легко сделать из зарвавшегося заводчика сущее посмешище. Запретить ему многое, наставить таких чиновничьих препонов для ведения коммерческих дел, чтобы Мальцев от безысходности сам приполз просить пощады. Власти на это должно было хватить.

Вот только на днях из Петербурга, из самого императорского двора, пришел весьма недвусмысленный ответ на тайный запрос Булыгина, в котором он просил высочайшего соизволения на скрытую войну с промышленником. Столица строго предписывала «предосудительно не обращаться» к сему купцу.

Мол, человек он для империи архиважный, строит паровозы, льет рельсы и вообще — вхож в кабинеты к самому императору. Так что Булыгину оставалось лишь бессильно скрипеть зубами. Сделать он ничего толком не мог, хотя жаждал крови и ревниво ждал момента, чтобы местный олигарх хоть в чем-то крупно оступился.

— Ваше превосходительство, так Главные паровозные мастерские ведь формально не принадлежат Мальцеву, — осторожно поправил начальника секретарь. — Там нынче начальником завода состоит некий господин Шебуневский. Это он вас и звал давеча с инспекцией.

— Ты вот вроде бы и умный человек, Никита Александрович, с университетским значком ходишь, а порой — дурак дураком, — Булыгин тяжело оперся локтями о стол. — Слышал такую поговорку: «рука руку моет»? Да мне жандармы докладывали, что Мальцев в последнее время подозрительно зачастил с визитами в эти самые паровозные мастерские. С чего бы это?

— Так, ваше превосходительство, вам же там готовятся показать какие-то технические новинки! В газетах писали, что даже у англичан и немцев нынче такого не сыщешь. Вот

Булыгин, до того сидевший вполоборота, резко развернулся в тяжелом дубовом кресле. Он впился пронзительным, холодным взглядом в этого молодого человека, который, впрочем, был уже достаточно опытен и хитер, чтобы пытаться играть в собственные подковерные игры.

— Сколько тебе Мальцев заплатил? — жестко, без предисловий спросил губернатор.

Секретарь вдруг разом сдулся. Лицо его пошло красными пятнами, он мелко заерзал на стуле, словно внезапно уселся на ежовые рукавицы.

— Всё же взял… Прохиндей ты, Никитка! — с презрением констатировал Булыгин.

— Так, ваше превосходительство… я же ничего предосудительного для короны-то и не делаю! — сбивчиво, но горячо зашептал секретарь, прижимая папку к груди. — Замириться ведь с Мальцевым нужно, ей-богу нужно! Сами же изволите знать, какие грядут масштабные изменения. Столько строительства железных дорог намечается! Если не замириться сейчас с Людиновским заводом, да не взять под губернаторское покровительство Главные паровозные мастерские в Калуге, то глядишь — жирные казенные заказы луганские или ярославские промышленники перехватят. А это прямые убытки для края! За упадок производства вам в Петербурге уж точно никто благодарности не выпишет.

Рассуждал секретарь, надо признать, вполне здраво и логично, с государственной точки зрения. Булыгин некоторое время молча сверлил его взглядом, взвешивая услышанное.

— Деньги, что он тебе дал, от моего имени сегодня же в сиротский приют или на иную благотворительность положишь. Квитанцию мне на стол. А еще раз узнаю о подобном — выгоню в шею с волчьим билетом, — ледяным тоном процедил губернатор.

Губернатор тяжело вздохнул и крепко задумался. А ведь Никитка, при всей своей пронырливости, был кругом прав. Действительно, самое важное направление, на котором можно выслужиться и показать себя в столице — это экономическое и промышленное развитие вверенного края. Даже то, что недавно получилось выбить на казенный завод в Калуге солидный императорский заказ по производству паровозов, уже принесло огромные репутационные блага. О губернии заговорили, да и в местную казну потекли кое-какие, но весьма осязаемые поступления. А если такие жирные казенные подряды станут регулярными? А если еще получится расширить заводские мощности?

— Так что там эти кулибины придумали такого, чего у хваленых англичан еще нет? — уже с нескрываемым практическим интересом спросил Булыгин, побарабанив пальцами по зеленому сукну стола.

— Так почем же мне знать, ваше превосходительство? — развел руками секретарь. — Секретность они на мастерских развели такую, словно новый порох изобретают! Я уж и верных людей посылал прознать, так те вернулись ни с чем. Ничегошеньки не поняли в чертежах. Шептались мастеровые только о том, что Мальцев вместе с этим Шебуневским задумали соорудить какой-то невиданный «Царь-поезд». Хотят, говорят, презентовать его двору, да так, чтобы ни у одного европейского монарха не было поезда роскошнее и технически совершеннее, чем у русского государя!

Хитрый секретарь точно знал, какую наживку следует нанизывать на крючок для своего патрона. Даже при суровом Александре III, который терпеть не мог откровенного лизоблюдства и пустого очковтирательства, подобные широкие жесты и грандиозные проекты работали безотказно. Император любил зримую, тяжелую мощь. А еще в высшем свете все прекрасно знали: государь-миротворец страсть как любит утирать нос чванливым европейцам. Оставалось только понять: действительно ли это реализуемый инженерный проект, или же банальная авантюра местных дельцов по выкачиванию казенных субсидий.

— Хорошо. Поставь визит в расписание на послезавтра, — Булыгин сделал вид, что нехотя отмахивается от этой идеи. — Если ничего более срочного не предвидится, я прибуду. И пусть они там из кожи вон вылезут, но убедят меня, что эта затея нужна мне и нужна Империи.

На самом деле на душе у губернатора скребли кошки. Ему было невыносимо обидно. Казалось, что он бесславно пошел на попятную, не выдержав этой изматывающей «холодной войны» с зарвавшимся Мальцевым. Но тут его осенило.

— Постой! — Булыгин властно вскинул палец. — Передай-ка ты этому Мальцеву вот что. Пусть он сперва явится ко мне сюда, в кабинет. Лично. Пусть официально пригласит и на пальцах объяснит, что именно я там должен увидеть. А уж после его доклада мы и решим: ехать на этот завод или нет. Вот прямо так нынче же ему и передай!

Секретарь понятливо поклонился и бесшумно выскользнул за дверь выполнять поручение. Оставшись один, Булыгин с облегчением откинулся на высокую спинку кресла. Напряжение немного спало, и он благодушно подумал, что неплохо бы сейчас приказать подать горячего чаю с какой-нибудь свежей калужской сдобой.

Но не прошло и минуты, как тяжелая двустворчатая дверь с грохотом распахнулась. В кабинет, забыв о всякой субординации, буквально ввалился ушедший секретарь.

— Ты что, ополоумел⁈ — рявкнул обычно сдержанный губернатор, резко привстав от неожиданности.

— Буримова арестовали! — выпалил секретарь, тяжело дыша, будто на предельной скорости пробежал версту по пересеченной местности. Идеальный пробор растрепался. — Некий жандармский офицер Жаров! Заявился к нему и взял под арест! Обвиняют в насилии, убийствах и чуть ли не во всех смертных грехах! Настоящая перестрелка вышла у его дома… Один околоточный тяжело ранен!

— Только этого мне еще не хватало!! — в ярости выкрикнул Булыгин, со всей силы ударив кулаком по столешнице.

Удар был такой силы, что тяжелая серебряная рамка с фотографией его супруги жалобно звякнула, слетела со стола на паркет и разбилась. Сухой звон разлетевшегося стекла лишь подлил масла в огонь, вызвав еще большее, неконтролируемое раздражение у хозяина губернии.

Глава 14

Калуга.

2 июня 1887 года.

Игнат не мог сойти с места. Он, словно завороженный, смотрел на то, как занимается огнем богатый дом Буримова. Жар уже начинал бить в лицо. Нужно уходить, а он не мог. Смотрел, как завороженный.

Множество эмоций переполняли парня, причём Игнат с каким-то мстительным стыдом ловил себя на мысли, что главная из них — это горечь. Горечь от того, что в этом особняке так и не получилось как следует пограбить. Ну, или, если называть вещи своими именами — взять справедливую плату за те бесчинства и кровь, что творил фабрикант Буримов.

— Дмитрий, уходить надо! — хрипло крикнул Игнату один из товарищей, дернув за рукав тужурки.

На таком рисковом деле использовать собственные имена было, конечно же, верхом безумства. Но еще большей глупостью было стоять и разинув рот наблюдать за тем, как весело гудит пламя, особенно когда из дверей уже выскочили очумевшие

Игнат очнулся. Со всех ног, стартанув как тренированный бегун, он рванул в спасительную темноту переулка, в сторону заброшенных складов — туда, где должны были встретиться участники этой ночной акции.

Дело, которое будоражило его сознание, заставляло надеяться, верить, боятся, было сделано. И он бежал, задыхаясь от адреналина, но почему-то долгожданного успокоения не приходило. Камень с души не падал. Тот убитый буримовскими приказчиками парнишка всё равно словно бы стоял перед глазами, и его бледная тень укоризненно качала головой. Мол, всё, что они делают сейчас со спичками и керосином — неправильно.

На пожарной каланче истошно зазвенел набатный колокол, к пылающему дому начали сбегаться околоточные и зеваки. А мальчишки, растворившись в ночном городе, безмолвно брели каждый к себе домой. Ими владел странный, липкий стыд. Они уже понимали, что никого не убили, что спалили всего лишь дом, бездушное имущество. Но человеку, не привыкшему к уголовщине, сложно решиться на преступление, даже если оно кажется актом высшей справедливости.

И только молились, чтобы было без жертв. Мало ли, и наблюдатели в чем-то ошиблись, утверждая, что в доме только охрана и прислуга и есть. И пожар начинался в том крыле дома, что был подальше от заселенных комнат.

* * *

Калуга.

5 июня 1887 года.

Удивительно, но прошло три дня, и никаких карательных действий в мою сторону не последовало. Да, время здесь текло иначе. Люди в этой эпохе были еще не такие суетные, как в том безумном будущем, которое оставил я. Но между тем, даже немного пораскинув мозгами и послушав уличные толки, можно было прийти к определенному выводу, откуда растут ноги у этого затишья. И Жаров знал и мои показания там были. А то, что Немого уже могут со мной ассоциировать — факт. Нас многие видели вместе. Специально. Теперь он моя защита. Одна из.

Буримов был арестован сразу после пожара. Потом, благодаря взяткам, остаткам своего могущества, отпущен. Но после, как я догадался, после прямого вмешательства губернатора, жандармы арестовали его вновь, когда тот даже не успел доехать на извозчике до своих пепелищ.

Общественная молва кипела, уездная Калуга бурлила как раскочегаренный самовар. Вскоре по железной дороге дошли и свежие московские газеты. А вот там уже стараниями репортеров чуть ли не в подробностях были описаны те дикие бесчинства, что творились в нашем городе. В купе со скромной газетной местной статьей, да слухами, которые множились в неизбалованной скандалами Калуге, образ злодея рисовался красочный.

А пока… я наслаждался прекрасными минутами своей второй молодости, окунаясь в нее с головой.

— Кто ты, Прохор? — тихо, но очень серьезно спросила меня Элеонора.

Мы лежали в обнимку на колком, пахнущем пылью и луговыми травами сене, под крышей старого сарая возле ее дома. Ее отец, Рудольф Карлович Циммерман — мой бывший непосредственный начальник, но всё еще весьма весомое лицо на заводе — находился в это время в главном доме. И это еще больше будоражило нутро.

Немец пил вечерний чай и был, скорее всего, совершенно безмятежен. Он свято верил, что его дочка, как это бывало и раньше, уединилась с книгами во флигеле, чтобы ее никто не отвлекал. Там горел свет, чадили свечи. Никто мою любимую не отвлекал, как она утверждала, когда она уединялась. Наверное, и в голову не могло прийти родителю, что его дочь вот такая… С виду-то эмансипе-недотрога.

Так что мы были тут, в полумраке сарая.

— Кто я такой? Может быть, в меня вселился дух какого-нибудь великого человека? Например, Михаила Васильевича Ломоносова? — попытался отшутиться я, зарываясь лицом в ее волосы.

Но шутка вышла натянутой. Слишком уж часто стала задавать Эля один и тот же вопрос. Слишком уж я не соответствовал ни своему возрасту, ни сословному положению, ни даже внешнему виду. За этот сумасшедший месяц я изрядно прибавил в весе, мышцы налились силой от тяжелой работы. Да и в целом, глядя на себя по утрам в мутное зеркало, я с удивлением понимал, что словно бы повзрослел на пару лет. Взгляд стал другим — взглядом человека, который знает слишком много.

Может, это мое взрослое сознание так диктует условия телу? Трансформирует его, силой подстраивая юную плоть под свою сформировавшуюся сущность. В подростковом возрасте, как я помнил, часто случаются такие гормональные скачки: парень буквально за месяц-другой вытягивается в плечах, матереет на глазах и из угловатого юнца превращается в молодого мужчину.

Вспоминаю, как в той, другой моей жизни мальчишки и девчонки уходили из школы на летние каникулы, а в сентябре возвращались уже такими сложившимися дядьками и тетками, что диву даешься.

— Я не знаю, чей дух в тебя вселился, но теперь понимаю одно… — прервала мои мысли Элеонора, смущенно пряча лицо. — Я ведь порочная женщина, Прохор. Прямо как Анна Каренина, которая не смогла совладать со своими низменными страстями…

Порочная она! До самого, непосредственного порока так и не допускает. Впрочем, и я понимаю, чем такие «допуски» могут обернуться.

Я чуть привстал на локтях, нависая над ней в полумраке сарая, пахнущего сухой пылью и луговым клевером.

Строго говоря, настоящей женщиной она еще не стала — до самого главного у нас дело так и не дошло. Сама не допускает, не доверят беззаветно. Значит, где-то в глубине души у нее еще жили сословные предрассудки и вполне понятные сомнения относительно нашего будущего. Но я ее не торопил. Я прекрасно понимал, сколь много мы платим и сколько еще проблем наживем из-за этих тайных встреч.

— Ты только под поезд не бросайся, Каренина, — усмехнулся я, легонько поцеловав Элеонору в теплую шею. — И твердо помни, что все сложности мы можем решить сообща. Я всегда с тобой, Эля. И я совсем не Вронский, который, по сути своей, предал Анну. Да и ревнивого мужа с детьми у тебя, слава богу, нет.

«Правда есть Аркаша, который затаился и явно же готовит какую каверзу,» — подумал при этом я.

Она тяжело, прерывисто задышала и вдруг, оказавшись неожиданно сильной, уперлась ладонями мне в грудь, решительно оттолкнув назад на сено.

— Какие же мы глупости творим… И я уже почти готова натворить еще больших глупостей, но я тебя прошу — не надо, — ее голос дрожал от сдерживаемого желания. — Заручись согласием моего отца, и вот тогда… тогда я позволю тебе делать со мной всё,

«Ты наверное даже и не догадываешься, сколько сцен всяких разных я представил после таких слов,» — чуть было вслух не выронил я.

В этом, наверное, был свой, совершенно особенный шарм — во всех этих наивных подростковых играх. Хотя я думал, что барышня, которой уже минул двадцать один год, должна кое-что понимать в жизни и не дразниться вот так, ходя по самому краю.

В своей прошлой жизни я повидал немало пошлости. И это ведь наглая ложь, что в Советском Союзе секса не было — был, да еще какой. Так что подобные невинные игры меня только сильнее заводили. Они словно бы давали возможность заново насладиться той забытой юностью, когда всё только предстоит открыть, когда каждый шаг через запреты рождает настоящую бурю.

Но всему свое время. Я не обольщался мыслью, что если бы мы прямо сейчас, в этом сарае, занялись любовью, то это разом решило бы проблему нашего статусного неравенства. Хотя, черт возьми, приятного было бы немало.

— Почему я старше тебя по годам, а мне всё кажется, что ты уже и с женщинами был, и… — Элеонора замялась, вглядываясь в мои глаза. — Не знаю… Будто бы ты и старше, и гораздо умнее… опытнее.

— И сейчас ты, конечно же, вновь спросишь меня о том, кто я такой, — мягко перебил я. — А может, уже пора просто принять меня? Не спрашивая ни о чем, не рассуждая, а просто отдаться чувствам?

— Ох, Прошка… Если я хоть немного расслаблюсь… — улыбаясь и лукаво сверкая глазами в темноте, прошептала она, и теперь уже сама навалилась на меня, прижимаясь горячим телом

Она была в легком ситцевом сарафане. Мы, конечно, не были обнаженными, хотя волю рукам нет-нет да позволяли, то и дело с испугом одергивая друг друга — нельзя. Я прекрасно понимал, что при желании мог бы ее уговорить. Мог бы перетерпеть эти слабые, протестующие толчки в бок, когда целовал ее в шею — в то самое чувствительное место, через которое, как я уже успел понять, можно было подобрать верный ключик ко всему остальному.

Но она была абсолютно права: чтобы перевести наши отношения на новый уровень, нужно решать проблему со статусом. И это моя забота.

Как заручиться поддержкой упрямого Рудольфа Карловича? Пока непонятно. Естественно, старый немец ухватится за деньги и связи семьи этого лощеного хлыща Аркадия. Отец уже дал свое слово, но пока что сделка не работает.

А если вспомнить политику… Пусть немцы в Российской империи — это не евреи за чертой оседлости, но свои тонкости во вступлении в брак с иностранцами имеются. Особенно сейчас, на фоне крайнего охлаждения отношений с Германией и начала таможенных войн с кайзером.

Так что Элеонора, выходя замуж за Аркадия, прорубает для отца серьезное «окно возможностей» и обеспечивает всей семье железную защиту. Родственники жениха — сплошь чиновники да владельцы мануфактур. Я-то прекрасно понимал эту схему: казнокрады берут взятки, а потом вкладывают их в заводы собственной родни, легализуя и отмывая таким нехитрым образом грязные капиталы.

Вот когда получится окончательно сломить и растоптать Буримова, я планировал вплотную заняться этим семейством. Но браться за второе дело, не добив первое — верный путь надорваться. Банально не хватит ресурсов. Да и пацанов уличных я бы теперь привлекал поменьше. Совесть, мать ее, всё равно скребла на душе. Перед глазами так и стоял тот нелепо погибший мальчишка, который выслеживал Буримова и попался его подручным под горячую руку.

— Я слышала, что сам губернатор всерьез заинтересовался делом этого насильника, — Элеонора после долгого, жадного поцелуя вдруг отстранилась от меня. Она отошла в сторонку, присела на толстое бревно и стала смущенно обирать сухие соломинки, застрявшие в ее роскошных черных волосах. — Так что, думаю, толк из этого ареста выйдет.

— На это и был точный расчет. Если бы не личный интерес губернатора и не шум в газетах, свалить этого фабричного гиганта было бы почти невозможно, — ответил я. Через каждое слово я невольно делал глубокие, тяжелые вздохи, искренне сожалея, что наши тайные объятия прервались. Я боролся с острым, первобытным желанием подойти, сгрести Элеонору в охапку, увлечь обратно на сено и всё-таки переступить черту.

— Чего это ты так томно вздыхаешь? — с лукавой усмешкой спросила девушка, явно желая подразнить меня.

Она нарочито выставила ножку, чуть задрав подол сарафана выше коленки, а потом медленно поправила сползшую лямку так, что едва не обнажила высокую грудь. Она играла. Но играла не только со мной — она играла с собственным огнем. Природа брала свое, звала нахрапом, но разум пока еще держал хрупкую оборону.

Природа всегда сильнее, когда разум молод и неопытен. Именно поэтому самые страшные каверзы и непоправимые ошибки совершаются до двадцати лет. Но у нас так вышло, что, обладая юными, горячими телами, мы имели слишком развитый рассудок (у Элеоноры в силу воспитания, у меня — в силу прошлой жизни), чтобы бездумно плодить себе проблемы. Впрочем, я понимал: еще пара таких вечеров на сене, у меня банально сдадут нервы, и терпение лопнет. И, к слову, я был уверен, что противоположная сторона в конечном итоге будет этому только рада.

— Что именно пообещал Аркадий твоему отцу? Должность? Повышение? — спросил я, пытаясь остудить голову.

— Прежде всего — погасить наши долги, — глухо ответила она. — У семьи висит огромный долг, в том числе и за этот дом. Отец зарабатывает на заводе не так много, как все думают. А дом, сам видишь, весьма статусный. У нас и собственный водопровод, и даже ватерклозет в доме оборудован. В этом году обещали провести телефон и электричество. А это всё стоит неимоверно дорого. Кроме того, кругом нужны взятки. И тому же батюшке Аркадия тоже нужно нести конверт… Как бы я сама не оказалась в итоге этой самой взяткой, — последние слова Элеонора словно выплюнула, горько скривив губы.

Я промолчал. Как разрубить этот финансовый узел, я пока не знал.

— Завтра на осмотр завода прибудет сам губернатор со свитой, — сменил я тему на более насущную. — Если всё сладится как надо, то, думаю, я сделаю большой шаг вперед по службе. Пока я числюсь простым подмастерьем, но по факту уже назначен техническим инспектором. А там, глядишь, и еще выше шагну… Мне бы только настоящую корочку выправить. Свидетельство о том, что я хотя бы реальное училище или

Элеонора вдруг замерла. Сухие травинки выпали из ее пальцев.

— Так вот зачем я тебе… Ты не поэтому ли со мной? — резко встрепенулась она, устремив на меня потемневший от внезапного подозрения взгляд.

