Профессор-Целитель

Глава 1

Профессор-Целитель

— Помогите! Срочно лекаря! Она сейчас задохнётся! — раздался через дорогу испуганный женский вопль.

Вообще-то, я не совсем лекарь, да и стал таковым всего месяц назад. К тому же спешил — бежал сейчас со всех ног, чтобы не опоздать, но…

— Ай, к чёрту! — рыкнул я и резко свернул вправо.

Чуть не сшиб мужчину во фраке и его спутницу в пышном платье и шляпе. Промелькнул перед извозчиком, тот потянул поводья, двойка лошадей встала на дыбы — и вперемешку с ржанием лошадей мне вслед посыпались угрозы. Но догнавший-таки меня трамвай перекрыл дорогу, а я уже оказался на тротуаре, посреди взволнованной толпы.

— Лекарь тут! — крикнул я и растолкал зевак.

На мощёном тротуаре лежала без сознания молодая девушка. Русые волосы, курносая, с милым вздёрнутым носиком. Как и прочие, она носила платье с пышной юбкой, а лицо сейчас было бледным, с нездоровым румянцем на щеках.

— Лекарь? Ох, какой вы… Кхм, расторопный, — рыжеволосая девушка рядом как-то странно отреагировала и принялась озираться по сторонам.

По голосу я понял, что кричала она.

— Он самый, — почти не соврал я и обратился к остальным: — Разойдитесь! Живо!

Взволнованные люди расширили круг, но не покинули место, желая увидеть, чем закончится дело. Кроме той самой девушки — она всё ещё стояла рядом и подозрительно наблюдала за происходящим.

Я же принялся осматривать «пациентку». Холодный липкий пот на лбу и ладонях, пульс слабый. Но самое плохое — это начавшие синеть губы.

— М-молодой человек, это моя подруга, и я попросила бы вас… — снова попыталась что-то сказать девушка.

— Нет времени, — оборвал я.

А затем резко распахнул платье на груди, открыв туго затянутый корсет.

Подружка тут же ахнула и отскочила в сторону. А затем вдруг накинулась на меня с обвинениями:

— Вы что творите⁈ На виду у всех!

— То ли ещё будет, — фыркнул я и достал складной нож.

Теперь загомонили и зеваки. Краем глаза заметил, как пара мимо проходящих мужчин даже задержалась, чтобы поглазеть на представление, однако сейчас не до них.

— Вы же не собираетесь этого делать! — схватилась за голову подружка.

Вместо ответа я развернул нож и быстрым движением вспорол шнуровку корсета. Верёвки лопнули, застёжка с щелчками разлетелась в стороны, и корсет раскрылся, обнажив белое бельё.

Она и так в десять слоёв завёрнута, ещё и корсет затянула по самое не балуй. И на что надеялась в такую жару?

Женщины…

— Ах-х! — воскликнула её подружка и театрально присела на тротуар, распустив веер.

К ней тут же подскочили неравнодушные господа, а я действовал практичнее — выхватил веер и под возмущённый взгляд принялся обмахивать им незнакомку, которая уже приходила в себя.

Тут вдруг ко мне присоединился мужчина с забавными вздёрнутыми усами. Я уж хотел отправить его обратно, но он выставил руку, и незнакомку окутало потоками прохладного воздуха.

Я едва было не дёрнулся, но сдержался. Магия до сих пор казалась чем-то удивительным и даже пугающим, а она тут была на каждом шагу.

— Спасибо, — кивнул я мужчине.

— Полно вам, сударь, не стоит… — нахмурился он в ответ.

Девушка задышала глубже, на лицо вернулся здоровый цвет, а карие глаза слабо приоткрылись.

А затем вдруг распахнулись. Девушка подскочила, захлопала ресницами и принялась глотать ртом воздух. Через пару секунд заметила кучу зрителей, распоротый корсет и с визгом прикрылась руками.

Да, нехорошо получилось. По здешним меркам она всё равно что голая посреди улицы появилась, так что я снял свой белый мундир доцента и накинул ей на плечи.

— Что происходит⁈ — ворвался к нам мужчина лет тридцати, с тонким шрамом на левой щеке, по виду явно дворянин. На ходу он натягивал белоснежную перчатку, будто это было важнее всего происходящего. — Анна? Что с тобой случилось⁈

Он явно был ошарашен увиденным, даже рот открыл от удивления и, округлив глаза, уставился на бедняжку.

— Станислав! — подскочила к нему подружка. — Анну хватил удар, а этот, кхм, человек, он…

Она принялась что-то лепетать мужчине на ухо, поэтому дальше я не расслышал. Главное, дама в беде спасена и свой лекарский долг я выполнил. Дальше сами разберутся.

— Дайте ей немного воды и проводите до дома, — поднялся я. — Я же вынужден откланяться, прошу прощения.

— А ну постойте! — выступил вдруг этот самый Станислав. — Как вас зовут? Я требую!..

— Не стоит благодарностей! — отмахнулся я и поспешил пробраться сквозь толпу — и довольно быстро это сделал.

— Что? Нет, я… — раздался вслед голос, почему-то возмущённый.

Но я уже был далеко. Да, без чёртового мундира дышалось куда легче! Мода девятнадцатого века явно не для меня. Знал бы, что попаду сюда после смерти, стал бы портным. Если уж и устраивать какую-то революцию, так это в одежде.

Что может быть лучше пробежки по набережной Фонтанки с утра пораньше?

Да всё что угодно!

Но сейчас я со всех ног мчался к целительскому университету, где у меня вот-вот должна начаться лекция. Моя лекция то есть. И это забавно сразу по нескольким причинам.

Во-первых, я никогда не преподавал, если не считать ординаторов. Во-вторых, целители тут маги, а у меня с этим «небольшие» проблемы. А в-третьих… Хотя, кажется, этого достаточно.

Завернул за угол двухэтажного красивого здания со статуями атлантов, чуть не столкнулся с парочкой господ в дорогих мундирах и ворвался в широкие двери учебного учреждения.

В просторном холле пусто, все уже на местах. Я не останавливался ни на секунду и помчался вверх по лестнице, которая наверху расходилась в обе стороны, добрался до второго этажа, свернул в коридор, и вот уже почти достиг аудитории, как вдруг позади раздался грозный голос:

— Григорий Романович!

Я остановился и только теперь понял, как тяжело дышу. В молодом теле много сил и пылающей энергии, но нелюбовь к бегу сохранилась и в новой жизни. Дыхание восстанавливалось быстро, я обернулся и улыбнулся так доброжелательно, как только мог.

— Иван Николаевич, доброе утро! — отозвался я.

Это был худощавый старик с суровым взглядом, седыми бакенбардами и горбатым носом, на которых держалось золочёное пенсне с круглыми линзами.

Каждый шаг — как бой барабана перед битвой. Звук растекался по сводам величественно и грозно, трогая струны нервишек. Я видел, как другие преподаватели замирали и забывали дышать, услышав этот тревожный звук.

— Вы опоздали, — заявил он и остановился напротив в паре шагов, напоследок громко ударив тростью.

— Правда? — удивился я. Затем достал карманные часы, присмотрелся и с улыбкой вернул их обратно. — Вы правы, Иван Николаевич. Пойду принесу свои извинения студентам, хорошо?

Я хотел было отворить дверь, вот она — рядом со мной. Но Иван Николаевич был иного мнения.

— Вы считаете допустимым опаздывать на собственное занятие, господин Вересаев? Особенно в вашем положении.

— Только при наличии уважительной причины, господин Лазарев, — сбросил я улыбку.

Губа ректора дёрнулась.

За то короткое время, что я оказался в этом мире и познакомился с этим замечательным человеком, стало понятно, что я его раздражаю. Не знаю, это какая-то иррациональная неприязнь или его бесило, что я не хожу по струнке и не содрогаюсь при его появлении, как прочие сотрудники.

Это не значит, что я его не уважаю. Совсем нет. Опять же, за время нашего недолгого знакомства — по крайней мере, с моей стороны — стало понятно, что этот человек — настоящий мастодонт лекарской магии.

— И какая же причина столь важна, чтобы пропустить свой первый день на посту педагога, позвольте узнать? — спросил он.

— Во-первых, господин Лазарев, — улыбнулся я, — я не пропустил, а лишь опоздал на две минуты. Во-вторых, причина самая что ни на есть важная, а именно — дама в беде.

— Дама в беде? — повёл он бровью.

— Дама в беде, — кивнул я. — Сами понимаете, мундир целителя не оставлял мне выбора. Пройти мимо я никак не мог.

— Кстати об этом… — сузил он глаза, — где ваш мундир, Григорий Романович?

О, блин, точно! Я ж теперь стоял в одной рубашке, что, по мнению Ивана Николаевича, было дерзкой фривольностью.

— Видите ли, ваше сиятельство, мундир пришлось отдать той самой даме.

Ну и фиг бы с ним, если честно. И так жарко, а в этой плотной штуковине я вообще упаривался, самому впору тепловой удар словить.

— Значит, Григорий Романович, — процедил Лазарев, — вы явились с опозданием, взмыленный, как загнанная лошадь, без верхней одежды. Даму, случаем, спасали не на Таировском переулке?

В ответ на это я перестал улыбаться и взглянул на ректора ледяным взглядом. Таиров переулок, как мне удалось узнать (совершенно случайно!), был средоточием борделей, причём не самого высокого класса.

— Вы обвиняете меня во лжи, Иван Николаевич? — поинтересовался я.

Мы несколько секунд смеряли друг друга взглядами. Ректор оценивал меня, в глазах читалось явное желание ответить утвердительно.

— Ну что вы! — улыбнулся он наконец. — Всего лишь задал уточняющий вопрос, прошу простить, если был неправильно понят. Я тоже, знаете ли, был молодым…

Вот старый засранец, а! В его строгих глазах блеснула искринка, а губа, которая только что дёргалась от раздражения, теперь скривилась в лёгкой ухмылке. Он меня проверял.

Этот господин Лазарев ходит по лезвию ножа. Точнее, по кромке рапиры. Так уж вышло, что я оказался дворянином. Захудалым и последним в своём роду, но всё же дворянином, как и господин Лазарев. А это значит, что обвинять меня во лжи — значит попрать мою честь. За такое прямая дорога на дуэль. Причём, как я понял местные нравы, оскорблением является не уличение в пристрастии к публичным домам, а именно обвинение во лжи.

Хорошо, что я книжки читал (и подкасты слушал), к тому же историю люблю. Более-менее в этой эпохе ориентируюсь, хоть она и отличается. Магией.

— Ладно, господин Вересаев, — поджал губы Лазарев. — После занятий извольте явиться ко мне в кабинет и написать объяснительную во всех подробностях. А теперь уже идите и занимайтесь…

Тут нас прервал громкий гул за дверью. Мы оба посмотрели в сторону шума, переглянулись, и ректор продолжил:

— … студентами. Надеюсь, вы скоро уясните, что опоздание даже на две минуты для педагога — непростительная оплошность. И ещё, — добавил он. — Полагаю, студентам пока не стоит знать о вашем недуге. До поры до времени.

Значит, он тоже в курсе. Тогда у меня ещё больше вопросов.

Ладно, улыбаемся и машем:

— Конечно, Иван Николаевич, — улыбнулся я.

Засим он откланялся. Кивнул, развернулся по-армейски, несмотря на хромую ногу, и зашагал прочь, снова разнося барабанный бой по коридорам университета.

Я же вздохнул и потянул на себя тяжёлую створку аудитории.

— Здравствуйте, господа! — громогласно объявил я, шагнув внутрь.

Тут же гомон утих. И теперь уже мои шаги, которые разлетались по амфитеатру, походили на тревожный барабан.

Не говоря больше ни слова, я прошагал до преподавательской кафедры. Два десятка студентов тоже молчали и внимательно наблюдали за мной.

Пальцы сами собой скользнули по краю кафедры. Никогда не читал лекций и не работал в вузах. Конечно, был некоторый преподавательский опыт — например, натаскивал интернов. А в качестве выступлений вещал на медицинских конференциях.

Но всё же это несколько другое. Особенно учитывая, что медицина здесь магическая. А я не маг и никогда им не был.

Проблема одна: лекарь здесь обязан быть магом. А мой бестолковый предшественник свой Источник сжёг — и там ещё замешана некромантия, за которой прибираться и прибираться. Но об этом позже. Сейчас — студенты.

— Тема сегодняшнего занятия «Первичная диагностика пациентов», — объявил я и окинул взглядом аудиторию. — Но не спешите доставать перья и листы, с этим немного повременим.

Двадцать человек. Честно говоря, я ожидал увидеть одних парней, но здесь присутствовали пять девушек. Либо это вольнослушательницы, либо с женским образованием в этом мире дело обстоит иначе.

Но для меня сейчас важнее, что все они едва достигли двадцати лет. То есть были немногим младше моего нынешнего тела.

Хех, мне снова двадцать пять…

Если отбросить тот факт, что я погиб, новость замечательная. Вот так вот бывает — выдёргивают после операции на срочный вызов, сажают в карету скорой помощи, и из-за одного слепошарого водятла очухиваешься уже в незнакомой комнате с пентаграммой на полу. Хорошо хоть Саныча с Катей не так круто зацепило, они сами суетились вокруг меня. Это последнее, что я помню.

— Что ж, тема на самом деле

Говорил и следил за реакцией. Особенно выделялся высокий брюнет с вытянутым лицом. Наверняка сын какого-нибудь важного дворянина. Как только он увидел меня и присмотрелся, сразу откинулся на спинку скамьи и недовольно поджал тонкие губы.

Двое ребят, сидевшие рядом с ним, переглянулись и тоже принялись ему подражать.

А ещё пара девушек перешёптывались, тихо хихикали и стреляли в меня заинтересованными глазками.

Что ж, их можно понять. Я теперь не седовласый мужчина в годах, с кучей морщин, проживший тяжёлую и полную невзгод жизнь.

А молодой парень! И в отличной форме.

Однако девушки зря выпрямляли свои спинки и улыбались мне. Никаких отношений преподавателя со студентками быть не может.

Но сейчас нужно заставить всех этих ребят слушать меня внимательно и с подобающим уважением. Первое впечатление — самое важное.

— Скажите, кто-нибудь уже имел опыт работы с пациентами? — спросил я и получил в ответ несколько секунд тишины. — Ну же, смелее!

— Вообще-то, — фыркнул брюнет, — практика начинается со второго курса, это занятие и должно подготовить нас к грядущей работе. Странно, что вы этого не знаете, господин лектор.

— Кстати, — воскликнула одна из тех девушек, пухленькая, круглолицая, с рыжими непослушными волосами, — господин лектор!

— Да? — откликнулся я.

— Для начала стоило бы представиться, не находите? — и снова захлопала пышными ресницами в ожидании.

— Всему своё время, — улыбнулся я в ответ. — Отвечая же на ваш вопрос, молодой человек, — повернулся к брюнету. — Необязательно ждать практики от университета, чтобы осматривать больных. Вам стоит лишь рассказать соседям, что вы учитесь на целителя. И поверьте, практики у вас будет предостаточно.

В аудитории раздались осторожные смешки. Похоже, некоторые уже испытали на себе замечательное свойство каждого врача притягивать к себе болезных соседей.

Проверено и на своей шкуре: уже на третий день в этом мире хозяйка доходного дома Агриппина Федотовна наглейшим образом припахала меня как личного лекаря, припомнив долги предшественника. Может, Раскольников просто не умел разговаривать с пожилыми дамами?

— Предлагаю следовать принципу «не показывай, а рассказывай», — заявил я и снова обратился к брюнету: — Молодой человек, прошу вас пройти на кафедру.

— Что? — забеспокоился он. — З-зачем?

Было отчётливо видно, как он волнуется, но старается держать лицо.

— Не волнуйтесь, кусаться не буду, — успокоил я его. — Возможно…

Последнее насторожило юношу, но он не мог отказать и показаться трусом, поэтому осторожно спустился по ступенькам амфитеатра и встал напротив меня под пристальными взглядами одногруппников.

Я указал ему на стул за преподавательским столом:

— Прошу, присаживайтесь.

Он послушался, но сел медленно, словно проверял, не накидал ли я ему кнопок на сидушку. Я же взял свободный стул в углу кабинета, поставил его с другой стороны стола и уселся сам.

И всё это под полнейшее молчание аудитории.

— Говорят, что лучше один раз попробовать, чем сто раз услышать, не правда ли? — обратился я к студентам. — Так вот, предлагаю поиграть в поучительную игру «Врач и пациент». За пациента буду выступать я, конечно. А вы, молодой человек, отыграете роль полноценного врача.

Я улыбался, а парнишка не на шутку стушевался. Надо отдать должное, держался он хорошо для своих лет, но наверняка уже жалел, что подал голос.

Вообще нечто подобное я проворачивал с интернами, прежде чем пускать их в дело. Тут придётся немного скорректировать методу, но цель и смысл останутся теми же.

— Итак. Начинаем! — объявил я вдруг.

— К-как? — захлопал юноша глазами. — Вот так сразу⁈

— Болезни, господин студент, не высылают предупреждений. Некоторые и вовсе становятся ОЧЕНЬ неприятной неожиданностью.

Снова послышались смешки: каждый додумывал сказанное в меру своих фантазий.

— В общем, вы — врач. А я — пациент и пришёл к вам на приём, — сказал я.

И замолчал.

Юноша тоже молчал.

В аудитории повисла тишина.

— Ну же, молодой человек, — прошептал я, — начинайте!

— Я? — удивился парень.

— А кто же? Вы у нас лекарь или не лекарь?

— Лекарь! — вскинул подбородок юноша. — Итак, больной, на что вы…

— Подождите, подождите! — прервал я его.

— Да что не так⁈ — вспылил он.

Я снова вышел из образа и слегка наклонился, но сказал достаточно громко, чтобы услышали все:

— Вам бы для начала представиться — для порядка, так сказать. Да и у меня имя-отчество спросить. А то ведь кто пришёл, откуда… Спросят вас, чем занимались — вы и ответить не сможете.

— Кхм! — прочистил парень горло. — Меня зовут Алексей Ростиславович Родимин, я лекарь сего госпиталя и займусь вашей хворью. Представьтесь, пожалуйста.

— Григорий Романович Вересаев, — ответил я с натужной хрипотцой, нарочито изменив голос.

— На что жалуетесь?

— Живот болит, господин лекарь, — пожаловался и скрючился.

— Угу, угу, — важно закивал Алексей.

Кажется, он набрался уверенности, услышав про живот. Такое бывало с интернами, которые незадолго до этого разбирали похожие случаи. И зачастую приводило к провалам.

Посмотрим, как справится Родимин. Я ещё не знаю, насколько в местном девятнадцатом веке при наличии магии продвинулась медицина.

— Как давно болит? — спросил он.

— Да вот утром началось! Как, зараза, скрючило, ух-х!

— Понятно, понятно, — уверенно кивнул Алексей. — Ели что-то жирное или острое?

— А как же! Рульку вчера кум притащил. Сами понимаете, такое упускать нельзя. Приготовили по всем правилам: с мёдом, с горчицей, с травами и…

— Довольно, — резко прервал меня юноша. — Кхм, понятно. Боль отдаёт в спину или пах?

Опа, а вот тут сразу несколько ошибок. Ну ничего, может, исправится?

— Ой, знаете, доктор, — призадумался я наигранно, — кажется, есть такое. И, если честно, — наклонился я снова, попутно сунув руку под мышку, — я стал часто, кхм… пускать газы.

И тут стиснул руку, издав характерный звук, отчего снова послышался смех. Такие шуточки почему-то всегда срабатывают, хотя вроде бы собрались взрослые люди.

— Угу, угу… — слегка улыбнулся Алексей. — Давайте я вас осмотрю.

Он встал и уверенно обогнул стол. Подошёл ко мне, положил руку на живот и принялся быстро и грубо его щупать.

— Ой-ой-ой-ой!!! — завопил я

Алексей тут же одёрнул руку и отшатнулся. Испугался, будто у меня и правда живот болит, хех.

— Кхм, в общем, тут всё понятно, — заявил юноша. — У вас просто колики, Григорий Романович.

Эх, не исправился…

— Правда? — захлопал я глазами. — И что же мне делать?

— Вам делать ничего не нужно, — помотал он головой. — Сейчас я вам обезболю живот и проведу сеанс прогрева. Когда боль утихнет, советую отдохнуть пару дней и следить за состоянием. Если что вдруг, приходите снова.

— Ну… — нахмурился я чуть нерешительно, как бы давая парню последний шанс исправиться. — Если вы так уверены, я в вашей власти, господин лекарь.

Алексей не понял подсказки, растопырил пальцы и принялся крутить руками странные фигуры напротив моего живота.

— Эм, позвольте спросить, что вы делаете? — поинтересовался я уже своим голосом, прекратив игру.

— Как бы, — чуть смутился он, — магию обогрева. Без прямого воздействия, конечно, просто изображаю необходимые манипуляции! А нужно взаправду?

— Нет, не нужно взаправду, господин Родимин, — помотал я головой. — Не ускоряйте гибель бедного пациента. Ему и так уготована тяжкая смерть по вашей милости. У него перитонит.

— Как это⁈ — ахнул юноша.

По аудитории прокатился приглушённый гул. Кажется, для многих мои слова оказались неожиданными.

— Я же всё сделал правильно! — настаивал Алексей.

— Нет, — помотал я головой и встал со стула. — Вернитесь на место и готовьтесь записывать. Всех касается! — обратился я к аудитории.

Алексей с явным возмущением поднялся к своим дружкам, но студенты вовсю навострили уши, а это было самым важным.

— Первую ошибку господин Родимин допустил, когда не спросил, случались ли похожие боли ранее! Это явный признак перитонита, развившегося вследствие затяжной язвы. Вторую — когда сам указал пациенту, где у него должно болеть.

— Не было такого! — возмутился Алексей. — Я только спрашивал вас, где болит!

— Правда? — со сталью в голосе спросил я. — А если хорошенько подумать?

В глазах юноши промелькнуло замешательство. Но вскоре он всё же вспомнил, как спросил про спину и пах. Это всё равно что сказать больному, где именно у него должно болеть, чтобы симптомы сошлись с заранее поставленным диагнозом.

— Люди мнительны, — пояснил я. — Скажи им, что должна болеть голова — и они вдруг найдут у себя эту хворь. А если боль действительно присутствует, они и сами зачастую не в силах понять, откуда именно она исходит. Это ваша задача — выяснить подобные нюансы!

Я молча обвёл взглядом всю аудиторию. Двадцать пар глаз уставились на меня с раскрытыми ртами, а значит, нужный эффект достигнут. Особенно хорошо сработала резкая перемена из улыбчивого препода, который играет сценку, в строгого преподавателя со стальным голосом.

— Затем господин Родимин испугался причинить пациенту боль и прекратил осмотр. Хотя мог бы на этой стадии исправиться и заподозрить перитонит вместо обычных колик. Кто-нибудь скажет, что именно могло бы спасти пациента?

Сделал паузу, чтобы дать им собраться с мыслями. Через секунд десять, которые тянулись довольно долго, руку осторожно поднял худощавый парнишка с длинным носом.

— Представьтесь, пожалуйста, — попросил я.

— Студент Касимов, — поднялся он с места, — Артём Леонидович.

— Ваш ответ?

— Нужно медленно надавить на живот пациента, а затем резко убрать руку. При перитоните или прободной язве боль резко усилится, а при коликах она останется такой же, как и была.

— Хорошо, господин Касимов, — кивнул я. — Вы молодец, садитесь.

Артём заулыбался и плюхнулся обратно, ловя на себе взгляды одногруппников. В отличие от Алексея, они были с долей зависти и уважения.

Ну ничего, господину Родимину такая «оплеуха» пойдёт лишь на пользу. Лучше убивать воображаемых пациентов, чем настоящих. Кстати об этом.

— Ну и последнее, самое важное, — сказал я и сделал паузу, чтобы сосредоточить максимум внимания. — Прогрев живота и обезболивание в данном случае привели бы лишь к усугублению ситуации. Такими манипуляциями вы лишь ускорите гибель пациента, хотя поначалу он действительно будет чувствовать себя лучше.

Наступила тишина. Ребята отнеслись к услышанному и увиденному со всей серьёзностью, что не могло не радовать. Даже Алексей призадумался — надеюсь, о правильных вещах.

— Запомните, дамы и господа, — заключил я, — даже целительскую магию следует применять с головой. Особенно целительскую.

На практике я этого ещё не применял, но вряд ли тут другой принцип. В моём мире действия врачей точно так же могли приводить к чудовищным последствиям вместо того, чтобы лечить больных.

— Григорий Романович, — подняла руку рыжая, — а покажете, как диагностируют магией? Ну, взаправду!

Аудитория одобрительно загудела. Все взгляды устремились на меня с предвкушением, и на секунду в горле пересохло.

— Непременно покажу, — улыбнулся я. — Тому из вас, кто первым научится ставить диагноз руками и головой. Маг без этих навыков — не лекарь, а фокусник с подогревом.

Когда-нибудь покажу. Если доживу до того, как разберусь, что у меня вместо Источника.

Студенты засмеялись, рыжая разочарованно надула губы. И только Родимин смотрел на меня, чуть прищурившись.

Что же, впечатление произведено, и теперь настало время немного разрядить обстановку.

— Знаете, есть такой анекдот. Хотите услышать?

— Да-да, конечно! — воскликнула рыжая девушка.

— Расскажите, Григорий Романович! — закивала её подружка, блондинка с пухлыми щеками и голубыми глазами.

Ох, кажется, на них я произвёл слишком хорошее впечатление…

— Заболел ветеринар, — начал я. — Пришел в клинику, зашёл в кабинет, сел перед лекарем. Сидит и молчит. Лекарь на него смотрит, ждёт. Ветеринар тоже смотрит и тоже ждёт. Наконец лекарь прерывает молчание: «Ну-с, на что жалуемся?» И тут ветеринар возмущённо: «У-у-у, как у вас все просто!»

Ребята засмеялись. Сначала нерешительно, но затем всех вдруг пробрало. Даже я посмеялся, хотя слышал этот анекдот, когда ещё сам был студентом.

Но затем, когда гомон утих, а студенты были готовы внимать каждому моему слову, я продолжил лекцию.

━─━────༺༻────━─━

День выдался непростой, но я справился. Когда последний студент покинул аудиторию, я наконец-то вышел в коридор и вздохнул с облегчением.

Хотелось выбраться на набережную, где сейчас дул свежий ветерок, но сначала нужно заглянуть к ректору и написать объяснительную. Надеюсь, это не займёт много времени.

Дорогу я знал хорошо. Уже приходилось там бывать пару раз, и каждый из них казался тем ещё приключением. Я

Это отдельная история, с которой я сам ещё не до конца разобрался, но в те разы я не послал Лазарева на три весёлых буквы, потому что сам находился в перманентном ах… кхм, удивлении и не хотел нагнетать обстановку.

Сейчас же я безо всяких нервов постучал в дверь ректорской и потянул ручку на себя.

— Иван Николаевич, добрый день ещё раз, — сказал я, шагнув внутрь. — Я здесь для…

Тут я прервался. Потому что рядом с ректором сидел ещё один человек. Точнее, дама. Та самая девушка в беде, которой я помог на набережной. И она почему-то с подозрительным прищуром уставилась на меня, будто тоже не могла сразу вспомнить, где мы встречались.

Интересно, что она здесь делает?

— Добрый день и вам, госпожа, — кивнул я ей. — Иван Николаевич, мне зайти позже?

— Не стоит, Григорий Романович, — махнул ректор. — Это Анна, моя дочь.

О как! Хех, а вот это забавно.

Или не очень?

— Анна, это Григорий Романович, наш новый преподаватель, — представил уже меня ректор. — Полагаю, вы пришли написать объяснительную, господин Вересаев?

— Полагаю, моя объяснительная уже здесь, — улыбнулся я.

Чем вызвал изумление со стороны Лазарева и… ужас в глазах Анны.

Девушка медленно, почти незаметно покачала головой. Одними губами произнесла: «Молчите».

Глава 2

— Потрудитесь-ка объяснить, Григорий Романович, что вы имеете в виду? — строго произнёс Иван Николаевич.

— Видите ли, господин ректор, — начал я, понимая намёк девушки, — ваша дочь была свидетелем того, как я утром спас несчастную даму от беды. Ту самую, о которой говорил. И если у вас вызвали какие-то сомнения мои слова, быть может, Анне Ивановне вы поверите с большей уверенностью.

Лазарев задумчиво обернулся в сторону дочери. Анна нервно заулыбалась.

— Папенька, это правда. Григорий Романович проявил необычайную расторопность, — с нажимом произнесла она и почему-то стрельнула в меня слегка осуждающим взглядом. — Видишь ли, одна дама слишком туго затянула корсет, и её хватил тепловой удар. А Григорий Романович как раз проходил…

— Пробегал, — уточнил я.

— Пробегал мимо, — кивнула Анна, — и помог ей прийти в себя.

— Всё так и было, — кивнул я и улыбнулся в сторону Лазарева.

И уже хотел перевести разговор в то русло, где я молодец и красавчик, а об объяснительной можно забыть, однако Анна, как оказалось, не договорила:

— Правда, Григорий Романович… — поджала она губы. — Как бы это сказать… Поступил крайне некрасиво. И спас ту даму прямо на глазах у толпы.

В её голосе чувствовался явный укор в мою сторону, слишком явный, чтобы не вызывать подозрений.

— В следующий раз, Григорий Романович, — сказала Анна, — прежде чем спасать даму и распахивать на ней корсет, отнесите её в укромное место, где не будет лишних глаз.

— Неужели! — округлил глаза Иван Николаевич. — Григорий Романович! Вы, значит, прямо на улице…

— Да, папенька, — закивала Анна. — Прямо на улице, представляешь?

— Григорий Романович, Григорий Романович… — помотал головой Лазарев. — Долг лекаря, несомненно, важен. Но нужно ведь соблюдать приличия!

— О, нет! — выставил я руки. — Увольте, право слово. Потом ещё прилетит обвинение в домогательствах, мне такое не нужно.

— В смысле? — удивилась Анна.

— В прямом, — нахмурился я. — Мужчина и женщина. Вдвоём. В укромном, как вы выразились, месте. И мужчина разрывает на ней корсет? Какие пересуды начнутся — только представьте. А так хоть все видели, что я действовал исключительно на благо бедняжки.

Анна удивлённо захлопала глазами, а вот Иван Николаевич призадумался.

— Но на это есть подружки или гувернантки! — настаивала Анна.

— Подружка той дамы, — начал я терять терпение, а потому говорил строго, — только и делала, что кричала «Спасите-помогите!» Я спас, помог и пошёл дальше по своим делам. Если кому-то что-то не нравится, пусть корсеты вообще не носят.

— Ах, да как вы!.. — возмутилась было Анна.

Но её прервал отец:

— Так, хватит! — гаркнул он. — Григорий Романович, можете быть свободны. Объяснительная не понадобится, так уж и быть. Можете пройти в преподавательскую и готовиться к следующим занятиям. На сегодня вы закончили, но на неделе у вас плотный график.

— Благодарю, — слегка кивнул я и покинул кабинет.

Но прежде чем дверь окончательно захлопнулась, до моего слуха донёсся суровый голос Лазарева:

— Анна, а теперь давай-ка на чистоту…

Кажется, нам не удалось обвести вокруг пальца «папеньку». Что ж, Анна Ивановна, дальше разбирайтесь без меня.

━─━────༺༻────━─━

Так, а где тут преподавательская, кстати? Я остановился возле лестницы и принялся вспоминать.

Я там был уже один раз, когда меня знакомили с университетом, но это происходило слишком рано после моей смерти и переноса в новый мир. Тогда, честно говоря, я находился в полнейшем смятении.

— Хм, кажется, — пробормотал я сам себе, — да, вспомнил!

И уже шагнул дальше по коридору, как вдруг позади раздалось цоканье каблуков. Не уверен, что у каблуков вообще бывает настроение, но по их громкому и сердитому цоканью казалось, будто они здорово раздосадованы.

— Господин Вересаев! — донёсся до меня рассерженный возглас.

Да, точно. Досада. Именно она читалась во взгляде Анны. А бой каблуков напоминал бой трости Ивана Николаевича.

— Госпожа Лазарева, — кивнул я. — Вы уже закончили беседовать с отцом?

— Да уж, закончила, — она остановилась напротив меня, нахмурила брови и поджала губы. В карих глазах полыхало возмущение.

— Неужто вы так спешили, чтобы меня поблагодарить, Анна Ивановна?

— Поблагодарить? — ахнула девушка. — Поблагодарить⁈ Ах… да вы… да… — тут она аж начала захлёбываться собственными словами от негодования. — Господин Вересаев, да вы опорочили меня!

— Я вас спас, — ответил я твёрдо, чем заставил её слегка остыть. — Не знаю, часто ли вы падаете в обморок в подобных ситуациях. Но уверяю, ни к чему хорошему это не приведёт. Как лекарь говорю.

— Случайные прохожие видели моё бельё! — настаивала Анна.

— Если это были благородные господа, они бы отвернулись, — ответил я. — А если уж не успели, то будут держать языки

Она так и не смогла найти, что ответить. Снова захлопала своими густыми ресницами.

Надо признаться, в её растерянности было что-то милое. Девушка она и правда красивая. Русые волосы собраны в аккуратную причёску. Лицо овальное, с правильными чертами. Нос слегка вздёрнут, а в тёмных глазах одновременно читались и почти детская наивность, и вполне взрослое осмысление.

— В любом случае, госпожа Лазарева, — прервал я затянувшееся молчание, — я лишь выполнил свой долг. А теперь вынужден откланяться.

— Анна, вот вы где! — снова раздался у меня за спиной мужской и смутно знакомый голос. — Я вас уже обыскался, мне сказали, вы заглянули в университет. — Тут он наконец-то заметил меня. — А вы, господин, простите?..

Но когда я обернулся, он сразу замолчал. Замер на месте и будто не верил своим глазам.

— Это же вы! — воскликнул он наконец.

О, признал, значит. Я его тоже узнал. Станислав, кажется? Судя по всему, знакомец Анны и её подружки.

— Да, верно, — улыбнулся я.

Но он вдруг заявил:

— Вы подлец!

— Чего?

Вот тебе и благодарность

— Пытались сбежать от меня!

Кто? Я⁈

— Трус! — ринулся ко мне Станислав, стягивая белую перчатку на ходу. — Я вызываю вас на дуэль!

Вот те на. Ещё чего не хватало!

— Я вас и пальцем не тронул, господин хороший, — продолжал я удивляться. — И вижу вас второй раз в жизни. Когда это я уже успел насолить?

— Вы опорочили честь дамы, — заявил кретин.

— Прежде чем бросаться перчатками, Станислав Викторович, — сказал я ровно, — уточните у дамы, порочил ли её кто-нибудь. А то выйдет, что честь Анны Ивановны громче всех топчете именно вы. На весь коридор.

Станислав осёкся. Его взгляд тоже обратился к ней.

Дуэлиться с этим бравым молодцем в мои планы не входило. Утренняя подначка Лазарева была скорее проверкой на прочность, не более, и на неё требовалось ответить именно так, как я это сделал.

Этот же кретин, судя по виду и шраму на щеке, явно имеет отношение к военной службе, а раз тут имеется магия, то вполне должна быть и магия боевая.

Сомневаюсь, что в этом мире дуэль означает какой-нибудь боксёрский спарринг. Там-то у меня был бы шанс, но ни на шпагах, ни в магических поединках я ни черта не смыслю. А стреляться, если здесь такое практикуется, вовсе полнейший бред.

Тем более за то, чего я совершенно не делал.

— Господа! — очухалась Анна. — Прошу, не стоит горячиться. Станислав Викторович, — обернулась она к мужчине, — у меня нет никаких претензий к Григорию Романовичу. Он мне помог, хоть и сделал это несколько… нетактично.

— Нетактично! Ха! — закипел Станислав. — Это вы называете нетактично, Анна Ивановна? Столько людей наблюдали, как он…

— Если они достойные и благородные люди, — настояла Анна, — то им следовало отвести взгляд или хотя бы держать языки за зубами. В противном случае они… они… — девушка на пару мгновений прервалась, но затем выпалила с чувством: — Полные кретины!

Моими словами решила угомонить разгорячённого кавалера? Что ж, я не против. Тут сразу видно, что Станислав неровно к ней дышит. Это подействовало: он запыхтел, побросал в меня острые взгляды, но затем выпрямился, поправил воротник и прочистил горло.

— Кхм, кхм… Да, видимо, я поспешил с выводами. Полагаю, должен принести свои извинения за необдуманный вызов, Григорий Романович. Надеюсь, вы их принимаете.

И протянул мне руку.

— Принимаю, — кивнул я. — Однако это всё, за что вы хотите извиниться?

— О чём вы говорите, Григорий Романович? — удивился Станислав.

— Вы обозвали меня трусом и подлецом, — напомнил я.

Да, господин хороший, теперь настало время отдуваться за необдуманные слова. В такой ситуации строить из себя оскорблённого кавалера будет очень нелепо, можно оттолкнуть от себя даму сердца. Все козыри у меня на руках.

Репутация в этом мире стоит не дешевле, чем это было в моей в прошлой жизни. И если здешние нравы схожи с нравами Российской империи, которую я изучал в учебниках, то репутация здесь означает честь.

А честь превыше всего.

Станислав стушевался, поглядывал на Анну. Она отвечала строгим взглядом. Я же внешне сохранял ледяное спокойствие, но внутри немного волновался. Мало ли, Станислав всё-таки решится на дуэль?

Однако всё обошлось.

— Д-да… приношу свои извинения, Григорий Романович, — поджал он губы.

Слова явно с трудом вылетели из уст.

— Принимаю, — кивнул я в ответ и наконец-то ответил рукопожатием.

Хотелось уже закончить этот разговор и закрыть тему моей незабываемой утренней пробежки. Надеюсь, на этом сегодняшние последствия закончились.

А теперь нужно скорее попасть в преподавательскую.

— Вот и замечательно! — радостно воскликнула Анна. — Надеюсь, вы подружитесь, господа. Было бы очень неловко, если бы вам пришлось работать вместе, находясь в ссоре.

— Работать вместе? — удивился я.

— О чём вы говорите, Анна Ивановна? — не меньше моего озадачился Станислав.

— Как, вы разве не знаете? — удивилась теперь и сама девушка. — Григорий Романович — новый педагог нашего университета. Полагаю, он будет в вашем подчинении, Станислав Викторович.

А вот эта новость мне совершенно не понравилась. Мы со Станиславом переглянулись — напряжение повисло между нами.

Я не раз слышал о таких историях, когда после драки парни становились закадычными друзьями. Некоторые даже видел своими глазами.

Но таких историй, чтобы начало крепкой дружбы положила несостоявшаяся драка, я почему-то не припомню.

━─━────༺༻────━─━

Станислав Викторович Черепин — из дворянского рода лекарей. Участвовал в нескольких военных кампаниях и потому имеет выучку боевого офицера. Сейчас же он вернулся в Петербург, чтобы возглавить кафедру практического целительства на факультете общего лекарского дела. Именно на этой кафедре работал я.

Знакомство с начальством, прямо скажем, вышло не самым удачным.

Однако проблемы внутри коллектива меня сейчас хоть и волнуют, но далеко не в первую очередь. Для начала нужно подтянуть свою квалификацию.

В просторной преподавательской, помимо столов в два ряда — у стены и у окон, — имелись шкафы с лекарской литературой.

Я уселся за своим столом с табличкой «Вересаев Г. Р.» и окружил себя фолиантами и только приступил к самому толстому из них — как вдруг отворилась дверь, и с громкими шагами появился статный мужчина в элегантном клетчатом

— О, доброе утро, господин Вересаев! Вы уже на рабочем месте? Похвально, похвально.

Он кинул сумку на стол с табличкой «Задорин Н. О.», стоявший напротив меня, и распахнул окно. Тут же повеяло прохладным влажным воздухом, от которого, признаться, мне стало немного лучше.

— Смотрю, Григорий Романович, у вас был тяжёлый денёк? — улыбнулся он, затем осмотрел башни из книг. — Студенты так вымотали или опять всю ночь пытались ускорить восстановление Источника, а? Эх, дорогой мой!

Незнакомец вздохнул и плюхнулся на кресло, вальяжно раскинувшись на спинку.

— Вам же сам профессор Дьяконов попутно объяснил, что в этом деле не место спешки и нужно набраться терпения. Ускорить невозможно! Ну чего вы молчите, Григорий Романович? Ай, ладно, — махнул он, не дожидаясь ответа, — мне срочно нужен кофе. Нельзя работать без кофе, особенно когда готовишь лекцию для этих бездарей!

С этими словами Задорин встал и быстрым шагом направился к выходу. Исчез так же внезапно и быстро, как и появился, оставив меня с ещё бóльшим количеством вопросов.

— И что это было… — пробормотал я в тишине.

Зашёл, нашумел и вышел. Взбалмошный какой-то…

Так значит, предшественник рассказывал тут про травму Источника и при этом искал способы ускорить восстановление? Вот только восстанавливать ему было нечего — Источник выжжен дотла. А без Источника он не мог быть магом. Так что, скорее всего, из лекарей тоже выгонят, что для меня крайне плохой вариант.

В общем, умно: под легендой о долгом восстановлении можно не показывать магию. Пожалуй, я унаследую стратегию вместе с телом.

Ну да ладно. Пора приступить к фолианту. Сейчас это важнее всего.

Я почти мгновенно погрузился в буквы. До сих пор поначалу спотыкался на «яти» и твёрдых знаках в конце слов, но скоро привык и вернулся к привычному скорочтению. Очень полезный навык. Жаль только, что художественные книги после него заканчиваются подозрительно быстро.

В общем, так погрузился в книгу, что не заметил, как пролетело время. И когда дверь снова распахнулась, я словно вынырнул из глубины.

— Григорий Романович! — снова воскликнул Задорин. — А вы, я посмотрю, уже успели поднять шум.

Он уселся за свой стул и довольный развалился на кресле.

— О чём вы? — нахмурился я.

— О вашей методе, конечно, — улыбнулся Задорин.

Это очень неудобно — общаться с человеком, который знает о тебе больше, чем ты о нём. Только табличка «Задорин Н. О.» давала подсказку, но имя-отчество с неё не угадаешь.

— Да, разыграть сценку, чтобы научить студентов чему-то полезному, — цокнул он, — я бы на такое не решился. К тому же, разве они дети? Я вот считаю, что раз уж поступил в университет, то сиди и спокойно записывай за преподавателем! А то ж эти безголовые начнут и вправду наслаждаться учёбой!

— Разве это плохо? — удивился я.

— Конечно! — заявил Задорин. — Скучная тяжкая учёба — такая же часть студенчества, как и весёлые вечера после пыльных аудиторий. Именно так, Григорий Романович, именно так! А то они ещё на радостях перестанут устраивать дебоши по ночам, пугать куртизанок и бегать от жандармов. И потребуют каждое занятие превращать в театр! Где же это видано, а?

— У каждого свои методы обучения, — уклонился я в ответ и перелистнул страницу в толстенном фолианте, как бы намекая, что сейчас не очень настроен на разговоры.

— Да-да, вы правы, Григорий Романович, — кивнул Задорин. — И, пожалуй, надо приступить к делу. Не хочу проторчать здесь до ночи. Погода-то вон какая, а! Лепота. Солнце в Питере — явление, прямо скажем, нечастое.

Он выговорился, и дальше каждый из нас занимался своим делом. Последние пару дней я пытался найти любые руководства по этой магии, особенно магии лекарской.

В библиотеке нашлось несколько редких томов, а все книги по общему лекарскому делу я ещё дома у предшественника прочитал. Правда, книг у него было всего две штуки, потрепанных, где-то перекупленных, но видно, что он их берег. Основные знания были в его заметках и дневниках, и вот их я изучил досконально.

Но там была сплошь теория, а я искал практические сведения. Похоже, такие знания не выставляли напоказ, а спросить мне было не у кого.

Здесь же, в преподавательской университета, я наконец-то добрался до конкретики. Первым делом начал с фолианта «Магия целителей. Сборник изысканий».

Со временем язык становился всё привычнее, и страницы мелькали всё быстрее. Что, кстати, не прошло мимо моего коллеги.

— Григорий Романович, вы либо изумительно быстро читаете, либо просто так треплете бедный фолиант. Неужто всё запоминаете?

— Более чем, — улыбнулся я в ответ.

За окном уже смеркалось. По прикидкам, мы провели за работой часа три, так что мои глаза подустали.

— Ох, какая уверенность! — в глазах Задорина блеснул азарт. — А давайте на спор. Прочитайте, скажем… хм-м…

Он забегал глазами по своему столу, начал шуршать в ящиках и достал упитанный том с чёрной обложкой.

— Материал для последнего курса, — пояснил он, вставая из-за стола. — С последними нововведениями наших дражайших законотворцев.

Я взял книжку. Надпись на обложке гласила: «Законник „О ведении целительской деятельности“. В ред. 1887 г.».

— Давайте начнём, ну, скажем, с первого раздела. Сколько вам понадобится времени, чтобы прочесть двадцать страниц?

Я полистал книжку, прикинул размер шрифта и ответил:

— Минут пять.

— Смело! — хмыкнул Задорин и вместе с тем достал карманные часы. — Что ж, время пошло.

— Подождите, — прервал я.

— Да, Григорий Романович? Неужто передумали?

— Ещё чего, — хмыкнул уже я. — Мы на что спорить-то будем?

Задорин ехидно ухмыльнулся:

— А вы стали азартны, не правда ли?

— Сразу говорю, — отрезал я, — на деньги не спорю.

Улыбка тут же померкла.

— Ну, или не очень, — пробурчал Задорин. — Ладно. Предлагаю в таком случае поспорить на ужин. Недавно на Большой конюшенной открылся новый ресторан. Говорят, повар там изумительный, но его мастерство обходится в копеечку. Ужин за счёт проигравшего!

— Идёт, — кивнул я.

Мы пожали руки, и я приступил к чтению. А через пару минут, перелистывая очередную страницу, я был готов безо всяких условий угостить Задорина ужином!

Первый раздел Законника был сборным и учитывал, видимо, самые важные и серьёзные нормы лекарского дела. Один

Пункт был короткий, канцелярский и на первый взгляд безобидный. Но для человека, попавшего сюда из другого мира, он означал совсем другое.

— Время, — наконец объявил Задорин.

Я тут же захлопнул книжку и приготовился выигрывать ужин. Помимо скорочтения у меня отменная память, выработанная за годы практики и постоянного штудирования медицинской литературы.

Отблагодарю этого весёлого человека как-нибудь позже, когда у меня будет достаточно средств на изумительного, но дорогого повара.

Задорин взял томик, развернул на середине раздела и улыбнулся:

— Ну-с, Григорий Романович. Что же нам говорят законотворцы о ранениях, полученных при неясных обстоятельствах?

— Лекарь, пользующий больного с ранением резаным, колотым либо со следами воздействия боевой или запретной магии, — начал я наизусть цитировать фразу из Законника, — обязан в течение суток известить о том полицейскую часть с указанием имени больного, буде оно известно, и характера повреждений. Скрытие же такового приравнивается к соучастию в деянии, повлёкшем ранение. Исключение составляют лишь случаи, когда…

— Довольно, — буркнул Задорин. — Недурно, недурно…

Улыбка у Задорина померкла, на лице появилась обеспокоенность. Он перелистнул несколько страниц назад, нахмурился, перелистнул ещё и снова спросил:

— Так-так-так. А касаемо помощи вражеским военнопленным?

Я процитировал и этот раздел. Про клятвенное обещание пленных благородной крови, про передачу отказавшихся ближайшим чинам армии — буква в букву, до самого «в случае же…».

— Довольно, Григорий Романович! — захлопнул книгу Задорин. — Я признаю поражение. Ну только подумайте!

Он немного попыхтел, кинул Законник обратно в ящик и плюхнулся на кресло.

Я взглянул на «Сборник изысканий», но уже не мог думать о нём. Не знаю, как в новое тело вместе с душой перекочевали память и некоторые навыки. Скорочтение и память ещё не до конца восстановились, словно мозгу приходилось заново прокладывать уже забытую дорожку, поэтому я уже изрядно утомился.

К тому же основные представления я уже получил, а Законник навёл на новые «изыскания», которые вдруг стали более актуальными. Но сперва…

— Смотрю, рабочее настроение пропало, — заметил я и закрыл фолиант. — Может, сразу в ресторан?

— А хорошая идея! — тут же взбодрился Задорин. — Айда, Григорий Романович!

Он тут же подскочил, захлопнул окна и махнул на сумку, решив оставить её здесь.

А через пару минут мы уже весело шагали по набережной Фонтанки мимо фонарей, один за другим загорающихся сами собой. Вместо ламп в них стояли маленькие кристаллы, похожие на гранёный янтарь, отчего город заливался теплым светом.

Я решил, что догадка, почерпнутая из Законника, подождёт и до завтрашнего утра, а сейчас стоило отдохнуть и заодно присмотреться к местным развлечениям. В расслабленной обстановке люди куда охотнее делятся сведениями. Нужно посмотреть, как тут развлекаются местные. Когда люди навеселе, получать от них информацию куда легче.

А ещё нужно выяснить имя Задорина. Очень уж полезным человеком он оказался.

— А вот и он! — воскликнул Задорин, когда через двадцать минут мы добрались до ресторана.

«Ласточка» — так он назывался. Снаружи ресторан выделялся только входом с помпезной аркой, но внутри всё было обставлено, словно мы зашли в музей. Гардеробная стойка с мраморными колоннами, где Задорин оставил свой мундир…

— Мундир! — опомнился я.

— Да, вам бы приодеться, — хмыкнул Задорин. — Может, стоило спорить на портного? Я знаю одного искусника, между прочим, он…

— Нет-нет, благодарю, — прервал я очередную тираду. — У меня есть мундир, но его нужно забрать.

Если Анна его не выкинула, конечно.

В главном зале играла весёлая музыка. Несмотря на богатое убранство, обилие зелени, дорогие люстры с золотистым светом десятков маленьких кристаллов, ресторан напоминал трактир с его шумом и раздольем. Гости забряцали бокалами, смеялись и трапезничали, их разговоры переходили в беспорядочный гомон от того, что каждый будто старался перекричать соседей.

— Николай Олегович, приветствую! — подошёл к нам официант, молодой парень в чёрном жилете и с белым фартуком, — господин, — поклонился он мне.

— Здравствуй, Федя, — кивнул Задорин, — Это мой друг, Григорий Романович. Надеюсь, он станет вашим частым гостем. Нам столик на двоих, пожалуйста.

О, задание с именем Задорина выполнено! Замечательно, не придётся устраивать шпионские игры.

— Конечно, прошу за мной, — кивнул парень.

Он провёл нас в укромное местечко возле окна, в углу зала. Отсюда открывался вид на дорогу с проезжающими мимо экипажами и шумными толпами студентов, которые отыгрывались за часы лекций и семинаров.

— Вина! — сразу заявил Задорин. — Полусладкое красное. Бутылку и два бокала. А над съестным мы ещё подумаем.

— Отличный выбор, — сказал официант, положив меню. — Вернусь через пару минут.

Задорин выглядел хорошо, в глазах — энтузиазм. Вот только к чему именно — пока не понимал. Хотя кое о чём уже догадывался, судя по скорому заказу целой бутылки.

— Вас уже знают в лицо, Николай Олегович, — улыбнулся я.

— Я один из первейших гостей, — похвалился Задорин. — Советую отведать утку. Но прежде для закуски предлагаю паштет из дичи. И ещё одну бутылку, хе-хе!

— Пусть я и выиграл спор, не хотел бы пользоваться положением, — насторожился я.

— Полно вам! Обижаете! — выставил руку Николай. — Поверьте, я способен угостить друга, тем более это уже дело чести.

Что ж, дают — бери. Потом сочтёмся, новая жизнь, надеюсь, будет долгой и насыщенной. Я приложу к этому все силы.

Задорин не умолкал ни на секунду. В шумном зале он чувствовал себя как рыба в воде, словно сам этот гомон только добавлял ему энергии. Я успел услышать несколько анекдотов и даже историю про то, как Николай на семинаре пустил выписанный одним студентом рецепт по столам, чтобы будущие лекари разобрали его корявый почерк.

— В итоге собралось десять различных вариантов! — хмыкнул он. — О, а вот и вино!

Официант Фёдор аккуратно откупорил бутылку и наполнил бокалы. Задорин поднял свой и уже набрал воздух, чтобы произнести тост, но вдруг замер.

Веселье плавно сползло с лица, а взгляд устремился мне за плечо.

— Что такое? — спросил я и обернулся.

В зал вошли несколько мужчин в красных военных мундирах. Музыканты сбились, гости оборачивались, гомон затих.

— Огнекрылые гусары… — тихо произнёс Задорин, а затем взглянул на меня. — Если они здесь, то должен перед вами извиниться, Григорий Романович. Похоже, вечер

— О чём вы, Николай Олегович? — насторожился я.

— Если польские гусары пожаловали в русский ресторан, добром это не кончится. Но! — он вдруг осклабился. — Нам, лекарям, иногда полезно побыть и пациентами, верно?

Интересные у них тут развлечения.

Глава 3

Огнекрылые гусары молча проследовали за официантом, будто и не замечая устремлённые на них взгляды всех присутствующих. Я уж подумал было, что опасения Задорина не оправдались, однако гости не спешили расслабляться.

— Вроде обошлось? — понадеялся я.

— Экий вы оптимист, — ухмыльнулся Николай. — Гляньте на тот угол.

Он кивнул в противоположную часть зала, где за широким столом расположились несколько офицеров в синих мундирах с красными лампасами.

— Они из волынского уланского полка, — пояснил Николай. — Надо ли объяснять, что с поляками у них счёты ещё с Великой войны? Почти сто лет прошло, но каждый раз их встреча заканчивается погромом.

Огнекрылые гусары — это вроде крылатых гусар? Тех вроде как в девятнадцатом веке не было, но это и другой мир. Судя по названию, они владеют огненным даром.

А Великая война… Почти сто лет — это начало девятнадцатого века. Неужто в этом мире был свой Наполеон?

— Вы готовы сделать заказ? — Фёдор всё ещё стоял возле нас.

— Утку и паштет из дичи, — кивнул я.

— Мне то же самое. А ещё, будь любезен, вторую бутылку, — снова улыбнулся Задорин.

Фёдор кивнул и ушёл.

Поляков тем временем усадили в самый дальний угол от улан. Сразу трое официантов зашевелились вокруг них, будто бы загораживая от прочих гостей. Музыканты заиграли с новой силой, за столиками тоже начали оживляться, и вроде бы всё наладилось.

— И что, никакого международного скандала? — спросил я. — Если польских гусар отправят в госпиталь прямо в центре Петербурга? Ну или они кого-нибудь поранят?

— Международного? — хмыкнул Николай, делая глоток. — Им, конечно, дали кое-какую автономию, но поверь, это лишь для успокоения народа. Вся власть в Польше уже давно принадлежит нашему благодетелю. О! Давай-ка за него и выпьем!

Тут Николай вдруг встал, горлышком бутылки постучал по бокалу, привлекая к себе внимание, и махнул музыкантам, чтобы они прервались. Наступило молчание, все устремились в нашу сторону. Во взгляде Задорина я приметил бесовскую искорку, которая тут же спряталась.

Предчувствие тревожно кольнуло.

— Дамы и господа! — воскликнул Николай.

Он убедился, что привлёк внимание всех присутствующих. Даже официанты, бегающие между столиками, замедлились, поворачивая головы. А офицерская братия уланов все как один оценивающе наблюдали за ним.

— Предлагаю тост! За нашего благодетеля и самодержца, его императорское величество Александра Александровича!

Тут же зал наполнился шорохом, все мужчины встали со своих мест. Все, кроме огнекрылых гусар, которые тоже глядели на него одинаковыми взглядами.

Взглядами, полными ненависти.

— За веру, царя и Отечество! — поддержал Задорина один из уланов.

Он же с прищуром глянул в сторону поляков. Те с заметным опозданием и безо всякого энтузиазма, но всё-таки встали с бокалами в руках.

— Уррра! — воскликнул Задорин.

— УРРРАААА! — раздался клич, и все опрокинули бокалы.

— Ура… — вздохнул я и залпом осушил свой.

Мы сели. Задорин с довольным лицом снова наполнил свой бокал и услужливо наполнил мой.

— И зачем вы это сделали? — поинтересовался я.

— О чём вы, Григорий Романович? — ухмыльнулся Николай. — Я всего лишь дал традиционный тост, не более.

Ну да, ну да. То-то старший из уланов зыркает на гусар. И ему явно что-то не понравилось, помимо самого присутствия поляков.

Совсем скоро нам подали закуски и откупорили вторую бутылку вина, будто Фёдор хотел чем-нибудь занять Задорина, чтобы тот не устраивал провокаций.

Напряжение в зале сохранялось, но музыканты снова заиграли, а гости принялись галдеть. Нам принесли запечённых с грушами уток — выглядели они замечательно.

Задорин самозабвенно принялся за еду, я тоже отрезал кусок и закинул в рот.

Румяная глянцевая корочка лопнула под зубами, и я вгрызся в сочное мягкое мясо. Оно не таяло во рту, а наоборот, позволяло насладиться волокнистой структурой, пожевать, поработать челюстями. Сладкий вкус карамелизованного мёда, которым обмазали утку, приятно дополнял грушевый аромат.

Задорин был прав — это замечательное блюдо.

Но не все решили наслаждаться едой и напитками. Я только и успел отведать несколько кусков мяса, как из-за стола уланов поднялся старший из офицеров.

— Вот и началось, — Николай тоже прервался и с явным воодушевлением глотнул из бокала. — Поляки не выпили до дна, а лишь пригубили. И это за веру, царя и Отечество, хех! Скоро нам предстоит либо побывать пациентами, либо на всю катушку поработать своим даром, верно, дружище?.. Дружище?

Его глаза округлились, потому что я тоже встал из-за стола и отправился в сторону поляков.

— Куда вы, Григорий Романович⁈

Другие тоже удивились. Уланский офицер, статный мужчина с бакенбардами, тронутыми сединой, замедлился. Он провожал меня взглядом, пока я приближался к гусарам.

Фёдор подбежал ко мне на полпути, явно хотел остановить.

— Бокал вина и стул. Живее, — кинул я ему, не дав сказать ни слова.

Парень оказался смышлённым и поспешил исполнять.

Гусары встретили меня настороженно. Всю эту ситуацию подначил Задорин, с которым я ужинал, так что вряд ли они ожидали дружеского визита.

— Господа, приятного аппетита, — я остановился возле них. — Разрешите присоединиться?

— Смелый вы человек, — процедил старший, смерив меня взглядом.

— Я лекарь, — пожал я плечами. — Если через четверть часа здесь начнётся то, к чему всё идёт, штопать вас будут мои коллеги. А я слишком хорошо отужинал, чтобы работать. Так что у меня интерес самый шкурный, господа. Не верьте бескорыстным.

Кто-то из гусар хмыкнул. Усач ещё секунду сверлил меня взглядом, затем коротко кивнул на свободный край стола.

Циничная честность — единственное что примет публика.

— Прошу.

Тут же рядом появился один из официантов, скоро мне принесли стул, и гусары подвинулись. Я сел, принял бокал от Фёдора.

— И всё же я обязан посвятить вас в некоторые тонкости произошедшего, — начал я. — Уверен, вы не имели в виду ничего неподобающего, когда не осушили бокалы. Но по здешнему этикету это серьёзное оскорбление.

Шаги улана становились всё громче, особенно в утихающем гомоне. Кажется, сейчас все гости ресторана наблюдали за мной. У меня мало времени.

— Господа офицеры, сидящие

— На что ты намекаешь⁈ — вспыхнул самый молодой из гусаров.

Парень лет двадцати, белобрысый, с острыми юношескими чертами лица.

— Тадеуш… — тихо рыкнул старший гусар, и парень заткнулся.

Остальные поляки молчали, но по их лицам нетрудно было догадаться, что они вообще-то и собирались так поступить. Задорин лишь ускорил процесс, но не удивлюсь, что гусары заявились в ресторан как раз потому, что там отдыхали уланы. А те и рады устроить бучу!

Ну уж нет. Я не собираюсь оказываться в госпитале ни в качестве пациента, ни в качестве срочного лекаря. Они, видите ли, всласть подерутся, а нам, целителям, потом надрывать свои дары.

Тем более дара у меня никакого нет, и я собираюсь держать это в тайне столько, сколько потребуется.

— Однако я не офицер, господа, — улыбнулся я. — Я целитель, и потому не собираюсь ничего требовать. Лишь прошу вас поднять бокалы.

Сам же под растерянные взгляды поляков взял свой бокал и встал.

Запугивать их дуэлью бессмысленно — они за ней и пришли. Таким людям нельзя перекрыть дорогу, им нужно предложить другую. Нужно заставить их отступить, при этом не потеряв лица.

— За веру, царя и Отечество, — и, выдержав удар секундной тишины, добавил: — В том числе за благословенную Польшу.

Вот он, выход. Пить за русского царя им поперёк горла. А вот за Польшу выпить они просто обязаны. И пусть каждый сам решает, за что именно он поднимает бокал.

Старший гусар смотрел на меня в течение секунды. Понял. Усмехнулся в усы и поднялся первым. За ним, скрипя стульями, встали остальные — только белобрысый Тадеуш пошевелил желваками, и над его пальцами, стиснувшими ножку бокала, дрогнуло рыжее марево. Старший, не глядя, накрыл его руку своей. Марево погасло.

К тому моменту, когда улан с бакенбардами остановился позади меня, все бокалы на столе стояли пустыми.

— Добрый вечер, господа, — приветствовал улан низким звонким голосом.

Я обернулся, улыбнулся и кивнул.

— Взаимно, сударь. Позвольте представиться, Григорий Романович Вересаев.

— Сергей Аркадьевич Мельников, — кивнул он в ответ. — Ротмистр шестого уланского Волынского полка.

Из гусар тоже встал старший, с пышными усами.

— Ротмистр гвардии седьмого гусарского полка, Владислав Вацлавович Ковальский.

Эти двое глянули друг на друга так, что искры едва не промелькнули между ними.

— Сергей Аркадьевич, — вмешался я, — судари пребывали в невинном неведении насчёт наших традиций, и потому допустили неумышленную ошибку. Однако мы всё решили и выпили как подобает — до дна.

Ох, казалось, сам воздух потяжелел. Уланы и гусары явно жаждали драки. А поляки, судя по запаху, и вовсе явились в ресторан уже навеселе.

— Что ж… — процедил Мельников. — Рад, что это недоразумение разрешилось, — и взглянул на меня так, будто я выкрал у него из-под носа последний кусок вкуснейшего пирога. — Благодарю вас, Григорий Романович.

— Не стоит, — улыбнулся я и кивнул гусарам. — Господа, был рад пообщаться.

Когда шёл к своему столику, внимание посетителей снова направилось на меня, однако теперь отличалось. Мужчины — кто-то осуждал, кто-то смотрел с благодарностью. Женщины по большей части заинтересовались.

Одна дама и вовсе забыла, что сидит с кавалером, и прослушала всё, что он ей лепетал, пытаясь вернуть её расположение.

Но скоро ресторан уже снова вернулся к прежнему ритму. Я сел за свой стол и с нарастающим аппетитом принялся за утку.

— Эх, Григорий, Григорий… — вздохнул спустя паузу Задорин. — Умеешь ты испортить веселье.

— Целитель должен помогать людям, — ответил я. — А лучшая помощь та, которая не потребовалась.

Николай мне нравился, честно. Весёлый балагур с мозгами, но слегка не от мира сего. И утку он посоветовал действительно вкусную, что уж тут таить.

Но в игры, где людей стравливают между собой, он играть не будет в моём присутствии.

Николай поймал мой взгляд, посерьёзнел на мгновение — и тут же спрятался за улыбкой.

— Фёдор! — Николай позвал официанта. — Ещё вина!

Я улыбнулся и отправил в рот новый кусок утки.

— Не слишком ли много на сегодня? — спросил я, дожевав.

И сам призадумался, между прочим. Я вообще-то тоже выпил немало, а в прошлой жизни делал это крайне редко. Сейчас у меня должна была бы немного кружиться голова, но никаких признаков опьянения даже намёком нет.

Но Задорин будто прочитал мои мысли:

— Какая разница? — пожал он плечами. — Всё равно нам не суждено опьянеть. А всё этот проклятый дар лекаря! Ни подраться хорошенько, ни выпить… Эх! — вздохнул он и опрокинул залпом ещё один бокал.

Значит, дар лекаря спасает от интоксикации алкоголем? Почему-то этого не было в трактатах, которые я успел почитать.

Хм, если подумать… Они ведь в основном о том, как даром лекаря исцелять больных. Но про воздействие на собственный организм целителя там написано мало. Надо бы эту тему раскрыть подробнее. В университетской библиотеке наверняка должно что-то найтись.

В дальнейшем вечер прошёл спокойно. Я ограничился уткой, закусками и ещё одним бокалом, а вот Задорин будто пытался сломать дар и наклюкаться, несмотря на тщетность всех литров алкоголя. Поляки отужинали быстро и покинули ресторан, подтвердив мои догадки, что сюда они пришли именно с целью устроить беспорядки.

