Джо Сипл

Последнее желание мистера Макбрайда

Глава 1

Джо Сипл

The Final Wish of Mr. Murray McBride

by Joe Siple

Russian (World) edition published by arrangement with Suasive Consultants Private Limited

(www.montsecortazar.com).

Посвящается Анне.

Ты – моя главная опора в жизни, хотя я редко об этом говорю.

Уже давно все мои желания связаны только с тобой.

Спасибо, что воплотила их в жизнь.

Благодарность

Я бесконечно благодарен моему издателю, Рейгану Роту из Black Rose Writing. Вы захотели дать шанс Мюррею Макбрайду, когда никто больше этого не хотел, а потом сделали все, чтобы устроить ему встречу с читателями, которые хотели читать такие книги. Дэвид Кинг – истинный гений, мастер потрясающих обложек для книг этого издательства. И его работы говорят сами за себя. Я убежден, что мои книги продаются так хорошо именно благодаря его искусству.

Благодарю Кристофера Миллера, потрясающего рекламщика. Спасибо за вашу работу, особенно в сфере социальных сетей. Ваша работа позволила мне дистанцироваться от всего, что питало мой иррациональный страх. Без зоркого глаза моего редактора Киа Катанзарит эта книга никогда не увидела бы свет. Ваши советы помогли мне написать именно ту историю, о какой я мечтал. Спасибо!

Как всегда, хочу поблагодарить свою писательскую группу. Мы называем себя «Миром, где пишут книги». Наша группа – неоценимый источник советов и идей. Хочу поблагодарить Дэвида Шарпли, Лору Маал, Шилу Хенке, Сару Робертс, Ронду Симмонс и Эмир Риверс. Особую благодарность хочу выразить моей соседке, Лори Мэтсон, за поддержку и советы, связанные с диабетом первого типа. Все то, что вы рассказывали за стаканчиком виски, сделало мою историю подлинной и глубокой.

И наконец, хочу поблагодарить всех читателей «Пяти желаний мистера Мюррея Макбрайда», особенно тех, кто написал такие трогательные отзывы на Amazon, Goodreads и других сайтах. Когда у меня опускаются руки и я не знаю, как продолжить историю, ваши отзывы заставляют меня вновь браться за дело. Спасибо вам всем. Надеюсь, продолжение вам понравится.

Я начинаю эту глупость, потому что отец Джеймс сказал, что это нужно. Честно говоря, это смешно. Сегодня никто не спрашивает моего мнения. Но я уважаю доброго священника, а в вещах Дженни остался неиспользованный блокнот, так что, думаю, все будет неплохо. Впрочем, не буду планировать писать много.

Единственное, что я хочу сказать сегодня, так это то, что молодые люди не понимают, как мучительна пустота. Они думают, что у любой боли должна быть причина. Что-то реальное, ощутимое и… Какое слово подобрать?Материальное –вот какое! Но они не понимают, что больнее всего в мире – это пустота. Абсолютная пустота. Иногда мне кажется, что я готов заплатить за реальную боль. Дайте мне что-нибудь, хоть что-нибудь, только избавьте меня от этой мучительной пустоты.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Центр исполнительских искусств имени Джона Ф. Кеннеди

Занавес закрывается передо мной. Из тяжелого занавеса летит пыль, и три тысячи человек, собравшихся в зале, исчезают.

За моим идеальным смокингом, набриолиненными волосами и сценическим гримом скрывается мучительная боль. Сердце мое разрывается. Фигурально, конечно, но я не это имею в виду. Я говорю о боли, сжимающей грудь. О физической боли, которая уже выходит за рамки дискомфорта. Она напоминает – словно мне нужно об этом напоминать! – что мое сердце мне не принадлежит.

Я не обращаю внимания на боль и вздыхаю. Я двадцать лет учился, тренировался и выступал в разных местах, причем каждый новый зал был больше предыдущего, и мне удалось исполнить пятое и последнее желание моего лучшего друга, Тиган Розы Мэри Атертон.

Я знаю: где бы она ни была, она смотрит. И наверняка рядом с ней мистер Мюррей Макбрайд. Они жуют шоколадные батончики или устраивают бейсбол на небесах – точно так же, как в моем детстве. От этой прекрасной мысли сердце у меня начинает колотиться, и я зажмуриваюсь, сосредоточиваясь на боли и принимая ее. Сердце Тиган гонит кровь жизни по моим венам. Не знаю, сумею ли когда-нибудь полностью принять этот факт. Это долг, с которым никогда не расплатиться. Мама рядом. Она выходит из-за кулис, на глазах ее слезы. Она держит Коллинза за руку и улыбается. Какое теплое и знакомое объятие – хотя прошло уже столько времени. Но я забываю обо всем, потому что вижу за ее плечом другого человека. Делла – мама Тиган – смотрит в пол. Она не в силах встретиться со мной взглядом.

Я узнаю ее нахмуренные брови и блуждающий взгляд, устремленный в никуда. То же самое происходит со мной. Я не ожидал этого, но теперь понимаю, что должен был.

Пустота.

С того дня двадцать лет назад, когда я проснулся на больничной койке в Чикаго с сердцем Тиган в груди, я целиком и полностью сосредоточен на одном. Если я смогу стать всемирно известным фокусником, то заработаю денег достаточно, чтобы исполнить последнее желание Тиган: миллион долларов для бездомных. Если сосредоточенность на цели помогла мне пережить потерю двух лучших друзей – старика и девочки, – тем лучше.

И это сработало. Срабатывало до сегодняшнего дня. Пока все не исчезло. А сейчас в моей душе зияющая дыра – и впереди неясное будущее.

Забавно, что я считаю свою цель отвлечением. В действительности это смысл всей моей жизни. Но Сервантес был прав: дорога лучше, чем постоялый двор. И теперь передо мной стоит вопрос. Я достиг своей цели. Что же дальше?

У меня нет ответа, и это меня парализует.

Забыты все вопросы о будущем, карьере, отношениях, выступлениях. Я не могу даже понять, куда идти. Я стою за занавесом и слышу самые одинокие звуки в жизни.

Стихают аплодисменты.

Щелкают поднятые кресла.

Шаркают ноги выходящих зрителей.

Тишина, словно чума, накрывает театр.

– Джейсон?

Это мама. Я вижу в ее глазах страх и печаль, и мне становится еще хуже, но я пытаюсь улыбнуться.

– Как у меня получилось?

– Потрясающе! – отвечает она. – Это было просто потрясающе!

Заметив, что я не двигаюсь с места, она подходит и осторожно кладет руку мне на плечо:

– Что случилось?

– Я потерялся, мама.

Она сжимает мое плечо. Я понимаю, ей хочется снова обнять меня. Наверное, она сдерживается, потому что я давно отдалился от всех, стремясь к своей цели.

– Если так, ты всегда можешь вернуться домой, – говорит она.

Мне хочется спросить: в какой дом? Дома у меня не было с того дня, когда я проснулся на больничной койке двадцать лет назад. Последний раз у меня был дом, когда я посреди ночи выскользнул из него и сел в машину Мюррея. Мы вместе отправились в путь. На поиски приключений. И мы жили.

И мы все потеряли.

Но я и без того причинил маме достаточно боли. Сначала ей приходилось жить в постоянном страхе за мое здоровье. Потом пришлось поверить, что она потеряет меня. А потом я удивил ее – я выжил, но только для того, чтобы, став старше, отправиться в путь. И я никогда не мог объяснить, почему делаю это.

Поэтому я киваю, обнимаю маму, целую ее в щеку.

– Все хорошо, мама, – говорю я. – Я вернусь домой.

* * *

Сердце – это удивительная вещь. Это не просто часть тела. Не просто мышца, которая перекачивает кровь, доставляя в клетки кислород и питательные вещества. Сердце издавна стало символом любви. И все благодаря идеям философа и физиолога. Аристотель когда-то не совсем точно описал сердце состоящим из трех камер с небольшим углублением в середине. А в Средние века итальянский физик Гвидо да Виджевано нарисовал по описанию Аристотеля сердце – то самое, что мы видим на валентинках.

Совершенно понятно, что я много думал о сердце. Прошли годы с того дня, когда я и мое сердце (я до сих пор воспринимаю нас отдельно) вернулись в мой родной город, Лемон-Гроув, штат Иллинойс. Я вернулся после трансплантации. Я окончил начальную школу, затем среднюю школу и старшую школу. Но удивительное дело – я почти ничего не помню об этих годах. Я долгие часы читал книги о фокусах, тренировался много лет. Но я почти ничего не помню о том, что происходило после того, как Мюррей посреди ночи забрал меня из дома и отвез в Чикаго, где исполнились мои желания. И самые страшные мои кошмары.

Кошмары преследуют меня. Мне хочется вспомнить, как я поцеловал Минди Эпплгейт, или играл в бейсбол на стадионе «Ригли», или ударил хулигана, чтобы защитить Тиган. Но я думаю только о том, что в итоге произошло с Мюрреем и Тиган. Я помню лишь, как проснулся без них. И не чувствую ничего, кроме вины.

Наверное, так себя чувствовал Мюррей до встречи со мной. Измученный, опустошенный, потерявший смысл жизни. Ненавидел ли он себя за то, что продолжает жить, когда другие умерли? Переполняла ли его душу пустота, слишком тягостная, чтобы ее вынести? Наверное, сейчас я понимаю Мюррея лучше, чем во время наших общих приключений.

Я не могу достаточно быстро выбраться из Вашингтона, поэтому мчусь в аэропорт, лечу, беру машину напрокат и еду в Лемон-Гроув. Но не домой. Мамы все равно там не будет. Все, кто приехал в Вашингтон на представление, все еще там. Все, кроме меня. Среди ночи я еду прямо к старому дому, где когда-то жил Мюррей Макбрайд.

Когда он был жив, я никогда не приходил к нему домой, но в средней школе ездил туда на городском автобусе и подходил к дому – уже после его смерти. Я смотрел на окна и пытался представить, как он сидит на кухне – ест мюсли. Я смеялся при мысли, как он собирается на художественный класс, где его будут рисовать обнаженным (хотя в его случаеобнаженныйозначало лишь снятую рубашку). В те дни я мало смеялся – только над этим.

Теперь я над этим не смеюсь.

В какой-то момент я засыпаю в машине. Когда прихожу в себя, солнце уже высоко в небе. Водительское сиденье разложено – совершенно не помню, как это сделал. Наверное, после выброса адреналина на представлении, после перелета и поездки силы оставили меня. Добраться сюда я мог не раньше четырех утра.

Смотрю на телефон: 8:48.

Я много раз подходил к дому Мюррея после его смерти, но никогда не стучался. Сам не знаю почему. Боялся, что люди, которые живут здесь, меня прогонят? Боялся воспоминаний о Мюррее? Все это больше не было важно. Я выхожу из машины, расправляю помявшийся смокинг, подхожу прямо к двери.

И стучу.

Глава 2

В последнее время я много думаю о моих мальчиках. Наверное, это после знакомства с Джейсоном. Я осознаю все, что сделал неправильно. Как бы мне хотелось все сделать по-другому. Но время не повернуть вспять, я это отлично знаю. Так что остается лишь попытаться впервые все сделать правильно.

Но общение с этим мальчиком научило меня многому. Даже если в первый раз мы облажаемся, часы продолжают тикать. И может быть, представится второй шанс. А если нам повезет, в следующий раз мы справимся лучше.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Дверь открывает женщина. По виду ей столько же лет, сколько было Мюррею. Она так сгорбилась, что жидкие седые волосы закрывают ее морщинистое лицо. Голос у нее хриплый и глухой:

– Да?

Женщина явно удивлена появлением у ее двери относительно молодого человека. Скептицизм в ее голосе явственно показывает, что единственным тридцатилетним мужчиной, стучавшимся в ее дверь в последнее время, был напористый торговец пылесосами.

– Мэм, – начинаю я и вдруг понимаю, что сам не знаю, зачем пришел.

Я ожидал, что дверь откроет Мюррей? Или его внук Ченс? Все это глупо. А может быть, я просто хотел увидеть дом, где он жил? Может быть, я надеялся, что это вернет мне старого друга, пусть даже лишь в мыслях? Но я могу воспользоваться нашей дружбой прямо сейчас.

– Чем могу вам помочь? – спрашивает женщина.

– Вопрос труднее, чем я думал, – отвечаю я. Конечно, такой ответ ставит женщину в тупик. Да и меня самого. – Я дружил с человеком, который когда-то жил здесь. Очень, очень давно.

Она смотрит на меня, как ботаник смотрел бы на цветок нового вида.

– Входите, – в конце концов говорит она. – Может, вам и удастся найти, что вы ищете.

Я иду за ней и захлопываю за собой дверь. Мы входим в маленькую гостиную. Очень маленькую. От стены до стены не больше пяти шагов. За небольшой аркой я вижу столовый уголок – наверное, здесь Мюррей ел свои

– Меня зовут Джейсон, – представляюсь я.

Женщина кивает, словно одобряя такое имя:

– Бетти.

Конечно, ее зовут Бетти. А как же иначе?

– Давно вы здесь живете, Бетти?

– Дайте подумать. Похоже, в октябре будет девять лет. А казалось, меньше… Сейчас время летит так быстро.

Сердце у меня сжимается. Если бы она жила в доме все двадцать лет после смерти Мюррея, здесь что-то могло бы сохраниться. Может быть, что-то из вещей Мюррея все еще здесь. Конечно, это глупо – надеяться, что человек проживет в доме двадцать лет и оставит все так, как было при прежних хозяевах. Я понимаю, что это невозможно. Бетти не первая, кто покупал этот дом после смерти Мюррея.

– Вы собираетесь жить здесь или будете продавать?

Еще один странный вопрос, не поддающийся объяснению. Я же не собираюсь покупать дом, даже если он продается. У меня есть кое-какие сбережения, но большую часть денег я пожертвовал на исполнение последнего желания Тиган. Я просто пытаюсь поддержать беседу. Стараюсь сделать разговор естественным, хотя Бетти наверняка отлично понимает, как странно все выглядит.

– Я не могла бы продать дом, даже если бы хотела. Я лишь арендатор.

– Вы снимаете этот дом? – спрашиваю я с неожиданно зародившейся надеждой. – Вы знаете, кому он принадлежит?

– Хозяину, – женщина смотрит на меня как на полного идиота.

Хозяину. Владельцу инвестиционной собственности. Человеку, который купил дом, провел все необходимые процедуры и теперь сдает его в аренду. Возможно, этому человеку вообще нет дела до того, кто жил здесь прежде.