— Нет, конечно! — поспешил сказать я. Быстро встал, шагнул к ней и крепко обнял, прижав к себе.

— Да чувствую я… — она тихо уткнулась мне в плечо. — Что ты необычный, поняла сразу, еще когда ты только ко мне пришел. И вроде бы неказистый с виду, не сказать что…

— Красавец Вронский? — усмехнулся я в полумраке. — Да не бойся, можешь называть вещи своими именами. Настоящего мужчину, если рядом с ним умная женщина, красит не столько его стать и смазливое лицо, сколько ум и жесткая хватка. Хотя я обещаю тебе, что буду держать себя в хорошей физической форме. Мне не повезло только в одном — родиться в семье простого мастерового, а не дворянина.

— Если бы ты был крестьянином, было бы еще хуже, — резонно заметила она, погладив меня по спине.

А вскоре, после очередного страстного поцелуя и некой вольности рук, которая вновь едва не уложила нас в горизонтальное положение на шуршащее сено, мне пришлось уйти. Словно ночной вор, воровато оглядываясь по сторонам в густой тени деревьев, я перелезал через высокий дощатый забор усадьбы Циммерманов.

Мне нужно было срочно возвращаться домой. Вновь предстояло мало поспать, а с утра — готовиться к приезду своей семьи. Мать и сестра Настя больше не могли находиться у дальних родственников. Точнее, пока не могли, пока эти самые ушлые родичи не сообразили, что через меня из Насти и мамы можно было бы тянуть неплохие деньги на проживание.

Ну и, если признаться честно самому себе, дремавшие где-то внутри непонятные родственные чувства всё равно брали надо мной верх. Сестра должна быть рядом, под моей защитой.

— Свои! — негромко бросил я, выныривая из темноты переулка и подходя к своему двору.

Один из парней — из тех самых взрослых, крепких фабричных богатырей, которые недавно примкнули к нашему подростковому движению, — был начеку. Какая-никакая, а всё же надежная охрана в это неспокойное время.

— Кто-то приходил? — спросил я, пожимая его мозолистую руку.

— Околоточные тебя спрашивали, — хмуро доложил парень, озираясь на пустую улицу. — Я сказал, что не ведаю, где ты шляешься. Но если бы они всерьез хотели тебя взять, то оставили бы здесь в засаде своих… как ты их там смешно называешь… «ментов». Фараоны.

Я, конечно, внутренне напрягся. Даже не представляю, какие бюрократические и кабинетные бои сейчас выдерживает следователь Жаров. И даже несмотря на неоспоримые доказательства вины Буримова, ему всё же пришлось первоначально отпустить этого богатенького злодея на поруки, хотя вскоре, после вмешательства сверху, его и взяли вновь.

Я уже взялся за кованую ручку и открыл дверь своего дома, как из темноты улицы вынырнули запыхавшиеся фигуры.

— Пожар! Дом насильника горит! — подбегая к крыльцу, горячо выпалили ребята — младшие в нашей когорте, которых к большим делам не приставляли и уж точно не вовлекали в сегодняшнюю ночную акцию.

Я напрягся еще больше. По спине пробежал неприятный холодок. Была же четкая договоренность, что дом Буримова начнет полыхать только ближе к утру! А сейчас на городских часах еще не было и полуночи, как акция уже оказалась совершена. А значит, как ни крути, получается, что у меня теперь нет железного алиби.

Одно дело — поджог под утро, когда околоточные могли бы прийти и увидеть меня уже мирно спящим в постели. А еще кто-нибудь из соседей обязательно мог бы подтвердить, когда именно я вернулся домой. Тут у каждого двора есть свои глаза и уши. Соседи и без того напряженно следят за тем, что происходит у моего крыльца, где постоянно околачиваются подростки. Мои парни по чужим огородам и домам не лезут, не шумят и не сквернословят почем зря. Но подобное скопление крепких молодых людей не может не напрягать добропорядочных и пугливых жителей Калуги.

Пройдя в комнату, я даже не стал зажигать керосиновую лампу. Еще часа полтора я не мог уснуть и сидел на кровати, даже не раздеваясь, ожидая, что вот-вот за мной придут жандармы. Но нет. Местная правоохранительная система всё же не сработала так четко и оперативно, чтобы среди ночи сразу начать искать, откуда растут уши у того грандиозного пожара, который, как я искренне надеялся, прямо сейчас сжигает дотла немало нажитого на чужой крови имущества.

Если бы даже не было той нелепой и страшной смерти парнишки, то, наверное, на такую радикальную акцию нужно было бы решаться и без подобных мотивов. Буримов был силён в первую очередь тем, что у него много денег и роскошный особняк — один из лучших и самых богатых в Калуге. Именно этот зримый капитал давал ему колоссальный статус. Во многом поэтому с ним разговаривали на равных городские власти, а некоторые чиновники так и вовсе откровенно лебезили, заглядывая в рот.

А вот не станет у него подобного достатка, когда он мог с легкостью купить почти каждого в городе — и кому он тогда будет нужен? Особенно сейчас, когда общественное мнение, подогретое столичными газетами, не перестанет перемывать ему косточки на каждом углу и клясть всеми проклятиями за те мерзкие деяния, что он совершил. Лиши его денег и влияния — и останется лишь голый, презираемый всеми уголовник.

— Все, спать. Завтра такой тяжелый день, — мотивировал я сам себя быстрее уснуть.

Глава 15

Калуга.

7 июня 1887 года.

Утром я проснулся разбитым и тревожным, с тяжелой головой после бессонной ночи. Но с самого раннего утра нужно было спешить на завод, куда именно сегодня должен был прибыть с инспекцией сам губернатор. Все мастеровые и инженеры предполагали, что Его Превосходительство вновь отменит и перенесет встречу, потому как в городе действительно происходили очень важные и скандальные события. И когда я прибыл на завод, то был уверен, что все эти авральные приготовления напрасны. А мы, к слову, вычищали все цеха и пространство внутри кирпичного периметра так тщательно, что словно бы готовились к приезду самого императора.

Многие рабочие, кто уже прознал, что ночью в городе произошел грандиозный пожар, только и говорили о том, что зря они тут с самого рассвета мётлами орудуют, глотая

Потому, когда по цехам пронёсся взволнованный слух и запыхавшиеся посыльные прибежали на проходную сказать, что губернаторский экипаж всё же на подъезде, это стало для всех настоящим шоком. Пронзительно взревел заводской гудок, сообщая, чтобы все немедленно разбежались по заранее распланированным местам. Началась суета.

Однако традиционный каравай был уже изготовлен. Оказалось, что у Игната матушка — настоящая кулинарная мастерица. Ей выдали с барского плеча дефицитных продуктов, и она испекла не просто пирог, а настоящий шедевр, который издали, если сильно не присматриваться, своими очертаниями был похож на паровоз. И вот такое оригинальное подношение, с резной деревянной солонкой на самом верху, наше руководство и собиралось торжественно вручить губернатору Булыгину.

Губернаторский выезд в сопровождении конной охраны тяжело подкатил к проходной. Я стоял в приветственной свите начальника завода Шидловского. Рядом находился и истинный хозяин Калуги, вернее, другой хозяин, теневой — знаменитый промышленник Мальцов.

— Господин начальник завода, — едва слышно зашептал я, чуть наклоняясь к Шидловскому. — Я понимаю, что сейчас крайне неуместен, и что гнев ваш обрушится на меня, но вы не станете прямо сейчас меня отчитывать при высоких гостях. Потому рискну сказать… Я сделал полшага ближе. — Вам не кажется, что чертежи нового поезда, вашего, ну и в какой-то степени моего проекта «царь-поезда», могут вот так запросто отойти Мальцову?

— А ну немедля замолчи, поганец! — не поворачивая головы в мою сторону и сохраняя на лице приклеенную подобострастную улыбку, сквозь зубы прошипел Шидловский.

— Я замолчу, господин начальник, — так же тихо, но твердо ответил я, глядя, как губернатор неспешно выходит из экипажа. — Но к слову: я умышленно допустил некоторые серьезные просчёты в тех чертежах. А как еще больше улучшить паровой двигатель — даже и не говорил вам. Это чтобы вы знали. Чтобы если вдруг прямо сегодня проект нашего завода обманом или административным ресурсом отойдёт Мальцову, то у меня в голове есть проект, который намного лучше того, что мы сегодня будем им показывать. Вы должны об этом знать прямо сейчас, чтобы ваше доброе имя, да и мое место вместе с вами, не кануло в Лету, и мы не остались за бортом.

Шидловский еще что-то яростно пробормотал, едва размыкая губы, и виртуозно загнул несколько весьма красноречивых нецензурных фраз. Но приторная улыбка с его лица так и не сошла — маска радушия сидела намертво. К нам неспешно направился сам губернатор, и начальник главных паровозных мастерских Калуги, одернув мундир, подобострастно сделал первый шаг навстречу главному губернскому чиновнику.

Арсений, личный порученец и верный подручный начальника, торжественно, на расшитом рушнике самолично вынес гостям тот самый каравай, искусно вылепленный в виде пузатого паровоза.

Инспекция началась. Огромный завод замер в ожидании. Я искренне надеялся, что тот тщательно отрепетированный спектакль, который мы должны были сегодня разыграть, сработает как часы. И что в итоге именно наш завод, пускай и при вынужденном содействии колоссальных производственных мощностей промышленника Мальцова, получит этот главный, судьбоносный заказ в истории Калуги. Только так мы сможем навсегда войти в историю железнодорожного транспорта империи.

Губернатор принял подношение, откусил немного свежего каравая и даже не поморщился, чем вызвал радостные улыбки на лицах и начальника Главных паровозостроительных мастерских, и Мальцева.

Правда, тяжелый взгляд, который был обращен к последнему, недвусмысленно говорил о том, что не всё гладко в отношениях между губернатором и теневым хозяином губернии.

Два паровозных состава стояли на рельсах. Внешне они казались практически однотипными, кроме того, что у одного из них вагон был обшит стальными листами. Я не мог вспомнить, применялась ли технология прототипов бронепоездов во время Гражданской войны в Северной Америке, но знал точно, что они появились во время англо-бурской войны, которая еще не состоялась, но чуть больше чем через десять лет должна была случиться.

В любом случае это было новаторство, о котором не знали даже англичане, которые, как я впоследствии узнал, бывали в Калуге наездами и инспектировали производство. А ведь, по сути, они ходили надутыми индюками или павлинами и только морщились от того, что всё им не нравилось и всё было плохо. Не так, как в их «благословенной», а по мне, так, напротив, покинутой Господом стране.

— На каком из паровозов мы поедем? — спросил Булыгин, и Шидловский вздрогнул, со страхом посмотрев на меня.

— Полагаю, что на «Царь-поезде», — лихо ответил Мальцев.

— Аварию отменяем! — зашипел своему прихлебателю Арсению Шидловский.

Я поморщился от нерешительности моего начальника, отошел в сторону и преградил путь Арсению.

— Ты чего? — испуганно спросил он, наверное, прочитав на моем лице решимость идти до конца.

Я пожал плечами, пропуская Арсения вперед, но тут же последовал за ним. Как только он зашел за угол, я, мысленно понимая, что ставлю всё на кон и, возможно, действую не совсем благоразумно, ударил его чуть ниже затылка. Удар вышиб из него дух, и нокаутированный помощник инженера тихо сполз по стенке.

Я тут же поспешил вернуться в свиту, где мое краткое отсутствие даже не было замечено. Все взгляды были сконцентрированы исключительно на губернаторе. Особенно старался Шидловский. Понимая, что он лишь исполняющий обязанности начальника завода и от сегодняшнего дня зависит, будет ли он и дальше управлять этими производственными мощностями, он ловил каждый взгляд, каждое движение губернатора.

Мальцев делал примерно то же самое, но старался не подавать виду, проявляя некоторое своеволие и своенравие.

Расстояние, которое должны были проехать эти поезда, развивая внушительную скорость более чем в пятьдесят километров в час (а «Царь-поезд» с новой паровой установкой, вернее, слегка модернизированной старой, так и вовсе под восемьдесят), составляло несколько верст. Да, мне до сих пор было намного удобнее измерять всё в метрической системе, не признанной пока в Российской империи и называемой здесь французской.

Мы сели в бронированный вагон. Внутри стоял столик с закусками, вином, пыхтящим самоваром, чаем, сахарными кренделями и пряниками. Была щедро нарезана духмяная колбаса и ветчина, от одного вида которой у меня потекли слюнки. Всё для комфорта и удобства, чтобы проехать каких-то там минут двадцать от силы, если паровозы не будут набирать свою крейсерскую скорость.

Шидловский знал, что прямо сейчас на двух параллельных железнодорожных ветках,

Это не должно было стать аварией в полном смысле слова. Это должно было продемонстрировать экстренное торможение, необходимость которого могла возникнуть на любом участке всё более расширяющейся железнодорожной сети Российской империи. Пути прокладывали через глухие места, порой они проходили сквозь густые леса, где на полотно в любой момент могло рухнуть дерево. Вырубать широкие просеки на протяжении всего пути казалось делом немыслимым и слишком затратным, хотя это и предписывалось нормативными документами, принятыми при строительстве железных дорог.

И вот локомотив запыхтел, дав предварительно длинный гудок, и плавно, как-то нежно, без рывков, сдвинулся с места.

Булыгин пристально посмотрел на заранее налитые стаканы с чаем в серебряных подстаканниках. Именно по ним нагляднее всего можно было судить о плавности хода. Впрочем, особой нашей заслуги в этом не было: паровозами управляли самые опытные профессионалы-машинисты, которых только можно было найти в промышленной Калуге. Да и новые, тщательно подогнанные деталь к детали паровозы не скрипели, не издавали угрожающих стуков, намекающих на то, что всё вот-вот развалится. Механизмы были обильно смазаны, потому и управлять ими, на мой взгляд, было не так уж и сложно.

— Уже хорошо, — удовлетворенно дал характеристику старта нашего путешествия Булыгин.

Губернатор был в прекрасном расположении духа, особенно в те моменты, когда я, словно бы нечаянно, попадался ему на глаза. Я был одет с иголочки, в свой лучший и единственный приличный костюм. Наверное, будь я лет на десять старше или носи я очки, как тот же Арсений, которому они придавали солидности и видимости ума, я бы так не выделялся. Но я был слишком молод для того, чтобы в принципе присутствовать в губернаторской свите.

— Нашел все-таки возможность пробраться, — прошипел мне на ухо Шидловский, поймав момент.

— Авария будет, — жестко, не повышая голоса, припечатал я. — А потом хоть убивайте меня. Но если губернатор не увидит последствий воочию, не поймет, как это может спасти жизни, то мы еще слишком долго будем обивать пороги кабинетов, выклянчивая разрешения на внедрение каждого новшества.

Я шел ва-банк. Мои мысли уже лихорадочно прокручивали варианты отхода и вопросы о том, куда мне бежать, если всё пойдет прахом. Сегодня вечером должны приехать мои родные — мама и Настя. У меня есть немного денег. Относительно немного, но в четыреста раз больше, чем было у моей семьи в тот момент, когда тело Прошки оказалось оккупировано мной, человеком из будущего.

О том, что дерево уже повалено на пути, знали только я, Шидловский, оглушенный Арсений и, если не считать моих ребят-беспризорников, которые это дерево и свалили, больше никто. Сохранить такую тайну было не так уж и сложно.

А вот для Шидловского расклад выходил скверный: начальник Главных паровозных мастерских де-факто становился соучастником диверсии. Но я был абсолютно уверен в своих расчетах. Я знал, что ничего фатального не произойдет. Надежности той инновационной сцепки, что была установлена на наших вагонах, с лихвой хватит, чтобы состав не рассыпался в щепки при резком торможении.

Шидловский резко поменялся в лице. Его глаза наполнились паникой и влагой. Казалось, он прямо сейчас бессильно осядет на стул, обхватит голову руками и зарыдает, в отчаянии выдирая пряди своих русых волос.

— Что-то не так? — реакцию начальника тут же заприметил губернатор. А его помощник напрягся и даже схватился за кобуру, где у него явно не огурец был спрятан, а верный револьвер.

— Нет-нет, всё в полном порядке, — поспешил заверить губернатора Шидловский, нервно сглотнув.

Между тем паровозы, дав почти одновременно по гудку и пройдя отмеченную линию, стали стремительно набирать ход.

Скорость примерно в пятьдесят километров в час — это так быстро для здешнего, неискушенного современника, словно в моем будущем летишь на гоночном болиде. Внешне абсолютно спокойным оставался только я один. Но это было фатальное спокойствие — холодная решимость идти до конца.

Да, когда мы изначально рассматривали возможность такого вот экстремального показательного выступления, то отметали прочь саму вероятность присутствия в поезде губернатора. И это даже несмотря на то, что была проделана уйма инженерных расчетов, а система резкого торможения «Царь-поезда» блестяще показала себя во время двухдневных тайных испытаний.

— Быстро мы едем, — проговорил губернатор, стараясь не показывать пробивающегося страха, но при этом до белых костяшек вцепившись в подлокотники своего кресла.

Я посмотрел в окно, заранее прикидывая, как в аварийном случае быстро выбить стекольную раму. Впрочем, стекло здесь стояло особое — пускай еще не полноценно бронированное, но уже и далеко не такое хрупкое, чтобы разлететься вдребезги от любой оплошности машиниста.

За окном промелькнул огромный, раскидистый дуб, служивший отличным ориентиром. Значит, вот-вот. Сейчас начнется…

К счастью, все мягкие скамейки и кресла были намертво прикручены к полу и стенкам вагона, так что никто никуда не должен был «улететь». Все сидели на своих местах…

И тут началось…

Пронзительный, панический, срывающийся на ультразвук визг паровозного гудка ударил по барабанным перепонкам. В ту же секунду пол под нашими ногами не просто содрогнулся — он словно попытался уйти из-под ног. Массивная туша «Царь-поезда», или его заготовки, взревела и, казалось, напоролась на невидимую, но упругую стену.

Заскрежетали, высекая снопы искр, новые тормозные колодки. Безжалостная инерция — физическая сила, которой плевать на чины и звания, — швырнула нас вперед. Кто сидел, смогли удержаться на своих местах. Ну кроме Мальцева, который вальяжно, идеально выпрямив спину сидел на краешке лавки. Манерно. Вот так же и упал.

Я впился взглядом в лицо губернатора. Кинематограф еще только делал свои первые, неуверенные шаги в этом мире, но то, что я видел сейчас, было достойно лучших драматических кадров. Вся великосветская спесь, вся монументальная уверенность хозяина губернии слетели с Булыгина в десятую долю секунды.

Его аристократическое лицо стремительно потеряло краски, став пепельно-серым. Губы побелели и вытянулись в тонкую линию, а глаза расширились так, что белки жутко блеснули в полумраке вагона. Он вцепился в подлокотники с такой звериной силой, что, казалось, сейчас хрустнет красное дерево. Из его груди вырвался нечленораздельный, сдавленный хрип — звук человека, внезапно заглянувшего в бездну.

Его верный помощник, бравый офицер, дернулся было к револьверу, но инерция швырнула его грудью на стол. Пистолет со стуком вылетел из кобуры и заскользил по ковру, а сам охранник нелепо засучил руками, пытаясь удержать равновесие. Шидловский просто зажмурился, втянул голову

А за окном, на параллельном пути, разворачивалась настоящая катастрофа, ради которой всё это и затевалось.

Второй паровоз, оснащенный стандартной для 1887 года старой сцепкой, тоже начал экстренное торможение. Но законы физики были к нему беспощадны. В замедленной съемке моего восприятия я видел, как вагоны соседнего состава, не имея жесткой фиксации, начали налетать друг на друга. С жутким, рвущим душу металлическим лязгом их хлипкие буфера сминались.

Задние вагоны наваливались на передние, выдавливая их с рельсов. Деревянная обшивка одного из них треснула, брызнув во все стороны острыми щепами, словно взорвавшаяся бочка. Соседний поезд превращался в извивающуюся, пожирающую саму себя стальную змею.

Визг тормозов нашего «Царь-поезда» достиг апогея. В вагон ворвался едкий запах жженого железа и горячего масла. Но большого, катастрофического, дискомфорта уже не было.

Прямо по курсу, стремительно вырастая из утренней дымки, на путях лежал исполинский ствол дуба. Я его, как и все остальные, видеть не мог, но воображение рисовало четкую картину.

Его шершавая кора и обломанные ветви надвигались на нас с пугающей неотвратимостью. Булыгин зажмурился и инстинктивно выставил перед собой дрожащие руки.

Вот отметка мелькнула в окне — вновь большое дерево, сосна раздвоенная, выделяющаяся. Пятьдесят метров. Тридцать. Десять…

Наша инновационная сцепка, намертво державшая вагоны, не дала составу сложиться гармошкой. Модернизированная тормозная система вгрызлась в металл колес. Вагон дернулся в последний раз, скрипнул всеми своими сочленениями и… плавно замер.

Из самовара, чудом удержавшегося на столе, выплеснулся кипяток, замочив расписные пряники. И это было единственным разрушением внутри.

Тишина. Звенящая, оглушающая тишина, в которой слышалось только тяжелое, сиплое дыхание пассажиров и яростное шипение стравливаемого пара.