Гостям от этого стало куда легче, особенно выдохнули сотрудники ресторана. Уланы немного погоревали, но скоро залили горчь шампанским и уняли ратный голод молодым кабанчиком, запечённым в яблоках, которого эффектно принесли на вертеле. «Подражая древним пирам», как выразился управляющий.

Младшие офицеры покинули трапезу после кабанчика, но остальные, кажется, нацелились провести тут всю ночь и оставить немалое состояние. Мы же с Николаем закончили ближе к ночи. Он расплатился, оставив Фёдору щедрые чаевые, и я подумал, что если у профессоров и целителей здесь такие зарплаты, то скорее бы настал день получки. Хотя я-то ещё доцент, но всё же…

Эх, конечно же, всё было куда прозаичнее.

— Я баловень судьбы! — заявил Задорин, пока мы шагали по узкому тротуару тесной улицы. — Отец оставил мне в наследство крупную сумму, но на смертном одре он посетовал, что я прогуляю всё это, потрачу на карты и бордели! И, признаться, он был справедлив в своих догадках.

— Да надо же, —

Жёлтые фонари вдоль улицы светили тускло, не как в привычный мне век технологий и электричества. Но в них было что-то приятное и тёплое, что придавало питерским видам больше уюта. К тому же, погода сменилась, и начал крапать мелкий дождь, отчего виды становились ещё более атмосферными.

— Именно, — кивнул Николай. — Так оно почти и случилось. Я любил отца, правда, но его слова меня ранили. Мои братья получили поместье, аптеки — не деньги сами по себе, а то, что деньги делает. И в горести своей, в обиде я принялся уничтожать наследство именно так, как он и предсказывал: карты, куртизанки, рестораны и прочее. Но спасла меня угроза неминуемой гибели.

— Это как? — удивился я.

Задорин вздохнул и с лёгкой улыбкой взглянул куда-то вдаль.

— В тот день я оказался на грани. Проиграл всё, остался лишь со ста рублями от многотысячного наследства. И решил поставить всё это в карты.

— Умно, — хмыкнул я.

— Хех, вы правы, Григорий Романович, — усмехнулся Задорин. — Так вот, я взял последние сто рублей…

Тут он прервался, потому что в проулке перед нами раздался грохот. Затем вспыхнул свет пламени и раздались крики.

— Куррррва! — особенно громко прозвучал один из них.

Мы с Николаем переглянулись и в едином порыве ринулись на шум. Лезть на рожон не стали, а потому затаились за домом и осторожно выглянули в тёмный проулок между домами шириной в два-три метра.

Там различались три силуэта. Но, чуть приглядевшись, я разглядел ещё несколько человек, которые лежали на земле.

— Вот тварь! — прорычал один из уцелевших. — Сеньку и Косого положил! Да я его!..

— Тихо! — рыкнул на него второй, покрупнее. — И так уже нашумели по твоей милости. Сказано было, сзади, бесшумно. А ты… В карманы его загляни и валим, короче.

Второй держался за бок и слегка покачивался. Он опёрся о стену и вдруг оглянулся в нашу сторону, мы едва успели скрыться.

Замерли с Николаем, прижались к стене. Сердце забилось чаще, но страха не было, только холодный расчёт.

— Что такое? Увидел кого? — прошепелявил третий отморозок.

— Нет, ничего. Показалось, — с тяжёлым дыханием ответил второй.

Это явные отморозки, а не благородные офицеры, решившие немного побуянить. Тут не будет драки — только бой насмерть. Если влезем, конечно. А ни я, ни Николай не обладаем боевой магией.

Да и стоит ли влезать? Там, быть может, уже мертвецы…

— Эй, Голова, он ещё дышит, — прохрипел первый голос. — Кончаем?

Что бы решил этот самый Голова, я дожидаться не стал. Набрал полную грудь и рявкнул на весь квартал басом:

— ПОЛИЦИЯ! УБИВАААЮЮЮТ!!!

Вот и вся боевая магия. Громкость и наглость — заклинания, доступные даже человеку без Источника.

— Где⁈ — на удивление тут же подхватил мой замысел Николай. — Айда, ребята, за мной!

Адреналин хлынул в кровь, но разум оставался ясным. Я вслушивался в проулок, готовый делать ноги, если бандиты вдруг решат противостоять полиции. Но обошлось.

— Облава! — рыкнул первый голос.

— Тикаем! — гаркнул Голова.

И следом раздались мокрые шлепки, уходящие вдаль. Мы с Задориным ещё немного покричали, изображая грянувший патруль, но им бы и правда лучше быть неподалёку. А когда проулок опустел, я рванул к раненому.

Тот сидел, прислонившись к стене. Лицо, бледное даже в темноте, выражало застывшую ярость.

Я его узнал.

— Это Тадеуш, из польских гусар, — сказал я, положив пальцы на сонную артерию.

— Ага, видел его, — кивнул непривычно серьёзный Николай. — Всё же он свою драку нашёл… И что малец забыл в этом дрянном месте?

— Хороший вопрос. Надеюсь, парень сам нам на него ответит… Беда. Давление еле прощупывается, он на грани.

Николай опустился на колено рядом со мной и приложил одну руку к голове, а второй принялся водить над туловищем. Это немного напоминало те нелепые потуги, что изображал Родимин во время нашей сценки. Но движения Николая были отточенными, чёткими. И через пару секунд его ладони засветились золотистым светом, от которого исходили потоки лёгкого тепла.

Дождь усиливался. Я осматривал Тадеуша внешне, а Николай и вовсе прикрыл глаза, сосредоточился.

На груди у поляка зияли резаные раны, покрытые инеем. Похоже, бандиты применили магию воды. Весь мундир был пропитан кровью, тёмно-багровые пятна выделялись на алой ткани.

Первым делом Николай остановил кровотечение. Пульс понемногу восстанавливался, давление улучшилось. Я провёл тыльной стороной ладони по лбу Тадеуша, кожа у него была холодная и влажная. Но состояние стабилизировалось, парень не пересёк грань непоправимого.

Не открывая глаз, Николай тихо проговорил:

— Убираю следы ледяной магии.

Иней начал таять, но не превращался в воду, а испарялся и поднимался тонкими потоками вверх и будто бы исчезал в целительском свете. Это заняло минуты две, даже в молчании я понимал, насколько кропотливая это работа. Но в конце концов Задорин справился.

— Готово, обморожение убрал, — заключил он. — И откуда у бандитов магия, интересно… Ладно. Начинаю восстановление тканей. Будет тяжко.

Он и сам начал бледнеть, даже стиснул челюсти от натуги, но страшные длинные раны действительно начали затягиваться. Я впервые вживую наблюдал, как действует целительская магия. И должен сказать, в ней было нечто необъяснимо завораживающее. Регенерация таких страшных ран происходила на глазах. Очень хотелось бы уметь так же…

Но сейчас нужно сосредоточиться на другом. Я продолжал следить за состоянием парня, держал руку на пульсе и следил за давлением.

Когда лицо юноши приобрело чуть более розовый цвет, пульс его немного выровнялся, а грудь плавно приподнялась, Задорин погасил магию.

— Фууух… Кажется, справились, — молвил он усталым голосом.

Николай встал, даже улыбнулся, но будто через силу. Он хорошо поработал над Тадеушем: кровотечения больше не наблюдалось, а пульс держался на низкой отметке. Но…

Но что-то меня смущало.

— Надо бы его в больницу отнести, — тихо произнёс Николай. — А с этими…

Он окинул взглядом валяющихся бандитов. От них исходила вонь гари и палёных волос, под усиливающимся дождём с тел поднимался пар. Тадеуш дорого заплатил за свою рану — видимо, та вспышка пламени была от него.

— Ну и чёрт с ними, — махнул Николай. — У меня всё равно столько магии нет, чтобы вытащить их с того света.

Не знаю, насколько он был прав по поводу возможности спасти бандитов, но с одним я был согласен —

— Григорий, давай-ка, — махнул Задорин. — Я за руки, ты за ноги. А то скоро всё зальёт дождём. А по дороге я как раз закончу свой рассказ. Мы, кажется, остановились там, где у меня остались сто рублей?

— Нет, — прервал я.

— Разве? Я точно помню, что…

— Меня осенило: нельзя его сейчас нести. Не дотянет до больницы.

Я понял, что происходит. И у нас очень мало времени.

Глава 4

Задорин удивился. Даже немного возмутился, вскинув бровь:

— Ты мне не доверяешь? Я столько сил вложил, чтобы его спасти, теперь осталось соблюдать постельный режим и диету!

— Коля, — резко обернулся я к нему. — Сейчас доверься мне. Это вопрос жизни и смерти. Пожалуйста.

Задорин удивился, но быстро пришёл в себя и понял, что дело серьёзное.

— Чем могу помочь, Гриш? — кивнул он.

Ну вот и перешли на «ты».

— Сейчас, дай подумать… — Я пощупал шею Тадеуша.

Вены на ней уже начинали набухать, трахея едва заметно, но сдвинулась вправо. Это подтверждало мои опасения.

Затем я распахнул мундир Тадеуша пошире, принялся осматривать грудь внимательнее.

Действовать приходилось осторожно, ведь мы находились в полумраке, а затянутые раны ещё не до конца исцелены, но Задорин едва ли не совершил чудо. Из прочитанных текстов я помнил, что в таком тяжёлом случае, когда человек на грани смерти, полная регенерация доступна лишь при содействии нескольких лекарей, либо же нужно владеть незаурядным мастерством. Николаю же удалось избежать худшего.

Нет, эти раны в порядке. Других, скрытых, я не нашёл, так что же…

Точно!

— Помоги-ка, — поднатужился я, аккуратно наклоняя Тадеуша.

Задорин присел рядом, теперь он следил за состоянием парня, а я тем временем достал раскладной нож. Тот самый, каким распахнул корсет Анны и который обнаружил перед собой в день своего пробуждения в новом мире.

С треском я разрезал мундир на спине. Сшит он добротно, поэтому пришлось нелегко, но просто снять его с плеч будет тяжело из-за запёкшейся крови и риска внутренних повреждений.

— Так, если трахея сдвинута вправо, то рана должна быть левее, — проговорил я, уже осматривая спину.

— Гриша, объясни, что происходит, — настаивал Задорин.

— Нашёл, — кивнул я. — Вот оно. Рана на спине, видишь?

Дождь усиливался, мешал, но мы сидели под козырьком второго этажа и избегали большинства капель. А по мощёному проулку уже начинала скапливаться лужа.

Коля тоже осмотрел спину, продолжая поддерживать юношу в безопасном положении.

— Совсем малая, разве это опасно? И её затронула моя магия, почти заросло всё.

— Это самое опасное, — помотал я головой. — Снаружи рана кажется пустяковой, но внутри всё иначе. Воздух входит через тонкий канал, но не выходит из-за мышц спины, они закрывают обратный ход. В итоге давление в груди нарастает, понимаешь?

— Ну точно же! — осенило Задорина. — Сдавливающий пневмоторакс! И как я сразу не догадался, дурень!

Сдавливающий? Мы называли его клапанным.

— Дай-ка, погоди, — снова сосредоточился Коля.

Я уж подумал, что он исправит ситуацию и проблема решена, но не тут-то было.

— Не знаю, кто были эти бандиты, но либо среди них маг, либо они владеют артефактом, — процедил Задорин. — Рана была под влиянием магии, поэтому мой дар не до конца сработал, я ведь на груди сосредоточился. Но теперь она чистая… Вот только что делать? Я пустой, излечить не смогу.

— Я тоже без магии, — про мою ситуацию с Источником Николай знал, хоть и «официальную» версию.

— Даже не представляю, как ты обходишься без магии. Это настоящая пытка! — воскликнул Задорин. — Понимаю, почему ты хочешь поскорее восстановиться, но… Но что нам теперь делать?

— Нужно сделать прокол в ране, и поскорее, — ответил я.

Вот только чем?

Лучше всего подошла бы толстая игла, но такой под рукой точно нет. Нож? Это крайний вариант, но… вариант.

Простой нож, схожий с охотничьим в распахнутом виде. Но сколько от него теперь пользы! А ведь примерно таким же, скорее всего, и была нанесена рана. Одно и то же можно использовать с совершенно разными целями.

Я задумчиво поглядел на широкое и грязное лезвие: его надо хотя бы простерилизовать. В этот момент Задорин словно угадал мои мысли:

— Скальпель подойдёт? — и протянул мне инструмент.

— Давай! — обрадовался я и убрал нож.

Скальпель — настоящее произведение искусства с вылитыми изображениями змеи, оплетающей чашу, и гербом, который сложно было разобрать. Наверное, герб Задориных.

Но самым примечательным был небольшой изумруд, инкрустированный в рукоять. Когда он слегка замерцал, мою кисть будто окутало ощущение стерильности. На коже чувствовалась приятная чистота, особенно на фоне промокшей от дождя рубашки и грязного колена, которое сейчас упиралось в лужу.

— Он артефактный, с асептическим свойством. Можно не бояться заражения, — пояснил Коля и добавил: — На плоть, которой касается, тоже действует.

— Отлично! — обрадовался я ещё сильнее. — А теперь держи его покрепче. Магии нет, будем работать вручную.

Задорин занял позицию, чуть наклонил бесчувственного Тадеуша. Я же глубоко вдохнул и плавно выдохнул, успокаивая нервы и концентрируясь.

Это тело ещё не обладало всеми наработанными навыками из прошлой жизни, ситуация была схожа со скорочтением и памятью. И сейчас буду впервые проводить операцию в новом теле, хоть и довольно простую.

Однако память перенеслась вместе с душой, а с ней каким-то образом и навыки. Они были притуплены, некоторые и вовсе будто спали в ожидании, пока понадобятся. Так было со скорочтением или памятью.

Но разрезы и проколы я выполнял бесчисленное число раз. Тонкая моторика рук, умение точно контролировать каждый миллиметр движения — всё это должно пробудиться, как только лезвие скальпеля коснётся плоти.

— Надеюсь… — вздохнул я.

Задорин услышал, но спрашивать не стал. Знал, чего стоит концентрация. К тому же он и сам теперь подметил признаки пневмоторакса, которые только усиливались. Времени почти не оставалось.

— Делаю разрез, — констатировал я.

Стоило мне направить скальпель, как всё остальное будто исчезло. Даже дождь перестал иметь значение.

Я провёл скальпелем вдоль раны и не почувствовал никакого дискомфорта. Даже наоборот, знакомые ощущения дали прилив эйфории, словно я потянулся после долгого застоя.

Канал расширился, в нос ударил прелый воздух — получилось!

— Ему лучше, —

Грудь стала вздыматься ровнее, вены на шее приходили в норму. Совсем малость, но уже шаг к исцелению.

Я убрал скальпель в карман, аккуратно перехватив его второй рукой. Вот уж где пригодился бы фрак — с ним было бы удобнее. Сейчас пришлось совать в брюки рукоятью вниз и надеяться, что ненароком не задену лезвие.

— Теперь нужно расширить канал, — прокомментировал я. — Моя рука обеззаражена, правильно?

Я спросил на всякий случай. Всё же впервые работаю с магическим инструментом.

— Да, — кивнул Коля с лёгкой ухмылкой. — Считай, ты вымочил её в спирте, когда взялся за рукоять.

Хорошо. Теперь придётся применить не самый лучший, но единственный доступный способ.

— Может, у тебя трубка артефактная найдётся или ещё какая штука? — без особой надежды спросил я Колю.

— Нет, — хмыкнул он. — Но после сегодняшнего постараюсь отыскать нечто подобное.

— Тогда приступаю к расширению канала, — кивнул я.

И вставил палец в рану.

Тадеуш дёрнулся. Даже без сознания он отреагировал на боль.

— Ишь какой! — поднатужился Задорин, сдерживая гусара. — Это хорошо, значит, на поправку быстро пойдёт!

Я же аккуратно протолкнул палец, стараясь не задеть ничего лишнего. Примерно на три сантиметра.

Снова в нос ударил прелый запах, но теперь ощутимее. Тадеуш задышал ровнее.

— Готово, — выдохнул я.

А теперь придётся держать так палец, чтобы дренаж не закрылся. И желательно не двигать им. Зафиксировать нечем, так что я взглянул на Колю и улыбнулся:

— Снимай ремень.

— А? — удивился он. — А, точно. Зафиксировать, понимаю.

Пока Коля, продолжая держать Тадеуша, возился с ремнём, я заметил, что дождь прекратился. Влажный прохладный воздух бодрил и придавал сил. Это хорошо.

Очень хорошо.

Потому что после того, как Задорин зафиксировал мне руку, нам предстоял не самый лёгкий путь до больницы.

Но вроде Тадеуш не выглядел слишком тяжёлым…

━─━────༺༻────━─━

Тем временем, в квартире Лазаревых…

Анна Лазарева глядела на величественный строгий собор, вид на который открывался с балкона их квартиры на Невском проспекте. Главная улица Петербурга сейчас была непривычно спокойна и безлюдна. Недавно прошёл дождь, и в воздухе витала приятная прохлада.

— Аня, ну прости! Я хотела как лучше! — поджала губы Арина, её подружка.

Многие почему-то принимали их за сестёр, хотя Анна этого никогда не понимала. Всё их сходство заключалось разве что в схожих фигурах. Рыжеволосая зеленоглазая Арина была шумной и всюду занимала собой пространство, Анна же предпочитала спокойствие и уют.

— Кто ж знал, что там появится этот лекарь! — не унималась Арина. — И откуда он только взялся? Всё прошло бы отлично, Станислав…

— Это неважно, — тихо, но твёрдо осекла подружку Анна. — Арина, я не просила делать ничего подобного!

— Да вы бы ещё два года так вокруг да около ходили! — надула губы подружка. По её губам легко читались самые разные эмоции — от мольбы до обиды. — А так одно случайное спасение, и дело пошло бы куда быстрее!

— Так, всё, — помотала головой Анна, уже чувствуя злость. — Прекратили эту тему. Скажи лучше спасибо, что я не перестала с тобой общаться после таких интриг! Да мой позор едва не стал новостью всего Петербурга!

Арина, видно, обиделась, но промолчала. Выдержала небольшую паузу, и только затем тихо пробормотала:

— Интрига, ещё чего… Всего лишь один перетянутый корсет и маленький расчёт. Если бы Станислав вовремя закончил завтрак, ты мне бы ещё сама спасибо…

— Арина! — грозно нахмурилась Анна.

— Ладно, ладно! — сдалась подружка. — Ты лучше расскажи подробнее, что там с дуэлью!

Теперь паузу сделала Анна. В какой-то миг очень захотелось вышвырнуть Арину прямо с балкона.

Но всё же они действительно были как сёстры, росли вместе и делились самым сокровенным. Поэтому долго злиться на неё Анна не могла. К тому же, Арина действительно действовала из лучших побуждений, даже когда магией огня нагнетала ещё больше жары, чтобы Анна упала в нужное время в нужном месте.

Не зря её в детстве часто дразнили ведьмой.

— Нет никакой дуэли, — вздохнула Анна.

Вообще-то каждая девушка мечтает, чтобы за её сердце сражались прекрасные рыцари, прямо как в романах, которые она читала и, честно говоря, продолжает читать иногда. Ну или она одна такая дурочка, кто знает.

Однако, когда такой случай представился наяву, Анна страшно испугалась и резко пересмотрела свои мечты.

— Вересаев ловко уклонился от дуэли, — чуть улыбнулась Анна. — Я даже им восхитилась.

— Ещё бы он не уклонился! — фыркнула Арина. — Ясное дело, спасовал перед Станиславом.

— Нет-нет, — как-то слишком рьяно замотала головой Анна. — Ты не видела его. Он будто… будто отчитал Станислава, понимаешь? Он ведь моложе, но взгляд… — Анна задумалась. — Он казался мудрым. Я такое иногда видела у отца, и больше ни у кого. И Вересаев заставил Станислава извиниться!

— Пра-а-авда⁈ — удивлённо захлопала ресницами Арина. — Вот это да!

— Вот-вот! — закивала Анна. — Отчитал к тому же и вообще глядел на него как на нашкодившего мальчишку.

— Хм… — мечтательно призадумалась Арина. — А ведь моей сестрёнке он понравился. Я думала, она дурочка, а вон оно как выходит. Может, мне тоже стоит к нему присмотреться?

Анна аккуратно поправила и без того ровную складку платья.

— Ладно, подруга, — встала она со стула. — Поздно уже, пора расходиться.

Арина взглянула на неё с прищуром и лёгкой улыбкой. Явно уже себе что-то надумала.

— Ты права, Ань, засиделась я уж, — встала она и чмокнула в щёку на прощание. — Завтра увидимся.

Когда подружка ушла в сопровождении своей гувернантки, Анна осталась наедине с самой собой. Почему-то ноги сами понесли её в гардеробную, где висел белый мундир. Выстиранный и выглаженный, словно новый.

Анна потянула руку в непреодолимом желании стряхнуть невидимую пылинку с плеча, но одёрнулась. Потрясла головой, сбрасывая наваждение, и решила вернуться на балкон, чтобы проветриться.

И только она остановилась у перил, чтобы полюбоваться ночными огнями города, как вдруг внизу раздался раздражённый голос:

— Невский проспект! Главная улица этого треклятого города, и ни одного экипажа или патруля! Именно сегодня!

Кажется, этот голос принадлежал профессору Задорину, его было трудно не узнать. Анна насторожилась и свесила голову, чтобы разглядеть, откуда идёт звук. Но тут раздался второй

— Тише, Коля. Тащи, а не верещи. Сдюжим.

Это был Григорий Романович. Сердце забилось чаще, Анна сглотнула, но всё же снова вернулась к перилам и наконец рассмотрела, что эти двое несли кого-то по тротуару. И в свете фонаря, под который они вышли, показалось напряжённое лицо Вересаева, его рука была ремнём привязана к спине третьего человека, явно без сознания.

━─━────༺༻────━─━

Устал я. Очень устал. Левая рука, которой держал парня, уже онемела. Правая — закостенела, но так оно и лучше, меньше буду тревожить рану. Помимо этого всё тело напряглось до невозможности, а рубашка на спине промокла до нитки, и дождь тут ни при чём.

Коля тоже едва держался на ногах, весь покраснел, на шее вздулись вены. Первые полкилометра он без перерыва трындел ни о чём, клял этот вечер, этот город и чёртов дождь, но последние минут пять молчал.

Затем его всё же прорвало:

— Невский проспект! Главная улица этого треклятого города, и ни одного экипажа или патруля! Именно сегодня!

— Тише, Коля. Тащи, а не верещи, — процедил я. — Сдюжим.

Говорил-то я уверенно, твёрдо. Но до ближайшей больницы ещё далеко, и я уже начал беспокоиться о том, доберёмся ли мы на своих двоих.

Ни одного экипажа, ни одного прохожего, даже алхимической лавки — местного подобия аптек — по пути не встретилось. Если бы хоть одна попалась, я даже готов был вломиться туда, чтобы должным образом обработать рану, а потом уж посидел в полиции, если придётся.

И тут перед нами открылась дверь парадной, и оттуда показалась уже знакомая девушка.

— Господин Вересаев! Господин Задорин! — воскликнула Анна.

Она подбежала к нам, обеспокоенно осмотрела и замерла на месте.

— Анна? — удивился Коля. — Что вы здесь… — Затем он поднял взгляд. — Точно! Мы возле вашей квартиры!

— Он жив? — Анна сбросила оцепенение и принялась помогать.

Девушка быстро оценила состояние Тадеуша, я даже почувствовал цветочный аромат её духов. Проверила пульс, а затем накрыла мои руки своими ладонями, и они осветились золотом. Я почувствовал, как по рукам растекается тепло. Затем онемение и усталость начали таять, мышцы снова наполнялись силой.

— Жив… — кивнул я, слегка растерянно.

Впервые увидел, как действует целительство, а затем почувствовал его на себе. Этот день точно не прошёл зря.

Следом Анна восстановила Задорина, и мы с ним вздохнули с облегчением.

— Благодарю, сударыня, — расплылся в блаженной улыбке Коля. — Вы наша спасительница!

— Не стоит, — чуть поклонилась Анна. — Его срочно нужно доставить в больницу. Подождите, пожалуйста, я сейчас распоряжусь. Герасим! Герасим, готовь экипаж! Срочно!

Она кинулась обратно в дом, а мы с Колей переглянулись. Спасение пришло откуда не ждали — и как же вовремя!

Уже через несколько минут к нам подъехала повозка с бородатым здоровенным кучером лет сорока, тем самым Герасимом. Он помог положить Тадеуша, а затем снова появилась Анна, на этот раз с увесистой аптечкой. Уже по пути в больницу мы поставили нормальный дренаж, и я с удовольствием откинулся на спинку скамьи.

Но сильно расслабляться не стал. Пока Анна окутывала Тадеуша слабым золотистым светом, поддерживая его состояние, я решил изучить аптечку. Алхимия в этом мире замещала фармацевтику, но не полностью. Даже по надписям на склянках я понял, что здесь в ходу и обычные лекарства. Было и много настоек на травах.

Хинин, корень ревеля, солодка, йод… А вот и какой-то «Пожаровик». Не припомню такого названия в лекарствах, но оно довольно говорящее. Если мой Источник и правда безвозвратно потерян, алхимия может стать выходом.

В больнице служащие наконец-то забрали Тадеуша и увезли его на тщательный осмотр к дежурному лекарю. Мы же с Колей и Анной остались в приёмном зале. Вокруг никого, ночью персонал лишь частично присутствует. Тишина и запах лекарственных трав, пропитавший стены.

— Анна, — обратился я к девушке. — Огромное вам спасибо.

— Спасительница! — лучезарно улыбнулся Коля. — Настоящая кудесница. Как я рад, что вы присоединитесь к нам в этом нелёгком деле, ваш дар удивительный!

Анна слегка покраснела и смущённо опустила взгляд. Но по лёгкой улыбке я понял, что комплименты ей понравились.

— Не стоит, господа, — тихо пролепетала она. — Я всего лишь выполнила свой долг целительницы, к тому же мне предстоит ещё многому научиться.

— Вы уже получили статус лекаря? Учёбу закончили? — спросил я.

Выглядела она молодо, вполне могла бы ещё учиться.

— Недавно закончила клинический год, — поделилась девушка.

По смыслу я примерно представлял, что это значит, но без конкретики. Однако меня снова выручил Задорин.

— Когда выпускался ты, Гриша, такого ещё не ввели. Пятый курс у студентов полностью проходит в практике под присмотром курирующего профессора. А по итогам курса нужно сдать экзамены, и тогда уже станешь полноценным лекарем.

Значит, что-то вроде нашей интернатуры, но без полноценного статуса врача. Вполне неплохо.

— Кстати, Анна Ивановна сдала экзамены выше всяких похвал! — заявил Николай. — И теперь занимается практикой не только в больнице, но и у нас в университете. Преподаёт медицинскую этику.

— Ну что вы, Николай Олегович, — девушка совсем засмущалась. — Не стоит…

— Полезная наука, — серьёзно кивнул я. — Иные лекари могут калечить одним только отношением к больным. Спокойствие и настрой пациента играют важную роль в выздоровлении.

— Полностью с вами согласна! — вдруг оживилась Анна. — Особенно это касается девушек и крестьян или рабочих. Некоторые господа…

Тут она прервалась и снова спрятала глаза в пол.

— Да, некоторые господа не умеют обращаться с прекрасным полом, какого бы сословия те ни были, — улыбнулся я.

— Подтверждаю, — присоединился Задорин. — Не раз я слышал от больных девушек, что им проще умереть, чем оголяться перед мужчиной. Особенно если они не понимают всей сложности ситуации.

Такая проблема встречалась и в моём мире, но здесь нравы куда более строгие. Не удивлюсь, если в больницу просто боятся обращаться из-за подобных вещей. Кстати, нужно это намотать на ус, когда сам выйду на дежурство.

— Кстати, — я достал из кармана скальпель, чтобы вернуть его Задорину. — Благодарю.

Но тот почему-то не спешил принимать инструмент.

— Знаешь, друг… — задумчиво произнёс он, — оставь его себе. Дарю.

— Уверен? — удивился я. — Всё же это дорогая вещица.

—

Удивил так удивил… Но приятно. Отказываться от такой полезной штуки явно не стоит.

— Это честь для меня, — поклонился я с уважением. — Обещаю, что постараюсь оправдать этот подарок.

Мы пожали друг другу руки. Всего за один день Коля стал мне почти родным человеком. И пока что единственным. Надеюсь, наша дружба не закончится, а будет только крепнуть, и я найду способ отблагодарить его.

А пока…

— Что ж, думаю, нам пора закругляться? — предложил я. — Анна, позвольте проводить вас.

Девушка вдруг распахнула свои карие глаза и взглянула на меня с удивлением. Щёки её зарумянились, хотя ничего этакого я не имел в виду. Конечно, здоровяк Герасим ждал её с экипажем на улице, но всё же следовало убедиться, что дама добралась благополучно.

Завтра нам придётся известить полицию о произошедшем, но это завтра, у нас есть целые сутки. Сейчас же я хочу поскорее попасть домой.

— Д-да, к-конечно… — пропищала она в ответ и снова спрятала взгляд. — Благодарю…

— Анна! — раздался вдруг суровый голос.

Мы втроём тут же обернулись, в дверях стоял Иван Николаевич.

— Папенька! — откликнулась девушка.

И, словно отыскав спасительную соломинку, направилась к нему.

— Что ты здесь делаешь? — Лазарев нахмурил брови, затем посмотрел на меня, на Задорина, и нахмурился ещё сильнее. — Господа, надеюсь, у вас есть достойное объяснение!

— Более чем, — ответил я, выдержав суровый взгляд ректора.

А затем с удивлением заметил, как Задорин прям ужался в плечах, занервничал и заметно притих, словно нашкодивший мальчишка перед воспитателем.

— Судари не виноваты, папенька, — вступилась Анна. — Я увидела их случайно и посчитала необходимым помочь.

— Дочь, возвращайся в квартиру, — Иван Николаевич приобнял её с осторожной нежностью, но быстро убрал руку, сохраняя строгий вид. — Герасим здесь?

Анна кивнула.

— Вот и отлично. Пусть сей же час отвезёт тебя. А вас, судари, — он обернулся в нашу сторону, — я попрошу остаться.

— Хорошо, — кивнул я.

С возвращением домой придётся повременить. Жаль, мне бы сейчас лечь в кровать и отрубиться до утра.

Я снова глянул на Колю и не поверил своим глазам. Где тот вальяжный гуляка, задира и плут с щегольскими усами? Даже эти самые усы будто поникли перед ректором. Неужели он настолько сильно действует на людей?

Что ж, со мной такое не пройдёт.

━─━────༺༻────━─━

Анна уехала домой, а мы с Задориным ждали Ивана Николаевича в его кабинете. Здесь запах лекарственных трав стоял особенно плотно, мебель была дорогая и тяжёлая, из шкафов выглядывали корешки толстых книг, которых хватило бы на небольшую библиотеку.

Мне бы тут посидеть в одиночестве недельку…

Коля рядом громко сглотнул.

— Почему ты боишься? — нарушил я затянувшееся молчание.

— Гриша, ты хочешь нарваться на дуэль? — нервно хмыкнул Задорин. — Потому что, если да, то сейчас я совсем не против.

Я не ответил на шутку, а просто улыбнулся. Коля выдержал небольшую паузу, тяжело вздохнул и пояснил:

— Иван Николаевич меня обучал ещё в университете, но дрожу перед ним до сих пор. Ты наверняка даже не представляешь, какая это глыба целительства. Говорят, даже Его Величество перед ним трепещет, и потому предпочитает звать лишь в крайнем случае.

М-да, запущенный случай. Но если он будет и дальше так нервничать, то ничего хорошего из этого не выйдет. Надо его отвлечь.

— Так что там с твоими ста рублями? — спросил я. — Ты так и не закончил рассказывать.

— А, точно! — заулыбался Коля. — Кхм, в общем, стою я с последними деньгами напротив…

Дверь распахнулась и не дала ему договорить. Лазарев грозно вошёл, прошёл мимо нас, сел за своё кресло и с грохотом пододвинул его ближе.

— Итак, господа, — начал он. — Почему-то я не удивлён, что именно вы умудрились вляпаться в эту историю, но должен предупредить, дело серьёзное. Я обнаружил у раненого следы применения запрещённой магии, так что это теперь не просто рядовой случай, а срочное происшествие. Жандармерия уже направляется сюда. Если всё так, как я предполагаю, на вас будет обращено их пристальное внимание.

А вот это плохо. Если мои догадки верны и в квартире находится то, что я думаю, то пристальное внимание даже не полиции, а жандармов, для меня может закончиться самым худшим образом. Разница между ними примерно как между МВД и ФСБ.

По Законнику за запрещённую магию лишают всех регалий, а затем отправляют на каторгу или даже на плаху.

Нужно сделать всё, чтобы жандармы не получили повода заглянуть ко мне. Хотя бы сутки. За сутки можно многое успеть — например, вычистить из квартиры всё, что осталось от предшественника и его… увлечений.

Осталась мелочь: убедить жандармов в своей непричастности, когда единственные свидетели валяются в тёмном проулке и скорее всего уже никому ничего не расскажут.

Глава 5

В какой-то момент кабинет Лазарева превратился в допросную. Вместо него за массивным дубовым столом теперь сидел плечистый худощавый жандарм, с широкой челюстью, впалыми щеками и холодным безэмоциональным взглядом.

Он представился старшим адъютантом Петербургского управления, майором Игорем Борисовичем Строгановым.

Я по привычке собирал анамнез. Череп выбрит, на макушке старый рубец, заживший грубо, вторичным натяжением; такую рану в это время никто толком не ушивал, значит, получена она не за письменным столом. Природа лепит подобные лица с одной целью — чтобы им признавались даже невиновные.

И вот с этим человеком я остался наедине.

— Григорий Романович Вересаев, доцент целительского университета имени Его Величества. При каких обстоятельствах вы встретили подпоручика Тадеуша Волынского?

— Шёл домой, услышал крик «Курррва!», грохот и вспышку пламени. Мы с Николаем бросились…

— Так вы были не одни? — грубо прервал меня майор.

— Верно, с моим другом, профессором Задориным.

— Ну вот, а говорите — «шёл», — вкрадчиво произнёс Строганов и сделал какую-то пометку у себя в записной книге.

Ага, вот значит как он решил действовать? Ладно, не на того напал.

— Так всё верно, — пожал я плечами и улыбнулся. — Я шёл к себе домой, Николай шёл к

Строганов взглянул на меня со льдом в глазах. Глаза его не изменились, даже мускул на лице не дрогнул, но ему явно не понравился мой комментарий.

Это хорошо. Я так и планировал.

Мне нельзя привлекать много внимания со стороны страж порядка, но если буду вести себя слишком покладисто, это вызовет лишь больше подозрений.

Я — Григорий Вересаев. Потомственный дворянин, хоть и последний из рода. Всё, что у меня осталось, — это гордость и честь. А ещё степень лекаря-магистра, что прибавляло ценности моей персоне.

Поэтому немного дерзости в разговоре с жандармским адъютантом скорее поможет избежать подозрений.

Ну и не нравится мне, когда ходят вокруг да около и цепляются к словам, чтобы вывести из себя.

— Дерзите, Григорий Романович? — скупо поинтересовался майор.

— Нисколько, ваше высокоблагородие, — ответил я со сталью в голосе. — Просто не люблю, когда попусту тратят моё время и устраивают из дознания допрос, словно я преступник.

— Последнее ещё не установлено, — заметил Строганов.

Воздух в кабинете будто похолодел, на мгновение отдал лёгким морозом и кровь будто застыла в жилах.

Майор — маг воды или воздуха? Неужели он пытается имитировать у меня страх таким способом?

— Ваше высокоблагородие, — ответил я устало, немного скучающе, — у меня был трудный день и не менее насыщенный вечер. Даже ночь. Я впервые преподавал студентам в университете, предотвратил драку между уланами и гусарами, а затем спас одного слишком любопытного подпоручика и добрых четверть часа держал свой палец в его спине, чтобы юноша не задохнулся. Я устал, Игорь Борисович, понимаете?

Пауза растянулась. Мы изучали друг друга молча; на мой взгляд, прошло минуты две, хотя я по опыту знал, что в таких ситуациях внутренний хронометр врёт безбожно, растягивая секунды в разы. Это была старая проба на выдержку, известная любому, кто хоть раз сообщал родственникам плохие новости: кто первым заполнит тишину, тот и нервничает сильнее.

Строганов моргнул и опустил взгляд в бумаги.

Пробу я прошёл. Надеюсь, майор оценил результат.

— Что ж, Григорий Романович, вы правы, — ровным голосом произнёс майор. — Вижу, вы честный человек. Поэтому вы расскажете мне события, произошедшие этим вечером, вплоть до вашего появления в больнице. А я послушаю. Молча.

Он даже слегка улыбнулся, но почему-то в этой улыбке угрозы было больше, чем во взгляде Лазарева, когда я опоздал на свою первую лекцию.

Тем не менее, я рассказал всё, что произошло вечером. Начал со спора в преподавательской — нужно же было объяснить, с чего всё началось, почему я знаю Тадеуша и откуда я направлялся домой этим злополучным вечером.

Майор действительно слушал молча, не перебивал. А после, сделав небольшую паузу, чтобы закончить записи, он постучал по столу вечным пером. Выглядело оно почти как обычная перьевая ручка, только чернильница ему не требовалась.

Затем майор взглянул на меня.

— Скажите, пожалуйста, когда вы оказывали помощь господину Волынскому, вы не заметили никаких следов запрещённой магии?

А вот это уже был вопрос с подвохом. Раздел Законника, который я проштудировал и который содержал статьи о запрещённой магии, помнил едва ли не наизусть. Но одно дело знать формулировки, и совсем другое понимать, как её следы выглядят на живом теле. Этому меня пока никто не учил.

Вдобавок я не знал, все ли целители способны определять такие следы или только зубры вроде Лазарева. Николай в той подворотне ничего подобного не подмечал. Впрочем, может, просто был с головой занят восстановлением Тадеуша.

Нужно ответить так, чтобы моё незнание выглядело обычным распределением обязанностей.

— Боюсь, вы обратились не по адресу, — пожал я плечами. — Даром целителя в той подворотне пользовался Николай. Мой же Источник повреждён старой травмой, я его лишь понемногу укрепляю. Оттого и магии от меня в тот момент не было — только руки.

— Правда? — повёл бровью Строганов.

— Тяжёлый день, говорю же, — вздохнул я.

— Понятно, — протянул задумчиво майор, затем добавил ещё вопрос. — Тогда, быть может, вспомните какие-нибудь подробности? Как выглядели те бандиты?

— Я видел лишь силуэты, но слышал голоса двух из них. Один невысокий, среднего телосложения, я бы сказал. Широкоплечий. По-моему, он был в плаще, поэтому более подробно описать не могу. Голос грубый, хрипловатый и низкий.

— Если вы услышите его, сможете узнать? — поинтересовался майор.

— Возможно… — призадумался я. — Сами понимаете, в той ситуации я не запоминал голоса, а думал, как помочь попавшему в беду.

— Понимаю, отлично понимаю, — с настораживающим участием кивнул Строганов. — И это очень благородно с вашей стороны. Многие другие прошли бы мимо.

— Это мой долг, как лекаря, — серьёзно ответил я.

А ведь и правда. Какой дурак попрётся на грохот драки с магическими спецэффектами? Я вот попёрся, даже не особо задумался. И что ещё приятнее — Задорин последовал за мной. Конечно, мы проявили осторожность, не стали лезть на рожон, но всё же пройди мы мимо или начни искать ближайший патруль, Тадеуш скорее всего был бы мёртв.

— А что насчёт двух других? — продолжил майор.

— Один был низким, возможно, лысым — по силуэту так показалось. Голос высоковатый, будто скрежещущий. А третий… Третий шепелявил, и он был самым высоким из них. Больше, пожалуй… Ах да, чуть не забыл! — опомнился я. — Тот первый, который широкий. К нему обращались «Голова». И он был ранен — видимо, Тадеуш его зацепил. Ещё он сжёг трёх других бандитов — мы оставили их тела в проулке.

— Го-ло-ва… — задумчиво, по слогам, произнёс майор. Он снова сделал пометки в книжке, причём с особым усердием. Кажется, эти детали ему о чём-то говорили. — Можете сориентировать, где находится тот проулок?

Ещё минут пять я отвечал на уточняющие вопросы. Во сколько мы наткнулись на бандитов, где именно это произошло, как спугнули мерзавцев и так далее. Об Анне я сказал ровно столько, сколько требовалось: она оказалась рядом и помогла. Тянуть дочь ректора вглубь протокола было бы скверной услугой.

Адъютант больше не пытался меня подловить на словах и вообще вёл себя крайне тактично и даже дружелюбно…

Оттого я вышел из кабинета с ещё более тяжёлым чувством и пониманием, что теперь попаду под присмотр жандармерии.

Неприятно, однако.

— Как прошло? — вывел меня из раздумий Задорин.

Он ожидал в коридоре своей очереди, но выглядел

— Да вроде… — начал было я отвечать, но тут меня прервал жандарм, стоявший у дверей в кабинет.

— Судари, прошу без разговоров, — вклинился между нами дежурный жандарм. — До окончания дознания необходимо воздержаться от общения.

Я отнёсся к просьбе спокойно — вполне стандартная процедура, чтобы показания не расходились. Опустим тот факт, что мы находились рядом до прибытия жандармерии, они просто обязаны так сделать.

А вот Коля вспыхнул яростью:

— Да как вы смеете подозревать меня, потомственного!.. — Но затем в коридоре раздался стук трости, и гнев Коли мгновенно угас. — Хотя чего это я, просто ваша работа, понимаю!

И юркнул в кабинет к Строганову с удивительным рвением.

Как только дверь захлопнулась, появился Лазарев. Он едва заметно улыбнулся произведённому эффекту и направился ко мне.

— Вы уже закончили, Григорий Романович? — спросил он и, не дождавшись ответа, приказал: — Замечательно. Идите за мной.

Жандарм хотел возразить и ему, но Лазарев глянул на него грозно, и тот осёкся. Даже слова не пришлось говорить.

Николаич только на меня такого трепета не наводит, что ли?

Лазарев прошагал мимо меня вглубь коридора. Я тяжело вздохнул, глядя в сторону выхода, и последовал за ним.

Первым порывом было молча уйти. В квартиру хотелось попасть не только ради проверки своих догадок, но и просто ради скрипучей кровати, накрытой старым пробитым матрасом, — наверняка ужасно неудобной, но всё же своей…

К тому же давно меня не дёргали вот так без особых церемоний не пойми куда. Последний раз такое случилось, когда я был ещё зелёным напуганным зародышем врача с красным дипломом.

Что ж, сегодня сделаю исключение, а то у старика порвётся шаблон мега-деда. Не хочу быть причиной сердечного приступа мастодонта.

Лазарев провёл меня через весь этаж в приёмную дежурного лекаря. Открыл её длинным ключом, прогремев связкой, и мы вошли в довольно просторное помещение с высокими потолками, столом для лекаря, кушеткой, ширмой, раковиной и шкафом с лекарствами. Всё, что нужно для первичного осмотра и быстрой помощи больным.

Иван Николаевич щёлкнул выключателем, и под потолком ожила люстра с кристалликами магической породы, вроде тех, что питали уличные фонари. Местная нефть, только чище: магия здесь копится не только в Источниках одарённых, но и в недрах, где веками уплотняется до минералов. В подробностях я ещё разбирался, но общий принцип уже уложил в голове.

— Надеюсь, наш разговор не покинет этих стен, господин Вересаев, — произнёс ректор странноватым тоном. — Потому что он касается не столько рабочих отношений, сколько… общественных.

— Я внимательно слушаю, Иван Николаевич, — приготовился я.

Лазарев приподнял подбородок, будто хотел ещё сильнее подчеркнуть и без того железную осанку. Поджал губы и со льдом во взгляде произнёс:

— Мне категорически не нравится ваше внимание в сторону моей дочери, Григорий Романович. И прошу впредь избегать встречи с ней и прекратить всяческие знаки внимания.

Вот оно что.

Так вот в чём дело. Он не как ректор, а как обеспокоенный отец сейчас со мной разговаривает. Но разве я давал повод…

Ах да, распахнутый корсет. Неужто последствия треклятого утра будут преследовать меня ещё долго?

— Иван Николаевич, я не…

— Я в курсе ваших утренних приключений! — отрезал Лазарев. — И вашей перебранки с Черепиным. А сейчас вы втянули Анну в серьёзное дело, которым заинтересовалась жандармерия. Повторяю ещё раз, Григорий Романович, и пока что это лишь просьба — избавьте Анну от своего внимания.

Эх, вроде умный человек, а как дело коснулось дочери, сразу потерял голову и перестал логически мыслить. Это, конечно, говорит об искренней любви, но мне от этого не легче.

— Иван Николаевич, знаков внимания вашей дочери я не оказывал, — ровно ответил я. — Но раз вам так спокойнее, извольте: я не буду искать встречи с Анной Ивановной нарочно. Кроме случаев, когда ей понадобится лекарь. Тут уж не обессудьте, долг выше просьб.

— Вот и отлично, — кивнул Лазарев.

Кажется, он почуял мой снисходительный тон, но решил промолчать.

— Что ж, а теперь советую отправляться домой. Завтра у вас семинар, не забыли? Опозданий я не потерплю!

— Как только Николай Олегович освободится, мы уйдём, — кивнул я.

— Не стоит ждать Задорина, — помотал головой ректор. — Идите один, а его я сегодня определю в ночное дежурство. Раз уж Николай оказывал целительскую помощь господину Волынскому, пусть проследит за его состоянием до утра.

Мы попрощались, и я покинул больницу, мысленно подбодрив Задорина. Наверное, для него ночное дежурство в одних стенах с Лазаревым сродни ночному кошмару.

Дорога до дома должна была занять около получаса. Время я не засекал, а шёл почти на автомате, причём словно по привычке, выработанной ещё моим предшественником, наверное.

Красивые улицы сменялись одна за другой, фасады доходных домов и лавок очень уж напоминали мой привычный Питер, будто я и не перерождался никогда ни в каком другом мире. В какой-то момент из-за поворота ударил свет фар и донёсся шум мотора. Я даже остановился в изумлении и протёр глаза.

Мне почудилось?

И что именно мне почудилось, если так? Автомобиль или этот магический мир?

Но затем показалась сама машина, и у меня отлегло. Она была старинная, больше похожая на карету с мотором вместо лошадей. Автомобили я и раньше видел в городе, они редко, но разбавляли привычный уже поток экипажей и трамваев. Но сейчас это выглядело почти как картина из прошлой жизни.

Автомобиль уехал дальше, а я продолжил путь.

А затем призадумался. Почему у меня «отлегло», когда я понял, что не вернулся в прошлый мир?

Там цивилизация, признание, уважение коллег. Попробовал бы кто-нибудь вот так вот притащить в кабинет и отчитать, хех!

Это даже забавно…

Я вдруг понял, что улыбаюсь. И всё понял.

Это новый мир, в котором открыты пути для новых свершений и невероятных возможностей. Прошлая жизнь уже клонилась к закату, а кроме работы у меня ничего и не оставалось, даже скучать не по кому. Сейчас же у меня молодое крепкое тело, проблемы, с которыми предстоит разобраться, и люди… Мне почему-то хочется узнать их поближе. Один Задорин чего стоит.

Я добрался до своего двора, подошёл к неприметной входной двери в боковой части здания. Парадные, выходящие на улицу, были для почётных гостей и прочих богатых квартиросъёмщиков, я же пока к ним не относился.

Это был наш дворник, Фома Лукич. Забавный мужичок неопределённого возраста. Бородатый, с большим кривым носом и здоровенными сапогами. Он сейчас развалился на лавочке со сдвинутой на глаза солдатской фуражкой.

— Ещё какой! — хмыкнул я. — Но сейчас я хочу принять горячую ванну и лечь спать. Кстати, Фома…

— Корыто подано-с! — осклабился он. — Экий вы чистюля всё-таки.

Он вскочил со скамьи и направился в баню. Это было небольшое деревянное строение в «колодце» двора, где мылись жильцы. За деньги, конечно, причём не самые малые. Но мириться с местными нормами гигиены я не собираюсь.

Так что да, мне нужны деньги. Много денег!

В бане горел тусклый фонарь и стояла деревянная ванна ещё тёплой воды. Фома положил на скамью мыло, полотенце и чистое бельё, которое сам же и стирал. Я дал ему двадцать копеек.

— Приятного пара, сударь! — пожелал Фома и ушёл.

Дворники вообще были своего рода универсальными слугами доходного дома. И с метлой управлялись, и курьерами работали. И почту приносили.

Именно Фома принёс мне письмо, в котором говорилось, что меня взяли работать в целительский университет и больницу, при которой он работал.

В общем, весь сервис в одном лице. А вот с водными процедурами не так-то просто.

В нашем доме баню пристроили недавно, чтобы повысить цену аренды. Можно было бы ходить в общественную, но пока есть возможность мыться в определённом комфорте, нужно её использовать. Не от всех благ цивилизации я готов отказаться.

Медленно погрузился в бадью и с наслаждением выдохнул. По телу пробежала блаженная волна расслабления. Это сейчас было то, что нужно.

Некоторое время я просто лежал, слушая шум в голове. Прежде чем сделать следующий шаг, нужно прийти в себя и очистить разум.

Чуйка подсказывает, что моё общение с майором Строгановым не прошло даром, и он может проследить за мной. Ну или собрать информацию, в том числе о сегодняшнем дне. И если бы я сразу отправился в квартиру и начал там рыскать в поисках непонятно чего, это вызвало бы подозрения. Я ведь всегда иду в баню вечером.

Пока лежал и откисал — прикидывал, где начать поиски. Чтобы приступить к делу с уже проработанным планом, а не провозиться всю ночь. К тому же устраивать шум тоже не стоит.

Идея появилась. Я закончил водные процедуры и направился в квартиру.

━─━────༺༻────━─━

— Дом, милый дом… — я обвёл взглядом каморку метров пятнадцать.

Квартирой это назвать сложно, но выбирать не приходится. Платяной шкаф, стол, стул, кровать — вот и всё богатство. Ну ещё чемодан у кровати, в котором хранились пожитки.

Свет давала старая настольная лампа, кристалл в которой иногда мерцал. Наверное, он разряжается.

Я переоделся в ночное, сел на кровать и осмотрелся. На полу всё ещё остались следы гари от круглого орнамента, в котором я очнулся. Думаю, предшественник проводил какой-то ритуал, чтобы вернуть Источник, так я и оказался в этом мире. В полнейшем… изумлении и с платком в руке.

Старый деревянный стетоскоп, будто прямиком из музея. Я такие видел в музее фармацевтики на Невском, причём этот был не в самом лучшем состоянии.

До сих пор не могу понять, зачем он нужен во время ритуала, поэтому оставил в сундуке.

Но важнее, что предшественник с этой проблемой обращался к знакомым лекарям, а в итоге решился на подобные эксперименты.

«Выжженный Источник»

Эта мысль — единственное, что осталось мне от предшественника. А вместе с ней передался и его страх, с которым он думал об этом. Ужас и крохотная толика надежды — видимо, ритуал был его последним шансом.

Он провёл его в одиночестве, в крохотной квартире, и с плачевным для него исходом.

Я решил, что ритуал мог быть не совсем законным, поэтому старался не распространяться. И первым делом, как примерно разобрался, где нахожусь, стёр пентаграмму, внутри которой очнулся.

И правильно сделал. В Законнике написано, что запрещённые ритуалы могут караться казнью на месте.

Но раз уж ритуал свершился, должна быть инструкция, верно? Скорее всего, это какая-то книга, за хранение которой меня и повяжут. И где ж её можно спрятать, а?

Пару минут я осматривал комнату, опираясь на план в голове. В оконных нишах или за плинтусом мало места. Мебель я всю осматривал, да и смотреть там не на что. Значит, нужно начать с самого простого — с пола.

— Слишком легко, — улыбнулся я. — Хорошо, что никто другой не нашёл.

На одной из досок были следы порезов от ножа.

Снова понадобился складной нож. Им, наверное, предшественник и открывал тайник.

Поддел доску, приподнял. Поднялась небольшая пыль, доска скрипнула в тишине, и мне показалось, что весь дом это услышал.

Свет от лампы был так себе, но в тени я увидел свёрток. Аккуратно достал его и опустил доску, которая так стукнула о балку, что я аж замер и осмотрелся.

Вроде пронесло.

Я молча сел за стол, вытащил из обёртки ткани небольшую книгу в чёрном потёртом переплёте. Судя по всему, её делали вручную. Каждая буква выведена чернилами, в некоторых местах помарки и даже исправления, причём оставленные не автором.

Запах клея, пыли и древности. Я будто осматривал раритетный экземпляр.

— Что же именно ты пытался сделать, Гриша? — прошептал я сам себе, перелистывая пожелтевшие страницы. — Вот оно!

Но только я добрался до нужного места, как дверь сотряслась от грохота.

Глава 6

Я захлопнул книгу и спрятал её в сундук. Грохот двери снова разлетелся по комнате, и я поспешил отворить её.

Створка с жутким скрипом распахнулась, и я с облегчением выдохнул.

— Агриппина Федотовна, доброй ночи. Вы чего так поздно?

— Ох, Григорий Романович! — лицо старушки исказилось страдальческой гримасой. — Это всё ваша, как её там… физическая культура! Всё она!

— Проходите, — отошёл я со входа. — Не волнуйтесь, сейчас вас починим.

Агриппина Федотовна вся сгорбилась и держалась за спину, пока ковыляла вглубь комнаты.

— Объясните подробнее, что конкретно случилось, — ответил я, закрывая дверь.

— Я выполняла упражнения! Всё как вы говорили и показывали. — Она добралась до кровати и опёрлась на изножье, отчего раздался скрип дерева. — Но сейчас спина как хряснула! Прихватило так, что дышать не могла, — думала, помру. Ой, не могу — больно! Разминайте, срочно

— Да ладно, полно вам, Агриппина Федотовна, — улыбнулся я. — Ложитесь на кровать.

Старушка явно переигрывала. Если бы у неё по-настоящему прихватило спину, она вряд ли добралась бы до четвёртого этажа.

Но вместе с изрядной примесью актёрского мастерства у неё действительно имелась проблема. Не такая серьёзная, но всё же боль есть.

— Ну-ка что у нас тут… — сосредоточился я на деле. — Ложитесь на бок, посмотрим!

Конечно, я задолбался и сам хотел бы раскинуться на кровати, чтобы наконец заснуть. Но старушку бросать нельзя, а то придётся ночевать где-нибудь в парке. Всё-таки я снимал у неё эту квартиру, и хозяйка доходного дома уже на третий день моего пребывания здесь самым наглым образом припахала меня в качестве личного лекаря, припомнив долги моего предшественника.

Агриппина Федотовна с удивительной ловкостью приняла нужную позу и затихла. Готов спорить, она сейчас улыбалась.

— Вот здесь болит? — приступил я к осмотру.

— Ой-ой-ой-ой-ой! — дёрнулась старушка. — Да-да-да, болит! Очень болит!

Значит, и правда поясница.

— Говорите, упражнения выполняли?

— Делала. Всё как вы назначали, Григорий Романович. Поначалу-то всё хорошо было, а вот сегодня, понимаете ли…

— В какой раз по счёту за день вы делали упражнения? — перебил я.

— Ну так… утром, да? Утром раз делала. Потом ближе к обеду…

Пациентка начала вспоминать, но явно недоговаривала.

— Потом пару раз днём, — продолжала она перечислять, — затем вечерком… И вот сейчас перед сном решила размяться, а то что-то спина отяжелела.

— Понятно, — вздохнул я. — А теперь напомните, Агриппина Федотовна, сколько раз в день я наказал вам делать эту физкультуру?

— Трижды… — виновато пробормотала старушка.

— Верно, — кивнул я, растирая ладони. — А вы мне сейчас уже шесть перечислили. И подозреваю, что количество на самом деле больше. Верно?

Старушка замолчала. Но именно по этому молчанию я и понял, что оказался прав.

— Агриппина Федотовна, — произнёс я без осуждения, иначе это не сработает. — Указаниям лекаря следовать нужно строго. Иначе через пару недель вы и вовсе не сможете встать с кровати с вашим диагнозом.

— Но я-то думала… Ой! — старушка дёрнулась и тут же скривилась от боли, когда мои пальцы нашли твёрдый, спазмированный мышечный узел на пояснице.

— Классический перегруз, — пояснил я. — С непривычки вы дали слишком большую нагрузку, и мышца сжалась в тугой комок и заблокировалась, чтобы уберечься от надрывов.

— Тихо-тихо. Сейчас лежим и не двигаемся, пока я не скажу. Сделайте глубокий вдох… Задержите дыхание… А теперь плавно выдыхайте.

Я нащупал самую болезненную триггерную точку в центре валика, слегка надавил на неё большим пальцем и мягко потянул мышцу в сторону, не давая ей сократиться обратно. Сначала узел сопротивлялся, но под непрерывным давлением волокна начали сдаваться. С каждым длинным выдохом старушки комок под моими руками таял и растягивался.

Спустя полминуты таких точечных манипуляций боль явно утихла. Старушка расслабилась, мышцы наконец поддались пальцам.

— Зачем вы так перенапряглись-то?

Хотелось понять ход её мыслей, чтобы не допустить подобного впредь.

— Я думала, сделаю побольше, так поскорее выздоровлю, — заявила домоправительница.

Понятно.

— Всё есть лекарство, и всё — яд, Агриппина Федотовна, — произнёс я и принялся разминать соседние участки, закрепляя результат. — Физкультура полезна для здоровья лишь в определённых дозировках, как и любое другое лекарство. Вы перетрудились, мышцы перенапряглись, вот и спину прихватило снова.

— Ой, и что же делать? — слишком фальшиво вздохнула старушка. — Придётся снова размин… Ой-ой-ой! Да-да-да, хорошо-то как! Вы, Григорий Романович, кудесник!

— Доставлять удовольствие — это часть моей работы, — хмыкнул я себе под нос. — Что делать, что делать… Дайте-ка подумать.

Я продолжал аккуратно снимать остаточный спазм, а сам начал прикидывать, как обернуть ситуацию себе на пользу. И желательно исключить ночные визиты в будущем.

А то ведь если я ей скажу, что теперь без подобных регулярных сеансов не обойтись, она либо на упражнения забьёт, либо специально будет их делать неправильно. Вон какая довольная лежит, наслаждается вниманием молодого дворянина.

Точно! Кажется, у меня есть одна мысль.

— Агриппина Федотовна, — улыбнулся я, — смею сделать вам одно взаимовыгодное предложение.

━─━────༺༻────━─━

Больница. Кабинет Лазарева И. Н. Тем временем…

— Благодарю вас, Иван Николаевич. Больше вопросов нет, можете идти.

Майор Строганов поставил точку в отчёте и убрал наконец-то вечное перо в футляр. Но профессор Лазарев не сдвинулся с места.

— Вообще-то это мой кабинет, ваше высокоблагородие, — без дерзости, но твёрдо напомнил он.

— Да-да, конечно, — кивнул майор. — Но прошу вас потерпеть ещё немного времени, мне нужно закончить некоторые бумаги и собраться.

— Хорошо, я не против. — Лазарев, опираясь на трость, встал с кресла и направился к выходу.

Только когда стук, сопровождающий лекаря, утих вдали, Игорь Борисович вздохнул, прикрыл глаза и начал массировать переносицу.

— Что думаете, Мирон Францевич? — спросил он.

И следом из-за шкафа, стоявшего позади рабочего стола, прямо из воздуха образовался человек.

Это был худой невысокий мужчина с абсолютно неприметным лицом, в сером костюме без знаков отличий. Он бесшумно прошёл мимо майора и сел в кресло напротив, где до этого располагались все опрошенные.

— Лазарев меня заметил. Или догадался о моём присутствии. Но он будет молчать, это человек умный. И он, естественно, не связан с преступниками.

— А по остальным? — Строганов оторвался от переносицы.

— Вряд ли они замешаны — просто случайность. Но случайность удачная, а потому нам нужно проследить, чтобы господин Волынский выздоровел и ответил на все наши вопросы.

— Значит, от лекарей отстаём, — нахмурился майор, но задумчивым тоном.

Что, конечно, не прошло мимо Мирона Францевича Лихта, адъютанта Тайного сыска, которого приставили к майору уже два месяца назад. И с того времени Игорь Борисович всюду появлялся в сопровождении своей Тени.

Он уже почти привык к этому.

— Что не так, Игорь Борисович? — слегка улыбнулся Лихт.

— Вересаев, — ответил Строганов.

И заметил, как улыбка Тени слегка приподнялась.

— Значит, вы тоже пришли к этому выводу, — произнёс он.

— Да, — кивнул майор. — Он не замешан в деле Канальных крыс, но явно что-то скрывает. Как думаете, Мирон Францевич, стоит за ним приглядеть?

Майор Строганов невольно подобрался. За два месяца совместной работы он привык считать адъютанта Тайного сыска скорее функцией, чем человеком — бездушным механизмом правосудия. Но сейчас в голосе Тени скользнул откровенный азарт. И от этого майору вдруг стало не по себе.

━─━────༺༻────━─━

— Доброго утречка, Григорий Романович! — приветствовал меня улыбчивый, сияющий Задорин.

— Вы как-то слишком хорошо выглядите для того, кто провёл ночное дежурство, Николай Олегович, — хмуро заметил я.

Хоть мы и подружились, в стенах больницы, среди служащих, коллег и пациентов следует блюсти приличия и общаться по имени-отчеству, на «вы».

Неформальная формальность, пока мы шагали по коридору в кабинет Задорина.

— Сочту за комплимент, — хмыкнул Николай. — Опыт, сударь, опыт. И чашка очень крепкого кофе у одного итальянца, что владеет неподалёку чайной. Кстати, нам бы с вами туда как-нибудь сходить. Предлагаю во время обеда. Помимо кофе и чая там подают замечательные бутерброды с томатами и сыром и вкуснейшую пасту.

— А это точно чайная? — приподнял я бровь.

Вообще эти бутерброды по описанию что-то мне напоминают…

— Чайная, чайная, — кивнул Задорин. — Просто её держит итальянец.

Я, надо понимать, в отличие от Николая, выглядел не очень бодро. Может, действительно стоит выпить кофе?

Взглянул на карманные часы. А нет, уже не успею.

— А вы чего такой хмурый? — насмешливо улыбнулся Николай. — Неужто по пути до дома вы познакомились с прекрасной дамой, и она оставила вас без сил?

— Ну, насчёт познакомился и прекрасная — это вы не угадали, — вздохнул я. — А насчёт дамы и без сил — это да, именно так.

— Заинтриговал! — удивился Николай, позабыв про формальности.

— Нет там ничего интригующего, — хмыкнул я. — Хотя кое-какую пользу я из этого извлеку… Однако я пришёл не за этим, дружище.

— Ну конечно не за этим, — хмыкнул Николай, открывая дверь в кабинет. — Просто так ни свет ни заря не приходят даже к самым близким людям.

И почему-то с интересом уставился на саквояж, который я держал в руках. Нашёл его в сундуке предшественника. То есть, теперь в моём сундуке.

— Где вы раздобыли столь… кхм, архаичный экземпляр? — спросил Задорин. — И главное, зачем он вам пустой?

Да, саквояж был старым и потёртым, но вполне исправным, так что менять его пока я не собирался. И да, он был почти пустой. Но ненадолго.

— Именно об этом я и хотел поговорить, сударь, — улыбнулся я.

Приёмная Задорина выглядела попроще, чем у Лазарева, но всего здесь хватало. Она располагалась на втором этаже, и через открытое окно открывался отличный вид на Литейный проспект.

Так как эта больница была приписана к нашему университету, располагались здания недалеко друг от друга, практически через дорогу.

— Ну-с, чего изволите? — спросил Задорин, присаживаясь за рабочий стол.

— Мне нужны инструменты лекаря. Базовый набор, скажем, для работы в клинике на приёме или срочного выезда.

— Ого! — хмыкнул Николай. — Может, обойдёмся скальпелем? Твоё дежурство только завтра, Гриш, не стоит спешить.

— Нет, нужно сегодня, — я уселся на стул пациента, поставил саквояж на стол и закинул ногу на ногу.

Оконная рама чуть дёрнулась на ветру, в лицо ударил свежий воздух с примесью тины.

— У меня сегодня семинар, — пояснил я. — Хочу показать будущим лекарям их инструментарий.

— Охо-хо! — приподнял голову Задорин. — Это хорошо, что ты пришёл ко мне, а не к кому другому. Любой другой уже вышвырнул бы тебя взашей. Этим безмозглым — и инструменты!

Николай вздыхал, восклицал и всем видом давал понять, что думает об этой затее. Однако я продолжал сидеть неподвижно, улыбаться и иногда кивать.

— Ооох… — успокоился наконец Задорин. — Мне тебя не отговорить, да?