И тут я чувствую, что Мюррей словно позвал меня. Взгляд мой падает на квадратный люк в потолке в углу комнаты. В нем маленькая ручка – значит, туда можно попасть.

– Вы когда-нибудь были там? – спрашиваю я. – На чердаке?

Бетти следует за моим взглядом. Похоже, она впервые заметила этот люк.

– Мне и в голову не приходило, – пожимает плечами она. – Думаете, там что-то есть?

– Мне хотелось бы посмотреть, если вы не против.

Женщина хмурится:

– Не знаю… А вдруг там что-то важное, что понадобится хозяину дома?

– Обещаю ничего не брать без разрешения!

После долгих раздумий Бетти кивает и шаркающей походкой идет на кухню.

– Сварю кофе.

Я жду, когда она скроется за углом, а потом быстро придвигаю тяжелое кресло вправо так, чтобы оно оказалось прямо под люком, ведущим на чердак. Тяжесть кресла меня удивляет. Сердце начинает биться чаще, и мне приходится остановиться, чтобы перевести дух. Наверное, я слишком возбудился при мысли о чердаке, о том, что можно там найти.

Я делаю глубокий вдох, и мне становится легче. Я встаю на подлокотник кресла, стараясь его не перевернуть, и тянусь к потолку. Пальцы хватают ручку, я тяну ее на себя.

Ручка не поддается, но, похоже, замка нет. Я провожу пальцами по ручке и понимаю, в чем дело. Прошло двадцать лет после того, как Мюррей жил здесь. Потолок наверняка красили. Судя по виду, не раз.

Я вытаскиваю из кармана ключи от машины и провожу по контуру люка, словно вскрывая посылку. Неожиданно люк открывается, и я вижу над головой черный проем.

Сверху опускается деревянная лестница. Я хватаюсь за нижнюю перекладину и тяну на себя, но и лестницу заело. На сей раз дело в возрасте. Я тяну сильнее, что-то высвобождается, и лестница опускается, скидывая меня с кресла на пол. Я охаю от неожиданности. Сердце снова сжимается, и я потираю грудь, чтобы успокоиться.

Бетти выходит из-за угла и останавливается, увидев меня на полу рядом с лесенкой, уходящей на темный чердак, о существовании которого она и не подозревала. Она ахает и долго смотрит на меня. Но потом поворачивается и, не говоря ни слова, уходит на кухню.

Не знаю, можно ли воспринимать это как молчаливое разрешение продолжать или Бетти отправилась вызывать скорую. Я поднимаюсь, дергаю за лестницу, чтобы убедиться, что она не рухнет мне на голову. Решив, что она должна меня выдержать, я тянусь к следующей перекладине и начинаю подниматься.

* * *

Я попадаю в нечто среднее между антикварной лавкой и фильмом ужасов. Как только голова моя поднимается выше потолка – пола чердака, – я оказываюсь в другом мире. Внизу осталась гостиная Бетти с потрепанным ковром и отслаивающимися обоями. А наверху я оказываюсь в другом измерении. Измерении деревянных балок, паутины и сувениров из прошлого.

Сердце отчаянно колотится. Я останавливаюсь и прислушиваюсь. Пытаюсь услышать голос Тиган. Сосредоточиваюсь на том, что говорит ее сердце. Описать эту связь невозможно, но она существует. Я точно знаю. Это моя путеводная звезда. Нечто вроде сознания, но что-то более личное. Как внутренний голос, но сильнее и глубже. Всю свою взрослую жизнь я прислушиваюсь к этому голосу в трудные моменты. Тиган никогда меня не подводит, и сейчас сердце велит продолжать.

Я забираюсь на чердак. Глаза мои привыкают к полумраку. Я вижу лампочку, свисающую с балки. Я тяну за шнур, что-то щелкает, и чердак заливает мягкий желтый свет лампочки, которая работает из последних сил.

Пыльный чердак напоминает мне музейный запасник. Ничего не выставлено, но повсюду коробки. Я открываю первую и вижу фотографии Мюррея с женщиной – наверное, это его жена Дженни. Фотографий немного, штук восемь – десять. На них запечатлены разные этапы жизни Мюррея. На одной он в форме «Кабс». Другая сделана в этом самом доме: Дженни пытается утихомирить двух мальчишек, которым вовсе не хочется позировать. А на третьей я вижу Мюррея, каким его помню. Ну или почти таким. Старый, потрепанный жизнью, но сияющий, каким я никогда его не видел, он обнимает Дженни. Вряд ли я видел его таким счастливым. И таким беззаботным. Со мной он, наверное, был доволен или даже рад. И точно горд. Но не так счастлив, как на этой фотографии. С Дженни он был другим человеком.

Я складываю фотографии обратно и открываю другую коробку. Это старый проигрыватель и несколько пластинок. Я не обращаю на них внимания, потому что взгляд мой падает на другую коробку. И у меня кружится голова. Придя в себя, я снова смотрю на старую картонную коробку, чтобы убедиться, что все разглядел правильно. И действительно, на коробке мелкими, поблекшими от времени буквами написано:

ДЖЕЙСОН.

Я хватаю коробку, словно сокровище, прижимаю к груди и несу прямо под лампочку. Ставлю коробку на пол и открываю. Это настоящая сокровищница! Бейсбольная перчатка, которую я взял с собой на стадион «Ригли», – до сегодняшнего дня я даже не

Я кладу приставку назад в коробку и сажусь, чтобы перевести дух. Меня словно ударили под дых. Двадцать лет – долгий срок. Но некоторые воспоминания сохраняются нетронутыми и могут вернуться с неожиданной силой.

Я начинаю закрывать коробку и вдруг вижу блокнот. Обычно блокноты не привлекают внимания, но ему не место среди этих вещей. Зачем Мюррею этот блокнот? И почему он положил его в коробку с моими вещами?

Руки у меня дрожат. Я открываю потрепанный блокнот и начинаю читать.

16.08: Сегодня познакомился с мальчиком. Нашел его список. Хочу вернуть.

17.08: Встретился с Джейсоном Кэшменом. Вообще-то встретился с ним раньше, но по-настоящему познакомился только сегодня. Помог отец Джеймс. Называет меня «чуваком». Нужно его кое-чему научить. Ему не хватает уважения, но он тяжело болен. Наверное, он хороший парень.

На каждой странице Мюррей своим косым почерком описывает нашу дружбу. Короткие, рубленые фразы. Мне хочется сесть и прочитать их все, и я клянусь себе сделать это, как только окажусь в одиночестве. А пока что я просто пролистываю страницы, проглядывая слова, не читая их. Мне просто хочется сделать это.

Но когда страниц остается совсем мало и я приближаюсь к концу, что-то в записях меняется. Они становятся длиннее. Предложения становятся полными, связываются в длинные абзацы. Почерк становится более неразборчивым, и все говорит о спешке. Я не могу сдержаться, останавливаюсь почти в самом конце и читаю целиком:

Ради чего все это? Не могу не задаться этим вопросом. Старый, измученный человек, больше тоскующий по Дженни, чем по воздуху, готовый встретиться со святым Петром, вдруг встречает мальчишку – и все меняется. Жизнь снова обретает смысл – вот для чего! Но Господь Бог сыграл с ним дурную шутку, и я не понимаю почему. Я сделал все, что мог. Но мне хотелось бы сделать больше. Как вам это понравится? Я хочу загадать желание. Точно как Джейсон, у которого их пять. Мне сто лет – и у меня есть желание для себя. Может быть, это эгоистично и бесполезно, но так оно и есть. У меня есть желание.

И вот какое: я хочу, чтобы этот мальчик как-нибудь выжил. Получил сердце, которого так ждет. И я хочу, чтобы он вырос и состарился, как я. А больше всего я хочу, чтобы он встретил кого-то, как я когда-то встретил его. Хочу, чтобы он познал радость и удовлетворение… и да, хочу, чтобы он почувствовал любовь, такую же, какую я чувствую к этому мальчишке.

И если у меня есть право на одно последнее желание, я желаю, чтобы Джейсон смог встретить собственного Джейсона Кэшмена. И тогда он поймет, почему жизнь имеет смысл. У него появится цель и смысл – он сам когда-то дал их мне. Это всего лишь желание умирающего старика, но все же это мое желание.

* * *

Когда я спускаюсь, Бетти смотрит на меня странно. На ее лице страх и смущение. Но когда она видит мое лицо, эти чувства сменяются симпатией. Она протягивает мне дымящуюся кружку кофе, но я качаю головой:

– Извините, я не могу остаться. – В руках я держу коробку со своими вещами. – Можно мне взять это с собой?

Бетти внимательно читает имя на выцветшей картонной коробке:

– Это ваше?

Я киваю, и она, нахмурившись, смотрит на коробку:

– Вряд ли хозяин знает о ней. Если она вам полезна, можете ее взять.

Интересное выражение «полезна». Хотелось бы мне, чтобы это было мне полезно.

– Спасибо, что пустили меня, Бетти.

Мне хочется сказать больше. Рассказать, что я нашел. Рассказать обо всем, что произошло со мной, Тиган и Мюрреем. Но мне перехватывает горло, и я не могу сказать ничего. Я пытаюсь выразить свою благодарность взглядом. И ухожу из старого дома Мюррея.

Глава 3

Док Китон сказал, что сегодня я должен пойти на урок живописи, и я пошел. Не думаю, что добрый доктор знал, куда меня отправляет. Но он хотел, чтобы я больше общался, и я пошел. Многое в жизни зависит от того, куда мы решаем идти и кого там встречаем. Важны две вещи: куда и с кем. Именно это все меняет.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Подойдя к машине, я ставлю коробку на заднее сиденье и делаю долгий глубокий вдох. Мне снова нужно думать, куда ехать. Так странно не иметь дома. Я знаю, мама всегда говорит, что ее дом – мой дом, и, похоже, это действительно так. Но теперь дом принадлежит ей и Коллинзу – как и все последние двадцать лет. Мне всегда там рады, но я гость. Дом больше не мой. Моим «домом» стала длинная череда отелей. Теперь эта жизнь осталась позади, и дома у меня больше нет.

И я иду в католическую церковь – совсем рядом со старым домом Мюррея. Я не знаю, там ли еще человек, которого я надеюсь найти, но что-то подсказывает, что само каменное здание не существовало бы, если бы его там не было.

И действительно, стоит мне войти, и я сразу же вижу отца Джеймса Гонсалеса в калейдоскопе цветных отблесков витражей. Священник подметает каменный пол у входа. Мы смотрим друг на друга. Я сразу же его узнаю. Темная борода поседела, волосы немного поредели, но глаза остались такими же пронзительно-черными, какими я их запомнил.

Он узнает меня не сразу – и неудивительно. Когда мы познакомились, он был взрослым мужчиной средних лет. Сейчас он постарел и поседел. Но все еще остался таким, каким я его знал. Я же в то время был десятилетним мальчишкой. В последующие годы я встречался с ним несколько раз, когда мама водила меня в церковь, считая, что нам следует ходить туда, куда ходил Мюррей. Отец Джеймс узнает меня не сразу, но потом широко улыбается и распахивает руки для объятия. Я подхожу и крепко обнимаю его.

– Надо же! Это же сам Просперо, мастер невозможного! – восклицает он.

Я хмыкаю:

– Вообще-то нет. Больше нет.

Священник пристально смотрит на меня, и я поясняю:

– Когда-нибудь я вернусь к выступлениям. Это же моя работа. Но пока что мне нужно кое с чем

– Так вот почему вы здесь, – понимающе кивает отец Джеймс.

Я пожимаю плечами.

– Пойдемте ко мне, – предлагает отец Джеймс, поворачивается, делает несколько шагов и тут же останавливается, словно пораженный некоей мыслью. – Сначала стоит пять минут помолиться. Что-то подсказывает мне, что вам это будет полезно.

Я пытаюсь возразить. Сказать, что не верю в Бога так, как он. На мои молитвы точно не будет ответа. Но отец Джеймс уже повернулся и скрылся из виду, прежде чем я успел что-то сказать. Мне не хочется его обижать, я сажусь на скамью и погружаюсь в среду, которая когда-то дарила такое утешение.

Это место всегда дарило утешение – в десять часов воскресными утрами. Но утешение было относительным. Учитывая все, что я пережил до трансплантации, меня никогда не тянуло к религии. Я считал, что, раз мне осталось мало, глупо тратить время на молитвы о чуде, которое едва ли может случиться. Нужно просто жить. А потом чудо произошло. Но какой ценой! И эта цена определила каждое мгновение моей последующей жизни. И когда я сегодня пришел в церковь, то не за Богом – мне нужен был лишь посланник Божий. Человек, который помог мне найти Мюррея. То есть помог Мюррею найти меня.

Несколько минут я притворяюсь, что молюсь, потом поднимаюсь и подхожу к отцу Джеймсу. Я оказываюсь в небольшом кабинете. Священник заканчивает телефонный разговор:

– Спасибо, Хуан, я очень это ценю… – Отец Джеймс кладет трубку и улыбается мне: – Я рад, что вы здесь. Я часто думал, что с вами случилось… после… – Он следит за моей реакцией. Хочет понять, что я чувствую. Но я много часов тренировал стоическое выражение лица – не меньше, чем свои фокусы. В конце концов священник продолжает: – Конечно, я слышал о вашей карьере. Но я имею в виду личное. Как у вас с личной жизнью?

–Личногоу меня немного, – отвечаю я. – Наверное, поэтому я сейчас здесь.

Отец Джеймс изо всех сил пытается пробить мою броню непроницаемости, а потом говорит нечто самое удивительное и точное, что только можно сказать:

– Вы чувствуете пустоту? Или вину?

Если бы моя челюсть в буквальном смысле рухнула на пол, это удивило бы меня меньше, чем его слова. Откуда он мог знать о пустоте, пожиравшей меня с того момента, когда на моем последнем выступлении опустился занавес? И о чувстве, не оставлявшем меня каждый день жизни, о чувстве, что это Тиган должна была жить. Не я. У меня было больное сердце. Я должен был умереть. Но Тиган… Тиган была идеальной. Это она должна была двадцать лет делиться своим совершенством с миром. А я украл у нее эту возможность.