Я посмотрел в окно. Закопченный «нос» нашего локомотива остановился буквально в десятке метров от поваленного ствола. А вот на соседних путях царил хаос: два вагона конкурентов сошли с рельсов, накренившись под немыслимым углом, их сцепки были вырваны с мясом. Если бы там были люди, без жертв бы не обошлось.

Булыгин медленно, словно не веря, что всё еще жив, открыл глаза. Его взгляд метнулся сначала на ствол дерева за окном, затем на искореженный состав на соседних путях, и наконец — на меня и Шидловского. Руки губернатора всё еще судорожно сжимали подлокотники, но в расширенных зрачках на смену первобытному ужасу начало приходить ошеломляющее осознание того, свидетелем какого триумфа инженерной мысли он только что стал.

— Что здесь произошло? — потребовал объяснений губернатор.

Шидловский и Мальцев уставились на меня. А что, если на месте пристрелят? Нет, мой начальник, чтобы самому на себя тень не бросить, смолчит. А Мальцева использовали в темную. Но пусть посмотрят на другой поезд!

Глава 16

Калуга.

7 июня 1887 года

Поезд окончательно остановился. Началась суета.

Несколько рабочих, которые были внутри паровоза, тут же ломанулись на выход — чтобы помочь тем, кто был в другом составе. Кричали, перекрикивали друг друга. Кто-то ругался. Кто-то молился.

И я тоже, не обращая ни на что внимания, рванул из вагона.

Хотя в спину мне и было…

— Прошка, куда⁈

Кричал Шидловский. Но я, хоть и понимал, что скорее всего никто не пострадал — или же минимально ударился, и смертей никаких не должно быть… Я очень на это надеялся, но всякое могло случится.

Хотя вид опрокинутого поезда с перевернутыми вагонами, где доски были разломаны и вокруг валялась щепа… Это было устрошающе. Я очень боялся увидеть хоть одно тело, спрятанное за грудами обломков.

Выскочил на насыпь. Побежал вдоль состава. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Первый вагон — набок. Второй — на боку, крыша смята. Третий — почти целый, но сошёл с рельсов.

Люди выбирались из перевернутого паровоза. Живые. Испуганные, но живые.

— Все живы… — выдохнул я, останавливаясь.

А ведь если бы это было не так, я бы поедал себя. Но нет. Правильно рассчитали. А правильный расчёт, как правило, может дать хороший результат — даже вопреки человеческой, исполнительской, глупости.

Машинисты другого состава, а в их вагонах никого не было, уже стояли на ногах. Лишь у одного прямо на глазах наливалась огромная шишка на лбу. Он трогал её, морщился, но не жаловался. Мы играли их в темную.

Я сперва нерешительно, но потом, взяв себя в руки, бодро пошагал к стоящим неподалёку губернатору Булыгину, его помощнику, Шидловскому и Мальцеву.

Булыгин орал. Так, что казалось — если я подойду ещё ближе, у меня уши начнёт закладывать.

— Как допустили⁈ Да я вас прямо сейчас в гноище! На каторгу у меня пойдёте! Это же покушение на меня! — сокрушался официальный хозяин Калужской губернии, размахивая руками. — А вы, господин Мальцев! Это вы решили меня убить⁈ Так, изуверски?

— Да Бог с вами, ваше превосходительство! Я же был рядом. Вон и поцарапался, — отвечал Мальцев спокойно, демонстрируя запястье левой руки, где действительно была маленькая царапина, словно бы он порезался травой.

Голос звучал ровно, но он явно испугался. Все были перепуганы, а Шидловский, который знал о том, что нечто подобное случится, и вовсе впал в шоковое состояние.

— Порезался он! — Булыгин схватился за голову. — То, что я с вами был тут, или вы со мной — это и не даёт мне однозначно обвинить вас в покушении!

Губернатор всё ещё кричал. Но было видно, что он отходит от шока.

А ещё когда Александр Григорьевич Булыгин посматривал на Шидловского, то наверняка мог оценить его состояние — и понять, что тот испугался куда как более, чем сам губернатор.

Начальника главных паровозных мастерских Калуги трясло так, что я боялся — он может прямо сейчас сойти с ума. Наверное, такой тремор рук можно увидеть с утра только у безвозвратно конченного алкоголика по утрам.

Шидловский стоял, вцепившись в перила вагона, и смотрел на опрокинутый состав. Губы его шевелились — то ли молясь, то ли извергая проклятия.

— Что там? Все целы? — губернатор резко развернулся в мою сторону, когда я подходил к этому собранию благородных.

И спрашивал он конкретно меня. Мой шанс.

— Так точно, ваше превосходительство, — ответил я, останавливаясь в двух шагах. — Они чудом уцелели. Мы все уцелели тоже — чудом, но

Я прекрасно понимал — если прямо сейчас не укажу на причины, почему тот поезд, в котором ехал губернатор, остаётся на путях… И что единственная неудача — лишь в небольшой царапине Мальцева, опрокинутом там стакане с чаем, ну и страхе… Если не объясню — всех нас ждёт каторга. Пусть сразу понимает, что спасение — это новые изобретения.

— Новая сцепка, ваше превосходительство, — продолжил я твёрже. — Та, что я предложил господину Шидловскому. Она выдержала удар. Вагоны не разошлись. Поэтому мы — целы.

Булыгин прищурился. Посмотрел на Мальцева. Потом на меня.

— Новая сцепка, говоришь? И она твоя?

— Так точно. Но не моя… не только.

— И ты её придумал?

— Так точно, ваше превосходительство, но не только.

— Не только… Заладил.

Губернатор помолчал. Потом расхохотался — резко, истерично, но облегчённо.

— Вот чёрт! Новая сцепка спасла мне жизнь! Чудо инженерной мысли… — после некоторой паузы сказал губернатор.

Уже тише. Явно понимая, что перегибает палку. Что выглядит не столь мужественно, как это должно быть с человеком, наделённым такой властью.

Я воспользовался паузой.

— Позвольте заметить, ваше превосходительство, — сказал я, вытягиваясь во фрунт так, что не каждому бравому солдату дано, — что только за последние полгода из того, что стало известно — двенадцать паровозов либо сошли с рельсов по разным причинам, либо вагоны их опрокинулись и разломались. Были бы они с нашей сцепкой — почти всех трагедий можно было бы избежать. Тормоза усовершенствованные. Сцепка новой конструкции. Вагоны новой конструкции. Когда такой поезд будет, то опаснее будет даже спать в доме.

Губернатор прищурился.

— Господин Шидловский, — произнёс он медленно, — а почему этот малец со мной разговаривает?

Не успел Шидловский и рта раскрыть, как адъютант — или помощник, не разобрал — тут же принялся исполнять невысказанный приказ хозяина губернии. Схватил меня за плечо и резко рванул в сторону.

Я попробовал сопротивляться.

Если бы не упёрся — меня бы повалили на камни, которые были уложены рядом с железнодорожной полосой. Но я лишь покачнулся, сделал два шага назад и вновь упёрся.

— Да не трогайте вы его! — отмахнулся Булыгин. — Я не о том хотел спросить.

Адъютант отпустил меня нехотя, но руку убрал.

— Почему этот малец с нами? — продолжил губернатор. — И почему именно он говорит о том, что спасло нам жизнь — а не вы, господа начальники заводов?

Повисла неловкая тишина.

— Виноват, — поспешил ответить Мальцев, делая шаг вперёд. — Все бумаги с описанием остались в вагоне. Но могу заверить ваше превосходительство — именно это устройство, именно эта сцепка, и спасла нас всех. А ещё буду уверен: если царь-поезд будет оснащён подобным образом, нам куда меньше придётся беспокоиться за безопасность государя нашего, Александра Третьего. И для меня честь, что обстоятельства сложились именно так. Я могу сказать, что испытал на себе то, что предназначено для царского поезда. Теперь мои верноподданнические чувства могут быть спокойны.

Мальцев тоже бил по нужным мишеням. И всё — в яблочко.

Красиво сказал. Было видно, что он неплохо изучил губернатора — поэтому ударил прямо в его пылающее службой сердце. Оставалось только, чтобы и голова заработала — и приняла ситуацию.

— Я хочу знать всё об этом вашем проекте, — сказал Булыгин после паузы. Уже без крика. Почти спокойно. — Всё, что вы мне показали. И всё то, что возможно умолчали — посчитав, что пока не время.

— Ваше превосходительство, — всё ещё державший мой рукав помощник губернатора обратился к своему хозяину осторожно. — Так вызывать обер-полицмейстера?

Булыгин не ответил. Он сделал несколько шагов в сторону вагона. Остановился. Посмотрел на ту самую сцепку. Она была нисколько не повреждена.

Механизм сработал как надо. Именно так, как был рассчитан. Губернатор наклонился, рассматривая стыки. Потом медленно выпрямился, прошёл вдоль борта и остановился у ступенек.

Все молчали. Молча наблюдали только за ним. Лишь от слова этого человека зависело то, с каким настроением закончится вся эта история. И закончится ли вообще — или получит своё продолжение.

Два варианта. Суд, каторга, а может быть и иные меры наказания — такие, о которых лучше не думать. Или же — строительство царь-поезда. И почёт, слава изобретателя.

Шидловский, кажется, не дышал. Мальцев стоял прямо, но пальцы его, я заметил, сжались за спиной. Я смотрел на губернатора.

Булыгин провёл рукой по поручню вагона. Железо было холодным. Надёжным. Потом обернулся.

— Обер-полицмейстера не надо, — сказал он. — Пока.

Как же я рассчитывал — нет, не надеялся, а именно рассчитывал — на то, что второй вариант возобладает. А ведь всё к этому вело.

Новому губернатору Калужской области нужно очень сильно постараться, чтобы переплюнуть хоть в чём-то предыдущего хозяина региона. И обязательно это должно быть какое-то техническое изобретение — потому как именно в этом направлении Калуга преобразовывалась. Причём такими темпами, что или сравнимые со столичными, или даже быстрее.

И это для него шанс. Это шанс для нас всех.

Именно это я хотел прокричать. Но по понятным причинам пришлось унять свои эмоции. Было стойкое убеждение, что я для своего статуса и без того наговорил столько, что даже самые умные слова сейчас могут быть восприняты очень скверно — и я только навлеку на себя гнев. Грань между дерзким малым и выскочкой очень тонка. Не переборщить бы.

Потому молчал.

— Так что это за ступеньки? — постучал по металлическим ступеням губернатор, нахмурившись. — Я таких, по-моему, не видел в поездах.

Шидловский зло посмотрел на меня.

Я ему рассказывал про эти ступеньки, но выполнил в цеху без ведома. Это сборная конструкция. Из-за этого они не скапливают на себе снег. И гололёд на них не образовывается. Простейший механизм — насколько я знал, подобное стали внедрять в поезда только во второй половине XX века. Но казалось, что они были всегда — с момента создания первых поездов.

Ещё и перила я прикрутил.

— Ваше превосходительство, — дрожащим голосом ответил мой начальник. Всё же кому-то отвечать нужно было, а Мальцев ступеньки даже не заметил, когда по ним ступал. — Известно, что в России зимы суровые. И порой, по ступеням сходя, можно голову ушибить — случаи не редки.

— Забавно… — Губернатор постучал носком по металлу. — Я когда в Петербург по зиме ехал — раз руку сломал на ледяных ступенях. Две недели потом маялся, писать не мог.

Задумчиво произнёс. Словно вспоминая.

Я посмотрел на небо. Там собирались тучки — явно, сегодня, может даже в самое ближайшее время, пойдёт дождь. Но погода меня особо не интересовала. Я словно бы обращался к небесным силам — благодарил за такое вот воспоминание губернатору.

И в данном случае, как и с самой подстроенной аварией — то, что прочувствовал лично, воспринимается куда как быстрее. И особых объяснений не нужно.

— Ваше превосходительство, — всё же не унимался помощник губернатора. Голос его звучал настойчиво, почти требовательно. — Прошу простить меня, но — так может вести мальчонку и кого ещё скажете в полицию, или в жандармерию?

Булыгин посмотрел на своего рьяного помощника. Негодующе. Задумался.

— Если обставить всё как преступление, то рядом с этим насильником поставить? — Он помолчал. — Как там его?

— Господин Буримов, ваше превосходительство, — тут же подсказал помощник. При этом, наверное, уже понял, к чему клонит его начальник, и отпустил мою руку.

— Да, Буримов, — кивнул губернатор. — Рядом с ним, значит, окажется некто Мальцев. Промышленник, владелец заводов, человек известный не только в губернии, но и в столице. И что скажут газеты? Что дворянин устроил покушение на губернатора? Глупость какая. Дело громкое, неприятное. Министерство начнёт копаться. А там, глядишь, и до императора дойдёт.

Он покачал головой.

— Нет. Это нам не нужно.

Мальцев облегчённо выдохнул. Я тоже.

— А если… — продолжил Булыгин медленно, — обставить как несчастный случай… Старые рельсы. Плохое содержание дороги. Виноват будет кто? Ну, машинист, может. Может, ещё кто. Найдём виноватых. Но это — рутина. Никто не будет копаться. А вот что спасло? — Он постучал по вагону. — Новая сцепка. Усовершенствованные тормоза. Новые ступеньки. Вот это — уже интересно.

Он повернулся к Мальцеву.

— Я хочу доклад. Полный. Со всеми чертежами, расчётами, испытаниями. Чтобы через неделю на моём столе лежало всё. Понятно?

— Так точно, ваше превосходительство, — Мальцев выпрямился, и в глазах его вспыхнул огонёк.

— И ещё, — добавил губернатор. — Если это действительно сработает — если министерство одобрит, и государь изволит заинтересоваться, — то будет награда. Не только вам, господин Мальцев. Но и тем, кто это придумал.

Он посмотрел на меня.

— Как тебя зовут, малец?

— Прохор, ваше превосходительство, — ответил я. — Прошкой зовут.

— Прошка, значит, — усмехнулся губернатор. — Ну что ж, Прошка. Поживём — увидим.

— Да. И думаю я, что обо всём об этом написать стоило бы в газете, — сказал губернатор, оглядывая состав. — Подробно, красочно. Рассказать, что мы царь-поезд придумали. А то весь город только и говорит, что о насильниках. А мне этого не нужно. Ещё будут со мной всё это связывать…

Последние слова он произносил тихо, словно бы только для самого себя.

— Во всех полосах напишем, — спохватился Мальцев. — Опишем это чудо так, что и думать забудут о плохом. Лишь только гордиться станут достижениями вашими — как губернатора, под неустанным правлением нашего благоверного государя-императора.

Ох, и умеет же он языком работать…

Причём, я так думаю, эта фраза в голове моей родилась не в одном смысле.

— Так как мы обратно будем добираться? — усмехнувшись на пафосные слова Мальцева, с юмором сказал Булыгин. — В поезд я больше не сяду.

— Так за нами кареты следуют, ваше превосходительство, — скороговоркой ответил Николай Иванович Шидловский. — Не могли же мы допустить, чтобы вы ждали, пока прибудет ещё один паровоз и сцепятся с другой стороны, чтобы отвести царь-поезд снова на завод.

— Сигарету дай мне! И коньяка! — уже как казалось спокойно сказал губернатор своему помощнику.

* * *

— Опять от меня сбежала последняя электричка, и я по шпалам домой по привычке…

Напевал я песенку, чтобы не обращать внимания на все те неудобства, которые полновесно ощущал.

Дождь лил как из ведра. Я не просто промок до нитки — казалось, что я сам стал водой. Ну, или водяным. Идти по камням, которые лежали вдоль железнодорожного полотна, было не очень удобно. Но ещё более неудобным было сойти с возвышенности, на которой была проложена железная дорога, и месить быстро образовывающуюся от обильного дождя грязь.

Восемь километров мне приходилось идти пешком. Места в карете мне не нашлось. Опять этот статус. Сословность. А может, ещё и возраст.

Да ещё и прибыла почему-то только одна карета. Если меня туда посадить — просто тесно было бы. А допустить, чтобы губернатор ехал в тесноте, — этого уже никак нельзя было.

Вариант был — ждать, пока придёт ещё один паровоз. Но тогда ожидание затянулось бы на два часа не меньше.

А так я решил, что даже немного и пробегусь. В конце концов, физическую форму я начал набирать — можно было бы напрячься и хотя бы часть пути пробежаться. Посмотрел бы я еще раз на небо, передумал бы.

Дождь мои планы нарушил. Приходилось идти. Относительно быстро, хоть и неудобно.

Небо затянуло плотными, свинцовыми тучами. Вода барабанила по камням, по рельсам, по моей насквозь промокшей одежде. Ботинки хлюпали. Вода затекала за воротник, стекала по спине, по ногам.

Я шагал и думал. Думал о том, что сегодня — это переломный момент. Губернатор заинтересовался. Мальцев получил то, что хотел. Шидловский, кажется, не загремел на каторгу. Наша тайна с ним должна оставаться тайной. Хотя он же дал заднюю в последний момент. Буду битым.

Но что взамен? А я теперь, кажется, на виду. И это может быть как хорошо, так и очень плохо.

— Опять от меня сбежала последняя электричка… — продолжал я напевать, шагая по шпалам. Голос терялся в шуме дождя.

Дорога была пуста. Никого вокруг. Только серое небо, серая земля, серые камни. И я — мокрица, бредущая по железнодорожному полотну. Но внутри — странное чувство. Не торжества. Нет. Скорее — напряжённого ожидания. Что будет дальше? Какие последствия это всё повлечёт?

Я остановился на мгновение, посмотрел на небо. Дождь хлестал по лицу. Потом пошёл дальше. Восемь километров. Это

Главное — не останавливаться. Ни в чем и никогда.

* * *

— Что, мать твою, происходит⁈ — орал Мальцев в кабинете Шидловского.

Голос его гремел так, что, казалось, стёкла задрожат. Он стоял посреди кабинета, не снимая пальто, мокрого от дождя, и тыкал пальцем в Шидловского. Только что они проводили губернатора, которому удалось внушить, что он пережил приключения во имя науки, государя и всего человечества. Но начальники завода понимали, по какому краю прошли.

— А что произошло? — пытался не выдать себя начальник завода, разводя руками. — Вы меня обвиняете?

— А вот мне кажется, что это ты подстроил всё то, что произошло! — рявкнул Мальцев, делая шаг вперёд. — Ты додумался до того, чтобы жизнь мою и губернатора риску подвергать⁈

— Вам говорю, господин Мальцев, — Шидловский выпрямился, встретил взгляд прямо, — что я ничего заранее не готовил. Ну, как уж случилось. На то воля Господня. А сейчас разве же всё не вышло так, что наши с вами заводы смогут обогатиться?

После ухода губернатора начальник завода словно бы обрёл вторую злость. Так что своей решимости Николай Иванович ни грамма не уступал Мальцеву.

Наверное, тот это даже прочувствовал. Потому не сильно наседал. В конце концов впереди государственный, пусть и губернаторский, заказ, скорее всего слава, новые заказы, много заказов.

— Не хочешь признаваться — не надо, — сказал Мальцев после паузы, махнув рукой. — Но в том ты прав, что вышло так, как лучше и не могло. Наглядно получилось.

Он налил себе — без церемоний, явно позабыв об этикете, — почти полный стакан коньяка. Выпил залпом. Прокашлялся, закусил шоколадной конфетой.

— Теперь ещё нам нужно решить, как и в чём будем содействовать. Как заказ делить будем — ну, чтобы и вам, и мне всё было почину и выгодным, — Николай Иванович Шидловский хотел перевести разговор в более конструктивное русло.

Но Мальцев задумался. Долго не отвечал. Смотрел в окно, где барабанил дождь.

— Отдай мне этого Прошку, — неожиданно сказал хозяин Людиновского, ранее конкурирующего, а теперь партнёрского завода.

— Нет! — Шидловский вскинулся. — Он и мне нужен. Но сперва поколочу засранца так…

— А что же он сделал? — ещё более задумчиво спросил Мальцев, поворачиваясь к собеседнику. — И чем больше я вижу этого юнца, и чем чаще — тем больше у меня вопросов к нему. А ты слышал, как он нужное сказал? И вовремя. Мы же с тобой были на волоске от каторги. А её нет. Правильные слова сказал. Я, конечно, потом всё нужное сам поведал. Но сперва он гнев губернатора притушил…

Он снова налил себе, но на этот раз не выпил. Просто держал стакан в руке, покручивая.

— Сильно бойкий, — попытался отмахнуться от разговора Шидловский. — А так — отрок есть отрок. Будет учиться, станет разумным.

Начальник главных паровозных мастерских уже прекрасно понимал, что имеет дело с очень неординарной личностью. Что нужно менять подход к этому парню. Но держать его при себе. Мальчишка — как бы билет в достойную и славную жизнь для самого начальника завода.

Надо же прослыть изобретателем! Это была мечта Шидловского. И теперь, когда столько новшеств, имена войдут в историю. Николай Иванович ведь считал, что он, ну как минимум соавтор всех новшеств, ну кроме только ступенек.

— Разумным, говоришь? — усмехнулся Мальцев. — Да он уже сейчас разумнее многих. Ты видел, как он перед губернатором держался? Не каждый взрослый дворянин так выдержит. А он — мальчишка. Да ещё и слова те сказал, что нужны были.

— Слова… — Шидловский поморщился. — Сказать можно многое. А вот сделать… А держался так, потому как неразумный, недопонимал вовсе, что происходит.