— Да, — улыбнулся я. — Обещаю вернуть всё в целости и сохранности. Можно какой-нибудь старый набор выписать, который не жалко.

Николай нахмурился, глянул на меня из-под бровей и забарабанил пальцами по столешнице.

— Знаешь…

Тут дверь распахнулась так, что едва не слетела с петель. В кабинет с грохотом ввалился Прохор, дюжий больничный служащий в белом переднике. Лицо у него было белее мела.

— Николай Олегович! Беда! — выпалил он, тяжело дыша. — Ой, сударь, здравия, — кивнул он мне и снова повернулся к Задорину с паникой в глазах: — Тамара Львовна изволили прибыть!

— Ох, разрази меня холера! — Задорин побледнел вслед за Прохором и схватился за голову. — До конца смены ведь оставалось совсем немного! За что⁈

Он заметался по кабинету, явно прикидывая, как сбежать через окно, чем окончательно меня заинтриговал.

— Что стряслось, Николай? Кто такая Тамара Львовна? — нахмурился я.

Задорин замер, посмотрел на меня полным обреченности взглядом и пробормотал:

— Графиня Воронина… Ах да, ты же ещё не знаешь…

Глава 7

Николай забегал глазами по кабинету, словно в поисках пути к отступлению. Даже задержал взгляд на окне.

— Видишь ли, Гриша, графиня Воронина — она, как бы сказать… очень мнительная. Ей просто не с кем поговорить, вот и ходит по лекарям, душу изливает.

Из коридора раздался бой каблуков, и Задорин вздрогнул.

— Что ж ты её ко мне-то привёл, Прошка? Других лекарей нет⁈

— Заняты все, сударь, — повинился служащий.

— Так в чём проблема? — вклинился я. — Если болезней нет, отправь её домой, и всё.

Шаги приближались. Задорин всё дольше задерживал взгляд на окне, а Прохор потихоньку пятился прочь.

— Нельзя, Гриша, нельзя! — Коля сдался и обречённо плюхнулся на своё кресло. — Она деньги платит, понимаешь? Большие деньги! Лазарев меня завтра живьём сожрёт, если такого клиента потеряем.

Я всё ещё не понимал сути проблемы и глядел на Задорина как на дурака.

— Времени она занимает уйму, Гриша! У меня смена через полчаса закончится, а с ней и до обеда можно просидеть, пока от всех придуманных симптомов отобьёшься. У неё каждую неделю то тиф, то проказа, то проклятье, то какая-нибудь аллергия на магию воздуха!

Интересно, кстати. Здесь обычные болезни или ранения бывают связаны

— Говорят, госпожа Воронина как-то вызвала лекаря на дом, — уже у самых дверей добавил Прохор. — Бедняга вернулся только через неделю.

И юркнул прочь.

— После Тамары Львовны иные лекари уходят в отпуск на пару дней, — задумчиво произнёс Задорин. — А у меня лекция по целительскому праву через три часа.

Шаги слышались уже совсем близко.

— Предлагаю сделку, — решил я.

Николай с надеждой в глазах посмотрел на меня.

— Внимаю!

— Я беру на себя госпожу Воронину, но с тебя набор лекаря. И нормальный, а не списанный хлам!

Задорин удивлённо уставился на меня, глянул через моё плечо на дверь, за которой всё громче раздавались шаги.

— Набор подотчётный… — пробормотал он, не отводя взгляда, — узнает кто, что отдали студентам на поругание, Лазарев будет в ярости.

Но тут дверная ручка повернулась. Створка приоткрылась, и Коля вдруг резко вскочил с места.

— По рукам, дружище! — обогнул он стол. — Садись, дерзай, а я пойду договориться с завхозом. Он мне должен десять рублей, вот и расквитаемся.

И только он это проговорил, как в кабинет вошла статная худощавая дама в дорогом платье с жутко узкой, перетянутой корсетом талией и с широкополой шляпой с перьями.

— Господин Задорин, как я рада вас видеть! — пролепетала она высоким голосом. — Когда мне сказали, что вы свободны, я крайне обрадовалась.

— О, сударыня! — тут же изменился в лице Николай.

Я даже удивился, как правдоподобно он обрадовался присутствию графини. Будто и не размышлял, как бы сбежать через окно

— А я как рад вас видеть, как рад, Тамара Львовна! Вы солнце этих стен, лучик света в тяжкой рутине лекарской суматохи! — Он принял её руку, грациозно поцеловал перст и тут же состроил печальную мину. — Но я вынужден вас покинуть, сударыня. Увы, увы…

— Как же так, Николай Олегович? — ахнула женщина.

— Вот так, вот так, Тамара Львовна, — повесил голову Задорин. — Срочный пациент, при смерти! Без меня вот-вот погибнет, не могу я не откликнуться на зов, надеюсь на ваше по-ни-ма-ни-е.

Последнее слово он произнёс с такими вздохами и с таким страдальческим видом, что я уж подумывал прервать нашу договорённость и дать ему провести время с графиней.

— Но не волнуйтесь, сударыня, вами займёмся отличнейший специалист. — Задорин указал в мою сторону. — Знакомьтесь, Григорий Романович, наш новый лекарь. Григорий Романович, — это он уже мне, — доверяю в ваши руки столь важного клиента. Будьте крайне щепетильны, прошу вас!

— Непременно, — улыбнулся я. — Идите, Николай Олегович. Больной наверняка ждёт не дождётся.

— Да, вы правы. Сударыня, — он поклонился на прощание, — всё, оставляю вас! Пора бежать. Только саквояж заберу.

Задорин схватил со стола мою сумку и покинул кабинет, и мы с графиней остались наедине.

Женщина осмотрела меня изучающим взглядом, чуть поджала губы и прищурила глаза.

— Григорий Романович, значит.

— Он самый, — кивнул я. — Присаживайтесь, сударыня.

Указал ей на кресло для пациентов, а сам уселся за стол лекаря.

Не слишком уютно, ведь место незнакомое. Но если отбросить внешний вид предметов, всё более-менее привычно. Стол, куча бумаг вместо компьютера и принтера, чернильница с пером, в шкафу инструменты и лекарства. Кушетка, ширма, пациент.

— На что жалуетесь, Тамара Львовна? — начал я опрос.

И тут же заметил искорки, промелькнувшие у неё в глазах.

— Даже не знаю, с чего начать, Григорий Романович! — слишком уж жарко включилась графиня. — Вот, например, в прошлый раз у меня появилась сыпь на руке. Вот, поглядите! — Она сунула мне руку и завернула рукав по локоть. — Вот!

Глянул на абсолютно чистую фарфоровую кожу.

— Никакой сыпи, — констатировал я.

— Сыпи нет, да, — согласилась графиня. — Но покалывания! Ужасные покалывания, господин лекарь!

Тут же Тамара Львовна тыкнула пальцем в предплечье и поморщилась.

— Наверняка нервы какие-то пострадали, верно?

Отвечать на этот вопрос не стал, решил задать свой:

— Что-то ещё беспокоит?

— Конечно, — заявила Воронина. — Изжога жуткая после головной боли.

— Изжога? — удивился я немного. — И при каких обстоятельствах, позвольте узнать? При чём тут головная боль?

Вообще-то по описанию от Задорина, поведению и жалобам у меня уже складывалась клиническая картина. Но следует убедиться в догадках, поэтому опрос нужно продолжать.

— А вот с неделю назад обращалась в клинику, — начала рассказывать графиня, — с головной болью, значит. Прописал мне ваш лекарь, тоже недавно появился. Как его… Черепов, что ли?

— Черепин?

— Да-да, он самый! — закивала графиня. — Со шрамом, вроде бы такой серьёзный мужчина, а прописал такую гадость. Несколько дней пропила таблетки, боль действительно ушла, так ведь изжога замучила! И правду сказала Марина Степановна — из гадости делают эти ваши обезболивающие. Там ведь уксусная кислота используется, придумали тоже! Его же для красителей применяют. Уж я-то знаю!

— Может, уксусный ангидрид? — уточнил я.

— Он самый, — серьёзно ответила графиня. — Но он же от кислоты и производится. Моя семья владеет текстильными заводами, так что я в курсе, Григорий Романович. Меня не проведёшь!

Похоже, она про аспирин говорит. Он и правда может вызывать изжогу, и там действительно используется уксусный ангидрид. Конечно, он используется не только там, и это стало ловушкой для графини. Она одновременно знала многое, но при этом оказалась невеждой.

— Вы запивали таблетки молоком и принимали строго после еды? — спросил я.

Это должно хотя бы смягчить изжогу.

— Конечно, именно так и сказал этот ваш Черепин, — кивнула Тамара Львовна. — Но это не помогло! Вчера вот выпила и сразу изжога! Молоко ещё не обсохло на губах!

Графиня показательно положила ладонь на живот и страдальчески поджала губы.

Ещё один звоночек в пользу моей догадки. Изжога-то может наступить, но не так быстро, нужно хотя бы полчаса или даже час.

Значит, надо убедиться окончательно.

— А с ногами есть проблемы? — спросил я с самым серьёзным выражением лица.

Даже отыскал перо, макнул его в чернильницу и приготовился писать на листе, что лежал передо мной. Кажется, Задорин на нём практиковался в знании женской анатомии, уделяя особенное внимание бёдрам.

— С ногами? — удивлённо захлопала

Несколько секунд молчания — она прислушивалась к собственным ощущениям. Нахмурилась, поёрзала на стуле, глянула на подол платья. И наконец-то ответила:

— А знаете, Григорий Романович? Ведь и правда беспокоят. Коле…

— Голеностоп, верно? — поспешил я её перебить.

Она снова призадумалась, но кивнула.

— И правда, голеностоп, вы правы. Я, честно сказать, грешила на колено, но теперь поняла, что это просто отдавало в колено, но настоящий очаг боли в голеностопе.

— Угу, угу, — принялся я яростно записывать на листе, огибая чернильные женские изгибы, оставленные Задориным. — Тянущая боль, верно?

— Именно! — чуть ли не с радостью воскликнула графиня. — Григорий Романович, вы первый, кто угадывает мою хворь наперёд! Неужто вы знаете, что со мной происходит?

— Знаю, сударыня, знаю, — кивнул я. — Ситуация не самая простая, скажу сразу. И, судя по всему, запущенная.

— Ох! — испугалась графиня. — Но можно же что-то…

— Нужно, сударыня, нужно! — стальным голосом заявил я.

Чем строже и авторитетнее, тем лучше. И это сработало — Тамара Львовна пристально внимала каждому моему слову.

Я тем временем перечитал, что написал на листке, кивнул, сложил его и сунул в карман.

— Это для меня, некоторые пометки на будущий визит, — объяснил я графине и заметил неподдельную радость, что визит ещё планируется.

Затем взял другой, чистый, листок и принялся писать уже на нём.

— Итак, сударыня. У вас запущенный случай, так что действовать будем комплексно. И следовать рецепту нужно неукоснительно! Вам это ясно?

— Ясно, ясно! — закивала графиня.

Кажется, она действительно испугалась, но это даже хорошо. Слишком занята волнениями и будет следовать указаниям. А ещё вместо нескольких часов займёт у меня всего несколько минут.

Ипохондрия — дело непростое. А у графини Ворониной именно она. Некоторые симптомы вроде изжоги и правда могли быть, но она слишком мнительная и придумывает себе проблемы там, где их нет. Реакция на ноги, резкая смена беспокойства с колен на голени — тому подтверждение.

Но я знаю, как с этим бороться.

— Вот, — протянул я листок. — Важно выполнять каждый из пунктов. Каждый день, неукоснительно, грамм в грамм, ясно, Тамара Львовна?

Говорил я ровно, твёрдо. Без лишней экспрессии, но со всей серьёзностью.

— К-конечно, сударь, конечно, — сглотнула графиня, начав изучать рекомендации.

— Прогулки на свежем воздухе трижды в день, — перечислял я основные пункты, — Лучше физкультура, особенно если день солнечный. Рыбий жир, если есть возможность — апельсины…

— Есть!

— Отлично. И яйца на завтрак. Обязательно варёные, не жареные, не сырые — варёные. Я это специально подчеркнул.

— Да-да, вижу! — не отлипала от листка графиня. — Только варёные!

— И на завтрак, — уточнил я. — Не позднее семи утра.

— Так рано! — ахнула женщина. — А может…

— Семь утра, сударыня, — помотал я головой. — Всё должно быть исполнено в точности как в моём рецепте. Вечером обязательно рыбий жир, можно смешивать с мёдом. Или же мёд отдельно. А через две недели жду на повторный прием, будем наблюдать достигнутые успехи.

— Две недели? — снова удивилась графиня.

— Не раньше. И исключительно ко мне, методика ещё не известна в широких кругах, другой лекарь может неправильно трактовать, хорошо?

— Конечно, Григорий Романович, только к вам! — вздохнула она. — Но что же это, без единого целительского сеанса? Разве так можно?

Ох уж эта магия. Надо скорее её возвращать, а то мои актёрские навыки не безграничны.

— Видите ли, сударыня… — произнёс я настороженно, — полагаю, магия вам сейчас лишь навредит.

— Как же так⁈ — чуть не подскочила женщина. — Ужас! Почему?

— Один из возможных вариантов — вы подхватили блуждающую хворь, — на ходу придумал я. — Но не волнуйтесь! — поспешил остановить чуть не вырвавшийся крик. — Это лёгкая форма. Пока что. Вы очень вовремя попали ко мне, должен сказать. Я как раз недавно вёл переписку с моим коллегой из Парижа…

Тут же интерес во взгляде графини заострился. Она зацепилась за коллегу, причём не такого уж воображаемого. В прошлой жизни у меня действительно был коллега из Парижа, с которым мы обменивались наблюдениями.

— … Так вот, он как раз вёл несколько подобных случаев и успешно с ними справился, — пояснил я. — Блуждающая хворь отлична тем, что действительно вызывает симптомы различных недугов, но при успешном лечении переходит на другие участки организма или вызывает новые симптомы на месте излеченного недуга. Понимаете?

— Конечно понимаю, Григорий Романович! — закивала графиня. — Ещё как понимаю! И теперь даже понимаю, что именно со мной происходит, всё, что вы описали — вот оно именно так и есть!

— Блуждающая хворь имеет магический характер, — продолжил я. — В некоторых случаях проявляется во время затяжного использования Источника на пределе возможностей.

— Точно! — то ли от счастья, то ли ещё от чего Воронина хлопнула в ладоши. — Я ведь как раз налаживала работу нового предприятия. Два месяца! Целых два месяца беспробудного труда!

— Поэтому целительское воздействие лучше исключить, по крайней мере на первых порах, — объяснял я, пропуская восторженные возгласы. — Но чтобы хвори некуда было блуждать, методика направлена на общее укрепление организма. Комплексный подход, всё в ваших руках. Всё ясно?

— Яснее некуда, Григорий Романович, яснее некуда! — Тамара Львовна прижала листок к сердцу, словно тот был несметным сокровищем.

— Тогда всё. Можете идти, — заключил я.

И вдруг графиня замолчала.

— К-как… идти? — захлопала она ресницами.

— Идти, — кивнул я. — И желательно подольше, через зелёные насаждения. Свежий воздух, побольше солнца, физическая активность, всё прописано в рецепте. И через две недели ко мне.

— Д-да, через две недели, Григорий Романович, — кивнула наконец графиня. — Значит, могу идти?

— Конечно, — кивнул я и уже достал какой-то документ из кипы Задорина, чтобы принять максимально серьёзный сосредоточенный вид. — Идите, сударыня, всего хорошего.

Поражённая и восхищённая графиня задержалась в дверях, чтобы взглянуть на меня напоследок. Томно вздохнула и покинула кабинет.

Что ж, теперь ипохондрик будет с особой тщательностью следить не за новыми болезнями, а за процессом выздоровления. Новый распорядок дня, больше активности и комплекс витаминов из натуральных продуктов — повысим графине иммунитет и улучшим общее самочувствие. С таким рвением она станет тем ещё долгожителем.

Я улыбнулся собственным мыслям и сам покинул кабинет. Задорин нашёлся на первом этаже, он заигрывал со служащей, молодой светловолосой девушкой, что называется «кровь с молоком». Девушка хихикала и краснела, но явно наслаждалась вниманием.

Но, что важнее, рядом лежал саквояж. Видимо, тот самый, что Николай выторговал у завхоза.

— Николай Олегович, можно вас? — прервал я воркование.

Задорин удивился моему присутствию, но с сожалением (для обоих) отпустил девушку и повернулся ко мне.

— Григорий, ты уже закончил? Так быстро!

— Вот, — я протянул сложенный листок, на котором записывал симптомы графини прямо поверх чернильных изгибов женских бёдер. — Потом прочитаешь. Там мой диагноз графине, а заодно диагноз твоему воздержанию. А теперь давай мои инструменты.

— Вот, прошу, — изумлённо произнёс Задорин, протягивая саквояж. — И как она тебя отпустила так рано?

— А вот так, — улыбнулся я. — Ладно, друг, пора на занятие. Увидимся.

— Д-до скорого… — похлопал глазами Задорин и взглянул на сложенный листок с анатомическими рисунками.

А я отправился в университет.

━─━────༺༻────━─━

В аудитории уже стоял галдёж студентов. Но когда я вошёл, все резко затихли.

— Доброго утра, господа студенты, — приветствовал я, захлопывая дверь. — Надеюсь, вы не провели ночь в пьянстве, гуляньях и распутстве. А крепко выспались и готовы грызть гранит науки!

Я прошагал до стола и поставил с таким трудом добытый саквояж.

— А вы? — раздался ехидный голосок от одной рыжей наглой девчонки.

— Что — вы, Роксана Демидовна?

— Хорошо выспались, Григорий Романович?

По аудитории прокатился сдержанный смех, но всех явно позабавил вопрос.

— Уж чего нет, того нет… — вздохнул я обречённо, и пока студенты продолжали веселиться, открыл саквояж. — Всю ночь трудился в поте лица!

Смех продолжился и даже усилился. М-да, мир другой, время другое, но у людей на уме всегда одно и то же.

— И не зря трудился, должен отметить, — продолжил я, сунув руку в саквояж. — Уверен, вам понравится.

— Н-нам? — ахнул Артём Касимов.

И все остальные затихли.

— Вам, вам, — назидательным тоном произнёс я и принялся выкладывать на стол медицинские инструменты.

Фонендоскоп, простой скальпель, хирургические ножи, ножницы, пинцеты, зонды для ран, иголки и шприцы и так далее, и так далее. В этом мире их изобрели гораздо раньше, чем в моём прошлом. Магия давала много возможностей для развития.

— А это… — напоследок я достал клизму и обвёл студентов хитрыми глазами, — ну, пожалуй, пусть будет сюрприз.

— Не надо сюрпризов! — почему-то первым подпрыгнул Алексей Родимин.

Хорошо смеётся тот, кто смеётся последним, хе-хе.

— Сегодня у нас семинар. А это значит, практики будет куда больше, чем на лекции.

Опустим, что лекции и так не подразумевают практики, но у меня свои методы.

— Вообще-то я должен диктовать вам примеры из собственной практики или что наблюдал или слышал сам, спрашивать вашего мнения и поправлять, если потребуется. Но, согласитесь, звучит крайне скучно. Или вы со мной не согласны?

Студенты неуверенно переглянулись, но затем несколько человек кивнули, а следом согласились и все остальные.

— Вот и я о том же, — вернув серьёзный тон сказал я. — Поэтому вместо устных задачек у вас будет непосредственная практика. А вместо конспектов поучитесь делать запись наблюдений. Когда вас допустят на практики в клиниках, будьте уверены — всю чёрную работу скинут на вас. Все бумаги будете заполнять вы, и делать это придётся быстро. Больные не умеют читать лекции, а иногда даже шепелявят, путаются и откровенно врут.

— Грязную работу? — захлопала глазами Виктория, черноволосая девушка, сидевшая рядом с остальными дамами.

— Именно, — кивнул я. — Перевязки, уколы, обработка ран и уход за больными. Да даже мытьё полов станет вашей прямой обязанностью.

— Мытьё полов⁈ — возмутился Пётр Анисимов, сбитый парень со слегка оттопыренными ушами.

Я ещё маловато о нём знал, как и про остальных. Только что он сын купца средней руки, и у него вдруг прорезался целительский дар.

— Так на это же есть служащие! — заявил Пётр.

— Поверьте, в больнице всегда не хватает рук, — усмехнулся я. — Так что служащие очень любят практикантов. Обожают!

Хоть мне самому ещё не доводилось дежурить в местных больницах, но судя по сегодняшнему визиту, подобные вещи остаются неизменными как в моём прошлом мире, так и в этом.

— Но сегодня, — продолжил я, — мыть полы вам не придётся, не волнуйтесь. А теперь разбейтесь по парам. Желательно так, чтобы ваш напарник не был вам хорошо знаком. Давайте, давайте, выбирайте! Я жду.

Ребята зашевелились, по аудитории начали разлетаться шорох, шум и разговоры. Несколько особо смелых юношей решились и предложили себя в качестве напарника пятерым девушкам, но те им отказали. Четыре девушки разбились по парам, а вот рыжая почему-то отказалась и молча ждала, пока остальные выполняли указание.

Через пару минут они почти закончили. Без пары остались Роксана с жутко довольной улыбкой и Артём Касимов.

Худощавый парнишка уселся за парту и уставился в стол. Видно, он не особо популярен среди однокурсников.

— Григорий Романович, — ехидным голоском позвала Роксана. — Боюсь, мне не досталась в пару ни одна из присутствующих дам. И что же мне делать?

— Касимов! — воскликнул я.

Парень вздрогнул, испуганно встал из-за парты.

— Д-да, Григорий Романович?

— Чего стоишь, садись рядом с госпожой Авериной, мы уже приступаем!

Артём замешкался, а Роксана от удивления раскрыла рот. Она яростно стрельнула глазами в бедолагу, и у того едва не подкосились колени.

— Григорий Романович! — прорычала девушка. — Это сверх приличия! Девушке негоже…

— Вы сейчас не девушка, госпожа Аверина! — отрезал я стальным голосом. — А господин Касимов не парень. Сейчас все вы лекари, и каждому из вас придётся преодолеть предубеждения, бороться с невежеством и сталкиваться с такими ситуациями, в которых светский этикет может лишь загубить жизни тех людей, которые от вас будут зависеть.

Я сделал паузу, чтобы они прониклись. Когда-то проходил через нечто подобное, ведь ещё во время учёбы в медицинском вузе меня закаляли далеко не самыми щадящими способами.

Целитель не может следовать предрассудкам.

— Господин Касимов, займите своё место, — напомнил я. — Итак, дамы и

Тут меня прервал грохот распахнувшихся дверей. Все разом повернули головы и тут же затихли, словно мышки рядом с кошкой.

Точнее, рядом с наглым котярой. И вид у него был суровый, наверняка хотел произвести должное впечатление.

Только со мной такое не прокатит.

— Станислав Викторович, — холодно бросил я незваному гостю. — По какой причине вы прерываете моё занятие?

Заведующий кафедрой и мой непосредственный начальник торжествующе улыбнулся и заявил:

— Григорий Романович, я к вам на открытое занятие. Или забыли?

Глава 8

Станислав Черепин, закинув руки за спину, с армейской выправкой пошагал в аудиторию.

— Доброе утро, дамы и господа! — обратился он к студентам, а затем повернулся ко мне. — Григорий Романович, как новый заведующий кафедрой, я обхожу всех подопечных преподавателей, чтобы присутствовать на их занятиях и определить уровень компетенций, — Станислав Викторович остановился в двух шагах от меня и взглянул прямо в глаза. И сказал тихо, чтобы услышал только я. — Мы ведь не можем допустить, чтобы в нашем университете работали бездари. Вы со мной согласитесь?

— Более чем, — улыбнулся я. — В целительском деле бездарю не место. Собственно, мы с вами и стараемся здесь для того, чтобы в больницы такие люди не попадали.

— Верно подмечено, — процедил Черепин.

— Но раз уж вы решили посетить моё занятие, Станислав Викторович, — я решил принять игру, но установить в ней свои правила. А потому сказал громко, чтобы и студенты услышали: — Может, помимо наблюдения, вы согласитесь мне помочь? Я как раз подыскивал ассистента. Думал взять кого-то из студентов, но раз уж выдалась такая оказия…

— Ассистента? — повёл бровью Черепин.

— Да, чтобы показать студентам пример для практического занятия, — уточнил я и улыбнулся чуть шире.

Станислав мельком оглядел аудиторию. Ему явно не понравилось, в какой ситуации он оказался. Наверняка думал, что будет взирать на нас, аки ястреб на добычу, но теперь сам стал участником представления.

— Что ж, Григорий Романович, будь по-вашему. Помогу.

— Ура! У нас целых два профессора! — захлопала в ладоши Роксана.

Конечно, он же не мог отказать при студентах. Иначе бы это был удар по репутации.

Ребята заулыбались, хотя не все. Алексей, например, заметил напряжение между нами с Черепиным и о чём-то призадумался. Некоторые другие ребята тоже не особо обрадовались. И даже Артём, красневший рядом с рыжеволосой красавицей, сейчас больше внимания обращал на нас со Станиславом.

Что ж, последнее даже лучше. Не хотелось бы, чтобы Артём пропустил всю науку.

— Тогда начнём, — слегка поклонился я и указал на стул перед рабочим столом преподавателя. — Прошу.

Станислав настороженно пошагал к нему, с интересом разглядывая разложенные инструменты перед собой. Особенно задержался на хирургических ножах.

Я же задержал взгляд на самом Станиславе и подметил кое-что важное для будущего представления. А затем занял своё место и поспешил его успокоить.

— Не волнуйтесь, Станислав Викторович. Для этой части занятия вы мне в качестве ассистента не понадобитесь.

Кто-то прыснул смехом, заметив облегчение на лице завкафедрой. А я решил предупредить студентов:

— А вот кто провалится на первой части семинара, познакомится со всем ассортиментом в самой что ни на есть близости!

— Ой, ай… — послышались взволнованные вздохи.

— Ладно, Григорий Романович, — поджал губы Черепин. — О том, как у вас оказался лекарский набор из нашей больницы, поговорим после. Приступайте.

— Господа студенты! — повысил голос я. — Когда к вам будут приходить пациенты, как правило, они будут жаловаться на конкретную хворь. Но не они, а вы должны будете определять истинную причину болезни. А иногда придётся выявить и ту болезнь, о которой пациент сам не подозревал. Подскажите, кто из вас сейчас болеет? Ну же, смелее, поднимайте руки!

Я дал им время, но никто не откликнулся.

— Что ж, — улыбнулся я. — Вы либо боитесь признаться, либо, что вероятнее, сильно заблуждаетесь. Сейчас же я докажу вам, что поистине здоровый человек — это очень крайняя редкость. Скорее отклонение от нормы, чем сама норма. Станислав Викторович, — обратился я к завкафедрой. — Подскажите, может быть, вы чем-то болеете?

— Нет, Григорий Романович, — серьёзно ответил Черепин. — Уверяю, я полностью здоров.

— Что ж, лекарю вашего мастерства не верить было бы глупо, — сказал я. — Но всё же попробую проверить. Вы не против?

— О чём вы говорите? Неужто сомневаетесь в моей… — возразил было Черепин, тихо.

— Вы сами всё увидите, Станислав Викторович, — Лучше отвечайте на мои вопросы. И честно. Мы показываем пример студентам, не забывайте.

— И всё же я здоров, господин лекарь, — Черепин проговорил это с особой интонацией — будто ледяной водой окатил.

Ох, какой же он нервный, так и пытался убить меня взглядом. Но меня это ещё больше веселило. Я улыбался и будто бы не замечал его пассивную агрессию.

Это злило его ещё больше и забавляло меня сильнее.

— Что ж, студенты, как я и говорил, пациенты крайне не любят признаваться в собственных хворях. И замечать они их тоже не всегда хотят. Даже если пациентом является лекарь высшей пробы. Но здесь есть один нюанс, о котором я вам расскажу чуть позже.

А прежде я поднялся из-за стола и встал напротив Станислава. Тот с опаской следил за мной, слегка завалившись на левый бок. Я же приступил к осмотру и по ходу дела задавал вопросы, чтобы подтвердить уже наметившиеся варианты скрытых болезней.

— Станислав Викторович, подскажите, вы же недавно прибыли в Петербург, верно?

— Да, — кивнул он, пока я осматривал кожу лица.

Не очень здоровую, надо отметить. С лёгким румянцем на щеках.

Так-так-так… носогубный треугольник слегка бледный, с едва заметной синюшностью. Это только начало, да и признаки слишком уж распространённые, поэтому нужно продолжить осмотр.

— И на должность завкафедрой также заступили недавно, правильно? — спросил я.

— Причём тут это, Григорий Романович? — снова начал ерепениться Черепин.

— Господин пациент, просто отвечайте, и вскоре всё будет понятно, — мягко прервал я.

Всё-таки я не собирался наживать себе врага и соблюдал субординацию.

От удивления Станислав даже замер с приоткрытым ртом, но возражать при студентах не стал. Обычно людям его положения не перечат, даже если он «подопытный».

— По прибытии в город, — недовольно буркнул Черепин. —

— Наверное, сложная была работёнка, да? — смягчил я голос, чтобы снять напряжение. — Кучу бумаг пришлось заполнить. И ответственность большая, ко всему.

— Да, вы правы, Григорий Романович. — В его голосе прозвучали нотки задумчивости.

Черепин явно пересматривал своё отношение ко мне. Я вёл себя не так, как он ожидал, и не лебезил перед начальством в его лице. Видимо, жёсткость он принимает за повод для уважения, что неудивительно.

А ещё пытался понять, в чём подвох. Да только подвоха не было.

— Понимаю, понимаю… — улыбнулся я. — Снимайте мундир.

— Что? — ахнул он.

— Господин Черепин, — я снова перешёл на шёпот. — Прошу вас, войдите в положение. Я пытаюсь донести до студентов, что лекарь превыше этических норм и стыда. Наше дело лечить людей. К тому же, я не прошу обнажаться. Просто снять мундир.

И если раньше на щеках Станислава был нездоровый румянец, теперь он чуть ли не побагровел. Но, чтобы не потерять лицо, всё же последовал моим указаниям.

— Сейчас я вас послушаю. Пока что дышите ровно.

Я взял со стола фонендоскоп и приступил к делу. Попросил его дышать брюшной полостью.

— Скажите «тридцать три», — попросил я.

— Зачем?

— Тридцать три, — терпеливо повторил я.

Черепин прочистил горло и наконец-то выдал:

— Тридцать три.

Он пристально следил за мной, и то, как я нахмурился, ему явно не понравилось. А вот мне не понравилось то, что я услышал. Вернее, не услышал. На левом боку звук глушился, вязнул, будто натыкался на водяную преграду.

— Снимайте рубашку. — Я выпрямился, глядел уже безо всякой улыбки.

— Господин Вересае-кгха-гха! — он аж прокашлялся от возмущения, но тем самым добавил веса моим выводам.

— Снимайте, коллега, — настоял я.

Затем обратился к студентам, не давая шанса парировать:

— На практических занятиях в больнице вам придётся учиться на живых пациентах. Вы будете целой группой наблюдать за осмотрами, которые проводят кураторы-лекари, а также сами получать первый опыт. Это необходимость, и платят за неё пациенты, которым приходится терпеть взгляды неокрепших студентов. Мужчины, женщины, старики, находящиеся в уязвимом положении. Молодые девушки… — я сделал паузу, чтобы ребята прониклись, и многие из них действительно задумались. — Но вы не сможете требовать от них подобного, если сами не готовы заплатить достойную цену. Поэтому, Господин Черепин, — на пару секунд вернулся я к Станиславу. — Быстрее. Занятия не бесконечны.

И снова обернулся к студентам:

— Вы должны помнить, что это пациенты — не чучела для тренировок, а живые люди. Вы должны понимать их как никто другой и способствовать тому, чтобы они чувствовали как можно меньше дискомфорта. Ведь от их состояния зависит и ваш успех.

Когда я обернулся к Станиславу Викторовичу в следующий раз, он уже стоял по пояс голый. Правда, со стиснутыми челюстями и таким взглядом, что мне явно это аукнется.

Но самое главное я увидел — грудная клетка слегка асимметрична. Тоже не самый стопроцентный признак, но вкупе с остальными…

Я продолжил осмотр. Простучал его ещё немного, послушал через фонендоскоп, приметив тревожные шумы, а затем задал ещё несколько вопросов.

Это уже не просто пример для студентов, диагноз может быть вполне серьёзным.

— Станислав Викторович, вы в ближайшие месяцы не переносили простуду? Невысокая температура, недомогание — что-то вроде того, — спросил я.

Черепин прищурился и кивнул. Молча.

— Я заметил у вас небольшую одышку, пока вы шли от входа, — продолжил я. — И когда вы сидели на стуле, слегка наклонились влево.

— Мне так удобнее! — нахмурился Станислав.

Но он был лекарем, и не из последних. Во взгляде закрутились сомнения, и он явно начал догадываться, к чему я клоню.

— И кашель, — завершил я.

— Я поперхнулся от удивления, — оправдался Станислав.

— Вам показалось, — помотал я головой. — У вас кашель. И полагаю, он иногда проскакивает в течение дня.

— Это просто усталость и жара, — продолжил упрямиться Черепин. — У меня много работы, и домой иногда возвращаюсь только за полночь.

— Понимаю, — кивнул я серьёзно. — И по отдельности симптомы действительно могли бы говорить об усталости, жаре и чём бы то ни было. Но у вас…

Тут я задумался. Термины из моего прошлого мира могут быть неизвестны в этом. Так что, наверное, пока стоит говорить более понятными словами.

— У вас скопление жидкости в плевральной полости, Станислав Викторович, — нашёлся я. Подобрал термин, который должен быть знаком местным. — Та простуда была лёгкой пневмонией, которую вы перенесли на ногах. К счастью, вы её почти не заметили. К сожалению, осложнение в виде плеврита осталось.

— Не может такого быть, — возразил Черепин. — Я сам лекарь. Неужто вы думаете, я пропустил бы у себя подобное недомогание? К тому же обнаруженное вами без применения дара.

При последних словах у него во взгляде что-то прояснилось, и я почувствовал в этом угрозу. Знал ли Черепин о моих проблемах с магией или только сейчас начал что-то подозревать? Насколько я понял, ранее предшественник с ним не был знаком, но Лазарев мог предупредить нового завкафедрой о таких особенностях преподавателя, как травмированный Источник.

В любом случае, воспользоваться этой информацией я ему не дам.

— В том-то и дело. Вы — лекарь, — произнёс я поучительным голосом, от которого у Станислава дёрнулся глаз. — А у некоторых лекарей имеется одно не самое полезное свойство: подмечать болезни окружающих, но совершенно забывать о себе. Что не так уж и удивительно, учитывая тяжесть нашей работы. И я пытаюсь научить студентов полагаться не только на дар целителя, но и на собственные умения, без которых магия опасна. Или вы со мной не согласитесь, Станислав Викторович?

— Григорий Романович… — процедил Черепин, вставая со стула.

По взгляду он хотел сказать что-то иное, и вряд ли это была благодарность. Но вместо этого лишь произнёс:

— Пожалуй, я пойду. Всё, что было необходимо, я увидел.

Он накинул рубашку, схватил мундир и удалился из аудитории, нарочито пытаясь дышать глубоко и шагать ровно. Что не слишком-то удавалось, судя по скривившемуся лицу.

— Что ж, дамы и господа, — улыбнулся я студентам, когда дверь закрылась. — Как видите, иногда даже старшие коллеги могут оказаться не самыми удобными пациентами. Более того, в большинстве случаев так оно

Кто-то призадумался, кто-то улыбнулся, кто-то всё ещё смотрел в закрытую дверь аудитории. Пара девушек уж точно сейчас размышляла не о знаниях, а с пунцовыми мордашками вспоминала Черепина без рубашки. Что ж, задвигать подобные мысли на задний план им ещё предстоит научиться.

— А пока, дамы и господа, начинаем! — Я хлопнул в ладоши, чтобы встряхнуть их. — Найдите болезнь у своего напарника, как бы он не отпирался! Все необходимые инструменты на столе, не стесняйтесь. Только не устраивайте драк из-за фонендоскопа, пожалуйста.

Ребята оживились, самые шустрые уже бежали к моему столу за инструментами, другие рылись в сумках в поисках конспектов, а некоторые просто хлопали глазами в растерянности.

— Ну, а кто справится хуже всех… — я улыбнулся, причём так ехидно, что все, даже те другие девушки, с опаской взглянули на меня. — Впрочем, пускай это станет для вас сюрпризом. И поверьте, он будет крайне неприятным.

Это подействовало. Пары сразу принялись работать. Даже Роксана натурально схватила бедного Артёма за плечи, посадила напротив себя и взялась за опрос.

В общем, дело пошло. Аудитория привычно загалдела, только на этот раз разговоры были по делу.

Я же бродил между рядами и наблюдал. Вот сударь Анисимов решил пойти по самому короткому пути и заглянул своему приятелю, Афанасию Белову, в рот. Наверное, ожидал обнаружить там какие-нибудь проблемы с зубами или, на крайний случай, красное горло.

Но судя по разочарованному выражению лица, в полости рта у сударя Белова было все в порядке.

А вот Алексей Родимин. Он по привычке начал щупать живот.

— Сударь Родимин, — задержался я возле него, — Если вдруг определите перитонит, то искать его будете как раз с помощью тех самых ножей, что лежат у меня на столе.

И пошагал дальше, довольный результатом. Не знаю, кто больше побледнел — Алексей или его напарник, Влад Самуилов. Но в целом занятие шло своим чередом. Ребята быстро вошли во вкус. Принялись простукивать, прослушивать, просматривать и записывать наблюдения в свои тетради.

Через минут тридцать у кого-то нашлась язвочка во рту, кто-то сопливил. У Петра Анисимова, например, обнаружилась небольшая липома или, говоря проще, жировик на шее. Как оказалось, вот уже как пару-тройку месяцев он мешал ему засыпать.

Его напарник Афанасий даже потянулся к столу за инструментами, чтобы сразу же и устранить проблему. Но его пришлось остановить, превращать аудиторию в операционную уж точно не стоило.

Сам же Петя у Афанасия нашёл искривлённую перегородку. И с какой-то восторженной радостью «понял», отчего за стеной каждую ночь стоит непомерный храп.

За что получил от меня минус. Потому что перегородка, куда вероятнее, лишь усиливает другой недуг.

Но Петя всё же справился, и в итоге осталось три человека.

Первый — Артём Касимов. Он так и не справился с волнением, а потому не смог нормально осмотреть Роксану. Что ж, парень получил повышенную сложность и провалился, но когда жизнь была справедливой?

Второй оказалась Виктория Делари. Судя по фамилии, с французскими корнями. А судя по диагнозу, который она поставила побледневшей Светлане, девушка либо перечитала лекарской литературы, которая лежала у неё на столе, либо…

Впрочем, что именно произошло, скоро узнаем.

— Перикардит? — с полной серьёзностью спросил я. — К тому же, осложнённый сердечной недостаточностью. Это очень серьёзный диагноз, Виктория Владимировна. Вы уверены?

— Полностью, Григорий Романович! — пылко воскликнула девушка. — Я всё проверила! Три раза!

— Хорошо, — кивнул я, наблюдая за замершей Светланой. — Продемонстрируйте ещё раз.

Виктория кивнула и приступила к делу. Нацепила фонендоскоп, прослушала сердце Светланы, которая лежала на парте и, почти не моргая, уставилась в потолок. Всё происходило в полной тишине, хотя их окружала вся группа студентов.

На перикардит мог указывать характерный звук трения воспалённой оболочки сердца.

— И в четвёртый раз, — заключила девушка, — я слышу шум. И вены на шее вздулись, — указала она на лебединую, но напряжённую шею Светланы. — А также пульс высокий!

Виктория приложила палец к ярёмной вене, сосредоточилась, вымеряя расстояние от точки пульсации….

— Вот. Венозное давление высокое! Правые отделы сердца перегружены. Да ей бы в больницу прямо сейчас! — заявила Виктория.

По аудитории эхом раздались испуганные ахи и вздохи, так что мне пришлось поскорее вмешаться.

— Позвольте, госпожа Делари. — Я занял место Виктории и встал рядом с жутко побледневшей Светланой.

Та взглянула на меня синими жалостливыми глазами, повлажневшими от страха. Я тепло улыбнулся, погладил её по голове и мягким голосом произнёс:

— Не волнуйтесь, сударыня. Всё будет хорошо.

— П-правда? — тихо произнесла Светлана.

Жалость в глазах разбавилась надеждой.

— Конечно. Даже если у вас действительно такой серьёзный случай, мы находимся в университете, полном мастеровитых целителей. Тут безопаснее, чем в любой больнице.

Я ей подмигнул, и девушка даже улыбнулась. Затем я взял у Виктории фонендоскоп и приступил к осмотру.

— Хмм… — задумался я и взглянул на Делари.

А через пару минут прослушивания сам измерил давление и улыбнулся.

— Виктория Владимировна, подскажите, пожалуйста. Вот этот томик ваш? — кивнул я на книжку, которая теперь лежала на стуле.

— Да, Григорий Романович, — ответила девушка.

— Могу посмотреть?

— Конечно!

Я пролистал книжку, улыбнулся и положил её обратно.

Чтиво действительно интересное. Незадолго до закладки, где, судя по всему, остановилась госпожа Делари, как раз шёл раздел о сердечно-сосудистых заболеваниях.

— Ещё вопрос, Виктория Владимировна. Когда вы в первый раз измерили давление, оно тоже было высоким?

Девушка задумалась и через несколько секунд кивнула:

— Да, но не таким высоким. Может быть, слегка завышенным, но точно выше нормы.

— Хорошо, — кивнул я.

В принципе, всё понятно.

— Вставайте, Светлана Валерьевна. Нет у вас никакой сердечной недостаточности, как и перикардита.

— Правда⁈ — с удивлением воскликнула блондинка. — Ура! Я так испугалась!

Она села на парту и принялась переводить дыхание. Грудь так и вздымалась туда-сюда.

— Но как же! — растерялась Виктория. — Я же точно слышала шум! И давление…

— Насчёт давления должен вас похвалить, — начал я с хороших моментов. — Для студентки второго курса у вас удивительно хорошо получается его определить по ярёмной вене. Обычно такой метод даётся не всем и требует немалой практики. А вот насчёт шума отдельный разговор. Давайте-ка пройдём за ширму, которой вы почему-то ни разу не воспользовались, — подчеркнул я, — И всё выясним.

— Ширму? — захлопала глазами

— Ширму⁈ — ахнула Светлана.

— Да-да. Вы обе. За ширму. Прошу.

Девушки переглянулись и слегка покраснели.

— Григорий Романович, — нервно сглотнула Светлана. — Вы же не хотите…

— Именно этого я и хочу, — твёрдо ответил я. — Живее! Занятия у нас не бесконечные.

Девушки снова переглянулись, но всё же выполнили указания. Не стану, конечно, заставлять их обнажаться перед всей аудиторией, но провести пару простых манипуляций за ширмой не должно составлять никаких проблем.

Когда они были на месте, я встал снаружи, чтобы не усугублять ситуацию, и попросил Викторию ещё раз прослушать сердце Светланы, на этот раз без слоёв одежды.

— Ну как?

— Ой… — раздался голосок госпожи Делари. — Шум как будто бы… стал меньше? Но он есть! Точно есть!

— Да ж что же это… — испуганно пропищала Светлана. — Всё-таки перикардит⁈

— Приложите фонендоскоп посильнее, — посоветовал я, — и прослушайте ещё раз.

Судя по затянувшейся тишине, Делари исполнила всё, как я просил. И уже через пару минут из-за ширмы раздалось:

— Н-никакого шума. Кажется, это…

Она опять замолчала, так что пришлось подтолкнуть:

— Что кажется, Виктория Владимировна?

— Кажется… это просто шуршала одежда. И мембрана прилегала неплотно. А давление подскочило из-за волнения, надо полагать…

Снова тишина. На этот раз студенты замерли в удивлении, а затем раздался возмущённый возглас Светланы:

— Что? Одежда⁈ Вика! — вспыхнула она. — Я тебя этим же фонендоскопом сейчас и придушу, поняла? Ты хоть знаешь, как я испугалась?

— Так-так-так, сударыня! — прервал я их ссору. — Фонендоскоп подотчётный, использовать можно только по назначению. Всё! Виктория, вы остаётесь в числе провалившихся. Светлана, одевайтесь и возвращайтесь за парту.

Виктория тут же вылетела прочь, Светлана выскочила за ней через несколько секунд, всё ещё продолжая застёгивать пуговицы на груди. Девушки сели на свои места, и Делари старательно пыталась не замечать яростный взгляд подруги.

А у нас тем временем остался последний, кто не справился с заданием.

— Владислав Егорович, — Подошёл я к студенту, который был напарником Алексея. — Ну так что вы скажете в своё оправдание?

Парень выглядел понурым. Особенно рядом со своим другом, который привычно держал слегка надменное лицо с полуулыбкой.

— Я не знаю, Григорий Романович, — вздохнул Владислав. — Всё перепробовал, всё переслушал и перещупал! Ну не знаю я! — развёл он руками.

— Это ваше заключение, правильно я понимаю?

— Да! — выпалил парень. — Я не знаю, чем болен Алексей. Хоть убейте, не знаю!

— Э-эх, жаль. Вы ведь были очень близки к разгадке, — хмыкнул я.

— Как это? — удивился Влад.

— Да-да, как это так? — вместе с ним удивился Алексей.

Остальные ребята внимательно слушали, ожидая новых открытий из моих уст.

— Дело в том, что господин Родимин…. — сделал небольшую паузу для интриги, — здоров!

В ответ на это я получил тишину и взмахи ресницами от ошарашенного Владислава.

— Как это — здоров? — нахмурился он.

— Ну, насколько это возможно, конечно же, — уточнил я. — Быть может, у него и присутствует какая-то скрытая хворь, но при настоящих условиях выявить болезнь не представляется возможным.

— Но вы же говорили, что не бывает здоровых людей, — возразила Роксана.

— Я сказал, что это крайняя редкость, но не то, что их не бывает в принципе, — поправил я девушку.

— Так это что, значит я выполнил задание? — обрадовался было Влад.

Но мне пришлось его огорчить:

— Нет, вы провалились. Если бы вы прямо сказали, что ваш пациент здоров, тогда вопросов бы не было. Лекарь не только должен установить болезнь, но и понять, когда беспокоиться не о чём и не пугать пациента попусту.

Я взглянул на Викторию, и та потупила взгляд, поняв намёк.

— Что ж! — сказал я погромче. — А теперь всех троих провалившихся прошу к моему столу!

И пошагал к преподавательской кафедре, уже спиной чувствуя возросший в аудитории интерес.

— А что с ними будет, Григорий Романович? — поинтересовался Пётр.

— Скоро всё сами увидите. Ребята, живее! — подстегнул я троицу. — У двоих из вас ещё есть шанс избежать наказания.

Ребята переглянулись и тут же поспешили ко мне.

Они встали в ряд, приняли самый внимательный вид, какой только могли, и затаили дыхание, ожидая следующих указаний.

Я обвёл их взглядом.

А затем резко скинул улыбку и произнёс:

— Скальпель, зонд, корнцанг. Каждый по одному инструменту. Живо!

Такая смена тона и внезапная команда заставила их растеряться. Но первой, как ни странно, опомнилась Виктория. Видимо, она уже устала волноваться, а потому кинулась к столу и схватила скальпель.

Влад с какой-то злой яростью бросился вторым и хоть не сразу, но нашёл желобоватый зонд.

А вот Артём думал дольше остальных. И когда Влад уже забрал зонд, парень вдруг схватился за голову и воскликнул:

— Корнцанг! Я забыл что такое корнцанг!

Он испуганными глазами бегал по столу, и вот уже Виктория с Владиславом вручили мне инструменты, а бедный парнишка всё ещё искал корнцанг.

— Думайте, сударь Касимов, думайте, — спокойным голосом сказал я. — Вы уже провалились, но если не выполните задание, я придумаю, как сделать наказание ещё более жестоким.

— Думаю! Думаю я! — откликнулся парень.

А пока он пытался успокоиться, я обратился к аудитории:

— Не стоит смеяться, господа студенты. Будьте уверены, больше половины из вас в стрессовой ситуации позабудет даже своё имя, не говоря уже о каком-то инструменте, которого ранее не держали в руках!

— Вспомнил! — обрадовался Артём и схватил инструмент, похожий на гибрид ножниц и щипцов. — Вот!

Он протянул мне корнцанг, дыша так, словно только что пробежал километра три.

— Хорошо, — кивнул я. — Кто-нибудь может сказать, для чего бы мне могли понадобиться все эти три штуковины? — обернулся я к аудитории. — Ну же, смелее!

— Вскрытие гнойника! — отозвался Алексей.

Он мельком глянул на Роксану, которая тоже уже хотела ответить. И явно удовлетворился тем, что успел первым.

— Правильно, сударь Родимин, — кивнул я. — Что ж, наше небольшое соревнование закончено. Виктория Владимировна, Владислав Егорович, займите свои места. А вы, Артём Леонидович…

Тут в дверь аудитории постучали, я обернулся, а бедняга Касимов аж вздрогнул от неожиданности. Возможно, интуиция у него работает хорошо, потому что…

— О! А

Все студенты разом повернули головы к дверям.

Глава 9

— Н-наказание? С-само пришло? — опешил Артём. — Григорий Романович, а может, не надо?

— Надо, Тёма, надо, — как можно более серьёзным и даже суровым голосом произнёс я.

А затем уверенно пошагал к дверям, открыл их и шагнул в сторону, приглашая, собственно, Наказание.

— Добрый день, Григорий Романович, — настороженно поприветствовало меня Наказание.

— Здравствуйте, Агриппина Федотовна. Проходите, не стесняйтесь, — пригласил я.

Под заинтересованный взгляд студентов домоправительница слегка скованной походкой добралась до моего стола. От испуга распахнула глаза, когда увидела ножи, раскиданные по столу. Но я поспешил её успокоить:

— Не волнуйтесь, эта часть вас не коснётся. Мы, как и договаривались, проведём с вами иные манипуляции.

— Ой, хорошо, Григорий Романович, — с облегчением вздохнула Агриппина Федотовна. — А то я уж подумала…

— Агриппина Федотовна⁈ — раздался вдруг удивлённый возглас среди студентов. — А вы что здесь делаете?

— Петрунчик! — засияла старушка. — И ты здесь? Неужто всё же в лекари подался? Ой, молодец какой! Бабка, наверное, тобой гордится. Григорий Романович, как успехи у моего Петруньки?

Теперь все особо заинтересованные взгляды устремились на Петра Анисимова.

— Она моей няней была, — пробормотал он своё оправдание. — А потом уже отец отдал ей доходный дом в управление.

Ого, значит, я живу в доме своего студента. Как-то это, наверное, не очень хорошо, но постараемся избежать конфликта интересов.

— В таком случае жаль, что не ты оказался счастливчиком, — хмыкнул я.

Покрасневший от смущения парень тихо сполз со стула, стараясь не отсвечивать. Я же обернулся к Артёму:

— Тащите кушетку, Артём Леонидович. Буду объяснять наказание.

Парень исполнил указание, и скоро на преподавательской кафедре Агриппина Федотовна лежала на комфортабельной кушетке животом вниз и ждала своего часа.

— У Агриппины Федотовны болит спина, — начал я объяснять громко, чтобы слышал не только Артём, но и вся аудитория. — Ранее была назначена лечебная физкультура для повышения эластичности мышечных волокон, снятия спазмов в поясничной зоне и улучшения кровообращения. Однако пациентка… — с лёгким укором в сторону старушки произнёс я, — решила, что может сократить курс физкультуры и за пару дней превысила месячную норму занятий. Кто-нибудь скажет, к чему это привело? Сударь Касимов? — повернулся я к парню.

Артём вообще-то был очень умный. Ходячая энциклопедия, и на прошлом занятии не раз чуть ли не цитировал тексты из учебников. Но знания — это ещё не всё. Их нужно уметь применять.

Однако Артём слишком легко поддавался панике, и все знания вылетали из его светлой головы. Сейчас же, после всех пережитых потрясений, он наконец-то успокоился и сосредоточился. А потому с серьёзным умным видом ответил:

— Перенапряжение, Григорий Романович. Мышечный спазм. Полагаю, защемило поясницу, и в какой-то момент пациентка не смогла выпрямиться. Появились резкие боли до перехвата дыхания. И…

— Достаточно, — кивнул я. — Всё так, Агриппина Федотовна?

— Всё так, милок, так! — раздался слишком уж довольный голос старушки.

Она то и дело поглядывала на Артёма и, в отличие от юных сударынь, которые присутствовали на моих занятиях, совершенно не стеснялась происходящего. А даже наоборот — принимала всеобщее внимание с радостью. Идеальный подопытный пациент.

Но что меня радовало больше всего, на меня Агриппина Федотовна обращала всё меньше и меньше внимания.

— И каково же лечение? — задал я следующий вопрос.

На этот раз позволил ответить Роксане.

— Нужно вручную расслабить мышечные волокна, наладить кровообращение. То есть применить лечебный массаж, трижды в неделю… — начала Роксана.

— Стоп, — прервал я её. — Классический массаж при остром спазме строжайше запрещён. Вы нагоните кровь к воспаленному участку, усилите отёк, и завтра пациентка вообще не встанет.

Студенты замерли, а Роксана растерянно моргнула.

— Здесь нужно точечное воздействие на триггерные узлы, — пояснил я. — Мягкое растяжение зажатой мышцы до её полного расслабления. Только после снятия острой боли можно переходить к лёгким растираниям. Понятно?

— Д-да… — кивнула девушка.

— Сударь Касимов, хотите что-то добавить к лечению? — обратился я к Артёму.

Парень нахмурился, припоминая, а затем дополнил:

— После снятия спазма можно растирать камфорной мазью для облегчения болей и согревания.

— Замечательно, вы правы, — согласился я. — А ещё применяется скипидарная мазь или мазь на основе змеиного или пчелиного яда. Запоминайте. И для начала назначьте лечение, сударь.

Артём зарделся, приосанился даже. Всплыла ребяческая улыбка мальчишки, который наверняка уже много лет как хотел почувствовать себя настоящим лекарем. Кажется, он и забыл, что это его наказание, но всё ещё впереди.

— Точечное расслабление и снятие мышечных блоков, только я бы скорректировал и количество сеансов увеличил. Считаю, нужно делать через день для более точного контроля ситуации.

Я молча кивнул. Имеет место быть, особенно в таком случае.

— А насчёт самих мануальных процедур, вам известны необходимые манипуляции? — спросил я.

Тут Артём слегка засмущался.

— Григорий Романович, манипуляции известны, я читал, кхм… Но я никогда их не делал.

— Ничего страшного, всё необходимое сначала покажу сам, — пообещал я и подошёл к Агриппине Федотовне.

Пару минут я повторял всё то, что делал прошлой ночью, когда Агриппина Федотовна заявилась ко мне в квартиру. Указывал триггерные точки, показывал, как правильно на них воздействовать, чтобы снять блок, и как плавно растягивать зажатые волокна. Подобная мануальная работа — штука сложная и требует немалых усилий: пальцы должны быть как стальные прутья, при этом гибкие и мягкие, чтобы пациент не корчился от боли.

Затем дал попробовать Артёму, поправил несколько ошибок и полностью передал Агриппину Федотовну в его руки.

Парень оказался смышлёным не только в учёбе, но и в работе руками. Быстро подхватил все необходимые движения и сосредоточенно работал над спиной пациентки.

Остальные студенты внимательно наблюдали, даже Петя выполз из-за парты и сосредоточенно следил за каждым движением.

А когда Артём закончил, я поинтересовался у пациентки:

— Как ощущения, Агриппина Федотовна? Вам стало легче?

— Ой, ой! Намного легче, Григорий Романович! — с блаженством воскликнула старушка. — Я как заново родилась, у этого мальчика золотые руки, хи-хи-хи.

Она весело глянула на парнишку, чем засмущала того до покрасневшей шеи.

— Что ж, это очень хорошо, что вам понравилось,

— Ч-чего… — Артём приоткрыл рот и задумчиво нахмурился.

— Понимаю, ЛФК в обычном случае отменять не стоило, только скорректировать, — с каменным лицом я сделал вид, что не понимаю причины его изумления. — Но пациентка слишком резвая, так что пока стоит обойтись мазью и сеансами точечного расслабления.

— Ой, какая замечательная новость! — захлопала в ладоши Агриппина Федотовна.

— В смысле? — раздался возглас Артёма. Похоже, он начал понимать, во что вляпался. — Григорий Романович, как это так⁈ ПАЦИЕНТКА! У меня⁈ Через день⁈

— Вот так, сударь Касимов, — твёрдо ответил я. — Вы сами назначили лечение Агриппине Федотовне, вот и ведите её хотя бы в ближайшие две недели. А дальше посмотрим.

— То есть его наказание — это пациент! Самый настоящий⁈ — распахнула глаза Роксана. — Да лучше б я сама провалила задание с таким наказанием!

Среди других студентов тоже начались волнения, ребята недовольно перешёптывались.

Ох, кажется, они ещё не знают, что некоторые пациенты являются сущим наказанием. Агриппина Федотовна яркий пример, и Артём это скоро поймёт.

На самом деле, каждому из них что-то подобное не помешало бы. Но Артёму это нужно сильнее всех, парень остро нуждается в подтверждении собственных знаний. Прежде всего для себя самого, чтобы приобрести немного уверенности.

— Ну, можно сказать и так, — хмыкнул я и посмотрел на часы. — Что ж, господа студенты, занятие окончено. Надеюсь, оно было для вас поучительным. Господин Касимов, — отдельно обратился я к Артёму. — Вам осталось договориться с Агриппиной Федотовной о времени и датах посещения. И да, вам необходимо вести записи наблюдений за больной. По итогам уже первой недели жду от вас подробнейший отчёт, а если возникнут вопросы, смело обращайтесь в любое время. Ну и, конечно же, Агриппина Федотовна сама мне скажет, полегчало ей или вы филонили!

— Да, к-конечно, — всё ещё немного растерянно кивнул он.

Затем Артём бросил ошарашенный взгляд на старушку, крепко призадумался. И, наконец, кивнул сам себе.

— Агриппина Федотовна, — нарочито серьёзным голосом обратился он. — Прошу, пройдите за мной. Я запишу ваш адрес и назначу встречи.

Сам Артём пошагал к своей парте. А старушка, ловко спрыгнув с кушетки, с явно довольной лыбой поблагодарила меня:

— Спасибо вам, Григорий Романович. Вот, утешили старушку, хе-хе… И не волнуйтесь, — она заговорщически коснулась моего плеча. — Лекарь в доходном доме повышает стоимость аренды одним своим присутствием, а то вдруг какая оказия случится. Так что о долге пока можете не думать.

— Благодарю, Агриппина Федотовна, — улыбнулся я в ответ.

Что ж, одной проблемой меньше. По крайней мере, на ближайшие две недели. Давай, Артём! От тебя зависит мой спокойный сон.

Когда студенты покинули аудиторию, я тоже собрал инструменты в саквояж и направился к выходу. Однако не успел дойти до двери, как та распахнулась, и передо мной предстала Анна.

— Ой! — замерла она вдруг. — Григорий Романович, вы здесь? Это хорошо! Я боялась вас упустить.

— Здравствуйте, Анна Ивановна, — я приветливо улыбнулся.

Анна была красива. Её щёки зарумянились. Взгляд карих глаз, почему-то смущённый, но такой любопытный, замер прямо на мне. А улыбка с милыми ямочками на уголках губ добавляла ей изюминки.

Может, мне не показалось, но она выглядела несколько иначе, чем вчера. О, точно! Губы, ресницы… Кажется, она накрасилась. Неброско, но очень тонко, подчёркивая свои достоинства. И, признаться, это сработало. Я чуть не загляделся.

— Я могу вам чем-то помочь, сударыня? — прервал я затянувшееся молчание.

— Д-а… т-то есть нет! — замотала она головой, будто сбросила наваждение. — Т-то есть… Вот!

И протянула мне свёрток, который держала у груди.

— Ваш мундир, Григорий Романович. Благодарю за заботу.

С лёгким удивлением я достал его из свёртка, накинул на себя. Ткань благоухала свежестью и была невероятно чистой. Намного чище, чем раньше.

— Мундир постиран и поглажен. Служанка отнесла его в прачечную, которой владеет семья с даром воды. Они замечательно чистят вещи. Надеюсь, вы довольны, — глядя в пол, произнесла она.

— Вы очень великодушны, сударыня, — улыбнулся я. — Благодарю вас.

— Не стоит, Григорий Романович.

Она снова взглянула на меня, и в этом взгляде было что-то тёплое, нежное. Я не мог не улыбаться в ответ.

— Вы действительно меня спасли тогда… — хотела было что-то сказать Анна.

Но тут дверь снова открылась, и её прервала ворвавшаяся студентка.

— Григорий Романович, можно? — Роксана увидела нас и тут же замерла в дверях.

Она уставилась на меня с удивлённым выражением лица, похлопала ресницами, взглянула на Анну и растерянно спросила:

— Анна, а что вы здесь делаете?

Анна тоже замерла. Девушки глядели друг на друга, будто обнаружили друг друга во время чего-то неподобающего.

— Я… занесла господину Вересаеву его мундир… — задумчиво произнесла Анна.

Затем она почему-то ахнула и прикрыла губы рукой, словно сболтнула лишнего. А изумрудные глаза Роксаны расширились ещё сильнее.

По волосам Анны пробежала рыжая искра, воздух над плечами дрогнул, как над раскалённой мостовой. Выброс магии, причём неконтролируемый. Диагноз я поставил привычно, по внешним признакам: чувствовать такие вещи мне было нечем. Пока что.

— Роксана Демидовна, — обратился я. — Вы что-то хотели?

— Нет, ничего. Я просто… — помотала она головой и мрачно нахмурилась. — Простите, мне нужно идти. До свидания.

И умчалась прочь, громко грохнув дверью.

Кажется, из этой ситуации каждый из нас сделал совершенно разные выводы. Чувствую, мне это ещё аукнется.

— Вы знакомы? — спросил я.

— Да, Григорий Романович, это сестра моей подруги. — Анна будто опомнилась, но видно было, что она о чём-то заволновалась. — Рыжеволосая девушка, это с ней я гуляла по набережной. Может, помните?

— Да, что-то такое припоминаю, — кивнул я.

— Простите, но я должна идти, Григорий Романович, — вдруг заявила Анна. — Ещё раз благодарю за помощь.

Она слегка поклонилась и тоже покинула аудиторию.

Что ж, мне тут тоже торчать было нечего. Так что я вышел в коридор и уже закрывал дверь. Как вдруг раздался знакомый бой, эхом разлетающийся по стенам.

Обернулся, увидел, как Иван Николаевич удивился присутствию дочери, остановил её и что-то сказал.

Анна

Ректор же снова устремился в мою сторону с очень серьёзным видом.

— Григорий Романович! — сурово воскликнул он. — Обождите, пожалуйста! Вы мне понадобитесь.

Но на этот раз в голосе звучала изрядная доля тревоги. Честно говоря, после нашей предыдущей встречи с Лазаревым, разговор с Анной могла показаться неправильно понятым, а потому опасным. Однако это заморочки Лазарева, не мои. Я обещал не искать с ней встреч, но за саму Анну отвечать не могу.

Если уж быть честным с самим собой, меня в этом вопросе куда больше волнует мнение Анны, а не её авторитетного папаши, каким бы он ни был внушающим трепет для остальных.

Иван Николаевич остановился рядом, в последний раз стукнув тростью особенно громко.

— Что она делает в университете… — пробормотал ректор и с изрядным подозрением посмотрел мне в глаза. — Впрочем, сейчас это не столь важно. Григорий Романович, срочно явитесь в больницу. Там требуются все свободные лекари, я тоже прибуду в течение часа.

— Что-то случилось? — понял я.

— Именно, — кивнул ректор. — На алхимическом заводе произошла авария. Многие рабочие пострадали, и почти всем из них требуется срочная помощь лекарей. А вы, если верить Николаю Олеговичу, незаурядный диагност. Будете принимать пострадавших и направлять их на необходимые операции, там сейчас творится настоящий хаос. Живее, живее, Григорий Романович! Времени терять нельзя!

Я уж хотел было двинуться в больницу, но тут меня посетила одна идея.

— Иван Николаевич, а как в больнице дела обстоят со служащими? Рук хватает?

Лицо ректора помрачнело.

— Вы угадали, Григорий Романович, с нагрузкой справляемся плохо. Но мы уже отправили посыльных за работниками больницы. Студентов старших курсов также собирают, чтобы помочь лекарям.

— Только старших курсов? — уточнил я.

— Именно, — кивнул ректор. — Хотя надо признаться, многие из них сейчас не находятся в университете, так что придётся тяжко. И поэтому я прошу вас, Григорий Романович, как можно скорее явиться в больницу. Ну же, к чему вы всё ещё стоите на месте!

Однако я не спешил мчаться сломя голову. В такой ситуации спешка не приведёт ни к чему хорошему, а только усугубит ситуацию.