Отец Джеймс смотрит на меня, и я буквально ощущаю, что он слышит каждое слово, звучащее в моей душе. Он грустно кивает:

– Боюсь, мне нечего сказать, чтобы утешить вас. Я видел немало душевной боли и прекрасно знаю, что слова не обладают такой силой. По крайней мере мгновенной. Но помочь все же можно. Ваш старый друг нашел это, пока не стало слишком поздно.

– Мюррей?

– Да, Мюррей.

– И что же он нашел?

Отец Джеймс наклоняется, пристально глядя мне в глаза:

– Цель.

Я качаю головой. Именно об этом Мюррей писал в дневнике. Но как человеку найти цель? Я потратил кучу времени и сил, сосредоточившись на достижении одной всеобъемлющей цели. Я даже не знаю, кто я без нее. Это цель?

– А сбор денег для бездомных? Вы же занимались этим все эти годы, верно? И это стало для вас целью жизни? Почему бы не продолжить, если это важно для вас?

Я изо всех сил пытаюсь сдержать гнев, но мне не удается.

– Это было важно, потому что таким было пятое желание Тиган. Я знаю, что должен был делать это для нуждающихся и бедных, но все было не так. Я делал это для Тиган. Только для Тиган. Теперь, когда я собрал столько, сколько она хотела, все изменилось.

Молчание для отца Джеймса привычнее, чем для меня, и он позволяет тишине окутать кабинет.

– Все изменилось, – в конце концов повторяю я.

– Конечно, – кивает отец Джеймс. – Такова жизнь.

– Но я не хочу, чтобы она менялась. Я не хочу двигаться дальше или искать другую цель.

– Чего же вы хотите, Джейсон?

– Я хочу вернуться назад, туда, где мне было десять. Где Мюррей возил меня повсюду – и отвез в Чикаго. Где Тиган запулила мяч в сад ворчливой старухи; где ей было тяжело, но она могла позвонить мне. И где мы смеялись. Я не хочу, чтобы это менялось.

– Но все уже изменилось…

Не знаю, откуда взялись эти слова, но я говорю:

– Тогда я не хочу быть здесь! – Словно слова эти жили внутри меня все это время, и я просто не в состоянии был и дальше удерживать их в темных закоулках своего разума. – Мне позволили жить, хотя не должны были. Но что, если я не хочу жить? Что, если я хочу, чтобы жила Тиган? Почему так нельзя?

– Мы не можем изменить прошлое, Джейсон.

– Может быть, и нет. Но, если я не могу вернуть прошлое, может быть, я не хочу будущего.

Отец Джеймс хмурится. Я не понимаю, злится он или печалится. Наверное, сейчас он скажет, какой я неблагодарный. Скажет, что я должен благодарить Бога за каждый день жизни. Что у меня нет права на такие чувства. Но он говорит совсем другое:

– Странно, верно? Странные чувства подбрасывает нам жизнь. Иногда в них нет смысла, но от этого они не становятся менее реальными. И уж точно менее сильными. – Священник откидывается на спинку кресла и устремляет взгляд вверх. Через несколько мгновений он вновь смотрит на меня: – Вы не убивали Тиган. Вы должны это понять.

– Но она не должна была ехать в дождь… Она сделала это только ради меня!

– И она делала множество разных вещей в другие моменты. Это был несчастный случай. И вы не были причиной этого несчастного случая. Да, в результате этого вы выжили, но несчастный случай произошел не по вашей вине. Ваша жизнь – это благословение. Серебряная ложка.

Я поднимаюсь, чувствуя, что в душе что-то зарождается. Знание. Определенность.

– В этом вы ошибаетесь, – говорю я. – Я выжил потому, что она умерла.Толькопотому, что она умерла! – Я трясу головой, чувствуя, как в груди разгорается знакомый жар. – Как бы кто ни пытался это объяснить, принять это невозможно. Не знаю, смогу ли я и дальше жить с этим.

Я оставляю отца Джеймса в его кабинете и ухожу, не представляя куда. Я приехал в родной город в поисках чего-то, но не понимаю чего. Цели, как сказал отец Джеймс? Как хотел Мюррей? Возможно. Но я не нахожу ее. И никто не в состоянии помочь мне.

Выходя из церкви, я вижу в углу множество свечей и останавливаюсь. Не могу поверить, что Бог велел мне жить, а Тиган умереть. Не верю, что это часть некоего грандиозного плана и теперь мне нужно лишь каждое воскресенье ходить в церковь, молиться, и все пойдет так, как и должно.

И все же меня почему-то тянет к этим свечам.

Я подхожу ближе. Выглядит удручающе. Горит лишь четверть свечей. Остальные кажутся никому не нужными и лишь усиливают мрак, окутывающий нишу. Я смотрю на одну незажженную свечу, гадая, о чем следует молиться. Не будет ли эгоизмом молиться об обретении смысла жизни? Причины жить? Ведь я не молился уже много лет… Хотя ответа у меня нет, но я нахожу на небольшой полочке зажигалку, щелкаю и касаюсь огоньком темного фитиля. Мягкий свет свечи согревает мое лицо.

– Что вы загадали?

Голос за спиной звучит так неожиданно, что я роняю зажигалку. Резкий звук эхом отдается от каменных стен пустой церкви. Я прищуриваюсь и с трудом вижу на третьем ряду стульев перед свечами силуэт девочки. Надо же, я совершенно ее не заметил.

– Извините, – говорю я. – Вы меня напугали.

Девочка не отвечает. Пауза затягивается. Наконец она произносит:

– Я спросила, что вы загадали…

Она словно ждет ответа.

– Видите ли, – собираюсь с мыслями я, – это долгая история.

Девочка пожимает плечами. Она поднимается, подходит к свечам, подносит указательный палец к одной из них:

– Это моя свеча. Я хочу остаться в Америке. Чтобы меня не выслали.

– Выслали?

Девочка смотрит на меня большими карими глазами, и я пытаюсь понять, сколько ей лет. Может, десять? Столько же было мне, когда я встретил Мюррея. И я сразу же чувствую симпатию к девочке. У нее красивые темные волосы. Даже в свете свечей я вижу, что кожа у нее более смуглая, чем у меня. А в лице явственно видны латиноамериканские черты. На поясе у нее сумка. Когда свечи освещают ее фигуру, я вижу на ее рубашке красные, белые и синие полосы и звезды. Ее рубашка – американский флаг.

– Я люблю истории, – говорит девочка, и я замечаю, что у нее нет акцента. Похоже, она выросла в Штатах.

Я пытаюсь разобраться, о чем она говорит. У меня нет с собой никакой книги. Почему вдруг она решила сказать, что любит истории?

– Вы сказали, что ваше желание – это долгая история, – поясняет девочка. – Я люблю истории.

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу.

– Не знаю, как это работает, но мне кажется, свечи – это молитвы, разве нет? Разве это желания?

Честно говоря, я маловато знаю о молитвах. А вот о желаниях…

– Одно и то же, – пожимает плечами девочка.

Мне хочется возразить, но я сдерживаюсь. Кроме того, может, она и права.

– Так что там с вашей историей? – спрашивает девочка.

Интересно, почему ей так хочется узнать мое желание, молитву или историю? Но так вышло, что я узнал ее желание – а теперь просто должен рассказать ей про свое.

– Что ты хочешь узнать? – спрашиваю я.

Она устраивается на первой скамье, словно готовясь к долгому рассказу. В глазах ее поблескивают огоньки свечей.

– Только хорошее, наверное…

Я хмыкаю. Интересно, что в моей истории можно назвать «хорошим»?

– Однажды я встретился со старым человеком, и мы подружились. Несмотря на огромную разницу в возрасте.

– Он был таким же старым, как вы сейчас?

– Намного старше. – Я стараюсь не обижаться на ее скептический взгляд. Помолчав, я добавляю: – Все случается не так, как мы ожидаем… Наверное, я пожелал… – Я пытаюсь вспомнить, что именно желал, зажигая свечу. – Наверное, я желал обратить время вспять.

– Но это невозможно, – качает головой девочка. – Почему вы пожелали невозможного, если знали, что желание не исполнится? Вы даром потратили желание, вам не кажется?

– Да, – киваю я.

Я не говорю, что вся моя жизнь потрачена даром. По крайней мере, в сравнении с тем, какой могла бы быть жизнь Тиган. Тиган наверняка собрала бы деньги для бездомных и нашла бы лекарство от рака или что-то в этом роде.

Ладно, может быть, это и преувеличение. И все же мне никогда не узнать, что она сумела бы сделать. Я никогда не узнаю, чего она достигла бы, потому что я украл у нее эту возможность. Но девочке не нужно этого знать.

– И что было бы по-другому? – спрашивает она.

– Что?

– Концовка. Вы сказали, что все сложилось иначе, чем вы думали. Как?

Я не представляю, кто эта девочка, почему такая маленькая девочка оказалась одна в церкви. И почему она задает столько вопросов. Но с удивлением замечаю, что мне давно ни с кем не было так комфортно. Ни с кем после Тиган. И даже если это смешно, я рассказываю ей все.

– Дело в моем сердце, – говорю я. – Вообще-то оно не мое…

Девочка смотрит на меня с изумлением:

– А чье же?

– Девочки по имени Тиган. Тиган Роза Мэри Атертон. Когда я был в твоем возрасте, она была моей лучшей подругой.

– Какие глупости, – бормочет девочка, украдкой поглядывая на мою грудь. – Как вы могли получить ее сердце? Как же она живет без сердца? Вы с ней поменялись?

– Все гораздо хуже. Она умерла, совершенно неожиданно. Очень давно. А я был болен, и мне было нужно сердце. Когда она умерла, я получил ее сердце.

Девочка с изумлением смотрит на мою грудь. Я буквально слышу, как крутятся шестеренки ее мозга.

– Так можно? Можно взять чье-то сердце?

– Странно, понимаю.

– Значит, это удача. – Девочка трясет головой, словно сказала что-то глупое. – Для вас, конечно. Не для нее.

– Да. – Я усмехаюсь – невинность девочки меня забавляет, но ее откровенность причиняет боль. – К сожалению, когда такое случается, сердце живет недолго.

– О-о-о! Значит, когда-нибудь вы снова сможете получить сердце другого человека? И сколько сердец у вас будет, прежде чем вы умрете?

– Только одно, – снова усмехаюсь я. Интересно, не то же ли самое испытывал Мюррей, общаясь со мной? Интерес. Близость. Изумление. Отцовские чувства. – Ну вообще-то два, если считать то, с каким я родился. Но я никогда не стану избавляться от сердца Тиган. Я просто не могу с ней так поступить.

– Как?

– Вырвать ее из моей жизни.

– Но ведь она больше не живет. Она же не почувствует, верно?

– Нет… Но… Нет, ничего! – осекаюсь я.

Но девочка настаивает – я знал, что так и будет.

– Нет, скажите мне. Все нормально. Я уже большая.

– Дело не в том, что ты маленькая. Просто… просто это звучит немного странно.

– Ну и что? Все, что вы сказали, очень странно.

– Ты права. – Я не знаю, как выразить все то, что я чувствую. – С того дня, когда я проснулся с сердцем Тиган, мне казалось, она меня направляет. Словно она все еще живет во мне – или через меня.

– Как Чужой? – Девочка снова смотрит на мою грудь, но на этот раз с каким-то брезгливым выражением.

– Нет, не так. Как… как спутник. Словно она стала моей совестью. Или шестым чувством.

– Надо же, – говорит маленькая девочка.

Она хмурится, словно что-то обдумывая. А потом разворачивает поясную сумку себе на живот, открывает молнию и достает небольшие приборы – понятия не имею, что это. Она подносит один к своему пальцу. Я слышу щелчок.

– Что это? – спрашиваю я.

– Нужно проверить сахар. У меня кружится голова.

– Сахар?

Девочка, не обращая на меня внимания, выдавливает каплю крови на бумажную полоску и вставляет ее в другой прибор. Она замечает мой непонимающий взгляд.

– Это всего пятнадцать секунд.

– Ты диабетик?

Дружелюбный взгляд сменяется яростным.

– Нет, я не диабетик! Это не я! Я – человек, у которого диабет первого типа.

– Извини. Я не хотел тебя обидеть.

Девочка щурится, всматриваясь в прибор в сумраке церкви.

– Когда я была маленькой, сахар упал так сильно, что я чуть не умерла, и отцу пришлось сделать мне укол. Я этого не помню, но папа страшно испугался. И с того времени я стала суперответственной. Я проверяю сахар ровно двенадцать раз в день. В дождь и снег, как любит говорить папа.

– Двенадцать раз? Это очень много!

– До и после еды, – начинает перечислять девочка. – Это шесть. Сразу, как проснусь, и перед сном. Это восемь. И четыре раза в день между едой. Двенадцать.

Она прищурившись смотрит на прибор. Похоже, цифра ее удовлетворяет, и она складывает все в сумку, застегивает и сдвигает назад, а потом снова устремляет взгляд на свечи. Я вижу, что она смотрит на свою. Пока что мы говорили только о моем желании, но я ничего не знаю о ее.

– Ты наверняка пожелала не болеть диабетом?

Она качает головой:

– Я уже говорила о своем желании.

Ей не очень хочется говорить об этом, и я меняю тему, указывая на листок, который она вытащила из кармана:

– Что это?

– Я за этим и пришла. Папа велел отнести это отцу Джеймсу. Пока.

Она уже на полпути к алтарю, и только сейчас я понимаю, что она уходит. Уходит насовсем.

– Эй, подожди, – окликаю я. – Как тебя зовут?

Она возвращается и протягивает мне руку:

– Александра Лопес. Приятно познакомиться, мистер…

По ее тону ясно, что она ждет ответа. Не знаю, как ответить. Можно сказать «мистер Кэшмен». Мюррей точно поморщился бы, ведь в возрасте этой девочки я называл его исключительно «чуваком». А когда он сказал, что я могу его так называть, то вряд ли понимал, как много это для меня значит. Я впервые понял, что мы – настоящие друзья.

– Меня зовут Джейсон Кэшмен, – отвечаю я, пожимая ей руку. – Но если захочешь называть меня «чуваком», я не против.

Александра отводит взгляд, явно недоумевая, почему я говорю такие глупости.

– Приятно познакомиться, мистер Кэшмен, – произносит она.

И с этими словами уходит, а я качаю головой и чувствую себя полным идиотом.

* * *

Да, полным идиотом. Но есть еще кое-что. Я больше не чувствую пустоты – хотя бы частично. Во время разговора с Александрой Лопес я не чувствовал абсолютной пустоты. Она напоминает мне кого-то, и я сразу же понимаю кого.

Тиган.