— А он и делает, — перебил Мальцев. — Ступеньки эти, сцепка, тормоза. Всё это — он. Или нет?

Пауза. Шидловский молчал.

— Вот и я о том, — продолжил Мальцев. — Такие люди редко встречаются. И когда встречаются — их нужно беречь. А не колотить.

— Вам-то что до него? — Шидловский нахмурился. — Чего вы к нему привязались?

— Мне всегда интересны умные люди, — просто ответил Мальцев. — А тем более — молодые и умные. Таких можно растить. Если, конечно, не убить в них этот огонёк.

Он выпил коньяк. Поставил стакан на стол.

— Так что — отдай мне его. Я его при себе держать буду. Учить. Платить хорошо. Он у тебя здесь гниёт, а мог бы расцвести.

— Нет, — твёрдо сказал Шидловский. — Он мой работник. И останется моим.

Мальцев посмотрел на него долго. Потом усмехнулся.

— Ну, смотри. Только не упусти. А то вырастет — и сам уйдёт. Без спроса. А о том, как работать будем, все завтра. Жду тебя у себя дома, на обед. Приходи с семьей. Если все так сложится, как я думаю, то нам дружить нужно, Николай Иванович.

От автора: Я хирург из 90-х. Теперь я в медицине наших дней, где пациента месяцами футболят между врачами. У меня проще: пришёл больным — уйдёшь здоровым.

https://author.today/reader/633019

Глава 17

Калуга.

Июнь 1887 года.

Домой я возвращался злым. Раздражало буквально всё, даже заливистое пение соловья в густых кустах на подступах к нашему району — слишком уж беззаботно он выводил свои ночные трели. Мокрая одежда отяжелела, липла к телу холодным панцирем. Вдобавок ко всему, переходя пути, я умудрился пару раз поскользнуться на влажной щебенке железнодорожной насыпи, а один раз и вовсе полетел кубарем в темноту, собирая локтями и коленями грязную траву.

Шел грязный, чумазый, злой как цепной пес. Единственная отрада, которая удерживала меня от того, чтобы завыть в голос или отвести душу, в кровь разбив костяшки о ствол проходящего мимо дерева, — это мой костюм. Добротный, на совесть пошитый старым портным, представителем того самого богоизбранного народа, о котором еще в Библии писано. Ткань выдержала всё: ни единая пуговица не отлетела, ни один шов не треснул, когда я падал в грязь, поднимался и с матерком выдирался из цепких кустов у подножия насыпи. Вещь! Закажу с оказией еще два.

— Прохор! А я тут дежурю…

На месте нашего импровизированного поста охраны — удивительное дело! — меня встречал не кто иной, как Игнат. Вынырнул из сумрака, переминаясь с ноги на ногу.

— Ты чего такой

Игнат тоже справил себе костюм у того же мастера, что и я. К слову, к этому уважаемому ремесленнику нам теперь приходилось заходить исключительно со двора, через черную лестницу, чтобы приличные клиенты не видели. Обслуживала нас теперь в основном его дочка — она же и мерки снимала.

А всё из-за того, что по городу пошел шепоток. Начали завсегдатаи обвинять старого мастера (бывшего негласно одним из лучших в городе) в том, что он опустился и обшивает всяких «бродяжек». Парни из моей банды, услыхав такое, уже грозились языки с корнем вырвать тем, кто нас так назовет. Надо же, не прошло и месяца, как у нас завелись кое-какие деньги, а в мужиках уже дурная гордыня заиграла.

Но сейчас дело было явно не в портном. И тут до меня дошло.

— Настюха с мамкой приехали⁈ — поспешно, забыв про усталость, выпалил я, глядя на Игната.

Он ничего не ответил, но даже в густых сумерках было видно, как его лицо густо запунцевело. Влюбленный мальчишка виновато понурил голову. Всем своим видом он подтверждал, что моя догадка попала в яблочко.

— Ты… это… хорошо охраняй! — бросил я, не сдержав широкой улыбки, и сорвался с места. — Хотя… приходи к нам, зять… ни дать ни взять.

Я влетел во двор, едва не вырвав с петлями свежеструганную калитку нашего нового дома.

Прямо на крыльце, в неровном свете падающего из окна света, стояла мама. Она словно почувствовала, что я пришел. А может, просто вышла во двор по каким-то своим хозяйственным делам. Она замерла с вафельным полотенцем в руках. Поймала мой взгляд и смотрела прямо в глаза, чисто механически продолжая медленно, досуха вытирать руки.

Это была сцена, достойная лучшего кинематографа. На мгновение время застыло. Я даже стал прикидывать в уме, какая лирическая мелодия могла бы сейчас звучать фоном, как невидимый оператор берет крупным планом мое перепачканное грязью лицо, потом — лицо мамы, этот новый, пахнущий смолой дом…

Тишину нарушил стук каблучков — на крыльцо выбежала еще одна мордашка. Настя. Весьма и весьма симпатичная. Именно ради этого миловидного личика (и не только личика, ведь сестренка за последнее время заметно оформилась и расцвела) Игнат напялил свой лучший костюм и, не доверяя никому из братвы, лично нес ночное бдение у нашего забора.

Мама сделала неуверенный шаг в мою сторону. Я тоже качнулся вперед ровно на одно движение. А затем мы снова замерли.

Странное дело: человеку, особенно привыкшему к уличной жесткости, всегда чертовски сложно показывать свои истинные эмоции. И, как это чаще всего бывает, мы пуще огня боимся показать свою любовь самым близким, родным людям. Боимся показаться слабыми.

Но к черту гордость. Я отринул всё напускное и просто, как сопливый мальчишка, бросился навстречу маме.

Я подхватил её на руки, оторвав от скрипучих половиц крыльца, и начал кружить. Отдался целиком и полностью этому светлому, давно забытому чувству радости. И плевать было на все условности, на мой грязный костюм и сырость, особенно после того, как мама, на мгновение опешив, вдруг стала заливисто, совсем по-девичьи смеяться.

— Ну раз уж ты такой сильный, так, может, и сестрицу свою покружишь? — капризно надув губки, словно бы ревнуя к нашему веселью, подала голос Настя.

— А у тебя вон там свой кавалер имеется на посту. Жених вырядился весь в пух и прах — вот пусть он тебя на руках и носит! — отшутился я, осторожно опуская маму на ноги.

Мы с мамой рассмеялись еще громче, когда увидели, как комично рассердилась Настя. Вся такая важная стала, серьезная, брови насупила, щеки вспыхнули пунцовым цветом. Было кристально понятно: уж кто-кто, а Игнат для неё точно не безразличен.

Да и вообще всё было предельно ясно с этими молодыми людьми. Мне даже не нужно было обращаться к опыту своей прошлой жизни, чтобы увидеть, насколько нежно, украдкой и одновременно страстно они поглядывают друг на друга.

— А нам добрые люди уже успели рассказать, что старый дом наш сгорел, — сменив искреннюю радость если не на гнев, то на предельно серьезное, тревожное выражение лица, требовательно произнесла мама. — Но сказали еще и то, что его подпалил кто-то из недругов.

— Тот человек, который отдавал приказ сжечь наш дом, сейчас находится в тюрьме, — отчеканил я холодным тоном, стараясь успокоить её. — Так что ты, мама, не изволь беспокоиться. С ним покончено. Да и сама видишь — охрана у нас теперь имеется, надежная.

— И вот это меня пугает еще больше… Кто ты, Прошка? — она отступила на полшага, вглядываясь в мои глаза с настороженностью.

На самом деле у меня уже выработался стойкий иммунитет к этому вопросу. Сколько раз мне его задавал тот же начальник Николай Иванович Шидловский? Сколько раз о том же самом допытывалась Эля? Да, впрочем, и многие другие, столкнувшись с моими методами, манерой разговаривать, не раз задавались вопросом: кто же я такой на самом деле?

Вполне понятно, что моё нынешнее поведение, мои не по годам обширные знания и всё то, что я делаю — и главное, насколько лихо, жестко и быстро у меня это получается, — должно смущать простых людей. Особенно родных. Но я искренне рассчитывал, что это лишь вопрос привычки, и уже скоро подобных неудобных вопросов мне задавать не станут. Просто примут как данность.

— Я твой сын, мама. Просто тот, который внезапно повзрослел, — спокойно и с мягкой улыбкой ответил я.

— Спаси Христос Игната, который нас на вокзале встретил да проводил куда надо в целости и сохранности. А вот где мой собственный сын с самого утра пропадал — это вопрос… — поджала она губы.

Нет, ну что за женщина! Буквально минуту назад такие живые страсти и эмоции бурлили, слезы на глазах наворачивались, а тут на тебе — уже опять отчитывает, как нашкодившего пацана. Как я посмотрю, маме категорически не нравится терять контроль над ситуацией. И уж тем более — терять контроль над своими детьми. Но, боюсь, с этими новыми реалиями ей придется смириться. Жизнь пошла другая.

— Сейчас еще должны мясные лавки на рынке работать. Я денег дам, пускай Настя сбегает, продуктов докупит к ужину. Я-то сегодня набегался по горло, да еще и под дождем. Да, собственно, по мне это и так прекрасно

— Да хватает у нас нынче всего на столе, — устало усмехнулась мама, качнув головой. — Будущий зятёк растарался: и мяса парного принес, и сыра хорошего, и хлеба белого свежего… Прохор, скажи на милость, что тут вообще происходит, пока нас не было? Почему ты в таком наряде, Игнат на вид, так самый завидный, ну после тебя, жених. Настя уже и не горюет по пожару. Пятьдесят рублей Игнат ей выдал на обновки. Я против…

— Не нужно. Он… — я посмотрел на Игната, мнущегося с ноги на ногу у калитки. — Он заработал эти деньги благодаря мне.

А у меня в голове тем временем возник отнюдь не праздный и весьма логичный вопрос. Нужно было крепко подумать о том, как бы отправить маму, а заодно и сестру, куда-нибудь подальше из города. В безопасное место.

Потому что она, с её гиперопекой и стремлением всё контролировать, могла серьезно помешать моим ближайшим жестким планам. Впрочем, все те криминальные и финансовые механизмы, которые должны были привести меня к ожидаемому результату, уже были запущены на полную катушку. Маховик завертелся, и от меня, почитай, сейчас уже мало что зависело — оставалось только уверенно направлять это движение.

Единственное, что мне пока было не особо понятно во всей этой многоходовой партии, — как развернутся дела с этим Аркашей. С официальным, на секундочку, женишком моей невесты Эли. Ну и, разумеется, следовало ожидать отдельного делового предложения от следователя Шидловского.

Такого предложения, да еще и при весомой поддержке господина Мальцева, которое если и не возвысит меня сразу до потомственного дворянства, то в самое ближайшее время вполне может обеспечить хотя бы дворянство личное. А это уже совершенно иной статус и законная возможность открыто свататься к Элеоноре, не боясь быть спущенным с лестницы.

От добротной печи, которая была по уму оборудована для готовки сразу нескольких блюд (в ней можно было не только томить чугунки, ставя их ухватом прямо в жар, но и жарить на тяжелых верхних чугунных конфорках-жаровнях), пахло так одуряюще заманчиво, что у меня под ложечкой не просто засосало. Накатила такая слабость, что от головокружения я едва не хлопнулся в настоящий голодный обморок.

— Зови уже, Настюша, своего ненаглядного жениха. Давайте поснедаем с дороги, — устало, но тепло улыбнулась мама.

Настя было открыла рот, желая возмутиться такому смелому определению статуса Игната, но благоразумно не стала этого делать. Она лишь быстро одернула и поправила свой простенький сарафан (наверное, единственный из оставшихся, потому как остальная одежда сестры сгорела в старом доме) и легким шагом выпорхнула за дверь, навстречу своему кавалеру.

Но как только она отошла к калитке на достаточное расстояние, чтобы не быть услышанной, мама мгновенно преобразилась. Взгляд ее потяжелел:

— Ты мне дашь хоть какое-нибудь вразумительное объяснение всему тому, что происходит? — зашипела она требовательным шепотом. — Почему этот уличный оборванец Игнат щеголяет в таком наряде, который, поди, стоит как всё наше сгоревшее жилище? Откуда взялся этот богатый дом? У меня много вопросов, Прохор. Во что ты ввязался? Честно ли ты живешь?

Я сперва предостерегающе поднял руку, но когда одного этого жеста, как и моего строгого, решительного взгляда, оказалось недостаточно, жестко оборвал явно назревающий материнский наезд:

— Давай договоримся так, матушка. Ты будешь принимать меня таким, какой я есть, и впредь не станешь вмешиваться в то, что я делаю. Ничего незаконного я не совершаю. Никого не граблю, да и своим парням не даю этого делать. Можешь поспрашивать у соседей: за последний месяц в нашем районе не произошло ни одной кражи. Ни одной! А всё потому, что мало того, что мои ребята сами не воруют, так они теперь не дают этого делать и чужим пришлым бандам. Мы держим порядок… Мы чиним вещи. Просто живи в достатке и доверяй мне.

Я сказал это настолько строго и веско, что мама даже отшатнулась. Она отвернулась, её глаза предательски заблестели от выступившей влаги, и она едва не запустила в ход главную защитную реакцию любой женщины — слезы.

— Хорошо, сынок… — тихо выдохнула она, сдаваясь.

Я тепло улыбнулся и крепко обнял самого близкого человека в этом чужом для меня мире. Конечно, мама (как, наверное, и должно быть) в будущем еще не раз будет делить мое внимание и спорить с моей любимой женщиной. Но это ведь совершенно разные весовые категории любви, и они обе — самые дорогие мне люди. Ну, и сестра, само собой.

За ужином мы ели и много смеялись. Вкуснейшее, тающее во рту тушеное мясо, мягкий свежий хлеб, приготовленная мамиными руками яичная лапша, с которой не могли бы сравниться ни одни элитные заморские макароны из моего прошлого-будущего…

Но даже не это было главным. Главным было то, что мы сидели за одним столом, радовались простым вещам и искренне смеялись. Я пытался припомнить: а в прошлой, той моей жизни, случалось ли у меня нечто подобное? Нет. Однозначно нет.

Резкий стук в дверь, к великому моему сожалению, безжалостно разорвал эту семейную идиллию.

Игнат сидел за столом, ужиная вместе с нами. Могли, конечно, заявиться какие-нибудь незваные гости. Но по негласному правилу нашей формирующейся «благородной банды», если мой верный заместитель находился рядом со мной, это заочно означало, что я в полной безопасности. Именно Игнат назначал тех парней, кто должен был нести караул возле моего дома. И если он сидел здесь, уплетая лапшу, значит, заниматься административной работой на улице было некому. Был, правда, там еще один смышленый парнишка, которого мой вероятный будущий зять готовил себе в помощники для особых поручений… Но тот малец пока еще только учился нашему ремеслу.

Я отложил вилку и тяжело поднялся из-за стола, бросив быстрый взгляд на напрягшегося Игната. Стук повторился — на этот раз громче и настойчивее.

Стук в дверь становился всё более настойчивым, тяжелым. Дерево гудело под ударами чьего-то кулака. Это однозначно позволяло сделать вывод: за порогом стояли не те люди, которые могли бы спонтанно заглянуть к нам на вечерний чай с пампушками или дружеский ужин. Гости с добрыми намерениями так в дом не ломятся.

В голове молнией мелькнула мысль: от моей малейшей реакции сейчас зависит то, как этот тревожный стук воспримут мама с сестрой. Я должен излучать абсолютное спокойствие. Ни единым мускулом лица я не подал повода заподозрить угрозу. Чего

— Сядь! — негромко, но властно приказал я, хлестнув его взглядом.

Игнат как стоял, так и плюхнулся обратно, едва не разломав хлипкий стул от неловкого, резкого движения. Но даже этой короткой пантомимы хватило с лихвой. И Настя, и мама уставились на меня — строго, с немым вопросом и нарастающей тревогой в глазах.

Впрочем, пускаться в долгие успокоительные объяснения не было ни времени, ни желания. Нужно было открывать дверь.

Никаких резких движений. Уверенно, с прямой спиной я вышел в сени и решительно откинул засов, внутренне сжавшись в пружину, морально готовый к тому, что прямо сейчас придется бить на поражение. Крайне изматывающе, признаться, жить в таком ритме — постоянно вибрировать от напряжения и ждать смертельной опасности с минуты на минуту.

Дверь распахнулась. От человека, стоящего на крыльце, я никак не знал, чего ожидать. С одной стороны, нетерпеливый, нервный стук не сулил ничего доброго, но, раз дверь с петель он срывать не стал, оставалась надежда на конструктивный диалог. Окинув визитера быстрым взглядом в полумраке, я выдохнул: передо мной стоял не враг.

— Господин Жаров! Уж простите за не самую любезную встречу и отсутствие на моем лице бурной радости от вашего позднего визита… Но какова причина столь неожиданного появления? — ровным тоном выпалил я, намеренно не давая жандарму открыть рот первому и перехватывая инициативу.

Жарова я теперь считал не просто ситуативным союзником, а чуть ли не полноправным соратником. Раз уж этот служащий жандармерии нашел в себе стержень пойти против системы, рискнул погонами, сам открыл дело и арестовал-таки влиятельного Буримова, то мы с ним теперь точно тянем одну бурлацкую лямку. Сидим в одной лодке, где кругом одни акулы.

Жандарм тяжело, со свистом дышал. Мундир на нем сидел неровно. Было видно, что он очень спешил, а может, и вовсе бежал по темным улицам — дело для представителя его ведомства и сословия совершенно немыслимое, если только это не атака в штыковую на неприятеля.

— Пойдемте-ка выйдем, — предложил я, шагнув за порог.

По тому, как нервно Жаров косил взглядом в сторону темного огорода, где я недавно поставил добротный столик и удобные скамьи под старой яблоней, нетрудно было догадаться: предстоящий разговор категорически не предназначен для лишних ушей. Тем более, если эти уши принадлежат моим женщинам.

Мы прошли вглубь двора. Жандарм нервно отер пот со лба, блеснув в лунном свете пуговицами мундира, и глухо произнес:

— Из Москвы прибыл стряпчий… Адвокат для Буримова. И, судя по всему, дела наши крайне плохи, Прохор. Если этот душегуб всё же будет оправдан судом… Да я, признаться, заклятому врагу на поле боя не побоялся бы в глаза смотреть! Но на войне всё просто: там лицом к лицу с опасностью, пуля дура, штык молодец. А здесь… Здесь грязь, связи и подкуп. А Буримов ведь уже Богом клялся в камере, что со свету меня сживет, и до родных моих доберется…

Дела-а-а. Разворот неприятный, впрочем…

— Но мы же с вами этот вариант предвидели, — спокойно ответил я, доставая папиросу. — Вполне ожидаемо, что адвокат у человека с деньгами Буримова будет не местный уездный крючкотвор, а столичный, зубастый. Разве у нас не хватает собранной доказательной базы, чтобы надежно усадить его за решетку? Разве мало тех свидетелей и всеобщего общественного презрения к этому упырю?

Я говорил это ровно, уверенно, но на самом деле не особо понимал, почему обычный приезд столичного адвоката вызвал у бывалого жандарма такую откровенную, едва скрываемую панику.

Общественное мнение провинциальной Калуги сейчас было настроено категорически. Город не просто отвернулся от насильника — разозленная толпа была готова голыми руками растерзать Буримова в клочья. Здесь сработала старая, безотказная психология масс. Пока грозный лев жив, здоров и полон сил, к нему все боятся даже приблизиться, льстиво заглядывая в глаза. Но стоит царю зверей оступиться, угодить в капкан и получить тяжелую рану, как самый трусливый шакал, который раньше и носа бы из норы не высунул, дрожа от страха, теперь осмелеет, подойдет и с наслаждением укусит поверженного хищника за хвост.

Вот только если появится хоть малейшая вероятность, что этот самый «лев» сможет выкарабкаться, зализать раны и вернуть свою власть, — история примет совершенно иной, кровавый оборот. С этим насильником и завравшимся преступником я готов был разбираться по своим, жестким правилам, но пошел бы на это только в крайнем случае — если он умудрится выйти из зала суда на свободу.

А ведь опытный адвокат вполне может переломить общественное мнение! Представит всё так, будто кристально чистого человека, щедрого мецената и главную опору всех уездных сирот, вероломно оговорили. Что безжалостный режим обвинил его в преступлениях, которых он и в мыслях не держал. А уже доказанные эпизоды попытается вывернуть наизнанку: мол, корыстные девицы просто решили наглым шантажом вытянуть из почтенного купца деньги. И это будет явный камень в мой огород, ведь я в этом процессе выступаю не только как ключевой свидетель, но и как негласный помощник обвинения.

— Господин Жаров, вы так мне и не ответили, — спокойно произнес я, глядя жандарму в глаза. — В чем именно состоит особая сложность? Ну, будет адвокат не из местных, и что с того? Тем более что те немногие стряпчие, которые практикуют в Калуге, за подобное грязное дело попросту не взялись бы, опасаясь широкого общественного резонанса и гнева толпы.

Жандарм тяжело вздохнул и болезненно поморщился.

— Всё никак не могу привыкнуть к тому, как вы строите свои фразы и подбираете слова, Прохор… Впрочем, сейчас не об этом. Это не просто столичный адвокат. Это человек, который, как считают в высшем свете, не проиграл ни одного крупного дела. Я в годы службы в Москве лично присутствовал на его процессах и видел, сколь это яркий, гипнотический и незаурядный оратор. Он способен убедить присяжных в чем угодно… Фамилия его — Плевако.