А судя по словам ректора, недолгому знакомству с нашей больницей и моему опыту из прошлой жизни, действовать нужно несколько иначе.

— Иван Николаевич, выслушайте меня, пожалуйста. У меня есть предложение, которое поможет справиться с ситуацией.

━─━────༺༻────━─━

Приёмное отделение больницы сейчас находилось в полнейшей суматохе. Повсюду доносились стоны и крики раненых, возгласы и ругань служащих и лекарей, которые пытались перекричать страдания и боль. Воздух пропах кровью, лекарствами, спиртом и едкой гарью алхимических ожогов.

— Ох, что б меня… — дрожащим голосом произнёс Владислав. — Хоть бы кто предупредил, что практика начнётся уже сегодня!

— Она и не должна была начаться так скоро, — прорычал Алексей. — Мы не готовы…

— Верно, — я вмешался в их разговор со сталью в голосе и холодным взглядом. — Но ваша помощь необходима именно сейчас. Поверьте, первое по-настоящему сложное боевое крещение никогда не приходит вовремя, и никто не бывает к нему полностью готов. Беда всегда случается тогда, когда ты её не ждёшь.

Ребята замолчали. Вокруг творился хаос, пострадавших продолжали привозить. Рук явно не хватало, несмотря на всё новых и новых служащих, подлекарей и самих лекарей, которые прибывали на зов

В магии есть один большой недостаток — её запасы истощаются с каждым применением дара. И чем тяжелее случай, тем больше магии он требует. Поэтому некоторые самые неопытные лекари уже бледнели и присаживались в свободный уголок, чтобы перевести дух.

— Моя задача — жесткая медицинская сортировка пострадавших, — объяснял я студентам. — Одних направить на обычные процедуры, а тех, кому это действительно необходимо, отдать в руки целителей.

В моём прежнем мире этот принцип сортировки спасал тысячи жизней, особенно на поле боя. Здесь, где Источник лекаря не бесконечен, он важен вдвойне.

— Вы будете моими руками, ушами и глазами. И, ребята, запомните: вы подчиняетесь только мне! Только мои указания следует исполнять! Больше — ничьи. Пусть хоть сам Лазарев схватит вас за шкирку и потребует сбегать за бинтами, вы должны его игнорировать. Ясно?

Упоминание ректора забеспокоило ребят, но они кивнули в знак согласия.

— А вот мои указания исполнять чётко, без лишних вопросов! — продолжил я. — Сейчас не семинар и не лекция, от любой ошибки могут пострадать люди. Всем всё понятно⁈

— ДА, ГРИГОРИЙ РОМАНОВИЧ! — хором воскликнули ребята.

— Тогда за работу!

И мы сразу приступили к делу. Как только я раздал первые указания, привезли троих работяг с ожогами на теле. Я быстро оценил ситуацию и отправил их к служащим на обычную обработку и перевязку. Работягам, конечно, было больно, но придётся потерпеть — ничего критического в их случае не было.

А вот следующего пострадавшего, мужика с разбитой головой, пришлось отдать в руки целителя. Там счёт шёл уже на минуты.

Следом двое: молодой парень орал на всё отделение, баюкая обожжённую руку, а седой мастеровой сидел тихо, смирно, только часто дышал. Служащие потянулись к крикуну.

— Этого на перевязку, подождёт, — указал я на парня. — Тихого к целителю. Немедленно.

— Да он же даже не жалуется! — опешил Владислав.

— Потому и не жалуется. Кричит тот, у кого есть силы кричать. Запомните это, сударь.

Через минуту у мастерового закатились глаза, и целитель едва успел. Владислав больше вопросов не задавал.

Я быстро включился в работу, на полуавтомате определял серьёзность повреждений и отправлял в необходимые участки отделения, передавая пострадавших через своих студентов. А некоторых ребят латали прямо на месте и отвозили в палаты ожидания, которые стремительно заполнялись всё новыми и новыми людьми.

Ситуация понемногу приходила в порядок. Я ведь не просто так взял с собой студентов и не только ради дополнительного опыта.

Дело в том, что при огромном наплыве тяжёлых пациентов любое приёмное отделение первым делом захлёбывается. Людей забывают, путают назначения, передают не в те руки. А здесь к обычному хаосу добавлялся местный — уже с десяток лекарей опустошили Источники на пострадавших, которых могли бы залатать подлекари без капли магии.

Сейчас во всём этом бедламе единственный порядок исходил от меня и моих студентов. Они чётко знали, что делать, слушались только меня и понемногу превращались в слаженную команду, превращая

Через какое-то время наш порядок начал распространяться на все участки отделения. Лекари получили немного передышки, чтобы здраво оценивать не только конкретный случай перед ними, но и грядущие испытания. А новоприбывшие работники больницы не врывались в беспорядок, а подхватывали налаженные потоки.

Но это только начало. День сегодня будет трудный, и я знаю, что без ЧП не обойдётся.

Никогда не обходится.

━─━────༺༻────━─━

Доходный дом Анисимовых. Тем временем…

— Ой, ты слышал, Фома? Говорят, завод взорвался, который Ушановы держат.

— Эт который в Жерновке стоит? — ахнул сторож.

— Ага, он самый, — закивал косматый мужик в фуражке кучера.

— Правду говорили мужики, там ихний новый начальник что-то мутит. У меня ж кум работал, да только убёг месяц назад, слава яйц…

Тут Фома прервался и обернулся вглубь коридора, нахмурился.

— Что увидел? — поинтересовался кучер.

— Хм… — призадумался Фома. — Показалось, наверное. Так вот, убёг он.

— А чегось?

— Сказал, алхимическая промрышлость…

— Промышленность.

— Во-во, она самая. Не для него, в общем. Слишком вредные условия труда.

— То-то оно и понятно! — хмыкнул кучер. — Во как рвануло! Обозы с ранеными аж дорогу перекрыли, говорят, всех лекарей в лечебницу созывают.

— Да не, — махнул Фома. — Не поэтому.

— А почему тогда? — почесал затылок кучер.

— Сказал, из-за алхимии хмельное его брать перестало. Спирт лей чистый — ни в одном глазу!

Тем временем замерший на лестничной площадке адъютант Тайного сыска Мирон Францевич Лихт ухмыльнулся.

Скрипучая ступень под ногой едва не стала проблемой, но всё обошлось. Да и Мирон Францевич не огорчился, ему доставляло удовольствие подслушивать разговоры горожан.

И всё же он прибыл сюда не за этим, поэтому пошагал дальше, более не издав ни единого звука. Затем практически бесшумно взломал замок на потрёпанной двери в квартиру лекаря Вересаева и оказался внутри.

Осмотрелся. Обстановка, прямо сказать, небогатая, но опрятная. Видно, что Григорий Романович предпочитает порядок.

Лихт также бесшумно оказался возле стола, на котором лежали две книги по целительскому делу. Затем оглядел заправленную кровать, задержался на сундуке и прищурился, когда взгляд упал на пол.

— Интересно… — прошептал он.

А затем встал в центре комнаты, ещё раз осмотрелся. Опустился на колено и провёл пальцами по половой доске. Подушки пальцев зацепились за отметины от острого предмета. Две доски были явно новыми и немного отличались от остальных.

Лихт достал складной нож и сунул его между досками.

— Что же вы скрываете, Григорий Романович? Сейчас узнаем…

И потянул доску наверх.

Глава 10

Лекари заканчивались. Чрезмерно много ранений, катастрофически мало магии, а пострадавшие продолжали прибывать. Только через меня прошло не меньше сотни. В носу уже стоял плотный запах пота, крови и химических ожогов. Алхимических, точнее, но от этого было ещё тяжелее.

Сейчас служащие с мешками под глазами от ночной смены привезли на дребезжащей каталке рабочего. Он корчился от боли до скрипа зубов и держался рукой за правый глаз, хотя и она была обожжена.

— Держи его! Отведи руку! — крикнул я служащему, крупному мужчине со здоровенными руками тяжелоатлета.

— А-а-а-а! НЕЕТ! — взвыл пострадавший, выгнувшись в пояснице.

Ему очень больно, но нельзя жалеть бедолагу. Сам потом спасибо скажет.

— Зар-р-раза… — прорычал я, когда увидел, в чём проблема.

Да, на теле ожоги и ушибы, наверняка даже пара рёбер сломана. Но сейчас острее был ожог роговицы. Похоже, ему в глаза попала какая-то раскалённая стружка или другая металлическая пыль. Веко красное, распухшее, а роговица побледнела, на ней видны чёрные точки.

— Петя! — обернулся я, но тут же осёкся.

Вместо моего студента рядом стоял Задорин, осунувшийся, побледневший, но с отчаянной улыбкой под щегольскими усами.

— Давай я помогу, как раз Источник подкопил маленько, — подмигнул он.

Петя стоял рядом, но не скучал — накладывал повязку ещё одному пострадавшему, которому можно было помочь на месте и отправить отдыхать в палату к остальным счастливчикам.

— Ожог роговицы, — кивнул я Коле. — Это первостепенно, с остальным уже справятся санитары.

Только запоздало я понял, что санитаров тут ещё нет в таком смысле, в каком их знаю я. Так устал, что более привычные словечки сами проскальзывали.

Но Коля пропустил оговорку мимо ушей и встал рядом с раненым. Он уже начал опускать раскрытую ладонь на глаза бедолаги, но я перехватил её на полпути.

— Гриша, ты чего⁈ — удивился Задорин. — Я его сейчас подлатаю быстро!

— Сначала обезболить глаза раствором Серебряной воды и обильно промыть от химии, — процедил я, оттесняя его руку. — И только потом используй магию, чтобы вытащить инородные тела из роговицы. А следом — мазь и повязка.

— Я не твой студент, Гриша, знаю алгоритм! — буркнул Задорин, но руку всё же опустил.

— Я экономлю твой Источник, Коля, — ровно проговорил я. — Обезболивание, промывание и повязку можно сделать без магии. Твоя сила нужна только для спасения роговицы. Не жги резерв впустую.

Задорин замер с приоткрытым ртом и расширил глаза, будто они только-только прозрели.

— И правда, — пробормотал он, — остальное можно сделать без Источника. Ты прав, Григорий.

— А-А-А-А-А-А-А!!! — взорвался очередным воплем пострадавший. — Что ж творите, ироды! Больна-а-а-а-а-а-а!!!

— Давай его сюда, — тут же включился Задорин, перехватив каталку у служащего. — Сейчас я тебя исцелю, а вот за ирода ты у меня ещё по шапке получишь, подлец! Понятно⁈

Я слегка улыбнулся, проводил его взглядом и снова вернулся к делу. Новые каталки, новые пострадавшие. Вот «счастливчик» со всего лишь сломанной рукой. Ему обезболить, наложить шину и — в палату. Ждать дальнейшего лечения.

Вот случай серьёзнее, тут какая-то алхимическая дрянь затронула руку, шею и часть груди, разъев при этом одежду. Видно, одежда его и спасла, но приятного всё равно мало. Его сразу к целителю, тут времени на первую помощь уже нет, бедняга без сознания.

Краем глаза приметил, как работают остальные. Роксана помогала служащим обрабатывать рану чуть вдалеке. Влад вправлял вывих с каменным выражением лица, словно прожжённый лекарь. Виктория поила другого пострадавшего обезболивающим, пока Алексей наносил мазь на алхимический ожог, попутно усиливая действие своим даром.

Да, ребята уже умели использовать магию, но очень ограниченно. Чаще всего они ненадолго обезболивали, обеззараживали или усиливали действие обычных и алхимических веществ. Хотя, наверное, такое разделение было только

Коля уже приступил к исцелению глаза, а пострадавший под его надзором перестал орать от боли ещё пару минут назад и теперь быстро, заикаясь, рыдал от благодарности.

Здесь была и Анна, которая возглавила группу старшекурсников, и вместе они помогали лекарям, беря на себя успокоение, обезболивание и первичную обработку пострадавших, чтобы сберечь ценные запасы магии опытных целителей.

Черепин тоже был тут. Он сейчас очищал открытую рану — рабочий попал под осколок лопнувшей лопасти, которая перемешивала алхимическое вещество. Вообще-то ему повезло, и вещество это не оказалось ядом, кислотой или ещё какой-то смертельно опасной жидкостью, а скорее наоборот — чем-то лекарственным. Даже я по запаху мог это определить.

Но сама рана серьёзная, так что я отправил его к целителю, и Черепин справлялся хорошо. Уже почти закончил.

На этом короткая передышка закончилась: на дребезжащей каталке уже везли следующего пострадавшего с пятнами от предыдущих пассажиров.

Служащие отдали нам беднягу и поспешили наружу, за новыми пострадавшими. Эх, хотелось бы получить правильный доклад. Кто, когда, как и чем был ранен человек. Что применяли по пути до больницы и так далее. Но сейчас все работали в аврале, а сам бедолага так кричал от боли, что вряд ли сам расскажет, что с ним случилось, поэтому всё приходилось брать на себя.

Я оценил его состояние. Мужик метался, не знал, куда себя деть. То пытался сесть, то перекатиться с бока на бок, впивался пальцами в края каталки, но не кричал, а сипел. Больно, отчаянно, будто пытался выплюнуть боль наружу, но что-то всё время мешало.

Лицо серо-белое, сморщенное. Губы и уши посинели. Он с сухим свистом резко и часто вдыхал воздух, словно боролся за каждый глоток кислорода, но тот вырывался сдавленным лающим кашлем.

Пульс высокий, даже критичный. А давление слабое.

Симптомы начали складываться в единую картину. Я понял, что его ошпарило чем-то кислотным, и ожог кожи сейчас не главная проблема.

— Артём, — обернулся я к студенту, который ждал своей очереди. — У него отёк гортани из-за алхимического повреждения тканей. Сперва нужно снять его, а затем уже заниматься ожогами. Времени мало, если целителя не найдётся, делайте коникотомию, а потом уже занимайтесь остальным.

Артём кивнул, взял каталку и умчался прочь. А я уже принимал следующего пострадавшего. Тоже из «счастливчиков» — долбануло упавшей балкой. Причём это я не угадал, это он сам сказал сквозь зубы, через мать-перемать. Мужик оказался на удивление крепкий, другой уже валялся бы без сознания или просто бессвязно кричал бы от боли.

— Перелом рёбер и левой плечевой кости, — передал я Роксане. — И на всякий случай пускай проверят селезёнку, может быть разрыв.

— Поняла! — Девушка откликнулась и укатила пострадавшего.

Я же снова обернулся ко входу. В дверях показалось изголовье каталки, я приготовился оценивать ситуацию. Если наблюдать за пациентом, пока его везут эти десять дребезжащих метров, уже на месте можно сделать несколько выводов и сэкономить драгоценное время.

Но в этот раз меня одёрнул встревоженный зов Артёма.

— Григорий Романович! Григорий Романович! Скорее!

Я обернулся. Парень выглядел взбудораженно. Похоже, случилось что-то действительно серьёзное.

— Там это!.. Мужик! Он… он! — от волнения парень разучился изъясняться.

— Артём, — спокойным голосом сказал я. — Вдохни поглубже и расскажи всё по порядку.

Когда подчинённый паникует, последнее, что ему нужно видеть, это такого же взволнованного начальника. Поэтому мой спокойный вид слегка успокоил и Артёма тоже.

— Там лекарь Знахарев! — после вздоха выпалил парень. — Он делает не то, что вы сказали. Тот мужик — он вот-вот задохнётся!

— Твою мать, — выругался я.

Снова бросил взгляд на каталки — их сразу две, уже на полпути. Но повезло: сумел быстро оценить ситуацию.

Первый пострадавший держался за ногу и бранился на чём свет стоит. А второй, с запёкшейся в волосах кровью, судя по всему, получил по голове чем-то тяжёлым.

— Этих двоих примешь сам, — сказал я Артёму.

— Что? Н-но как же я… — ахнул

— Справишься, — прервал я его. — Если вдруг что, зови Задорина.

Я обернулся и увидел, как тот только что закончил с очередным пострадавшим и присел чуть отдохнуть, чтобы восстановить Источник. Коля потратил все силы вчера, когда не дал поляку подняться на своих огненных крыльях в последний полёт. Затем отработал ночную смену. А теперь вот наравне с остальными сжигал Источник, чтобы помочь раненым.

— Но не давай ему использовать магию, Артём, — добавил я. — Тут и так можно справиться. Скажи, я передал!

Артём собрался, кивнул и принял первую каталку. Правильно оценил ситуацию и сперва осмотрел пострадавшего с разбитой головой.

Я же рванул к Знахареву. Кто такой — не знаю, но видел, как он принял того бедолагу. Что важнее, он сейчас человека на тот свет отправит! Времени и так было мало, а теперь его вообще нет.

Ворвался в отсек, отгороженный белыми занавесками. Подлекарь — молодой лохматый парень в круглых очках — встретил меня изумлённым взглядом. А вот сам Знахарев даже не обернулся.

Это тоже был молодой человек, наверное мой ровесник или чуть младше. Высокий блондин с острыми чертами лица.

Я сразу определил, что он направляет магию в бронхи, пока больной хрипит от недостатка воздуха и пытается глотать кислород посиневшими губами, да так, что рёбра проваливаются при каждой попытке вздохнуть.

— Снимите отёк гортани! Быстрее! — потребовал я.

— Не вам мне указывать, Вересаев! — огрызнулся тот. — У него болевой шок и спазм бронхов, давление всё ниже, его нужно стабилизировать. Гортань подождёт!

Говорил он с такой злобой, решимостью, будто хотел доказать мне свою правоту, несмотря ни на что. Но с чего такой гонор?

И он откуда-то знал мою фамилию…

Но главное, что слушать этот Знахарев никого не хотел. А у меня нет времени уговаривать этого упрямца.

Вернее, у больного нет времени.

Я отпихнул лекаря в сторону и потянулся за скальпелем.

— Что вы творите, Вересаев? — вскинулся Знахарев, вцепившись мне в плечо.

— Он умирает, Знахарев! — рявкнул я ему прямо в лицо. — Я забираю его под свою ответственность! Если он задохнётся — это будет на моей совести! Но если вы мне сейчас помешаете, труп запишут на вас. Выбирайте!

Это сработало мгновенно. Рука Знахарева разжалась. Одно

В нашем деле это был сильный аргумент.

— Запрокиньте ему голову и дайте йод! — гаркнул я подлекарю, пока Знахарев, тяжело дыша, отступал на шаг.

Тот до сих пор пребывал в изумлении, покосился на своего лекаря, но Знахарев продолжал неподвижно стоять, словно в оцепенении.

Подлекарь оказался смышлёным, быстро выполнил указания, и я сделал разрез скальпелем.

Для целителя этого мира мои действия выглядели обыденно, всё-таки лекари обязаны знать разные способы оказания помощи. Не только магические на тот случай, если сил на всех не хватит. Сегодня у каждого целителя в этой больнице был такой день.

Да, он артефактный и обеззараживает всё сам, но всех нюансов этой магии я не знаю. Поэтому область вокруг разреза тоже следовало обработать.

Затем расширил края раны ручкой скальпеля, и тут же послышался шипящий свист. Бедняга начал дышать глубже, жадно — едва не вывернулся, но подлекарь его удержал на месте. Грудь вздулась, синюшность на губах начала уходить и даже цвет лица порозовел немного. Однако трахея почти успела схлопнуться, и дыхание всё ещё давалось ему нелегко. Успели в последний момент.

— Теперь дыхательную трубку… — Я уже потянулся было за инструментом, но тот вдруг оказался у меня в руках.

— Вот, Григорий Романович. — Это была Анна.

Тоже уставшая, вспотевшая. Русый локон прилип ко лбу, но девушка выглядела уверенно и серьёзно.

— Спасибо, — кивнул я и вставил трубку.

Подлекарь подхватил её, зафиксировал марлей и проверил, свободно ли ходит воздух.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Паша… Павел, то есть, — отозвался парень.

— Павел, теперь нужно разобраться с остальным. Промойте ожоги содой или кипячёной водой, есть поблизости?

Он огляделся, выругался в зубы.

— Нет, но я сейчас сбегаю.

— Не нужно, — вклинилась Анна. — Ему больно, сейчас начнёт вырываться. Я справлюсь магией, уберу кислоту и заодно обезболю.

Она накрыла руками лицо пациента, и скоро золотистый свет целительской магии принялся за дело.

— Отлично, — кивнул я, проверяя состояние несчастного. — Пульс выравнивается, давление тоже. Павел, в таком случае введите стимулятор, нужно поддержать сердце.

— Будет сделано, — отчеканил Павел и принял у меня работягу.

Теперь пациент получил необходимый уход. Я же оторвал листок и корявыми печатными буквами написал:

«Ожог алхим-м кисл-м в-вом лица и дых. путей. Пров-ны коникотомия, стимуляция. Кислота смыта, обезболен. Стабилен. Необх. трахеотомия и уход за ожогами. Лекарь Вересаев»

Положил записку в карман бедолаги — булавок не нашёл. Взглянул на его измученное лицо, трубку, торчащую из горла, и поморщился. А ведь могло всё обойтись и без лишней дырки.

Если бы только один целитель не строил из себя невесть кого и слушал указания.

Уже сейчас я понял, что Знахарев перепутал отёк гортани со спазмом бронхов, увидел низкое давление, высокий пульс и решил сначала стимулировать сердце и расширить бронхи.

Одна небольшая ошибка, неправильный вывод, сделанный в сумасшедшей рутине — принял свист в трахее за спазм бронхов, не заметил отёк. Роковая ошибка.

Он ещё молодой. По прикидкам, должен только-только закончить университет и получить первый опыт. Но действовал так, словно собаку съел в целительском деле, а такая пагубная уверенность у вчерашних студентов редкость.

А вот, кстати, и сам Знахарев. Поднялся, насупился, сжал кулаки. Под кожей заиграли желваки, голубые глаза вспыхнули ледяной яростью. Сама злоба, чтоб его.

— Вересаев, нам нужно поговорить, — прорычал он.

— Ярослав Всеволодович! — раздался вдруг звучный голос Лазарева.

Иван Николаевич очутился рядом с нами на удивление незаметно. Не помню, чтобы слышал бой его трости.

Тем не менее ректор, похоже, видел всё произошедшее

— Иван Николаевич! — вспылил Знахарев.

На удивление этот пацан ректора не боялся. Ну или был слишком раздосадован, чтобы прислушаться к страху.

— Вересаев, — Ярослав повернулся в мою сторону. — Он вмешался в операцию. Да за такое…

— Григорий Романович спас пациента, — спокойным стальным голосом осадил его Лазарев. — Будь он неправ, коникотомия только навредила бы этому несчастному и, вероятно, убила бы его.

Сам несчастный испуганно вылупил покрасневшие глаза, за что получил нагоняй от Анны, которая продолжала его обрабатывать магией. Иван Николаевич чуть задержал взгляд на дочери, затем почему-то глянул на меня.

Павел старался не отсвечивать. На него тоже действовал давящий авторитет Лазарева, и парнишка боялся даже поднять голову.

А вот Знахарев пыхтел от злости и скрипел зубами.

— Хотите сказать, я ошибся? — процедил он, почему-то уставившись на меня.

— Вы, сударь, слишком устали, — ответил Лазарев. — Советую немного отдохнуть и набраться сил.

— Мой Источник ещё не опустел, — Знахарев никак не хотел отступить. — Я могу работать.

Он походил на разъярённого зверя в обличье лекаря. И почему-то Лазарев не спешил сокрушить его своей давящей аурой, даже наоборот — слишком уж терпеливо общался с парнем. Это наводило на нехорошие мысли, ведь я с Ярославом не церемонился.

Кажется, приключения продолжают липнуть к моей заднице.

— Источник это ещё не всё, — не терпящим возражений тоном возразил Лазарев. — Отдыхать, ваше сиятельство! Минимум полчаса. Это приказ. А вас, Григорий Романович… — он прищурился, явно оценивая меня, — попрошу следовать за мной.

Под жгучий взгляд Знахарева я последовал за ректором. Попутно проверил, как там Артём, но обнаружил, что его место уже занял какой-то лекарь, а моего студента отправили помогать Задорину. Но остальные ребята продолжали работать налаженным образом, принимая пострадавших.

— Я привёл помощь, — пояснил Иван Николаевич, заметив мой взгляд. — Благодаря вам они быстро вольются в работу.

Мы прошли по небольшому коридору и оказались в отделении, куда увозили пострадавших после оказания первой помощи. Тут тоже было жарко, служащие в фартуках и молодые подлекари в белых халатах носились между палатами с лекарствами, бинтами и прочими приспособами.

— Зачем вы привели меня сюда? — спросил я.

Лазарев остановился, напоследок громко стукнув тростью, и обернулся ко мне.

— В приёмном отделении теперь достаточно лекарей, чей Источник функционирует исправно. Вас же я попрошу проконтролировать работу здесь, чтобы пострадавшим был оказан должный уход. С вашими способностями и ограничениями сейчас вы будете более полезны в этой роли.

— К тому же студенты не поймут, что я до сих пор не использовал магию, — хмыкнул я, разгадав замысел.

— Именно, — кивнул Иван

Он ненадолго задержал взгляд, будто о чём-то задумался или хотел что-то сказать. Но, видно, передумал и пошагал прочь, отбивая тростью свой путь.

Тем временем ко мне подошла женщина в фартуке служащего. Лет сорока, крепкая, с серьёзным скуластым лицом и толстой пшеничной косой. На таких в моём мире держалась добрая половина медицины, а в этом и того больше, наверное.

— А вы Григорий Романович, да? — вместо приветствия сказала она. — Меня Тамарой звать.

— Очень приятно, — чуть поклонился я. — Так и есть, Григорий Романович.

— Иван Николаевич предупредил, вы теперь начальствовать будете здесь, — снова перешла к делу Тамара. — Пойдёмте, всё покажу.

Следующие пятнадцать минут мне проводили экскурсию по лазарету. Многие лица больных, которые страдали на койках, мне уже были знакомы. Да и причины, по которым они оказались тут, я вполне помнил.

Но если на этапе первой помощи всё обходилось нормально, то в лазарете людей явно не хватало. Служащие и подлекари будто сдавали самый жуткий норматив по челночному бегу. Только помогут одному страждущему, как уже надо спасать другого. При этом предыдущий так и не получал должного внимания.

Да, Лазарев оказался прав. Здесь не хватало рук, но сильнее не хватало организации. Подлекари были молодыми, не обладали достаточным опытом. А служащие вроде Тамары просто не успевали смотреть на ситуацию шире, чем вынести утку, остановить кровотечение или поменять пропитавшуюся повязку.

Помимо этого, пострадавших завозили и завозили, приходилось ставить койки в коридоре, тратить время на расчистку пространства и размещение.

Короче, нужно действовать кардинально.

— Тамара… как вас по батюшке? — спросил я.

Женщина удивилась, но тем не менее ответила:

— Семённа я…

Видимо, для неё это странно. Лекарь-дворянин обращается с простой служащей уважительно, как с равной. Но для меня это было привычным.

— Тамара Семёновна, остановите всех, — сказал я. — И соберите их в коридоре. Быстро.

Видно было, что она хотела что-то возразить и снова удивилась. Но поспешила исполнять приказ.

Через минуту передо мной стояли пять служащих и три подлекаря. В обычном режиме более чем достаточно, но при нынешних обстоятельствах это впритык.

— Шось стряслось-то, сударь? — буркнул грузный волосатый мужик с горбатым носом, наверное южных кровей. — Мы тут работу работаем-с!

— И так запыхались, теперь ещё на сбор созвали, — поддержал его стоящий рядом мужик.

Крупный, с широкой челюстью и поломанным носом. Такие обычно отправляют людей в больницу, точнее в травму. А не ухаживают за ними. Хотя, быть может, у него налаженный бизнес-процесс?

— Да ладно, хоть передохнём, — выдохнул молодой русый парень с простодушным лицом.

Ещё двое служащих осторожно молчали. Самый старший из всех, худощавый старик, стоял и изучал меня равнодушными глазами. Второй была Тамара, и она пыталась понять, что я из себя представляю — так внимательно разглядывала меня с ног до головы.

Всего пять служащих. И два подлекаря — парни всего года на два-три младше меня. Нынешнего меня, конечно. Но эти привыкли слушаться лекарей беспрекословно, да и вымотались изрядно, поэтому просто ждали, что я скажу.

Да и видно было, что, несмотря на более высокую должность, парни не обладали должным авторитетом перед служащими. Потом, когда наберутся опыта, пропасть между ними станет огромной, но сейчас это лишь зелёные птенцы, которым повезло обладать даром целительства. Без этого просто не стать подлекарем.

— Сейчас все выдохнули и успокоились, — ровным тоном сказал я.

Раньше голос был поставлен отлично, теперь же приходилось напрягать голосовые связки, чтобы меня все послушали с первого раза. Получалась лишь тень меня прошлого, но тут и публика попроще, чем та, которой я руководил раньше.

— Хватит бегать между койками. Если пациент стонет от боли, это не значит, что ему нужна срочная помощь.

Будто специально, за стеной раздались вой и ругань. Служащие с подлекарями обернулись.

— Не отвлекаемся, — вернул я их внимание. — Сперва нужно…

Тут мне пришлось прерваться, потому что в лазарет вошли двое. Их я не ожидал увидеть.

— Григорий Романович, мы на подмогу, — заявила Анна, уверенно шагая навстречу.

— Да, говорите, что делать, — кивнул Павел.

Он глазами пересёкся с двумя подлекарями, что стояли в кривой шеренге, и встал рядом с ними. Видимо, знакомые.

Анна же встала рядом со мной, причём с таким видом, что явно чувствовалось отцовское влияние. Все чуть вздрогнули, но будто сами не понимали, отчего именно.

— Отлично, — кивнул я. — Так намного лучше. Значит, слушайте внимательно! Сперва разделим больных на четыре разряда. Первый — срочные. Опасность для жизни. Им требуется немедленная помощь, и в первую очередь занимаемся срочными. Павел, они на тебе, — обратился я к парню.

— Принято, Григорий Романович! — яро воскликнул тот, чем вызвал удивление у знакомых.

Жестом Павел объяснил им, мол, потом всё объяснит.

Я выбрал его, потому что видел в деле. Остальных нужно ещё проверить.

— Как вас зовут? — обратился я к старшему служащему.

— Кузьма.

— Кузьма Аполлоныч, — добавила Тамара Семёновна, чем удивила всех остальных, особенно самого старика.

— Кузьма Аполлонович, вы и Анна Ивановна будете работать вместе с Павлом… — Я взглянул на парня.

— Аркадьевич, — ошарашенно произнёс тот.

— С Павлом Аркадьевичем. Приступаете немедленно, за старшую Анна Ивановна.

Сама сударыня Лазарева слушала молча и старалась не выдавать волнения.

— Если случай требует, зовите меня, — заключил я и отправил их вперёд.

Кроме налаживания обстановки, нужно было дать всем немного отвлечься от творящегося вокруг хаоса и перезагрузиться. Лучше сейчас потерять пару минут, чем потом потерять всё из-за спешки.

— Второй разряд — средние, — продолжил я. — Они могут кричать, звать на помощь, ныть. Но если их случай терпит хотя бы минут двадцать, а то и полчаса, пускай терпят. Не скачите между ними, а планомерно лечите каждого по порядку.

Сделал небольшую паузу, чтобы переварили. И попутно оценил реакцию, чтобы понять, кто из них посмышлённее.

— Как вас зовут? — обратился я к подлекарю слева.

— Артур Маркович, — кивнул он.

Его я определил в тройку с Тамарой Семёновной и Федей, тем самым простодушным пареньком, который наотрез отказался, чтобы его называли по имени-отчеству. Они занимались больными средней тяжести.

Артур показался мне достаточно смышлённым, чтобы взять на себя этих пациентов, к тому же у

Оставшимся раздал по короткому приказу: Генка Кулак (он сам так представился) принимает новых и сортирует по разрядам, чернявый Георгий уводит лёгких в стационар, подлекарь Костя следит, чтобы никого не увели раньше времени, и латает мелочь на месте. Молчаливый Остап Фёдорович остался на подхвате.

Себе я забрал самое дорогое: серьёзные случаи и контроль, чтобы команды сменяли друг друга раньше, чем начнут валиться с ног.

— Вопросы есть? — воскликнул я в заключении.

Никто не издал ни звука.

— Вопросов нет, — кивнул я. — Тогда за работу! Я рядом, и зовите, даже если вам «показалось» и вы «не уверены». Лучше перебдеть!

Персонал разошёлся по лазарету, я двинулся вперёд. Одновременно следил, чтобы больных правильно распределяли по разрядам и проводили верные процедуры.

Анна, Павел и Кузьма Аполлонович уже закончили с первым «срочным», уложили его отдыхать и двинулись к следующему. Артур с Тамарой Семёновной и Федей спокойно промывали ожоги и накладывали повязки тому бедняге, которого пришлось спасать из рук Знахарева.

Генка с лёгкостью возил каталки и укладывал новых пациентов на свободные койки, словно те весили совсем ничего. Даже здоровенный бородач, по виду настоящий кузнец со старыми шрамами от ожогов на руках.

Георгий прозорливо выпроваживал тех, кто кричал больше, чем болело на самом деле. Такие тоже находились. Не особо церемонился и с остальными, но действовал эффективно.

Скоро в лазарете налаживался порядок, даже вопли и крики поутихли, когда каждый занимался своим делом. Я лишь направлял, но постоянно держал внимание. То поправил Артура, который принял обычный ушиб за серьёзную травму, то помог Анне и Павлу не усугубить ситуацию.

Но в целом всё пошло своим чередом, и больные начали покидать лазарет немногим медленнее, чем прибывали новые.

Пока не заехала новая каталка.

— Григорий Романович! — окликнул меня Генка. — Тут точно к вам!

Я устремился на зов, но уже на подходе едва не замер на месте.

— Ох, я рад, что ты здесь, Гриша, — с печальной улыбкой, слабо произнёс больной.

— Коля, — ужаснулся я. — Ты как сюда попал?

Глава 11

— Что стряслось, Коля? Ты почему здесь? — я старался держать себя в руках, но, признаться, это было не так-то просто.

Единственный человек, с которым я успел сойтись достаточно близко, сейчас лежал на больничной каталке бледный как полотно, с таким видом, будто вот-вот прикажет долго жить.

— Да так, лёгкое недомогание, — отмахнулся Задорин.

— Он источник чуть не сжёг, — Генка прочитал записку, которую очень старательно пришили прямо к каталке. Видимо, Коля пытался её сорвать.

— Коля, чтоб тебя, — сказал я. — Ты чем думал?

— Ну ты не понимаешь, Гриша! — хмыкнул, пытаясь храбриться, Задорин. — Там такая… — он, видимо, даже не мог подобрать приличного слова и тяжело вздохнул. — Такая была, ух… Ну, грех! Настоящий грех такую не спасти. Я бы себе никогда не простил.

— Понятно, о чём ты думал, — вздохнул я.

— Жениться ему надо, — поставил очень точный диагноз Генка.

— Я его заберу, — кивнул я служащему. — Продолжайте работу.

— Как скажете, сударь, — Генка пожал плечами и вернулся ко входу принимать новых пострадавших.

Я же покатил Задорина дальше. Сама каталка дрожала и свистела колесом, похоже не только люди сегодня устали работать.

— Да не волнуйся, Гриш, просто перенапрягся, — продолжал храбриться Коля. — Пару недель отдохну, и снова в бой! Глядишь, Лазарев отпуск выпиш-АААЙЙ! Падлюка!!! — вскрикнул Задорин, когда колесо резко заклинило, и каталку дёрнуло в сторону.

— Отпуск, говоришь, — хмуро произнёс я.

Держать боль в себе уже сил не было, и Коля оскалился, скрутился на боку, поджав колени к груди. Он обхватил себя руками в области грудины — там, где примерно располагался Источник в книгах.

И вдруг замолчал. Глаза остекленели, дыхание сбилось, пальцы разжались сами.

Пульс есть, зрачки реагируют, дыхание частое и поверхностное. Тело в порядке. Всё в порядке, кроме того единственного органа, которого нет ни в одном моём учебнике.

Я сделал единственное, что мог: взял его за руку и держал, пока это не прошло. Двенадцать секунд. Двенадцать секунд, за которые квалифицированный врач не сделал ровно ничего.

Сам я тоже пытался почувствовать Источник, ещё когда узнал, что предшественник был магом. Но — ничего, кроме лёгкой изжоги.

Однако до сих пор в голове витало странное интуитивное чувство, что не всё потеряно. Как разберусь в больнице, нужно будет заняться той книгой, что я нашёл.

— Полегчало? — спросил я, когда приступ прошёл.

Он снова попытался нацепить легкомысленную улыбку, но давалось это не слишком хорошо.

— Ага, немного. Ты это, поосторожнее меня вези, ладно?

— Постараюсь. — Мы продолжили путь.

Что делать? Справляться с обычными болезнями, ранами и травмами я умел и без магии. А что делать, если проблема сама по себе имеет магическую основу?

Вот где моё слабое место. Здесь у меня нет опыта, знаний и возможностей. Вряд ли Источник Задорина начнёт восстанавливаться, если прописать ему витаминки и зарядку по утрам.

И с этим нужно что-то делать.

Задорина я оставил в тихом углу, рядом с двумя спящими больными. Похоже, записку к нему написал сам Лазарев, и он заботливо прописал ему полный покой, как эмоциональный, так и магический. Полагаю, это лишь на первое время, если вообще существуют какие-то средства для восстановления магии. В любом случае, ему следует отдохнуть.

Я оставил его под присмотром Остапа. К этому моменту приток новых пострадавших уже начал иссякать, а всё больше ухоженных больных отправлялись в стационар или домой. Я погрузился в работу, периодически менял смены, когда успевал разобраться, кто на что способен.

Дальше пошла ровная работа со сменами. Павел оказался самым толковым из подлекарей: он с Анной и Кузьмой Аполлонычем добил срочных, после чего я перевёл их на лёгких, а на тяжёлых поставил свежую тройку Артура. Генку и Остапа не трогал вовсе — первый катал каталки, будто те пустые, и успел выстроить свою систему размещения, второй знал инвентарь лучше завхоза. Ломать работающее в аврале — худшее, что может сделать начальник.

В общем, лазарет работал как дедовские командирские часы. Со временем свободных коек становилось всё больше, нагрузка уменьшалась, и в итоге мы в рабочей рутине справились с последствиями аварии на алхимическом заводе.

После стонов, криков и грохота сейчас опустевший лазарет казался мирно спящим, непривычно безмятежным.

Подул свежий воздух. Это Тамара Семёновна и Остап Фёдорович распахнули окна, чтобы выгнать духоту и застоявшийся запах.

— Фу-у-ух, наконец-то это закончилось, — нарушил молчание Павел.

Он рукавом вытер пот со лба, сполз по стене прямо на пол, где и уселся, полностью измождённый.

Я огляделся. Не только Павел — все остальные тоже выглядели жутко усталыми. Они все силы оставили здесь в борьбе за жизнь и здоровье пациентов.

И вдруг понял, что я тоже жутко устал. Ноги одеревенели, всё тело потяжелело. Пока мотался по лазарету, не замечал этого, но стоило чуть расслабиться, и хлынуло разом.

Переглянулся с Анной. Девушка мило улыбнулась, но лицо показывало истощение. Она тоже выложилась на полную, и хоть была куда осторожнее Задорина, но сейчас её магия полностью исчерпана.

Надо их немного подбодрить.

— Вы все большие молодцы, — я сохранял голос твёрдым, а осанку ровной. — Благодарю вас за работу. Было честью сотрудничать с вами, дамы и господа.

И слегка поклонился.

Анна улыбнулась чуть сильнее, подлекари Павел, Артур и Костя зарделись. А служащие и вовсе растрогались.

Может, мне показалось, но Генка Кулак — суровый мужик, больше похожий на вышибалу или портового рабочего — сейчас готов был вот-вот расплакаться.

— Григорий Романович, — выступила вдруг Анна. — Мы можем с вами… — но договорить она не успела.

В лазарет со стороны приёмного отделения вошёл Черепин. Во время аврала было некогда, но сейчас я заметил, что он уже шагал ровно, без одышки и асимметрии. А ведь сейчас был ещё более измотан, чем утром. Видно, прислушался ко мне и излечился от выпота.

— Станислав Викторович, — приветствовал я.

— Григорий Романович, — ответил он с кивком.

Затем остановился напротив и объявил:

— Вы сегодня хорошо постарались. Самый сложный период пройден, теперь можно отдохнуть. Однако Григорий Романович… — добавил он.

— Слушаю, — ответил я.

— Иван Николаевич попросил вас остаться на ночное дежурство.

— Разве так можно, Станислав Викторович! — Анна вдруг возразила так ярко, что заставила Черепина выразительно нахмуриться. — Григорий Романович сначала вовсю трудился в приёмном, а потом ещё и здесь всего себя оставил.

— Анна Ивановна, благодарю, но не стоит, — остановил я её. — Не волнуйтесь, у меня ещё есть силы, тем более, что ночью работы обычно меньше. До утра протяну, а завтра пары у меня начнутся только после обеда. Так что даже выспаться успею.

Я улыбнулся, всем видом показывая, что в порядке. Внутри это было не совсем так — точнее, совсем не так. Но никому из присутствующих этого знать не стоило.

Черепин поиграл желваками, явно негодуя от реакции Анны, но тем не менее следующий его поступок меня изрядно удивил.

— Григорий Романович, — снова обратился он ко мне, — должен признать, ваше появление здорово облегчило нам работу в трудный час. Благодарю вас за неоценимую помощь.

Станислав Викторович протянул мне руку, и я ответил рукопожатием.

Удивил. Очень удивил. Признаться, я думал, он куда менее рассудительный.

— Это мой долг, — слегка поклонился я.

Черепин кивнул, а затем обратился к Анне:

— Анна Ивановна, уже довольно поздно. Позвольте проводить вас до дома, мой экипаж как раз скоро прибудет.

Девушка порозовела от смущения, опустила взгляд. Я заметил, как Генка чуть улыбнулся, уловив подтекст, но оказалось, что она смутилась не из-за предложения.

Она набиралась смелости сказать вот что:

— Не стоит, Станислав Викторович! — быстро, будто боялась передумать, вывалила Анна. — Я тоже останусь на дежурство!

Черепин опешил, расширил глаза. Но затем лицо его омрачилось.

— Анна Ивановна, — процедил он, слегка дрожа не то от удивления, не то от ярости. — Дамам не пристало…

— Я знаю порядки, — девушка шагнула вперёд, губы дрогнули, но она пересилила волнение. — Но мы не в том положении, чтобы разбрасываться лекарями. Я не использовала магию для чрезвычайных случаев как остальные, и восстановлю Источник намного быстрее. Я смогу помочь господину Вересаеву.

Эта речь будто обухом ударила по Черепину. Глаза застыли, с лица ненадолго отхлынула кровь. Он дёрнулся, будто хотел отступить, но сдержался, вместе с тем сделав взгляд твёрдым и холодным.

— Хорошо, сударыня, — сухо ответил он. — Я передам распоряжения на этот счёт.

Затем он развернулся, при этом зацепив меня ещё более ледяным взглядом, и молча удалился.

Когда двери захлопнулись, наступило неловкое молчание. Анна замерла неподвижно посреди коридора, побледнела так, что стала почти прозрачной, хотя это была лишь игра света. Остальные же боялись и звук издать.

Я неловкости не люблю, поэтому заговорил первым.

— Хорошо отдохнуть, почтенные, — кивнул служащим и подлекарям. — Нам же с Анной Ивановной уже пора заступать на пост.

━─━────༺༻────━─━

В дежурный корпус больницы мы с Анной шагали молча. Я, скорее, из-за усталости — ничего говорить не хотелось. Анна же глядела под ноги и боялась взглянуть мне в глаза.

Вообще-то, я бы отправил её домой. После такого тяжёлого дня ей срочно требовался отдых. Отказать ей при служащих значило обесценить её поступок, да и Черепин был бы недоволен. Эх, чувствую я, конфликт со Станиславом ещё не закончился.

Но да ладно, с ним разберёмся потом.

Я понимал логику Лазарева. Он действительно возлагал на меня надежды, ведь сейчас большинство лекарей опустошили свои Источники, и если ночью случится ещё какая-нибудь неожиданная беда, мои способности справляться без магии очень пригодятся. Если не разрулить проблему, то хотя бы выиграть время.

Пока мы в лазарете разруливали ситуацию с больными, Иван Николаевич периодически заглядывал, чтобы удостовериться, всё ли идёт нормально. Он делал это ненавязчиво, но я каждый раз замечал его каменное лицо в дверной щели.

Когда мы с Анной добрались до больницы, Анна вдруг остановилась прямо напротив входа.

— Что-то не так, сударыня? — обернулся я.

Девушка смотрела на двери и при этом нервно перебирала пальцами у груди.

— Конечно, Григорий Романович, — вздохнула она. — Женщин не допускают до ночных дежурств, вы же знаете. Благородной даме не пристало проводить ночи вне дома, в больницах для нас даже нет отдельной комнаты, где можно было бы привести себя в порядок и…

Вот этого я как раз не знал. Хотя вполне логично для местных нравов, где дамам не следовало даже гулять по улицам средь бела дня без сопровождения. Все женщины, подобные Анне по статусу, передвигались либо с родственниками, либо со слугами. Простым горожанкам в этом плане было куда больше свободы, конечно. Но Анна не простая горожанка.

— Ладно, — резко выдохнула она. — Чему быть, тому не миновать. Правда, Григорий Романович?

— Так и есть, Анна Ивановна, — улыбнулся я и отворил перед ней дверь. — Прошу, сударыня.

Внутри мы отметились о прибытии. Фельдшер на входе удивился присутствию Анны, но оставил запись в регистрационной книге и проводил нас до лестницы.

Изучить внутреннее устройство корпуса досконально мне ещё не доводилось, но несколько раз я здесь уже был, и этого оказалось достаточно, чтобы знать ключевые места. Поэтому прежде, чем заступать на пост в кабинете дежурного лекаря, я отвёл Анну к подсобному помещению. Она до сих пор витала в собственных мыслях и даже не заметила, как мы свернули в сторону. Очнулась только у самых дверей.

— Григорий Романович? — огляделась она по сторонам. — Почему мы остановились здесь?

— Анна Ивановна, отдохните. Вам нужно немного поспать, — сказал я и открыл перед ней дверь. — Закройтесь изнутри, вас никто не побеспокоит. Надеюсь, условия не доставят вам больших неудобств.

Анна осторожно заглянула внутрь, всё ещё соображая, что происходит.

Подсобкой оказалась небольшая комната с многоярусными полками, на которых размещались лекарства первой необходимости, инструменты и прочие запасы. А в углу стояли две одноместные койки, на которых ночные работники коротали время и набирались сил.

Для дамы её положения не лучшие условия, но другого места я ей предложить не могу. К тому же она сама решила идти наперекор устоям, а этот путь далёк от комфорта.

Но, что самое главное, ей нужно отоспаться и успокоиться, прежде чем приступать к работе с пациентами

— Григорий Романович! — возмутилась девушка. — Неужто вы думаете, я буду спать, пока вы несёте дежурство? Не для того я осталась в больнице.

— Анна Ивановна, прошу, выслушайте меня внимательно, — я принялся спокойно объяснять. — На дежурстве должен быть хотя бы один адекватный выспавшийся лекарь. Если мы оба окажемся без сил в нужный момент, ничего хорошего из этого не выйдет. Поэтому вы отдыхайте сейчас, а я займу ваше место после. Будем работать посменно.

Анна нахмурилась, размышляя над моими словами. Во взгляде различалась внутренняя борьба — упрямство пыталось пересилить дикую усталость. Но в конце концов здравый смысл победил.

— Хорошо, Григорий Романович, — кивнула она. — Но обещайте, что вы разбудите меня через час.

— Через три часа, — поправил я. — Если я разбужу вас через час, пользы от вас будет ещё меньше, чем сейчас.

— Х-хорошо, — нехотя согласилась Анна. — Тогда до встречи.

— До встречи, сударыня, — улыбнулся я.

Анна вошла в подсобку, но вдруг задержалась и обернулась.

— Григорий Романович, можно вас предупредить? — её голос был необычайно серьёзен.

— О чём же?

Я стоял в полоборота, руки привычно держал в карманах белого халата, который мне выдали на входе.

— Тот молодой лекарь, Знахарев…

— Который чуть не угробил больного, — вспомнил я небольшой, но яркий эпизод сегодняшней лекарской битвы.

— Да, — кивнула Анна. — Пожалуйста, будьте с ним осторожней. Он из влиятельного рода и мог затаить обиду.

— Благодарю за беспокойство, — улыбнулся я. — А теперь идите спать.

Анна закрыла дверь, раздался грохот замка. А я пошагал дальше и размышлял.

Что же за персонаж такой, этот Знахарев? Фамилия говорящая, между прочим. И гонора у него было как у десятка дворян. Какой-нибудь «мажор» из древнего рода лекарей?

Всё может быть. Но буду решать проблемы по мере их поступления, а сейчас передо мной стояли куда более насущные задачи.

Первым делом я зашёл в кабинет дежурного лекаря и оставил свой саквояж. Инструменты чуть громыхнули о стол, верну их позже. Может, утром, когда встречу завхоза.

Сейчас же я решил навестить Задорина и через несколько минут поднялся на четвертый этаж, где Коля лежал в отдельной палате. Наверняка он сейчас спал, но хотелось бы убедиться, что состояние стабильное.

Однако только я об этом подумал, как из-за угла раздался звонкий шлепок, за которым прозвенел женский возглас:

— Сударь! Что вы себе позволяете? Я вам сейчас руки переломаю!

А когда я завернул, ожидаемо в сторону звука, из той самой палаты, где лежал Задорин, вылетела пунцовая от гнева женщина в фартуке служащего.

Она так мчалась прочь, что едва не сбила меня с ног, но заметила и вовремя остановилась.

— Сударь! — заявила она с пылающим взглядом. — Угомоните его, или я за себя не отвечаю!

И побежала дальше.

Я задумчиво проводил её взглядом, затем усмехнулся и пошагал в палату. Там, раскинувшись на больничной койке аки барин, на подушках лежал Николай Олегович Задорин с отчётливым отпечатком руки на правой щеке.

Выглядел он по-прежнему плохо — бледный, с серым отливом. Тени падали на впалые щёки. В общем, вид как у человека при смерти, но щегольские усы весело торчали кверху, а на губах застыла довольная лёгкая улыбка. Примерно как у кота, который отведал хозяйской сметаны прямо со стола.

— О, Гриша! — обрадовался он. — Проходи, садись. А ты чего тут бродишь? Али домой не пустили?

Я вошёл в палату и закрыл дверь.

— Угадал, дружище. Меня оставили дежурить.

— Лазарев, да? — догадался он.

— Ага, он самый.

— Эх, Иван Николаевич! Ну надо ж так, а? Ты же столько сегодня сделал… Хотя-я-я, — задумался Коля. — Если так подумать, он прав. Сейчас ты лучше всех подойдёшь для дежурства.

— Знаю, — вздохнул я и тяжело опустился на стул рядом с койкой. — Знаю, Коля. Но лучше ответь: как ты себя чувствуешь?

— Паршиво, — Задорин ненадолго снял беззаботную маску.

— И на что ты надеялся, когда ухлёстывал за той дамой? — Я мотнул головой в сторону двери. — Если б повелась, анекдоты рассказывал?

— Ну не повелась же, — пожал плечами Задорин. — Да и, знаешь… Сил нет, в груди всё свербит и колется.

— Ты поосторожнее веселись, — хмыкнул я. — А то к агонии Источника добавится и перелом рук. А у нас, знаете ли, сейчас с целителями дефицит. Я тебе разве что шину смогу наложить.

— Спасибо за предупреждение, — хмыкнул Задорин. Затем вдруг снова помрачнел. — И как ты с травмированным Источником-то живёшь, Гриша? Ума не приложу. Я без магии себя как без рук чувствую. Это ж как дышать! Мне их будто с корнем вырвали, понимаешь?

Я не ответил. Врать не хотелось, но Коля воспринял это по-своему и не стал допытываться.

Но стоило призадуматься. Сейчас у него проблема, схожая с моей. И у него всё болит. Храбрится, конечно, но то поморщится, то губы предательски дёрнутся, так что болит куда сильнее, чем он хочет показывать.

Я же не чувствовал ничего.

Теперь бы понять, Коля тоже со временем успокоится, а то и пойдёт на поправку? Или то, что у меня ничего не болит, это признак, что болеть просто нечему?

Интуиция интуицией, но факты, симптоматика и опыт куда более объективны.

— И как ты терпишь это жжение? — продолжил вдруг Задорин. — Обезболивающие принимаешь какие-то особые? Я пока не принял Маковой слезы, разве что на стены не лез. Но до сих пор свербит непрерывно, обычная алхимия ведь на Источник не действует, сам знаешь. Только немного снимает боль, и всё.

Я кивнул. Хорошо иметь говорливого друга, много нового узнаёшь. Хоть и не всего того, о чём хотел бы знать.

— Знавал я одного такого же несчастного, как ты, — продолжил трепаться Коля. — Он не вытерпел восстановления — спился. Поначалу пытался заглушить боль алхимией, но та ж дорогая, а практику вести не мог, чтобы заработать. Вот и перешёл на средства попроще. Но не дотерпел.

Задорин закончил говорить, и наступила тишина. Ненадолго, правда: он ведь тот ещё болтун. Наверное, это и хорошо, ведь я больше предпочитаю слушать.

Я мысленно поблагодарил Колю за анамнез. Значит, официально мой диагноз лечится либо временем, либо спиртом, и второй вариант общество считает нормальным исходом. Прекрасно: пока я «терплю восстановление», от меня никто не ждёт ни магии, ни объяснений. Скверно другое — однажды у окружающих кончится терпение ждать, и придётся или показать результат, или спиться для достоверности.

Вскоре Коля коснулся грудины и снова скривился.

— Ты можешь это почувствовать? — спросил я.

— Не знаю, — пожал он плечами. — Скорее всего… Не могу объяснить, Гриш. Лекарства от такого недуга до сих пор не придумали, поэтому придётся проверять методом пробы.

Я протяжно зевнул. Вырвалось. Сначала побеспокоился, что Коля воспримет это неправильно, но он оказался на редкость учтив.

— Что, спать хочешь?

— Ага, — вздохнул я, потирая глаза. — Сейчас всё на свете отдал бы за кружку кофе. Огромную. Тут, кстати, есть где кофе заварить, не знаешь? Не хочу продрыхнуть своё первое дежурство.

— Тот кофе, который пьют здешние работники, пить нельзя! — заявил Задорин. — Хм, а знаешь, есть идея. Помнишь, я тебе говорил про итальянца?

— Помню, — кивнул я. — Даже обещал к нему сводить, но сейчас же ночь.

— Во-первых, — возразил Задорин, — ещё не ночь, а вечер. А во-вторых, скажешь, что от меня, и он тебе нальёт. Кофе, в смысле.

— Заманчиво, — протянул я. — Но, пожалуй, ограничусь местным кофе. Мне покидать пост нельзя.

— Эх, Гриша, Гриша, — помотал головой Задорин. — Нет в тебе духа авантюризма!

— Судя по всем приключениям, которые падают на мою задницу, с тобой трудно согласиться, — заметил я.

— Это да, это да… — участливо покивал он. — Что ж, давай тогда этот местный дрянной кофе. Я тоже буду.

— Тебе бы поспать, дружище. Сон — лучшее лекарство в твоём случае.

Хотя болтал он так, словно только-только проснулся. Но видок оставался плачевный.

— Не усну я, говорю ж, — буркнул Задорин. — Спать хочу, а не могу, оттого всё в полубреду. Всё этот Источник, зараза, кусается. Так что, Гриша, давай. Кофе принеси, пожалуйста. Хотя бы с ясным умом буду эту падлюку терпеть.

— А подушку вам не взбить, сударь? — повёл я бровью. — Наглеете, пациент.

— Эй, ты чего! Сам знаешь, мне положен покой и душевное равновесие, — театрально заявил этот проныра. — А какое душевное равновесие может быть без кофе? Хоть и дрянного.

— Хоть и к полуночи, да? — хмыкнул я. — Ладно, жди. Сейчас схожу.

Я вышел из палаты и направился вглубь коридора. Больница сейчас была тихой, мирной и спокойной. И не сказать, что недавно сюда завезли больше сотни новых пациентов.

Даже промелькнула мысль действительно сходить к итальянцу за хорошим кофе. Всё же, если не брать суматоху в приёмном отделении, в лазарете всё прошло на удивление спокойно. Да и сейчас никаких предпосылок к чрезвычайным ситуациям не наблюдалось.

Однако чрезвычайные ситуации на то и чрезвычайные, что их не угадаешь. Поэтому легкомысленную идею покинуть пост я отбросил подальше.

Осталось только разобраться, где здесь можно сварить кофе…

Точно, подсобка. Наверняка среди ампул, бинтов и прочих радостей здешней медицины там должен быть кофе.

Но тут мне на глаза попалась та самая женщина, которая недавно стрелой вылетела из палаты Задорина.

— Простите, почтеннейшая, — окликнул я её.

— А? — обернулась она. — Ой, вы же новый лекарь! Чем могу служить?

— Где здесь можно достать кофе? — спросил я. — Подскажите, будьте любезны.

— Ой, да это легко, — женщина почему-то сильно заулыбалась. — Пойдёмте со мной.

Женщину звали Людой, мы познакомились по пути. И она быстро развеяла мои догадки, свернув в обратную сторону от подсобки, в которой сейчас спала Анна.

Однако вместо одной преграды, нас ждала другая.

Когда мы проходили мимо одной из палат, я вдруг почувствовал сильный сквозняк, дующий под дверью. Остановился, прислушался. Грохот открывающихся окон очень уж меня насторожил, как и странный торопливый шорох.

Но главным образом я насторожился, потому что знал, кто именно содержался в этой палате.

— Григорий Романович? — с удивлением обернулась Люда.

— Обождите, пожалуйста, — махнул я ей и потянул за ручку двери.

Петли со скрипом отворились, и предо мной предстала, как говорится, картина маслом!

Польский огнекрылый гусар замер в позе застигнутого любовничка. То есть одной ногой

Вот только любовничком он не был. Ну или я чего-то не знаю о больнице.

— Господин гусар! — стальным голосом сказал я Тадеушу. — Извольте объяснить, что здесь происходит.

━─━────༺༻────━─━

Особняк княжеского рода Знахаревых. Тем временем…

Высокие двери особняка захлопнулись, и на входе остановился высокий молодой человек с острыми чертами лица. Он только хотел сделать шаг, как вдруг эхом раздался басовитый сильный голос:

— Ярослав… Вернулся?

— Да, отец, — сдавленно произнес Ярослав, опустив взгляд. — На алхимическом заводе была авария. Мы все работали в поте лица и…

— Меня не интересуют подробности, — прервал его отец, Знахарев Всеволод Ярополкович.

Князь с властным видом, не спеша, спускался по широкой лестнице. И с каждым шагом его взгляд давил всё сильнее и сильнее.

— А что меня интересует, так это твоя ошибка, — произнёс он холодно.

Ярослав кое-как удержался, чтобы не вздрогнуть, но сердце заколотилось чаще. Парень не понимал, как отец узнал о случившемся в столь короткий срок. Возможно, у него были свои люди в больнице.

— Ты позволил какому-то отщепенцу исправлять собственные ошибки. Ты — Знахарев! — рыкнул отец. — Быть может, я переоценил тебя, отправив в эту дыру? И не стоило ли сослать тебя подлекарем в какой-нибудь дальний уезд?

— Нет, отец, — серьёзно ответил Ярослав. — Поверь, я оправдаю твоё доверие. Я смогу…

— Слова. — Князь поморщился, словно мимо пролетел комар. — Всего лишь слова… Иди спать, сын. И постарайся в ближайшее время не попадаться мне на глаза.

Князь ушёл. Ярослав же не сдвинулся с места, пока тот не удалился в левое крыло особняка, где размещались покои отца, матери, а также старших братьев и сестёр.

— Вересаев… — тихо, со злостью процедил Ярослав, поворачивая направо.

Отщепенец. Лекарь без рода, без имени, без покровителей. И он ни разу не использовал Источник, даже когда влез со своим скальпелем не в своё дело.

— Думал я не замечу? — осклабился Ярослав. — С этого и начнём…

Глава 12

— Курва… — обречённо вздохнул Тадеуш. — Не успел.

— Ага, не успел, — согласился я и вошёл в палату.

— Григорий Романович? — позади раздался голос Люды. — А что здесь… Ай, батюшки! — Она застыла в дверях. — Милок, что ж ты такое удумал!

Тадеуш сосредоточенно взглянул в окно, ещё раз вздохнул и слез с подоконника. Смотрел он на нас так, словно уже понял: не остановись он, мы бы бросились в погоню.

— Мне нужно уйти. Очень срочное дело, — заявил он.

— Это всё, конечно, замечательно, — кивнул я и остановился в паре шагов. — Но зачем через окно?

— В смысле? — захлопал глазами Тадеуш. — А как ещё?

— Через дверь, конечно, — кивнул я в сторону выхода. — Не, я понимаю, одно окно — это короче, чем несколько дверей, да к тому же несколько лестничных пролётов. Но мы, на минуточку, на третьем этаже. Неужто вы ТАК спешите, сударь? — как ни в чём ни бывало поинтересовался я.

Гусар растерянно моргнул, смотря на меня. Затем на Люду. Затем на открытую дверь.

— То есть… я могу просто уйти?

— У нас здесь не тюрьма, — пояснил я. — Хотите идти — идите. Вы свободный человек, кто же вас остановит?

— Но, Григорий Романович! Как же… — попыталась было возразить Люда.

Однако её пришлось прервать.

— Люда, вы собираетесь останавливать подпоручика? Предупреждаю, он — огнекрылый гусар. А значит, боевой магией владеет отлично. Но главное, зачем? Насильно мы никого не лечим, а мест в больнице и так поубавилось. Будет одна свободная палата.

Я осмотрелся, прикинул, сколько здесь поместится народу, причём вполне всерьёз: поляка разместили в отдельной палате.

— Да тут места на пятерых хватит. Неужто у нас нет переполненных палат, Людмила?

— Есть, — осторожно кивнула женщина. — В сто пятой не протолкнуться, но там…

— Вот и отлично, — прервал я, не давая ей закончить. Потому что она бы сейчас начала объяснять, что служивые, дворяне и простолюдины обязательно должны по уставу госпиталя отдельно лежать. — Выпишем сударя Волынского и разместим здесь больных.

— Отлично! — обрадовался Тадеуш. — Тогда я пойду.

Поляк уже пошагал к выходу, и я даже пропустил его мимо себя под удивлённый взгляд Людмилы.

Но уже у самого выхода я окликнул его:

— Сударь, прошу вас, задержитесь.

— Что такое? — обернулся он с нетерпением.

— Во-первых, нам нужно подписать бумаги, — пояснил я. — Это ж как получается? Я вступил на дежурство, и пациент был. А когда сдам пост — пациента нету. Непорядок. Неужто вы хотите так подставить человека, который спас вам жизнь?

— Спас? — снова опешил гусар. — Как это?

— Ой, так это были вы, Григорий Романович! — удивилась Люда. — Ой, как-то я сразу-то не признала.

— О чём вы говорите? Извольте объясниться, — потребовал Тадеуш.

— Так это ж сударь Вересаев вас спас. Вместе с господином Задориным, конечно, — объяснила Люда. — Они притащили вас прошлой ночью, всего израненного. Если бы не они, вы бы погибли, — с укором добавила женщина. — Так сам господин Лазарев сказал. Так что будьте благодарны!

Тадеуш насупился. А я был благодарен Люде за помощь.

Вообще-то никак нельзя выпускать этого поляка из больницы. К делу о нападении на него подключилась жандармерия. И если она явится сюда и узнает, кто именно был дежурным лекарем, когда гусар сбежал, меня явно по голове не погладят.

— Да-да, сударь, — кивнул я. — Вот этим пальцем, — и показал указательный, — я затыкал вашу рану, чтобы вы не задохнулись. И в таком положении тащил вас по Невскому добрый час (минут двадцать)! И это ваша благодарность? Убежать и оставить меня разгребать бумаги?

Застыдить гусара получилось. Он ещё раз глянул в стороны выхода, вздохнул и сдался:

— Так и быть. Какие документы нужно подписать, что сделать? Давайте быстро со всем покончим, и я пойду.

Тадеуш избегал смотреть мне в глаза, будто ему было стыдно за то, что я его спас. Он ещё совсем молодой, пылкий. И чтобы он не погиб этой ночью, мне следует

— Для начала давайте проведём осмотр, — ровным голосом сказал я. — Всё же отправить вас восвояси без итогового заключения я не могу. Люда, — обратился к служащей, — пожалуйста, принесите фонендоскоп и весь остальной набор. Проведём полное обследование.

Люда кивнула и удалилась.

— Это будет надолго? — забеспокоился Тадеуш. — Я спешу.

— Поверьте, в этом деле не стоит спешить, — я похлопал его по плечу. — А пока давайте я начну осмотр как есть. Снимайте мундир и рубаху.