Тиган была сильной и самостоятельной, как эта девочка. Она была отважной и бесстрашной – по крайней мере, умела преодолевать свои страхи. Наверное, поэтому я жду, пока Александра выйдет из церкви, а затем возвращаюсь к отцу Джеймсу. Это лучше, чем возвращаться в большой пустой мир. Наверняка.

Отец Джеймс сидит за столом и что-то пишет. Этот старомодный способ общения вновь напоминает мне о Мюррее. Но Мюррей не писал бумажных писем. Он пользовался своей старой машиной электронной почты. Я вспоминаю письма, которые он присылал мне. Они не казались ему смешными. Бедный старик даже не представлял, каким предстает в них. Но я впервые подумал: ведь и он считал мои электронные письма такими же странными, какими были его письма для меня. Странная мысль – а еще более странно, что я подумал об этом впервые.

– Вы все еще здесь? – спрашивает отец Джеймс. Он откладывает ручку и внимательно смотрит на меня.

– Да, я…

Мне трудно подобрать слова. Как сказать«Я встретил здесь девочку»так, чтобы выразить все то, что произошло?

– Вы только что разговаривали с девочкой? – спрашиваю я.

– А, да! С Александрой. Вы познакомились?

С отцом Джеймсом что-то происходит. Он слишком рад, даже возбужден. А ведь когда я уходил, он был совсем другим. И до меня постепенно доходит:

– Это вы… устроили нашу встречу?

– Какую встречу?

– Встречу с Александрой.

– Почему вы так думаете?

– Потому что, когда мне было совсем плохо, я встретил девочку, которой, похоже, нужна помощь. А вы уже сводили людей, которые нуждались друг в друге.

Отец Джеймс пожимает плечами:

– Ее отцу нужно было что-то мне передать. Я позвонил, когда вы молились, чтобы девочка пришла сейчас, пока вы еще в церкви. Так что могу сказать, что вы получили ответ на свои молитвы.

– Вообще-то я не молился…

Взгляд отца Джеймса становится еще более лукавым.

– Александра – замечательная девочка.

Не знаю, почему меня так разочаровывает то, что отец Джеймс не заглотил мою наживку. Наверное, я надеялся, что он осудит меня и мы начнем долгую философскую дискуссию, в ходе которой я постигну божество. Но священник явно не настроен отвечать. Неужели чудеса не кончаются?

– Так, давайте разберемся, – говорю я. – Вы устроили мою встречу с Александрой, зная, что я поговорю с ней, узнаю ее проблему и захочу помочь?

– Не знаю. Я же не могу предвидеть будущее. Но я надеюсь.

– Так же, как когда-то со мной и Мюрреем?

Отец Джеймс снова пожимает плечами. Он делает вид, что ничего не происходит.

– Это сработало однажды. Почему бы еще раз не попробовать?

– Я бы не сказал, что сработало.

– Мюррей был готов, Джейсон. Он прожил долгую…

– Тиган не была готова. Думаете, она отдала бы мне свое сердце? Чтобы умереть вместо меня?

Мои слова разносятся по комнате и смолкают. Остается лишь пощелкивание старого металлического радиатора на стене. Темные глаза священника пристально смотрят на меня. Чего он хочет? Хочет узнать, готова ли была Тиган умереть вместо меня? Она была такой чуткой и любящей. Если бы она знала, что я умираю, а она может меня спасти, но только ценой собственной жизни, решилась ли бы она умереть вместо меня?

Смешно. Нам было по десять лет. Десятилетние не должны о таком думать. Они должны просто бегать, кидать мяч и играть в видеоигры. Быть детьми.

Я делаю глубокий вдох и сосредоточиваюсь на сердце. Я чувствую Тиган в своей груди – а вместе с ней приходит покой. Словно она говорит:«Не думай об этом. Все хорошо. Думай о девочке».И это позволяет мне вспомнить, зачем я вернулся в кабинет отца Джеймса.

– Итак, Александра, – говорю я, взяв себя в руки. – Всего я не знаю, но она сказала, что у нее диабет. И говорила что-то о высылке.

– Именно.

– Что это значит?

– Ничего, кроме того, что она сказала. – Отец Джеймс точно знает, что я ничего не понимаю, но готов объяснить. – Александру привезли сюда малышкой. Из Гватемалы. Сразу же после постановки диагноза. Это ее единственный дом. Но для правительства она… как бы это выразиться… незаконный мигрант?

– Правда? Но она даже говорит без акцента!

– К сожалению, это не означает, что она может остаться. – Отец Джеймс снова пристально всматривается в мое лицо: – Когда Мюррей познакомился с вами, ваша жизнь висела на волоске. Никто не знал, сможете ли вы выжить. То же и с Александрой. В Штатах она здорова, счастлива и у нее есть будущее. Она спокойно справляется со своим диабетом. Но в Гватемале медицинскую помощь можно получить только в крупных городах, а отец Александры крестьянин, и им придется жить в сельской местности. Найти инсулин там нелегко, да и зарабатывать ее отец будет слишком мало, чтобы оплатить лекарство, даже если его удастся раздобыть. – Отец Джеймс трясет головой, чтобы избавиться от мрачных мыслей. – Ее шансы на выживание там равны вашим когда-то. И, к сожалению, у нее нет Тиган Розы Мэри Атертон, способной совершить чудо.

Не слишком ли многого он от меня хочет? Не хочет ли он, чтобы я как-то предотвратил депортацию? Он что, считает меня адвокатом по делам мигрантов? Не знаю, что я могу сделать для этой девочки…

– А ее мать? Вы говорили об отце, а мать?

– Мать не пережила дороги до Штатов.

– Она умерла?

– Это очень опасная дорога. Те, кто пускается в путь, это знают, но порой у них нет выбора. Диабет первого типа – серьезная болезнь, Джейсон. Если Александра перестанет получать инсулин – если она окажется в Гватемале, а там отключат электричество, и инсулин от жары испортится, – она проживет лишь двадцать четыре часа, а потом умрет от кетоацидоза.

Я знаю, о чем он говорит. Так Мюррей мог жить, только принимая свою таблетку. Не знаю, почувствовал ли я себя ближе к Александре из-за этой мысли или меня подвел к этому отец Джеймс.

Он вырывает из блокнота листок, на котором что-то писал, когда я вошел, и протягивает мне:

– На следующей неделе слушания по депортации. Это очень важно. Время и место я написал.

Я беру листок и словно на автопилоте кладу в карман. Но что я могу предложить этой девочке?

– Послушайте, отец Джеймс, – говорю я. – Я понимаю, что вы делаете. Мюррей устал от жизни, а потом встретил меня, и его последние дни наполнились смыслом. И вы хотите того же для меня. Мюррей, наверное, хотел бы того же. – Я вспоминаю запись в его дневнике. – Но вы оба не понимаете. Я не Мюррей. Я просто не подхожу для этого.

Отец Джеймс долго смотрит на меня, переводя взгляд с лица на грудь и обратно.

– Честно говоря, – произносит он, – я думаю, что вы единственный, кто может это сделать.

Глава 4

Больница – самое депрессивное место в мире. Не знаю, почему я пришел туда – туда, где встретил Джейсона. Я знал, что не войду в палату. Никогда больше. По крайней мере, сознательно. Только не после смерти Дженни. Больница – ужасное, ужасное место, и это правда. Здесь случаются страшные вещи.

Но, как это ни странно, больницу оправдывает одно важное обстоятельство: когда мы здесь, то всегда рядом с теми, кого любим. И это немало, как я обнаружил.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Стоит мне выйти из церкви, как у меня начинает болеть сердце. Такое часто случается и длится какое-то время. Это совсем не похоже на ощущения, связанные с Тиган. Мне трудно объяснить. Тогда я словно понимаю, что должен делать, и это знание давит на меня. Сжимает грудь. Но это не неприятное чувство. Оно мне даже необходимо.

А в этот момент я чувствую чисто физическую боль. Я потираю грудь. Обычно это помогает, но не сейчас. Сердце болит так сильно, что я начинаю вспоминать, когда в последний раз был у врача. Так давно, что уже и не помню. А это нехорошо, если у тебя пересажено сердце.

И я качу к одной из множества клиник Лемон-Гроув. У меня мутится в глазах, но потом зрение возвращается. Поскольку я там, где жил Мюррей, то и клиника может оказаться той же самой, куда ходил он. От этой мысли мне становится легче.

Я паркуюсь и подхожу ко входу, все еще потирая грудь. Я вижу список врачей, но среди них нет доктора Китона, который лечил Мюррея. И я снова напоминаю себе, как много времени прошло.

Внутри меня ожидает обычный разговор в приемной. Нет, у меня не назначено. Нет, случай не экстренный, но у меня пересажено сердце и нужен осмотр (это всегда привлекает внимание). Да, я готов обратиться к новому врачу. Да, я могу подождать полчаса. Спасибо, я пока почитаю журнал.

Когда девушка в голубой форме называет мое имя, я следую за ней в кабинет, где она быстро собирает анамнез, и я остаюсь ждать врача. Врач появляется через несколько минут.

Но прежде чем он успевает задать первый вопрос, происходит нечто необычное. У меня кружится голова, в глазах темнеет, дыхание перехватывает. Я чувствую себя точно так же, как в детстве,

– Мистер Кэшмен? – спрашивает доктор.

Я пытаюсь рассмотреть его, широко раскрываю глаза и несколько раз моргаю, но в глазах темнеет, и я, сам того не почувствовав, соскальзываю с кушетки.

* * *

В себя я прихожу в больнице. Я понимаю это по запаху постели. Все больничные постели пахнут одинаково, и запах этот я чувствовал только в палатах.

Смешно, что я оказался здесь. Сердце мое прекрасно работало, а сейчас, когда я наконец встретил девочку, которой могу помочь и которая может помочь мне обрести смысл жизни, оно решило сдаться?

Я не успеваю собраться с мыслями, как надо мной наклоняется красивая девушка. Кажется, что она ожидала, когда я приду в себя.

– Как вы себя чувствуете?

Я могу думать только о ее выразительных карих глазах с идеальными длинными ресницами. Но через мгновение я окончательно прихожу в себя и вспоминаю, что мне задали вопрос.

– Хорошо, – отвечаю я.

И это действительно так: я не хочу, чтобы эта красивая девушка видела меня таким слабым, да и последствий обморока я не ощущаю. А обморок точно был.

– Хорошо, – кивает она. – Ответите на несколько вопросов? Если вам трудно, кто-нибудь может подойти позже.

– Нет, нет, – отвечаю я. Мне не хочется, чтобы она уходила.

Я даже присаживаюсь, чтобы продемонстрировать свою бодрость.

– Спокойнее. Прилягте, пожалуйста.

Она перебирает какие-то бумаги – наверное, мои медицинские документы – и посматривает на меня. Я понимаю. Нечасто увидишь человека в моем возрасте с пересаженным сердцем.

– Меня зовут Рейчел Спаркс. Я координатор трансплантации в этой больнице.

– Трансплантации? Но мне не нужна трансплантация!

Девушка явно озадачена. Она не знает, что сказать, но переходит к следующему вопросу:

– Как давно у вас проблемы с сердцем?

– С рождения, – смеюсь я.

– О да, – девушка заглядывает в карту. – Вижу, вижу… Извините.

Мне часто сообщали плохие известия о моем сердце, но никогда еще никто не говорил со мной так просто и искренне. Я чувствую, как у меня перехватывает горло.

– Ну что вы, – выдавливаю я.

Рейчел придвигает к постели стул, садится и наклоняется ко мне. Страшным усилием воли я отвожу взгляд от пуговиц ее рубашки. К счастью, смотреть ей в глаза тоже приятно.

– Я имею в виду, в последнее время. У вас были проблемы?

– Не знаю, – пожимаю плечами я. – Почему вы спрашиваете?

– Когда мы ставим человека в лист ожидания, нам нужно оценить, насколько срочно ему нужна помощь. Если вы теряете сознание, значит, ваше состояние ухудшается. Такое не случается просто так. Но состояние ухудшается довольно медленно, и вы могли этого просто не заметить.

– Да, в последнее время я ощущаю чуть более сильный дискомфорт, чем обычно…

– Что вы имеете в виду, говоря«в последнее время»?

Ненавижу эти вопросы. Обычно я преуменьшаю боль и слегка привираю, чтобы побыстрее освободиться. Но лгать Рейчел я не могу.

– Впервые я заметил это примерно год назад. С тех пор состояние немного ухудшилось – боли чуть усилились. Но потом все прошло, и я решил, что со мной все в порядке.

Рейчел откидывается на спинку стула и кладет ногу на ногу.

– Вы знаете, как долго функционирует сердце после трансплантации?

– Около пятнадцати лет?

– Даже меньше, если донор был противоположного пола.

– Я знаю, но это сердце Тиган.

Рейчел смолкает, словно собираясь о чем-то спросить, но потом продолжает:

– Значит, вы знаете, что ваше сердце вот-вот перестанет работать?

Мне словно кол вонзили в то самое сердце, о котором мы говорим. Дыхание перехватывает, на лбу выступает пот. Мне трудно глотать.

– Простите, я не хотела вас пугать. У вас есть варианты. За этим-то я и пришла. Я вовсе не говорю, что вам вынесен смертный приговор. Это не так. Мы включим вас в список на очередную трансплантацию. Мы начнем процесс прямо сегодня.

Я качаю головой. У меня есть две причины не желать новой пересадки. Первую вряд ли поймут. Как человек, в груди которого не бьется сердце Тиган, поймет глубину нашей с ней связи? Это просто невозможно. Я мог бы до посинения рассказывать о тех советах, которые получаю, принимая важные решения, и о полной уверенности в том, что советы эти дает мне маленькая девочка по имени Тиган.

Это невозможно понять, потому что в этом нет смысла. Я знаю. Для большинства людей сердце – это насос для перекачки крови, и все. Это вовсе не сосуд, где бурлят чувства, что бы ни писали об этом поэты. И вовсе не источник любви, в чем пытается убедить нас Голливуд. Это просто орган, состоящий из клеток и выполняющий определенную функцию.

И это справедливо по отношению к большинству сердец.

Вот почему ни мама, ни врачи, ни эта чудесная девушка и никто другой не могут понять, почему я не могу лишиться органа, который сейчас бьется в моей груди, и заменить его на более новый и здоровый. Я все понимаю, но для меня это не просто орган. Это нечто большее.