А вот тут я так и сел на лавочку. Вернее сказать, тяжело осел, почувствовав, как ноги внезапно стали ватными.

Кто такой адвокат Федор Никифорович Плевако, я знал прекрасно. Настолько прекрасно, насколько об этом вообще мог знать образованный человек из будущего. Слышал о нем, читал исторические статьи. В моем времени даже выходил красочный сериал про этого знаменитейшего

— Противник у нас, мягко говоря, сильный… — задумчиво и глухо произнес я. — Значит, будем готовиться. Свой спектакль дадим. Да такой, что суд содрогнется.

Я пытался ободрить своего соратника, но на самом деле отчаянно пытался приободрить самого себя. В прошлой жизни я не то чтобы часто соприкасался с работой топовых адвокатов или прокуроров. Если и приходилось бывать на судах, то чаще всего по скучным хозяйственным арбитражам. Да, я увлекался юриспруденцией, немного знал законы России — по крайней мере те, что напрямую касались меня и моих делах.

Но я не хотел тешить себя пустыми иллюзиями. Глупо было надеяться на то, что я, даже со всеми своими знаниями из будущего, вдруг окажусь тем самым уникальным гением, который сможет на равных состязаться в словесной дуэли с великим адвокатом, чье имя золотыми буквами осталось в веках.

А еще с полной уверенностью можно было утверждать: адвокат, который принципиально не проигрывает судебные процессы, добивается этого в первую очередь потому, что попросту не берется за заведомо провальные дела. Громкое, великое имя на безнадежных тяжбах не сделаешь. Как не сделаешь его и на тех судах, где победа оказалась лишь частичной, с душком гнилого компромисса.

Вывод напрашивался пугающий. Значит, Федор Плевако — блестящий юрист, явно не страдающий от недостатка гонораров и славы, эхо которой докатилось даже до провинциальной Калуги, — увидел в деле Буримова лазейку. Увидел ту самую спасительную нить, за которую можно потянуть, чтобы вытащить своего состоятельного клиента на свободу, развалив все наши старания.

А уж если эта скотина выскользнет из-под катка правосудия, то, судя по его нраву, он непременно начнет мстить. И делать это будет страшно, с особым, извращенным купеческим размахом. Что же касается его собственного роскошного особняка, который дотла спалили мои ребята, — Буримов наверняка уже сложил в уме два и два, прекрасно понимая, из чьих именно рук чиркнула та спичка.

— Завтра, сразу после вашей смены, я предлагаю встретиться еще раз. Сядем и попробуем детально обсудить, на чем именно мы будем выстраивать железную линию обвинения, — жестко предложил я Жарову, ломая повисшую тяжелую паузу.

В любой другой ситуации жандарм наверняка поспешил бы одернуть меня, поставить на место или даже поднять на смех такую неслыханную дерзость. Это выглядело так, словно желторотое яйцо пригласило опытную курицу для ведения философской беседы о тонкостях сыска. По крайней мере, именно такая аналогия могла родиться в воображении Жарова — образованного дворянина, да еще и состоящего, как я уже успел понять, при весьма немаленькой полицейской должности.

Но вместо спесивого отказа он глухо произнес совершенно другое:

— У нас в управлении руководство сменили. И начальник жандармерии, и обер-полицмейстер в городе теперь новые. Из пришлых.

— Так это же, по идее, нам на руку… — начал было я.

В голове сразу мелькнула логичная мысль: те столичные назначенцы, кто пришел на смену зажравшимся старым элитам, еще не успели испачкаться в коммерческих связях с Буримовым. А значит, будут топить его по-серьезному, ради выслуги, отчетности и новых звезд на эполетах. И если уж включится жесткий административный ресурс государства, то никакие гениальные адвокаты не спасут. Но, как оказалось, я еще слишком самонадеянно и неуверенно плавал в мутном море политических реалий того времени.

— Я не могу всего понимать и знать наверняка, это лишь Господу Богу дозволено, — покачал головой Жаров, горько усмехнувшись. — Но я почти уверен: Буримов для новых властей, а возможно, и для самого губернатора — фигура крайне удобная. Чтобы навести в уезде свои, жесткие порядки, им придется ломать хребет местному сопротивлению — всем этим зажиточным промышленникам и влиятельным купцам, привыкшим к сытой вольнице. А судя по всему, наш новый губернатор признает лишь ту власть, которую сам крепко держит за горло. Сломанный, сидящий на коротком поводке и замазанный в уголовщине Буримов, готовый сдать всех конкурентов ради спасения своей шкуры, — для них идеальное орудие.

А Жаров-то умен. Чертовски умен. И куда только подевался весь тот восторженный юношеский задор, с которым он еще недавно допытывался у меня о заморских новаторствах в области криминалистики? Сейчас, прямо на моих глазах, этот интеллигентный следователь стремительно превращался в матерого волка. Хищника, который отчетливо осознает, в каком диком, пропитанном циничными интригами лесу ему приходится выживать и работать.

Неожиданно громкий, на повышенных тонах разговор у входных дверей заставил нас обоих одномоментно вздрогнуть и обернуться. Я быстро, скользящим шагом вышел из-за раскидистой кроны старой яблони, которая могла бы укрывать нас от палящего солнца, если бы оно только светило — но небо оставалось по-осеннему хмурым, налитым тяжелым свинцом и преддождевой сыростью.

— Да у нас сегодня в доме прямо день открытых дверей какой-то. Какие… неожиданные гости, — процедил я сквозь зубы, не испытывая ни малейшего удовольствия от происходящего, и твердым шагом направился к крыльцу, чтобы встретить очередных визитеров.

Глава 18

Калуга.

Июнь 1887 года.

— Николай Иванович, как же я рад вас видеть! — слова вырвались сами собой, и я тут же натянул на лицо самую любезную и, смею надеяться, искреннюю улыбку.

Но не только радость переполнила меня. Он был не один. Рядом с ним, словно два изысканных силуэта, стояли его супруга и… дочь. Это сразу сняло камень с души: визит не был карательным. Если бы начальник явился с намерением отчитать или обругать меня, или даже выгнать из дома, который на балансе завода, вряд ли он притащил бы с собой дам, да еще и таких, что их присутствие в скромной обители рабочего казалось почти немыслимым.

А вот что касается дочери…

Елизавете Николаевне было четырнадцать. До сего момента она существовала для меня лишь как некое абстрактное понятие — «дочка директора». Никогда не видел ее прежде, лишь слышал, что «красавица». И вот теперь, увидев ее, я вынужден был признать: так оно и было. Темные косы обрамляли нежное, чуть румяное лицо, а большие, любопытные глаза внимательно рассматривали мой скромный двор и меня самого.

Девушка поймала мой взгляд и тут же смущенно опустила ресницы. И, к моему собственному удивлению, я почувствовал, как легкий румянец заливает мои щеки. В ту пору, в 1887 году, прийти с дочерью в дом молодого человека, да еще и холостого, пусть

Я попытался поскорее выкинуть эти нелепые мысли из головы. Ну, право слово, ведь я… я не дворянин, не принадлежу даже к именитому купеческому сословию. А дворянину Шедловскому, если и родниться с купцами, то лишь с самыми знатными и богатыми, имеющими капитал и положение. Моя же судьба — стоять у станка, пусть и с амбициями. И все же факт оставался фактом: его красавица-жена и его красавица-дочь стояли здесь, на пороге моего домишка.

— Как же так получилось, Прохор, что ты не прибыл ко мне сразу после того, как всё это произошло? — мягко, почти отечески укоризненно, произнес Шедловский, в голосе которого, однако, слышались нотки искреннего расположения. Он оглядел свой «свиту», затем вновь повернулся ко мне. — А мне, представь, и не с кем было отпраздновать! Вот решил прогуляться со своими родными и заглянуть к тебе на огонёк.

— Милости просим… Прошу прощения, господин начальник, но нету у нас разносолов… — начал я, чувствуя, как неловкость сковывает язык. Он поднял руку, останавливая меня, его жест был не приказным, а скорее дружески-останавливающим.

В этот самый момент из-за угла дома, видимо, с заднего двора, вышел жандарм Жаров. Он двигался осторожно, словно пытаясь пройти незамеченным и «ушмыгнуть» прочь, но путь к улице был перекрыт нашим разговором, который велся всего в нескольких шагах от калитки. Перелезать через покосившийся забор жандарму, человеку в форме, было, очевидно, не по статусу. Он остановился, с досадой оглядываясь.

— Господин Жаров! Какая неожиданность увидеть вас здесь! — голос Шедловского прозвучал с ноткой вежливого, но проницательного удивления.

Он протянул руку жандарму. А ведь далеко не все руки подают жандармам, особенно такую спесь демонстрируют военные, но бывает, что даже и дворяне не на военной службе.

Жаров коротко пожал руку, его взгляд скользнул по Шедловскому, затем задержался на мне.

— Я уже ухожу, Николай Иванович. Был рад вас видеть, — произнес он быстро, почти сбивчиво, а затем, повернувшись ко мне, добавил, понизив голос, но с подчеркнутой интонацией: — Прохор… Помните, о чём мы с вами поговорили.

Это было скорее утверждение, чем вопрос — едва уловимое напоминание о недавнем, весьма неприятном разговоре.

— Куда уж тут забудешь, господин Жаров, — усмехнулся я, стараясь, чтобы мой смех не прозвучал слишком горько.

Жаров лишь чуть заметно кивнул и, наконец, удалился, растворившись за поворотом.

Я широким жестом пригласил гостей в дом, чувствуя себя неуклюжим хозяином перед такими высокопоставленными особами. И тут же увидел не просто растерянность своих родных. Что Настя, что мама — обе остались стоять словно бы остолбеневшими изваяниями. Такими прекрасными и застывшими, что казалось, их мог создать только рукой великий мастер из какого-нибудь редкого мрамора, а не случайность судьбы.

— Мама, я попросил бы вас, будьте добры, приготовить чай, пожалуйста, — сказал я, стараясь придать голосу уверенности, чтобы вывести их из оцепенения.

Шедловский, обращаясь к моей матери с той же любезной простотой, что и ко мне, добавил:

— Да, я попрошу вас, милостивая хозяйка, занять моих женщин, если будете так любезны, а с Прохором нам… нам нужно поговорить.

Его взгляд вновь вернулся ко мне, и в нем промелькнула серьезность, не допускающая отлагательств.

Кабинетов в этом доме, разумеется, мы не имели, да и любая комната здесь была столь мала и тонка, что, отойди чуть в сторону, и каждое слово обязательно будет услышано. Поэтому, без лишних слов, мы вновь вышли на улицу, к той самой лавочке у калитки, где только что разговаривали с жандармом. Холодный ветерок обвевал лица, а осеннее солнце уже клонилось к закату, бросая длинные тени, предвещая вечер и, возможно, непростой разговор.

— Что ж, Прохор, — голос Шедловского упал до почти неразличимого шепота, и он подался вперед, так что я почти физически ощутил его дыхание, пахнущее крепким табаком, несмотря на то, что он еще не курил. — То, что мы с тобой провернули… это между нами. Никому. Никогда. Даже шепот, даже намек — он может стоить нам обоим слишком дорого, ты понимаешь?

Его глаза, обычно спокойные и уверенные, на мгновение дрогнули, выдав скрытое волнение. Он потер пальцы, будто пытаясь стереть невидимую грязь или снять напряжение.

— И знаешь… –он откинулся на спинку скамьи, его взгляд потерял часть своей жесткости, сменившись на что-то вроде недоуменного, почти отеческого восхищения. — Ты оказался прав. Черт возьми, Прохор, я перестаю удивляться тебе. Словно ты видишь будущее, или черпаешь знания из воздуха, что ли.

Он покачал головой, и на лице его промелькнула тень улыбки. Я же был невозмутимым. Серьезно, с достоинством принимал слова. Нечего показывать, к примеру, восторженную реакцию, что безмерно счастлив и благодарен. Иначе от меня будут ждать уступок во всем. Я не хочу уступать в малом.

— И потому, завтра же утром будь на заводе. Ни минуты промедления. Займешься «Царь-поездом». Я ставлю тебя главным инженером этого проекта. Формальности уладим, документы подпишем, не беспокойся.

Затем его лицо вновь посерьезнело.

— С директором гимназии я уже говорил. Он согласился принять у тебя экзамены экстерном. Подготовься, Прохор, это будет скоро, возможно, уже к концу недели, но Элеонора Рудольфовна убеждала меня, что любой экзамен тебе по плечу. Понимаешь, без формального образования, без этих аттестационных листов, о каком твоем соавторстве, о какой серьезной должности может идти речь? Это не моя прихоть, таковы правила. Если ты не сдашь, то… ты сам понимаешь, что все это останется лишь добрым помыслом.' Он смотрел на меня строго, но с отчетливой надеждой, словно оценивая мою решимость и внутреннюю силу.

— Безусловно, Николай Иванович. И не сомневайтесь, что этот экзамен я пройду, — ответил я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, хотя внутри уже зарождалась лихорадочная мысль о том, где искать учебники по латыни и греческому, как в кратчайшие сроки усвоить то, что иные годами штудируют в гимназических классах.

Без латыни, греческого, я все сдам. Надеюсь, что с таких нахлестом, что мне под честное слово дадут аттестат, но я выучу и латынь и греческий, если нужно. Хотя какая в них нужда?

Шедловский вновь замялся.

— Вы ведь хотели еще что-то сказать, Николай Иванович? — спросил я, осторожно подталкивая его, предлагая негласное разрешение к откровенности.

— Да… Нет, это совсем неудобно, Прохор, совсем неудобно, — пробормотал он, словно споря сам с собой, его голос был глухим. Затем решился, поднял глаза, и в них мелькнуло что-то похожее на просьбу. — Но да. Ты ведь понимаешь, что нас с тобой связывает не только работа, но и общая тайна, а значит, и некая… ответственность? А еще… что именно я, Николай Шедловский, увидел в тебе не просто рабочего, а человека, к чьему мнению стоит прислушаться, человека, способного на большее, чем уготовала ему судьба?

— Я это ценю, Николай Иванович, и всё понимаю. И то, что нам лучше быть в хороших отношениях, ибо много, очень много еще работы и новаторства впереди, — сказал я, чувствуя, что это не просто слова, а признание новой, хрупкой связи, возникшей между нами, людьми разных сословий, временно стершей границы чинов и богатства.

Шедловский глубоко вздохнул, будто сбрасывая с плеч невидимый, но тяжелый груз. Он достал из изящного серебряного портсигара папиросу, постучал ею о крышку, утрамбовывая табак с привычной аккуратностью. Его движения были отработаны, почти ритуальны. Затем, не спрашивая моего разрешения — ибо я некурящий, и табачный дым был мне совсем неприятен — чиркнул спичкой и закурил. Я не стал возмущаться, понимая, что сейчас не время для подобных придирок. Облачко едкого, но ароматного дыма окутало его голову, словно завеса, за которой он мог на мгновение скрыться от мира и от себя самого.

— Моё положение, если уж быть откровенным, Прохор, сейчас примерно такое же, как и у тебя, только в другом масштабе, конечно', — начал он, глядя сквозь дым. — Я ведь еще не утвержден в должности директора, лишь исполняющий обязанности. Хотя, конечно, утвердят… Но я уже вижу, как влиятельные господа, в частности Мальцев, жаждут забрать этот проект «Царь-поезд» себе, присвоить все лавры. Им нужна победа, а не мои заслуги, и тем более не твои. Без тебя у него ничего не получится, Прохор, ровным счетом ничего.

Он произнес это скороговоркой, быстро, словно пытаясь выплюнуть неприятную правду, затем сделал две глубокие затяжки, пуская густые клубы дыма в вечерний воздух.

Мне подумалось, что курильщики, кажется, обладают чуть большими возможностями для ведения диалога, чем человек некурящий. Вот как сейчас Шедловский закрылся плотной завесой табачного дыма, предоставляя мне возможность додумать, взвесить и что-то сказать, не испытывая прямого давления его взгляда.

Я привык отвечать на нормальные человеческие отношения тем же. А еще жизнь, со всеми ее нелегкими уроками, научила меня, что от добра добра не ищут. Это была редкая, неожиданная возможность, которую глупо было бы упускать.

— Я останусь с вами, Николай Иванович. И это будет наш проект. Только… Николай Иванович, это НАШ проект, — сказал я, выделяя последнее слово особой интонацией, видимо, произнеся именно то, что он хотел от меня услышать, и, возможно, даже больше. В его глазах что-то вспыхнуло — то ли облегчение, то ли новая решимость, то ли и то, и другое.

— Понимаю…' — он кивнул, медленно выпуская последнюю струю дыма. — Много у тебя еще задумок, Прохор? Ну, таких, которые обязательно должны быть передовыми и на которых можно заработать очень много денег? Вложить в производство, расширить, преумножить?

В его голосе вновь зазвучал тот деловой, хваткий тон, что был ему так присущ.

— Не сомневайтесь, Николай Иванович, — коротко ответил я, и в этой краткости была моя непоколебимая, почти наглая уверенность.

Он усмехнулся, бросил окурок в пыль у своих ног, небрежно притоптав его каблуком.

— Был такой мужик, Прохор, изобретатель Кулибин. Так вот он даже в те темные времена, когда дворянство иначе, как по рождению, не получить было, своими изобретениями сумел стать дворянином, получил огромные деньги, еще и в Академию наук зачислен был. Так что, понимаешь, Прохор, какое будущее может ждать тебя? Какие горизонты открываются, если ты проявишь себя?

Он указал рукой куда-то вдаль, в сторону заходящего солнца, будто там, за дымкой, уже рисовались картины моего грядущего величия. А я и без него уже понимал, просчитал ситуацию и даже развивался в нескольких направлениях. Например, могу стать серьезным общественным деятелем. Я же все еще глава рабочего движения на заводе.

— Николай Иванович, история Кулибина… не совсем хороша, если быть честным. Я ее знаю, читал, — мягко, но твердо перебил я его, чувствуя потребность внести ясность в этот идеализированный образ. — Его изобретения, большинство из них, сразу же ложили на полку, мало что продвигалось дальше чертежей и макетов. А ведь это он был первым, кто создал оптический телеграф, кто построил самоходное судно… И умер он, по сути, в нищете, не имея даже гроша за душой. Хотя действительно мог иметь много денег, но вкладывался постоянно в свои гениальные идеи, которые в то время, увы, оказались никому не нужны, кроме него самого.

Я посмотрел на Шедловского, в надежде, что он уловит тонкий, горький смысл моих слов. Великие идеи — это одно, а их реализация и признание — совсем другое, особенно в России.

— Удивительно… — Шедловский покачал головой, в его глазах читалось искреннее изумление. Он поймал мой взгляд, задержал его. — Вот откуда ты всё это знаешь? Откуда эти сведения, Прохор? Это ведь не из заводской библиотеки, уверен.

— Читаю много, Николай Иванович. Слушаю много умных людей, вот как и вас. А памятью меня Господь одарил такой хорошей, что где бы я что ни услышал, всё запоминаю вмиг, а потом и из додумываю самостоятельно, — ответил я, стараясь не слишком уж сильно льстить, но и не преуменьшать свои способности. Это была полуправда, но достаточно убедительная.

— Так ты не перейдешь к Мальцеву? — Вопрос прозвучал, что называется, «в лоб», а тон его голоса, слегка приподнятая бровь и внимательный взгляд требовали однозначного ответа. Время для дипломатии кончилось.

— Нет, к нему я не перейду. Вот сейчас, откровенно, об этом принял решение. Ибо, если по-человечески, то и

Это было не только о выгоде, но и о каком-то внутреннем, глубинном выборе, о лояльности, которая для меня, человека из другого времени, имела особое значение.

— И ты понимаешь, Прохор, что Мальцев смог бы выписать себе из гимназии свидетельство об успешном окончании даже без экзаменов? Что он мог бы институт тебе выбить? Может, даже тоже без экзаменов? — голос Шедловского стал уговаривающим, но с оттенком проверки, словно он проверял на прочность мою только что озвученную верность.

— Николай Иванович, не уговаривайте меня, не перейду я к Мальцеву, — сказал я.

На мгновение Шедловский нахмурил брови, а затем расхохотался в полный голос, звук его смеха эхом разнесся по двору, нарушая осеннюю тишину.

— Я? Себя уговариваю? Ну вот это сильно! Не зазнавайся, Прохор! — он отмахнулся, но в его глазах горел некий огонек, который я счел за одобрение.

— А хотите, подарю вам удивительное изобретение… Нет, не подарю. Моё имя тоже должно быть на нем, — я поймал его на слове, внезапно почувствовав прилив азарта.

— Ты меня еще спрашивать об этом хочешь? Вываливай всё, что у тебя есть, Прохор! Всё до последнего винтика! — Шедловский подался вперед, его глаза блестели, руки нетерпеливо задвигались.

Да, общая страсть к созиданию, стремление создать что-то новое не просто объединяло людей, но даже рвало сословные шаблоны. Я впервые чувствовал себя, может, не совсем равным, конечно, Шедловскому. Но речь сейчас шла не о сословности, а о том, что он все-таки мой директор, а я его подчиненный, и что он просто выглядит старше. А я уж так приучен еще и воспитан в прошлой жизни, что к старшим имею уважение.