Чуть замешкавшись, Тадеуш послушался. Скоро он стоял передо мной по пояс голый, но с гордо выпяченной грудью. Что, кстати говоря, давалось ему не так-то просто — он явно сдерживал боль.

— Та-а-ак, — приступил я к осмотру. — Что ж, эти раны заживают хорошо.

Сначала осмотрел грудь, которую исцелил Коля. Выглядела она отлично — и не скажешь, что Тадеуш получил свои раны всего прошлой ночью. Не знал бы — решил, что прошло не меньше месяца.

Но всё же раны не затянулись полностью, им будто что-то мешало. Или же Задорин просто не стал тратить силы на полное восстановление. Полагаю, мысли о побеге поляк вынашивает давно.

Я обошёл Тадеуша, и теперь взглянул на спину.

А вот неглубокий порез от ножа выглядел куда хуже. Хотя, казалось бы, всё должно быть наоборот, ведь клапанный пневмоторакс ему уже устранили.

Кажется, Лазарев говорил про запрещённую магию, которая оставалась в ранах до прибытия в больницу. Может, дело в ней? Вот и получилось так, что страшные порезы заживают, как ссадины на коленке, а дырка от ножа даётся тяжело.

Я слегка задел рану, и ожидаемо Тадеуш вздрогнул. При этом старался не подавать виду — мол, всё нормально, я здоров, выпускайте меня уже отсюда.

Через минуту вернулась Люда. Я её поблагодарил, принял инструменты и попросил выйти из палаты.

— Но как можно, Григорий Романович? — удивилась она. — Я же помогу.

— Не беспокойтесь, — отмахнулся я в ответ. — Лучше проследите, чтобы в моё отсутствие в больнице ничего не случилось. А я здесь справлюсь сам.

Люда с подозрением покосилась на поляка, но всё же исполнила мои указания и закрыла дверь палаты с другой стороны.

— Поднимите руки кверху, — произнёс я, надевая фонендоскоп.

Гусар послушался, но я заметил, что движения его скованные. Губа дёрнулась от приступа боли, пока он принимал нужную позу, а взгляд устремился перед собой. Тадеуш явно сосредоточился на терпении.

И как он с таким состоянием думал прыгнуть с третьего этажа? Или огненная магия позволяет летать? Но тоже такое себе. Представляю, какая должна быть тяга, чтобы поднять человека. А так он фасад больницы спалил бы с окном в придачу.

Тем временем я слушал его грудь.

— Дышите… Не дышите… Дышите, — указывал я, переставляя мембрану по груди.

Всё это время Тадеуш стоял со вздёрнутыми кверху руками. И уже через пару минут неспешного осмотра начал подрагивать.

— Сударь, — процедил он, еле сдерживаясь. — Вы скоро уже закончите? Я же говорил, что спешу!

— А я говорил, что спешка здесь ни к чему, — продолжал я обрабатывать поляка. — Или вы предпочитаете бросаться в бой, не зная собственных пределов?

— В бой? — забеспокоился поляк.

Но не от того, что ему предстояло бы сражаться, а от того, что я об этом догадался.

Молодой горячий гусар не смог подраться в ресторане, поэтому отправился искать приключений и удачно встретил местных разбойников. Но те ему наваляли!

Конечно, Тадеуш жаждет отыграться.

— А разве не так? — вздохнул я устало, повесив фонендоскоп на шею.

Кофе-то я до сих пор не выпил, а тяжесть прошедшего дня всё сильнее давила на плечи. И на веки.

— Вы же явно собираетесь искать тех негодяев, что вас ранили, я прав? Отпускайте руки.

Тадеуш медленно исполнил указания, снова чуть поморщившись. А затем уставился на меня с полным недоумением.

— Вы…

— Не беспокойтесь, только за, — отчеканил я. — Бандиты заслужили наказание, это верно. Жаль, конечно, обменять какого-нибудь захудалого разбойника на целого огнекрылого гусара… Но раз уж такова судьба?

— О ч… о чём вы говорите⁈ — вспыхнул Тадеуш. — Что значит «обменять»? Объяснитесь!

— Да пожалуйста, — улыбнулся я. — Понимаете ли, я лекарь. То есть человек, привыкший искать причину и определять следствие. Вот у вас я навскидку вижу целых две причины, по которым нетрудно предугадать следствие.

Парень нахмурился, с яростью надув ноздри. И, кажется, собирался возразить.

— Вот одна, — похлопал я его по груди, отчего Тадеуш резко зажмурился и оскалился. — А вот вторая, — обошёл его и слегка шлёпнул по спине, отчего Тадеуш резко выгнулся в пояснице.

Я дал ему отдышаться и отошёл чуть подальше. Кто знает, вдруг у него начнётся непреднамеренное огнеизвержение или что-то похожее?

— Конечно же, есть дополнительные обстоятельства, — продолжил я. — Незнакомый для вас город, который разбойники, напротив, знают как свои пять пальцев. Тёмная ночь. Физическая слабость. И слишком уж сильные эмоции. Обычно в вопросах мести они не лучший помощник. К тому же, сударь, у вас ещё не зажили внутренние повреждения. Скорее всего, вы задохнётесь, не отбежав от больницы и пары сотен метров.

Тадеуш нервно сглотнул, но в глазах всё ещё плыла дурацкая ярость и неукротимое стремление.

— Я должен… — прорычал он тихо. — Я обязан это сделать. И прямо сейчас.

— Да-да, конечно, я понимаю, — кивнул я, сохраняя спокойный вид. — Но дайте мне хотя бы сперва наложить вам повязки. Это облегчит боль и поднимет цену вашей жизни хотя бы до двух-трёх негодяев.

Тадеуш ошеломлённо захлопал глазами, пока я безмятежно возился в лечебной сумке в поисках бинта и йода. Это было не так-то просто, потому что алхимические лекарства мне до сих пор были плохо знакомы. Хорошо, хоть здесь базовые вещи совпадали с тем, что я знал.

— Ну-с, продолжим, — обернулся я уже во всеоружии. — Разведите руки в сторону, пожалуйста. Да-да, вот так. И стойте.

Поляк отсутствующим взглядом смотрел в никуда, пока я обрабатывал раны и делал перевязку. Я дал ему минутку переварить мои слова и хорошенько подумать над собственными действиями.

А когда решил, что времени прошло достаточно, продолжил обработку. Но теперь уже не ран, а мозгов:

— Кстати, может, оставите записку? Ну или я на словах передам.

— А? Что?

— Вашим однополчанам, — объяснил я. — Они наверняка захотят вас навестить. А так я хотя бы передам им ваши последние слова.

— П-последние… слова? — с тяжёлым языком произнёс подпоручик.

— Ну да, — кивнул я. — Что-нибудь воодушевлённое. Мол, братцы, не обессудьте, помните меня героем. Передайте маме, что я её люблю, сестёр обнимаю… У вас, кстати, есть сёстры?

— А? Д-да… — кивнул Тадеуш.

— Вот. И про маму обязательно. А то обидится.

— Мама… — сглотнул парень.

Он ведь был совсем ещё юнец. У меня студенты примерно того же возраста, а в прошлом мире могли бы сейчас заваривать дошик в общаге и гоняться за юбками, наслаждаясь безмятежной юностью. Кстати, об этом.

— И даме сердца надо пару слов черкануть, — добавил я. — Мол, помни меня добрым молодцем и найди себе хорошего мужа.

— Мужа⁈ — вновь вспыхнул от гнева гусар.

Хорошо, что в образном смысле, а не в реальном. Но, если честно, вокруг Тадеуша поднималась температура. Я поначалу думал, что показалось, но нет. Нужно быть осторожнее.

— Ядвига никогда! — воскликнул парень. — Она не…

— А что ж ей, девой до конца жизни ходить? — развёл я руки. — Ну вы даёте, сударь. Конечно, она погорюет, но потом выйдет замуж и наверняка будет жить счастливо. Вполне возможно. Но вас уже это не будет касаться.

Гусар тяжело дышал, наплевав на боль. Температура всё поднималась, так что я почувствовал, как по лбу скатилась капля пота.

Но отступать нельзя. Нужно действовать до конца.

— Ну и отцу оставить пару строк, чтоб гордился, — прикинул я. — Не волнуйтесь, вы в общем и целом набросайте, а я уж как-нибудь приукрашу. Скажу, что не двоих вы с собой забрали, скажем, а пятерых. Или целый десяток, во! Десять разбойников за одного огнекрылого гусара. Как вам?

В этот момент Тадеуш помрачнел. Температура медленно спадала, парень поиграл желваками, а затем взглянул мне в глаза. На этот раз осознанно — понял, что я с ним игрался. И что при этом говорил правду.

— Почему вы так уверены, что я не справлюсь? — тихо спросил он.

— В прошлый раз вы же сами пошли за этими бандитами? — спросил я. — Хотя знали, что без драки не обойдётся.

Тадеуш молча кивнул.

— Но бандиты оказались с сюрпризом, и вы попали сюда, — закончил я.

Затем мы оба замолчали. Я сделал всё, что сейчас только мог, оставалось лишь наблюдать. Всё же кто я такой, чтобы решать за взрослого человека? Хочет кидаться грудью на амбразуру — пускай делает что хочет. Есть грань между юношеской глупостью и беспросветной тупостью, а с последним долго не живут.

— А я вас вспомнил, Григорий Романович, — заговорил Тадеуш.

— Только сейчас? — улыбнулся я. — Видно, по голове вам прилетело не так сильно.

Значит, не показалось. Когда я зашёл, он будто впервые меня видел.

— Это же вы тогда, в ресторане, помешали нам немного повеселиться. Если бы не вы, я б не побрёл по городу искать приключения и не оказался бы здесь.

Вот наглец!

— О, смею вас заверить, вы оказались бы здесь и в таком случае, — улыбнулся я. — Просто с более весёлой компанией по соседству. Неужели думаете, что уланам хватило бы небольшой потасовки?

Гусар призадумался. Вроде бы не совсем дурак.

— Я вижу, к чему вы клоните, — добавил я. — Но не стоит обвинять других в собственных ошибках.

— Да, простите, — нахмурился он. — И всё же, Григорий Романович, я не могу оставить всё как есть. Дело касается чести! И не просто моей, но чести моего рода!

Он снова на меня глянул. С яростью, но более обузданной. А ещё выставил перед собой правую руку.

— Они забрали мой родовой перстень, понимаете? Я просто не могу вернуться домой без него.

— Интересно, это у всех поляков такая тугая логика, или вы такой особенный, — пробурчал я будто бы сам себе.

— Что вы имеете в виду? — насупился Тадеуш.

— Не можете вернуться домой без перстня, поэтому предпочитаете подохнуть здесь как канальная крыса, безо всякой пользы, — ледяным тоном произнёс я. — Неужто вы думаете, что ваша смерть и пара подохших шавок вернут честь роду? А их главари, которые даже не будут участвовать в драке, преисполнятся высокими чувствами и вернут перстень вашему отцу?

Тадеуш удивлённо вылупил на меня глаза.

— Я-я не понимаю…

А может, всё-таки совсем дурак?

— Пойдёте сейчас — сдохнете бесславно и бессмысленно. А ваше кольцо так и останется в руках бандитов.

— И что же мне делать⁈ — с отчаянием воскликнул парень.

— Попросите помощи у своих друзей, — предложил я.

— Нет, — отрезал он. — Я не могу им сказать. Меня просто выгонят из полка с таким позором!

Точно дурак.

Но кто знает, какие порядки у гусаров? Переубеждать не стану.

— Хороши друзья… — протянул я. — Ну… тогда помогите жандармерии. Они как раз занимаются расследованием, так хотя бы появится шанс отыскать перстень. Если вы сгинете сейчас, даже если его случайно и найдут, то вряд ли вернут вашей семье.

После этих слов Тадеуш совсем повесил голову, задумчиво погладил свежие шрамы и выровнял дыхание. Размышлял, видимо.

— Я не могу ждать, пока жандармерия что-то сделает. Мы отбываем через три дня, — тихо сказал он.

— За это можете не волноваться, — похлопал я его по плечу, чтоб немного встряхнуть и напомнить о боли, от которой он никак не избавится до выздоровления.

— О чём вы, Григорий Романович?

— Через три дня вас точно не выпишут. Лично я рекомендовал бы минимум две недели стационара, а затем ещё пару недель пристального наблюдения у лекаря. Ваши раны сложнее, чем кажется.

У нас, целителей, есть куда более важные дела, чтобы тратить весь свой Источник на одного подпоручика. Но об этом я, конечно, говорить не стал.

— То есть… вы хотите сказать… — не то с испугом, не то с радостью произнёс Тадеуш.

— Именно, — кивнул я. — Вам придётся задержаться в Петербурге. Если будете сотрудничать с жандармерией, есть все шансы отыскать свой перстень.

— Хм, звучит логично, — неохотно согласился он и поморщился. — Но если через две недели

— Не буду, — согласился я. — Через две недели вы будете здоровы, и это уже станет не самоубийством, а всего лишь глупостью. Разница огромная, сударь. Первое я обязан предотвращать по долгу службы, второе — исключительно по доброте душевной.

Он никак не мог привыкнуть к ранам. Судя по всему, для Тадеуша они первые. Но на военном поприще далеко не последние, надо полагать.

— Где мне их отыскать? Жандармов. Я… я готов содействовать расследованию!

Парень воспылал энтузиазмом. И отчасти в прямом смысле слова, потому что опять поднялся жар.

Почему-то я подумал, как мерить ему температуру и какие значения принимать за норму…

— Об этом, сударь, не волнуйтесь, — улыбнулся я. — Жандармерию искать не надо. Она найдёт вас сама. Думаю, в ближайшее время к вам заявится один суровый лысый майор и распишет все перспективы сотрудничества. А теперь, сударь Волынский, уж будьте так любезны — раздевайтесь и возвращайтесь в постель. Чем раньше вы поправитесь, тем быстрее сможете оказывать, как вы выразились, полное содействие расследованию.

Через пару минут я уже стоял в коридоре и с облегчением вздохнул. Сейчас даже больничный воздух казался глотком свежего ветра.

Пациент на месте, с ним проведена профилактическая беседа, и даже внеочередную перевязку я сделал. А насчёт жандармерии… Не уверен, конечно, что всё так просто, но пускай майор Строганов разбирается с этим сам.

— Получилось, Григорий Романович? — раздался сбоку любопытный голос.

Это была Люда, и я был очень рад её видеть. Хотя бы потому, что в руке она держала большую кружку горячего кофе.

— Получилось, Людмила, получилось. Спасибо вам за помощь.

— Ой, да что вы! — отмахнулась она. — Я же ничего такого…

Пока служащая отнекивалась, я сделал большой глоток терпкого напитка и с огромным наслаждением выдохнул.

— Эх, неправ был Задорин, — протянул я, прикрыв глаза от наслаждения. — Кофе замечательный. Кстати, о Задорине, — опомнился я. — Ещё кофе нет? Он просил занести.

Мы пошагали по тихому коридору, но иногда из палат доносились скрип коек, кашель или приглушённые голоса полуночников.

— Николай Олегович-то? — хмыкнула Люда. — Ему кофе не понадобится.

— Почему же? — повёл я бровью. — Он жаловался, что уснуть не может. Источник жжёт.

— Так я ему алхимического сонного варева накапала. Пять капель «Сонного эфира» в чай с мятой, — понизила голос Люда. — Боль-то от Источника ничем до конца не заглушишь, зато в сон отвар кидает так, что хоть из пушки стреляй. Вон, храп на весь коридор стоит!

— Благодарю, — кивнул я и уставился в кружку.

Раздумывал.

Литературы по поводу повреждённых Источников крайне мало. Всё, что мне удалось до сих пор найти, не содержало никакой конкретики. Даже о боли, которую я должен бы испытывать, ничего не написано.

Видимо, времени у меня куда меньше, чем я думал. Иначе вопросы начнут задавать всё чаще, от подозрений придётся постоянно отбиваться.

А спиваться ради сохранения легенды уж точно не хочу.

— Григорий Романович… с вами всё нормально? — насторожилась Люда. — Вы будто куда-то пропали.

— Да, — откликнулся я. — Всё хорошо, почтеннейшая. Наконец-то всё хорошо.

Должен заметить, Задорин здорово скрашивал эту длинную ночь и делал жизнь чуть-чуть легче. Не хотелось бы видеть, как он угасает из-за постоянной боли. Если есть возможность излечить его быстрее, я должен это сделать.

— Если что случится, я в дежурном кабинете, — предупредил я на развилке.

Люда кивнула и ушла по своим делам, а я добрался до кабинета, запер дверь, включил лампу-кристалл и поставил перед собой старый саквояж. Инструменты, которые я выторговал у Задорина, всё ещё лежали внутри, но меня интересовали не они.

В саквояже хранилась одна небольшая, но важная тайна. Второе дно. С виду это была обычная деревянная основа, придающая саквояжу устойчивость, но на самом деле доска была полой и открывалась, если знать, как это сделать.

Я откинул крышку и достал чёрную книгу предшественника.

Запрещённая магия, благодаря которой я оказался в этом мире. Та самая, из-за которой я могу лишиться второй жизни.

Но если предшественник с её помощью пытался восстановить утраченный Источник, то ответы, возможно, кроются в этих страницах. Вдруг у него получилось, просто не так, как он хотел? Мне предстоит это узнать.

Поэтому я открыл книгу на заложенном месте и всмотрелся в кривые строки.

Ритуал предшественника назывался «Обмен».

Обмен предполагает две стороны. И если моей стороне достался чужой Источник, то интересно, что именно получила вторая.

━─━────༺༻────━─━

Управление жандармерии. Тем временем…

Майор Строганов сидел под тусклым светом настольной лампы и строчил очередной отчёт. Выверенными движениями кисти перо царапало бумагу.

Бюрократия уже его не бесила, как это было в юные годы. Со временем Игорь Борисович просто принял её как неприятного, но родственника. Очень дальнего родственника…

И со временем даже нашёл нечто медитативное в каждой из тысячи бумажек, которые следовало оформить после любого действия.

Научился очищать голову, расслабляться и не думать о мелких проблемах вроде очередной студенческой ячейки доморощенных нигилистов или доносов, которые регулярно поступали в управление на вредных соседей или коллег, которые кому-то мешали продвигаться по службе.

Но даже в этой медитации майор Строганов всегда был настороже.

— Добрый вечер, Мирон Францевич, — поднял он взгляд.

И прямо перед ним, плавно обволакивая воздух, появился адъютант Тайного сыска.

— Вы как всегда проницательны, Игорь Борисович, — ровным голосом отметил Лихт.

И бесшумно опустился на кресло, которое скрипело каждый раз, когда кто-то на него садился.

Строганов закончил заполнять документ, отложил лист в стопку, положил перо и спросил:

— Удалось найти что-нибудь в квартире Вересаева?

— Нет, — задумчиво произнёс Лихт. — Но он явно что-то скрывает, я в этом убедился.

— Значит…

— Значит, его действительно нужно держать как можно ближе. Интуиция подсказывает, что так будет лучше всего.

Строганов кивнул. Он понимал, что это значит, и уже в голове прикидывал варианты исполнения. Но затем снова заметил едва уловимую улыбку Лихта. А если Лихт улыбается, значит произошло что-то интересное.

— Что вы не договорили, Мирон Францевич? — спросил майор.

Теперь Лихт улыбнулся ещё сильнее, так что мог бы заметить сторонний человек. Но говорил он по-прежнему ровно и безучастно.

— От вас ничего не утаить, Игорь Борисович. Скажем так,

Глава 13

Так вот что хотел сделать предшественник.

Я пролистал очередную страницу книги и снова почувствовал, как волосы на голове зашевелились. Теперь понятно, почему такая магия должна быть запрещена. Если эту книгу найдут, у меня и правда будут большие проблемы.

На первых страницах книги описывалось то, что я бы назвал законом сохранения энергии — нечто не может взяться из ничего. Из этого следовало, что вернуть Источник можно было, только если забрать его у кого-то другого.

Книга подробно описывала ритуал и его подготовку. Пентаграмма, в которой я очнулся, была частью ритуального заклинания и отражала заложенный в него смысл. Некоторые символы заклинания, описанные в книге, были мне знакомы, потому что я видел их тогда на полу. Но к моменту моего пробуждения заклинание уже во многом уничтожилось, и понять, совершил ли предшественник какую-то ошибку при начертании, было невозможно.

Да и пентаграмма та уже полностью исчезла — сам начисто отмывал пол.

Лишь одна деталь осталась у меня от ритуала. Это был старый стетоскоп, предшественник фонендоскопа. Деревянный, в виде трубки с воронкой на конце, и явно возрастом в десятки лет.

Но суть в том, что стетоскоп не просто так оказался у меня в руках. Чтобы отобрать у кого-то Источник, нужна привязка к этому человеку. И в качестве привязки предшественник использовал стетоскоп — тот, кому он принадлежал, и являлся целью.

Не знаю, кто он. В голове не было ни идей, ни каких-то подсказок от предшественника. От него осталась лишь мысль: «выжженный Источник» — и навязчивое стремление вернуть дар.

Но вряд ли этому человеку понравится, что у него пытались отобрать магию.

Вот только ритуал очевидно пошёл не по плану, и вместо Источника появился я. Причём вместо предшественника.

Однако закон сохранения энергии никуда не делся, а значит, сам предшественник (или его душа?) не мог просто исчезнуть. Его «энергия» должна куда-то деться.

— Что же ты натворил, Вересаев… — тихо произнёс я сам себе.

И вдруг дверная ручка закрутилась, а когда открыть дверь не удалось, требовательно загрохотали удары по створке. Я быстро накрыл книгу фолиантом, лежавшим рядом, и поспешил открыть дверь. Ожидал увидеть Людмилу с новостями об очередном ЧП, но когда повернул замок…

— Григорий Романович! — Анна вдруг ворвалась в кабинет с горящими глазами и, судя по всему, полностью выспавшаяся. — Почему вы меня не разбудили⁈ Обещали смениться через три часа, а уже почти утро!

Я молча повернулся к окну — и правда, уже немного посветлело. Значит, пока я возился с Задориным и Волынским, а потом изучал Чёрную книгу, прошло уже четыре или пять часов. И Людмила ни разу не вызвала меня на помощь.

Это что ж, наконец-то спокойная ночь получается? Даже не верится.

— Не ожидала от вас такого, Григорий Романович, — Анна тем временем продолжала злиться. — Неужто вы думаете, я не в состоянии нести дежурство? Мы с вами коллеги, не нужно относиться ко мне снисходительно! Я этого не потерплю! А ведь я думала, вы не такой, как…

— Сядьте, коллега, — сказал я твёрдым голосом и строго глянул на неё, снова взывая к прежним навыкам убеждения взглядом.

Подействовало. Анна тут же осеклась и замерла с распахнутыми глазами.

— Садитесь, Анна Ивановна, — я указал на стул и сам направился к столу, чтобы занять своё место.

Девушка послушалась. Медленно опустилась передо мной, но вместе с тем плавно приходила в себя и уже наверняка собиралась продолжить сцену. Пришлось действовать на опережение.

— Приношу свои извинения: заработался, — объяснился я. — Совсем потерял счёт времени.

Анна заметила открытую передо мной книгу, и её глаза загорелись интересом, словно увидела невероятное сокровище.

— Ой, простите, Григорий Романович, а я уж наговорила… Простите! — воскликнула она с искренним сожалением. — Я вас отлично понимаю. Да-да, сама иногда пропадаю ночами, когда изучаю самую разную литературу. Уже всю отцовскую библиотеку прочитала… А вот что у вас за книга такая? Кажется, я её ещё не видела.

Вот зараза. Я ведь и не в курсе, что за талмуд достал — схватил первое, что попалось под руку. Так, бегло глянул на открытые страницы и, спасибо скорочтению, успел ухватить суть.

— Народная медицина, — улыбнулся я. — Бабки, ворожба, лечение строго в полнолуние и прочая чепуха.

Какого, спрашивается, ляда такой бред на лекарском столе? И почему книга такая здоровенная?

Судя по растерянному взгляду и приподнятой брови, Анна задалась похожими вопросами.

— Нередко больные приходят к нам только после собственных попыток устранить недуг, — нашёлся я с ответом. — Как видите, способов навредить себе довольно много.

— С вами трудно не согласиться, — улыбнулась девушка, с интересом разглядывая текст вверх тормашками.

— Врага надо знать в лицо, вот я и решил получше разобраться, с чем могу столкнуться. Может, организую лекцию для студентов на эту тему… Или даже собственную книгу напишу на основе своего опыта. Если такая сомнительная тема удостоилась целого фолианта, то настоящие знания тем более достойны хотя бы монографии.

Почему мне пришло в голову говорить об этом? Может, из-за усталости, или Анна так располагала к себе, но слова сами полились из уст.

Хотя… Вообще-то в прошлой жизни я и правда хотел написать книгу на основе своего опыта, и не одну. Да только всё время тратил на то, чтобы этот опыт преумножать. Может, в новой жизни действительно заняться чем-то подобным? С учётом моих настоящих знаний, книга будет крайне полезной для всех.

— Правда? — Анна расплылась в улыбке, и на щеках появились ямочки. — Григорий Романович, сегодня в больнице вы были невероятны. Настоящий мастер своего дела! И я бы с радостью прочла вашу книгу.

— Быть может, вам доведётся это сделать, — пожал я плечами и сам слегка улыбнулся.

Мысль о том, чтобы написать книгу, которая здорово поможет целому миру, согревала душу. Даже захотелось поскорее приступить к делу, но мимолётный порыв пришлось удержать.

— Полагаю, ваши мысли будут крайне полезны, Григорий Романович. — Анна отвела взгляд. — Уверена, у вас множество тайн, которые было бы жутко интересно разгадать.

— Надеюсь, вы правы, Анна Ивановна. — Я покрутил в пальцах перо, усмехнувшись собственной маленькой мечте, которую принёс в другой мир.

А ведь Анна чертовски права — тайн у меня достаточно. И одна из них сейчас пряталась под толстенным

Не следовало приносить сюда чёрную книгу, но мне было спокойнее держать её при себе, а не беспокоиться, что её найдут дома.

— Что ж, раз уж вы проснулись… — я достал часы и взглянул на время. — До конца смены осталось ещё часа два. Я, пожалуй, отправлюсь в подсобку и хорошенько отосплюсь.

А в следующий миг из коридора раздался пронзительный крик.

Нет, даже визг, доносящийся откуда-то с этажа. Мы с Анной резко обернулись в сторону двери, переглянулись друг с другом и подскочили с места.

В коридоре наткнулись на Людмилу, которая тоже мчалась на шум. На ходу я понял, что визги раздавались из больничной палаты. А ещё кричали женщины — и явно не одна. Но вперемешку с ними хриплым басом посыпалась отборная матерная ругань.

Из других палат по пути начали выглядывать встревоженные больные. Они пытались понять, что происходит, но когда видели нас, прятались обратно.

— Двести одиннадцатая, — указала Людмила. — Оттуда кричат!

Но не успели мы дойти до двери, как та с грохотом распахнулась и в коридор вылетел мужик в серой больничной рубахе. Натурально — вылетел! Шмякнулся о стену напротив, ойкнул и сполз на пол, скривившись от боли.

— Ох, как же так! — ахнула Анна.

— Займитесь им, — кивнул я ей, а сам направился в палату.

И только оказался в дверном проёме, как тут же пришлось отскочить в сторону.

Вот только не успел вовремя. Мозг подал команду прыгнуть влево, когда я увидел перед собой летящий стул, но ноги не поспевали. Поэтому стул, удивительно точно брошенный, врезался мне в плечо и развернул вполоборота.

Больно не было. Но очень неприятно. Я ведь увидел, отреагировал, но просто… не успел. Оттого удар показался неожиданным и слегка потряс.

Я перехватил стул за ножку, поставил его на пол и вошёл. Медленно, чтобы каждая в палате успела меня рассмотреть.

— Дамы, — сказал я в темноту ровным голосом. — Меня зовут Григорий Романович, я дежурный лекарь. Что бы здесь ни произошло, метать мебель в лекаря — плохая тактика. Чинить вас после этого всё равно буду я.

В палате стало очень тихо.

— Ой, лекарь… — пропищал чей-то голосок.

Осмотрелся в ночном полумраке палаты. На меня глядели пять взволнованных женщин, но никто из них, кажется, не пострадал. По крайней мере, в последние несколько минут. Всё-таки это больница, причём палата с травмами. Вот, например, одна женщина стояла с загипсованной ногой, опираясь на койку. А другая держала руку в тряпичной лангете.

— Что же случилось, почтеннейшие? — спросил я. — И почему из вашей палаты вылетают стулья? И мужики…

Дамы переглянулись, затем разом снова уставились на меня…

И вдруг снова взорвались возмущёнными криками!

— Да этот ирод!..

— Извращуга!..

— Мерзавец!..

— Скотиняка такая! Да он взял и завалился прямо ко мне в койку! — больше остальных возмущалась женщина лет сорока.

На удивление, она была без гипса, но затем шагнула в мою сторону, и я увидел, что она прихрамывает на левую ногу.

— Поня-я-тно… — протянул я.

А затем оглянулся к открытой двери, за которой бедолага уже пришёл в себя и теперь сидел и хлопал на меня ошеломлёнными глазами.

— А как же вы его так вышвырнули? — спросил я. — Он же прям птичкой вылетел.

— А все вместе! — воскликнула самая молодая из пациенток, совсем ещё девчонка.

У неё была перебинтована голова, а под повязкой праведной яростью сверкали большие светлые глаза.

— Взяли под белы ручки — и прочь отседова! А то ишь!.. — девчушка погрозила кулаком в сторону бедолаги, а затем чуть поморщилась и коснулась повязки.

Она была совсем молодой, лет шестнадцать, наверное. Из-под подола длинной ночной рубахи торчали худые босые ноги.

— Понятно, — кивнул я. — Может, выслушаем сторону обвинения?

— Чаго⁈ — нахмурилась хромая женщина.

— Скотиняка что скажет, хочу узнать, — пояснил я.

— Да что он скажет! — снова возмутилась девчушка. — Мерзавец он! Уд ему оторвать, и делов!

Мерзавец это услышал, и ему явно не понравилось. Да так, что он заелозил ногами и вскарабкался по стене, чтобы встать. Хотел было убежать, но я не позволил — выскочил в коридор и уже через пару секунд стоял рядом с ним.

— Куда ж вы, любезный, собрались? — улыбнулся я. — У нас тут расследование полным ходом идёт. Неужто не желаете защитить своё честное имя?

— Г-господин лекарь, пощадите! — мужик с ошарашенным видом впился в мои плечи. — Пощадите, не надо мне никакой уд отрывать! Невиноватый я, ошибся просто!

— Ага, невиноватый! — высунулась девчушка. — Да я тя!..

— Тихо, барышня, — кинул я через плечо. — Не с вами разговаривают.

— Ой, простите! — пискнула она и скрылась в палате.

— Говорите, — кивнул я мужику. — И не нужно меня трогать, пожалуйста.

— Звиняйте! — отпрянул мужик. — Кхм, ну да, я ж говорю! Перепутал палату просто. Сам испужался, когда в моей… ну то есть не в моей койке кто-то лежал. А эти! — кивнул он в сторону женщин. — Как давай меня мутузить по чём зря!

— И ничего не зря! — гаркнула пациентка с лангеткой и тоже скрылась за стеной.

Мужик глядел на меня щенячьими глазами, полными надежды на спасение. Даже жалко стало его.

— Перепутал, говоришь… — произнёс я, ещё не решив, верить или нет.

— Перепутал! Как есть перепутал! — яростно закивал бедолага.

Я ещё немного подумал и обратился к Анне:

— Что думаете, сударыня?

— Думаю, что на этом этаже нет мужских палат, — холодно произнесла она.

Мужик громко сглотнул.

Снова наступила тишина, все напряжённо молчали, а рука неудавшегося Казановы потянулась вниз, к возможному предмету приговора.

— Так уборная там не работает! — послышался вдруг голос со стороны.

Я обернулся в сторону говорившего. Точнее, говорившей — это была пациентка из другой палаты, которая наблюдала за представлением. Их тут набралось немало, кстати.

— Вчера ещё поломалась, барин. Такой стоял!.. Кхм, запах, в общем, стоял. Жуть! — Она наверняка хотела выразиться куда более радикально. — На весь этаж, и до нас добралось.

— Сломан, говорите? — произнёс я и снова взглянул на мужика.

Тот будто очухался, глаза прояснились.

— Э-э, точно, барин! Вспомнил! Я ж потому здесь и очутился, что у нас

— Давайте не будем заниматься самодеятельностью, — хмыкнул я. — Диагнозы ставит лекарь, а не пациент.

— Да на забор его посадить! — тоненьким голоском предложила девчушка.

И все вдруг ахнули. Взглянули на неё не то испуганно, не то удивлённо.

— Народной медицины тоже не надо… — протянул я. А затем снова: — Извиняться, любезнейший, будете не передо мной, а перед дамами.

Я кивнул в сторону палаты. Мужик выглянул через моё плечо.

— П-простите, бабоньки! Не хотел я! Да я б никогда! Вот голову даю на отсечение, ни за что б к этой крале в койку не прыгнул!

…

……

— ЧЕЕЕЕГООО⁈ — словно сирена завыла хромая пациентка.

С искренне возмущённым видом, не обращая внимания на больную ногу, она двинулась вперёд.

Лицо — словно высечено из скалы.

Грудь колесом — хоть стены прошибай.

— Я те шо, значится! Чтоб в койку прыгнуть, негожа, да? — наступала она. — Так, значится, паскуда⁈

— Ах ты, мерзавец! Подлец! — подключилась её группа поддержки из палаты.

— Дурак! — пискнула девчушка, снова погрозив кулаком.

Вновь на весь этаж поднялся возмущённый женский гвалт. Мужик вытянул лицо и растерянно захлопал глазами в мою сторону, видимо искал поддержки.

Но тут даже я был в шоке, если честно. И понятия не имел, как на это реагировать.

Однако ситуацию разрядила Анна.

— Аха-ха-ха-ха, — она вдруг залилась звонким напевным хохотом.

Её смех заставил оскорблённых пациенток вдруг замолчать, и даже сам виновник торжества заворожённо уставился на девушку.

— Ой, простите, пожалуйста. Не сдержалась. — Анна улыбнулась, весело глянула на меня. От её улыбки на уголках губ появились замечательные ямочки. — И всё же правду говорят: женская душа — потёмки. Никогда не знаешь, где попадёшь в ловушку. Сколько ни осторожничай, а итог будет один.

Она снова глянула на меня, но на этот раз как-то иначе. И, как мне показалось, чуть дольше, чем позволяли местные нормы приличия.

━─━────༺༻────━─━

Заливистый смех Анны чудесным образом разрядил обстановку, и женщины отпустили неудавшегося Казанову с миром. А зрители из соседних палат вернулись на свои места, чтобы снова заснуть.

Однако последствия этого забавного инцидента ещё предстояло разгребать.

Первым делом я сам осмотрел Казанову. Всё же он здорово шмякнулся о стену, а это редко обходится без последствий. Анна его, конечно, осматривала, но почти в полевых условиях. Следовало убедиться.

Я отвёл Казанову в кабинет лекаря. Осмотрел, проверил зрение, реакцию зрачков, прослушал со всех сторон и проверил рефлексы. Всё было в порядке, он вообще выглядел на удивление здоровым для человека, лежащего в больнице.

— А с чем вы, собственно, сюда попали, милейший? — спросил я.

— А? Так это… — почесал он затылок. — Захворал я что-то. В жар бросало, кашель бил. Поначалу думал, само пройдёт, ну, как обычно. Даже в поле работал с мужиками, не отставал. А на третий день прямо в этом поле-то меня и срубило, да… — притих Казанова.

Я уже хотел продолжить опрос, но Казанова вдруг заговорил снова. Причём объяснять он принялся так увлечённо, словно я попросил поведать удивительную историю.

— Прошка, ну, который возницей у нас работает. Он меня до больницы и довёз, значится. Людочка сказала, что едва успели — мог и откинуться, если б ещё немного подождали. Так что я Сивке… ну, коню Прошки, значит, сена теперь отборного выдам. Бедную животину аж в мыло загнали, чтоб меня спасти.

— И давно это было? — я решил перевести разговор в правильное русло.

— Хм-м-м… — нахмурился деревенский Казанова. — Две седмицы назад, получается. Но хорошо тут, должен сказать! — заулыбался он. — Даже не хочу домой. Дома-то чё? Встал с утра пораньше, и начинается: скотину накорми, детвору к работе пристрой, то да сё, а потом на поле шуруй. И до заката там впахивай! А здесь — лепота-а-а! Лежи себе на койке, плюй в потолок. Кормят даже дважды в день. Да кто кормит-то! — скользко ухмыльнулся мужик. — Людочка-то кормит, понимаете, господин лекарь? И Марфа. Видные бабы!

Он расплылся в мечтательной улыбке и наконец-то притих. Мне пришла шальная мысль подселить его к Задорину и поглядеть, что произойдёт. Но рисковать всё же не стоит, иначе больницу ждёт два возможных варианта — либо ей настанет трындец, либо она превратится в роддом.

Но помимо этой меня посетила ещё одна мысль.

— А может, вы всё-таки не ошиблись и попали туда, куда хотели? — я с подозрением взглянул на него.

— Нет, что вы, барин! — испугался мужик. — Это я вот честно! Зуб даю, не брешу. Не хотел, само получилось.

— Хорошо получилось, ничего не скажешь… — махнул я. — Ладно, идите в палату и отдыхайте.

— Спасибо, господин лекарь, — поднялся он со стула. — Благодарю вас. Вы же мне сейчас, возможно, жизнь спасли.

— Полагаю, вы очень близки к истине, милейший, — улыбнулся я. — До свидания.

— До свидания, господин! — Мужик поклонился глубоко с почтением и ушёл из кабинета.

Я же полистал дела пациенток из злосчастной 211-й, а затем снова вернулся к ним. Там у каждой по травме опорно-двигательного аппарата, а они целого мужика в полёт отправляют. Так что проверить их состояние точно стоило, и этим сейчас занималась Анна. Когда я вошёл в палату, она как раз обрабатывала магией голову той кровожадной девчушки.

— Анна Ивановна, вы успели осмотреть ещё кого-нибудь? — спросил я.

Остальные женщины уже вернулись в койки и почему-то очень взволнованно отреагировали на мой вопрос.

— Нет, только Марусю, — тихо ответила Анна и тоже бросила в мою сторону кроткий странный взгляд.

Может быть, они тут обсуждали меня за спиной? Такое ощущение, что я чего-то не знаю.

Что ж, ладно. Мне в женские ловушки попадаться как-то не хочется.

При взгляде на девчушку всплыли данные из личного дела. Маруся, точнее Марина — девушка шестнадцати лет, попала в больницу с разбитой головой. Нашли её в переулке, и неравнодушные горожане притащили к лекарю.

Магию на неё особо не тратили, только чтобы избежать критического состояния, а дальше оставили выздоравливать «консервативным» способом. Но причиной этого

Однако девчушка быстро пошла на поправку и скоро ей грозила выписка. В груди кольнуло беспокойство — куда она пойдёт и что будет делать? Информации о родственниках в деле не было.

Но собрался с мыслями и решил не распыляться. Всем сразу не поможешь, и нужно делать то, что от тебя зависит. Я — лекарь. И в первую очередь должен позаботиться, чтобы Маруся покинула эти стены здоровым человеком.

Анна уже заканчивала с девчушкой, так что я отправился к главной пострадавшей, хромой женщине по имени Маргарита.

— Хорошо, Анна Ивановна, тогда я помогу вам. Вместе быстрее управимся. — Я остановился напротив пациентки. — Милейшая, сядьте, пожалуйста. Мне нужно вас осмотреть.

Маргарита, которая с такой уверенностью наступала на здоровенного мужика, теперь вдруг сконфузилась и встала предо мной с таким обречённым видом, будто я не лекарь, а палач какой-то.

А ведь характер твёрдый у неё не просто так. Маргарита числилась работницей металлургического завода, и ногу ей повредила упавшая металлическая балка. Десять лет назад. Но два дня назад по пути домой случилось обострение старой травмы, и ей пришлось обратиться за помощью.

Вот только проблема скрыта внутри. Её пытались лечить магией от обострения застарелого остеомиелита, но это не помогло. Кость упорно воспалялась. Маргарита уже три дня ждала, пока до неё дойдёт очередь на операцию — лекари собирались вскрывать бедро и чистить надкостницу.

Но у меня уже были мысли, что это может быть ошибкой. И лучше бы обойтись без вскрытия, потому что проблема в таком случае может лишь перерасти в куда более серьёзную.

Если это глубокий мышечный фиброз или защемление нерва старым рубцом, нож хирурга сделает её калекой на всю жизнь.

Но это позже. В любом случае, лечить пациента, когда он тебя по непонятной причине попросту боится, не самая лучшая идея.

— Милейшая, в чём дело? — насторожился я. — Вам нечего опасаться. Я лекарь, не наврежу вам и не сделаю ничего плохого.

— Эх, господин лекарь… — вздохнула Маргарита.

Сейчас она совершенно не выглядела той грозной, невероятно сильной женщиной. Она смущалась и боялась, словно маленькая девочка, чей дневник нашли родители и вот-вот заглянут в потаённые мысли.

— Никогда вы, лекари, этого не понимаете, — тихо буркнула женщина. — Давайте, делайте уже свой осмотр. Только поскорее, будьте так добры. Спать хочу.

— Нет, с таким настроем никакого лечения быть не может, — заявил я.

Чем обратил на себя ещё более пристальное внимание пациенток в палате. И даже Анна отвлеклась, её золотистый отсвет чуть померк.

— Не понимаем мы, значит. Лекари, — прищурился я. — А вы постарайтесь объяснить. Не стесняйтесь, смелее.

— Да что ж тут объяснять? — нахмурилась женщина. — Вы же мужик… то есть мужчина, простите. А я — баба!

— Женщина, — поправил я.

Маргарита невольно улыбнулась и чуть растерялась, но быстро собралась.

— Да какая разница. Негоже это, мужчине баб… в смысле, женщин щупать да осматривать. Это ж срам какой!

Ага, понятно…

Подумал было я, но Маргарита не остановилась.

— А когда студентов ваших приводят? Кошмар, самый настоящий!

— Во, точно говоришь! — кивнула другая пациентка, со сломанной рукой. — Стоишь в исподнем, а на тебя целая толпа пялится!

— И ладно мы, взрослые бабы, — подхватила Маргарита. — Они ж Маруську тоже как на выставку выпячивают!

Девчушка надула губы и опустила взгляд. Видно, не нравилась ей эта тема.

— А ежели хворь в каком срамном месте? — добавила пациентка со сломанной ногой. — Это ж проще помереть, чесслово! Могут в энтот ваш университет притащить, да напоказ молодняку, в чём мать родила. Знавала я одну такую, несчастную… не, — помотала она головой. — Я лучше помру, но на такое не соглашусь ни в жись!

— И ведь не откажешь, — буркнула Маргарита. — Деньги платить за лечение нечем, вот и приходится соглашаться. А иначе выгонят.

Выгонят?

Нет, что медицина тут платная, я знал. Но чтоб всё настолько плохо было — этого, видимо, ещё не понимал.

Тяжёлая ситуация. Я переглянулся с Анной и понял, почему она тоже так странно на меня смотрела.

— Так что скорее осматривайте меня, господин лекарь, — мрачно заключила Маргарита. — И лягу я спать. Может, хоть завтра очередь моя дойдёт, и вернусь я домой, к детям и муженьку.

Систему в пару щелчков не поменяешь. Но кое-что было в моих силах прямо сейчас.

Ширмы. Их в больнице наверняка хватает, просто никто не удосужился толком посчитать. Женские осмотры при студентах — только с ассистенткой-женщиной и только с согласия, произнесённого вслух. И отдельный час обхода, когда в отделении нет ни одного постороннего.

Мелочи, за которые Лазарев меня не похвалит и Черепин точно попробует прикопать. Зато Маргарита перестанет смотреть на лекаря как на палача, а лекарь начнёт получать честные ответы вместо «всё хорошо, барин». Из честных ответов, между прочим, и складываются диагнозы.

С Маргаритой всё было нормально, если не считать небольшого обострения её проблемы. Но это пройдёт, нужен покой.

Мы с Анной вышли из палаты и молча двинулись к кабинету дежурного лекаря. Уже у самой двери я решил всё же поделиться одной идеей.

— Анна Ивановна, возможно, я знаю, как исцелить Маргариту, — заявил я.

Девушка, которая с того разговора ходила с мрачным видом, вдруг изменилась в лице. Глаза её будто ожили.

— Правда, Григорий Романович? Это же замечательно.

— Да, — кивнул я и перешёл на шёпот, чтобы слышала только Анна. — Но есть одна проблема. Я не смогу провести операцию. Скажем так, по некоторым причинам, которые пока что не готов разглашать.

— Не стоит, господин Вересаев, — прервала Анна. — Я знаю о вашей проблеме. Отец рассказал. Вы уж простите его, он… — Тут Анна снова нахмурилась, но уже на какую-то другую тему, которую сбросила, встряхнув головой. — Впрочем, неважно. Я могу вам помочь?

— Именно об этом я и хотел вас попросить, — кивнул я.

В том, что Лазарев рассказал дочери о моём якобы травмированном Источнике, нет ничего удивительного. Это лишь вопрос времени, когда об этом узнают все, и я могу лишь подготовиться должным образом.

— Только скажите, что нужно сделать! — воспряла Анна. — Я готова хоть сейчас приступать.

— Нет,

Тут мои слова прервал знакомый стук, похожий на грохот грома. Анна тоже услышала его и вздрогнула, расширив глаза.

Мы разом обернулись и увидели, как из тени коридора на свет выходит Иван Николаевич. Вид у него был чрезвычайно сердитый. И должен признаться, впервые я почувствовал угрозу с его стороны. Малую толику того трепета, который испытывали перед ним все вокруг.

— Анна… — стальным голосом произнёс он, но при этом взглянул на меня острым ледяным взглядом. — Потрудись объяснить, что здесь происходит!

Глава 14

Оказывается, до этого момента я ещё никогда не видел Лазарева по-настоящему злым. Я даже смог ощутить, какой трепет он внушал всем вокруг.

Быть может, что-то от предшественника в моём теле ещё осталось, потому что на пару мгновений по спине пробежал холодок. Усилием воли я подавил эту слабость и встретил ректора спокойным кивком.

— Доброй ночи, Иван Николаевич, — приветствовал я. — У вас что-то случилось?

— Григорий Романович, — процедил он, и я вдруг почувствовал резкий импульс странной энергии, будто пронзивший меня насквозь. Она оставила послевкусие, похожее на лёгкое покалывание в пальцах. Словно электрическое, но не холодное. И это уже не было реакцией нового тела, а прямое воздействие Лазарева.

— Батюшка, — тоненьким голосом пропищала Анна. — Я хотела как лучше. Григорий Романович и так работал в поте лица, вот поэтому я…

— Григорий Романович, — прервал её Лазарев, — в состоянии провести одно ночное дежурство без посторонней помощи. Иначе какой из него лекарь? А ты, дочь, не смеешь ставить меня в столь неловкое положение. Ты хоть представляешь, каково мне было по прибытии с места аварии услышать, что ты отправилась на ночное дежурство вопреки правилам. Да к тому же в сопровождении мужчины! Ты можешь хотя бы представить, какие слухи поползут и как это подставит под удар меня? Нет — всю нашу семью!

— Папенька… — чуть не разрыдалась Анна. — Прости, я не хотела. Я всего лишь…

— Позвольте сказать, — вступил я в их разговор.

Лазарев гневно взглянул на меня, но в этот раз новое тело даже не рыпнулось, так что он наткнулся на мой спокойный холодный взгляд.

Это явно ему не понравилось, но плевать. Традиции — это хорошо. По меркам прошлой жизни я был довольно консервативен. Однако традиции не должны идти вразрез со здравым смыслом и мешать прогрессу.

— Анна Ивановна, — не дожидаясь дозволения, заговорил я, — оказала неоценимую помощь в недавнем инциденте. И уверяю вас, Иван Николаевич, никаких непристойностей между нами не было. Куда непристойнее то, что во всей больнице не нашлось подобающего места, где сударыня могла бы перевести дух и привести себя в порядок.

— Григорий Романович, — процедил Лазарев. — С вами у меня будет отдельный разговор. А впредь не смейте вмешиваться в чужие беседы.

— А вы тогда не упоминайте меня в беседе, которая ко мне не должна относиться, Иван Николаевич, — парировал я.

Воздух в коридоре вдруг будто потяжелел и высох. Лазарев не стал кричать. Он замолчал на несколько долгих секунд, опираясь на трость, и смотрел на меня так, словно я был неудачным анатомическим препаратом.

— Молодость прощает дерзость, Вересаев, — голос ректора опустился до глухого шёпота, который разнёсся по коридору громче любого крика. — Но она не прощает глупости. Не путайте моё терпение с вашей безнаказанностью.

Молодость? А я ведь и сам чувствовал, как внутри вскипает злость, и на мгновение не смог её обуздать. Это тело и правда ещё не полностью подчиняется моей воле, а гормоны пытаются диктовать свои условия.

Молодой запал мне нравится, иногда можно поддаться порывам, но я привык контролировать эмоции. Особенно в таких острых разговорах.

Следовало действовать более обдуманно, но теперь обстановка накалилась до такой степени, что, казалось, от стен сейчас полетят искры. И Анна это заметила.

— Папенька! — выступила она вперёд и встала между нами с Лазаревым. — Папенька, прости, пожалуйста. Я хотела как лучше, поверь. Давай вернёмся домой, ты ведь устал? Я, если честно, тоже. А Григорий Романович без проблем справится с дежурством и без меня, я в этом убедилась.

Лазарев некоторое время молча смотрел на свою дочь. Затем медленно перевёл взгляд на меня, вздохнул, как ему казалось, незаметно, и наконец-то изрёк:

— Хорошо, Анна. Экипаж уже нас ждёт. Мы закончим наш разговор дома.

— Благодарю, папенька, — покорно склонила голову Анна.

— А с вами, Григорий Романович, — бросил напоследок Лазарев, — мы ещё не закончили, будьте уверены.

— Как скажете, Иван Николаевич, — кивнул я.

Глаз ректора чуть дёрнулся — такого спокойствия он, похоже, тоже не ожидал. Развернулся и пошагал прочь.

— До свидания, Григорий Романович, — улыбнулась мне Анна и последовала за отцом.

Когда они скрылись в тени и бой лазаревской трости затих, в коридоре больницы наконец-то стало спокойно.

— Выходите, Людмила, — обернулся я в другую сторону, где в тени за углом пряталась служащая. — Вы что-то хотели?

Женщина выглянула, опасливо осмотрелась и быстрыми шажками посеменила ко мне.

— Да, Григорий Романович. В двести первой никак не угомонятся: Митяй на боль в животе жалуется. Всех соседей уже разбудил, ирод!

— Митяй? Двести первая? — нахмурился я. — С чем он к нам попал?

— Так лихорадка была. Причём уже собирались… того, — кивнула она головой в сторону.

— Куда — того? — насторожился я.

Или живот у Митяя — не самая большая проблема, или я чего-то не понимаю.

— Ой, нет! — опомнилась Людмила. — Вы не о том подумали. Выписывать, в смысле, собирались. Ну, полегчало ему.

— Это значит, он на больничных харчах начал на живот жаловаться. Нехорошо. Ведите меня к нему, будем смотреть, — я пошагал к лестнице.

Людмила очень уж рьяно побежала за мной и принялась объясняться:

— И ничего не на больничных! Не на больничных, Григорий Романович! У нас всех одинаково кормят, и никто не жаловался. Да он наверняка раздобыл где-нибудь какие-нибудь булочки несвежие или ещё какую дрянь, вот и заболел живот. Ничего не на больничных, уж будьте уверены! Мы своих пациентов кормим отменно! Самой здоровой овсяной кашей. На

Я устало улыбнулся. Эффект от кофе уже давно прошёл, но тяжёлые смены, когда вопреки усталости приходится держать голову ясной, руки твёрдыми — это часть работы медика.

Ну ничего, осталось чуть больше часа. Сдюжим!

━─━────༺༻────━─━

Я проснулся в холодном поту и несколько секунд глядел в деревянный потолок своей старой потрёпанной комнаты. Дышал часто и глубоко, грудь тяжело вздымалась, но разум быстро начал отделять сон от реальности, и, выровняв дыхание, я скинул с себя одеяло и сел на кровать.

Впервые мне приснилась прошлая жизнь, точнее, самый её конец. Всё было как наяву, и это здорово напугало.

Ведь я снова пережил свою смерть.

Но, что примечательно, всплыли детали, которые я раньше не помнил. Важные детали. Потому что они отвечали на вопрос, что я принёс сюда из прошлой жизни. В новом мире и новом теле, когда более-менее пришёл в себя, я то и дело задавался этим вопросом. Старался не думать о нём часто, однако всё же…

Удалось ли мне спасти ту женщину?

Молодая совсем, ещё жить да жить. Её имя пропало из памяти, но это было неважно. Важнее, что я помнил её саму. Бедняжке сначала не повезло очутиться в неблагополучном районе и попасть под разбойное нападение, а затем — в карете скорой помощи, которую на полном ходу снёс долбанутый водила.

Раньше я помнил лишь мгновение перед ударом. Помнил, как сгруппировал её и закрыл собой — единственное, что я мог сделать, кроме как попытаться спастись самому.

Затем — ослепляющая вспышка ксеноновых фар, и…

И всё.

Дальше была старая квартирка, сгоревшая пентаграмма и стетоскоп в своих-чужих руках.

Но теперь, во сне, всплыло ещё одно воспоминание. Как угасающим разумом я видел, что она дышала и избежала критических травм. Остальное-то я успел поправить до аварии.

Я тогда сделал всё, что было только возможно. Я всегда выкладывался на сто процентов даже в самой незатейливой операции или во время консультации. Но в тот раз я сделал куда больше. Хотелось бы верить, что это оказалось не зря.

После того как нервы успокоились, на душе стало легче. Но что это было — забытое воспоминание, которое решило напомнить о себе таким вот образом?

Или просто мозг захотел подсластить пилюлю…

Разум успокоился, а вот руки всё ещё немного дрожали. Если разум перенёсся куда легче и когнитивные функции восстанавливались быстро, то с самим организмом всё обстояло иначе. Тело новое, и оно меня подводило: и в тот раз, когда я не успел отпрыгнуть от стула, и потом при встрече с Лазаревым. Оно будто не поспевало за мной.

Наверное, грех жаловаться. Я ведь получил тело значительно моложе прежнего. Но если не буду следить за ним, пользы от этого не так уж и много.

В работе врача… ну теперь уж лекаря, вообще очень важно держать тело в тонусе. Тяжёлые операции, долгие изнуряющие дежурства требуют силы и выносливости. Иногда ведь случается и работа прямо во время какого-нибудь чрезвычайного происшествия. И в таком случае от твоей способности выдерживать физические нагрузки зависит слишком многое.

В общем, телом нужно заниматься. А раз уж у меня сегодня выходной, как раз есть время решить этот вопрос. Так что я встал, умылся и спустился во двор, где уже на скамейке грелся на солнышке Фома Лукич, наш дворник.

— Доброго утречка! — приветствовал я.

Солнце ударило в глаза, пришлось сощуриться. Но пока я спал, видимо, успел пройти дождь, и нагретый воздух был влажным.

— Всем бы утречко после обеда, господин, — ухмыльнулся он из-под лёгкой летней шляпы. — Что, Григорий Романович, была тяжёлая ночка?

— Ещё какая, — улыбнулся я в ответ, доставая карманные часы. — И ночка, и вечер, и день. Вчера вообще денёк выдался тот ещё… — взглянул на циферблат. — Ого, и правда. Уже полдня прошло.

— Слыхал, слыхал, — Фома сел на скамью и снял шляпу. — А ещё слыхал, вы многих хороших людей спасли, Григорий Романович.

— Ничего себе слухи, как по городу расходятся, — хмыкнул я. — Что, прямо я спас?

— Прямо вы спасли, — кивнул Фома. — Там же много наших знакомых работает на этом алхимическом заводе, они рассказали родным, а те уж всем остальным. Да и Тамарка о вас столько хорошего натрепала, сколько за всю жизнь не говорила.

— Знакомы с Тамарой Семёновной? — удивился я.

— Конечно, — кивнул Фома. — Мы с её кумом в трактире каждую седмицу… ну, вы понимаете.

— Понимаю, конечно, — кивнул я.

Как тесен мир, однако. Петербург даже в этом времени немалый город, но уже складывается впечатление, что все обо всём знают.

— А завод жалко, — вздохнул Фома, сдвинув шляпу на затылок. — Он ведь на слуху был, платят много, а желающих поработать ещё больше. Было… Теперь-то, наверное, хозяин будет не такой щедрый.

— А хозяин уцелел? — спросил я.

— Да кто ж его знает, — пожал плечами Фома. — Уж это мне у вас спрашивать надоть, а не наоборот.

— Значит, будем надеяться на лучшее, — протянул я и задумчиво взглянул в сторону арки, выходящей на улицу. — Слушай, Фома, а тётя Авдотья пирожки уже не продаёт?

— Нет, конечно, — хмыкнул дворник. — Она ещё до обеда всё своё добро распродала. Сами знаете, Авдотьины пирожки долго не лежат!

— Угу, — нахмурился я, и мой живот заурчал от недовольства.

Помимо прочего, у меня была одна очень серьёзная проблема в новом мире. Возможно, серьёзнее даже чем сожжённый Источник. А именно — питание.

Деньги у меня ограничены, а времени разбираться в местных продуктовых лавках и способах приготовления пищи в условиях доходного дома как-то не находилось. По старой холостяцкой привычке я перебивался то пирожками у тёти Авдотьи (очень вкусными, кстати), то ещё каким фастфудом девятнадцатого века.

Он здесь, кстати, был довольно хорошо развит. Пирожки — самое ходовое. Ну ещё всякие сушки, яблоки в сахаре, запечённые груши на палочке — уличные торговцы предлагали их на каждом углу. В общем, выбор имелся.

Но мне срочно требовалась нормальная еда. После ужина в ресторане с Задориным я вспомнил, каково это — есть нормальное горячее. И теперь было очень сложно вернуться даже к таким замечательным пирожкам, как у тёти Авдотьи.

— А есть тут местечко, где можно хорошо поесть? — обратился я к Фоме.

Я не прогадал, к кому обратиться,

— Айда за мной, Григорий Романович. Ежели вы не против компании простых работяг, извозчиков и бродяг, то в одном небольшом, но замечательном трактире готовят отменное жаркое.

— Жаркое — это мне нравится, — сказал я. — Веди.

Фома явно удивился, что дворянин вроде меня согласился на подобное. Но, не спрашивая лишнего, привёл меня к небольшому трактиру на узкой улице, где с каким-то поистине волшебным проворством извозчики умудрялись двигаться в обе стороны. При том, что рядом с трактиром устроилась настоящая парковка и места было крайне мало.

Как только мы зашли внутрь, сразу ударили уютная духота и шум. Посетители набили трактир битком, и в этой тесноте смеялись, ругались и набивали животы.

Мужик слева травил какой-то анекдот про барыню и её любимого крестьянина — пошлый, конечно. В воздухе витали ароматы кислых щей, кваса и, конечно же, чего покрепче.

— О, вижу свободные места! — махнул рукой Фома и уселся за единственный стол, где мы могли уместиться.

Там, правда, уже сидели двое рабочих не слишком приветливого вида. Но возражений не последовало.

В отличие от прочих посетителей, эти двое сидели угрюмо. Хлебали какую-то похлёбку и запивали тёмным пивом.

— Марфа! — гулко гаркнул Фома. — Подь сюды! Я тебе нового гостя привёл!

Мужики за нашим столом хмуро глянули в мою сторону. Особенно их взгляды задержались на одежде. Признаться, выглядел я в этом трактире как белая ворона — светлый мундир вместо рабочей робы, потрёпанные кожаные сапоги, которые теперь выглядели как писк моды.

Со стороны пролетела ещё пара заинтересованных взглядов от других посетителей, но в целом по обстановке большинству здесь было наплевать на заблудшего дворянина.

Из кухни через несколько секунд выпорхнула крупная женщина с покрасневшими от жара пухлыми щеками. При этом двигалась она на удивление легко и быстро, а между тесно сдвинутыми столиками лавировала с такой лёгкостью, будто была размером с Дюймовочку.

— О, Лукич пожаловал! — хлопнула она по столу своей ладонью. — Тебе чё, как всегда? Или новое попробуешь? Нам тут судака завезли — пальчики оближешь!

Голос у дамы был гулкий, звонкий. Он без труда пронзал гвалт вокруг.

— Э-не, Марфушка, — помотал головой Фома. — Я уж лучше старого-доброго жаркого, как обычно.

— Эх! — вздохнула Марфа, а затем обратила внимание на меня. — А это кто у нас такой? Господин хороший, я вас раньше здесь не видела.

— Это Григорий Романович, — с важным видом представил меня Фома. — Лекарь и просто хороший человек. Чистюля, правда, каких поискать, — ухмыльнулся он.

— Господин лекарь! — обрадовалась Марфа. — Ой, как замечательно!

А следом своими пышными телесами подвинула Фому по скамейке дальше, словно он не весил ничего, и уселась напротив меня.

Сам Фома при этом оказался прижат между Марфой и работником, который скривился, будто ему надавили на больную точку. Но он не издал ни звука, а лишь сделал большой глоток пива.

— Григорий Романович, а вы, наверное, этой ночью наших мужиков спасали? — поинтересовалась Марфа. — Которые на заводе пострадали.

Ещё несколько человек заинтересованно покосились в нашу сторону.

— Было дело, — кивнул я.

— Точно! Во где я его видал! — раздался позади возглас.

Мы все обернулись. Из-за столика в углу неловко протискивался бородатый мужик в рабочей потрёпанной форме. Причём одежда была испорчена недавно, и на рукавах виднелись следы гари.

— Лекарь это! Золотые руки! — Он наконец выбрался из-за скамейки и засеменил к нам, прижимая левую руку к груди.

Теперь уж точно всё внимание посетителей обратилось в мою сторону. Кажется, спокойного послеобеденного завтрака не видать.

— Он нашего старшо́го спас, Федьку Красавчика! Хотя после того как его морду ошпарило едким паром, так его лучше не называть, хех… — почесал затылок мужик.

Едкий пар, «морда», спас… Кажется, он говорит о том человеке, которого я вырвал из рук Знахарева.

— Я неподалёку лежал, мне руку, вон, вправляли, — мужик приподнял левое плечо. — Так что всё видел. Всё! И как он того мальца отпихнул, и как Федьку спас, герой! Я ж сам не дурак, видел, как Красавчик задыхается. Да если бы не вы!.. Эх!

Он воодушевлённо, я бы даже сказал, театрально вздохнул и пустил слезу.

— Марфа! — повернулся он к хозяйке трактира. — Налей мне пиву, за доброго господина горло промочить!

Марфа с раскрытым ртом уставилась на мужика, несколько секунд молчала, поражённая представлением.

А затем её лицо начало плавно искажаться в гневе.

— Ишь ты! — подскочила Марфа, выхватывая полотенце из-за фартука. — Я те ща прям по морде налью, Фролка! Вот этой вот самой тряпкой, понятно⁈

Фролка либо был отменным актёром, либо у него действительно была травмирована рука. Но ретировался он правдоподобно и ловко, осторожно оберегая руку.

Конечно, я не вспомнил его, ведь ночью пропустил мимо себя больше сотни пострадавших, но выглядел он именно как один из них.

— Паршивец какой, а! — грозно махнула ему вслед Марфа, но затем резко переменилась в лице и с улыбкой повернулась ко мне: — Господин лекарь, вы уж не думайте, что у нас тут какая забегаловка. Ну не выгонять же таких болезных… Он вообще нормальный, этот Фролка. Просто шаловливый, зараза.

— Ничего страшного, любезнейшая, — улыбнулся я. — Но мне бы поесть, а то от запахов скоро слюной захлебнусь.

— Ой, конечно же! — опомнилась Марфа. — Сейчас, сейчас! Жаркого, да? Или судака?

— Жаркого.

— И квасу! И хлеба побольше, да! — энергично закивала Марфа. — Сейчас всё будет, господин лекарь!

И упорхнула на кухню с удивительной проворностью.

— Ну вот, привёл господина, — хмыкнул Фома и кивнул работяге, рядом с которым сидел. — А он сразу стал любимцем Марфуши… Эх! Ну что за напасть, друже!

С этими словами он вдруг хорошенько хлопнул работягу по больному плечу. Тот тут же подскочил с места, взвыл от боли, словно раненый зверь, и с разъярённым оскалом гаркнул на Фому:

— Ах ты, гад! Да я тебя!..

Он от ярости занёс руку для удара, а Фома от удивления уставился на кулак как олень на фары.

Пришлось спасать. Я перехватил летящее предплечье, но не сумел сдержать — снова переоценил собственное тело. Зато удалось отвести удар, и кулак грохнул по столешнице. Та затряслась, тарелки подпрыгнули. Но кружки с пивом

Удивительная ловкость.