– Вы не понимаете, – говорю я, все еще не в силах справиться с дыханием. – Мое сердце… Это сердце Тиган… она… важна для меня… Я не могу…

– Хорошо, хорошо, – успокаивает меня Рейчел, кладет ладонь на мою руку и сжимает ее. К моему удивлению, дыхание мгновенно нормализуется. Пот исчезает, я снова могу глотать. – Простите. Я не знала.

Мы долго сидим молча. Наконец – и мне хочется думать, что с неохотой – она убирает руку.

– Послушайте, мистер Кэшмен…

– Джейсон. Пожалуйста, называйте меня Джейсоном.

Ей приятно, но я не понимаю, на самом ли деле – или я выдаю желаемое за действительное.

– Джейсон, конечно же, вы не должны делать то, чего не хотите. Если вы не хотите новое сердце, а хотите прожить столько, сколько получится, это будет ваше решение. Не мое и даже не ваших докторов. Но не могли бы вы оказать мне услугу.

– Какую?

Я чуть было не выпалил:«Для вас все что угодно», но сумел взять себя в руки.

– Мы выдаем пациентам из списка ожидания мобильные телефоны, чтобы быстро с ними связаться. Когда появляется сердце, у нас всего четыре часа, чтобы пересадить его.

Конечно, я все это знаю. Я не в первый раз сталкиваюсь с теми, кто хочет вычеркнуть Тиган из моей жизни. Но я этого не говорю, потому что вынашиваю план: сделать все, что в моих силах, чтобы не получить другое сердце. И причина этому очень проста и понятна: другим новое сердце нужнее.

Если бы

Отсюда и лист ожидания.

И это не просто имена. Это реальные люди с реальными семьями и реальной жизнью. А я давно отдалился от друзей и родных и поэтому должен быть последним в списке претендентов на новое сердце.

– Вы хотите, чтобы я взял больничный телефон? – Мне неловко играть с Рейчел в такие игры, но мне кое-что нужно, и это, может быть, мой последний шанс. – Но я только что сказал, что не могу получить другое сердце.

Я рассчитываю, что она не захочет видеть, как вполне здоровый тридцатилетний мужчина упускает шанс сохранить жизнь. И я не могу справиться с чувством вины, когда она вкладывает визитку в мою руку.

– Я понимаю. Это ваш выбор. Я не пытаюсь на него влиять. Я просто прошу вас сделать первые шаги. Без этого, если вдруг вы потом передумаете и решитесь на трансплантацию, вам не удастся получить сердце. Если сердце появится, мы позвоним вам. Вы сможете просто отказаться, и тогда мы отдадим орган следующему подходящему пациенту. Но у вас, по крайней мере, будет выбор. – Она разводит руками, словно пытаясь меня убедить. – Я прошу только об этом. Никаких обязательств. Простая любезность – для меня.

– Хорошо, – соглашаюсь я. – Но это не означает, что я согласен на трансплантацию.

– Доверьтесь мне. Вы очень четко выразились.

– Хорошо.

Она поднимается и подходит к компьютеру:

– Итак, давайте начнем.

Процесс занимает больше времени, чем я думал, но вскоре я слышу то, что ожидал.

– Этого не может быть, – говорит Рейчел.

– Чего именно? – невинно спрашиваю я.

– Ваше имя. Оно уже в списке. И давно.

Она смотрит на экран, где выведен лист ожидания, и трясет головой, не веря глазам.

– Мне нужно позвонить, – говорит она. – Я сейчас вернусь.

Как я и рассчитывал, она выходит. Экран компьютера отвернут от меня – наверное, намеренно. И как только за Рейчел захлопывается дверь, я подхожу к компьютеру. И вижу.

Лист ожидания.

Как и говорила Рейчел, мое имя в списке. И не просто в списке – оно второе. Когда-то доктору не понравилось то, что он увидел. И второе место в списке означает, что сердце мне понадобится «срочно».

Я продолжаю изучать список. За моим именем много, много других имен. Не просто имен. Людей. Большинству из них – а то и всем – отчаянно нужно сердце. И вот он я, пришедший в ужас от мысли, что меня могут вызвать.

Конечно, список очень простой. Обычное перечисление. Рядом с каждым именем возраст, адрес, группа крови и диагноз, ставший причиной необходимости в трансплантации.

Не знаю, сколько будет отсутствовать Рейчел. При мысли о ее возвращении у меня начинают трястись руки. Я хватаю с тумбочки свой телефон и нахожу камеру. Быстро фотографирую экран и возвращаюсь в постель. И почти сразу же возвращается встревоженная Рейчел.

– Вы должны были знать, что уже в листе, – говорит она. – Это не делается без согласия пациента.

– Да, – я пытаюсь усмехнуться, но ничего не получается. – Думаю, я просто забыл. Вы же знаете, я не хочу новое сердце.

– Ну хорошо. – Ей явно трудно мне поверить. – Но, похоже, в список вас включила наша больница. А это значит, что у вас уже есть телефон, о котором мы говорили.

– Наверное, я его потерял. Это было очень давно, насколько я помню.

На самом деле, когда мне его дали, я тут же выбросил его в мусорный бак. Я пытался сказать доктору, что мне не нужно новое сердце, но он так боялся юристов, что настаивал, пока я не сдался. Я не собирался отвечать на звонки. И хранить телефон тоже.

– Доктор считает, что вам может потребоваться кислородный аппарат. Так что мы просто дадим вам новый телефон, и вы можете идти. – В голосе Рейчел явственно слышен скептицизм. – Договорились?

Мне не хочется думать о кислородном аппарате. Я не имел дела с этим жутким устройством с детства. Но я и без того доставил Рейчел немало хлопот.

– Договорились.

Она кивает и направляется к двери:

– Хорошо. Сейчас придет сестра и все сделает. Рада знакомству, Джейсон. Удачи.

Она собирается уходить, и я вспоминаю свое первое желание, загаданное много лет назад. Поцеловать Минди Эпплгейт. Я помню свой страх, когда чуть не передумал, но потом вспоминаю рассказ Мюррея о его жене и то, что он сказал после.

Если не жить по-настоящему, жизнь не стоит и горсти бобов.

Не знаю, действительно ли я решил сделать это, но с губ моих слетает имя Рейчел, и она поворачивается ко мне. Поняв, что сделал, я пытаюсь перевести дух. Но потом вспоминаю восторг, с каким бежал к машине Мюррея после того первого поцелуя. Я был так счастлив, что радость буквально выплескивалась из меня.

– Наверняка вы слышите это по сто раз на дню, – слетает с моих губ, – но я просто не прощу себе, если вы уйдете, и я никогда больше вас не увижу, но буду гадать, что бы вы ответили.

– Ответила на что? – Судя по выражению ее глаз, она отлично понимает, что я хочу сказать.

– Не хотели бы вы со мной поужинать?

Вот! Я это сказал! И как теперь жить, если она откажется? И почему она должна соглашаться? В больничной одежде я наверняка являю собой очень жалкое зрелище. Да еще мне и сердце новое нужно – а я не хочу.

Рейчел закусывает нижнюю губу – никто еще не делал это так красиво.

– Вы живете в Лемон-Гроув?

Я смотрю на нее с изумлением. Она знает, где я живу? Она качает головой и улыбается:

– Адрес записан в вашей карте.

Конечно же. Это так очевидно. И было бы очевидно, если бы я не был так поглощен ее красотой.

Честно говоря, я вообще нигде не живу. Я нигде не жил достаточно долго. Но это придется объяснять, а она и без того считает меня странным. Кроме того, у нее есть и другая работа, поэтому я просто отвечаю:

– Да.

– Там живет моя соседка по колледжу, и я собиралась поужинать с ней завтра вечером в вегетарианском ресторане «Тейсти Хармони». Вы знаете, где это?

– У нас маленький городок, – отвечаю я, хотя понятия не имею, о чем она говорит.

– Тогда скажу вам вот что. Может быть, я останусь в баре после ужина. Если вы

– Конечно!

Я расплываюсь в широкой улыбке и даже не пытаюсь сдерживаться. И на какое-то мгновение, несмотря на чувство вины за то, что мое имя стоит в листе ожидания, сердце перестает болеть.

Глава 5

В молодости я никогда не думал о желаниях. Всегда считал, что мужчина добивается всего трудом. А желания никому еще не приносили добра.

А потом я встретил мальчишку. И теперь не уверен, что был прав. Может быть, в загадывании желаний есть нечто особое. Конечно, если это не эгоистическое желание. И вот во что я теперь верю: желать – это хорошо и правильно, если у тебя есть кто-то, с кем можно желание загадать.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Возвращение в Чикаго пробудило во мне целую бурю эмоций. Но я с этим справился. Давно я не испытывал ничего подобного в присутствии женщины. А завтрашний вечер наступит совсем скоро. Выйдя из больницы, я первым делом нашел тот ресторан в интернете. Забыть название я не мог, даже если бы постарался – я мысленно повторял его с того момента, как услышал. И все же полагаться на случай я не мог.

Конечно, мне все и всегда давалось с трудом. Восторг от предстоящей встречи с Рейчел разбередил старые раны – боль неизбежно пробудилась, стоило мне сюда вернуться. А ран этих немало. Потеря верного друга Мюррея. Расставание с семьей во имя исполнения последнего желания Тиган. И конечно же, сама Тиган. Думая о своем сердце, я сразу же думал о ней. Впрочем, мне не нужны напоминания.

Долгие годы за профессией фокусника я прятал ужасную боль. Боль утраты и боль выживания, пробуждаемую чувством вины. Я стал настоящим мастером маскировки. А когда вина становилась невыносимой, я погружался в работу, изучая в мельчайших деталях какой-нибудь новый фокус. И это срабатывало на обоих фронтах: я стал одним из лучших фокусников мира, но, самое главное, сумел совладать с тяжелыми переживаниями.

Но сейчас я вернулся, и все вернулось ко мне. Я словно сорвал пластырь и увидел то, что так долго скрывал. Я знаю, что мне делать. Как только меня выписывают из чикагской больницы (с новеньким портативным кислородным концентратором в сумке с ремнем через плечо), я еду назад, в Лемон-Гроув. Паркую машину напротив дома, но не вхожу, а сворачиваю направо, чтобы оставить кислород в машине, и по трем бетонным ступенькам поднимаюсь в соседний дом.

Дом Тиган.

Я почти вижу, как она выбегает из-за угла мне навстречу. Хвостики выбиваются из-под ее любимой бейсболки. Она улыбается. Всегда улыбается.

Когда не закатывает глаза.

Я подхожу к двери, делаю глубокий вдох и стучу. Через несколько мгновений раздаются шаги, дверь распахивается. На пороге стоит Делла. Я не могу понять выражения ее лица.

– Я знала, что ты придешь, – говорит она.

Не понимаю, рада ли она мне. Она пришла на мое выступление, когда я наконец собрал миллион долларов для бездомных. Но я помню ее пустой взгляд после представления. Помню, как она была немногословна. И я не знаю, рада ли она была тому, что пришла, или пожалела об этом решении. А здесь, где все напоминает о дочери, которую она потеряла, ее реакция меня настораживает.

– Входи, – говорит она. Что ж, лучше, чем «уходи».

Я иду на шаг позади нее. Не знаю, должен ли я смотреть на фотографии, вдыхать знакомые запахи и пытаться услышать смех Тиган или лучше замкнуться во имя самосохранения и притвориться, что я просто пришел в чужой дом, а не в дом Тиган. Не туда, куда мы забегали за чем-то вкусненьким жаркими летними днями, освежившись под поливальной установкой. Мокрые с головы до ног, с прилипшей к ногам травой, с водой, капающей с подбородка, плеч и щек.

Делла протягивает мне салфетку, и я понимаю, что капли на щеках не просто воспоминание.

– Спасибо.

Я иду за ней в гостиную. Она садится на краешек кресла и наклоняется вперед. Я устраиваюсь на диване напротив и вытираю щеки.

– Чего ты хочешь, Джейсон? – спрашивает она.

– Я хочу… – Я смолкаю, потому что до этого момента не понимал, зачем пришел. – Я просто хочу знать.

– Знать?

– Что случилось. В тот вечер, когда умерла Тиган.

Делла смотрит на меня. Глаза ее расширяются то ли от страха, то ли от гнева. Я не понимаю.

– Ты пришел, чтобы я вновь пережила самые мучительные мгновения моей жизни?!

– Простите. Я не хотел. Просто… Просто я проснулся много лет назад, живой, и все твердили, что произошел несчастный случай. Мне было десять лет. Не знаю, понял ли я. А теперь я хочу разобраться. А еще я встретил девочку, которая так напомнила мне Тиган. И я хочу помочь ей, потому что ее могут депортировать. И я просто… Я надеялся, может быть, вы…

– Неужели я недостаточно для тебя сделала?!

Ее слова бьют меня под дых. Меньше всего я ожидал такого от женщины, которая придумала для дочери приветствие «С-О-Д» – «сильные, отважные, добрые». Это было лучшим напоминанием о ее любви к Тиган. Но сейчас я вижу в глазах Деллы только боль и гнев.

Я понимаю, что моя просьба была ошибкой. Я должен был это предвидеть. Мне никогда не понять, что значит потерять ребенка, но по выражению глаз Деллы я вижу, что боль с ней навсегда.

– Я действительно хотел вам кое-что предложить, – говорю я. – Может быть, это как-то поможет. Не знаю…

– Помочь мне может только одно – возвращение дочери.

Конечно, я не могу вернуть Тиган, но могу что-то сделать. По крайней мере, хоть что-то.

– Идите ко мне, – говорю я и протягиваю руку.

Делла хмурится, но медленно, неуверенно идет ко мне.

– Что? – спрашивает она, беря меня за руку.

Я осторожно тяну ее на диван и чуть откидываюсь, так, чтобы она могла положить голову мне на грудь. Ее ухо не успевает коснуться меня, как она отстраняется, словно оскорбившись моим поступком. Но потом я вижу в ее глазах понимание. И выражение ее лица меняется – печаль и гнев сменяет глубокая, всеохватывающая потребность.

Она прижимает ухо к моей груди так сильно, что у меня перехватывает дух. Она сжимает меня. Я чувствую, как сердце пульсирует в моей груди и отдается в теле Деллы. Она впервые за двадцать лет слышит сердце дочери. Делла крепко обнимает меня и прижимается ко мне все сильнее и

Через несколько минут плечи Деллы начинают трястись, и я чувствую, что рубашка промокла. Делла не может сдержаться. Несколько минут она молча плачет, потом поднимает лицо. Глаза у нее покраснели. Я не могу понять их выражение. Делла качает головой и говорит:

– Я не могу… это не… Никогда больше… И я хочу, чтобы ты ушел…

Меня охватывает глубокая печаль. Все как обычно. Мысли о Тиган приносят многое, в том числе и чистую радость. И воспоминания – порой полные смеха. И тревогу, невозможность поверить, какой взрослой, заботливой и веселой она была.