Я улыбнулся и прошмыгнул в дом. Подумал о том, что нужно на заводе сконструировать себе хороший сейф. Чертил я немало, и некоторые из тех моих чертежей, которые здесь хранились, в хороших коммерческих руках стоили бы миллионы полновесных нынешних рублей.

«А может, продать что-нибудь Эдисону?» — мелькнула шальная мысль.

Сперва я ее прогнал как шутку, а потом подумал о том, что в целом эта идея далеко не глупа. Какое-нибудь изобретение можно было бы и продать, для того чтобы значительно улучшить свое финансовое положение. Эдисон, конечно, был дельцом жестким, но платил хорошо, когда видел потенциал.

У меня все было разложено, и я прекрасно знал, где чертежи чего находятся, даже не подписывая их. Примус… Великолепное изобретение для этой эпохи, которого еще нет. Когда именно он был изобретен, я не знал, но точно помнил, что на моей «родине» он был повсеместным, а здесь люди все еще жгли дрова или уголь в керосинках для приготовления еды.

Я пользовался своими связями, в том числе и с Элей. И вот как раз о примусе она должна была искать хоть какие-то упоминания в тех доступных журналах, которые есть у нее в доступе в библиотеке. Я попросил ее найти что-то про «беспламенные керосиновые печи» или «бытовые керосиновые аппараты».

А ведь сделать такой прибор не стоило особых усилий. Поршневой насос условной конструкции я мог бы изобрести за полсмены на заводе, а то и быстрее. С медью тоже, думаю, никаких проблем не будет. В России ее хватает. Нужно было лишь грамотно скомпоновать идею и подать ее Шедловскому.

— Что это?— спросил Шедловский, туша сигарету о деревянный стол. Как-то некультурно…

— Я назвал это горелкой, — ответил я, протягивая ему чертеж.

Глава 19

Калуга.

Июнь 1887 года.

— Как говоришь? Что там изобрел? Горелку? Почти как горилка, то есть водка, — усмехнулся начальник, внимательно рассматривая рисунок.

Так себе юмор… Но я уже начинал подмечать некоторые черты характера Шедловского. Когда он исключительно возбужден, а это человек — фанат своей работы, — то вел себя несколько странно. В том числе и глупо отшучивался.

— Название можете и другое придумать… Вон, пусть Арсений назовет. Примусом, например… Николай Иванович, мы можем открыть цех по производству таких вот горелок и зарабатывать на этом большие деньги, которые можно будет вкладывать в развитие производства в дальнейшем. Возьмём патент, расскажем об изобретении в газетах. На первых порах продавать будем недорого, народ распробует… Это же не надо для того, чтобы вскипятить воду, жечь печь. Для лета, когда разжигать печь, чтобы приготовить еду, в доме невозможно находиться, это большое подспорье для любой хозяйки…

— Да что ты мне объясняешь? Я разве уж не понимаю этого? — Он посмотрел на меня, улыбнулся.

— Забираю это с собой. Поставлю на производство Арсения, которого ты избил. Кстати, нужно будет, чтобы ты у него прощения попросил, парень-то он толковый. Вот пусть и наладит это производство, — сказал он.

— Не имею никаких возражений, — улыбнулся я. Арсений, конечно, был крепким парнем, но не злопамятным, я это уже понял. И если Шедловский ставит его на такое ответственное дело, значит, он действительно в нем что-то видит.

А сам подумал о том, что можно было бы даже изобрести радио, и чтобы уже точно не было никаких споров между Маркони и Поповым, кто первый. Русский изобретатель будет первым. В принципе, радио я знаю, как собрать, и телефон тоже… А еще и холодильник, пылесос… Но тут, конечно, нужна электрификация.

Столько всего можно изобрести, что просто голова кругом идет. И заработать на этом огромное состояние. И, к сожалению, нам нужен человек, который сможет всё это продавать.

— К моему великому сожалению, Николай Иванович, обойтись без Мальцева мы не сможем. Это же всё нужно продать, — высказал я свои опасения.

— Посмотрим. Это уже не твоя забота, ты и без того, как я посмотрю, голову свою занимаешь очень важными делами… А я вижу перед собой, знаешь кого? Русского дворянина, богатого, знатного. Как тебе Лизонька? Она еще мала. Но пройдет четыре года, и будет понятно, что ты из себя представляешь, — усмехаясь, сказал Шедловский, бросив на меня лукавый взгляд.

Я тоже улыбнулся и сделал вид, что сильно засмущался. И говорить о том, что сердце-то мое занято, было нельзя, подставлять Элеонору

Было видно, что Николай Иванович Шедловский не хотел бы покидать это уютное местечко в саду возле дома. Он был из тех людей, которые горели работой и явно забывали, что нужно еще уделять внимание и семье. Но все же вскоре мы присоединились к чаепитию. И, на удивление, нашли общий язык. Хотя говорил в основном я, ну и Настя вставляла свои «три копейки». Мама только молчала все время, смущаясь такой представительной компании, засматривалась на меня и умилялась.

* * *

Калуга.

Июнь 1887 года.

— Давайте, братцы, не стоим на перекурах, работаем! — подгонял я рабочих сборочного цеха. Только что вернулся с проверки других цехов.

— Мы просили девятичасовой рабочий день. Нам его дали, ну, значит, должны и показать, что не зря. Норму выработки не будем делать — вернется все как прежде, снова семей своих видеть не будете, — приговаривал я, мотивируя рабочих к интенсивному труду. Моя система работала, и люди, видя реальные изменения и улучшения условий, были готовы стараться.

Пять дней прошло… Казалось бы, что за срок, вообще ничего невозможно сделать, но у меня тут словно бы крылья росли за спиной, и как будто бы кто-то подталкивал в спину и давал импульсы в голову, чтобы я все быстрее делал, изобретал, обдумывал.

Ну а когда я вчера получил вожделенный документ об окончании гимназии…

Вот такое дело, что похвастаться я этим не могу ни перед кем. Директор просил до сентября даже не заикаться о том, что он выдал мне такое вот свидетельство. Хотя я уже догадался, что там явно «подхимичили» и сделали таким образом, что я как будто бы обучался.

Деньги и связи и в этом времени делают просто невозможное, в этом времени так тем паче. Впрочем, мне стоило провести два вечера с Элеонорой Рудольфовной, причем у нее дома, и официально по, даже не просьбе, а требованию Шедловского, чтобы она подтянула меня в знаниях…

Смешно… Да мы целовались и прикасались друг к другу практически две трети всего того времени, которое проводили вместе якобы за обучением. И что это за обучение такое, чтобы за несколько дней усвоить достаточно нелегкую, особенно для людей нынешнего времени, программу гимназии?

Спасибо советскому образованию! Вот как есть, поклонился бы, если бы образ этого самого образования вдруг предстал передо мной. Проблемы вышли только со словесностью и письмом. Там я, грубо говоря, на троечку с плюсом отработал, хотя и получил зачёт. Но компенсировал все это знанием технических предметов.

Так что теперь я официально работал инспектором. Если кто-то, сложись мои планы, как я это думаю, будет писать мою биографию, явно будет задаваться вопросом: кто ты такой? Ну, пусть гадают.

— Паровоз… Прохор, взгляни, — подозвал меня к себе подмастерье Ульян.

С моей подачи он стал подмастерьем. Ну и я треть своего рабочего дня примерно тратил на то, чтобы парня обучить. Хотя и его наставник тоже активизировался, и теперь парень, можно сказать, что самородок. Стоило направить на нужное русло, да показать, что да как. А еще и собственный пример, что все возможно, нужно только работать над собой… И вот он, мотивирован, отринул лень, работает и познает.

Я подошел, несколько раз нажал на поршень, поднес зажженную спичку, и полыхнул огонь. Чуть меньше вытяжку.

Передо мной стоял примус, горелка. Хотелось бы сказать, что полностью мое детище, но это было не так. Арсений тоже возился с парнем, и это они в четыре руки сконструировали по моим чертежам.

— Пошли к начальнику завода. А тебе на сегодня премия пять рублей, а дальше посмотрим. Я думаю, что за такое тебя и в мастера через полгода переведу, — сказал я Ульяну, похлопав его по плечу.

— Ты экий важный стал, — сказал стоящий неподалеку мастер Архип, ехидно улыбаясь. Как оказалось, завистник, еще тот тихушник, а вот теперь раскрывается в полную калитку, не может свою злобу и желчь дальше держать внутри себя и тихо работать, не выпячиваясь.

— Архип, ты уже свое задание сделал? Что-то я не вижу одиннадцатую сцепку вагонную, — развернувшись на одной ноге, жестко посмотрев на него, сказал я.

* * *

— Прохор, меня сильно удручает то, что Аркадий более не появляется, — сказала моя любимая женщина, ее тонкие брови сошлись на переносице, выдавая глубокую тревогу.

Мы располагались с ней в номере гостиницы, который мне приходилось снимать для наших встреч. Уютная комната, обставленная со скромным вкусом, служила нашим тайным убежищем от любопытных глаз и строгих нравов. За окном шумела осенняя Калуга, а здесь, за плотными шторами, царила своя, интимная атмосфера, наполненная запахом цветочных духов Элеоноры и моим терпким одеколоном.

Батюшка ее был все еще недоволен, хотя бы уже и не то что подозревал, но наверняка знал, что мы встречаемся. Его холодные взгляды, которые он бросал на меня при случайных встречах, говорили о многом. Но поделать ничего не мог.

Правда, тут сработало искусство пресмыкаться перед лицом начальствующим у Рудольфа Карловича. Я ведь сейчас по статусу, получается, что выше его. Мои успехи на заводе, а теперь и за его пределами, становились легендой. Более того, запрос губернатору был уже дан, чтобы мне определить чин коллежского асессора. Так что не временщик я, а уже плотными корнями обрастаю в своем статусе, становясь частью системы, которую еще недавно презирал. Этот чин, дарованный мне благодаря ходатайству Шедловского, был не просто формальностью, а пропуском в иной круг общества, где мой голос имел бы несравненно больший вес.

— Любимая, я тоже в это особо не верю, но может, он смирился? Те слухи, которые мне удалось распространить по городу, что чуть ли не подрались два начальника важнейших заводов в Калуге — это ведь тоже делает меня важным. Может, подумали о том, что я могу обратиться к Мальцеву, и даже Аркаша с его родителями тут не совладают? Слишком уж этот промышленник статусный, его слово имеет вес даже выше губернатора, если речь идет о делах внутри губернии. Они бы не рискнули идти против моей возможной связи с ним. Страх перед возможными последствиями для их собственного положения мог стать решающим фактором.

Элеонора задумчиво кивнула, ее пальцы нервно перебирали кружево на манжете.

— Может, и так… Скажи, а ты все это делаешь

В ее голосе звучала смесь гордости и опасения, и я не мог не улыбнуться. Она видела во мне не только возлюбленного, но и растущую силу, которая меняла ее мир. — Обо мне, любовь моя, — сказал я и посмотрел на изящные изгибы великолепно сложенной женщины, что сейчас сидела на краю кровати, чуть склонив голову. Свет лампы ложился на ее волосы золотистыми бликами, подчеркивая мягкость линий ее плеч и шеи.

Мы играли с огнем. Всем огнем, который бушевал внутри нас. Многое я допускал в наших встречах, кроме самого главного. Элеонора все еще была девственна. И я, как человек из будущего, этого уже просто откровенно не понимал. Мои в меру нахальные попытки ускорить наши отношения и довести до логического, может, не до свадьбы, но до предсвадебной брачной ночи, оканчивались чуть ли не ссорами.

Каждая моя попытка приблизить ее, пересечь ту невидимую черту, натыкалась на ее внутреннюю стену, воздвигнутую воспитанием, страхом и понятиями чести. Я видел в ее глазах желание, отвечающее моему, но она словно боролась сама с собой, подчиняясь неким неписаным правилам, что для меня были лишь архаичными пережитками.

— Эля, ты уже достаточно мне доверяешь? — спросил я серьезно, с трудом отлепив свой взор от женских прелестей и посмотрев прямо в глаза своей женщине. Мне нужно было понять, что именно ее останавливает, разрушить эту невидимую преграду между нами.

Она подняла на меня взгляд, и в ее глазах я увидел целую гамму чувств: нежность, страх, сомнение, и ту самую борьбу.

— Мы месяц вместе… Мы все еще не можем быть мужем и женой… Это неправильно, Прохор. Мой отец… да и весь свет… Что они скажут? Если что-то пойдет не так…

— Можем! — громко, чуть ли не криком сказал я, спрыгивая с кровати и вставая в полный рост.

Я был обнаженным, перевозбужденным, как это постоянно бывало при подобных встречах. Моя кожа горела, каждая мышца напряглась от сдерживаемого желания, и я уже считал, что более чем достаточно я испытал стойкость, честность и понимание страхов своей женщины. Ее целомудрие было для нее щитом, а для меня — непонятным препятствием. Но я был готов его преодолеть, убедить ее в искренности своих намерений.

— Мы можем повенчаться в церкви, и без согласия твоего батюшки! Перемени веру, встань православной! Я знаю, что для тебя это будет трудно, но я готов пройти этот путь с тобой, поддержать тебя во всем. Тогда ни твой отец, ни его предубеждения не будут иметь значения. Мы будем семьей, связанной не только любовью, но и духовным обетом перед Богом.

Ее глаза расширились, и я увидел, как ее сердце бьется в горле. Мысль о перемене веры была для нее, лютеранки, огромным шагом, едва ли не большим, чем сам брак. — Да, я готова веру переменить… — прошептала она, ее голос дрожал. — Но что будет, если тебя рядом не станет, а я уже не девица? Что тогда? Какой будет моя участь? Что я скажу своему отцу? Как буду смотреть людям в глаза?

— А мало ли в наш развратный век подобного? — вырвалось у меня с досадой, голос был хриплым от нахлынувших чувств, от обиды на ее страхи, на эти устаревшие предрассудки, что вставали стеной между нами.

Мне, человеку из другого времени, где отношения строились на совсем иных принципах, было трудно понять, почему простой физический акт любви воспринимался как клеймо, как приговор. Я видел вокруг себя разврат и лицемерие в куда больших масштабах, чем обычное человеческое желание близости. Разве моя Элеонора, с ее чистой душой и искренней любовью, могла быть приравнена к тем, кто продавал себя за деньги или положение? Мои слова прозвучали жестче, чем я хотел, но внутри меня бушевал ураган из желания, нежности и какой-то отчаянной безысходности.

— Я не какая-то развратница! — ее голос, до того тонкий и дрожащий, вдруг наполнился стальной решимостью.

Она подняла голову, глядя мне прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни капли страха, лишь гордость и непоколебимая вера в собственную честь. Ее плечи выпрямились, тонкие руки сжались в кулаки, а лицо, до того бледное от волнения, покрылось легким румянцем негодования. В эту секунду она была невероятно красива в своей оборонительной стойке, и я понял, что перегнул палку. Моя грубость ранила ее, и я тут же пожалел о своих словах.

Молчание повисло в воздухе, тяжелое, как свинцовое покрывало. Я, стоявший обнаженный посреди комнаты, почувствовал, как жар страсти медленно отступает, уступая место холодному уколу совести. Начал успокаиваться, коря себя за эту слабость, вызванную с жесточайшим напором инстинкта размножения.

Или все же любви? Это была извечная дилемма, что преследовала человека во все времена. Между физиологией и духовностью пролегала тонкая грань, и я понимал, что для Элеоноры она была особенно значима. У нас соприкасанием душ все в порядке. Я чувствовал ее мысли, ее настроения, ее радости и печали, словно они были моими собственными. Мы были созвучны на каком-то глубинном, невысказанном уровне. А вот соприкасанием тел есть какая-то трагикомичная ситуация, словно невидимая стена, сотканная из социальных условностей и ее собственных глубоких убеждений, стояла между нашими желаниями. Я сделал шаг к ней, протягивая руку, пытаясь жестом показать свое раскаяние. В ее глазах еще теплился огонек обиды, но он начал таять под моим покаянным взглядом.

— Прости меня, Эля, — прошептал я, и мой голос был почти неслышен. — Я не хотел тебя обидеть. Я просто… я так сильно тебя желаю, что порой теряю голову. И я не хочу, чтобы ты страдала из-за моих необдуманных слов.

Она опустила взгляд, ее ресницы дрогнули, и я увидел, как ее хрупкие плечи слегка опустились. Затем, спустя долгую, мучительную паузу, она подняла на меня глаза, полные какой-то решимости, смешанной с робостью. Ее губы едва заметно задрожали, прежде чем она произнесла слова, от которых все звуки внешнего мира тут же исчезли.

— Я готова… только не больно… — Ее голос был едва слышен, шепот, утонувший в шуме моей собственной крови. В этих двух

Какие тут Аркаши, или Буримовы, суд по которому должен состояться уже через неделю? Какие чины, какие заводы, какие интриги? Все это и не имело никакого значения, когда я услышал эти слова. Мой мир сузился до одной только Элеоноры, до ее трепетного, уязвимого сердца, что она сейчас открывала для меня.

Может, нам и не хватает какого-то обряда, какой-то официальной печати, чтобы перед людьми называться мужем и женой, но я-то эту женщину считаю своей женой, всем своим существом, каждой клеточкой своей души и тела. Все остальное — условности, пыль веков, что рассыплется под натиском нашей истинной любви.

Я бросился к ней, обхватывая ее хрупкое тело, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что она исчезнет. Ее тело было таким теплым, таким податливым в моих объятиях, и ее ответный вздох, ее руки, обхватившие мою спину, были лучшим ответом, самым сильным подтверждением наших чувств. В этот момент не существовало прошлого и будущего, были только мы двое, в этой маленькой комнате, наедине со своей любовью, что преодолела все преграды.

Глава 20

Калуга

12 июля 1887 года

Июльский зной тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года накрыл Калугу плотным, удушливым саваном. Окна здания Окружного суда были распахнуты настежь, но раскаленный воздух не приносил облегчения — с улицы, от Гостиного двора, долетал гул многотысячной толпы.

Калуга бурлила. Дело купца Буримова вызвало резонанс неслыханный, невиданный для тихой губернии. Понятное дело. Мы старались. Правда, если бы судебное заседания случилось хотя бы на пару недель раньше, резонанс был бы явно больше.

А так… Люди ведь быстро вскипают, но еще быстрее остывают. Не все, но за ворохом дел, какой-то там Буримов забывался. Да и газеты больше не принимали статей, как ни билась Элеонора. Ей и вовсе посоветовали писать об заводах и успехах на них. И скрадывалось впечатление, что поступил на то заказ. Нет ли тут английской наглой морды… Или я уже параноик.

Но те, кто пришел к суду, все еще кипели праведным гневом. Под ногами публики, до отказа набившейся в зал, шуршали дешевые бумажные листки. Прокламации. Кто-то еще с ночи щедро засеял ими весь город: «Смерть казнокраду!», «Защитим поруганную честь девичью от толстосума!».

Я стоял зажатый в проходе, обливаясь потом, и чувствовал, как звериная, первобытная ненависть тяжело пульсирует в зале. Публика — от мещан в косоворотках до гимназистов и возмущенных дворянок — пришла не на суд. Она пришла на казнь.

И они платили за это деньги! Как в театр. Но я был уверен, что сегодняшнее представление точно понравится неискушенной публике.

На скамье подсудимых сидел Буримов. Тучный, с оплывшим лицом, он нервно комкал в руках батистовый платок.

Товарищ прокурора, который вместе с жандармом Жаровым представлял обвинение только что закончил свою речь, впечатав в тишину зала страшные цифры украденного. Вопросы благочестивости он почти что и не затрагивал. Так, мол, неправ Буримов.

Я так думаю, что если бы процесс не был на контроле губернатора Булыгина. Может и от него было «наставление». Если педалировать тему насильника, может быть и так, что общественность взорвется. А так, я уверен, что Буримова «раздели» взамен тому, что не осудят. Вот складывается такое ощущение. Особенно после сонной речи обвинения.

— На каторгу собаку! — истошно взвизгнул с галерки чей-то срывающийся голос. — Кровопийца! Ирода на осину!

Коронный судья, багровея, отчаянно затряс председательским колокольчиком. Серебряный звон тонул в людском гневе.

И тут со своего места поднялся он. Знаменитый Плевако.

Фрак его сидел безупречно, несмотря на жару. Он не стал перекрикивать толпу. Он просто вышел к барьеру присяжных, заложил большие пальцы рук за лацканы и опустил голову. Секунда, две, пять… Зал начал стихать, заинтригованный этой театральной, звенящей паузой. Плевако ждал, пока тишина не станет абсолютной, пока не будет слышно, как жужжит муха, бьющаяся в стекло.

— Господа заседатели… — голос Плевако был тих, но обладал тем гипнотическим бархатным тембром, который пробирал до костей. — Глас народа — глас Божий. Мы слышим его сейчас, — он плавно повел рукой в сторону галерки.

Вдруг адвокат резко нагнулся, поднял с пола скомканную листовку, расправил ее длинными, нервными пальцами и поднял над головой.