— Не лезь не в своё дело, лекарь! — рыкнул на меня работяга. — Я его всё равно пришибу, заразу!

— У тебя рука болит, верно? — спокойным голосом произнёс я. — Давай гляну.

Работяга всё ещё пыхтел, словно бык перед красной тряпкой. Но тут помог его приятель.

— Кум, слухай, — поставил он кружки на стол. — Ты уже неделю с этой раной маешься, дай ты человеку посмотреть.

— Нет у меня денег, — он опустился обратно на скамейку. Выхватил свою кружку и сделал большой глоток в попытке заглушить боль. — А как меня тому подлекарю отдали, только хуже стало. Само пройдёт!

Фома осторожно, по чуть-чуть, отодвигался в сторону.

— Вот упрямый… — вздохнул второй работяга и тоже глотнул пива.

А ведь и правда, медицина тут платная. Кто из бедняков не может оплатить, становится подопытным для студентов и новичков в профессии.

Кстати, из этого вытекает ещё один вопрос. Те две сотни пострадавших, которых мы вчера обхаживали — им придётся заплатить за своё спасение или на заводе есть какой-то страховой фонд?

— И всё же давайте-ка взглянем, — я встал из-за стола, мотнул головой Фоме, и тот с радостью занял моё место. — Бесплатно. Заодно посмотрю, что там натворил подлекарь, чтобы честь лекарей окончательно не уронить. Вы, кстати, не помните, как его зовут?

— Он и не назывался, — буркнул работяга и настороженно протянул мне раненую руку.

— Давайте-ка для начала снимем кафтан, — приступил я к делу.

Помог ему снять верх и посеревшую грязную рубаху. А когда увидел, что было под рукавом, мне очень захотелось выругаться.

Грязная, пропитанная засохшей кровью повязка почти полностью почернела от грязи и засохшей крови. От раны несло резким запахом, да так что приятель больного поморщился и сделал очередной глоток пива.

Я оглянулся, понял, что трактир не место для лекарских процедур подобного плана.

— Здесь есть какая-нибудь отдельная комната, чтоб без лишних глаз была? — спросил я Фому.

— Дык можно во двор выйти, — предложил он. — Там свежий воздух, свет получше и присесть есть где.

— Отлично. Пройдёмте, — подозвал я больного. А затем снова обратился к Фоме: — Вы же раздобудьте тазик с кипячёной водой, какую-нибудь чистую ткань и спирт.

— Господин лекарь! — раздался сбоку удивлённый возглас.

Я обернулся и увидел очень заинтересованного мужика неопределённого возраста.

— А меня можно тоже подлечить? — сглотнул он. — Ежели спиртом, так…

— Нет, — отрезал я. — Это для дезинфекции, а не вовнутрь.

Мужик надулся и опустил голову. Я же вывел пострадавшего во двор — небольшой, но уютный. Обычный петербургский «колодец». Как и обещал Фома, здесь располагался деревянный стол грубой работы с пеньками вместо сидушек, где мы и расположились.

Скоро появился и сам Фома, поставил рядом всё необходимое, задержал взгляд на бутыле со спиртом, но претендовать не стал. Просто наблюдал, встав рядом с приятелем пострадавшего.

— Вас, кстати, как зовут, любезнейший? — спросил я больного.

— Ерёмой кличут, — буркнул он.

Бородатый, коренастый, лохматый — точно мишка по весне выполз из берлоги. Раненый мишка.

— А вам этот подлекарь ничего не говорил? — поинтересовался я. — Ну там, что повязку нужно менять, а рану прочищать?

Если подлекарь не знает таких элементарных вещей, то беда это, а не подлекарь. Да и повязка наложена так, что я бы руки оторвал этому подлекарю. Курица лапой и то лучше сделает.

И это уже второй такой случай за сутки. Вчера в лазарете мне попадались повязки той же школы: наложить и забыть. Похоже, в этом мире умение лечить магией отучило половину лекарей от привычки объяснять пациенту, что делать дальше.

Отличная тема для семинара. И, кажется, отличный способ нажить себе ещё десяток врагов среди коллег.

— Ничего он мне не говорил, — отмахнулся Ерёма. — Накрутил свою тряпку и отпустил. Я её на второй уже день содрал, пока лошадок снаряжал. Дымок, зараза, цапнул, значится. Да как-то цапнул — аж тряпка порвалась!

— А нынешняя повязка откуда? — я достал свой складной нож и заметил в глазах Ерёмки беспокойство.

— Ну это… — поморщился он, когда я поддел острием ткань. — Я от подкладки оторвал лоскут и намотал.

— Вот вы молодец, конечно, — помотал я головой, разрезая лоскут аккуратными движениями.

А ведь и правда. Сразу разглядеть не удалось, но это обычная тряпка. Причём бордовая, поэтому казалась полностью пропитанной кровью. На самом деле это хорошая новость, потому что под ней ситуация выглядела куда лучше, чем я предполагал.

— Хороший у вас иммунитет, — хмыкнул я, освобождая руку.

Рана припеклась к ткани, так что пришлось намочить её кипячёной водой. Ерёма тихо скалился от боли, однако старался не выдавать себя, терпел.

Я хорошенько промыл рану кипячёной водой. Под повязкой всё оказалось куда лучше: серьёзного некроза не было. Обильно протёр спиртом края раны, чтобы снять грязь и старую кровь, зачистил воспалённые участки.

Ерёме было больно, но он терпел.

— Тихо-тихо. Сейчас будет худо, а потом полегче станет, — обещал я.

Вскоре, когда я уже закончил обрабатывать рану и наложил свежую повязку, Ерёма аж заулыбался. Если там, в трактире, от угрюмости мне казалось, что ему лет сорок, то сейчас он здорово помолодел. Вот что с людьми делает простая улыбка и бутыль спирта. Даже если и не вовнутрь.

— И правда легче, господин лекарь… Чудеса! — протянул он, разглядывая руку.

— Никакие это не чудеса. Даже магии нет, — пояснил я. — Уж извините, после ночного дежурства я могу помочь только обычными средствами.

— Да разве ж это беда? — отмахнулся Ерёма. — Спасибо вам, господин лекарь. Век не забуду! Во! — дёрнул он больной рукой вверх. — Хоть час хлыстом тягай Дымка, заразу такую, тягай!

— Так, больной, — стальным голосом прервал я его восторг. — Вот этого точно не надо. Руку стараемся не напрягать, рану обязательно промывать и повязку менять каждый день на чистую. Можно кипячёную, постиранную. Я понятно объясняю? И не говорите потом, что не предупреждал.

— Понятно, понятно, — закивал Ерёма. — Всё сделаем!

— Вы, дружище, тоже проследите за приятелем, — кивнул я второму работяге.

— Конечно, господин лекарь, — тот благодарно приложил руку к сердцу. — Всё

— Уж надеюсь, — кивнул я и поднялся с пенька. — Ладно, здесь закончили. Надеюсь, там жаркое уже готово. Проголодался — жуть.

Когда мы вернулись в трактир, еда нас уже ждала. Причём не только меня — порция Фомы тоже стояла на месте, к великому его облегчению.

Жаркое вышло отменным — с картошечкой, овощами и добрыми кусками мяса. Фома отметил, что в моей тарелке мяса больше, чем положено обычно. А я сделал вид, что не услышал. Когда я ем, я глух и нем, как говорится.

Тем более что еда была очень вкусной. Я самозабвенно пережёвывал каждую ложку, закусывал ржаным хлебом — тяжёлым и тугим, таким, чтоб пожевать можно было. И запивал квасом… О-о-ох! Настоящий квас! Ядрёный, хлебный вкус аж бил в нёбо. Таких в магазине не купишь, да и нет уже тех магазинов.

Я и не заметил, как всё слопал, да так, что тарелка едва не блестела от чистоты.

— Ох, у вас и аппетит, господин, — улыбалась рядом со мной Марфа.

Она решила составить нам с Фомой и работягами компанию, но теперь предусмотрительно поставила себе табурет у торца стола. Так что Фома наслаждался пищей в полном комфорте.

— Выше всяких похвал! — я откинулся назад с великим наслаждением, а в животе разливалась приятная тяжесть. — Сколько с меня, Марфа?

— Нет! — гулко гаркнул Ерёма, распугав парочку гостей позади. — Марфа, я за него заплачу!

— Ой, да успокойся ты, полезный, — отмахнулась Марфа. — Для вас бесплатно, Григорий Романович. Вы, видно, человек хороший.

— Значит, для меня тоже бесплатно, — заулыбался Фома. — Это ж я такого хорошего человека привёл к тебе. А, Марфуша?

— Две копейки вынь да положь! — строго произнесла хозяйка трактира.

Фома вздохнул и выложил монеты. Затем мы тепло попрощались с остальными и вышли наружу. Стояла влажная питерская духота. Кажется, скоро будет дождь.

— Вот вы человек, а, — усмехнулся Фома, поправляя шляпу на голове.

— Что такое? — спросил я. — И давай уже на «ты», Фома Лукич. Ни к чему эти «выкания».

Он удивился, но спорить не стал. Видимо, первый раз такое заявление от дворянина слышит. А мне уж очень хотелось обойтись с ним без церемоний — мужик-то хороший. А я, честно говоря, немного подустал от этих аристократических замашек.

— Даже пообедать не можешь, чтоб кого-нибудь не полечить, Григорий Романович, — пояснил Фома.

— Издержки профессии, — пожал я плечами.

— Чего? — нахмурился Фома.

Видно, эти слова ему были незнакомы.

— Больные сами приходят, завидя лекаря, — махнул я рукой. — Ты, кстати, Фома, лучше подскажи мне. Есть тут где-нибудь поблизости место, где можно физической культурой позаниматься?

— Это что-то противоправное? — насторожился Фома. — Или ты про эти, как их там… театры? Так их тут как грибов по весне. Культура-с!

— Нет, — помотал я головой. — Я имею в виду место, где можно тяжести всякие потягать, побегать, гимнастику сделать. Может, парк какой хороший или помещение специализированное. А лучше и то, и другое.

Фома молча глядел на меня, сдвинув брови, словно иностранец только что спросил у него дорогу.

— Я вот, Григорий Романович, сейчас мало что из твоих слов понял, — признался он. — Но вроде как суть уловил.

— Надеюсь, — улыбнулся я.

— Если подумать… — он принялся задумчиво чесать бороду, — если хорошенько подумать… Да, знаю я одно место! У меня там знакомый работает дворником. Правда, я его пару дней как не видел. Интересно даже, куда запропал. Опять шоль по кабакам пропадает… Кхм, в общем, он говорил, мол, там собираются какие-то судари и занимаются всяким непотребством полуголые.

— Фома, ты меня сейчас точно правильно понял? — теперь насторожился уже я.

— Я имею в виду, они берут всякие железки, — пояснил Фома. — Поднимают, опускают, поднимают, опускают. Им бы в поле за плугом постоять, а они дурью маются! Ты ж вот про такое говоришь, правильно я понял?

— Ну, звучит похоже, — кивнул я. — За исключением, конечно, непотребств и той части, где нужно быть полуголым. Покажешь дорогу?

— А чего б не показать? — улыбнулся Фома. — Айда за мной, Григорий Романович!

Глава 15

Минут через двадцать мы подошли к длинному двухэтажному зданию. Среди прочих табличек у главного входа выделялась одна, явно новая, с надписью «Санкт-Петербургское атлетическое сообщество».

Так я понял, что прибыли мы по адресу.

— Кстати, Фома, — прикинул я. — А там как, бесплатно можно заниматься, как ты выразился, непотребствами? Или деньги нужно платить?

— Вообще Сенька говорил, что есть какой-то взнос, — пояснил Фома. — Но ты умудрился с нашей Федотовной задаром квартиру снимать и у скряги Марфуши бесплатное жаркое получил. Так что, думаю, как-нибудь договоришься, — уверил он. Но затем призадумался. — Или это только с бабами работает?

Понятно. Осталось только договориться о посещении на выгодных условиях. Но, как заметил Фома, во всех предыдущих случаях я имел дело с дамами. Работает ли моя харизма на мужчинах, я ещё не проверял.

Пока что я успел завести лишь двух недоброжелателей, причём обоих довольно влиятельных. Но будем надеяться на лучшее.

Мы прошли парадную, миновали узкий коридор, и уже на подходе к широким тяжёлым двустворчатым дверям начали доноситься характерные вздохи, грохот железа и подбадривающие голоса.

— Давай, давай, Фёдор Михайлович! Тяни, тяни!

Именно в этот момент, когда усатый мужчина небольшого роста, но очень сбитого телосложения поднимал тяжеленную штангу, мы с Фомой зашли внутрь.

А в следующую секунду по просторному помещению с высокими потолками прокатилось оглушительное эхо — это та самая тяжёлая штанга рухнула на пол.

— Чтоб тебя, зар-р-раза! — прорычал усач.

— Эх, да ладно тебе, Фёдор Михайлович! — принялись подбадривать его остальные. — Возьмёшь ещё! Там ведь совсем чуть-чуть оставалось, в следующий раз точно получится.

— Верно! Получится!

— Ох, да, мать честная! — пробурчал Фома мне под ухо. — Григорий Романович, а вы тоже так будете одеваться? Точнее… раздеваться.

— Ха, не знаю, — хмыкнул я. — Надеюсь, получится найти что-нибудь удобнее.

Дело в том, что эти мужчины, которые, по всей видимости, занимались тяжёлой атлетикой, были одеты в обтягивающее чёрное трико. Я сейчас вживую наблюдал так называемых силачей старой школы, на которых ориентировались многие

Эти мужчины выглядели куда скромнее современных фитнес-блогеров, но при этом казались более мужественными, серьёзными. Даже несмотря на трико.

В воображении так и всплывали картины, как этакий колоритный силач заходит в пафосный фитнес-зал и ошарашивает какого-нибудь здоровенного бодибилдера своими шикарными усами… кхм, в смысле силовыми показателями. Вот что значит натуральное питание, без этих всяких ваших стероидов и спортивной фармакологии.

Однако нас заметили. Самый старший из силачей пошагал в нашу сторону, пока Фёдор Михайлович упёрся руками в колени и тяжело дышал, чтобы прийти в себя, а остальные продолжали его подбадривать. Видимо, он был рекордсменом местного сообщества и сейчас готовился взять очень важный вес.

— Здравствуйте! — приветствовал нас подошедший мужчина.

Этот, в отличие от Фёдора Михайловича, был повыше. Сложен крепко, но скорее жилисто. И помимо таких же пышных усов, которые, наверное, были визитной карточкой данного сообщества, щеголял пышными бакенбардами.

Надеюсь, если меня сюда примут, не придётся отращивать такие завитушки. Предпочитаю быть гладко выбритым. Максимум — небольшая щетина.

— Ну, я пойду, Григорий Романович, — сказал Фома. — Всего доброго, господа!

Он слегка поклонился и спешно ретировался, оставив меня один на один с главным атлетом.

— Здравствуйте, сударь, — шагнул я навстречу и протянул руку. — Меня зовут Григорий Романович Вересаев. Очень приятно познакомиться.

— Коган Владислав Георгиевич, — ответил он с крепким рукопожатием. — Председатель Санкт-Петербургского атлетического Сообщества. То бишь заправляю тут всем. А вы, надо полагать, хотите к нам записаться?

— Верно полагаете, — кивнул я. — Хочу записаться, посещать сообщество время от времени и поправлять здоровье.

— Здоровье — это хорошо, хорошо… — Владислав Георгиевич нахмурился, изучающе взглянул на меня, при этом накручивая на палец левый ус. — Григорий Романович, мы очень рады новым товарищам, но не можем принимать каждого желающего. Видите ли, сперва нужно доказать своё мастерство. Понимаете? Вот вы когда-нибудь гирю, допустим, поднимали?

— Бывало дело, — кивнул я.

— И сколько пудов? — прищурился он.

Так, вот сейчас в голове очень быстро пришлось вспомнить, сколько килограммов в одном пуде. Вспомнил-то я быстро: килограммов шестнадцать. И чуть не ответил, но вспомнил ещё, что наибольшие веса я поднимал, во-первых, в прошлой жизни. И во-вторых — когда я был, так сказать, в расцвете сил.

А нынешнее тело? Даже не уверен, сколько оно выдержит. Поэтому решил не строить из себя крутого и ответить максимально честно.

— Ну, один пуд поднимаю точно, — заявил я.

— Ну это несерьёзно, Григорий Романович! — скрестил он руки на груди. — К тому же мы сейчас готовимся к соревнованиям с зарубежными атлетами. И совершенно нет времени делиться своим опытом, ставить технику и прочее, и прочее. Также должен предупредить, что членский взнос у нас составляет пятнадцать рублей ежемесячно. А чтобы просто здоровье поправить — уж позвольте дать совет, можно и просто прогуливаться по набережной. Ходьба замечательно укрепляет здоровье.

В этом он был, конечно, прав. Только одной ходьбой в моём случае не обойдёшься. Иногда приходилось проводить операции почти сутки, и в новой жизни нагрузки будут ничуть не меньше. А для этого требуется очень крепкое и выносливое тело, привыкшее к высоким нагрузкам.

— А давайте так, Владислав Георгиевич, — улыбнулся я. — Не вы мне, а я дам вам совет. А после предложу свои услуги. И если совет сработает, а услуги заинтересуют, обойдёмся без ежемесячных членских взносов. Мне нужно лишь право свободного посещения вашего сообщества.

— Эко вы загнули! — удивился от такой наглости Владислав Георгиевич. — Знаете, сударь, уж не примите за оскорбление… — но тут он замялся.

Он явно не хотел сказать лишнего, а потому размышлял, что именно ответить. И размышления привели к нужному мне выводу.

— Кхм, вы меня заинтересовали, признаю, — поджал он губы, глядя на меня исподлобья. — Что за совет такой и что за услуги, которые вы так высоко цените? Смело! Занимательно и смело!

— Всего лишь здравая самооценка и немного уверенности в собственном опыте, — пожал я плечами.

— Хорошо, хорошо, — покрутил он усы.

— Владислав Георгиевич, ну что вы там? — позвали его со стороны атлетов. — У нас вторая попытка. Фёдор Михайлович почти готов!

— Сейчас, сейчас, господа! — откликнулся Коган и обернулся ко мне. — Что же, Григорий Романович. Я человек азартный, признаю, поэтому предлагаю вам немного изменить условия спора.

— Излагайте, — ответил я настороженно.

— Если вы так высоко ставите свои умения, Григорий Романович, то, полагаю, и моя ставка должна быть достойной. Видите ли, наш дворник недавно пострадал и какое-то время не сможет работать, поэтому убирать наше помещение некому…

— Господин Коган, — холодным голосом произнёс я. — Прежде чем вы скажете лишнее, должен вас предупредить. Я дворянин, и некоторые предложения могу найти крайне оскорбительными.

Коган немного стушевался. Он наверняка хотел, чтобы я поработал уборщиком вместо выбывшего Сеньки. Кстати, надо будет поведать Фоме, что сталось с его приятелем.

Прежний я без раздумий принял бы эту ставку, потому что в своих силах я уверен и не нахожу ничего зазорного в подобной работе. Но нынешний я, Григорий Романович Вересаев, был потомком дворянского рода. И если бы я допустил даже возможность подобной работы, при всём моём уважении к дворникам, моей репутации пришёл бы конец.

— Давайте так, господин Коган, — я достал из внутреннего кармана мундира кошель и открыл его. — Если я не оправдаю ваши ожидания, то заплачу сумму, равную ежемесячному членскому взносу.

— Но не вступите в сообщество, — уточнил Коган.

— Разумеется, — кивнул я и достал из кошеля последние пятнадцать рублей.

Дворянин может ставить деньги, но не честь.

— Что ж, Григорий Романович, — посерьёзнел Владислав Георгиевич. — Принимаю вашу ставку. Удивляйте!

Я уверенным шагом обошёл Когана и двинулся прямиком к группе атлетов, которые уже подбодряли Фёдора Михайловича для очередной попытки взять вес.

Вообще-то он был действительно силён, а штанга даже слегка гнулась от здоровенных дисков. Многие другие снаряды здесь, кстати, были неразборными. Вдоль стены за атлетами лежали штанги с ядрами по бокам. Но места в зале хватало: едва ли не половина помещения пустовала.

Атлеты наконец обратили на меня внимание и заинтересованно следили за моим приближением.

— Господа, позвольте представиться! — громко объявил я. — Меня зовут Григорий Романович Вересаев. И мы с Владиславом Георгиевичем заключили небольшое пари, что

Фёдор Михайлович нахмурил брови и бросил взгляд на Когана, который стоял у меня за спиной. Не знаю, что он там ему показал, но Фёдор Михайлович не спешил возражать.

— Позвольте дать вам пару советов, и уверяю, в следующий раз вы возьмёте этот вес, — обратился я к нему.

Фёдор Михайлович нахмурился и хлопнул друг о друга испачканными мелом ладонями.

— Извольте, Григорий Романович, — произнёс он низким басом. — Чего ж такого вы знаете, чего не знаю я?

Глазами он явно оценил моё телосложение. Да, несмотря на то что я был выше чуть ли не на голову, в силе явно уступал. Но в чём я не уступал, так это в знании техники.

Никита, тренер ты мой дорогой! Передаю тебе привет из другого мира и надеюсь, что у тебя там всё складывается отлично. Твои старания не пропали зря!

Сперва я высмотрел для себя лёгкую штангу с небольшими ядрами. Вес мне сейчас не важен, так что выпендриваться не буду.

— Во-первых, повторяйте в точности, как делаю я, — сказал я и встал напротив Фёдора Михайловича.

Штангу положил у ног, а затем принялся зеркально показывать правильную стойку для поднятия штанги с пола с последующим жимом над головой.

— Встаньте так, чтобы гриф штанги проходил ровно над серединой вашей стопы, — объяснил я.

Когда он повторил, дополнительно подошёл и поправил положение.

— Ноги на ширине плеч или чуть уже, носки слегка развернуты наружу. Отлично, вот так.

И вернулся обратно зеркалить атлета.

— А теперь наклонитесь и возьмитесь за гриф, — продолжил я, ловя на себе заинтересованные взгляды остальных мужчин в трико. — Хват чуть шире плеч. Кисти должны быть прямыми, без переразгибания в запястьях. И очень важно — спина! Она должна быть абсолютно прямой, с естественным прогибом в пояснице, вот так…

Я продолжал показывать на собственном примере и повернулся в профиль, чтобы было лучше видно.

— Лопатки сведены. Грудная клетка расправлена. Взгляд направлен строго вперёд или чуть вверх. Теперь нижняя часть. Таз выше коленей, а плечи чуть впереди грифа. Руки в локтях полностью выпрямлены. Да, отлично, Фёдор Михайлович. Подождите, сейчас внесу коррективы.

Я снова подошёл к атлету, аккуратно поправил положение. Фёдор Михайлович нехотя слушался, но было видно, что ему непривычна такая техника.

Всё-таки атлетика здесь только зарождалась. И несмотря на натуральные и довольно впечатляющие результаты здешних силачей, спортсмены моего времени и мира ушли далеко вперёд в понимании биомеханики движений.

Но было ещё кое-что, из-за чего мой совет мог не сработать.

— Подскажите, Фёдор Михайлович, у вас относительно недавно была травма колена, я правильно понимаю?

Фёдор Михайлович удивился. Остальные тоже. Пара человек даже перешёптывались, мол, как это он узнал.

— Верно, Григорий Романович, — кивнул атлет. — Но травма уже прошла, у меня ничего не болит.

— У вас не болит. Вы верно сказали, — согласился я. — Но вы ошибаетесь, травма ещё не прошла полностью.

Я окинул зал беглым взглядом в поисках чего-нибудь подходящего и наткнулся на висящие на шведской стенке полотенца. То, что мне нужно.

Быстрым шагом пошагал к полотенцам, взял одно, проверил, достаточно ли оно эластичное. Вернулся к Фёдору Михайловичу и обвязал ему колено.

Остальные наблюдали молча.

— Вот так будет лучше, — я закончил заворачивать ткань, встал и отряхнул руки. — А теперь давайте-ка ещё раз повторим технику, сначала без веса. Ноги на ширине плеч, ага… вот-вот, верно…

Мы несколько раз повторили движения от начала до конца и закрепили технику с небольшим весом для разминки.

Первая попытка сорвалась. Штанга дошла до груди и полетела вниз: тело атлета помнило старую привычку и на середине движения предало новую.

— Не выходит, — процедил Фёдор Михайлович, багровея. — Вы мне всё сбили, господин лекарь.

— Сбил, — согласился я. — Ровно на одно движение. Вы берегли колено, и потому теряли опору. А теперь колено держит полотенце, ноги поставлены правильно, и беречь его не нужно. Тело этого ещё не знает и ведёт вас по привычному пути. Скажите ему.

Он молча посмотрел на обвязанную ногу. Потом на меня. Потом снова взялся за гриф.

Наконец настал момент истины.

Фёдор Михайлович несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, собираясь с силами, ещё раз размял шею, руки и ноги. Тронул обвязанное полотенцем колено, затем взялся за штангу и…

— Раз! — воскликнул я.

А Фёдор Михайлович поднял штангу на грудь, пока я напротив него выполнял те же движения с лёгким снарядом.

— Два!

Жим штанги вверх — плечи вздулись, руки начали разгибаться в локтях, и натужившийся, покрасневший Фёдор Михайлович, скалившись под вздёрнутыми усами, плавно поднял штангу над головой и зафиксировал положение с вытянутыми руками.

Он взял вес!

А потом с диким, радостным полукриком-полурыком уронил штангу на пол и воскликнул:

— Да!!! Получилось! Получилось, господа!

Члены атлетического сообщества заметно обрадовались взятому рекорду. Захлопали, вовсю поздравляли своего коллегу и подходили ко мне пожать руку и поблагодарить.

Затем Владислав Георгиевич подошёл ко мне сзади, опустил свою руку на плечо и усмехнулся.

— М-да, Григорий Романович… Право слово, удивили. Подскажите, где вы такую технику исполнения выучили? Небось, за границей бывали?

Он явно забеспокоился. Похоже, испугался, что зарубежные соперники окажутся лучше подготовлены.

— Да нет, и на нашей родине умельцы есть, — успокоил его я. — Но, простите, делиться информацией я не могу.

— Понимаю, понимаю, — серьёзно покивал Владислав Георгиевич. — А что за услуги вы хотели нам предложить?

— Мои условия таковы, Владислав Георгиевич, — пояснил я. — Я стану членом вашего сообщества и его лекарем.

— Так и знал! — радостно воскликнул он. — Значит, вы лекарь?

— Именно так, — кивнул я. — Надеюсь, вы понимаете: при моём ремесле постоянно дежурить рядом со штангами я не могу. Если будет что-то срочное, можете послать кого-нибудь, я прибуду, как только смогу. Также во время моих посещений я смогу приглядывать за посетителями. Взамен получаю право свободно и бесплатно посещать зал.

— Конечно, понимаю, — закивал Коган.

— Ах да, ещё одно, Владислав Георгиевич, — добавил я. — Очень важное условие. По некоторым причинам я не смогу использовать Источник в сообществе. Но уверяю, справлюсь и без магии.

Это уже заставило Когана призадуматься. Но через несколько секунд он кивнул, и мы ударили по рукам.

Затем ко мне подошёл

— Благодарю! Благодарю, господин Вересаев! — опустил он меня наконец. — Только подскажите, а с полотенцем теперь всегда придётся выступать или пройдёт когда-нибудь?

— Пройдёт, если заниматься проблемой, — кивнул я. — Понадобится некоторая терапия и специальная мазь. Чуть позже я составлю подробные указания, а пока что старайтесь не нагружать колено сверх меры и носить поддерживающую повязку. Полотенце не самый лучший вариант, конечно. Лучше сделать удобный бандаж.

— Бандаж… — будто распробовал слово Фёдор Михайлович. — Ладно, Григорий Романович, что-нибудь придумаю. Благодарю.

Атлеты вернулись к обсуждению рекорда, а ко мне снова обратился Коган.

— Вы как, Григорий Романович? — поинтересовался он. — Покажете что-нибудь сегодня? Конечно, в вашем костюме это будет делать не очень удобно, но у нас есть запасные костюмы.

Я ещё раз взглянул на эту замечательную спортивную форму, призадумался и помотал головой.

— Нет, благодарю, Владислав Георгиевич. К сожалению, мне уже нужно спешить. Ночка, если честно, была тяжёлая, и заниматься после таких нагрузок не стоит. Я хотел найти подходящее место и приятную компанию — и нашёл и то и другое. Вернусь через пару дней, как будут время и силы.

— Жаль, — пошевелил усами Владислав Георгиевич. — Я с радостью посмотрел бы на вашу технику упражнений. Чуется мне, с вами мы далеко пойдём, а? Ну ладно, давайте тогда сейчас подпишем все бумаги, внесём вас в членский журнал, и ступайте с миром.

Он отвёл меня в небольшую каморку. Что-то вроде тренерской и офиса одновременно. Всё было заставлено спортивными журналами, вырезками из зарубежных и российских газет о всяческих силачах и атлетах.

На одной из газетных вырезок я с удивлением обнаружил отличную фотографию Поддубного, на которой он опрокидывал какого-то здоровенного мужика.

Значит, и Поддубный здесь есть? Если так, нужно при возможности с ним познакомиться.

Но в целом я в тренерской не задержался. Добавил своё имя в журнал, поставил подпись, составил список рекомендаций для Фёдора Михайловича. И через пару минут вышел из здания уже членом Петербургского атлетического сообщества.

Оставался ещё один момент: заниматься в трико мне ой как не хотелось. Я больше привык к нормальному спортивному костюму, а таковых здесь ещё не шили.

Что ж… Кажется, пришло время немного изменить местную спортивную моду. Трико явно не для меня.

━─━────༺༻────━─━

Особняк Лазаревых. Тем временем…

Иван Николаевич Лазарев мерил комнату шагами. Дома он не пользовался тростью, и потому привычного нервирующего стука не было.

Но Анне Ивановне, его дочери, от этого было не легче. Она сидела в кресле, опустив голову и вся сжавшись, наблюдая за прихрамывающим отцом.

Его молчание было куда тяжелее любого разгневанного крика.

— Дочь, — наконец-то тихо произнёс Иван Николаевич.

Но даже этот тихий голос так разрезал тишину, что Анна содрогнулась.

— Я от тебя такого не ожидал. Я терпел твои вольнодумства, твою дружбу с этой купеческой дочкой. Да, наверняка это она так на тебя повлияла.

— Папенька, нет, ты не прав. Арина не…

— Тихо, — процедил Иван Николаевич.

Он резко остановился и пронзительно уставился на Анну.

— Ты моя единственная дочь. Наследница нашей семьи, — отец тяжело вздохнул, и гнев на его лице постепенно сменился усталостью и печалью. — Дочь, твои поступки в тот же миг отражаются на мне и на нашей семье. Прошу, пойми это.

Анна молчала. Она была хорошей дочерью и любила своего отца, ведь это был единственный родной человек в её жизни. Но в последнее время она не могла закрывать глаза на некоторые вещи, хоть и боялась сказать ему, что он не прав.

Иван Николаевич тихо вздохнул и медленно подошёл к дочери. Сел на кресло рядом с ней, положил свою руку на нежную ладонь Анны. Девушка тут же почувствовала тепло, от которого стало спокойнее. Внутреннее напряжение ослабло.

— Возможно, Станислав Викторович откажется от помолвки, — сказал Иван Николаевич.

Анна вздрогнула, взглянула на отца и тихим, трепещущим голоском спросила:

— Это правда? Ты уверен?

Иван Николаевич удивлённо нахмурился. Анна же затаила дыхание в ожидании ответа.

Она и сама не понимала, чего в этой новости для неё больше — тревоги или облегчения.

— Возможно… — повторил Иван Николаевич уже немного более твёрдым голосом. — По крайней мере, он был крайне недоволен, когда передал мне новость. И явно искал момента поскорее закончить нашу встречу.

Анна снова опустила взгляд, а губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка.

Конечно, отец говорил о помолвке как о состоявшемся факте, но её на самом деле ещё не было. Главы семейств договорились только между собой. Но Иван Николаевич слишком любил дочь, чтобы не давать ей никакого права выбора. А Станислав славился упрямством и успел сделать себе имя, чтобы безропотно соглашаться с каждым решением своего отца.

Поэтому обе стороны ожидали, как поладят Анна и Станислав. И если раньше Анна молча сомневалась в выборе отца, но не хотела его расстраивать, то теперь появился тот, ради кого она могла набраться смелости и пойти против воли самого близкого человека.

— Ладно, дочь, — вздохнул Иван Николаевич и, чуть скривившись, встал с кресла.

Старая травма, давным-давно оставленная чёрным магом, до сих пор мучила одного из лучших лекарей Петербурга.

Анна очень хотела бы помочь отцу, но чтобы найти исцеление от чёрной магии, нужно её изучать. А таких книжек нет даже в личной библиотеке Лазаревых.

— Я пойду вздремну, — предупредил Иван Николаевич. — Ты тоже ложись. Нам обоим нужно хорошо отдохнуть и привести мысли в порядок.

— Хорошо, папенька. — Анна встала, поклонилась отцу.

Проводила его взглядом… и улыбнулась. Новость о возможной отмене помолвки её заметно порадовала.

━─━────༺༻────━─━

Было не так-то просто объяснить портному, что именно я от него хочу. Посмотрел он на меня… странно. И цену заломил немалую — пять рублей. Треть всех моих денег, между прочим.

Надеюсь, оно того стоило. Всё-таки это вложение в собственный комфорт, без которого можно поехать кукушкой. И в собственное здоровье без применения обтягивающего трико.

К подобному комфорту я относил ежедневные водные процедуры, на чём Фома Лукич неплохо на мне зарабатывал. А вот со спортом получилось даже дешевле, чем я предполагал.

Хотя, конечно, ещё посмотрим, чего мне будет стоить новая должность спортивного

Выходной у меня, конечно, был, но мозг уже разогнался, так что после портного я отправился в университетскую библиотеку.

Официальная наука о выжженных Источниках говорила ровно одно: не восстанавливаются. Дальше шли осторожные формулировки про укрепление повреждённых Источников, про режим, про воздержание от нагрузок. Ни одного случая восстановления с нуля. Ни одного намёка, что кто-то хотя бы пробовал.

Зато чёрная книга в моём саквояже утверждала обратное. Разница между ней и всей университетской библиотекой была в одном: книга предлагала взять Источник у кого-то другого.

В университете я провёл три часа. Начали формироваться пока ещё смутные представления о том, что мне делать с Источником. Появились некоторые идеи, но их предстояло обдумать более тщательно и вдали от посторонних глаз.

Уже ближе к вечеру отправился домой с приятным чувством выполненной работы. По пути прихватил пирожок тёти Авдотьи — вечерами она готовила новую партию.

Так что сейчас вернусь, хорошенько перекушу и снова возьмусь за чёрную книгу. С ней моё скорочтение не работало, потому что некоторые страницы были написаны даже не обычным дореволюционным (по меркам моего прошлого мира) языком, а будто бы ещё более древним. К тому же там постоянно мелькали какие-то схемы, символы и части заклинаний.

А ещё нужно придумать, как замаскировать эту книгу. Таскать её с собой постоянно я не могу. А скрытое дно в саквояже, уж как мне думается, не такая редкая штука, как хотелось бы. Если вдруг случится настоящий обыск, книгу найдут.

С этими мыслями и запахом горячих пирожков в носу я завернул во двор дома, где меня тут же окликнул Фома:

— Григорий Романович! — помахал он, стоя с метлой на дорожке. — Тут к тебе это, молодой господин пожаловал. Очень взволнованный.

— Молодой господин? — повёл я бровью.

А скоро показался и он сам. Выскочил из парадной и со всех ног ринулся прямо ко мне.

— Григорий Романович! Как хорошо, что вы здесь!

Это был Пётр Анисимов, мой студент. Глаза краснющие, волосы вздыбленные, на лице отчаяние. Судя по виду, нормально он не спал уже давно.

— Григорий Романович! — Он чуть не врезался в меня, но вовремя затормозил, а затем вдруг поклонился в пол. — Моей сестре нужна помощь! Срочно!

Глава 16

Пётр выглядел до ужаса испуганным. Его руки тряслись, в голосе пробивалась дрожь. Казалось, он вот-вот расплачется прямо так — склонившись в глубоком поклоне во дворе доходного дома, который принадлежал его семье.

— Прошу, Григорий Романович! Сколько угодно! — сквозь зубы цедил он. — Если вы её спасёте, мы заплатим сколько угодно! Вы нужны сейчас, прямо сейчас!

Фома пребывал в шоке. Он отлично знал сына своего работодателя и явно не ожидал его увидеть в таком положении.

— Так, Пётр, — строгим голосом окликнул я студента. — Встань ровно. Ты будущий лекарь или кто?

Это подействовало. Парень взбодрился и вытянулся по струнке, словно оловянный солдатик. А вместо ужаса во взгляде появилась такая растерянность, словно я вызвал его к доске.

— Ты и в больнице будешь так же мямлить на глазах у пациентов и служащих? — продолжил я приводить парня в чувство. — Раз дело срочное, спокойно объясни ситуацию. Тараторить — только время тратить.

— Понял, Григорий Романович! — воскликнул Пётр. — Спасибо! Спасибо вам.

— Фома Лукич, — обратился я к дворнику и протянул ему свёрток с пирожками. — Возьми, подкрепись. Угощаю.

— Благодарствую, Григорий Романович, — улыбнулся Фома, принимая гостинец. — Уверены, что по дороге не хотите подкрепиться?

Ранее мы перешли на «ты», но Фома придерживался формальностей при посторонних.

— Нет, — помотал я головой. — Кто знает, что там за случай. Полный живот может помешать.

— Григорий Романович, — осторожно произнёс Пётр. — Поспешим, прошу вас. Сестре совсем плохо, и только вы сможете понять, что именно с ней происходит.

— Сейчас пойдём, не волнуйся, — кивнул я. — Только сбегаю за саквояжем с инструментами и можем выдвигаться.

— Не нужно саквояжа! — помотал головой Пётр. — У нас дома есть всё необходимое, все инструменты и даже лаборатория. Быстрее, Григорий Романович, умоляю!

— Ладно, — нахмурился я, услышав про целую лабораторию. — Веди. Поймаем экипаж и двинемся. Надеюсь…

— Нельзя экипаж, Григорий Романович, — возразил Пётр. — Там сейчас столпотворение, дорогу перекрыли. Я сам повозку бросил, до вас бежал. А счёт может быть уже на минуты!

— Тогда не будем терять времени, — я глубоко вздохнул.

Вот уж, как говорится, бойся своих желаний. Хотел позаниматься спортом — и пожалуйста, вот тебе спорт. Забег на скорость с препятствиями в городской среде.

Мы ринулись в путь.

━─━────༺༻────━─━

Пётр быстро начал задыхаться и глотать ртом воздух. Он не успел перевести дух после своего первого забега, но даже так бежал из последних сил, не отставал и даже не прервался ни на секунду, чтобы передохнуть. Однако быстро бежать он уже не мог, и потому через десять минут умеренного бега мы оказались в поместье купеческого рода Анисимовых.

Во внутреннем дворике с небольшим фонтаном по центру нас встретил дворецкий.

— Аркадий! — воскликнул Пётр. — Скажи отцу: я привёл лекаря. Как там Мария?

— О, не волнуйтесь, Пётр Демьянович! — Дворецкий ускорил шаг, чтобы встретить его. — Лекарь уже прибыл, он занимается Марией Демьяновной. Всё хорошо, молодой господин, уже всё хорошо.

— Как? Лекарь? — ахнул Пётр. — Да кто же… Ах, точно! Дегаль!

— Значит, мои услуги больше не потребуются? — уточнил я, прохаживаясь, чтобы восстановить дыхание.

Но вместо того чтобы успокоиться, и без того покрасневший Пётр разволновался ещё сильнее.

— Скорее, Григорий Романович! — воскликнул он. — Пока он там чего ещё не наворотил. Скорее! — и рванул к парадному входу мимо ошарашенного Аркадия.

Я последовал за студентом и скоро оказался в холле поместья с мраморным полом, потолком высотой в два этажа и широкой лестницей наверх.

— Отец! Матушка! — закричал Пётр. — Я привёл помощь, слышите! — и обернулся ко мне. — Григорий Романович, они в Машкиной комнате.

Поспешно мы поднялись наверх, на второй этаж. Пётр стремглав ворвался в комнату своей сестры и как вкопанный встал в паре

Первым был статный мужчина с ярко выраженным купеческим брюхом, он держал в руке пачку ассигнаций. Его черты лица напоминали самого Петю, так что нетрудно было узнать в нём главу семейства.

Его держала за руку полненькая женщина лет сорока. Выглядела она так, словно не спала последние сутки, и сейчас единственное, что удерживало её на ногах, — эта самая мужнина рука.

Третьим был мужчина примерно их возраста в светлом лекарском мундире. Загорелый, кучерявый, с длинным сгорбленным носом и острым подбородком, он глядел на меня особенно подозрительно и недовольно. Наверное, потому что уже тянул руку к деньгам, когда мы их прервали.

Но важнее всех сейчас была девушка, лежавшая на кровати с гримасой страдания на бледном остром лице. Она не смотрела на меня и, скорее всего, не обращала внимания ни на кого из присутствующих. Даже беглого взгляда хватило, чтобы понять всю серьёзность ситуации. Пётр не зря гнал лошадей.

— Петя, — скривился глава семейства. — Потрудись-ка объяснить, что происходит.

— Батюшка, — шагнул вперёд Пётр. — При всём уважении к господину Дегалю, — он почтительно кивнул лекарю, — я настаиваю, чтобы Машу сперва осмотрел Григорий Романович. Лучшего диагноста в Петербурге не сыскать, я лично в этом убедился. Мы не можем рисковать.

Батюшка с матушкой снова растерянно перевели свои взгляды на меня, но ничего не успели сказать.

— Григорий Романович… кажется, Вересаев, верно? — с каким-то явно недовольным тоном произнёс Дегаль.

— Вы правы, — кивнул я в приветствии.

— Наслышан, наслышан, — вздёрнул он подбородок — Слухи ходили, вы здорово поработали прошлым вечером. Правда, когда я прибыл, вас на месте не наблюдал. Меня зовут Андре Иосифович Дегаль.

— Что ж, коллега, приятно познакомиться, — ровно ответил я, попутно обратив почти всё внимание на девушку в кровати. — О вас я, к сожалению, ничего не слышал. Когда вы прибыли, я, вероятно, находился в лазарете. Меня туда направил Иван Николаевич.

— Ваше благородие! — глава семейства Анисимовых наконец-то опомнился и обратился ко мне. — Приносим свои извинения, Пётр вас побеспокоил без надобности. Однако в ваших услугах мы не нуждаемся: господин Дегаль уже давно оказывает нашей семье честь своим покровительством и лечит нас. И мы полностью ему доверяем!

— В навыках уважаемого коллеги, — кивнул я в сторону Дегаля, — у меня никаких сомнений нет. Однако сейчас я вижу больную в крайне плохом состоянии. И раз уж я здесь, позвольте поучаствовать в определении диагноза.

— Диагноз уже установлен, — Дегаль недовольно скрестил руки. — У Марии Демьяновны болезнь почек — пиелонефрит, осложнённый уретритом. Состояние несомненно плохое, соглашусь. И действовать необходимо как можно скорее. Но накопленной за ночь магии мне хватит, чтобы стабилизировать её состояние. А в дальнейшем уж начнём искоренять болезнь.

— Григорий Романович, — тихо произнёс Пётр, шагнув ко мне поближе. — Пожалуйста, посмотрите Машу. Она болеет уже третью неделю и становится только хуже. Я боюсь… боюсь, что она…

Парень никак не мог заставить себя произнести самое страшное. Но я здесь, и сделаю всё, чтобы договаривать не пришлось.

Не уверен насчёт диагноза, но Мария выглядела действительно плохо, и в чём он точно был прав — действовать необходимо быстро, уже в ближайшие минуты. Однако прежде чем приступать к делу, следовало разобраться с неразберихой среди присутствующих.

— Пётр, — негромко возмутился Дегаль. — Вы сомневаетесь во мне?

— Конечно нет, дорогой вы наш, — выступил вперёд глава семейства. — Петя просто не в себе, ваше благородие.

— Демьян Афанасьевич, — сдвинул брови лекарь, — я прибыл по вашей просьбе, несмотря на крайнее истощение после вчерашних изнурительных операций над пострадавшими из-за аварии. Мой Источник только начал восстанавливаться, но вместо того, чтобы отдыхать и набираться сил, я здесь, обрекаю себя на ещё один день пустоты!

— Мы всё понимаем! Всё отлично понимаем, господин Дегаль! — начал оправдываться Анисимов. — Да не обращайте вы внимания на Петьку. Волнуется он за сестру, вот и всё. Сейчас со всем разберёмся… Что вы делаете, Григорий Романович⁈ — прервался он, заметив, как я подхожу к кровати.

В этих бессмысленных спорах они забыли про самое важное. А Мария тем временем чахла на глазах.

— Господа, — начал я говорить, — давайте будем благоразумны. Разве не гласит замечательная поговорка, что одна голова хороша, а две лучше? — я взглянул на Анисимова. — Если вы установили диагноз, господин Дегаль, неужто не хотите получить ещё одно подтверждение от коллеги? Если до вас дошли правильные слухи обо мне, конечно.

Дегалю обращение не очень понравилось. Он нахмурился, пару секунд размышлял, но всё же согласился.

— Хорошо, Григорий Романович, но это не должно быть долго. Необходимо как можно скорее приступить к лечению.

— Я постараюсь сделать всё быстро, — согласился я. А затем повернулся к студенту: — Пётр Демьянович.

— Да, Григорий Романович? — подскочил парень.

— Расскажи мне подробно, как протекала болезнь у пациентки. С самого начала и во всех деталях.

— Маша — она… — начал было Пётр, но я его прервал.

— Сейчас это не Маша, не твоя сестра, Пётр. Сейчас это пациентка. Охлади рассудок и старайся не поддаваться эмоциям, они сейчас ни к чему. Вспоминай детали и анализируй ясно.

— Х-хорошо, — кивнул Пётр.

А пока он собирался с мыслями, я провёл первичный визуальный осмотр больной. Мария выглядела измученной и очень слабой. Приложил руку к потному лбу и понял, что у неё сильный жар. Затем приступил к более тщательному осмотру — сперва начал проверять пульс и давление.

— Маша, кхм, то есть пациентка, — поправился Пётр. — Около двух недель назад начала жаловаться на боли в спине. Она занимается танцами, и во время одного из занятий ей стало плохо. Потом боли стали повторяться.

— Да, мы тогда определили, что это проблемы спины, — вставил своё слово Дегаль. — И небезосновательно, у Марии Демьяновны уже были похожие травмы. Так что я уверен: причину тех болей определили верно. Это вообще другой случай, не связанный с текущим состоянием, Пётр.

— Ваше благородие, — обратился я к коллеге. — Прошу, проявите сдержанность, всё-таки отвечает мой студент. В ваших знаниях я

Взгляд Дегаля сверкнул льдом. Он понял, что скрывалось за этими словами.

— Как пожелаете, Григорий Романович, — процедил он и отвернулся к окну.

Демьян Афанасьевич и его супруга обеспокоенно переглянулись. Но сейчас они боялись нагнетать обстановку дальше, и держали языки за зубами. Всё-таки несмотря на то что меня привели безо всякого одобрения, за дочь переживали оба родителя.

— Пётр, продолжайте, — кивнул я студенту.

Давление у девушки было низкое. Жар, по моим прикидкам, был в районе сорока градусов. Всё очень серьёзно.

— Боли постоянно появлялись и исчезали, ей прописали уменьшить нагрузки, растираться и сохранять покой. Но три дня назад состояние ухудшилось, — продолжал студент. — Боли в пояснице стали невыносимыми. Появились жар и рвота. Пациентка жаловалась на болезненные мочеиспускания.

— Характер? — спросил я. — Частота и объём?

— Частые и малого объёма, — вспоминал Пётр, смущённо покраснев.

Непросто ему было говорить о подобных вещах в отношении сестры. Но взгляд вскоре загорелся — видно, он подумал, что я нащупал дорожку к истине. И, возможно, он был прав.

Правда, всё могло быть не так, как он ожидал.

— Господин Дегаль поставил диагноз пиелонефрит, — продолжал Пётр. — Я поначалу думал, что это аппендицит, но…

— Но никаких симптомов, характерных для аппендицита, не наблюдалось, — снова вставил Дегаль. — Мышцы живота не напряжены. Боль в пояснице, в области правой почки, а не спереди, в нижней части, как это обычно бывает.

— Коллега, — уже твёрже обратился я к нему.

— Да-да, не мешаю вашему сбору анамнеза, — он отвернулся обратно и замолчал.

Конечно, мнение полноценного лекаря было бы очень кстати. Но сейчас Дегаль вымотан тяжёлой работой, в чём я его прекрасно понимаю, и уязвлён в чувствах. У него замылился взгляд. Он вёл пациентку долгое время и сейчас не в состоянии посмотреть на ситуацию со стороны, под иным углом.

Мне требовался более непредвзятый, критический взгляд на ситуацию.

Заодно я решил проверить слова Дегаля. Живот действительно не был напряжён, что нехарактерно для обычного аппендицита. А при нажатии девушка никак не реагировала. Она находилась в затуманенном, но всё же сознании.

— Когда случилось обострение? — спросил я студента.

Но тот не сразу вспомнил детали, а вместо него ответила сударыня Анисимова:

— В обед, Григорий Романович, — подалась она вперёд.

Демьян Афанасьевич хотел было остановить её, но женщина проявила норов и решила принять участие в обсуждении.

— Петенька спал, не знал о произошедшем, — объяснила она. — Мы как раз собирались обедать, и я помогала Машеньке, хотела накормить её куриным бульоном. Больше в неё ничего не влезало. И вдруг стало совсем худо!

— Мама, — раздался вдруг тихий, слабый голосок девушки.

— Очнулась! — воскликнула госпожа Анисимова. — Доченька моя очнулась! Как ты себя чувствуешь?

Она кинулась к кровати, присела на самый край и обхватила руку дочери.

— Болит, — тихо произнесла девушка.

— Где болит, Мария Демьяновна? — спросил я.

Девушка медленно повернула на меня голову, взглянула блёклыми глазами и чуть ли не одними губами прошептала:

— Спина. Справа. Тошнит…

И правда, по виду её вот-вот снова должно было вырвать. Но, видно, уже было нечем.

— А вот здесь? — я коснулся низа живота.

Всё-таки проверить гипотезу Пети про аппендицит стоило.

— Не знаю, — не сразу ответила Мария Демьяновна. — Ноет. Всё тело.

Пока мимо. Но что-то не давало мне покоя. Мысль крутилась совсем рядом, а ухватить её никак не получалось.

Тогда продолжим обследование.

— Голубушка, — улыбнулся я ей, — сейчас мне нужно будет кое-что проверить, хорошо? Потерпите немного, прошу вас.

Девушка молча кивнула. Я же подозвал Петю, и вместе мы положили её на бок, после чего я простукал поясницу и получил мгновенную реакцию.

— Больно, — вяло простонала Мария.

— Да что же вы делаете! — забеспокоилась госпожа Анисимова.

— Оставьте в покое мою дочь, Григорий Романович! — вспылил Демьян Афанасьевич. — Господин Дегаль уже провёл обследование, он делал то же самое, что и вы. Ни к чему причинять лишнюю боль девочке.

Я взглянул на Дегаля, но тот лишь молча, едва заметно ухмылялся. И, возможно, не зря.

— Коллега, — обратился я к нему. — Вы проводили анализы?

— Конечно, — ответил он. — Извольте изучить.

С этими словами Дегаль подошёл к прикроватной тумбе, где лежала его сумка. Достал из неё тетрадь и протянул мне.

— Анализ мочи, крови… — пробормотал себе под нос, изучая содержимое. — Воспаление, всё верно.

И вернул тетрадь обратно.

— Ну, теперь видите? — победным тоном спросил Дегаль. — Случай, несомненно, серьёзный. Да, несчастная Мария Демьяновна вынуждена была терпеть сначала проблемы со спиной, а потом заработала пиелонефрит. Трагическая случайность, но, уверяю, я справлюсь. И скоро сударыня продолжит свои занятия танцами.

— Благодарим вас, благодарим! — как-то слишком уж очевидно принялся заискивать перед ним Демьян Афанасьевич. — Вы уж простите, господин Дегаль, за неудобства. Петька парень молодой, волнуется за сестру, не более.

— Да, полно вам, — улыбнувшись, кивнул лекарь. — Я всё понимаю. Эмоции. Ему ещё многому предстоит научиться, если он хочет стать полноценным лекарем.

Пётр насупился с покрасневшими ушами. Но глядел на сестру упрямо, что-то он недоговаривал. Или, возможно, не мог сформулировать мысль.

Ах да, точно! Теперь понял, почему Анисимов так стелется перед Дегалем. Лекари же, как правило, дворяне. И иметь такого мага в близких знакомых многого стоит. Особенно если целитель с именем и большим опытом.

Вот, кстати, одно из основных отличий с исторической ситуацией из моего мира. Там в лекари шли мещане, средний класс. А дворяне занимались войной и администрацией. В этом мире магия внесла свои коррективы, поэтому глава купеческого семейства и заботится о том, чтобы целый дворянин не прекратил их опекать.

— Ну так что, Григорий Романович, надеюсь, сомнений у вас больше не осталось. Можем приступать к лечению? — поинтересовался Дегаль.

Я аккуратно уложил Марию обратно, встал и принялся размышлять.

— Возможно, вы правы, ваше благородие. Всё указывает на пиелонефрит, осложнённый уретритом.

— Это что выходит… — опешил Пётр. — Зря я вас побеспокоил, Григорий Романович?

— Вот именно, — кивнул Дегаль. — И суету поднял совершенно напрасно. Пётр, как

— Или нет, — наконец понял я одну деталь.

— Что? — удивился Дегаль.

— Позвольте мне проверить ещё одну вещь, господа, — проговорил я быстро.

В голове вдруг всплыл один случай, удивительно похожий на этот. Я читал о нём в зарубежной статье, ещё в прошлой жизни.

И каким бы отталкивающим ни показался мне Дегаль, сейчас мне резко захотелось, чтобы он оказался прав.

— Да пожалуйста, — пробурчал он. — Однако, боюсь, вы зря теряете время.

— Григорий Романович, — строго обратился Демьян Афанасьевич. — Может, уже хватит? Вы же согласились с диагнозом!

Я, не слушая этих двоих, аккуратно взял Марию за лодыжку и медленно поднял её прямую правую ногу вверх.

— Ай-яй-яй! — отреагировала она, на этот раз резко и громко. — Больно!

— Где именно? — быстро спросил я.

— В пояснице… тянет…

— Да что ж вы творите! — осела госпожа Анисимова.

— Ваше благородие! — зарычал раскрасневшийся Демьян Афанасьевич. — Прошу, уйдите! Или я буду вынужден уволочь вас насильно!

Он уже направился ко мне, но путь ему преградил Пётр.

— Нет, отец, подожди.

— Сын, ты что делаешь? — ещё сильнее разозлился отец семейства.

— Я доверяю Григорию Романовичу, — настоял на своём Пётр. — Прошу, дай ему закончить осмотр.

А пока они спорили, я сделал ещё одну проверку. Надавил на точку Пти — мягкое место между широчайшей мышцей спины, косой мышцей живота и гребнем подвздошной кости.

— Больно! — резко вскрикнула Мария, чуть изогнувшись в пояснице.

Из-за этого ей стало ещё больнее, но для меня важно было другое: первая реакция пришлась именно на место нажатия.

— Вы действительно полагаете, что это аппендицит? — догадался по моим действиям Дегаль.

И тут старший и младший Анисимовы наконец-то замерли.

— Аппендицит? — удивился Пётр. — Я… я был прав?

— Именно так. — Я аккуратно уложил Марию.

Причём его догадки можно было объяснить либо удивительной наблюдательностью, либо ошибкой выжившего, либо — чем-то другим.

Я встал, а затем как можно более серьёзным и убедительным голосом произнёс:

— Господа, у Марии Демьяновны ретроцекальный аппендицит, осложнённый абсцессом. Требуется срочная операция.

— Вздор! — заупрямился Дегаль. — Всё указывает на пиелонефрит. Аппендицит протекает по-другому, с другими симптомами. Неужели вы не понимаете такой очевидной вещи?

— Это именно аппендицит, — настоял я. — Две недели назад она действительно могла просто потянуть спину, но сейчас важнее, что у неё было вялотекущее воспаление червеобразного отростка. Хронический аппендицит, который может длиться неделями, а то и месяцами. Усугубилось это тем, что из-за его нетипичного расположения боль ощущалась не внизу живота, а в пояснице, маскируясь под травму. А сейчас этот аппендицит уже осложнился абсцессом. Немудрено, что вы приняли это за другую болезнь. Случай довольно редкий.

Если он вообще был хотя бы раз зарегистрирован в этом мире до сих пор.

— О чём вы говорите? — заволновался Демьян Афанасьевич. — Господин Дегаль, скажите что-нибудь. Он ведь не прав?

Госпожа Анисимова резко побледнела, услышав эту новость. Она сидела, закрыв рот ладонью, и, казалось, боялась пошевелиться.

Но оба сейчас уставились на Андре Иосифовича.

— Если подумать, — нахмурился он, разглядывая Марию, — я не уверен. Аппендицит такой нетипичный, но эти два признака…

— Господин Дегаль, — поторопил я коллегу. — Согласно закону, перед проведением сложной операции необходимо собрать консилиум целителей. Но у нас нет времени. Сейчас есть только вы и я, поэтому прошу, прислушайтесь к своему опыту. И оцените ситуацию с другой стороны. Операция предстоит сложная, и готовиться нужно немедленно, или мы её потеряем в ближайшее время. Счёт идёт на минуты.

— Вот именно, — Дегаль глянул на меня исподлобья. — Операция сложная и очень рисковая, и времени нет. А правы ли вы или нет, мы сможем узнать, только когда вскроем брюшную полость. Иного пути нет.

Сударыня Анисимова на пару мгновений потеряла сознание и чуть не упала, но Пётр и Демьян Афанасьевич разом её поймали.

— Даже если вы правы, Григорий Романович, в чём я сильно сомневаюсь, — признался Дегаль. — Мне не доводилось оперировать в подобных случаях. К тому же сейчас я пребываю без сил, и моей магии может не хватить, если что-то пойдёт не так.

— Я проведу операцию, — сказал я. — Господин Дегаль, повторюсь — слухи обо мне небезосновательны. Но мне потребуется ваша помощь, чтобы увеличить её шансы. Вы правы, операция сложная и рискованная.

В том случае, о котором я читал в статье, всё решилось просто. Нужно было всего лишь сделать рентген. В этом мире я ещё не слышал про это исследование, да и времени на него не было бы. А магия, которая позволяла бы обследовать организм подобным образом, была крайне редка.

Я посмотрел на бледное лицо Марии, на её дрожащие ресницы. На отца, готового меня вышвырнуть, и тем самым избавить себя от самых тревожных мыслей.

И на Дегаля, который раздумывал, соглашаться ли на рискованную операцию.

До больницы Мария может не дотянуть — судя по её состоянию, я прибыл в самый последний момент. Придётся действовать без должного обследования с крайне нетипичным диагнозом, который удалось поставить лишь перед самой операцией. К тому же полноценной магии, способной снизить риски, у нас нет.

Он смотрел на меня внимательно, не моргая. От его ответа зависело, получит ли Мария Демьяновна шанс снова заниматься любимыми танцами.

— Григорий Романович, — наконец-то решился Андре. — Как лекарь, ведущий Марию Демьяновну, я запрещаю эту операцию. Демьян Афанасьевич, если вы позволите господину Вересаеву вскрыть вашу дочь, я умываю руки, а он ответит за её смерть перед коллегией целителей.

Глава 17

Напряжение в комнате возросло. Дегаль смотрел на меня ровным взглядом. В нём не было ни самолюбования, ни какой-либо ухмылки. Он был опытным лекарем и потому размышлял хладнокровно.

— Вы правы, Григорий Романович, — решил объясниться он. — Проведённые вами манипуляции могли бы указывать на аппендицит. Однако ваша версия крайне нетипична. В текущей ситуации её не подтвердить хотя бы с какой-либо долей вероятности, а предложенное вами решение слишком опасно. Риск осложнений во время операции огромный, Мария может погибнуть прямо в процессе.

Сударыня Анисимова испуганно вздохнула. Её одолел приступ тошноты. Петя быстро налил из графина неподалёку немного воды и

— Если прибавить к этому то, что основные симптомы указывают именно на пиелонефрит, — продолжал Андре, — а давление на точку Пти и поднимание ноги могли просто усилить симптомы из-за запущенного состояния — и можно сделать очевидный вывод. Поэтому, — обратился он уже к родителям девушки, — повторюсь ещё раз, действовать нужно срочно. Однако операция сейчас ни к чему. Мне нужно приступить к воздействию целительством, чтобы облегчить состояние Марии.

— Сколько вам потребуется времени, Андре Иосифович? — спросил я.

Дегаль сдвинул брови и чуть улыбнулся. Наверное, подумал, что смог меня убедить.

— Около часа. Может быть, полтора. Сейчас мне придётся действовать медленно и осторожно из-за состояния Источника.

Я посмотрел на девушку и понял — счёт идёт в лучшем случае на минуты. Каждое мгновение нашего спора ухудшает её состояние.

— Если господин Дегаль ошибается, делать операцию будет уже поздно, — обратился я к родителям девушки.

Сейчас именно от них зависело, к чьим словам прислушаться. Далеко не лучший вариант, но иного у нас нет. Вряд ли я смогу помочь, если попытаюсь взять Марию в заложники.

— Я готов провести операцию, — настоял я. — И беру полную ответственность за свои действия.

В комнате повисло молчание. Всё зависело от четы Анисимовых. Даже Пётр молчал. Он боялся смотреть на родителей и лишь со страхом наблюдал, как на глазах чахнет его любимая сестра.

— Что же, — начал было Демьян Афанасьевич, — в таком случае всё предельно…

— Постойте! — воскликнула вдруг сударыня Анисимова.

— Марго! — удивился Демьян Афанасьевич. — Ты с ума сошла⁈

— Нет, — помотала головой женщина. — Машенька болеет уже долгое время. И сколько бы господин Дегаль ни старался, лучше не становилось. Я наблюдала за этим каждый день и лишь надеялась на хороший исход, но он так и не наступил.

— Сударыня, — попытался оправдаться Дегаль. — Я же объяснял, что текущий недуг не связан с болями в спине напрямую. Это лишь трагическое стечение обстоятельств.

— Неважно, — взгляд Маргариты Анисимовой горел решимостью. — Я чувствую, что нужно действовать иначе. Петя, — обратилась она к сыну. — Ты что думаешь? Ты же учишься на целителя.

— Я? — испугался студент. — Я… Я… — Он чуть было не растерялся, но быстро собрался с мыслями и с уверенностью заявил: — Я доверяю Григорию Романовичу. Ему доверяет даже сам господин Лазарев! И я лично видел, как он справлялся с чрезвычайно тяжёлыми случаями и безошибочно определял недуг, едва пострадавших подвозили к нему.

— Григорий Романович, — Маргарита посмотрела на меня со слезами на глазах, но при этом с отчаянной решимостью. — Проводите операцию.

— Марго! — ахнул Демьян Афанасьевич. — Господин Дегаль…

— Демьянушка, — Маргарита взяла его за руки и мягким голосом произнесла: — Прошу, доверься мне. Это моя дочь. И я чувствую, что это правильный выбор.

Демьян Афанасьевич пару драгоценных секунд смотрел в глаза своей жене, борясь с собственными сомнениями. Он пытался найти ответ у меня во взгляде, в серьёзном на вид сыне и в дочери, чья жизнь сейчас зависела от его решения.

А затем наконец обратился к Андре:

— Господин Дегаль, приносим свои извинения за беспокойство. Мы примем помощь Григория Романовича.

— Что ж, — холодно ответил Андре. — Так тому и быть. Однако я в этом участвовать не собираюсь, а потому позвольте откланяться.

Он кивнул, взял сумку и пошагал прочь. Только у дверей остановился, чтобы предупредить:

— Григорий Романович, в случае неудачи я буду официально заявлять, что был против проведения операции.

— Хорошо, Андре Иосифович, — кивнул я.

Он ушёл, и я наконец-то остался единственным полноценным лекарем в этой комнате. Конечно, поговорка «одна голова хорошо, а две лучше» имеет место быть. Но когда дело доходит до принятия тяжёлых решений, одну голову, как правило, приходится отсекать.

— Пётр, — обратился я к студенту. — Ты сказал, что у вас есть всё необходимое.

— Да-да, Григорий Романович, — кивнул парень. — Внизу обустроен целительский кабинет. Там самое передовое оборудование: анестезия, инструменты, алхимические лекарства.