И всегда, всегда печаль.

– Простите, что расстроил вас, – говорю я, поднимаясь.

Делла остается на диване. Она отвернулась к окну, но глаза ее закрыты. Знаю, что должен уважать ее желание и уйти, но не могу не сказать:

– Я тоже по ней тоскую. Понимаю, вы ее мать и любили ее так, как никто другой. Но я тоже ее любил. Она была моим другом. Самым лучшим другом за всю жизнь…

Делла качает головой. Я понимаю ее. Мои слова причиняют лишнюю боль. Пора уходить.

Не говоря больше ни слова, я выхожу за порог. Перехожу улицу – я все еще не готов войти в дом, где вырос. Сажусь на водительское сиденье прокатной машины. Роняю голову на руль.

Плачу.

Секунды медленно тянутся, превращаются в минуты, потом в часы, но я не могу оторвать голову от руля. Я понимаю, чего ждал от Деллы: прощения. Понимания. И может быть, подсознательно даже разрешения вычеркнуть Тиган из моей жизни. Может быть, я надеялся, что, услышав сердце Тиган, она сможет с ней проститься.

Стук в окно отвлекает меня от мыслей. Шея у меня затекла от неудобного положения, но, увидев возле машины Деллу, я забываю о боли и быстро опускаю стекло.

Глаза ее распухли от слез – несколько часов она плакала, как и я. Сколь бы разными мы ни были, мы всегда будем связаны горем.

– Джейсон, – хрипло говорит она, но, когда снова подступают слезы, просто качает головой. – Я не хотела…

Я медленно открываю дверцу и выхожу из машины. Раскрываю объятия, она кидается ко мне и плачет на моей груди.

– Я понимаю, – успокаиваю ее. – Порой за нас говорит боль – и не самые добрые чувства. Все хорошо.

Через несколько долгих минут она собирается с силами, вытирает слезы, сморкается.

– Она бы разочаровалась во мне. Ведь я всегда учила ее, как нужно обращаться с людьми. А теперь сказала тебе такие ужасные вещи…

– Нет, – качаю головой я. – Она бы гордилась вами. Вашей силой.

Делла кивает и отступает. Мы неловко смотрим в землю.

– Может быть, ты мог бы иногда приходить и дать мне… – она указывает на мою грудь, не в силах договорить.

– Конечно, – киваю я. – Когда захотите.

Делла неуверенно смотрит на меня – то ли ей не следовало спрашивать, то ли мой ответ ей не понравился.

– Тиган была в восторге от ваших желаний, – говорит она. – Твоего списка, ее списка. Она пыталась исполнить их все.

Я киваю и улыбаюсь, вспоминая, как радовалась Тиган каждый раз, когда мы вычеркивали из списка очередной пункт. Но я не понимаю, почему Делла говорит об этом сейчас. Все становится ясно, когда она берет меня за локоть и ловит взгляд. Ей тяжело, но говорит она спокойно:

– Ты сказал, что встретил нового юного друга в беде. Может быть, ей это тоже понравится. Составить список желаний.

Я вижу, как нелегко ей говорить об этом. На глазах ее выступают слезы. Делла быстро отворачивается и убегает в дом.

* * *

Встреча с Деллой далась мне нелегко. Много лет я знал, что она – единственная в мире, кому после потери Тиган еще тяжелее, чем мне. Но между нами всегда была дистанция. Я никогда не оставался с ней наедине, как сейчас, когда пришел в ее дом. Это было очень тяжело эмоционально.

Но я не могу позволить чувствам помешать мне сделать то, что нужно сделать. Я прекрасно понимаю, что это может выглядеть смешным. И точно незаконным. Но я не могу справиться с собой. Мне нужно знать, с кем я конкурирую за теоретическое сердце. Наверное, точнее будет сказать: я хочу знать, у кого я его украду. У восьмидесятипятилетнего мужчины, который полжизни провел в тюрьме за убийство и все еще мошенничает с налогами? Конечно, не лучшее оправдание для кражи сердца. Но это маловероятно. В украденном мной списке наверняка такие же, как я, или даже такие, каким я был, когда в десять лет ждал сердца и не знал, успею ли получить его.

Ну хорошо, они наверняка не дети. Как в конце жизни узнал Мюррей, взрослому не может подойти сердце ребенка, а ребенку – сердце взрослого. Но когда я вытаскиваю телефон и пролистываю список, то понимаю, что там полно молодых людей. Хороших людей, у которых есть все основания жить дальше. Жить лучше, чем я. А самое важное – они действительно хотят получить новое сердце.

Первой в списке идет женщина. Хотя женщинам порой пересаживают мужские сердца (я живой пример такой успешной пересадки), шансы на отторжение меньше у однополых пациентов. Поэтому мужские сердца стараются пересаживать мужчинам, а женские – женщинам. Я пропускаю второе имя – свое – и перехожу к третьему.

Энди Тарт.

Двадцать один год, моя группа крови, дилатационная кардиомиопатия. Никаких других деталей, но, к счастью, есть адрес. Прежде чем я успеваю отговорить себя или осознать, что это плохая идея, я хватаю ключи, ввожу адрес Энди в навигатор и еду.

Трансплантация органов имеет свои особенности – сердце нужно пересаживать очень быстро. Поэтому география играет здесь важную роль. К счастью, это означает, что мне не придется далеко ехать. Я останавливаюсь перед аккуратным двухэтажным домиком за белой оградой. Идеальный пример американской жизни.

Выйдя из машины, я начинаю задыхаться. Наверное, доктор, который включил меня в лист ожидания, знал, что делал. Я хватаю сумку с концентратором и накидываю ремень на плечо. Меньше всего мне хочется потерять сознание здесь и сейчас.

Мне открывает седая, но моложавая женщина. Наверняка это мать Энди. Я объясняю, кто я и зачем приехал. Она скептически смотрит на меня.

– И чего вы хотите? – спрашивает она, слегка склонив голову.

– Я надеялся встретиться с Энди. Узнать его историю.

– Потому что можете уступить ему очередь?

– Верно. Я стою в

Я не пытаюсь объяснить почему, хотя, наверное, нужно было. Это могло бы предотвратить следующий вопрос.

– Откуда вы узнали порядок?

Я бормочу что-то о том, что в больнице кое-кто поделился со мной информацией, что я получил список вполне законным образом – это откровенная ложь. Женщина настораживается, но возможность получить для сына сердце пораньше убеждает ее впустить меня в дом.

– Энди наверху, в своей комнате. Я позову его. Можете присесть здесь, – она указывает на место за обеденным столом. – Хотите, я сварю кофе или еще что-нибудь?

Но она уже поднимается. Я даже не уверен, что она слышит мое: «Нет, спасибо».

Когда она уходит, я отодвигаю деревянный стул, царапая ножками паркет, и сажусь. Несколько шагов при входе в дом по-настоящему вымотали меня. Я расстегиваю сумку, вытягиваю трубку концентратора и ввожу канюли в нос. Я включаю аппарат, и свежий, прохладный воздух наполняет мои легкие. Я ощущаю прилив сил. Только теперь я понимаю, как медленно и незаметно старел.

Я чувствую, что нарушаю приватность семьи, сидя здесь, дыша кислородом и осматривая чужой дом, но не могу устоять перед соблазном рассмотреть фотографии на стенах.

Свадебная фотография – на ней молодая женщина, открывшая мне дверь, с улыбающимся женихом.

Та же женщина через несколько лет в больничной одежде с новорожденным сыном на руках.

Мальчишка в футбольной форме. Лицо скрыто за шлемом и маской.

Подросток в футболке Брауновского университета. Волосы небрежно зачесаны набок.

Кто-то медленно спускается по лестнице. Появляется этот самый парень, но плечи его поникли. Юный и полный сил на фотографии, он появляется передо мной слабым и бледным. Ему трудно идти. Видеть его снимок в футбольной форме слишком тяжело. Мать помогает ему сесть напротив меня. Он делает глубокий вдох, словно теряя последние силы, и смотрит на меня.

– Простите, что побеспокоил, – говорю я. – Я не отниму много времени. Мне просто хотелось, чтобы вы рассказали о своей болезни.

– О моей болезни? – повторяет он, и я понимаю, как жестоки мои слова. Но парень просто пожимает плечами. – Похоже, она была у меня всегда, но симптомы проявились только на первом курсе колледжа.

– Эту болезнь часто связывают с алкоголизмом или диабетом, – говорит его мать. – Но у Энди ничего такого нет. И в семье у нас… – Голос ее дрожит, словно ей стыдно.

– Вы учитесь в Брауне?

Энди кивает, но мать с гордостью говорит:

– Он всегда стремился поступить в университет Лиги плюща. И вот мечта исполнилась. Он хотел стать инженером. Они с профессором занимались устройством поглощения углекислого газа, и вдруг он потерял сознание…

– Мама, – останавливает ее Энди. – Хватит. Это неважно.

После неловкой паузы я пытаюсь улыбнуться:

– Это очень интересно. Похоже, вас ждет великое будущее.

Энди кивает, но это лишь жест. Словно мы говорим о ком-то другом.

– В середине первого курса мне стало хуже. Я пошел к врачу и… – Он пожимает плечами, словно все это неважно.

– И теперь вы ждете новое сердце.

– Это наша единственная надежда, – подхватывает мать, и я обращаю внимание на местоимение «наша», а не «его». Я вспоминаю Деллу, но гоню эту мысль. – В последние две недели ему стало намного хуже. Мы надеялись, что его передвинут в начало списка.

Это последний удар.

– Я отнял у вас много времени, – говорю я, хотя пробыл в доме всего несколько минут. Я увидел и услышал все, что было нужно. Если я соглашусь на пересадку сердца, то приближу этого невинного юношу из университета Лиги плюща к смерти. – Я хочу, чтобы вы знали: если мне предложат пересадку, я откажусь. Энди сможет получить сердце. Я уже проверил – у нас одна группа крови.

Я смотрю на них и понимаю, что поступаю правильно. Их глаза светятся благодарностью. Мать Энди поднимается и берет меня за руку:

– Если вы сделаете это для Энди, мы будем вечно благодарны.

Она дает мне телефон, и я записываю его в свой мобильник. Я пожимаю ей руку, и мы оба смотрим на Энди. Он явно выглядит лучше, чем когда я увидел его впервые. Удивительно, что делает с человеком надежда.

Я уезжаю, чувствуя себя лучше, чем когда-либо. Я начинаю подсчеты. Если новое сердце в среднем появляется раз в четыре месяца, я смогу протянуть еще год? Кто знает, может, даже два или три? Я смогу спасти десяток жизней.

И это для меня важно.

Глава 6

Когда Дженни не стало, я думал, что никогда не встану с постели. И не вставал бы, не будь необходимости принимать чертову таблетку, чтобы дышать. И очень скоро я решил не принимать ее больше – и покончить со всем раз и навсегда. Но потом появился список мальчишки. Пять желаний. И каким-то чудом это изменило все – даже для такого измученного жизнью старика, как я.

Всем нам нужна цель, и я обрел свою.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Все в моей жизни крутилось вокруг меня. Этоябыл больным ребенком, к которому было приковано всеобщее внимание. Мюррей помог исполнитьмоижелания. Даже пытаясь исполнить последнее желание Тиган, я оставался на сцене, на виду у всех. Я был тем, на кого смотрели.

И мне очень приятно отступить в тень, по крайней мере, чуть-чуть. Сначала дать Делле послушать сердце Тиган, потом сказать Энди и его матери, что он станет в списке вторым. Но больше всего мне хотелось приступить к следующему пункту своего списка: заняться желаниями Александры.

Мнение отца Джеймса о желаниях – это одно. Я ценю его. Но, сам того не понимая, я искал поддержки Деллы. Нет, не просто искал, мне это было необходимо. В конце концов, я собираюсь воссоздать то, чем занимался вместе с Тиган, а это можно расценить как предательство.

Но теперь одобрение Деллы озарило мою душу светом. Тиган направляет меня. Она говорит, что это даст мне ощущение смысла жизни – до того момента, когда ее сердце остановится навсегда. Я, как и Мюррей, должен сделать что-то хорошее в то малое время, что мне осталось. Кому-то может показаться странным, что «малое время» меня совсем не пугает. Ну не совсем, наверное, немного все же пугает. А кто не испытывал бы страха перед смертью и всей неопределенностью, которая за ней следует? Но мне не впервой сталкиваться с подобным. Долгие годы я понимал, что утром могу не проснуться. Даже когда получил новое сердце, риски сохранились.

Пугает меня мысль о том, что из нее исчезнет Тиган.

Я просыпаюсь в отеле, что для меня совершенно обычно. Но надеюсь, что сделанное этим утром станет началом чего-то необыкновенного – я собираюсь исполнить пять чужих желаний, как когда-то это сделал для меня Мюррей.

Я сажусь в прокатную машину и смотрю на листок, который вручил мне отец Джеймс.

Суд округа Кук, 14 сентября, 9:00.

Александра Лопес (Хуан): 2912, Коттонвуд-драйв.

Я ввожу адрес в навигатор и через десять минут подъезжаю к небольшому домику, зажатому с обеих сторон точно такими же. Дом маленький, особенно в сравнении с другими, которые тоже невелики. Но площадь дома Александры вряд ли превышает шестьдесят квадратных метров. Просто хижина. На сей раз я оставляю кислород в машине. Я должен встретиться с отцом Александры, и мне не хочется выглядеть перед ним больным. Может быть, это глупо и эгоистично, но таково мое желание.

Я стучусь и слышу, как к двери, становясь все громче, приближаются шаги. Пауза – похоже, человек с той стороны смотрит в глазок, потом дверь открывается. Передо мной Александра. На ней красная рубашка, синие шорты, длинные белые гольфы и та же поясная сумка, что и в церкви.

В руках она держит раскрытую книгу – наверное, когда я постучал, она читала. Я склоняю голову набок и читаю название: «Отцы-основатели». Серьезное чтение для ребенка.

– Мистер Кэшмен, – говорит девочка. – Что вы тут делаете?