— «Смерть казнокраду» — гласит этот листок, брошенный в толпу невидимой рукой. И прокурор вторит бумажке: подсудимый украл у государства триста тысяч! — Плевако внезапно повысил голос, и в нем лязгнула сталь. — Кража, господа, это когда вор лезет в окно. А Буримов строил дороги для государевой армии! Да, господа, он черпал из казны. Но казна наша — что река Волга! А Буримов — мельничное колесо. Вода крутит колесо, часть ее брызгами разлетается по сторонам, оседая в карманах… Но колесо-то мелет муку! Кто выстроил в Калуге сиротский приют? Буримов! Кто пожертвовал десять тысяч на госпиталь, где лечились ваши же братья? Это зло… но оно окупается деньгами. Возьмем тридорога. Даешь, купчина, миллион!

— На чужие деньги добренький! — выкрикнул кто-то из толпы гимназистов. — На нары его!

— Миллион! Нехай даст миллион! — выкрикнул кто-то еще.

Судья снова схватился за колокольчик:

— Приставам очистить зал при малейшем нарушении порядка!

— Я деньги платил за это! — выкрикнул нетерпеливый.

Вот его под ручки белые и вывели из зала. Стало куда как спокойнее. Зачем лишать себя зрелища?

Плевако даже не обернулся к кричавшим. Он впился взглядом в трех судей. Не было присяжных, все решать должны были трое. Но казалось что и ими, профессионалами, Адвокат играл как жонглер факелами.

— Вы судите его не за кражу, господа. Вы судите его за широту русской натуры, которая не знает меры ни в грехе, ни в покаянии! Прокурор требует каторги. А я спрашиваю вас: осудите ли вы того, кто взял рубль у матери-России, чтобы отдать полтинник ее же детям-сиротам?

Он выдержал паузу, позволив присяжным проглотить эту софистику. А затем шагнул ближе, и лицо его стало скорбным. Наступала самая тяжелая часть. Изнасилование.

— Но вот звучит страшное слово — «насильник». Загубленная девичья честь… — Плевако опустил голову, голос его дрогнул, казалось, он сам сейчас заплачет. — Страшный грех. Смертный грех. Но давайте взглянем не глазами площадной толпы, распаленной писаками прокламаций, а глазами христиан!

Он резко обернулся к публике.

Драматургия процесса достигала пика. Плевако метался перед барьером. Он то воздевал руки к потолку, то почти падал на колени, его речь текла, словно расплавленное золото, заливая рассудок присяжных, растворяя факты прокурора в море эмоций, жалости и религиозного трепета.

Я смотрел на всё это действо, разворачивающееся в душном, набитом публикой зале суда, и в голове наконец-то начал складываться пазл. Теперь стало предельно ясно, почему светило адвокатуры, знаменитый Фёдор Плевако, взялся защищать такую откровенную, грязную тварь, как Буримов.

Обвинять мэтра в бесчестии откровенно не хотелось. За ним уже прочно закрепилась слава — которую он, надо признать, сам грамотно подогревал, действуя, как сказали бы в моем будущем, на поприще пиара, — что если уж Плевако берет кого-то под свою защиту, то человек этот в глубине души точно не пропащий.

Сам этот факт заранее играл на пользу адвокату, создавая вокруг подсудимого некий ореол оступившегося, но заслуживающего снисхождения страдальца.

Агриппина — та самая молодая женщина, больше всех пострадавшая от мерзостей Буримова и являвшаяся, по сути, главным стержнем нашего обвинения, — просто изнемогала от волнения. Её колотило. Ещё когда она давала присягу, положив дрожащую ладонь на тяжелый кожаный переплет Библии, она нервничала так, что губы побелели, а колени явно подкашивались. Сейчас ей приходилось вцепиться в полированный дуб свидетельской кафедры обеими руками до хруста в костяшках, чтобы просто не свалиться в обморок перед жадной до зрелищ толпой.

А от самого адвоката, стоявшего чуть поодаль в безупречно скроенном сюртуке, исходил не сказать чтобы мистический, но почти физически ощутимый моральный гнёт. Это был тяжелый пресс, способный продавить волю почти любого человека. Что уж говорить о такой забитой, неуверенной в себе женщине, как Агриппина! Она боялась всего происходящего с тем животным, первобытным ужасом, с каким лесной зверь боится огня — на оголенном уровне всепоглощающего инстинкта самосохранения.

— Значит, вы, милая женщина, которую мне искренне жаль и которой я сочувствую всем своим сердцем, как и все присутствующие здесь люди… — голос Плевако звучал бархатно, убаюкивающе. — И значит, это вы принимали те щедрые знаки внимания, ухаживания, деньги и ту самую квартиру, которую снимал для вас господин Буримов?..

Сделав выверенную паузу, адвокат театрально — как мог бы сделать только ведущий актер Императорского театра — повел плечами и посмотрел в сторону зрительного зала. На всех тех нарядно одетых господ и дам, которые слушали и смотрели этот судебный спектакль с нескрываемым внутренним восторгом.

— Сука, он меняет общественное мнение… — сквозь зубы, в сердцах бросил я.

Рядом со мной на жесткой скамье сидела моя сестра Настя. Я краем глаза видел, как у неё мелко трясутся ноги. Она прекрасно понимала: сейчас её саму могут выставить на всеобщее посмешище, если только Плевако удастся довести до конца то, что он задумал, и в чем я его уже окончательно раскусил.

Я прямо физически ощутил, как неподалеку, до сухого треска в суставах, сжимаются кулаки жандарма Жарова. Он сидел в первом ряду, тяжело и гневно дыша. Жаров уже выступал перед судьями часом ранее. И тогда трое коронных судей в мундирах с золотым шитьем — именно они должны были выносить вердикт, так как никакого суда присяжных на этом заседании не было — явно и безоговорочно были на стороне обвинения.

Более того, в начале процесса Плевако действовал так, словно хотел доказать исключительную вину своего подзащитного. Признаться, тогда меня это сильно озадачило: не может же адвокат с таким именем топить собственного клиента?

Но теперь всё со звоном вставало на свои места. Плевако с самого начала обозначил вину, и Буримов в ней покаянно сознался. Казалось бы, на этом судилище можно заканчивать и зачитывать приговор. Однако в ход пошло главное оружие мэтра — эмоции.

И они, к моему превеликому сожалению, играли в судебных процессах конца девятнадцатого века куда большее, определяющее значение, чем в сухих судах будущего. Теперь я своими глазами видел, за счет чего выигрывает свои дела Фёдор Плевако. Он умел мастерски перевернуть всё с ног на голову. Он раскачивал такие амплитудные эмоциональные качели и делал это настолько гипнотически профессионально, что даже я в какой-то момент ловил себя на пугающей мысли: я сам поддаюсь этим эмоциям. Словно невидимым арканом Плевако захватывал разум слушателей и мягко, но непреклонно вел их мысли в нужном ему направлении.

Усилием воли я стряхнул с себя это наваждение, словно сбрасывая невидимый аркан. Я смог, а вот другие — нет. Ропот публики, плотно набившейся в душный зал заседаний, стих, сменившись завороженной тишиной. Гул негодования остался лишь там, за тяжелыми дубовыми дверями, где на улице все еще бушевала толпа. Они не слышали грамотных, пронзительных, математически выверенных речей Плевако. И, к счастью для адвоката, они не видели ту пугающую, жалкую растерянность, с которой сейчас замерла у кафедры главная жертва Буримова.

А ведь других свидетелей, так уж вышло, мы привлечь не смогли. Следователь утверждал, что этого и не требуется. Была еще моя сестра Настя, заявленная как дополнительный свидетель, чтобы вбить последний гвоздь в гроб Буримова — как мы тогда самонадеянно предполагали. Но сейчас, глядя на этот театр, я был абсолютно уверен: Насте ни в коем случае нельзя выходить к барьеру. Жандарму Жарову, представлявшему сторону обвинения, не стоит доставать этот казавшийся козырным туз. Стараниями Плевако он превратился в битую, фатально неуместную карту.

— Да, я честна перед Богом и людьми… Я жила за счет господина Буримова. Но и была с ним. Я — виновна!

— Вот! Вот, господа! — подхватил Плевако.

«Купился на словесную уловку. Давай же, вспоминай текст», — мысленно хотел я докричаться до молодой женщины.

— Но мой сын! Это его сын! Как только я понесла, он выгнал меня. Я не докажу, что он бил меня по пузу, когда я была уже давно в тягости. Но он выгнал и мы влокли это… жалкое существование, — едва слышно, срывающимся голосом произнесла Агриппина, судорожно вцепившись в край кафедры. — Он дарил мне подарки, платил за жилье… Всё

Она отвечала таким глухим, убитым тоном, словно при всех сознавалась в хладнокровном убийстве. Эта молодая женщина, явно подвергшаяся жестокому насилию, в глазах присутствующих прямо сейчас превращалась из потерпевшей в преступницу.

— Вот! Вы молодец. Выучили слова… А потом у вас вышла размолвка… — Плевако сокрушенно покачал головой, и голос его завибрировал от показного участия. — Я безмерно сочувствую вам в этом. Ибо, конечно, вы — не защищенная законом женщина, жившая во грехе, — не могли ничего отсудить у господина Буримова. И я прямо обвиняю его!

С этими словами адвокат резко, по-ястребиному обернулся и грозно сверкнул глазами в сторону сидящего на скамье подсудимых Буримова.

Тот на долю секунды опешил, и я явственно увидел, как на его лоснящемся лице промелькнула торжествующая ухмылка. Впрочем, мерзавец быстро взял себя в руки, опустил голову и вновь состроил физиономию крайне озадаченного и глубоко раскаивающегося грешника.

— Ну как же можно так, подсудимый? Как вы могли оставить девочку без средств к существованию⁈ — гневно бросил Плевако в лицо своему клиенту. А затем плавно повернулся к председательствующему, и тон его сменился на сухой, академический: — Но, как я полагаю, Ваша Честь, подобная греховная связь никоим образом не регулируется законами Российской Империи. А посему мы можем судить и говорить о моем подзащитном как о человеке, который повел себя бесчестно. Он признает свою моральную ошибку и готов ее исправить. Но его никак нельзя судить как человека, преступившего закон! И он нынче же, ну как только все это закончится, даст денег даме.

Дьявол… Как красиво работает. Чего не отнять — виртуозно плетет кружева этот адвокат. Интересно было только одно: как Плевако удалось уговорить самого Буримова пойти на такой шаг? Чтобы спастись от каторги, тот добровольно соглашался публично прослыть человеком без чести и совести.

Я тешил себя слабой надеждой на то, что после такого позора, даже если его оправдают (а я этого крайне не желал), в приличном обществе Буримову больше никто не подаст руки. Впрочем, сейчас меня тревожило другое: если эта тварь выскользнет из петли правосудия, месть будет обязательной и жестокой. Нужно готовиться к ответным действиям уже сегодня.

— Если ни у кого больше нет вопросов к… этой жертве, вы можете сесть, — тяжело и сухо проронил судья, сидевший посередине.

Он произнес это с такой брезгливой, уничтожающей интонацией, что не требовалось быть знатоком человеческих душ, чтобы понять ход его мыслей. Трое судей в мундирах теперь были всецело на стороне Буримова.

Всё перевернулось с ног на голову за считанные минуты. Плевако не сказал ни одного прямого слова оскорбления, не произнес ни одной откровенной лжи. Но подспудно теперь весь зал, от галерки до судейского стола, думал одинаково. В их глазах эта несчастная превратилась в расчетливую содержанку.

В женщину, которая, словно уличная девка, пользовалась благами обеспеченного мужчины лишь за то, что делила с ним постель. А теперь, лишившись содержания, она якобы пытается шантажировать оступившегося, но юридически чистого господина. И весь этот судебный процесс казался публике уже не возмездием за избитую, едва не убитую женщину, от которой у него остался сын, а грязным и необоснованным покушением на покой и кошелек несчастного Буримова.

— Вызывается свидетель… — гулкий бас судебного пристава разорвал вязкую тишину зала.

Я так глубоко утопал в своих безрадостных мыслях, что, услышав собственное имя, вздрогнул и невольно встрепенулся. И тут же с досадой понял, что под грубой тканью брюк у меня начинают предательски, мелкой дробью подрагивать коленки.

«Ну уж нет, шалишь… — зло одернул я сам себя. — Это мои коленки. А значит, я с ними договорюсь, как и со своим собственным страхом».

Я медленно выдохнул, мысленно нацепляя на лицо непроницаемую боевую маску. Стало кристально ясно: теперь придется дать бой. Жесткий, бескомпромиссный. И прежде всего он будет психологическим. Мне предстояло выдержать колоссальный прессинг, под которым только что сломалась Агриппина.

Шагая по скрипучему паркету к свидетельской кафедре, я прекрасно понимал, чего от меня ждут. Ждут, что я растеряюсь. Молодой парень, восемнадцать лет от роду. Да, для 1887 года это уже абсолютное совершеннолетие, возраст, когда с человека спрашивают по-взрослому.

Но чего может ожидать блестящая публика от простолюдина? К тому же сегодня я намеренно оделся простовато — в темный суконный пиджак и сапоги, чтобы не мозолить судьям глаза щегольскими костюмами из лучшего ателье губернии. Чего им ждать от фабричного рабочего? Мало кто в этом зале знал, что этот «мастеровой» теперь — заводской инспектор, выполняющий, по сути, обязанности главного инженера на огромном производстве.

— Это тот самый Прошка… Который Паровоз, — пронесся по задним рядам отчетливый шепоток, зашуршали дамские веера.

Я усмехнулся про себя. Выходит, я все-таки стал довольно знаменитой фигурой в этом городе. А значит, к моим словам, по крайней мере, прислушаются. Отмахнуться от меня, как от ничего не значащего свидетеля с улицы, у защиты уже не выйдет.

Знаменитый адвокат Плевако, обладавший звериным чутьем на настроение публики, моментально уловил этот внезапный интерес к моей персоне. Он медленным, выверенным жестом опустил пенсне на золотой цепочке и посмотрел на меня поверх стекол. Это был тяжелый, изучающий, я бы даже сказал — сканирующий взгляд хирурга, прикидывающего, где лучше сделать надрез.

Подойдя к аналою, я размашисто перекрестился. В нос ударил густой запах ладана и старой кожи.

— Носимый крест целую… — твердо произнес я, прикладываясь губами к своему нательному крестику, к тяжелому медному окладу Евангелия и к сухой руке священника, принимавшего присягу.

Я клялся перед судом и Богом говорить правду, только правду и ничего кроме нее. Да простит меня Всевышний, но ради того, чтобы засадить Буримова, мне сейчас придется немного, но очень грамотно полукавить.

— Что вы можете показать суду в отношении господина Буримова? — тяжело поднявшись, прямолинейно спросил меня жандарм Жаров.

Господи, как же этому служаке не хватало элементарного судебного опыта! Даже в том, чтобы просто выстроить грамотный допрос собственного свидетеля. Плевако всегда выстраивал вопросы как шахматную партию — он точно знал свой следующий, предыдущий и финальный ход, чтобы нужная картина сама вырисовывалась в умах слушателей. Свидетель у него сам того не ведая, запутывался в недосказанностях или лжи. А вот честный Жаров бить словом совершенно не умел.

Я набрал в грудь спертого воздуха и, чеканя каждое слово, произнес:

— Я могу заявить однозначно, Ваша Честь: этот человек лишен чести и достоинства. И здесь я представляю

Я сделал паузу, краем глаза заметив, как подобрался адвокат, и тут же нанес упреждающий удар:

— Эти показания были записаны в присутствии господина Жарова. Поэтому я полагаю, — я повернул голову и посмотрел прямо на Плевако, — вы не сможете, господин адвокат, каким-либо образом их опротестовать. Разве что рискнете публично усомниться в честности и верности своему служебному долгу офицера корпуса жандармов.

Сказав это, я поймал себя на мысли, что внутри меня разливается горячее, почти пьянящее чувство превосходства.

Плевако откровенно замер. На какую-то секунду его непроницаемая маска дала трещину. Социальная роль «фабричного Прошки», которую он для меня уже мысленно утвердил, абсолютно не соответствовала тем юридически выверенным формулировкам, что только что прозвучали в зале суда. И дело было даже не в самих словах — их я мог бы просто вызубрить наизусть. Дело было в интонации. В жестком, резонирующем тоне, в той спокойной, ледяной уверенности, с которой я держался у барьера, не пряча глаз.

Ну не может, физически не может так держать себя у барьера юнец, будь он хоть столбовым дворянином, с пеленок впитавшим светские манеры! А уж если он из подлого, рабочего сословия — это и вовсе был сокрушительный разрыв всех поведенческих шаблонов. Я кожей чувствовал повисшее в зале судейское изумление, на это и был мой главный расчет. И потому, не давая им опомниться, не теряя ни секунды, я продолжил атаку.

ВНИМАНИЕ!

Не пропустите нашу новинку:

«Мы долго молча отступали…» Для него это были строки из стихотворения. Теперь — его реальность, его война. Офицер из 2026-го стал ефрейтором в 1812 году. https://author.today/reader/646727

Глава 21

Калуга.

12 июля 1887 года.

— С господином Буримовым я познакомился заочно… через его цепных псов, — мой голос разносился под высокими сводами зала без малейшей дрожи. — У меня на руках имеются нотариально заверенные письменные свидетельства. Это показания моих соседей, которые видели и дословно слышали те разговоры, что происходили во время визитов этих криминальных элементов, откровенных представителей уличных банд, к моему дому. Вся эта бандитская осада была направлена лишь на одно: угрозами принудить мою сестру к сожительству с подсудимым.

Я достал из-за пазухи пухлую стопку исписанных листов. Околоточный надзиратель, посланный судейскими забрать документы, подходил ко мне на ватных ногах. От напряжения и животного страха оказаться между двух огней в этом громком деле, он не с первой попытки смог ухватить бумаги — его пальцы не просто дрожали, они ходили ходуном. Через этого трясущегося служаку я всё же передал на судейский стол эти листы. Да, это были лишь опросы, косвенные улики, но это были хоть какие-то задокументированные доказательства вины Буримова, написанные черным по белому.

Я буквально закидывал суд бумагами. Мой расчет был холоден и прост: сама массовость этих зафиксированных эпизодов, эта непрерывная цепь бесчестных деяний должна была пробить брешь в изящной защите Плевако. Судьи и публика должны были осознать, что здесь нет никакого скрытого подтекста. Буримов действовал систематически, нагло попирая нормы христианской морали и уголовного закона. Ему было плевать на всех, он действовал категорически, по-звериному агрессивно.

— Да, я не стану скрывать, — возвысил я голос, чтобы эхо долетело до галерки. — Моей сестре через этих же громил передавались драгоценности. Откупные за девичью честь. Те самые вещицы, от которых мы с презрением отказались… и которые впоследствии я имел несчастье видеть на законной супруге этого господина, сидящего сейчас напротив меня!

Говоря это, я медленно довернулся всем корпусом к скамье подсудимых и в упор, не моргая, встретился глазами с Буримовым.

Ох, Господи… Если бы в этот миг у него была воля, если бы время вдруг замедлилось и весь зал оцепенел, он бы точно прорвал этот морок. Он бы перемахнул через ограждение и, пока другие не видят, просто разорвал мне глотку зубами. В его налитых кровью глазах клокотала первобытная, сатанинская ненависть. Какие слова нашел для него Плевако, какими доводами принудил сидеть смирно — для меня останется загадкой. Подсудимый не произнес ни звука, не сделал ни единого резкого движения. Выдавал его лишь этот пожирающий, безумный взгляд, сулящий мне все кары земные и небесные. И этой своей выдрессированной покорностью он, к моему раздражению, снова добавлял очков своей защите.

— Так вы утверждаете, что ваша сестра всего лишь подвергалась… ухаживаниям господина Буримова? — с легкой, патрицианской насмешкой протянул один из коронных судей судейского ареопага, вальяжно откинувшись в кресле.

— Да, безусловно! — мой голос хлестнул, как удар бича. — Если вам, Ваша Честь, угодно считать бандитскую травлю «подобного рода ухаживаниями», то мы могли бы рассматривать сейчас лишь суд чести! Однако смею напомнить: у господина Буримова в это время уже была венчанная жена. А моя сестра не достигла совершеннолетия. Для таких деяний существует вполне конкретное уголовное понятие — растление малолетних!

Я сделал полшага вперед, вцепившись пальцами в полированный край кафедры: — Но раз физически ничего не произошло… Раз по воле Божией моя сестра оказалась жива и нетронута, то и дела, видимо, нет⁈ — мой голос сорвался на звенящий, праведный гнев. — Мы что, будем дожидаться смерти других женщин⁈ Будем ждать, пока эти «ухажеры» доберутся до малолетних дочерей тех, кто сейчас сидит в этом зале, чтобы обесчестить их⁈

Теперь я откровенно, наотмашь играл на публику.

И всем своим нутром я почувствовал, как этот многоликий зверь тяжело качнулся в мою сторону. Морок развеивался. Те самые люди в зале, которые еще минуту назад поддались гипнозу адвоката, которые сами не поняли, как обманулись и начали испытывать брезгливость к истерзанной Агриппине, вдруг словно очнулись. Я ударил по их инстинктам. И сейчас они вновь получали те мощные, яростные и понятные эмоции жажды справедливости и страха за собственных детей, с которыми они изначально сюда пришли.