— Отлично, — кивнул я. — А теперь помогите мне. Нужно отнести пациентку вниз, Пётр. И приготовься, ты будешь ассистировать мне во время операции.

— А? — испугался парень. — Я? Ас— … систировать во время операции⁈ Григорий Романович, но я же…

— А ты видишь здесь другого целителя? — прервал я его стенания.

С дрожащими руками парень кивнул и взялся за простыню.

— Извините, голубушка, искать носилки времени нет, — предупредил я Марию, хотя вряд ли она что-то понимала. — Вам придётся немного потерпеть.

Она сейчас кривила лицо от страданий и что-то шептала в полубреду:

— Прыжок… гран жете… Я смогу… Смогу…

— Сможешь, доченька, — прошептала Маргарита, взяв её за руку. — Сможешь. Сейчас господин целитель тебя поправит, и ты будешь танцевать.

Как можно аккуратнее мы отнесли девушку вниз. Петя не соврал: у них в особняке имелся настоящий целительский кабинет со своей лабораторией — для местных условий довольно стерильный, с операционным столом, на котором лежал учебный манекен очень неплохого качества.

Но он освободил место для настоящего пациента.

Демьяну Афанасьевичу и Маргарите Владимировне я не позволил даже спуститься по лестнице. Выдержать все нормы стерильности было тяжело, но следовало делать максимум из того, что возможно.

Перед тем как приступить к делу, мы с Петей тщательно помыли руки. Я опустил ладони под кран и почти на автомате проделывал привычные движения.

Я молчал и мысленно прокручивал каждый шаг операции. Просчитывал, что могло бы пойти не так.

У Марии случай запущенный — нетипичное расположение отростка и затяжное течение болезни. Кроме того, условия её спасения далеки от идеальных. Я волновался, но, как всегда в сложных случаях, убрал эмоции куда-то поглубже, чтобы они не мешали. А ещё наблюдал за Петей.

Ему ещё предстояло наработать такое спокойствие, но действовал он на удивление собранно. А ведь ему доведётся получить боевое крещение раньше запланированного. Причём ставкой будет жизнь сестры.

После мытья рук мы надели перчатки, и я перечислил студенту список необходимых инструментов.

Он занялся предоперационной рутиной. Собирал инструменты, стерилизовал их и доставал колбы с необходимыми лекарствами, пока я готовил анестезию.

Повезло, что я попал в аналог конца девятнадцатого века. Время открытий, которым не помешало даже наличие магии. Если бы здесь такие процессы проходили так

Но сейчас в кабинете Анисимовых нашлась и маска, и эфир для введения пациента в глубокий сонный наркоз, и всё необходимое для работы. Маленькая сокровищница в подвале купеческого поместья. Анисимов-старший не скупился на сына. Видимо, это место задумывалось для его частной практики после обучения.

Мы освободили Марию от одежды, накрыли покрывалом с открытым участком в области проведения операции.

Когда всё было готово, Пётр совсем побледнел. Его лицо сейчас казалось практически белым, а дыхание участилось.

И я его понимал: проводить операцию близкому человеку — то ещё испытание. Даже очень опытные хирурги не всегда могут сохранять холодный рассудок в такой ситуации. Но у Петра выбора нет.

— Пётр Демьянович, — попросил я, — держите под контролем пульс и давление пациентки. На данный момент ваша главная задача — отслеживать её состояние и выполнять все мои указания. Вам ясно?

— Д-да, — тихо ответил он и одной рукой коснулся бледной шеи сестры, а другой взялся за запястье.

Это монотонное занятие немного его отвлекло, и лицо вновь обрело цвет. Я же достал артефактный скальпель, мысленно ещё раз поблагодарил Задорина за такой чудесный подарок и приступил к операции.

— Делаю надрез в правой подвздошной области, — произнёс я, сопровождая слова действиями.

Лезвие артефактного скальпеля с лёгкостью рассекло ткани. Петя вздрогнул, втянув воздух. По всей видимости, он впервые вживую видел нечто подобное.

— Пульс? — бросил я, не отрываясь от работы.

— Сто двадцать, слабого наполнения, — откликнулся он.

— Давление? — спросил я.

— Восемьдесят, — нахмурился он, производя вычисления.

Мои вопросы не только дали понять, что Мария отреагировала нормально на первое вмешательство, но и позволили отвлечь самого Петю и вернуть его в рабочее состояние.

Да, он должен быть хладнокровен и собран. Но Пётр ещё вчерашний подросток: это его первая операция, которая проводится на его же сестре, и потому держать себя в руках для него будет крайне сложно, если вообще возможно.

Но другого выбора сейчас нет. Так что мне придётся не только следить за собственным, не до конца привычным телом, но и держать парня в тонусе. От его ассистирования будет зависеть очень многое. К тому же сейчас он единственный здесь, кто ещё способен использовать магию.

— Приступаю к глубоким слоям, — вернулся я к разрезам.

Мария была худенькой девушкой с подтянутым телосложением, и в этом она здорово облегчила мне работу. Но уже на втором этапе разреза я обнаружил, что мои собственные руки не слушаются меня полностью, а волнение предательски пытается взять надо мной верх.

Раньше я проводил все эти манипуляции на полуавтомате и по щелчку мог отбросить эмоции. А организм сопротивлялся. Мне приходилось выверять каждое малейшее движение, а это не только сильнее напрягало руку, но ещё и съедало кучу внимания.

Однако я справлялся, а Петя держался хорошо.

— Развожу мышечные волокна, — продолжал я комментировать свои действия.

Пальцами отодвинул внутреннюю косую и поперечную мышцы, чтобы получить доступ к брюшине.

— Пинцеты.

Пётр оторвался от контроля давления. Рискованный шаг, но сейчас другого выхода не было, у меня только один ассистент.

Он подал пинцеты, которыми я приподнял края брюшины, а затем оставил Пете держать их, чтобы открыть операционное поле.

Затем сделал небольшой надрез и развёл края брюшины в стороны. В нос ударил резкий запах, причиной которого служила серозно-гнойная жидкость.

— Аспиратор.

Петя удивительно ловко перехватил пинцеты одной рукой, а второй взял инструмент и откачал жидкость.

Я заставлял новое тело «вспоминать» старые привычки, причём у предшественника уже был какой-то опыт, а моя память давала огромное преимущество. Я не прокладывал новый маршрут, а просто двигался по заросшей тропинке. Ему же приходилось вырабатывать новые нейронные связи. Но у парня явный потенциал, он действовал куда лучше, чем я мог ожидать. Это была настоящая удача, если о ней приходится говорить в такой ситуации, конечно.

Сейчас я отчётливо понимал разницу между своим родным и новым телом. Моя первая серьёзная операция в новом мире всё показала наглядно. Сейчас оно будто вовсе мне не принадлежало, а лишь нехотя подчинялось командам, которые приходилось доносить во всех подробностях. Каждый изгиб пальца, каждую линию разреза до миллиметра.

Но я справлюсь.

— Приступаю к пальпации, — предупредил я, пока Петя держал края раны открытыми.

И сунул в неё руку.

Сейчас был момент истины. Если я ошибся, а Дегаль оказался прав и аппендицита нет, то девушка потеряла кучу времени и подверглась огромному риску.

— Слепая кишка… — проговорил я, коснувшись её. — Вижу отросток в задней части, поднят кверху.

В этот момент я испытал сдержанное облегчение. Мой диагноз подтвердился — нетипичный аппендицит. Отросток находился позади слепой кишки и поднимался кверху. Но не только я был прав.

— Молодец, Пётр, — кивнул я ему, чтобы немного подбодрить. — Ты изначально поставил правильный диагноз.

Но парень даже не улыбнулся. Он полностью сосредоточился на своей роли. Так даже лучше.

Дальше мы приступили к работе над отростком. Пётр приподнял слепую кишку одной рукой и уже держал наготове аспиратор. Я получше разглядел этого маленького мерзавца и принялся освобождать его от спаек с брюшиной и мышцами.

Действовал медленно, но уверенно. Каждая секунда сейчас тянулась очень долго. По лбу стекал пот, но его некому было вытереть, потому что ассистент у меня имелся лишь один.

— Григорий Романович, — произнёс слегка отрешённым голосом Пётр. — Её состояние ухудшается. Давление падает.

Он даже не смотрел на сестру — взгляд был прикован к операционному полю. А руки были заняты пинцетами и аспиратором. По внешнему виду он никак не мог заметить ухудшение, но говорил парень так уверенно, что хотелось ему довериться. Но всё же поинтересоваться стоило.

— Как ты это определил? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он также ровным, размеренным голосом. — Просто чувствую. У нас мало времени.

— Хорошо, — ответил я и продолжил рассекать спайки.

Время стремительно утекало, но торопиться было ещё опаснее. Я чувствовал, что мой контроль над собственным телом находится на пределе.

Одну за другим я отделял спайки, пока наконец не осталась последняя, самая рискованная. Спайка с брыжейкой — тонкой складкой брюшины, которая подвешивала внутренние органы к задней стенке живота.

От долгого взаимодействия с отростком ткани там стали рыхлыми, резать приходилось крайне осторожно, чтобы не повредить кишку. Был только один

И вдруг спайка с брыжейкой с хрустом лопнула, и из разорванного сосуда хлынула кровь.

— Аспиратор, — скомандовал я, сохраняя ровный голос.

Петя же расширил глаза и растерялся. Внезапное осложнение вывело его из концентрации, руки у парня задрожали, а сам он замер.

— Г-Григорий Романович! — дрогнул он. — К-кровь! Сестра!..

— Петя, аспиратор, — напомнил я. — Выкачивай жидкость.

Но парень сорвался. Задышал очень часто, губы скривились в ужасе, брови заплясали — его охватывала паника. Только чудом он не отпустил пинцет и не закрыл мне весь обзор.

Очертания отростка начали теряться, и я понял, что действовать нужно немедленно. Прижал пальцем кровоточащий участок, и поток жидкости иссяк.

— Петя, — продолжал я говорить спокойно. — Аспиратор. Ты должен откачать жидкость.

Сердце забилось быстрее, и у меня адреналин хлынул по венам. Однако разум всё ещё оставался холодным, потому что ситуацию нужно держать под контролем.

На этот раз он послушался, поддавшись моему тону. Петя резко выдохнул, чтобы прийти в себя, начал судорожно качать педаль, и аспиратор заработал на полную мощность. Но он не успевал очищать полость, и та продолжала заполняться.

Дождался, пока операционное поле будет очищено, и скомандовал Пете, чтобы он убрал аспиратор и приготовил зажимы с тампонами.

— Так, сейчас послушай меня внимательно, — предупредил я Петю. — Я буду медленно убирать палец, и когда увидишь источник кровотечения, ты должен наложить зажим. Понял?

— Да, Григорий Романович, — кивнул он.

— Приступаю к идентификации культи повреждённого сосуда. Ты должен обеспечить мне обзор и держать наготове зажим.

Аккуратно, миллиметр за миллиметром, я приподнимал палец, чтобы увидеть, откуда льёт кровь.

— Григорий Романович, — произнёс Пётр, изо всех сил стараясь говорить спокойно. Ему с трудом удавалось сохранять хладнокровие. — Сестре всё хуже.

— Знаю, Пётр, знаю. — Тут показался источник наших проблем. — Зажим.

Пётр накрыл повреждённый участок и тут же принялся откачивать накопленную жидкость аспиратором. Когда кровь перестала идти, я медленно выдохнул, потому что всё получилось хорошо. Кровотечение остановилось, осталось разобраться с последствиями и закончить операцию.

— Можно продолжать, — прокомментировал я.

В прошлом мире я бы сейчас зашил повреждённый сосуд, но в этом мире был иной путь. Причём куда более быстрый и менее рисковый.

— Пётр, у меня магии не осталось, — обратился я к студенту. — Ты видишь культю повреждённого сосуда?

— Да, Григорий Романович, — кивнул он.

— Используй Источник, чтобы восстановить ткани. Сможешь?

Петя промолчал, лишь слегка кивнул.

— Приступай, — скомандовал я.

Он протянул руку вперёд, над разрезом прикрыл глаза. И следом на брыжейку полился золотистый свет целительской магии.

— Представь, как соединяются ткани. Как они регенерируют и закрывают разрыв, — тихо подсказывал я студенту.

Целительская магия требовала точного понимания процесса: мало просто вливать силу — нужно знать, какие ткани и как должны восстановиться. Ускорять заживление, множить клетки или же, наоборот, расщеплять их.

В этом и крылся секрет прогресса, схожего с моим прошлым миром без магии. Здесь целителям тоже требовалось понимать и отчётливо осознавать, от чего именно нужно исцелять людей, иначе никакой Источник пользы не принесёт.

Устранение разрыва не заняло много времени, и следом мы тут же приступили к основному действию. Я выделил отросток, а затем по такому же принципу вместо швов использовал магию Пети. К этому времени состояние Марии стабилизировалось, и опасность миновала.

Но на этом этапе Источник студента опустел, так что оставшиеся ткани, брюшину и первые слои я зашивал по старинке. Потом это можно будет исправить целительской магией, а сейчас мы устраняли самое опасное.

И наконец, когда последний шов был наложен, я медленно и тихо выдохнул, на пару секунд прикрыв глаза.

— У нас получилось, — произнёс я. — Ты молодец, Пётр. Огромный молодец.

━─━────༺༻────━─━

Марию переместили в спальню на первом этаже, на всякий случай поближе к целительскому кабинету. И сейчас я сидел у окна в этой комнате, пока записывал протокол операции и указания для последующей реабилитации больной.

Пётр свалился в глубокий сон, как только мы уложили Марию. Он сейчас свернулся калачиком на кушетке, а дворецкий накрыл его покрывалом.

Демьян Афанасьевич и Маргарита Владимировна сидели у кровати дочери молча, не издавая ни шороха. Они просто смотрели на её бледное, спокойное лицо и, видимо, не верили, что скоро всё наконец-то закончится.

Когда я закончил заполнять рекомендации, аккуратно тронул за плечо Маргариту Владимировну. Женщина чуть вздрогнула и обернулась ко мне.

— Возьмите, пожалуйста, — я протянул ей листок с указаниями. — Пока нет возможности приобщить к восстановлению Марии целителя с полным Источником, строго следуйте написанному здесь. Пётр проследит за всем, он должен разобраться без особых проблем. А если всё же возникнут вопросы, зовите меня.

Маргарита Владимировна будто бы во сне взяла лист и попыталась прочесть. Но, видно, ничего не получилось.

— Знаете, Григорий Романович… — вместо этого улыбнулась она вдруг. — Машенька ведь танцами занялась из-за меня.

Я ничего не ответил, просто решил выслушать. Сейчас женщине нужно было выговориться.

Демьян Афанасьевич ни на что не отреагировал, он продолжал держать дочь за руку и хмурить брови.

— Да, я раньше была танцовщицей, — продолжила Маргарита Владимировна. — Мы с Демьяшей познакомились после моего выступления. Представляете, да? Актриса и сын богатого купца. Я думала, у него легкомысленный интерес, и отказала ему в тот же час.

Маргарита Владимировна сделала паузу и мечтательно улыбнулась воспоминаниям.

— Но нет, Демьяша не отступал, и вскоре мы поженились. Танцы я забросила, занялась хозяйством и детьми. Хотя, наверное, и сейчас могу сесть на шпагат, — хмыкнула она. — А вот Машенька… она влюбилась в сцену, когда мы впервые отвели её на балет. Демьяша ведь суровый только с виду, к дочери он питает огромную любовь. Поэтому, как только она заявила, что хочет научиться танцевать, он выписал из Франции лучшего педагога и оборудовал в правом крыле большой зал для занятий.

Маргарита Владимировна сделала ещё одну паузу из-за пересохшего горла. А я подумал, что Демьян Афанасьевич не скупится ни на кого из своих детей и полностью поддерживает их начинания.

— Моя девочка очень старается, — продолжила сударыня. — Она любит танцы всей душой. Не знаю, сможет ли она когда-нибудь выступить на большой сцене, но в танце она живёт по-настоящему, как я когда-то.

Тут Маргарита Владимировна очнулась от

— Скажите, Григорий Романович, она ведь сможет танцевать?

— Конечно, — улыбнулся я. — Но прошу вас, не сразу. Пускай для начала полностью восстановится.

Сударыня Анисимова улыбнулась, а затем вдруг заключила меня в объятия. Я почувствовал, как на шею капнула слеза.

— Спасибо вам, — шмыгнув носом, произнесла она. — Спасибо. Я не зря вам доверилась, Григорий Романович.

Чуть позже, когда меня провожали из поместья, Демьян Афанасьевич со всё ещё суровым задумчивым видом протянул мне стопку ассигнаций.

— Вот триста рублей, Григорий Романович. Цена, о которой мы договорились с господином Дегалем.

Я без колебаний принял плату. Это была большая сумма, и она могла надолго избавить меня от необходимости решать денежный вопрос в ближайшее время. И я полностью заслужил эти деньги.

— Простите, что с ним так вышло, — произнёс я, убирая купюры в кошель. — Но уверяю, его ошибка была вполне объяснима. Он вполне здраво рассуждал и имел все основания настаивать на своём диагнозе.

— Это неважно, — помотал головой Демьян Афанасьевич. — Боюсь, на услуги Андре Иосифовича нам больше рассчитывать не следует. Но знайте, Григорий Романович, — добавил он с чувством. — Вы впредь желанный гость в нашем доме! Если вам что-либо понадобится, смело обращайтесь. Исполню всё, что в моих силах.

Я поблагодарил Анисимова и отправился домой. Шёл по улицам с пустой от усталости головой и не заметил, как оказался в собственной квартире.

Тишина, тепло, запах старой древесины стали уже родными и уютными. Я повесил мундир, распахнул рубашку и скинул кожаные сапоги. А затем сел на кровать и в тот же миг на меня навалилась усталость.

Всё это время моё тело держалось на одной лишь силе духа. А сейчас, после вчерашнего беспокойного дня, после насыщенной бессонной ночи и внезапной сложной операции, на которую я не рассчитывал, мои руки задрожали. Я смотрел на свои ладони, почувствовал, что сегодня они действительно стали куда более «моими», но далось это тяжело.

А затем я просто закрыл глаза, плюхнулся на кровать и мгновенно заснул.

━─━────༺༻────━─━

Меня разбудил очень яркий луч солнца, который проделал свой долгий путь от самого нашего светила. Пересёк космос, пронзил земную атмосферу — и всё, чтобы угодить прямо в окошко и упасть мне на левый глаз.

Я даже не сразу понял, что проснулся. В голове стоял шум, и постепенно, всплесками, я вспоминал, что действительно лёг спать прямо в штанах и рубашке. И что, судя по всему, уже пролетели вечер и целая ночь. Казалось, они сменились за мгновение.

А затем до меня начало доходить, что этот злосчастный луч, как правило, добирался до меня ближе к полудню. А это значит…

— Опаздываю! — воскликнул я, вскочив с кровати.

Затем быстро спрыгнул на пол и чуть ли не с прыжка сунул ноги прямиком в сапоги. Накинул мундир, схватил саквояж и бросился в двери.

Перепрыгивая сразу через несколько ступенек на лестнице, я спустился на первый этаж и у самого выхода едва не столкнулся с Агриппиной Федотовной. Она ахнула, открыла было рот, но ничего не успела сказать, как я уже скрылся за поворотом.

Одно хорошо — отоспался я вдоволь. Так что сейчас был полон сил и мог бежать по набережной, не сбивая дыхания. У меня даже появилось дежавю, пока я мчался по набережной, и кажется, повстречал того усача, что помогал мне приводить в чувство Анну.

На всякий случай я поглядывал через дорогу — не закричит ли кто-нибудь «Помогите!» снова. Но на этот раз обошлось.

Вскоре я добрался до университета. Стремглав поднялся по лестнице и по коридору побежал к аудитории. Сегодня у меня намечалась лекция о распространённых недугах, которые с наибольшей вероятностью будут встречаться в практике действующего лекаря-целителя. Так сказать, базовый набор для повседневной лекарской рутины.

— Фух, успел! — выдохнул я у самых дверей, глядя на карманные часы.

Полминуты ещё оставалось. Мог и не так уж сильно спешить.

Я перевёл дыхание, потянул за дверную ручку, но створка вдруг отворилась сама.

Шагнул назад, гадая, кто же решил покинуть аудиторию, не дождавшись преподавателя. Но гадать долго не пришлось, потому что первой наружу показалась трость. А следом передо мной предстал сам Иван Николаевич в полном росте и с холодным недовольным взглядом.

— Здравствуйте, господин ректор, — кивнул я и указал на циферблат. — У меня ещё пятнадцать секунд.

Но в закрывающихся дверях я заметил, что на преподавательской кафедре стоит другой человек, а студенты взволнованно выглядывают, чтобы разглядеть меня.

Дверь захлопнулась. Я посмотрел на Лазарева.

— Извольте объяснить, что происходит, Иван Николаевич, — сказал я.

— Добрый день, Григорий Романович, — холодно приветствовал меня ректор. — Пройдёмте в мой кабинет, и там всё узнаете.

И не дожидаясь ответа, он пошагал мимо меня, разнося бой трости по длинному коридору.

Глава 18

В кабинете Лазарева совершенно не было уютно. И дело даже не в том, что кабинеты начальства вообще редко располагают к отдыху. Просто обставлено всё было так, что не хотелось задерживаться здесь подолгу.

Холодные тона, громоздкий величественный стол, больше похожий на судейскую кафедру. Свет из широкого окна бил прямо в глаза и делал Ивана Николаевича, стоявшего напротив, похожим на статую. Выражение его лица было сложно прочитать в тени, а я, наоборот, становился открытой книгой.

Да ещё и солнце в погожий день слепило глаза.

— До меня дошла информация, Григорий Романович, что вчера вы провели аппендэктомию Марии Демьяновне в доме Анисимовых, дочери купца Демьяна Афанасьевича. Это верно?

И ради этого меня сняли с занятия? Интересно, что же там такое случилось…

— Неужели с Марией Демьяновной что-то не так? — участливо спросил я.

— Значит, так оно и было, — сдвинул брови Иван Николаевич. — Не волнуйтесь, Григорий Романович, с Марией Демьяновной всё нормально. Её состояние стабильно, опасностей для жизни не наблюдается.

— Тогда я решительно не понимаю, что здесь происходит, — сказал я и, копируя жест Лазарева, закинул руки за спину.

Ректор слегка дёрнул бровью, заметив это, и холоднейшим голосом ответил:

— Вы провели сложную и рискованную операцию вне стен учреждения, к которому приписаны. К тому же вы вторглись в целительский процесс другого лекаря и, вопреки его прямому запрету, действовали по собственному разумению.

— Значит, Дегаль написал кляузу? — удивился я, хотя внешне этого и не показал.

Конечно, Андре

— Операция прошла успешно, — напомнил я. — И она была необходима. Бюрократия убила бы пациентку, как и лечение господина Дегаля.

— Оставьте оправдания для Коллегии целителей, — не стал меня слушать Лазарев. — Кстати, заседание состоится через полчаса. Предлагаю вам как можно скорее выдвинуться, потому что опоздание скажется далеко не в вашу пользу.

— Заседание коллегии? — переспросил я.

— Именно, — кивнул Лазарев. — Ваши действия всегда имеют свои последствия, Григорий Романович. И на сей раз вы можете лишиться статуса лекаря, равно как места в университете и в нашей больнице. Будьте осторожны, Григорий Романович. И во время заседания постарайтесь подбирать правильные слова.

━─━────༺༻────━─━

Заседание Коллегии проводилось в административном корпусе больницы, в просторном помещении со сценой и множеством сидячих мест. Что-то вроде актового зала, где сотрудники, по всей видимости, проводили большие совещания или выслушивали какие-нибудь важные объявления.

Сейчас на возвышении в ряд стояло несколько столов, за которыми расположились люди почтенного возраста. И по одному их виду становилось понятно, что это важные шишки. Взгляды, одежда, манера двигаться и разговаривать, когда они перешёптывались между собой. Всё в них говорило о том, что тратить драгоценное время на какого-то молодого лекаря им совершенно не хотелось.

Впрочем, я с ними в этом был полностью согласен и считал происходящее даже не пустой, а по-настоящему вредной тратой времени. У меня, между прочим, занятие должно идти, а у студентов скоро полноценная практика в больнице. Дел невпроворот!

Но что самое главное — ни одного из этих важных людей я не знал. Зато среди зрителей обнаружилось несколько знакомых лиц.

Одним из них был тот самый Андре Иосифович Дегаль, по чьей милости мы здесь все собрались. Бывший лекарь семьи Анисимовых упорно избегал встречаться со мной взглядами, хотя явно заметил моё появление. А ещё я увидел некоторых своих студентов, к которым и подошёл.

— Григорий Романович! — подскочили они разом.

Такой прыти от них я не ожидал. Как и того, что они узнают об этой комиссии. Всё-таки привык, что в моей прошлой жизни все разборки проходили за закрытыми дверьми. Здесь же выставили всё напоказ.

Пётр выглядел особенно взволнованным.

— Мы вас поддержим. Мы не дадим вас в обиду! — затараторил он. — Уж поверьте, только пускай попробуют, и мы…

— Нет, — отрезал я. — У вас сейчас по расписанию занятие, так что марш на лекцию. Живо!

— Но как же! — возмутилась Роксана.

— Мы не хотим другого лектора! — заявил Артём.

— Я не единственный квалифицированный педагог в университете, — ответил я стальным голосом. — Но в моих силах спросить с вас всё досконально, и особенно по темам, которые вы сейчас пропускаете. Я сказал: живо на лекцию! Нечего вам здесь делать, и беспокоиться за меня не нужно. Справлюсь и без помощи студентов второго курса.

Ребята понурили головы.

— Сколько можно повторять? — поторопил я их.

Роксана с Артёмом нехотя двинулись к выходу, а вот Петя остался на месте.

— А вам, Пётр Демьянович, особое приглашение нужно? — спросил я.

Мне сейчас не хватало только детей вразумлять. Я и так не до конца понимаю, что здесь происходит, потому что из-за спасения пациента обычно награждают, а не грозят лишением статуса.

— Так я тоже участвую в заседании, — пробурчал Петя.

— Ты? — вскинул брови я.

Они совсем ошалели? Зачем впутывать в дело мальца.

— Меня отправил сюда Иван Николаевич, — пояснил Петя. — Сказал, что я нужен в качестве свидетеля. Григорий Романович, это всё из-за того, что вы помогли моей сестре? Если так, то я всё им объясню! — Он оглянулся в сторону Дегаля, который упорно делал вид, что нас не замечает. — Когда они всё услышат, они не смогут вас наказать. Это просто несправедливо!

— Петя, успокойся, — ровным голосом произнёс я. — Никакой трагедии не случилось. Скорее всего, это какие-то бюрократические заморочки. С ними справиться будет куда легче, чем с операцией, которую мы с тобой провели. Ты удержал себя в руках тогда, значит, не должен волноваться и здесь. Понятно?

— Вообще-то, — покачал он головой, — я там жутко волновался и чуть всё не испортил.

— Чуть не считается, Петя, — произнёс я чуть мягче и напомнил: — В итоге ты сдержал себя в руках, не поддался панике. Значит, сможешь сделать это и сейчас.

Парень кивнул и сосредоточенно нахмурился, словно ему опять предстояло оперировать.

Я решил немного его подбодрить:

— Однако это всё равно не будет для тебя уважительной причиной для пропуска занятия. Спрашивать буду строго.

Я погрозил указательным пальцем, чем вызвал у парня лёгкую нервную ухмылку. А затем пошагал дальше. Напротив кафедры стояли две переносные стойки. Дегаль уже стоял у правой. Значит, моя — левая.

В зале были ещё люди, хотя и немногочисленные. Но знакомых среди них не оказалось, так что я пошёл дальше.

Вскоре в зал вошли два человека, при появлении которых все остальные разом замолчали. Бой трости сразу подсказал мне, кто был одним из них — Лазарев. Даже оборачиваться не пришлось.

Рядом с ним шагал другой мужчина. Тот был помладше, но не менее грозного вида. А судя по одежде и взгляду, стоял даже выше в местной иерархии, чем сам Лазарев.

— Князь Знахарев, — разнёсся удивлённый шёпот со стороны зрителей. — Что Всеволод Ярополкович здесь делает? И Лазарев… В чём таком провинился Вересаев, что его будут судить такие великаны?

На меня посыпались новые взволнованные взгляды.

Значит, второй — это Знахарев. А, так это с его сынком я встречался в больнице и вырвал у него из рук пациента.

Лазарев кинул в меня осторожный взгляд, но в целом тоже делал вид, что не замечает. А ещё старательно изображал внимание к словам Знахарева.

Князь же и вовсе не обратил внимания ни на кого, кроме Ивана Николаевича, пока шагал по проходной. Вдвоём они поднялись на платформу, поздоровались с остальными судьями и уселись в середине.

Во главе, в самом центре, сел князь Знахарев. Лазарев, слегка неловко опираясь на трость, разместился по его правую руку. А следом со своего места поднялся человек слева от Знахарева. Долговязый, в круглых очках и с вытянутым овальным лицом.

— Итак,

Он сделал небольшую паузу, дожидаясь, пока зрители успокоятся и в зале наступит полное молчание.

— Вопрос на повестке заседания: квалификация действий целителя Вересаева Григория Романовича, который провёл несанкционированную хирургическую операцию. Григорий Романович, — он взглянул на меня, — вы готовы начинать?

Взгляды судей и зрителей обратились в мою сторону, но князь Знахарев продолжал делать вид, что никого, кроме Лазарева, здесь нет. Но делал он это недостаточно хорошо, и я всё же ловил его короткие заинтересованные взгляды. Как бы невзначай.

— Готов, — кивнул я.

На самом деле нет, и придётся импровизировать согласно обстановке. Но сомневаюсь, что заседание отложат, если их вежливо попросить.

— Заявитель — Дегаль Андре Иосифович, — продолжил долговязый. — Вы готовы начать заседание?

Андре молча кивнул, и теперь все смотрели на него. Дегаль держал подбородок высоко, взгляд был устремлён ровно на кафедру судей.

В тишине отчётливо щёлкали клавиши пишущей машинки. Это был молодой парень, по всей видимости, подлекарь, который протоколировал происходящее.

— Господа! — обратился к нам обоим долговязый. — Прошу приготовиться: дам вам минуту, чтобы собраться с мыслями.

Я повернул голову и посмотрел на Дегаля, но тот упорно показывал мне свой горделивый профиль. Однако как он ни пытался это скрыть, я заметил — будто ему самому сейчас крайне неуютно находиться в этом месте.

Интересно, что никто из судей не был представлен. Наверное, все эти люди были такими знаменитыми личностями, что для остальных это даже не требовалось.

Ладно, тогда я буду называть их по-своему. Вот, например, пузатый широкомордый Колобок перешёптывался со Стрелком, у которого один глаз всегда оставался прищуренным, словно он вот-вот готовится нажать на курок.

Долговязый (ему я более интересную кличку не придумал) наконец кивнул и обратился к Дегалю:

— Андре Иосифович, прошу, изложите устно ваше заявление.

— Кхм… — Дегаль прочистил горло. — Вчера, во время моего обследования сударыни Марии Демьяновны Анисимовой, которую я курировал более двух недель, появился господин Вересаев. Он убедил родственников пациентки в необходимости проведения опасной хирургической операции. Причём неотлагаемо и в срочном порядке.

Щёлканье клавиш пишущей машинки сопровождало слова Дегаля, а иногда даже заглушало его. Но не протоколист был виноват, а сам Андре. Он говорил тише необходимого, и каждое слово будто вытаскивал насильно.

Я смотрел на него профессионально, как на пациента. Пот на лбу, хотя в зале прохладно. Часто сглатывает, руки сжаты в кулаки, голос сел. Так выступают не обвинители, а обвиняемые.

Кто-то велел ему написать эту кляузу. И, судя по симптомам, отказаться Андре Иосифович не мог.

— Несмотря на то что я на правах курирующего лекаря заявил о своём запрете на вмешательство, — продолжал Дегаль, — операция была проведена. Как я узнал позднее, господин Вересаев оперировал в подвале особняка Анисимовых, где они обустроили целительский кабинет для будущей практики Петра, сына Демьяна Афанасьевича и студента второго курса университета. Он же, родной брат пациентки, ассистировал господину Вересаеву во время операции.

Судьи обратили внимание на Петю. Я не оборачивался, но определённо знал, что они смотрели именно на него. Даже Колобок со Стрелком ненадолго прервались, но затем принялись обсуждать что-то ещё увлечённее.

Дегаль тем временем продолжал излагать:

— По моему убеждению, это была опасная авантюра, которой любыми средствами следовало избежать. Возможно, мотивом столь рискованного действия было желание переманить щедрого клиента. Что, надо сказать, господину Вересаеву отлично удалось.

Протоколист ещё пару секунд щёлкал клавишами, записывая речь Дегаля. Долговязый дал ему закончить, а затем задал следующий вопрос:

— Подскажите, Андре Иосифович, какова была ваша оценка состояния пациентки? Действительно ли требовалось срочное вмешательство целителя?

Андре ещё сильнее приподнял подбородок. Я заметил, как он сжал кулаки и тихо сглотнул, дёрнув кадыком.

— Столь срочная операция… — начал он чуть охрипшим голосом. — Кхм, простите. Столь срочная операция, по моему мнению, не требовалась. Однако Марии Демьяновне необходимо было оказать помощь в ближайшее время. Что, собственно, я и намеревался делать.

— Благодарю, — кивнул долговязый.

Затем он внимательно прочитал какие-то заметки на столе, ткнул пальцем в одну из строк и снова обратился к Дегалю:

— Здесь сказано, что вы поставили пиелонефрит, осложнённый уретритом. А Григорий Романович заявил о крайне нетипичном ретроцекальном аппендиците, осложнённым абсцессом. Скажите, пожалуйста, как вы оценили его диагноз?

Дегаль стоял как оловянный солдатик. Он поджал губы, прежде чем ответить, а на лбу сверкнула стекающая капля пота.

— Я оценил этот диагноз как маловероятный и излишне рискованный, господин секретарь. По всем признакам это скорее был пиелонефрит. Диагноз господина Вересаева опирался на косвенные признаки, которые нельзя было подтвердить на месте без диагностической магии или рентгенографического исследования.

— Благодарю вас, Андре Иосифович, — кивнул долговязый.

Затем его взгляд резко обратился ко мне. В слегка прищуренных глазах не было ни сочувствия, ни ненависти — лишь нотки надменности, не более.

— Григорий Романович, скажите, пожалуйста, у вас есть лицензия на проведение частной целительской практики?

А вот это поворот. Ничего подобного я у себя не видел. Наверняка у предшественника имелась бы какая-нибудь корочка.

— Нет, господин секретарь, — ответил я.

Судьи, восседающие за кафедрой, недовольно покачали головами и вразнобой, но все, кроме Лазарева и Знахарева, принялись что-то черкать у себя в заметках.

— Следовательно, вы не имели права не просто вмешиваться в работу коллеги-целителя, но и в принципе заниматься частной целительской практикой, — это был не вопрос, секретарь констатировал факт. — Что скажете в своё оправдание, господин Вересаев?

Интересно поставленный вопрос. Не «объясните свои действия», не «расскажите о мотивах». А «что вы скажете в своё оправдание?»

Оправдываться я не собираюсь. Я уверен в своих поступках. И хоть диагноз был нетипичным, а решение оперировать — рискованным, он оказался верным, а мои действия спасли жизнь.

Поэтому отвечал я иначе, чем ожидал председатель:

— Я скажу, что господин Дегаль, хотя и оправданно, но заблуждался в установленном им диагнозе. У пациентки был ретроцекальный аппендицит, и мне хватило опыта, чтобы установить это по косвенным признакам. К тому же диагноз подтвердился во время операции. А если бы я следовал протоколу, до последнего выслушивал аргументы Андре Иосифовича или отправил пациентку на дополнительное обследование, сейчас вместо настоящего… заседания, — хотелось выразиться иначе, но стоило сдержаться, — на котором меня пытаются обвинить в спасении человеческой жизни, вы проводили бы вскрытие трупа для установления истинных причин гибели молодой девушки. Которая ныне

Лучшая защита — это нападение. Хотели, чтобы я оправдывался? Оправдывайтесь теперь сами.

Мой ответ возымел нужный эффект. Секретарь распахнул возмущённые глаза, по залу пробежал тихий ропот. Колобок со Стрелком одновременно раскрыли рты.

А князь Знахарев, который, казалось, и не замечал меня вовсе, наконец-то задержал на мне холодный, ядовитый взгляд.

Однако ответ секретаря удивил уже меня.

— Это к рассматриваемому делу не имеет никакого отношения, — заявил он.

Ропот в зале стал ещё оживлённее. А я, признаться честно, даже немного растерялся.

— Как это не имеет? — нахмурился я. — Пациент — единственное, что имеет значение, когда мы занимаемся своим ремеслом.

— Григорий Романович, — стальным голосом отрезал секретарь. — Не стоит перебивать глас правосудия, тем более таким дерзким выпадом. У вас нет лицензии на проведение частной практики. Само ваше появление у пациента видится намеренным нарушением закона, особенно учитывая, что у пациентки уже был лечащий лекарь. И вы об этом отлично знали.

— Позвольте! — вскочил с места Пётр. — Это я попросил Григория Романовича о помощи! Это я привёл его к Маше и настоял, чтобы…

— Пётр Демьянович! — громогласно прервал паренька Иван Николаевич.

Ректор впервые заговорил с момента своего появления.

— Так как вы ещё не закончили обучение, на первый раз вам простительно столь неподобающее поведение, — до дрожи спокойным голосом сказал он, — но впредь не стоит дерзить в процессе слушаний коллегии целителей. Говорите только тогда, когда вас спросят.

— Но как же… — продолжал возмущаться Петя.

— Пётр, — прервал я парня. — Сядь.

Парень пару секунд замешкался, хотел было что-то сказать, но уже под моим суровым взглядом всё же послушался и опустился на своё сиденье.

— Приношу извинения за своего студента, — повернулся я в сторону судейской кафедры. — Но его эмоциональность можно понять. Дело касается его родной сестры, к спасению которой он приложил немало усилий.

— О вашем решении привлечь к операции в качестве ассистента студента второго курса, который приходится родственником оперируемой, мы ещё поговорим, — процедил секретарь. — Советую не акцентировать на этом внимание, господин Вересаев.

Что ж, настроение коллегии я уловил. Меня просто решили завалить. Но, судя по отрешённому виду Дегаля, не он сам был инициатором этого не очень смешного театра. Тогда кто? Лазарев? Он первый прервал Петю, когда тот попытался сказать что-то в мою защиту.

Хотя нет. Парень мог одним неосторожным словом загубить свою карьеру, даже не успев её начать. Лазарев просто спасал студента.

Знахарев? А вот это уже возможно. Пока он не обращал на меня внимания, сказать что-то конкретное было сложно. Хотя само его появление и намеренное игнорирование тоже наталкивали на определённые мысли.

Но теперь он перестал притворяться, будто меня не существует, и смотрел прямо на меня. А я читал в его взгляде холодную неприязнь.

Неужто он приехал сюда лично из-за перепалки в приёмном покое? Князь, глава Коллегии, ради ссоры сына с доцентом без роду и племени?

Не сходится. Так тратят время не на обиду, а на задачу. Меня не наказывают за операцию, меня по какой-то причине убирают. Осталось понять, кому и чем я успел помешать за неполную неделю в этом городе.

— Господа! — заявил вдруг Знахарев. — Считаю, что дело не стоит обширного обсуждения. На мой взгляд, здесь всё предельно ясно. Господин Вересаев нарушил закон, и какими бы ни были его намерения, столь опасное самоуправство может стать примером для других молодых лекарей и наших будущих коллег, которых он обучает. За это заплатят жизнями другие пациенты, менее удачливые, чем сударыня Анисимова. А потому…

Но князь не успел договорить. Двери в зал вдруг распахнулись, и взгляды всех присутствующих обернулись в сторону выхода.

— Что ты здесь делаешь? — тихо проговорил я, увидев вошедшего.

Это был Задорин. Похудевший, бледный, он тяжело шёл, опираясь на трость, пока спускался в нашу сторону. Губа вздрагивала при каждом шаге, но на лице держалась его задорная, весёлая ухмылка.

— Прошу прощения, господа! — чуть охрипшим голосом воскликнул он на весь зал. — Надеюсь, моё состояние убедит вас простить моё опоздание, и мне будет позволено выступать в защиту Григория Романовича.

— В защиту? — заметно удивился секретарь.

— Конечно! Вам зачитать пункт, в котором указано, что обвиняемый имеет право на защиту? — весело поинтересовался Коля, чем заметно озадачил судей и вызвал новую волну обсуждений среди зрителей.

Колобок со Стрелком принялись ещё оживлённее переговариваться.

Судя по тому, что секретарь ничего не смог ответить, Задорин оказался прав. Все ждали, пока он доковыляет до передних рядов, и мне показалось, что Коля специально замедляет свой ход, издеваясь над всеми остальными. Особенно над председателем и князем Знахаревым.

Когда он наконец-то остановился возле меня, я чуть наклонился к его уху:

— Что ты здесь делаешь, Коля? С ума сошёл? Тебе нужно лежать и восстанавливаться.

— Я уже весь свой зад отлежал, Гриша, — прошептал мне Задорин. — Дай хоть немного повеселиться, а? И не гунди — тебя ж спасаю. Или зря, что ли, я целительское право безголовым студентикам преподаю?

Задорин задорно мне подмигнул и повернулся к судейской кафедре.

— Господа, так уж вышло, что я знаю о сути настоящего собрания. Однако должен вас со всей ответственностью заверить, что повод не заслуживает столь пристального внимания. Здесь всё просто и понятно!

— Правда? — процедил Знахарев. Он недовольно забарабанил пальцами по столешнице. — И каков же ваш вердикт, господин Задорин?

Другие судьи возмущённо повздыхали. Кто-то хмыкнул, подхалимски поддерживая лёгкую остроту Знахарева, и только Лазарев сидел неподвижно, будто ничего не изменилось.

— Конечно же, господин Вересаев не виновен! — заявил Задорин. — И я вам сейчас всё подробнейшим образом объясню, господа!

Глава 19

— Надо же, — сощурил глаза Знахарев, — на чём же основан ваш вердикт?

— Собственно, я предвидел подобный вопрос, господин председатель коллегии, — ещё шире улыбнулся Задорин, чем явно досадил князю, — и даже успел подготовить доказательства. Позвольте достать их из своей сумки?

— Извольте, — процедил Всеволод Ярополкович.

Они с секретарём на мгновение переглянулись, и долговязый вдруг побледнел. Князь также оглянулся на Лазарева, но тот продолжал сидеть неподвижно, словно статуя, и наблюдал за тем, как Коля роется в своей сумке.

Будто нарочно,

— Вот они, господа! Собственно, первое доказательство… — Он поднял кверху тот самый Законник, на котором я выиграл ужин в хорошем ресторане. — Свод законов, который является путеводителем целителей в сложном океане норм, уставов и правил. Думаю, он всем вам отлично знаком.

Судьи чуть растерянно переглянулись.

— А теперь открываем последний раздел, куда какой-то очень, надеюсь, умный человек поместил самое главное правило любого целителя. Григорий Романович, подержите, пожалуйста, второе доказательство.

Он сунул мне свёрток, а сам взял книгу и, придерживая трость одной рукой, другой он принялся листать книгу.

И снова нарочито медлил, шурша страницами на весь зал. Протоколист с раскрытым ртом наблюдал за происходящим и задумчиво поглядывал на клавиши. Пару раз его пальцы было дёрнулись, но он всё же не стал записывать действия Задорина.

— Ах, вот! Наконец-то! — заявил он. — Главное правило, которое сохраняется во всех редакциях Законника: «Имеющий дар целительства и тем паче дипломированный лекарь обязан во что бы то ни стало помочь раненому, пострадавшему, хворому, больному и так далее, и так далее…», — он глазами пропустил все перечисления и перешёл к сути: — «…если он таковое может исполнить, невзирая на прочие запреты и ограничения»!

На этом Задорин захлопнул книгу и обратился к коллегии.

— Собственно, на этом можно было бы и закончить заседание, однако я хотел бы подкрепить это важнейшее, пусть и довольно расплывчатое правило конкретными примерами. Господин Вересаев, извольте… — он сунул мне книгу и сам взял свёрток. — Здесь, — объявил Задорин, раскрывая свёрток, — я выписал задокументированные случаи, крайне похожие на тот, что мы разбираем здесь!

Судьи заметно напряглись. Некоторые старались делать вид, что их не волнует речь Задорина. Колобок со Стрелком на удивление молча наблюдали. Лазарев выглядел, как всегда, невозмутимым, а вот Всеволод Ярополкович то ли испепелял, то ли замораживал взглядом Задорина.

Однако Колю это не остановило.

— Итак, первый случай. Лето 1879-го, в городе Санкт-Петербурге, в больнице той самой, в которой мы имеем честь находиться, целитель Апраксин оперировал некую барышню Евдокию Марышкину. В начале операции в операционную ворвался целитель Агафонов Сергей Юрьевич.

Тут Колобок вдруг взбрыкнул и распахнул глаза, опасливо оглядевшись в сторону князя. Задорин же весело глянул на Колобка и кивнул.

— Да-да, ваше благородие, именно про вас идёт речь. Итак, Сергей Юрьевич заявил, что при обследовании допущена критическая ошибка, и если продолжить операцию, то пациентка непременно погибнет. На все возражения Сергей Юрьевич ответил угрозой повторить оперировавшему все эти манипуляции вживую и без анестезии, если пациентка погибнет. В итоге Сергей Юрьевич оказался прав и своими действиями спас больную.

Колобок достал из нагрудного кармана платок и вытер им вспотевший лоб.

— Случай второй, — продолжал Задорин, но на этот раз его голос чуть дрогнул. — Лето 1885-го. Целитель Лазарев…

Тут все взгляды резко обратились на Ивана Николаевича, однако тот не выказывал никакого волнения.

— Иван Николаевич, — Задорин изо всех сил старался держать себя в руках, и это ему удавалось с трудом, — вопреки решению коллегии лекарей настоял на сложной операции со вскрытием грудной клетки, сочетавшей обычную хирургию с целительской магией, чем в итоге спас жизнь пациента. Как стоит заметить, — Коля свернул бумагу обратно в свиток и передал его мне, — ни в одном из этих случаев герои протоколов не были наказаны. Да, я вынужден согласиться, Григорий Романович нарушил ряд правил. В частности, не имея лицензии на частную практику, оказал лекарскую помощь вне стен учреждения. Однако здесь я попрошу Петра Демьяновича Анисимова встать и дать своё слово.

Он повернулся к пареньку, и тот живо вскочил.

— Подскажите, Пётр Демьянович, при каких обстоятельствах Григорий Романович оказался в вашем особняке? — спросил Задорин.

— Я сам его позвал! — воскликнул Петя. — Сказал, что дело срочное. Мы аж бежали до нашего дома. Я был уверен, что поможет только господин Вересаев, потому что Маше никак не становилось лучше уже больше двух недель. Лечение господина Дегаля не помогало! А теперь она уже приходит в себя и ей заметно лучше. Она улыбается!

Новость хорошая. Если Мария поправляется, то всё было не зря.

— Благодарю, Пётр Демьянович, — улыбнулся Задорин. — Можете присаживаться. Итак, резюмируя…

— Позвольте сказать, — прервал его вдруг Лазарев.

— К-конечно, Иван Николаевич, — вздрогнул Коля. — Вам — конечно.

Когда дело касалось Лазарева, Коля тут же терял уверенность и становился больше похожим на нашкодившего школьника.

— Григорий Романович, — обратился Лазарев ко мне. — Скажите, вы получили плату за свои услуги от семьи Анисимовых?

Вот это вопрос. Лазарев глядел на меня так, будто читал насквозь. А князь Знахарев рядом с ним уже не барабанил пальцами по столешнице, а пытался проделать во мне дыру своим взглядом, холодным и злым. Но теперь Знахарев отвлёкся и с интересом наблюдал за происходящим.

— Да, Иван Николаевич. Триста рублей, ровно та сумма, что была оговорена семьёй с господином Дегалем ещё до моего появления. Не больше и не меньше.

Я сделал паузу, чтобы протоколист успел за мной.

— И раз уж речь зашла о деньгах, позвольте внести ясность. В обвинении прозвучало, что я явился переманивать щедрого клиента. Клиента я переманил бы иначе: назвал бы цену ниже, а не ту же самую, и уж точно не стал бы приглашать конкурента ассистировать мне на операции. Что я, между прочим, сделал первым делом.

Я повернулся к Андре — тот снова нервно сглотнул.

— Всё так, — тихо, но достаточно, чтобы все услышали, ответил он с кивком.

— Что ж, тогда, Всеволод Ярополкович, — Иван Николаевич обратился к князю, — предлагаю своё изложение дела. Разрешите?

Знахарев одними только глазами глянул в сторону ректора, пару секунд о чём-то раздумывал и наконец недовольно махнул кистью.

— Господин Вересаев был вынужден оказать помощь в том виде, в котором посчитал нужным, — продолжил Лазарев. — И он на этот раз оказался прав. Однако вы, Григорий Романович, подаёте дурной пример будущим лекарям, которых обязаны наставлять. Кто-нибудь из молодых специалистов решит повторить ваш поступок, не соизмерив амбиции с собственными возможностями.

Все внимательно слушали, что говорит Иван Николаевич. Судьи — особенно. Колобок так и вовсе, казалось, не дышал. Думаю, теперь он надеялся, что меня оправдают,

Задорин же смотрел на своего наставника исподлобья, чуть склонив голову. Теперь, с тростью, он отдалённо напоминал старика и будто бы стеснялся этого сходства.

— Вы нарушили устав целителей, занялись частной практикой без лицензии, а также нарушили профессиональную этику, устроив спор со своим коллегой в присутствии пациентов, чем незаслуженно, как вы сами признаёте, подорвали репутацию господина Дегаля, — принялся перечислять нарушения Лазарев ровным голосом, будто зачитывал не слишком интересную статью в газете. — Вследствие всего вышесказанного предлагаю назначить господину Вересаеву штраф в размере половины вознаграждения в пользу господина Дегаля, а также четверти — в пользу казны. Помимо этого, вынести господину Вересаеву строгое предупреждение. И в случае, если он впредь будет замешан в оказании услуг лекаря частной практики без лицензии, невзирая на причины и следствия, — лишить господина Вересаева лекарского статуса, а также места доцента в целительском университете и, соответственно, места штатного лекаря больницы.

Лазарев закончил говорить и дал всем присутствующим переварить сказанное.

— Господин председатель коллегии, — повернулся он к князю. — Что скажете на моё предложение?

Всеволод Ярополкович был явно недоволен, однако он не смог найти убедительных возражений, и вскоре единогласным решением вердикт ректора был объявлен и официально закреплён.

Я отдал долговязому секретарю двести двадцать пять честно заработанных рублей, взял Колю под руку, и вместе со всеми покинул зал заседания Коллегии.

— Спасибо тебе, конечно, — сказал я Коле, пока мы спускались по ступенькам к выходу, — но зачем ты вообще здесь появился?

— За тем, что я должен выручить друга, — хмыкнул Коля.

В груди у меня стало теплее. Хорошо иметь надёжных друзей.

Раньше мне в таких делах жутко не везло.

— Как ты вообще узнал о заседании и успел подготовиться? — спросил я, помогая ему сойти со ступенек. — Я сам о нём узнал полчаса назад.

— Об этом я чуть позже расскажу, — серьёзным тоном ответил Задорин.

Но тут нам пришлось остановиться, потому что путь преградил Андре Иосифович.

— Господин Вересаев, — обратился он ко мне.

Вид у Дегаля был, прямо скажем, так себе. Ни тени улыбки, ни даже возмущения. И он впервые за всё время осмелился посмотреть мне прямо в глаза.

— Можем поговорить наедине?

Он оглянулся на Задорина. Коля кивнул, освободился от моей поддержки и поковылял дальше.

— Жду на выходе, Гриша.

Я кивнул ему в ответ, и мы с Андре отошли чуть в сторону, туда, где нас никто не мог услышать.

— Григорий Романович, — сдержанно произнёс Андре. — Прошу, возьмите это обратно.

Он достал из кармана пачку рублей, которые ему передал секретарь. Я не стал отказываться. Эти деньги по праву были моими — честно заработанными. А судя по тому, что я видел в глазах Дегаля, всё происходящее ему явно не нравилось, и деньги жгли ему пальцы.

Отсюда возникал вопрос: почему он вообще всё это затеял?

— И позвольте вас предупредить, коллега, — ещё тише, почти шёпотом произнёс он. — Впредь будьте осторожнее. На вас обратили внимание не самые последние люди в Петербурге, и обычно это ничем хорошим не заканчивается.

На этом Дегаль кивнул, в полный голос передал Марии Анисимовой наилучшие пожелания и откланялся.

Дегаль сам ответил на мой вопрос — его просто заставили заявить о нарушении. А вот второй вопрос оставался открытым: кто именно затеял сегодняшнее представление?

Хотя, конечно, догадки у меня уже имелись.

Тем не менее я вернулся к Задорину. Он с улыбкой подставлял лицо ветру и глубоко вдыхал свежий петербургский воздух.

— Ну, Коля, давай. Пора в больницу, — приобнял я его за плечо.

— Эй, нет, Гриша! — замотал он головой. — Давай-ка сначала заедем перекусить и выпить кофе. Ты мне так до сих пор и не купил кружку кофе. Или забыл?

— Не забыл, — сдвинул я брови. — Но ты на себя посмотри — шатаешься прямо на месте. Тебе срочно нужно отдохнуть.

— Нет, Гриша, нет! — отрезал Коля. — Я просто отказываюсь возвращаться в палату, если мне не дадут насладиться вкусным обедом. Если ты вдруг не знаешь, в деле восстановления Источника ментальное состояние больного является самым что ни на есть главным фактором выздоровления. Но о каком состоянии может идти речь, если я уже который день не пью кофе⁈

Я ухмыльнулся. Спорить с Задориным сейчас было бессмысленно.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда давай заглянем к твоему итальянцу, а то я всё никак не могу к нему попасть, сколько бы ты его ни расхваливал. Но на этот раз плачу я! Деньги имеются.

— Тебя ж только что ограбили! — удивился Коля.

— Мне попались честные и благородные разбойники, — хмыкнул я.

Мы махнули извозчику, и экипаж свернул к нам. Я открыл дверь и помог Коле забраться на пассажирское сиденье.

— Ах да, ещё! — сказал я, поднимаясь сам.

— М? — обернулся Коля.

— Пока будем обедать, ты мне расскажешь, наконец-то, что там случилось с тобой и твоими последними ста рублями.

Как ни странно, но мне было жутко интересно узнать продолжение.

— Как скажешь, дружище, — засмеялся Задорин. — Как скажешь. Расскажу.

━─━────༺༻────━─━

— Пожалуйте, судари! Ваш кофе и сырные бутерброды с томатами, с пылу с жару!

Полноватый чернявый итальянец, говоривший по-русски почти без акцента, поставил перед каждым чашку кофе и тарелку с горячими бутербродами.

Бутерброды были очень похожи на пиццу. Они запекались на широких ломтях пшеничного хлеба с томатным соусом, специями и свежими томатами, укрытыми, словно одеялом, слоем тягучего сливочного сыра.

Может, стоит ему предложить использовать лепёшку из теста? Не уверен, когда именно появилась пицца, но даже в этом мире итальянец шёл к тому, чтобы её изобрести.

— Благодарю, Сальваторе, — улыбнулся Задорин. — Ты, как всегда, на высоте.

— Вы даже не попробовали, Николай Олегович, — заулыбался от похвалы итальянец.

— Я это чувствую, — заявил Задорин. — Гриша, как тебе?

Он с наслаждением поднёс чашку дымящегося кофе к носу и вдохнул аромат.

— М-м-м… Это тебе не больничная бурда!

— Григорий Романович, — обратился ко мне итальянец. — Действительно, как вам моя кухня?

Я тоже поднял чашку, вдохнул приятный аромат и сделал небольшой глоток. Лёгкая терпкость, едва заметная кислинка и благородная горечь — приятный букет вкусов заполнил всё от языка и нёба до, казалось, каждой

Затем я откусил бутерброд. Поджаренный до румяности хлеб хрустнул под зубами. Расплавленный сыр мягкой подушкой обволакивал нёбо, а под ним ярко чувствовалась сочная кислинка томатов.

Я медленно, с наслаждением прожевал. Запил это ещё одним глотком кофе и довольно выдохнул.

— Ха-ха, ну тут всё понятно и без слов, я думаю, — усмехнулся Задорин и наконец-то отпил свой кофе.

— Не стану вам докучать, господа, — откланялся ещё более довольный итальянец.

Его чайная была приятным местом. Аккуратные столики располагались по небольшому светлому залу. Нам достался один у окна, с видом на набережную. Мимо проезжали экипажи, проплывали баржи и катера.

На стенах висели небольшие картины с видами итальянских городов и пейзажами. Пока мы ждали заказ, Коля поделился, что это работы сына владельца. Тот живёт сейчас в Риме и периодически присылает отцу новые виды Родины.

Сам итальянец уже давно женился здесь на русской красавице и не собирался покидать Петербург. По дому он, конечно, тосковал, но полюбил Россию всей душой и варил лучший кофе в городе.

— Ну давай, рассказывай, — сказал я Задорину. — Что там с твоими ста рублями и историей восхождения?

— История восхождения? Ну, сказал же… — тепло улыбнулся Задорин.

В чайной ему заметно полегчало: лицо немного порозовело. Но недуг никуда не делся — боль отзывалась в каждом движении.

Коля сделал небольшой глоток, поставил чашку обратно и принялся рассказывать:

— Так вот, на чём я там остановился? Ах да, я остался с последними ста рублями и стоял уже напротив игорного дома, сжимая эти жалкие клочки бумажки у себя в кулаке. Думал: была не была! Поставлю всё на кон. Либо лишусь всего, что осталось, либо получу шанс начать всё сначала… Долго я стоял напротив входа, никак не решался. Знаешь, чувствовал, что сейчас наступит переломный момент, и от меня ни черта не будет зависеть.

Коля сделал небольшую паузу. Говорить ему ещё было сложновато, поэтому он отпил кофе, заел бутербродом, чуть передохнул, а затем продолжил:

— Моя нерешительность в тот день наверняка меня спасла. Мой дедушка — славный человек — тогда был жив и отыскал меня на самом пороге, когда я уже успел сделать шаг к дверям.

Задорин взглянул мне в глаза. Пронзительно, серьёзно. И будто другим голосом произнёс:

— «Коленька, сказал он мне тогда, что ж ты делаешь?» «Рискую, деда, ответил я ему. Это всё, что мне остаётся». «Нет, Коля, — и голос, и взгляд Задорина приобрели какую-то душераздирающую тоску. Он будто на пару мгновений стал другим человеком. — Нет, Коля, ты сдаёшься. Вот что ты делаешь. Ты решил пустить всё на самотёк, доверить свою жизнь судьбе целиком и полностью. Думаешь, если ты не принимаешь решения, не контролируешь и от тебя не зависит результат, так будет легче? Нет, Коленька! — повторил он. — Ты либо сейчас берёшься за ум, возвращаешься домой и обдумываешь следующий день, чтобы он и последующие дни за ним стали лучше и веселее. Либо ты переступаешь через этот порог и становишься рабом удачи. Но тогда, внук, забудь моё имя. В моей семье рабов не будет».

Коля замолчал. Так мы провели в тишине несколько минут, кофе успел остыть.

Задорин, редко моргая, смотрел на аппетитно надкушенный хлеб, затем наконец-то вздохнул, глотнул кофе и в несколько укусов слопал остатки бутерброда. Затем улыбнулся и сказал мне:

— На сто рублей я купил себе инструментов, заплатил пошлину за лицензию на частную практику и заработал себе имя. Кстати, насчёт лицензии, тебе тоже стоит этим заняться, дружище. С твоей натурой пациенты будут сыпаться на каждом шагу.

— Обязательно, — кивнул я.

— Первое время было тяжело и голодно. — Задорин откинулся на спинку стула и чуть поёжился. — Я совершил кучу ошибок, которые совершают врачи. Но сейчас могу твёрдо сказать, что дедушка мог бы гордиться мной. А карты, — отмахнулся он, — иногда я позволяю себе небольшую слабость, но не становлюсь рабом. Я точно знаю, что я проиграю эти деньги и рассматриваю это как плату за весёлый вечер в компании не самых приятных людей. Я хозяин своей судьбы, Гриша! И баловень удачи. А всё потому, что тогда принял неверное решение, но не успел превратить его в ошибку. Замешкался достаточно надолго, чтобы дед вправил мне мозги.

— Хороший у тебя дед был, — тихо произнёс я и допил свой кофе.

— Лучший! — с уверенностью заявил Коля.

Я подозвал Сальваторе, заплатил за этот вкусный и довольно поучительный обед. Мы вышли на улицу, поймали экипаж и поехали в больницу.

Уже по пути я вспомнил про один момент.

— Коля, — обратился я к другу.

— Да, Гриша? — ответил он, при этом поворачивая шею вслед парочке хорошеньких девиц.

— Всё же, как ты успел подготовиться к заседанию и явиться на него в нужный момент?

Задорин оторвал взгляд от девиц, глянул на меня и с лёгкой улыбкой поведал:

— Иван Николаевич меня предупредил. Я ещё утром знал, что состоится комиссия. Что, — хмыкнул он, заметив мою реакцию, — смотрю, ты такого не ожидал?

━─━────༺༻────━─━

Когда я отвёз Задорина в больницу и проследил, чтобы он добрался до своей палаты, а не свернул в какой-нибудь бордель или кабак, я направился к себе домой.

Захотелось прогуляться, так что я шагал неспешно и размышлял.

Значит, это Лазарев помог мне выйти из ситуации, лишь слегка намочив сапоги? Удивительно. И ведь даже не намекнул ничего, когда мы разговаривали в университете.

Если подумать, он ведь и предложил компромиссный вариант, хотя князь наверняка хотел от меня почему-то избавиться.

Неужто и правда за сына обиделся? Как-то мелочно, однако, но от таких можно ожидать чего угодно.

Что ж, ладно. С этой проблемой справились, теперь движемся дальше.

Остаток дня у меня был свободен. Погода солнечная, и вообще я подумывал немного развеяться, отдохнуть. Повидать Петербург таким, каким я его ещё не видел.

Вся эта суета, беготня и спасение больных совсем лишили меня возможности почувствовать себя туристом в чужом, таком не похожем и похожем одновременно мире.

Однако когда я завернул к себе во двор, меня снова там ждали студенты.

— Григорий Романович! — воскликнула Роксана, заметив моё появление. — Наконец-то!

Она, Артём и Пётр ринулись ко мне. Я махнул с приветствием Фоме, который усмехнулся моим частым гостям и продолжил

Студенты обступили меня со всех сторон.

— Скажите, а это правда? — встревоженно спросила Роксана.

— Правда, конечно. Петя же там был, — кивнул я на парня. — А он вам не рассказал всё, что произошло?

— Да не об этом, Григорий Романович, — помотал головой Петя.

— Григорий Романович! — воскликнул Артём. — По всему университету ходят слухи, что вы лишены магии. У вас правда повреждён Источник?

Глава 20

Вот это новости! Все трое студентов смотрели на меня, не моргая, не то с жалостью, не то со страхом.

— Объясните-ка подробнее, что именно вы имеете в виду? — спросил я.

— Вы понимаете, Григорий Романович, — начала Роксана, — по университету начали ходить слухи, что вы не можете использовать Источник, потому что никто, мол, не видел, как вы используете дар. Ни разу — ни в больнице, ни где-либо ещё.

— И на занятиях вы настаиваете на изучении материала без магии, — добавил Артём.

— Скажите что-нибудь, — тихо попросил Пётр. — Григорий Романович, мы поможем. Чем сможем…

В его словах было ещё больше тревоги, ведь даже во время операции его сестре я так и не использовал магию. Эти трое смотрели на меня жалостливыми глазами. Роксана так и вовсе готова была расплакаться.

Ну уж нет. Полную правду я им, конечно, не скажу. Но прятать даже легенду о повреждённом Источнике больше смысла нет.

— Ребята, — обратился я, — это правда, слухи не врут.

— Ох, Григорий Романович! — Роксана прикрыла руками испуганное лицо и выглядывала из-за ладоней распахнутыми глазами.

— Я попрошу отца, наверняка должен быть выход, — принялся лихорадочно соображать Петя. — Мы найдём деньги, и если это возможно…

— Так, стоп! — настойчиво остановил я их. — Господа студенты, кто вас просил обо мне переживать? — я улыбнулся, весело глянул на них и помотал головой, словно заметил нашкодивших малышей. — Да, у меня повреждён Источник и пока что нет магии, но у меня есть голова и руки. Уж как-нибудь не пропаду. Тем более вы сами отлично видели, как я справляюсь со всеми своими задачами. И надеюсь, понимаете, почему я настаиваю на том, что целитель в первую очередь должен уметь работать вот этим местом, — постучал пальцем по голове.