– Джейсон, – поправляю я. – Можешь называть меня Джейсоном.

Кажется, Александра меня не слышит. Или просто игнорирует.

– Можно мне войти? Твой отец дома?

– Нет и нет. Извините, мистер Кэшмен.

– Что?

Не знаю почему, но такой ответ никак не входил в мои планы.

– Нет, вы не можете войти. Потому что нет, моего отца нет дома. Мне не разрешают впускать кого-то в дом, когда его нет, а он сейчас на работе.

– О, это правильно.

На душе становится легче, но я все еще чувствую неловкость. Я вспоминаю, что отец Джеймс говорил о серьезности ее заболевания, и мне не нравится, что она сидит дома одна целый день.

– Я думал, ты в школе. Сегодня же не праздник?

Александра пожимает плечами. Странички книги шелестят.

– Нет, но папа волнуется. Он слышал, что кого-то задержали прямо в школе, а увозят их в такие места, где нет условий для диабетиков. И он решил, чтобы я побыла дома до решения суда. Я все равно отличница и прекрасно могу учиться дома.

– О…

Интересно, как давно она сидит дома? Сколько уроков уже пропустила? И так ли это необходимо? Неужели правительство действительно «задерживает» детей в школах, а потом оставляет их без медицинской помощи? Как-то маловероятно.

– А ты не могла бы выйти на улицу? – спрашиваю я.

Александра задумывается.

– Не думаю, что папе это понравилось бы, ведь вы с ним незнакомы.

– Понимаю…

Я чувствую себя еще более неловко. Не представляю, каково это – сейчас быть ребенком. Что безопасно, что глупо, что приемлемо.

– Что ж, может быть, мы можем поговорить на пороге?

– Почему бы и нет? Ведь сейчас мы именно это и делаем.

– Отлично, – киваю я. Я никогда не разговаривал ни с кем на пороге и не знаю, как начать. В конце концов решаю начать с главного: – Отец Джеймс рассказал мне о твоем… – Я умолкаю, думая, что нужно было заранее все продумать, прежде чем приезжать. – …Иммиграционном статусе.

Александра отступает от порога:

– И?

– Нет, нет, ничего плохого. Я не мог бы сделать тебе ничего плохого, даже если бы захотел. Я не представитель властей. Но я точно не хочу тебе сделать ничего плохого. Я хочу помочь.

Александра прищуривает левый глаз, словно прицеливаясь:

– Вы хотите помочь мне… с моим иммиграционным статусом?

– Не совсем… То есть да, я хотел бы помочь тебе, но не знаю как. Ведь есть адвокаты по этим вопросам… Я просто подумал… – Я тру глаза. Надо было взять кислородный концентратор. – Послушай, я знаю, ты боишься, что тебя депортируют.

Когда дети боятся, они даже не пытаются скрывать.

– Я слышала, что в Гватемале очень красиво, – уклончиво отвечает Александра. – И в деревне, где я родилась, очень спокойно. Но там нет больницы. Где мне брать инсулин?

– Я не знаю. И даже представить не могу, как это страшно для тебя.

Мы не смотрим друг на друга. После долгой паузы я говорю:

– Послушай, не знаю, чем смогу помочь тебе в решении этой проблемы. Но, может быть, я смогу помочь тебе с чем-то другим…

– Что вы имеете в виду?

– Помнишь, я рассказывал тебе о своем друге? Там, в церкви?

– Который был даже старше вас?

– Именно, – хмыкаю я. – В моей жизни было нечто ужасное, как у тебя, и он мне помог. Не с этим ужасным, потому что там ничего сделать было нельзя. Но он помог исполнить мои желания, и это очень много значило для меня.

– Ваши желания?

Александра закрывает книгу и целиком сосредоточивается на мне.

– Да. Я составил список, что хотел бы сделать… – Я чуть было не сказал «прежде чем умру», но ведь я стою перед ней живой, и говорить это не следует. – Я подумал, что мы могли бы составить список для тебя. Что тебе хочется сделать.

– Я хочу только одного, – решительно произносит Александра. – Не быть депортированной. Остаться в Америке и стать американкой. И все.

– Я имел в виду…

Похоже, ей нужно узнать обо мне больше. Узнать мою историю. Но порог между нами – это барьер, который я не в силах преодолеть.

Словно прочитав мои мысли, она оглядывается и поджимает губы:

– Вы же не тайный похититель детей? И не все такое?

– Честное слово, нет!

Мы улыбаемся, хотя и неловко. Я не умею улыбаться детям дружелюбно и ласково. Пытаюсь вспомнить, как вел себя Мюррей. Он никогда не нервничал и был абсолютно естественным. Он пришел, чтобы помочь мне. Может быть, я тоже смогу стать таким, как он.

Я не вижу своего лица, но, наверное, выгляжу не слишком страшно, потому что Александра выходит и садится на крылечко. Я сажусь рядом, но не слишком близко. Она достает свою сумку, открывает и совершенно спокойно и привычно начинает проверять сахар.

– Вам лучше не быть похитителем, потому что папа вернется с минуты на минуту, – произносит она, прокалывая палец. – И соседи тоже смотрят. И полиция тоже частенько проезжает

– Честное слово! – клянусь я. – Неужели отец Джеймс впустил бы похитителя детей в свою церковь?

Александра задумывается на минуту, затем вставляет полоску в аппарат.

– Специально нет. – Она искоса поглядывает на меня и кивает: – Ну хорошо. Я вам верю. – Она смотрит на свою поясную сумку, потом на руки – они заняты. – Вы можете достать мне батончик отсюда?

Это предложение мне не нравится.

– Как это сделать?

– Очень просто. Подержите ланцет.

Она протягивает мне инструмент, которым прокалывала палец, а сама начинает рыться в сумке, пока не находит нужное. Вскрывает упаковку и начинает грызть батончик.

– Тебе нужен инсулин? – спрашиваю я.

Она останавливается и с изумлением смотрит на меня:

– Инсулин? Вы хотите убить меня?

– Нет! Конечно же нет! То есть инсулин не помогает?

Александре трудно поверить, что кто-то этого не знает.

– Инсулин снижает уровень сахара, отправляя его в клетки. У меня сейчас и так низкий сахар. Если я приму инсулин, то умру примерно через полчаса.

– О, прости. Наверное, мне нужно больше узнать о диабете.

– Чепуха, – отмахивается она, жуя свой батончик. – Я знаю, что делать. Давайте о желаниях.

– Давай.

– Сколько у меня желаний?

– Не знаю. Правил не существует.

– А сколько было у вас?

– Пять.

– Почему пять?

– Мне это показалось разумным. Больше, чем одно-два, но и не слишком много, чтобы успеть их исполнить. Честно говоря, составляя список, я об этом не думал. А сколько желаний у тебя?

– Сама не знаю. А у вас исполнились все пять?

Этот вопрос будит столько воспоминаний. Духи Минди Эпплгейт. Противостояние с хулиганом. Плющ на стадионе «Ригли». Человек, который стал моим отчимом. И еще один день, когда с помощью магии я сумел исполнить желание Тиган.

– Да, все.

– Тогда и мне нужно загадать пять.

– Разумно, – киваю я. – Уже знаешь, какими они могли бы быть?

– У меня уже есть четыре.

– Правда?!

– Да. Бейсбол, хот-доги, яблочный пирог и «шевроле».

Я пытаюсь понять, о чем она говорит. Как хот-доги могут быть желанием? А потом понимаю, что уже слышал эти слова вместе, хотя и не могу вспомнить где. Я пытаюсь собраться с мыслями и взглянуть на Александру по-новому. И я сразу же все понимаю. Всегда одевается в красное, белое и синее. Читает об отцах-основателях. Хочет стать американкой. И тут на память приходят слова из старой рекламы.

Американец – это бейсбол, хот-доги, яблочный пирог и «шевроле».

– Мне нравится. Но я не знаю, как превратить это все в желания. Давай поступим по-другому. Давай вспомним пять типичных занятий американских детей и попробуем сделать все до слушания по депортации.

Александра задумывается.

– Да, – кивает она. – Пока у меня еще есть шанс.

Мне хочется возразить, сказать, что она сможет остаться. Нет причин спешить, потому что на слушании вынесут решение в ее пользу, ее будут лечить и дальше и все будет хорошо.

Но я уже это проходил – слова «пока у меня еще есть шанс» мне хорошо знакомы. Я знаю, что случиться может все что угодно – и хорошее, и плохое. И я умею не давать обещаний, которые не смогу исполнить. Александра должна знать, что я понимаю. Что я ничего не скрываю.

– Да, – говорю я. – Пока у тебя еще есть шанс.

Она убегает в дом и возвращается с ручкой и блокнотом, садится рядом, устраивается поудобнее и смотрит на небо.

– Аквапарки, – говорит она.

– Прости, что?

– Аквапарки. Битком набитые американскими детьми. В жаркий день.

– Но уже сентябрь. Аквапарки закрыты до лета.

Александра снова искоса смотрит на меня:

– Как-то у вас плохо получается. Как вам удалось исполнить свои желания?

Я хмыкаю. Разумный вопрос.

– Мне помогли.

– Так я могу записать «аквапарки» или нет?

Она заносит ручку над блокнотом. Я не представляю, как отвести ее в аквапарк, когда они все закрыты, но все же киваю, и она записывает первый пункт. Пишет она гораздо лучше и красивее, чем я в ее возрасте.

– Хорошо. Номер два. Я хочу спеть гимн на бейсбольном матче. Лучше бы на футбольном, но почему-то именно бейсбол считается великой американской игрой, хотя он такой скучный.

Я вспоминаю Мюррея с его любовью к бейсболу и его команду, которая так тепло ко мне отнеслась, и мне хочется возразить. Но в конце концов я понимаю, что в этом споре мне не победить. Дети сегодня стали совсем другими, и внимание их удержать нелегко.

– Ты хочешь сказать, что многие американские дети поют гимн на бейсболе? – спрашиваю я.

– Нет, толькосамыечто ни на есть американские. Иногда это красивый мальчик с потрясающим голосом или поп-звезда. Иногда целый класс из начальной школы. Я попадаю в первую категорию, потому что в нашей школе даже хора нет. А поп-звездой я быть не собираюсь – я стану ученым и буду бороться с изменением климата.

Я усмехаюсь. Не потому что ее цель невозможна. Я знаю о ней немного, но уверен, что она сможет добиться всего, чего захочет. Усмешку вызывает эта ясность намерений у ребенка, и я вдруг понимаю, что мне этого недостает.

– Значит, у тебя хороший голос? – спрашиваю я, возвращаясь к желаниям.

Александра, не отрываясь от блокнота, пожимает плечами:

– Не знаю. Когда я пою в душе, мне кажется, что вполне приличный. А что еще я должна сделать?

Я не знаю, что ответить. Был ли я таким же смешным, когда Мюррей помогал мне исполнять мои желания? Достаточно вспомнить свой список – «выбить хоумран на бейсбольном стадионе Высшей лиги», «стать супергероем», – чтобы понять, что желания Александры – это пустяки в сравнении с моими.

Конечно, я не Мюррей Макбрайд.

– О! Знаю! – восклицает она. – Вот самое лучшее! Это самое американское, что я могу придумать!

– О-о-о-о! И что же это?

– Я хочу проголосовать.

– Проголосовать?

– Знаете, как-то странно, что вы постоянно все переспрашиваете. Я точно знаю, что акцента у меня нет, так что вы должны хорошо меня понимать.

И это правда. Она идеально говорит по-английски. Но в тупик меня ставят слова, не акцент.

– Ты же знаешь, что для голосования тебе должно быть восемнадцать? Сколько тебе сейчас?

– Одиннадцать лет и три месяца. И вы не говорили, что желания должны быть простыми.

– Хорошо, хорошо… Итак, что у нас есть?

– Давайте посмотрим. – Она заглядывает в блокнот и прижимает ручку к губам: – Первое: пойти в аквапарк. Второе: спеть гимн на бейсболе. Третье: проголосовать.

– Понятно. Осталось еще два. У тебя есть идеи или отложим на время?

Я надеюсь, если отложить, она придумает

– Мне кажется, нужно загадать «выстрелить из пистолета», но мне совсем этого не хочется. Оружие меня пугает.

– Понимаю, – киваю я.

– Может быть, я могла бы каждый день есть гамбургеры.

– Класс! Ты правда этого хочешь?

– Нет. Мне больше нравятся наггетсы. Но гамбургеры более американские.

– Не думаю, что стоит связывать желания с едой. Попробуй подумать о чем-то более здоровом.

– Ну, я думаю, все американские дети должны побывать в Вашингтоне, – рассеянно говорит она. – Это столица Америки, на случай если вы не знали.

Я усмехаюсь, вспоминая, как рассказывал о бейсболе Мюррею, человеку, который большую часть жизни профессионально играл в эту игру.

– Уж поверь, про Вашингтон я знаю все.

– Отлично. Тогда четвертое. Я никогда не выезжала из Лемон-Гроув, и это будет страшно интересно.

Мне трудно поверить, что она никогда не покидала этот маленький городок, но кто я такой. Раньше мне не приходилось общаться с нелегальными мигрантами. Может быть, держаться рядом с домом безопаснее? Да и диабет сыграл свою роль.

– А теперь последнее, – говорит она. – И раз уж оно последнее, то должно быть самым главным, самым невероятным.

– Согласен.

Я действительно согласен, но меня пугает это «самое главное», учитывая, насколько трудновыполнимыми оказались первые четыре желания. Кроме того, пятое и последнее желание обычно бывает почти невозможным. Исполнение наших с Тиган последних желаний заняло у меня почти двадцать лет.

– Ты уже знаешь, каким оно будет?

– Примерно. – Она смотрит на небо и щурится. – Папа постоянно твердит мне, что Америка – лучшее место на свете, потому что здесь помогают тем, кому нужна помощь. Это самая богатая страна мира, но здесь живет много людей, которые жертвуют деньги бедным людям. Я хочу быть такой. Хочу помогать бедным людям в гватемальской деревне, где родилась.

У меня перехватывает дыхание. Я знал девочку, которая больше всего на свете хотела помогать другим. Я двадцать лет потратил, стараясь исполнить ее последнее желание.

Но я понимаю, что Александра не похожа на Тиган. За внешней беззаботностью скрывается серьезность, какой у Тиган не было, потому что в этом не было необходимости. Если бы у Тиган был шанс, она могла бы стать очень серьезной, но шанса ей не представилось.