— Прохор… так, кажется, вас зовут? — Плевако грузно, но с неожиданной грацией поднялся со своего места. Он плавно поднял руку, и ропот в зале, если не стих мгновенно, то заметно пошел на убыль. Люди сами, добровольно предоставляли возможность его зычному, великолепно поставленному голосу вновь стучаться в их сердца и головы.

— Вы, конечно, молодой человек, Прохор. И, возможно, в силу юных лет не до конца все

Плевако сделал картинный, широкий жест. Раскинув руки в стороны, он совершил изящный — так мог бы сделать только премьер балета Большого театра — полуоборот вокруг своей оси, словно физически охватывая всех присутствующих, подчеркивая, что весь зал един с ним и полностью разделяет его мудрость.

— И так, выходит следующим образом… — голос адвоката зазвучал мягко, почти примирительно. — Вопреки всем этим ужасающим угрозам, вы остались живы. Осталась жива ваша сестра. Дом ваш сгорел, это прискорбно… Но, извините и простите меня, господа, — он с легкой усмешкой развел руками, — мало ли горит домов нынче в рабочих слободках? Особенно там, где по бедности вместо безопасных свечей до сих пор пользуют сальные лучины… В сухом остатке, Прохор, мы имеем следующее: вас никто не тронул. А то, что к вам приходили некие люди якобы от имени Буримова… Ну, конечно, мы это всячески осуждаем. Человек, имеющий честь и достоинство, должен решать свои проблемы самостоятельно и благородно, а не прибегать к услугам уличной швали…

Это работало. Черт возьми, это работало настолько сильно, что я на мгновение растерялся, физически ощущая, как меня продавливают, размазывают по стенке. Впервые с момента попадания в этот мир я столкнулся с профессионалом такого калибра. Этот мастер слова понимал людей эпохи конца девятнадцатого века куда глубже, чем я со всеми своими послезнаниями. Он виртуозно, как Паганини на скрипке, играл на самых тонких струнах человеческих эмоций.

И у меня ведь тоже получилось качнуть маятник в свою сторону! Я был уверен: будь на месте защиты любой другой стряпчий, а не этот гениальный Плевако, я бы раскатал их в блин. Общественное мнение, как было, так и осталось бы на моей стороне. Но он…

Сама его стратегия была убийственно эффективной: предстать перед публикой кристально честным человеком. Он сам, своими руками обвинял собственного подзащитного в бесчестии, в недостойном, мерзком поведении, клял его чуть ли не на всех ладах. Он отдавал толпе морального урода на растерзание, но при этом железобетонно ограждал его от гнева уголовного закона! Это было настолько талантливо, настолько гениально выстроено, что сквозь злость я поймал себя на нелепой мысли: нужно обязательно запомнить и зафиксировать всё до мельчайших подробностей этого процесса, чтобы потомки могли изучать его как шедевр юриспруденции.

— В сухом остатке, как вы изволите выражаться, всё обстоит именно так, — я заставил свой голос звучать ровно, сдерживая рвущиеся эмоции. — Но вы, господин адвокат, вероятно, не ознакомлены с теми показаниями, которые дал следствию некий Немой. Человек, являвшийся непосредственным исполнителем множества грязных дел господина Буримова. Да, сейчас он в бегах. Но его свидетельские показания были тщательно зафиксированы господином Жаровым. И не только им. Эти бумаги видело и прежнее жандармское начальство. Вы можете прямо сейчас спросить об этом, если не доверяете моему слову и официальным резолюциям, начертанным на этих листах с личной подписью офицера Жарова…

Я ударил наверняка. Было видно, как Плевако на долю секунды дрогнул, растерялся. Безусловно, ему было крайне неприятно, ведь он понятия не имел, что за мина заложена в этих внезапно всплывших бумагах. Но надо отдать должное его выдержке: он не стал останавливать заседание, не потребовал перерыва. Он не стал орать, что подобные свидетельские показания должны были быть предоставлены защите до начала суда, хотя по закону имел на это полное право. Он мгновенно изменил тактику.

— Господин Буримов! — Плевако, полностью игнорируя меня, властно влез в юрисдикцию жандарма и обратился прямо к своему клиенту. — Вы знаете такого человека по кличке Немой?

Буримов напрягся, но промолчал. Жаров, прекрасно осознавая, что с процессуальной точки зрения мы сейчас поступили не совсем чисто, выложив этот козырь только сейчас, тоже счел за благо хранить гробовое молчание. Судебная дуэль продолжалась, и ставки взлетели до небес.

— Да, я знаю его, — процедил Буримов, быстро сообразив, какую именно спасительную линию выстроил для него защитник. — Этот человек обокрал меня. Украл крупную сумму денег и сбежал. И, смею заметить суду, у меня есть веские подозрения, что именно он и участвовал в том самом поджоге моего собственного дома!

— А что вы скажете, господин Буримов, насчет того, что ваши цепные псы до смерти забили одного несчастного мальчишку⁈ — мой голос сорвался, прорезая духоту зала. — А что вы скажете о том, что ваши люди убили моего отца⁈

Я резко развернулся, вперив пылающий взгляд в публику. Меня, признаться, еще до начала процесса поразило до глубины души, что на это судебное заседание, как на модную театральную премьеру, продавались входные билеты. И стоили они весьма недешево — праздная буржуазия жаждала чужой крови и зрелищ.

— Люди, неужели вы этого не знаете⁈ Или не хотите знать⁈ — я обращался напрямую к ним, к их совести, игнорируя судейский стол. — Говорите, доказательств мало? Ну да, конечно… При таком великом, гениальном адвокате, спору нет, можно и самого Иуду со слезами на глазах оправдать!

— Молодой человек, позвольте! — голос Плевако ударил наотмашь, как пастуший хлыст.

Резко, невероятно жестко — так, как, казалось бы, физически не мог рявкнуть этот невысокий, интеллигентный мужчина с аккуратной бородкой, — адвокат буквально усадил меня на место одним лишь тоном. В его голосе зазвенела холодная сталь.

— Я прямо сейчас могу апеллировать к суду, чтобы все ваши эмоциональные эскапады и голословные обвинения были признаны ничтожными! Чтобы все ваши бумаги оказались ничтожными! Не переходите границы дозволенного в храме правосудия. Даже если вы, в силу своей юношеской необразованности и пылкости, не в состоянии понять, где именно эти границы находятся.

— Отнюдь, господин адвокат, — я сцепил зубы, упрямо вздернув подбородок. — Я прекрасно знаю об этих границах. А вот вы? Вы о них помнили, когда подрядились защищать этого откровенного насильника и убийцу? Впрочем, я не хотел бы вас за это осуждать. Ведь каждой твари, каждой последней мрази на этой земле по закону положен свой защитник. Это так гуманно. Это так в духе нашего нынешнего, просвещенного века…

— Достаточно этих споров! — судейский молоток с сухим треском опустился на деревянную подставку. Главный судья, до этого сидевший с полузакрытыми глазами, словно внезапно очнулся от летаргического сна.

Он грузно поднялся, опираясь руками о зеленое сукно стола.

— Суд удаляется в совещательную комнату для

— Ваша Честь, помилуйте, я ведь только начал говорить! — не скрою, я выкрикнул это несколько растерянно, совершенно не ожидая такого стремительного, обрубленного финала.

— Суду всё ясно! — отрезал судья.

Я стоял у барьера, до боли сжимая кулаки, и смотрел в спины уходящим в боковую дверь чиновникам. Это было что-то неправильное… Нет, черт возьми, это всё было в корне неправильно!

То, что неминуемо должно было произойти после такого скомканного суда, мне крайне не нравилось. Я всеми фибрами души не хотел, чтобы дело дошло до самосуда. Я искренне хотел, чтобы восторжествовал суровый закон, а вместо этого наблюдал изящный юридический фокус.

Жандарм Жаров так и остался сидеть на своем стуле, мрачный, чернее грозовой тучи. Если Буримова сейчас оправдают — а судя по всему, к этому всё и шло, несмотря на вполне нормальные, весомые доказательства его вины, — то карьера офицера рухнет. Когда это случится, Жаров безнадежно потеряет авторитет в глазах начальства и горожан, а ведь он только-только начал его зарабатывать тяжелым трудом.

Впрочем… Я прислушался к звукам, наполнявшим зал, и подошел к впавшему в уныние жандарму.

— Послушайте, господин Жаров, — негромко сказал я, наклонившись к его плечу. — Послушайте, что говорят люди. О чем они прямо сейчас шепчутся…

Офицер поднял на меня тяжелый взгляд, а затем прислушался. И действительно, зал гудел как растревоженный улей. Люди шептались, спорили, переговаривались вполголоса. Они говорили тихо, оглядываясь на приставов, но всё же их эмоции — первобытные, искренние — вновь качнулись в мою сторону. Вернее, на сторону безжалостно растоптанного обвинения. Маятник Плевако дал сбой.

Ожидание тянулось невыносимо долго. Душный воздух зала, пропитанный запахами дешевого табака, пота и нафталина, казалось, можно было резать ножом. Гудение толпы то затихало, то вспыхивало с новой силой.

Наконец, боковая дверь скрипнула. Зал мгновенно оцепенел, погрузившись в мертвую, звенящую тишину.

Судьи вернулись на свои места. Председательствующий, не глядя ни на меня, ни на побледневшего Жарова, развернул лист бумаги. Его голос звучал сухо, казенно, как механизм, перемалывающий чужие судьбы.

— Именем Императора… Рассмотрев материалы дела, выслушав доводы сторон… Суд постановил: за недостаточностью прямых улик и основываясь на неопровержимых доводах защиты… Буримова Петра Игнатьевича — оправдать. Освободить из-под стражи немедленно, прямо в зале суда.

Удар деревянного молотка прозвучал как выстрел на эшафоте.

Я закрыл глаза. Маятник Плевако не просто дал сбой — великий адвокат умудрился развернуть его в обратную сторону, разбив вдребезги саму суть правосудия. Гениальная риторика, пара вовремя поданных ходатайств, игра на формальностях — и вот, убийца чист перед законом.

Жаров рядом со мной шумно выдохнул, словно из него выпустили весь воздух. Он обмяк на стуле, глядя в пустоту покрасневшими глазами. Его карьера была уничтожена этим ударом деревянного молотка.

Щеколда арестантской клетки лязгнула. Пристав с хмурым лицом открыл дверцу.

Буримов неторопливо шагнул на свободу. Он одернул лацканы своего дорогого сюртука, поправил манжеты. Затем он повернулся в нашу сторону. На его холеном лице расплылась медленная, издевательская усмешка. В его глазах читалось абсолютное, наглое торжество хищника, который только что сожрал жертву на глазах у пастуха и остался безнаказанным. Он изящно кивнул своему спасителю Плевако, который уже спокойно собирал бумаги в портфель, и неспешным шагом, словно хозяин жизни, направился к выходу.

В этот момент кто-то тронул меня за локоть.

Я обернулся. Рядом стоял Немой. Его лицо, обычно не выражавшее никаких эмоций, сейчас было похоже на высеченную из серого камня маску. В глазах горел странный, темный огонь. Он не смотрел на меня.

Немой сунул мне в руку скомканный клочок бумаги. И, не задерживаясь ни на секунду, резко развернулся. Заработав широкими плечами, он бросился к выходу, грубо расталкивая зевак. Люди возмущенно вскрикивали, отлетая в стороны от его мощной фигуры, но он пер вперед, как ледокол, прорубая себе путь сквозь плотную толпу к двустворчатым дверям зала.

Холод сковал мой затылок, когда я понял… До меня внезапно дошел весь ужас того, что сейчас произойдет.

— Стой! — крикнул я, бросаясь следом, но меня тут же оттерла назад толпа присяжных и зевак, хлынувшая к выходу. — Немой, стой!!

Я рвался сквозь людскую массу, работая локтями, срывая с кого-то шляпы, не обращая внимания на ругань. Я выскочил в коридор, затем в вестибюль, скользя ботинками по скрипучему полу.

Двери на улицу были распахнуты настежь. В лицо ударил яркий свет дня и морозный воздух.

Я вылетел на широкое каменное крыльцо суда и замер.

Буримов стоял на нижней ступени. Он как раз надевал цилиндр, всё еще сохраняя на лице эту мерзкую, самодовольную улыбку победителя.

Немой стоял в трех шагах от него.

Время словно остановилось. Я видел, как из-под полы потертого пальто Немого появляется тускло блеснувший в лучах солнца тяжелый револьвер. Буримов обернулся. Его улыбка дрогнула, сползла, сменившись маской первобытного, животного ужаса. Он открыл рот, чтобы то ли закричать, то ли позвать пристава.

— Бах!

Первая пуля ударила Буримова прямо в грудь, отбросив его на каменную тумбу крыльца. Цилиндр слетел с его головы.

— Бах!

Вторая пуля пробила живот. Буримов согнулся пополам, хрипя и хватаясь руками за сукно сюртука. Толпа на крыльце брызнула в стороны с истошными визгами.

Немой шагнул ближе. Рука с револьвером не дрожала. Он стрелял методично, как на полигоне, приводя в исполнение свой собственный, высший приговор.

— Бах! Бах! Бах!

Три пули подряд разорвали тело Буримова, превратив его грудную клетку в кровавое месиво. Холеный, неприкасаемый господин рухнул на грязные ступени бесформенным, дергающимся кулем.

Над крыльцом повисло сизое облако порохового дыма. Воздух разорвали крики женщин и свистки городовых.

Немой опустил оружие. Он посмотрел на распростертый труп, затем медленно поднял голову и встретился взглядом со мной. В его глазах не было ни страха, ни сожаления. Только глухая, страшная пустота исполненного долга.

Сзади, тяжело топая сапогами, на крыльцо выскочил Жаров.

— Бросай оружие! — истошно заорал жандарм, выхватывая свой револьвер.

Немой даже не посмотрел в его сторону. Он продолжал смотреть мне в глаза. Уголок его губ едва заметно дернулся — то ли в прощальной улыбке, то ли в извинении.

А затем он резким, отработанным движением поднес ствол к своему правому виску.

— Нет! — выдохнул я, бросаясь к нему.

— Бах!

Шестой выстрел слился с моим криком.

Маятник правосудия, наконец, остановился. Но цена за это была заплачена кровью.

Я посмотрел на упавшее, улыбающееся тело. Тут же развернул клочок бумаги, что мне сунул в руку Немой, казалось, что вчера, а не меньше минуты назад.

— Это адрес, где деньги. Там много. Употреби это на благое дело и басоту недорослую уважь, пусть не ступают по моему пути, — было написано там.

Искупление ли это грехов? Вряд ли. Но если бы решение было за мной –однозначно Да!

Эпилог.

Солнечный свет с трудом пробивался сквозь тяжелые бархатные портьеры роскошных петербургских апартаментов, которые они сняли специально для этого дня. Огромное зеркало в резной золоченой раме отражало мужчину в безукоризненно скроенном фраке.

— Хочешь, я куплю этот дом? — спросил я.

— Зачем? Мне и в Калуге хорошо, — усмехнулась моя муза, моя любимая жена.

Я смотрел на себя и до сих пор не до конца верил. Тот ли это Прошка? Голодранец, интриган, человек, выгрызавший свое место под солнцем зубами? Сейчас из зеркала на меня смотрел господин — начальник объединенных Калужских паровозостроительных заводов, промышленник, чье имя уважительно шептали в кулуарах министерств.

Молодой? Да. Но уже партнер миллионщика Мальцева. А мои патенты продаются по всему миру и состояние только растет. Спасибо Немому, конечно, серьезный толчок он дал теми двадцатью семью тысячами рублей, что оставил мне.

Прохладные, тонкие пальцы коснулись моего воротника. Эльвира встала на цыпочки, ловко перехватывая концы шелковой бабочки.

— Не хмурься, Проша. У тебя сразу морщинка на лбу залегает, — она мягко улыбнулась, завязывая идеальный узел. Ее живот уже заметно округлился, и это теплое, живое свидетельство нашего будущего значило для меня больше, чем все заводы Империи.

— Да какие морщины? Я молод и полный сил, — деланно возмутился я.

Но тут же признался…

— Легко сказать, Эля, — я тяжело вздохнул, стараясь не помять жесткий крахмальный воротничок. — Аудиенция у Государя. Это тебе не с подрядчиками из-за цены на уголь лаяться. Одно неверное слово — и всё, что мы строили…

— Ты не волнуйся, — она ласково провела ладонью по моей щеке, заставив посмотреть ей прямо в глаза. — Всё будет хорошо. Вспомни, как всё начиналось. Вспомни ту грязь, тот страх. И посмотри, как быстро всё изменилось, каким человеком ты стал. Ты — гордость России, Прохор. И Государь зовет тебя не для того, чтобы ругать. Он хочет отблагодарить.

Она поправила лацканы моего фрака, и голос ее задрожал от тщательно скрываемой гордости.

— Комиссия уже завершила расследование крушения. Тот поезд… Императорский состав должен был сорваться с насыпи и превратиться в груду искореженного металла. Но твои усиленные тележки, твоя стальная сцепка и новые тормоза выдержали удар. Вагоны лишь покачнулись. Несколько ссадин, разбитая посуда — вместо национальной трагедии. Ты спас жизнь ему и его детям, Прохор. Подумай об этом.

Эльвира прижалась щекой к моей груди. Я обнял ее, осторожно, чтобы не навредить нашему малышу, вдыхая тонкий аромат ее духов.

— Я так горжусь, что я твоя жена, — тихо прошептала она куда-то в пуговицу моего жилета. — Я каждый день благодарю Бога за то, что мы тогда сбежали. Что я поверила тебе и не вышла замуж за этого мерзавца Аркадия. Моя жизнь была бы адом. А сейчас… Я люблю тебя, Проша.

— Аркаша… да он беспринципный тип. За одну только долю в делах забыл о тебе. Это же каким бездушным нужно быть? Тебя невозможно не любить, — сказал я.

— Ну скажешь тоже… Когда твои, как ты их называешь…

— Пацаны.

— Вот, когда они собрали компромат еще и на Аркадия и его семью… Люблю тебя.

— И я люблю тебя, Эля. Больше жизни, — я поцеловал ее в макушку, чувствуя, как внутри разливается тепло, вытесняя нервную дрожь. — Но медали и благодарности — это полдела. У нас впереди еще столько работы. И мне боязно.

Я отстранился, глядя в окно на шпили Петербурга.

— Ты ведь знаешь, зачем я на самом деле туда еду. Рабочее движение. Если Государь сочтет мой устав на Калужских заводах крамолой… Если он увидит в рабочих союзах угрозу Трону, а не способ избежать бунта — меня сотрут в порошок. Я играю с огнем.

Эльвира вдруг звонко, совершенно по-девичьи рассмеялась. В ее глазах плясали хитрые искорки.

— А ты что, разве не знаешь?

— Не знаю чего? — я удивленно изогнул бровь.

— Прости… сама волнуюсь, если уж честно. Час назад, пока ты был в ванной и изводил прислугу насчет стрелок на брюках, приезжал фельдъегерь от министра, — она подошла к столику и взяла плотный конверт с сургучной печатью. — Государь уже ознакомился с твоей запиской. Он узаконил твое рабочее движение, Прохор. Пока в Калуге, но все равно.

Я замер, чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Как… узаконил?

— Одобрил создание легальных рабочих артелей и касс взаимопомощи на твоих заводах, рабочий день по выработке плана, — Эльвира сияла. — Правда, с одной оговоркой. Дал поручение, чтобы всё это было под строжайшим контролем господина Булыгина и жандармского управления господина Жарова. Никакой политики, только экономика и быт. Но в приписке сказано: если всё пойдет так, как заявлено в твоем уставе, и стачек не будет, этот опыт могут расширить на другие губернии!

Я взял письмо из ее рук. Буквы прыгали перед глазами. Получилось. Черт возьми, у меня получилось пробить эту бетонную стену! Я не просто строил паровозы, я только что сдвинул с мертвой точки саму историю этой страны, отводя ее от кровавой пропасти. А еще и Устав… это же, по сути, правила техники безопасности. Очень важно…

— Прохор Игнатьевич, экипаж подан, — раздался почтительный голос слуги из-за двери.

Я перевел дыхание. Выпрямил спину. Страха больше не было. Была лишь холодная, спокойная уверенность человека, который знает, что делает.

Мы спустились по парадной лестнице. Морозный петербургский воздух ударил в лицо, бодря и проясняя мысли. Черный, лакированный экипаж стоял у подъезда, фыркали породистые рысаки.

Я помог Эльвире подняться на подножку, сел рядом и укутал ее ноги медвежьей полостью. Кучер обернулся, ожидая приказа.

Я не спешил отвечать. Я посмотрел на свою жену. Мы встретились взглядами — долгим, глубоким, полным нежности и абсолютного

— В Зимний дворец, — громко скомандовал я кучеру.

Колеса застучали по брусчатке, унося нас навстречу новой эпохе. Русский император будет жить, Николай… Пусть еще учится и разбирается со своими женщинами. А мы…

— Нужно переносить встречу с англичанами. Или пусть Мальцев разбирается с ними. Думаю, что задешево не продаст наши патенты. А я устану после напряженной встречи.

— Все будет хорошо, — сказала Эля и взяла меня за руку.

«Уж и не знаю. Теперь все будет так, как не было. И хорошо ли это, или плохо, но время покажет», — подумал я.

Нужно было все же перевезти мне свой авто с завода. Вот на нем бы подкатить к зимнему. Но… в следующем году, точно.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Прошка-Паровоз 3