Речь помогла успокоить ребят. Роксана шмыгнула носом, убрала руки от лица и вновь вернула себе слегка надменный величавый вид. Петя хмурился и внутри всё ещё что-то пытался придумать — наверное, предпринимательская жилка не давала ему покоя. Артём стоял спокойно, но думал явно о чём-то своём.

— Магия — это инструмент, — напомнил я. — Если дать несведущему человеку скальпель, лучшее, что он может с ним сделать, — положить его обратно. Иначе жди беды. Ну, теперь всем всё ясно?

— Да, Григорий Романович! — кивнул Пётр.

Уж он-то лучше остальных видел, на что я способен.

— Григорий Романович, — ещё раз шмыгнула носом Роксана. — Да мы теперь к-каждому… Только пускай он попробует! — девушка старалась походить как минимум на княжну, но губы всё ещё дрожали, только теперь уже от возмущения. — И… и всё! Пусть только заикнутся!

Слова, конечно, вразнобой, но общий посыл понятен.

Артём отреагировал молча. Он смышлёный парень и вместо лишних эмоций просто кивнул. Надеюсь, он поразмыслит и сделает правильные выводы.

— Так. А теперь, господа студенты! — произнёс я строгим тоном, уперев руки в бока. — Возвращайтесь-ка на занятия. Думаете, я шутил, что буду спрашивать вас втридорога? Уж поверьте, с этим я всегда предельно серьёзен.

На моё откровение ребята реагировали по-разному. Но на угрозу предстоящей педагогической взбучки они удивительно одинаково вздрогнули.

— Так что давайте, шагом марш в университет. Я знаю, что у вас сейчас лекция у господина Черепина.

— Хорошо, Григорий Романович! — закивал Петя. — Мы быстро! Мы уже почти там!

Они уже повернулись и двинулись прочь, как вдруг во дворе показалась Агриппина Федотовна. Она увидела Артёма и тут же скорчилась в три погибели и страдальческим голосом застонала.

— Ой-ой-ой, спина! Спина-а-а-а, Артём Леонидович! Дорогой вы мой кудесник!

Старушка заковыляла к нам, заставив студентов замереть на месте. У неё задрожали губы, брови вздёрнулись домиком, глаза натурально увлажнились.

— Ой, прихватило-то как! Мне срочно требуются эти ваши… марипульпации!

— Манипуляции, Агриппина Федотовна, — поправил я старушку.

— Да-да, вот эти вот самые, — активно закивала она.

— Артём Леонидович, — обратился я к студенту. — Подскажите, вы уже проводили сеанс мануальной терапии?

— Да-да, — растерянно заморгал парень.

— И каковы были результаты?

— Вообще-то, Агриппине Федотовне полегчало, — он принялся хмуриться и смотреть в никуда, вспоминая, что мог сделать не так. — В конце сеанса она выглядела отлично.

— Да-да-да, — обрадовалась Агриппина Федотовна. — Мне так полегчало! Надо бы ещё один, ну — этот ваш манипулярий очередной. Для закрепления результата.

— Нет, Агриппина Федотовна, — строгим голосом заявил я, но при этом глядел на Артёма. — Раз вам резко стало хуже, то, боюсь, лечение было выбрано неверно.

— Недостаточно сеансов? — с надеждой переспросила Агриппина Федотовна.

— Боюсь, всё совсем не так, — помотал я головой. — Судя по вашей реакции, Артём Леонидович повредил мышечные волокна или защемил нервы, что привело к такому печальному результату.

Бедный Артём широко распахнул глаза и отшатнулся. Я ему подмигнул: мол, просто подыграй.

Но Артём не понял.

— Н-но, Григорий Романович, как же так⁈ Я всё делал, как вы учили! И… и… и было же лучше! Определённо никаких проблем не предвиделось!

— Но проблемы есть, — твёрдо сказал я.

Хотя уже подумал, может, стоило сбавить обороты. Слишком уж парень испугался. Однако на помощь пришла Роксана. Она незаметно ткнула парня локтем под ребро, и Артём чуть отвлёкся от тревожного самокопания.

— Значит, надо внеочередной сеанс… манипуляций, да? — заулыбалась Агриппина Федотовна, хотя в улыбке уже появилась тревога.

— Нет, любезнейшая, — я с трагическим видом покачал головой и даже прикрыл глаза — для пущего эффекта. — Моя дорогая домоправительница, манипуляции тут уже не помогут. Если вам действительно стало хуже, то придётся прибегнуть к более суровым методам.

— Ох ты ж с-с-су-у-у… — тут же сбросила улыбку Агриппина Федотовна. — С-суровым⁈

— Именно, — кивнул я и сделал лицо куда серьёзнее.

Краем глаза

— Раз уж мануальная терапия не помогла, придётся прибегнуть к болезненным уколам, жгучим растираниям, что пробирают до костей, и, конечно же, мучительным… — принялся я перечислять.

— Ой! Григорий Романович! — вмиг выпрямилась старушка. — Ой, слушайте! Поглядите! А ведь всё прошло!

— Разве? — удивился я наигранно. — Такого не может быть.

— Нет, нет, нет, всё прошло. Вот, смотрите. Я и нагнуться могу, и разогнуться, — старушка тут же принялась демонстрировать чудесное исцеление. — И влево, и вправо. Да хоть запрыгаю и закручусь!

— Нет, благодарю, этого не нужно, — улыбнулся я, сдерживая смех. — Раз уж вам стало лучше, то, полагаю, стоит продолжить ранее назначенное лечение. Спишем всё на случайный временный недуг. Быть может, вы опять где-нибудь перенапряглись.

— Истинно так! — закивала Агриппина Федотовна. — Я ж вспомнила! И правда, перенапряглась, дура старая.

— Тогда более суровые методы подождут. Если вдруг Артём Леонидович, — глянул на него строго, — где-нибудь напортачит.

— Не напортачит, не напортачит! — уверила Агриппина Федотовна. — Всё хорошо, вот увидите. Он замечательный будущий целитель. Золотые руки!

С каждым словом старушка пятилась к дверям, а потом и вовсе шмыгнула внутрь с удивительно ловким прыжком.

Мы со студентами переглянулись и тихо захихикали. Агриппина Федотовна одним махом разрядила обстановку, и настроение у всех поднялось.

— Ну всё, ребят, давайте уже на занятия, — выдохнул я. — И не шучу. Вас троих ждёт тщательная проверка на пропущенные темы.

— До свидания, Григорий Романович! — воскликнули студенты и поспешили в университет.

Я же отправился в квартиру. День вышел коротким, но довольно насыщенным.

Зайдя в комнату, я переоделся в лёгкую рубашку и свободные брюки. Запер дверь на замок, достал из потайного отсека саквояжа чёрную книгу и сел её изучать.

В последующих разделах описывалось, что захваченный Источник должен какое-то время прижиться, а чужеродная магия, реагирующая первое время на смену хозяина, должна приносить значительные муки.

Интересно…

Никаких мучений я не испытывал. Но ритуал ведь изначально пошёл не по плану, так что в этом мог скрываться ответ.

Вот только где именно ошибся предшественник?

Я снова вспомнил про деревянный стетоскоп. Залез в сундук, отыскал его там и принялся рассматривать заново. Быть может, в прошлый раз я что-то упустил?

Но нет. Просто деревяшка, изобретение которой когда-то устроило небольшую революцию и со временем стало незаменимым инструментом медика. Но всё же это деревяшка.

При этом старая, местами потрескавшаяся и истончённая. На раструбе виднелось несколько засечек, а местами стёртый лак показывал, где прежний владелец обычно держал стетоскоп.

Тут я догадался заглянуть вовнутрь и не прогадал. С той стороны, где лекарь прикладывал стетоскоп к уху, прямо внутри трубки, на глубине пары сантиметров, я заметил какие-то буквы. Пришлось поймать подходящий угол света из окна, чтобы повнимательнее рассмотреть их.

«ИВП». Аббревиатура из трёх букв. Со временем буквы поистёрлись, к тому же в почерневшей изнутри древесине было не так-то просто их разобрать. Но, кажется, мне удалось.

Поначалу я даже подумал, что это какая-нибудь метка изготовителя, но всё же надпись была сделана кривовато и не походила на клеймо мастера. Полностью исключать это я всё же не мог, но был убеждён, что прежний владелец этого стетоскопа сам вырезал свои инициалы.

— Ну это уже что-то, — сказал я сам себе.

Чёрная книга утверждала, что захваченный Источник должен прижиться. Быть может, у меня сейчас и идёт та самая стадия приживания, просто из-за той самой оплошности, забросившей меня в это тело, боли теперь нет?

Но вообще, теперь всё слишком запутанно.

По словам Задорина, повреждённый Источник чертовски болит. По этой логике выжженный Источник должен либо причинять нестерпимую боль, либо вообще никак себя не проявлять, потому как болеть просто нечему. И чёрная книга указывает, что захваченный Источник должен мучить нового обладателя.

Из всех вариантов два пока казались наиболее вероятными.

Первый — Источник восстановится со временем. У меня же были некоторые мысли по этому поводу. Если я прав, закон сохранения энергии в таком случае должен работать отлично.

Второй вариант — Источника у меня всё же нет, и надеяться на это бессмысленно. Я не целитель, а просто лекарь, и придётся до самого конца компенсировать отсутствие дара собственным опытом. Впрочем, это не так уж страшно. Магии у меня никогда не было, но как-то же я без неё справлялся? Справлюсь и теперь, что уж.

Тем более на дворе конец девятнадцатого века — эпоха прогресса, когда была совершена огромная часть медицинских открытий. Судя по тому, что я наблюдал, здесь происходит то же самое, что и было в моём прошлом мире, но с некоторыми временными сдвигами. И у меня есть преимущество, ведь я знаю, какие открытия привели к удачным решениям, а какие оказались губительными. Хотя бы на их ранних стадиях.

Например, как с рентгеновским излучением. Если мне не изменяет память, поначалу его опасность недооценивали. С дозами облучения совершенно не церемонились, что приводило к тяжёлым болезням. И таких случаев множество.

Медицина — это страшная наука, и за её прогресс расплачиваются своим здоровьем и своими жизнями пациенты.

В студенчестве меня зацепила история Кохера. В конце этого самого века швейцарец обнаружил, что при тяжёлом зобе полное удаление щитовидной железы резко снижает смертность, и операция быстро вошла в широкую практику: роль этой железы тогда не знал никто.

А через несколько лет он встретил свою бывшую пациентку. Девушка, у которой до операции не было ни малейших признаков умственной отсталости, теперь страдала кретинизмом в самом что ни на есть клиническом смысле. Кохер проверил остальных и нашёл у большинства отёки, заторможенность, выпадение волос.

Он честно объявил об этом на весь мир — практику прекратили. Только сломанных жизней это никому не вернуло. Медицина всегда платит за прогресс чужими телами, и вопрос только в том, сколько тел успеют стать платой, прежде чем кто-нибудь заметит.

Если и здесь медицина будет нащупывать дорогу такими же пробами и ошибками, я смогу спасти хотя бы некоторых из тех несчастных, которые рискуют стать жертвами прогресса. Нужно всего лишь делать своё дело, несмотря ни на что.

Как там сказал Лазарев? Если я снова без лицензии сунусь заниматься целительством вне больницы, меня лишат всего?

Могу сказать только одно. Если такой случай представится, я принесу эту жертву, ни секунды

Однако Задорин прав. Не стоит игнорировать получение лицензии. Одно дело — действовать согласно ситуации, а другое — подводить всё к тому, что меня вышвырнут из законной лекарской практики. В глупости нет ничего достойного.

Я ещё немного покрутил в руках стетоскоп. Интересные, однако, мысли он на меня навёл. Прямо стетоскоп мудрости…

А затем мой взгляд вдруг упал на пол.

На ту самую доску, под которой я нашёл чёрную книгу. Что-то меня насторожило, что-то было не так… Сначала я не мог понять, что именно, но затем отложил стетоскоп и подошёл ближе.

Вот оно! В прошлый раз, когда я забирал оттуда чёрную книгу, то старался аккуратно поддевать ножом доску, чтобы не оставлять лишних следов. А сейчас там виднелась свежая, очень заметная зазубрина. Если, конечно, знать, куда смотреть.

По спине пробежали мурашки. Адреналин плеснул в кровь, заставляя мозги работать на полную катушку.

Я достал нож и осторожно открыл тайник, который должен был быть пустым. Но сейчас на дне лежала небольшая бумажка, свёрнутая в трубочку.

Я взял её, развернул и прочитал записку. А затем тихо себе под нос выругался.

— Что ты будешь делать… — вздохнул я, собравшись с мыслями. — Только от коллегии отбился, а теперь ещё в какую-то непонятную историю вляпался.

Я несколько секунд рыскал глазами по комнате, пытаясь понять, что делать дальше. Первым делом проверил всю квартиру, особенно тщательно проверил сундук, но ничего лишнего я не обнаружил. Пропавших вещей тоже не было.

Затем я быстро оделся, запер квартиру и спустился во двор. Подозвал Фому Лукича.

— Слушай, в дом не заходили неизвестные? Быть может, искали меня?

Фома насторожился от моего тона, призадумался, а затем помотал головой:

— Не, Григорий Романович, тебя точно никто не искал. Ну, окромя студентов, конечно. Только они ждали во дворе, и ты их сам видел.

— А кто-нибудь в мою квартиру не заходил? — спросил я на всякий случай.

— Что ты, Григорий Романович! — сдвинул он брови. — Обижаешь, между прочим. Я же за порядком слежу, глаз да глаз!.. А что? Что случилось-то? Иль пропало⁈

— Да так, ничего, — успокоил я его.

Записка сейчас лежала в кармане мундира, будто прожигала карман насквозь. Нужно было что-то срочно с ней делать. Не нравится мне всё это.

— Ладно, Фома Лукич, если кто будет меня искать, пусть либо дождётся, либо оставит, где его потом найти. Мне нужно идти.

— Конечно, Григорий Романович, — дворник настороженно сдвинул шапку на затылок и почесал лоб. — Конечно, как только, так сразу к тебе!

Я выскочил со двора, добрался до улицы и пошагал вдоль тротуара.

Кто же оставил мне эту записку? И её наличие, и её содержание крайне настораживало.

Быть может, это кто-то из тех, кто знал предшественника до моего появления? Если это так, то ничего хорошего от этой записки ждать не стоит. В таком случае тот, кто оставил записку, знает и о чёрной книге — руководстве, как украсть у другого человека Источник магии.

Сомневаюсь, что намерения у него добрые. Нормальный человек таким заниматься не станет, в каком бы отчаянном положении ни оказался.

Я перебирал в голове варианты. Шагал в никуда, просто так. Мне легче было думать в подобных ситуациях, если ноги двигались; иначе стены будто начинали давить и мысли вязли.

Несколько минут я просто бродил по улицам Петербурга, вдыхал ветреный воздух каналов и всё отчётливее понимал, что от этого решения зависит моя дальнейшая жизнь.

И наконец-то, когда пересёк очередной мост через канал, я резко остановился. Оглянулся, чтобы сориентироваться в пространстве, определил, где нахожусь, и свернул налево.

Я знаю, что делать. Риск будет велик в любом случае. Но…

Была не была.

━─━────༺༻────━─━

Жандармерия. Кабинет майора Строганова.

— Полагаете, это дело рук Канальных крыс? — спросил Мирон Францевич Лихт.

Он сидел в большом кресле в углу кабинета под светом торшера, горящего желтоватым излучением кристалла.

— Их след здесь точно есть, — кивнул Игорь Борисович Строганов. — В пожаре сгинуло очень много реагентов и алхимических ингредиентов. Отчётные бумаги тоже сгорели, и это неспроста. Установлено, что пожар в канцелярии завода начался независимо от остальных очагов. Думаю, Крысы устроили эту аварию, чтобы пополнить запасы алхимических реагентов. И сейчас где-то под Петербургом, возможно, хранится ядрёная смесь опасных веществ, которая может устроить всё что угодно — от взрыва до заражения целого района.

— Думаю, вы правы, — согласился адъютант Тайного сыска. — А что говорит хозяин завода?

— Пока что молчит, — майор в раздумье помассировал лоб, чтобы унять боль в глазах.

Тут в дверь постучали, и тут же внутрь вошёл секретарь.

— Ваше благородие, тут к вам проситель!

Строганов хотел отругать секретаря за то, что тот сунулся, не дождавшись приглашения, но затем оглянулся на кресло слева от себя и промолчал. Лихта рядом с ним уже будто бы и не существовало.

— Зовите, — коротко бросил майор.

Секретарь вышел, а затем вернулся с просителем.

Вошедший выглядел слегка потрёпанно. Пальто было влажным от дождя, мокрые волосы небрежно зачёсаны назад. Но во взгляде была такая жёсткая решимость, что он почему-то напомнил майору старшину из училища.

Это воспоминание заставило мурашки пробежать по спине. Или же это был сам взгляд?

— Григорий Романович, — не на шутку удивился Строганов. — И чем же обязан вашему появлению?

Глава 21

Я стоял напротив майора жандармерии и в последний раз прокрутил в голове: правильно ли я поступаю?

Стоит ли открываться перед служителем правопорядка? Ведь если с запиской будут связаны тёмные делишки предшественника, проблемы могут коснуться и меня напрямую.

Однако какая альтернатива? Связаться с явными преступниками, невероятно усилить подозрения со стороны жандармов и добавить к своим многочисленным проблемам ещё и беготню от закона?

Нет уж. Именно так начинались самые глупые и отчаянные приключения, о которых я слышал от знакомых, смотрел в кино или читал в книжках. Поэтому я смотрел на майора Строганова и пытался в последний раз понять по его взгляду, можно ли на него положиться.

— Григорий Романович, — удивился он. — И чем же обязан вашему появлению?

— Видите ли, господин Строганов, — начал я. — Около часа назад я обнаружил, что кто-то проник в

— У вас что-то украли? — повёл бровью майор.

— Нет, скорее даже наоборот.

Я протянул ему свёрток с запиской. Игорь Борисович, сдвинув брови, принял листок, развернул его и прочитал:

— У меня есть то, что тебе нужно. Приходи в трактир «Три сковороды». Девять вечера. Буду ждать тебя двадцать первого числа.

Закончив, майор с вопросом взглянул на меня.

— Я нашёл это в тайнике в полу, — пояснил я. — Не знаю, кто оставил это послание, но, честно говоря, не горю желанием с ним встречаться.

— И почему же, позвольте узнать? — откинулся на спинку стула майор.

Он на мгновение одними глазами взглянул куда-то влево, но затем снова вернулся ко мне.

— Если кому-то есть что мне предложить, пускай является лицом к лицу и говорит открыто, — пояснил я. — Шпионские игры не по моей части.

Мой ответ удовлетворил майора. Может, мне показалось, но он выглядел немного озадаченно. Что-то здесь было не так, вот только что именно — никак не пойму.

— Вы имеете представление, о чём написано в записке? — спросил Игорь Борисович. — Что именно вам так нужно, Григорий Романович?

— Понятия не имею, — пожал я плечами. — Я подумывал отправиться с запиской в полицию, но полагаю, меня развернули бы и обсмеяли. Насколько я понимаю, жандармерия более заинтересована в подобных вопросах. Или я ошибаюсь?

— Нет, Григорий Романович, не ошибаетесь. Вы всё верно сделали, — кивнул майор.

Он ещё раз взглянул на записку, а затем отодвинул ящик стола и спрятал её там.

— Вы очень правильно поступили, Григорий Романович. Полагаю, кто-то узнал о вашем положении и решил предложить свои услуги. Незаконные, естественно. Знаете ли, маги, у которых травмирован Источник, всеми силами ищут способ поскорее вернуть себе дар. Но вы, как лекарь, должны яснее прочих понимать — быстрее не значит лучше.

Я молча кивнул и никак не мог отделаться от ощущения, что за мной кто-то наблюдает. Очень странное ощущение, учитывая, что я нахожусь в кабинете майора жандармерии.

— Но можно ещё один вопрос, Григорий Романович? — Строганов чуть прищурил глаза, и сделал он это явно намеренно. Уж майоре умел не выказывать никаких эмоций.

— Слушаю, ваше благородие, — кивнул я.

— Зачем вам тайник и почему вы вообще туда заглянули?

Ожидаемый вопрос. Но придумать ответ на него было не так уж сложно.

— Я прячу там деньги, — пожал я плечами. — Если они, конечно, у меня есть.

— А после услуги, оказанной семейству Анисимовых, они у вас, разумеется, водятся, — чуть улыбнулся Строганов.

— Разумеется, — кивнул я. — И должен отметить, человек, оставивший мне послание, хотел, чтобы я его заметил. Он сделал на половой доске слишком уж большой скол. Я этот знак увидел, но надеюсь, домоправительница окажется менее внимательной.

Майор слегка усмехнулся. Медленно, будто отвык задействовать мышцы лица.

— Понимаю, Григорий Романович. Благодарю за содействие правосудию.

— Я не понадоблюсь? — спросил я на всякий случай. — Если мне придётся встречаться с этим неизвестным под наблюдением жандармерии, то, полагаю, никакой опасности мне не грозит.

— Не волнуйтесь, господин Вересаев, — Строганов встал из-за стола и обошёл его, чтобы подойти ко мне. — С подобным вопросом мы разберёмся без вашего участия, всё необходимое у нас имеется. Зачем рисковать жизнью такого ценного человека? Можете ни о чём не беспокоиться.

— Благодарю, Игорь Борисович.

Мы обменялись рукопожатиями, и Строганов проводил меня к выходу. Когда за мной захлопнулась дверь, я на пару секунд остановился в проходной. Рядом секретарь, который провожал меня в кабинет, что-то увлечённо записывал в журнал.

Он заметил моё присутствие, отвлёкся и спросил:

— Что-то ещё желаете, господин Вересаев?

Я ответил не сразу: пытался понять, что именно странного почувствовал в кабинете майора. Ощущение слежки никак не выходило у меня из головы.

— Подскажите, в кабинете господина Строганова до моего появления присутствовал кто-то ещё?

Секретарь недоуменно нахмурился, растерянно поморгал, глядя на закрытую дверь, и почесал тупым концом пера свой висок.

— Нет, Григорий Романович… Полагаю, господин майор там один.

— Значит, показалось, — пожал я плечами и зашагал прочь.

Завтра у меня дежурство, и параллельно с этим в практиканты выдадут нескольких студентов. Нужно получше подготовиться к занятию, тем более что оно будет проходить в реальных условиях.

А ещё сделать пару других важных дел.

━─━────༺༻────━─━

Жандармерия. Кабинет майора Строганова. Тем временем…

Лихт появился так незаметно, словно он всё это время никуда и не исчезал. Собственно, так оно и было, хотя даже иллюзорное сиденье кресла оставалось идеально ровным, без единой вмятины.

— Что скажете, Мирон Францевич? — задумчиво произнёс Строганов, продолжая смотреть на дверь.

— Скажу, что в бумажнике вполне себе помещается несколько купюр… Но он не похож на того, кто связан с крысами или чернокнижниками. У него определённо есть свои секреты, но с ним можно иметь дело.

Строганов некоторое время молчал, раздумывая над его словами. Идея привлечь Вересаева к работе в жандармерии уже озвучивалась ранее, но теперь он сам дал им достаточно материала для первой оценки.

— А если Вересаев всё-таки связан с крысами и просто прощупывает почву? Ваш ход, Мирон Францевич.

— В таком случае, — ответил Лихт, — его тем более нужно держать поближе.

━─━────༺༻────━─━

Порог больницы я перешагнул с хорошим настроением. В старом саквояже побрякивали новые инструменты, которые я вчера по случаю прикупил. Главный скальпель у меня оставался тот, что подарил Задорин, но всё остальное сейчас сверкало и, казалось, ещё пахло новой хирургической сталью и свежей резиной.

Ещё в саквояже таилась чёрная книга, которую я решил почаще таскать с собой, раз уж в мою квартиру может войти неизвестно кто и неизвестно когда. Также прихватил деревянный стетоскоп. Конечно, в прошлый раз на него не покушались, но это слишком важная вещица, чтобы ей рисковать.

Но даже это ещё не всё. Вчера я подал заявку на ведение частной практики. Так что через три дня, если верить чиновнику, который принимал мою заявку, я получу право официально вести частную практику. Конечно, это накладывает свои ограничения и обязанности, зато даёт куда больше свободы в действиях. Но это будет через три дня.

В общем, денег, выплаченных Анисимовыми, хватило и на штраф для коллегии, и на инструменты, и на пошлину. Даже осталось немало на жизнь и маленькие радости. Кажется,

Но это после. А сейчас…

— Здравствуйте, господа студенты! — с улыбкой приветствовал я четверых ребят, которых направили ко мне на сегодняшнюю практику.

Не знаю, это Лазарев так устроил или же простое совпадение, но с этими студентами у меня наладилась особая связь — с Роксаной, Артёмом, Петром и Алексеем Родимин. С последним у нас тоже сложились особые отношения. Правда, совсем другого рода.

— Здравствуйте, Григорий Романович! — с воодушевлением воскликнула Роксана.

Парни тоже поздоровались, хоть и более сдержанно. А затем я махнул рукой, зовя их за собой, и бодро пошагал в сторону кабинета дежурного лекаря.

Там я открыл дверь и пригласил ребят войти. Они взволнованно переглянулись, даже Алексей не смог скрыть взбудораженные эмоции. Затем Роксана выдохнула и первая шагнула через порог, уводя за собой остальных.

Я шагнул следом, встал у рабочего стола, поставил на него свой саквояж. Скинул мундир на вешалку, чтобы сменить его на халат, и взглянул на практикантов.

— Итак, господа студенты, сегодня каждый из вас проведёт незабываемый день в качестве всамделишного лекаря. Конечно, я буду наблюдать за вами, поправлять, если вы станете допускать серьёзные ошибки. А также знайте, что при возникновении вопросов вы всегда можете обратиться ко мне.

Алексей самоуверенно скрестил руки, Роксана поджала губы, а Петя пялился в окно.

— И не бойтесь задавать любые вопросы, даже если они вам кажутся глупыми, — продолжал я. — Не думайте, что я отругаю вас за незнание предмета. Не знать пока не стыдно — по крайней мере, вам. Тем более что вы волнуетесь, и из головы может вылететь всё что угодно. Вот, например… Петя, как тебя зовут⁈ — воскликнул я резко.

— А? Что? В смысле⁈ — захлопал он растерянными глазами.

— Вот, видите, — указал я на него ладонью. — Даже имя своё позабыл.

Ребята засмеялись, а Петя наконец-то опомнился и возмутился:

— И ничего я не забыл! Пётр меня звать! Пётр Демьянович Анисимов!

— Но, как можно заметить, память имеет свойство восстанавливаться, — улыбнулся я. — Так, а теперь начнём с распределения. Вы пока что переоденьтесь, накиньте халаты. Я посмотрю, что у нас сегодня на повестке дня, и определюсь, кому чем предстоит заниматься.

Ребята молча принялись исполнять указания. Халаты висели в шкафу, так что скоро на вешалке красовались мундиры и аккуратная женская курточка. А к тому моменту, когда я закончил листать журнал дежурного лекаря, в котором было указано, что происходило ночью и какие действия запланированы на остальной день, все четверо студентов уже были готовы и лыбились в новеньких белоснежных халатах. Даже Алексей не смог сдержать радости.

Но не успел я захлопнуть журнал, как в дверь постучали. Створка осторожно, со скрипом отворилась, и в проходе показалась женщина лет сорока, с нездоровым цветом лица и покрасневшим носом. Она глянула на нас влажными глазами, нахмурилась и тихонько спросила:

— Простите, пожалуйста, господа… а это здесь дежурный лекарь-то находится?

Студенты обратили на женщину пристальное внимание, словно соколы, заметившие добычу. Соколята, если быть точнее.

Я проследил за реакцией каждого и решил слегка подкорректировать уже придуманный план.

— Здесь, любезнейшая, здесь, — я встал из-за стола, чтобы проводить женщину в кабинет.

Взял её под локоток, закрыл дверь, а затем усадил на стул напротив рабочего стола.

— Как вас зовут? — спросил я её вежливо.

— Матрона я… — Бедняжка почему-то испугалась, странно косилась то на меня, то на ребят.

— А меня зовут Григорий Романович, очень приятно познакомиться. Артём Леонидович, — обратился я к парню. — Садитесь на место дежурного лекаря и принимайте пациентов. Матрона будет первой в очереди.

— К-как? — распахнул глаза Артём. — Я? Т-то есть… вы хотите?

— Да, — кивнул я. — Давайте, побудете на моём месте, пока я раздам указания остальным практикантам. Любезнейшая, — обратился я к женщине. — Не волнуйтесь, это очень умный молодой человек. Он вам обязательно поможет.

— Благодарствую, — чуть поклонилась женщина и тут же откашлялась, шмыгнула носом и вытерла сопли грязной тряпкой. — Очень надеюсь… сил уж нет от этой хвори.

Артём аж загорелся. Я прямо представлял, как у него в голове мелькают целые строки из учебников.

— Ну ладно, мы с вами пойдём дальше, — махнул я остальным и двинулся в коридор.

Пока мы шли раздавать следующие задания, ребята за моей спиной активно перешёптывались.

— Как ты думаешь, что там у этой женщины? — тихо спросила Роксана Петю.

— Может, пневмония? — прикинул парень. — Или ангина? А может быть, тиф.

— Да это обычная простуда, — буркнул Алексей.

— Ну вот и узнаем, — фыркнула Роксана. — Когда Артём с ней закончит, обязательно спросим.

Я ухмыльнулся про себя и остановился возле двери в палату.

— Заходим, господа, — открыл дверь и пропустил студентов вперёд.

Мы оказались в светлом просторном помещении, заставленном койками пациентов. Дышать здесь было трудно, и спасали только распахнутые настежь окна.

Почти все пациенты сейчас сидели на своих кроватях и поглощали завтрак: овсянку с горкой хлеба и какой-то напиток — судя по всему, сбитень. Все, кроме одного.

Мужчина лет сорока — бородатый, с большими мозолистыми руками и тяжёлыми надбровными дугами. Заводской рабочий, сразу видно. Сейчас он щенячьим взглядом наблюдал за своими соседями и не шевелился, обняв колени.

— Вы, надо полагать, Прохор? — спросил я у него.

— А? — откликнулся тот. — О, лекарь! Ага, ага, — закивал он. — Прохор я.

— А почему все едят, а он смотрит, как голодный пёс на кусок колбасы? — нахмурился Петя.

— Так мне это… не положено-с, — тяжело вздохнул Прохор.

Будто для усиления драмы его живот громко заурчал, а сам Прохор снова уставился на тарелку ближайшего соседа и сглотнул слюну.

— Прохору, — начал я объяснять, — предстоит операция по удалению грыжи. Так что ему нельзя есть и пить до того момента, когда у оперирующего лекаря дойдут до него руки. А ещё ему нужно сделать клизму.

— Бедный человек, — хмыкнул Алексей.

— Вот-вот, — кивнул я. — И этим несчастным займитесь вы, Алексей Ростиславович.

Глаза у парня испуганно расширились.

— Я⁈ Т-то есть… операцию?

Роксана и Петя ещё сильнее расширили глаза и уставились сначала на своего однокурсника, а затем на меня.

— Нет, что вы, что вы, Алексей Ростиславович, — похлопал

Когда шок отошёл, растерянность во взгляде Алексея сменилась возмущением.

— Этим должны заниматься служащие! Или сёстры милосердия, но это не дело лекаря. Я не для того учился, чтобы обхаживать какого-то мужика. Отказываюсь!

В тот же миг все пациенты в палате резко замерли. Звон посуды стих, и в палате наступила тишина — даже ветер утих. Вязкая духота и въевшийся запах пота только усиливали напряжение.

— В таком случае занятие для вас на сегодня закончено, господин Родимин, — со сталью в голосе отрезал я.

— Что вы имеете в виду? — не то усмехнулся, не то испугался он. — В каком это смысле⁈

— В самом прямом, — улыбка исчезла. Я смотрел на него уже совершенно серьёзно. — Не хотите выполнять мои поручения? Выметайтесь. Я уговаривать никого не стану.

— Но я же дворянин! — пытался найти он аргументы. — Я…

— Вы готовитесь стать лекарем, — прервал я. — Открою вам секрет, Алексей Ростиславович: болеют не только знатные особы. Чаще вам придётся иметь дело с простыми людьми, причём во всех проявлениях нашего благородного, но во многом неприглядного ремесла. Ну так что? Вы будете исполнять указания или я вычёркиваю вас из практики?

Алексей сжал кулаки, заиграл желваками и уставился на меня с яростью. Однако затем он выдохнул и тихо, с трудом контролируя голос, ответил:

— Буду… Исполнять.

— Вот и хорошо, — улыбнулся я и сказал уже куда более мягким голосом: — Прохор, если что будет не так, жалуйтесь мне. Я его накажу.

Алексей снова яростно сверкнул глазами, но я уже двинулся к дверям, в которых вдруг меня встретил Задорин.

— Григорий Романович, доброе утро! — развёл он руками в приветствии.

— И вам доброго утречка, Николай Олегович, — с куда меньшим радушием ответил я. — А вы что здесь делаете, позвольте узнать? Или что-то непонятно в словосочетании «постельный режим»?

— Полно вам, Григорий Романович, — буркнул Коля.

Мы вышли в коридор, закрыли за собой дверь. Я повёл студентов к следующему месту практики, а Коля с тростью тяжело шёл рядом со мной и оправдывался:

— Скучно мне лежать. К тому же, пока бездельничаешь, Источник, зараза, дерёт! — он коснулся груди и слегка поморщился. — Дай я хоть с тобой практикантов гляну. Может, подскажу что дельное. Всё одно веселей, чем валяться в койке.

— Ладно, — согласился я. — Только не переусердствуй.

— Обязательно, господин лекарь, — с ехидцей съязвил Задорин, а затем повернулся к ребятам. — О, а это ж не самые безголовые из всей нашей паствы.

— Чего? — возмутилась Роксана.

— Это был комплимент, — буркнул ей Петя.

— Смышлёный паренёк, — хмыкнул Задорин и снова глянул на меня. — А с этими двумя что придумали?

— Скоро увидите, Николай Олегович, — ответил я. — Проявите терпение.

Задорин что-то недовольно пробурчал. Мы спустились на первый этаж и добрались до большой процедурной. Когда я направился к двери, Петя прошептал Роксане:

— Интересно, что там? Надеюсь, лучше, чем у Родимина. Для него такое задание как удар под дых.

— Так ему и надо, — фыркнула девушка. — Надоел он со своим чванством.

— Вы, Роксана Демидовна, не спешите радоваться бедам других, — предупредил я, открывая дверь. — А то, глядишь, захотите с ними поменяться.

И в следующую секунду из процедурной раздался гвалт детских голосов вперемешку с криками Тамары Семёновны, которая пыталась их угомонить.

— А ну, мелюзга, успокойтесь, успокойтесь! Да замолчите вы, кому говорю! Розг на вас не хватает, бандиты!

Тут она заметила моё появление и с счастливой улыбкой воскликнула:

— Григорий Романович, спаситель вы наш!

— Здравствуйте, Тамара Семёновна, — кивнул я. — Вот, привёл вам подмогу. Знакомьтесь, это Роксана Демидовна.

— Что? — захлопала глазами девушка. — Я⁈

Пока дети, заметив новых неопознанных личностей, ненадолго притихли, я воспользовался этим моментом и объяснил:

— Сегодня плановая прививка от оспы. Роксана Демидовна, вам предстоит обработать каждого из этих милых детишек. Всё понятно, вопросы есть? Вопросов нет!

— Н-но как же… — пробормотала Роксана, с ужасом глядя на расшалившихся детей.

— Тамара Семёновна, передаю Роксану Демидовну в ваши хваткие руки, — кивнул я и быстро шмыгнул наружу, захлопнув дверь.

Как раз вовремя — мгновением позже дверь распахнулась, и раздались возмущённые женские возгласы:

— Григорий Романович, так нечестно! Это несправедливо! Это потому, что я женщина⁈

— Идём отсюда, — я кивнул Задорину и Пете в сторону лестницы.

Задорин на удивление ловко передвигал тростью, и скоро мы скрылись в лестничном пролёте.

Кажется, Роксана хотела последовать за нами и даже высунулась наружу, но в последний миг я успел заметить, как её затащила обратно Тамара Семёновна, заявив:

— Я одна здесь больше не останусь!

Следующим мы добрались до третьего этажа. Задорин так старательно карабкался по ступеням, что, когда мы ступили на ровный пол, ему пришлось дать время отдышаться.

— Правильно ты, Григорий Романович, придумал, что Аверину к детям приставил, — перевёл дух Задорин. — Петра Демьяновича они бы живьём съели.

— И ничего не съели бы, — буркнул Петя.

— Хочешь проверить? — поинтересовался я.

Лицо студента тут же переменилось. Он поспешно замотал головой и будто бы ничего не услышал, поинтересовался:

— Так куда мы дальше, Григорий Романович? Что мне там достанется интересненького?

— Пошли, — хмыкнул я и направился к палате №211.

Постучал, чуть приоткрыл дверь и поинтересовался:

— Дамы, можно заглянуть? Только стульями, пожалуйста, не бросайтесь.

Когда распахнул дверь, на меня устремили удивлённые взгляды две женщины. Юная Маруся забавно приоткрыла рот и надула утиные губки. Маргарита же с кряхтением присела на койку.

— Григорий Романович, вы снова наш дежурный лекарь? — улыбнулась она. — Ой, как замечательно.

Мы зашли внутрь. Пётр и Коля поздоровались с пациентками, и я поинтересовался, где все остальные.

— Да их выписали, — пожала плечами Маруся.

— Быстро они, — удивился я.

— Их Анна Ивановна подлечила, — пояснила Маргарита. — На следующий день после вашей смены она заходила. Баб подлечила и меня ещё осматривала, но так и не объяснила зачем.

Значит, она была

Сердобольная девушка, ничего не скажешь. Но надеюсь, она правильно рассчитывает свои силы. Если опять израсходует запас Источника в нужный момент, ей придётся очень несладко.

Петя тем временем поглядывал в сторону Маруси. Девушка смутилась и повыше накрыла себя одеялом.

— Пётр Демьянович! — окликнул я его. — Вот ваша пациентка. Маргарита.

Услышав знакомое имя, Пётр тут же сконцентрировался.

— Пожалуйста, ознакомьтесь, — с этими словами я передал ему историю болезни.

Парень пару минут сосредоточенно изучал её, нахмурился, а затем настороженно глянул мне в глаза:

— Остеомиелит… Операция. Мне тоже нужно подготовить пациентку?

— Что, всё-таки будут резать? — заволновалась женщина.

— Маргоша, не бойся, — тоненьким голоском, в котором тоже чувствовался страх, произнесла Маруся. — Если здесь Григорий Романович, значит, всё будет хорошо.

— Успокойтесь, дамы, — мягко остановил я их. — Пока что обойдёмся без операции. Пётр Демьянович, у меня к вам особое поручение.

— Слушаю! — вытянулся по струнке парень.

— Ишь, прыткий, — хмыкнул Задорин. — Мы не в армии, Пётр Демьянович, команды «смирно» не было.

— Ой, простите, — сконфузился Петя.

— Дело вот в чём, — начал я объяснять. — Действительно, поставленный диагноз — остеомиелит. Однако консервативное лечение существенных результатов не принесло, в том числе вмешательство целительской магии. И теперь Маргарите хотят вскрыть бедро, добраться до поражённой кости и лечить её непосредственно.

Женщина тихо сглотнула, выдавая свой страх.

— Однако я всё же сомневаюсь в правильности поставленного диагноза, — продолжил я. — И хочу, чтобы вы, Пётр Демьянович, развеяли мои сомнения. Подтвердили диагноз или нашли нестыковки.

— Что? — удивился Петя. — Но как я смогу это сделать, если даже вы не уверены?

— Григорий Романович, — понизил голос Задорин. — Что вы задумали?

— Сейчас всё поймёте, — сказал я. — Пётр Демьянович, вспомните, как во время операции вы почувствовали, что состояние Марии резко ухудшилось. Но при этом вы не держали под контролем её пульс и давление. Было такое?

Пётр нахмурился. Думаю, операция уже смешалась у него в голове со всем остальным безумным днём. Слишком уж он был под впечатлением.

— Ну-у… возможно, — неуверенно кивнул он.

— Лучше бы вам вспомнить, — настоял я.

Задорин вдруг понял, к чему я клоню. А затем уже совсем иначе посмотрел на Петю.

— Гриша, — позабыл он про формальности. — Неужто ты думаешь, что у этого юноши…

— Да, — кивнул я. — Вполне возможно, Пётр Демьянович, у вас имеется дар обследования. Вы про него слышали?

Петя широко распахнул глаза.

— Дар обследования? Да, конечно. Но это невозможно. Это же просто невероятная удача!

— Ну почему же невозможно? — Задорин принялся крутить свой ус. — Дар нередко развивается вслед за практикой целителя. Очень большая удача, вы правы, — получить дар обследования. Но ни происхождение, ни возраст этому не помеха.

Петя медленно присел на пустую койку напротив Маргариты.

— Если это так, — продолжил я говорить, — то у вас есть все шансы проверить правильность диагноза, поставленного Маргарите.

Парень медленно повернул голову в сторону пациентки. Они встретились взглядами, несколько секунд молчали, и он вдруг произнёс:

— Э-эм… Маргарита? Мою маму так зовут…

Женщина заулыбалась.

— А вы, Пётр Демьянович, немного похожи на моего сына.

Кажется, они друг другу понравились. Надеюсь, Маргарита не станет пугаться паренька. Я совсем не уверен, что именно ему потребуется для результата.

— Так что, господин Анисимов, — я снова привлёк его внимание. — Вы уж постарайтесь вспомнить то состояние, когда поняли, что сестра находилась в опасности. Вы знаете, что именно искать и какие у Маргариты симптомы. Вам предстоит либо подтвердить диагноз, либо отыскать настоящую хворь. Задание понятно?

— Да! — уверенно кивнул Петя.

Он явно загорелся этой идеей. Хотя, быть может, я слишком поспешно внушил ему такую надежду. Вдруг я окажусь неправ?

Но, по словам Задорина, мой вывод вполне вероятен. Да и проверить его без практической попытки никак не получится.

— Что ж, — повернулся я к Коле. — А мы с вами пока что…

Тут в палату ворвался Артём.

— Григорий Романович! — воскликнул он с ошарашенным взглядом. — Вот вы где. А я вас по всей больнице уже ищу. Прошу, скорее! Пациентка, она… Она срочно требует вашего присутствия!

Глава 22

Я последовал за Артёмом из палаты и промчался по коридору, заставляя оглядываться проходящих мимо пациентов и служащих. Задорин ковылял за нами, но отставал, поэтому сначала в кабинет дежурного я вошёл только вместе с Артёмом.

— Григорий Романович, вот пациентка, — указал он на всё ту же Матрону, которую принял ещё в самом начале.

Только сейчас бедняжка выглядела совсем уж побледневшей и испуганной. Сидела, съёжившись на стуле, и крепко вцепилась в платье на коленях.

— Что произошло? — я встал напротив неё, анализируя состояние сначала внешне.

Пациентка выглядела куда хуже, чем была до начала приёма.

— Кажется, Григорий Романович, у пациентки воспаление лёгких, — заявил Артём. — Или дифтерия. А возможно, всё вместе. Если так, то требуется срочный карантин!

— Ой, к-как же так⁈ — дрожащими губами произнесла женщина. — Я ведь не думала, не гадала… Карантин? Да я ж… мне ж нельзя!..

— Успокойтесь, Матрона, — мягко произнёс я. — Позвольте, сперва я вас осмотрю.

В глазах у бедняжки поселилась надежда, а у Артёма заиграло беспокойство. Я достал из саквояжа свой новенький фонендоскоп, не удержался — пальцем провёл по новенькому металлу акустической головки, а затем приступил к осмотру.

Прослушал, простучал, проверил горло. Матрона послушно выполняла все указания, но от каждого прикосновения вздрагивала, словно мои пальцы били током, а фонендоскоп я только что достал из морозилки.

Но в итоге всё было сделано. Я посадил женщину обратно на стул и закинул фонендоскоп на шею.

— Мда-а-а, — протянул я.

— Что такое, господин целитель? — сдвинув брови домиком, спросила женщина.

— Напугал вас практикант, вот что. — Я повернулся в сторону Артёма. — И зря напугал, между прочим. У вас обычная простуда. Неприятно, конечно, но совершенно не смертельно.

— То есть как — простуда? — растерялся Артём. — Не может такого быть. А как же лёгкие? А как же кашель? Горло, наконец!

— Ну, положим, кашель

Та закивала и даже заулыбалась от облегчения. Цвет лица у неё понемногу восстанавливался.

— Вот, — кивнул я. — Заложенность носа приводит к тому, что человек начинает дышать ртом. Из-за этого болит горло, затем наступает кашель. Всё это вместе с температурой приобретает крайне неприятную форму.

— Но она же сказала, что у неё болит грудная клетка при глубоком вдохе! — настаивал Артём. — Вот я и подумал на воспаление лёгких.

— При пневмонии можно проследить бронхиальное дыхание, влажные хрипы, — объяснил я, сунув руки в карманы. — Я ничего этого не услышал. А вы послушайте ещё раз. Давайте, давайте. Попытка номер два.

Артём снова нацепил фонендоскоп и принялся тщательно прослушивать Матрону. На этот раз, под нашим присмотром, он с задумчивым видом не нашёл там ничего криминального.

— И верно… — пробормотал он, явно стараясь не встречаться с пациенткой глазами. — Простите, пожалуйста.

— Артём леонидович, прежде чем ставить страшный диагноз, сначала нужно исключить самое простое, — я протянул головку фонендоскопа в его сторону, — Не каждый пациент и даже не каждый день целительской практики вы будете бороться со сложными случаями.

— И хорошо! — махнула Матрона. — Хорошо, что всё закончилось хорошо.

Артём принялся сосредоточенно глядеть заниматься самокопанием. Перестарался парень.

— Ну, знаете, господин Касимов… — пробурчал Задорин, который до сих пор восстанавливал дыхание после забега на короткую дистанцию из палаты 317 в дежурку. — Шороху навели, всех всполошили, бедную пациентку испугали. И всё из-за банальной простуды. Хорошее у вас начало практики, ничего не скажешь!

— П-простите, — понурил голову Артём.

— К сожалению, лекари учатся на ошибках, — сказал я. — И чужих тоже, но на своих куда чаще, чем хотелось бы. В качестве извинения потратьте немного магии и ослабьте симптомы пациентки, чтобы восстановление прошло легче. В целом, любезная, — с улыбкой наклонился я к Матроне, — вам необходимо обильное питьё, желательно тёплый чай с мёдом, полоскать горло отваром ромашки. И желательно постельный режим, хотя бы три дня.

— Ой, какой уж постельный режим! — тихо улыбнулась женщина. — Кто мне его дозволит-то? И на приём вырвалась еле-еле, господин лекарь.

— В таком случае хотя бы не перенапрягайтесь. Простуда — это совсем не страшно, но запускать её тоже не следует.

Не скажу, что проблема мне не знакома. Простуда, которая в лёгкой форме проходит через три дня постельного режима, из-за графиков и беготни тянется неделю, а то и недели. Недели соплей, кашля, недомогания и головной боли.

Мы ещё стояли в дежурке, когда Артём приступил к целительству. Из его рук полился золотистый свет, и очень скоро пациентка начала обретать намного более здоровый вид. Даже будто лет пять сбросила.

— Высморкнитесь и вдохните, — тихо посоветовал ей Артём, голос выдавал резкое истощение. — Должно стать намного легче.

Женщина исполнила указание и с наслаждением вдохнула полной грудью.

— Спасибо, господин! Спасибо вам. Намного легче!

Мы отпустили пациентку домой, и в кабинете наступила недолгая тишина. Задорин с измученным видом присел на кушетку и протяжно выдохнул.

— Григорий Романович, — заговорил Артём. — Что теперь мне делать? Я же провалился.

— Что делать, что делать… — призадумался я. — Ну, для начала заполни бумаги. Надеюсь, ты спросил её полное имя, где живёт, сколько лет, чтобы карточку-то оформить как положено? А?

Артём раскрыл рот.

— Нет. Не спросил.

— Ну тогда беги, догоняй, — хмыкнул Задорин. — А то ведь она там ускачет, не найдёшь.

Парень ринулся к выходу.

— Как заполнишь бумаги, продолжай приём! — крикнул я ему вслед. И улыбнулся Задорину: — Вот шалопай. Мозгов на десятерых хватит, а соображалки куда их девать пока что не хватает.

— От слишком обильных знаний голова пухнет, — важно заметил Задорин. — Но парень перспективный, это верно. Иногда кажется, он статьи из Законника лучше меня знает. И ты же заметил? — Коля пристально глянул на меня исподлобья. — Он ведь полностью излечил бедняжку от простуды. А не ослабил симптомы, как ты указал.

— Заметил, — кивнул я. — Оттого и побледнел, чуть не зашатался. Думаю, он так извинился за беспокойство.

Задорин вздохнул и, упершись на трость, снова встал с кушетки.

— Надолго таких извинений не хватит, — прокряхтел он. — А у него ещё целый день работы.

— Лекари учатся на ошибках, — повторил я эту печальную, но правдивую мудрость. — Сегодня у него есть шанс выучить этот урок под моим присмотром.

— Добрый ты учитель, — хмыкнул Задорин. — Другой бы уже выпер бы паренька или полы драить заставил по всей больнице.

— Я учу лекарей, а не уборщиков, — строго ответил я. — Если уж наказывать, то с пользой.

Коля пожал плечами и облокотился на трость.

— Чем дальше займёмся?

— К Пете вернёмся пока что, — прикинул я. — Может, получится ему что подсказать.

— Нет, не стоит — помотал головой Задорин. — Ему сейчас ни я, ни ты не поможем. Лучше будет, если оставить их с Маргаритой наедине, и пускай парень прощупает почву сам. Иначе ничего не выйдет.

— Откуда знаешь?

— Имел дело с обследователем… — нехотя ответил Задорин. — Долгая история, в общем-то говоря. Но главное, что сейчас парня лучше оставить одного.

— Значит, сделаем обход, — кивнул я. — Пора и нам заняться своей работой.

━─━────༺༻────━─━

Дальше началась обычная больничная рутина. Днём дежурных лекарей было несколько, поэтому всю больницу мне, конечно, обходить не пришлось. Но дел всё равно хватало.

В целом, всё проходило рутинно, пара человек уже готовились к выписке. Один из них должен был сегодня уехать домой, но вдруг стал резко хуже себя чувствовать. Хитрый такой мужичок, с топографическим кретинизмом по имени Митяй. Он же мерзавец, негодяй и Казанова-неудачник.

И сейчас он лежал с жутко страдальческим видом на больничной койке.

— А вы часом не придуриваетесь? — склонился я над ним.

— Ой, господин лекарь! — трагическим голосом воскликнул Митяй. — Худо мне, худо! Вот сегодня проснулся и всё — головой кругом, тошнит, аж выворачивает, еле держусь. В глазах — рябь!

— Прям рябь? — покачал я головой.

— Она самая. Вот смотрю я на вас,

— Рябь, говорите, — как можно более серьёзным голосом произнёс я. А ещё нахмурился, принялся задумчиво массировать подбородок, внимательно наблюдая за Митяем.

У хитреца на мгновение дёрнулась улыбка.Он, видно, подумал, что представление удалось. А я всеми силами убеждал его в этом.

— Так-так-так, случай серьёзный, — пробормотал я. — Очень серьёзный.

Митяй закивал.

Задорин смотрел на меня с недоумением.

— Григорий Романович, — он не сразу понял мою задумку. — Так он же…

— Вы правы, коллега, — прервал я Колю, пока тот не сказал лишнего. — Вы правы. Пациент в очень плохом состоянии. Ни в коем случае нельзя его выписывать.

— Точно, точно! — заохал Митяй и тут же скорчился. — Ух, вот сейчас опять прихватило, тошнит.

Я глянул на Колю. Глазами подал ему знак, чтобы он мне подыграл. На этот раз Коля понял, даже чуть улыбнулся. Он быстро включился в игру и серьёзно нахмурил брови.

— Да, выписывать никак нельзя, — помотал он головой.

— Так, давайте-ка я проверю ваше давление, любезнейший. — Я принялся осматривать вполне себе здорового, но очень уж ленивого мужика. Пощупал пульс, приложил ладонь к его лбу и глубоко вздохнул.

— Что там, доктор? — начал беспокоиться Митяй.

— Снимите рубашку, встаньте, — велел я. — Послушаю вас.

Пара минут стандартного обследования, в результате которого не было выявлено никаких отклонений, и я с печальным видом повесил фонендоскоп на шею.

— Ложитесь, голубчик, ложитесь. Вам сейчас стоять никак нельзя.

— Ох, вы правы, — осторожно опустился на койку Митяй. — Вот постоял — и опять круги перед глазами.

— Так рябь же была. — Я дал ему последнюю возможность признаться.

— И круги! — заявил Митяй. — Просто забыл упомянуть.

Что ж, я пытался.

— Очень интересный случай, очень. — с самым серьёзным видом покивал я. — Любезный, подождите, пожалуйста, пару минут. Я кое-кого проведу. Уж простите, но мы обязаны показать вас одному очень талантливому студенту. Чтобы опыту поднабрался.

— Да-да, конечно, господин лекарь, — вздохнул Митяй. — Я никуда уж не выйду, буду лежать тут, ждать…

Я подмигнул Задорину, и тот остался ждать в палате. Сам же отправился за Артёмом. Когда я вошёл в дежурный кабинет, он как раз отпустил последнего пациента, а новая очередь ещё не успела набраться.

— Отлично, — кивнул я. — Собирайся, иди за мной!

— Что такое, Григорий Романович? — забеспокоился парень, верно подумал, что я снимаю его с должности дежурного. — Я ж ничего такого… я просто компрессы ему прописал!

— Да ладно, верю, — с улыбкой махнул я. — Но пойдём. Для тебя срочное задание.

— Задание? — подскочил с места Артём. — Это да, это я сейчас!

Он рванул было к дверям, но затем вернулся, чтобы взять набор для осмотра. Мы вышли в коридор, я закрыл дверь в дежурку и повёл студента в палату к Митяю.

— Итак, господин Касимов, слушайте, — наставлял я по пути. — Нужно будет сделать следующим образом…

━─━────༺༻────━─━

Артём закончил осматривать Митяя с очень задумчивым видом. Поправил свои очки и с почти искренним беспокойством взглянул на меня.

— Ну-с, Артём Леонидович, — спросил я, — каков ваш вердикт?

По пути в палату я сказал ему, чтобы он выявил две версии. Настоящую и ту, которая следует из симптомов, выказанных пациентом. И сейчас он должен объявить именно ту, которую пародирует Митяй.

— Тут как бы целый набор, — Артём важно поправил очки и черканул заключение в больничном листе на планшете… — Подозреваю брюшной тиф, воспаление лёгких. Возможно, придётся поработать с предстательной железой.

— Это как это? — насторожился Митяй.

Предчувствие ему подсказывало неладное, он даже посильнее зарылся под одеяло.

— Есть одно верное решение, — скривился Задорин. — Но оно вам явно не понравится.

— И, наконец, крайне высокое давление, — Артём машинально прикоснулся к трубке фонендоскопа, — Возможно, гипертония. В острой стадии.

— Что ж, господин Касимов, благодарю, — я театрально закинул руки за спину и важной походкой подошёл к койке пациента.

Митяй заметно притих и гадал, к чему же всё идёт.

— Тиф и воспаление лёгких… — обречённо вздохнул я. — Да ещё и простатит назревает. Это всё, конечно, придётся лечить, причём долго и мучительно. Алхимии в вас вбухаем с пол-аптеки.

Митяй нервно сглотнул.

— Но с давлением и головной болью… Она же у вас сейчас болит, правильно? — чуть наклонился я к нему.

— П… п-равильно, — тихо кивнул Митяй.

— Так вот, с головной болью, боюсь, в вашем случае есть только одно верное решение.

— К-какое? — насторожился он.

— Трепанация! — Я вскинул палец к потолку.

Митяй лишь нахмурился, не уловив смысла. Но посыл, что ничего хорошего это слово не означает, он уловил точно.

— Дырка в черепе, — объяснил Задорин.

Он нарочито жутко, перекатываясь и скалясь, приковылял и встал с другой стороны койки. С важным видом пощупал макушку Митяя, хмыкнул, вздохнул. Покрутил свой вздёрнутый ус и будто прицеливался, прищурив левый глаз.

— Да, вот тут! — тыкнул он пальцем по макушке. — Вот тут можно делать дырку. Сверло как к себе домой войдёт.

— З-зачем дырку⁈ — задрожал под одеялом Митяй. — Не надо дырку!

— А как же ещё, любезный? — развёл я руками. — У вас болит голова. Следуя всем вашим жалобам, господин Касимов правильно установил диагноз, один из прочих. Острая стадия гипертонии. Вы не волнуйтесь, мы просверлим дырочку, и давление внутри черепа восстановится. Голова болеть не будет!

— Ну, не считая самой дырки, — добавил Задорин. — Зато потом — ух! Лёгкость и безмятежность.

— А если мозг случайно заденим? — внезапно включился Артём. Он тоже начал поглядывать на макушку Митяя, словно оценивал дорогую покупку. — То есть риск стать дебилом, верно?

— Есть такой риск, что уж говорить, — пожал я плечами. — Но не волнуйтесь, любезный. Риск очень мал!

Я похлопал Митяя по плечу и повернулся к Артёму.

— Вы, господин Косимов, раз уж выявили у пациента всю эту гремучую смесь болезней, трепанацию и проведёте. Нужно же когда-то в первый раз это сделать, верно?

— Правда? А можно прям сейчас? —

Но в следующий миг Митяй резко вскочил с койки, роняя одеяло.

— Не надо никакой триперации!!! — воскликнул он. — Прошло! Всё прошло, господа лекари! Я здоров. Видите, Григорий Романович? Здоров! Даже сплясать могу!

Митяй и правда принялся отплясывать. И казачка, и в присед, и закружился, едва не задев койку хохочущего соседа.

— Ничего не болит! Голова тоже, и без всякой дырки! — закручивая тур за туром в пляске. Видите⁈

— Вижу, — улыбнулся я, сунув руки в карманы.

Митяй наконец-то выдохся, остановился. От круговоротов его чуть пошатывало, но он удержался. И задыхающимся голосом попросил:

— Можно меня уже выписать, а? А то дома поле непаханое и жонка, наверное, заждалась.

Я усмехнулся, переглянулся с повеселевшим Задориным.

— Артём Леонидович, — обратился к студенту. — Неправильный диагноз вы установили, оказывается. Чуть под сверло пациента не подставили.

На этот раз Артём улыбнулся, но быстро опомнился и состроил виноватый вид.

— Простите, господин Вересаев, больше не повторится. Я могу идти?

— Можете, — кивнул я. — Продолжайте приём пациентов.

Артём передал мне заключение, в котором карандашом было выведено заключение «здоров».

— Ой, кстати, — опомнился он перед уходом. — Где можно градусник взять? Не нашёл в кабинете.

— Похоже, Остап Палыч опять к рукам прибрал, — буркнул Задорин. — Он постоянно их суёт по карманам и забывает вернуть.

— У меня в саквояже возьми, — сказал я Артёму. — И если что понадобится, тоже оттуда бери, не стесняйся.

— Спасибо! — махнул Артём и ушёл из палаты.

Я же позвал служащего и указал ему готовить пациента к выписке.

Затем мы с Задориным пошли дальше по палатам осматривать пациентов. После Митяя-Казановы все остальные случаи казались скучноватыми, но лучше пусть так. Хотел бы устраивать сценки, пошёл бы в психиатры.

Когда мы закончили, настало время навестить и моих практикантов. Первым делом заглянули в палату, где должен был находиться Алексей. Но ни его, ни Прохора на месте не было. Я уж было хотел поспрашивать соседей, куда это они делись, но ответ вырвался сам, из процедурной неподалёку.

— Ва-а-а-ай!!! — Прохор вылетел оттуда с диким криком.

В предоперационной накидке, он держал себя за задницу и бежал со всех ног, в сторону санузла. Следом из процедурной показался возмущённый донельзя Алексей с клизмой наперевес. Страшное зрелище, надо отметить.

— Пациент! — гаркнул он яростно. — А ну стоять! Я ещё не ввёл полную дозировку!

Затем Алексей заметил нас с Задориным. Прервался, воровато огляделся, но не нашёл путей отхода и ринулся за Прохором.

Промчался мимо нас метеором.

— Ну, кажется, у него всё по плану, — прокомментировал я происходящее. — Пошли к Роксане. Поглядим, как она с тем детским садом справляется.

А вот в процедурной на первом этаже ситуация оказалась иной. Когда я отворял дверь, то ожидал снова услышать гвалт, крики и плач. Но на удивление, все дети спокойно стояли в очереди и по одному подходили к столу, где Роксана и Тамара Семёновна ставили им прививки.

Они успели обработать примерно половину детей. Вторая половина отдыхала на стульях и кушетке в стороне. И тоже тихо молчали.

Не веря собственным глазам, я шагнул внутрь.

— Здравствуйте, дети, — протянул я настороженно.

— Ух ты ж, ё… карный бабай! — чуть не сматерился Задорин, шагнув следом за мной. — Это как так-то?

Дети обернулись в нашу сторону. В глазах у каждого не то шок, не то мольба. Они явно хотели поскорее выбраться отсюда, но слушались и боялись даже пискнуть.

Я подошёл к Роксане и Тамаре Семёновне. Они как раз отпустили девочку лет двенадцати. Та мельком глянула на меня, держа ватку на плече, и юркнула к остальным обработанным.

— Смотрю, дела у вас тут хорошо, дамы, — я повернул лежащий на столе журнал с отметками о поставленных прививках.

И правда, почти половина.

Роксана сидела за столом с ровной осанкой, приподнятым подбородком, И важно кивнула, подтверждая мои слова.

— Да, Григорий Романович, всё хорошо. Не волнуйтесь. Скоро я закончу и подойду к вам отчитаться.

— Принято, — кивнул я. И тихо наклонился поближе к Тамаре Семёновне: — У вас всё в порядке?

Дело в том, что эта стойкая боевитая женщина, которая строила весь лазарет до моего прихода в ту ночь, сейчас притихла и ровнёхонько стояла позади Роксаны. Словно это не у неё опыта на пару десятков лет (примерно по возрасту Роксаны, между прочим), а совсем наоборот.

— Не волнуйтесь, Григорий Романович, всё хорошо, — слишком высоким для неё голоском ответила Тамара Семёновна.

Наверное, я мог бы спросить, что здесь происходит, но почему-то не очень хотелось этого делать. Не ломай то, что работает.

— Ладно, продолжайте. — Я повернул журнал на место и покинул процедурную.

Задорин вышел следом, причём ковылял он очень шустро, явно хотел поскорее покинуть процедурную. Но дверь прикрыл тихонько и аккуратно. Подошёл ко мне и задумчиво произнёс:

— Кажется, мне стоит поставить ей оценку автоматом, — сказал он. — Страшная барышня.

— Ну как знаешь, — улыбнулся я.

Петю мы не трогали, только заглянули в палату. Отметили, что он увлечённо колдует над ногой Маргариты под надзором Маруси, и не стали его отвлекать.

В конце обхода снова вернулись в дежурку, где Артём принимал очередного пациента, худощавого мужичка с большим носом. Кажется, он увлечённо вытаскивал клеща из ноги.

— Ой, Григорий Романович, — отвлёкся Артём. — Вы извините, я из вашего саквояжа пинцет взял, размер в самый раз.

— Ничего страшного, — махнул я рукой. — Продолжай работать.

— Ты купил инструменты? — оживился Коля. — И не сказал!

— А ещё подал заявку на частную практику, — добавил я. — Никого не напоминает?

Задорин довольно ухмыльнулся.

— Гляну, можно? Новёхонькое, небось, всё….

— Аа-а-й! — вскрикнул пациент.

— Готово! — воскликнул Артём.

— Ну, кроме пинцета, — хмыкнул Коля.

— Да конечно, — кивнул я. — Гляди сколько влезет. Даже потрогать разрешаю.

Я остался наблюдать за тем, как Артём обрабатывает место укуса. Магию он уже не использовал, экономил. А потому пользовался простым йодом.

Задорин тем временем обошёл нас и заглянул в открытый саквояж, загремел инструментами. На свет приценился к набору хирургических ножей и скальпелей, положил их обратно. Проверил зонды.

А затем Коля замер с ошарашенным видом.

— Что-то не так? —

Коля медленно сунул руку в саквояж и достал оттуда старый деревянный стетоскоп.

— Гриша… — тихим хрипловатым голосом сказал он. — Это же мой стетоскоп. Откуда он у тебя?

* * *

Нет времени объяснять! Необходимо срочное профилактическое введение второго тома в объеме одной главы немедленно и один раз в день в последующем.

К профилактике приступать по ссылке: https://author.today/reader/650782

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Профессор-Целитель