Я возвращаюсь к Александре. Мне хочется оспорить ее представление об американской щедрости. Насколько я представляю, наша страна могла бы делать для нуждающихся гораздо больше. Но я не рассуждаю о реальных суммах и процентах от ВВП, а просто принимаю ее взгляд на мир.

– Мне нравится. И ты знаешь как это осуществить?

– Не представляю. Но ведь вы здесь именно для этого?

– Я здесь главным образом для моральной поддержки. Но, полагаю, я могу попытаться помочь кое в чем.

– Отлично! Запомните это.

Она протягивает мне листок. Уголок загнулся на ветру, я расправляю его и читаю список.

Мои пять желаний

Пойти в аквапарк (очень по-американски!).

Спеть гимн («Звездно-полосатый флаг») перед бейсбольным матчем.

Проголосовать.

Побывать в Вашингтоне и увидеть памятники.

Помочь бедным людям в Эль-Ремате.

– Мне нравится, – отмечаю я. – Хороший список. А у меня есть опыт обращения со списками желаний.

Она улыбается и отбирает у меня список.

– Позвоните, когда мы пойдем в аквапарк, – говорит она. – До слушаний осталась всего неделя.

Никакого давления. Конечно, мне достаточно просто вспомнить, как я вел себя с Мюрреем, и я понимаю, что карма настигла меня. Я сижу на крылечке дома Александры и думаю, как исполнить ее желания.

Я вздрагиваю, почувствовав, что Александра положила голову мне на плечо. Мне хочется отпрянуть, но я вижу тихую, спокойную улыбку на ее лице.

– Спасибо, мистер Кэшмен, – благодарит она. – Вы лучший человек во всем мире.

Я неловко похлопываю ее по плечу. Я не могу избавиться от мыслей о Мюррее. Но как бы неловко мне ни было, ее улыбка заставляет меня остаться на месте и наслаждаться чувствами, которые дарит мне сердце Тиган.

Глава 7

Иногда я вспоминаю Дженни в свадебном платье. Даже сейчас. И у меня захватывает дух. Восемьдесят лет пролетели как один миг, и все кончилось. Как бы мне хотелось повторить все сначала!

Из дневника Мюррея Макбрайда

Я возвращаюсь в отель, чтобы собраться на свидание. По крайней мере, мне предстоящая встреча кажется свиданием. И Рейчел сама предложила встретиться. И намекнула, что мы сможем поговорить и лучше узнать друг друга. Что это, если не свидание?

Как бы то ни было, я познакомился с молодым человеком, который получит сердце, предназначенное мне. Я составил список из пяти желаний вместе с Александрой. А теперь мне предстоит встретиться с красивой женщиной. Все это должно было поднять мне настроение и придать сил после разговора с Деллой.

Подъехав к «Тейсти Хармони», я сразу увидел Рейчел в большом окне. Она сидела за столиком с какой-то девушкой, и они о чем-то оживленно разговаривали. Рейчел хохотала над словами подруги, откидывая голову назад. Это зрелище зачаровало меня, и я чуть не врезался в машину, остановившуюся на парковке. Хорошо, что водитель мне просигналил. Он даже воздел руки к небу, словно спрашивая, есть у меня голова на плечах или нет. Я постарался не встречаться с ним взглядом и припарковался подальше.

Но даже оттуда я видел Рейчел в окне. Ей явно было хорошо, и я тоже почувствовал себя счастливым. Смех ее казался заразительным, хотя я и не слышал его. Я почувствовал, что мне нужно немного подготовиться – придумать что-то остроумное или изящный комплимент. Давненько я не ходил на свидания. Но я не успел ничего придумать, потому что девушки поднялись, обнялись, потом подруга вышла из ресторана, а Рейчел села на место.

Я повернулся и посмотрел на кислородный концентратор. Брать его с собой, рискуя показаться слабым и жалким? Или оставить здесь и потерять сознание перед девушкой, на которую мне так хочется произвести впечатление? С неохотой я перекинул ремень сумки через плечо.

Мне так хочется побыстрее войти в ресторан, что я бьюсь головой о дверцу машины. Похоже, будет шишка, но я почти не чувствую боли. Я спешу внутрь. Рейчел спокойно сидит за столиком и улыбается.

– Здравствуйте, – здороваюсь я. – Вот я вас и нашел.

– Нашли. – Улыбка Рейчел становится шире, и я чувствую, что мои губы тоже расползаются в улыбке. Она указывает на сумку: – Хорошо, что вы следуете рекомендациям доктора.

Не уверен, что она сказала бы так, если бы канюли уже были в моем носу, но в тот момент я обрадовался, что взял сумку

– Что случилось? – спрашивает она. – У вас все в порядке?

– А… – Тут наконец до меня доходит, что на лбу появилась шишка. – Я просто ударился о дверцу, выходя из машины. Глупо, понимаю…

Что я делаю? Лучше было бы просто промолчать, но рядом с Рейчел мне слишком трудно себя контролировать.

– Наверное, я слишком спешил…

По ее улыбке я вижу, что она понимает. Она то ли смущена, то ли польщена – не знаю. Через минуту она собирается с мыслями.

– Я поискала информацию о вас в интернете, – говорит она.

– А что, это так важно?

– Вы не знали? Наверное, у мужчин все по-другому. Девушки никогда не встречаются с парнями, не проверив его в интернете.

– Правда?

Как я мог этого не знать? В таких ситуациях я всегда вспоминаю детство. Тогда я думал, что знаю все на свете, а старик, познакомившийся со мной, не имеет представления о простейших вещах. Надо же, как все изменилось!

– Конечно, даже бандит может создать фейковый профиль в интернете, – говорит Рейчел. – Но от серийных убийц это иногда помогает.

– Приятно слышать, что тест я прошел.

Она улыбается, а я не могу оторвать глаз от ее идеальных губ.

– В больнице я и не знала, что имею дело со знаменитостью.

Она все еще улыбается, но я чувствую в ее словах вопрос. Моя определенная известность людей или притягивает, или отталкивает. Они либо считают меня потрясающе талантливым, либо видят во мне эгоиста и нарцисса. Поскольку улыбка Рейчел не меняется, полагаю, она относится к последней категории. Как и большинство разумных людей.

–Знаменитость– слишком громкое слово, – говорю я. – Кое-кто обо мне действительно знает…

Рейчел явно расслабляется. Я понимаю, что был прав: она не из тех, кого привлекают известные люди.

– И все же у вас, похоже, очень интересная жизнь. Гастроли… выступления… Наверняка у вас множество поклонниц, правда?

Я хохочу в голос. Я и поклонницы?!

– Боюсь, я не из тех знаменитостей. Работа – это лишь средство достижения цели.

Она спрашивает, о чем это я, и я, к собственному удивлению, рассказываю. Не в общих чертах – я старался собрать миллион долларов для бездомных, потому что таким было желание моей близкой подруги. Нет, я рассказываю то, о чем никогда никому не говорил. Хотя мы общаемся всего во второй раз – и впервые по-настоящему, – я не могу удержаться.

Рассказываю ей о родителях. О Мюррее Макбрайде. О моем списке и наших приключениях. И о Тиган. Я рассказываю все, ничего не утаивая. И заканчиваю говорить почти через час. У Рейчел слезы на глазах.

– И с того времени вы живете с ее сердцем?

– Да.

– И каково это? Жить с сердцем подруги?

Я делаю глубокий вдох, зная, что могу разрушить то прекрасное, что могло бы случиться у нас с Рейчел. И все же я хочу, чтобы она знала.

– Я получил сердце Тиган еще ребенком. Но я до сих пор помню, как, проснувшись, удивился, что все еще жив. Все было прежним – мама, Коллинз, больница. Но кое-что изменилось. Сердце мое билось в другом ритме – прежде я вообще никогда не замечал ритма. Пока все не изменилось. Я привык, но постоянно чувствую, как оно стучит в груди, и точно знаю, что мое собственное сердце стучало по-другому.

– Что вы хотите сказать? Физически по-другому?

– Похоже, да. – Я не понимал, как трудно будет выразить это словами. – По крайней мере, поначалу. Но со временем появились и другие различия. Иногда у меня бывают предчувствия, не такие, как раньше. И я точно знаю, откуда они. Вариант только один. Все это изменило мою жизнь. Все это напоминает, что я не один. Куда бы я ни пошел и что бы ни делал, Тиган всегда со мной.

Рейчел не убегает с криками, так что, наверное, не считает меня полным психом. Похоже, ей действительно интересно – и это отличает ее от других людей, которым я пытался что-то рассказать о себе. Честно говоря, этих людей можно сосчитать по пальцам. По двум пальцам.

Мелани из Сан-Франциско бросила меня, обвинив в том, что я «слышу голоса». А симпатичная брюнетка из Таллахасси, в которую я был страстно влюблен, заявила, что ей кажется, будто она делит меня с другой женщиной. После таких слов я даже отменил свое выступление. Когда я объяснил, что не могу контролировать собственное сердце, она вежливо попросила меня уйти и никогда не возвращаться. Так что урок я усвоил давно и прочно.

– И поэтому вы не хотите другое сердце, – тихо произносит Рейчел.

Я сжимаю губы, пытаясь решить, что сказать.

– И поэтому яне могуиметь другое сердце.

Кажется, она хочет что-то сказать, но сдерживается. Интересно, она мной восхищается или считает смешным? Мне страшно хочется узнать, но не получается. Рейчел делает глубокий вдох, кладет руки на стол, словно чтобы сменить тему. Хотя мне очень хочется знать, что она обо мне думает, я начинаю спрашивать о ней – о ее прошлом, о семье, о работе.

Мне кажется, что прошло всего десять минут, но к нашему столику подходит официант и сообщает, что ресторан закрывается. Поразительно! Я был настолько зачарован и не заметил, что в ресторане не осталось ни одной живой души. Уборщик уже моет пол, а официантка поднимает стулья.

Мы смеемся, извиняемся и выходим. Я ловлю взгляд Рейчел, и в этот короткий миг происходит что-то очень важное. По крайней мере, для меня. Я провожаю ее к машине – моя чуть дальше. Она достает ключи из сумочки и поворачивается ко мне с тем же выражением, что и раньше, когда я почувствовал, словно она что-то утаивает.

– Прекрасный вечер, – говорю я. – Надеюсь, вы не сочтете меня навязчивым, но вы мне очень, очень нравитесь, и я хотел бы встретиться с вами вновь. И поскорее…

Я жду, что она рассмеется, но она лишь слабо улыбается. Похоже, она о чем-то размышляет. Рейчел молчит, и пауза становится неловкой. Наверное, я неправильно истолковал ее поведение – вряд ли вечер ей по-настоящему понравился. Я уже собираюсь извиниться, но тут она говорит:

– В больнице – и сегодня – вы сказали, что не хотите новое сердце. Это правда? Я хочу спросить, когда ваше сердце

Вот оно. Скорость, с какой я влюбился в Рейчел, сравнялась со скоростью, с какой мы добрались до сути проблемы. До самой сути.

Во всех моих прежних отношениях этот вопрос был каплей яда. Началом конца. Чаще всего просто концом. Но я просто не могу представить, что никогда больше не увижу Рейчел, – не могу после трех самых счастливых часов моей взрослой жизни. И хотя ничего не изменилось – я никогда не смогу вычеркнуть Тиган из моей жизни, – я просто не могу откровенно сказать об этом.

– Послушайте, я знаю, что мое состояние ухудшается, но ведь завтра я не умру, верно? Я просто хочу жить сегодняшним днем, а о будущем думать, когда оно наступит. И кстати, – говорю я, вытаскивая больничный телефон из кармана и указывая на сумку на плече, – я же все это держу при себе, верно? И телефон не звонит. Так что сейчас не о чем беспокоиться. И мне не нужно решать немедленно.

Рейчел задумывается, потом поднимается на цыпочки и целует меня в щеку:

– Я тоже прекрасно провела время. И да, я хотела бы снова увидеться с вами. – Она лукаво улыбается: – И поскорее.

* * *

В 23:46, когда я только заснул на продавленной гостиничной кровати, меня будит телефонный звонок. Я начинаю шарить по карманам пиджака и вдруг понимаю, что звонит не мой мобильный. Это телефон, который дала мне Рейчел. И предназначен он для единственной цели. Если бы он зазвонил чуть раньше, как раз когда я держал его, чтобы доказать, что он не звонит, это стало бы самым невероятным совпадением в моей жизни. Я с трепетом нажимаю на зеленую иконку:

– Алло?

На другом конце раздается чей-то серьезный голос, но, похоже, несмотря на весь профессионализм, этому человеку не удается скрыть возбуждение:

– Это Джейсон Кэшмен?

– Да.

– Мистер Кэшмен, рад сообщить, что мы получили сердце для трансплантации, которое идеально вам подходит.

– О… – Я никак не предвидел такой ситуации. – Это прекрасно.

– Операцию нужно начать в течение четырех часов, и чем быстрее вы приедете в больницу, тем лучше.

– О… – снова повторяю я.

Поняв, что собеседник вот-вот закончит разговор, я наконец прихожу в себя:

– Вообще-то у меня есть вопрос…

После долгой паузы – собеседник явно пытается понять, почему я трачу драгоценное время, – он отвечает:

– Да?

– Кто следующий в списке?

– Простите?

– Извините, я просто хотел спросить, если я не получу это сердце, то кто его получит?

– Вы не можете приехать в больницу? Но ведь вы в Лемон-Гроув, верно?

– Что? Как…

– Телефон, мистер Кэшмен, – в голосе собеседника явно слышится нетерпение. – GPS.

– А, да… – Я об этом не подумал. Как-то мне не нравится, что больница в курсе моих перемещений. – Так кто получит сердце, если не я?

– Разумеется, я не могу вам сказать. Это конфиденциальная информация.

– Да-да. – Я должен был знать. Но мне просто хотелось услышать, что сердце получит Энди. Хотелось знать наверняка. – Боюсь, я не смогу прибыть в течение четырех часов.

После еще более долгой паузы я слышу:

– Мистер Кэшмен, я должен убедиться, что вы все понимаете. Вам нужна пересадка сердца. Мы только что получили донора, который идеально вам подходит. Вы в самом начале списка. Если не приедете, вы потеряете сердце. Вы понимаете?

– Да. Я потеряю сердце, но его получит следующий в очереди?

– Да, следующий человек тоже подходит. – Собеседник говорит медленно, словно пытаясь понять мой вопрос, прежде чем ответить. – Сердце для пересадки не может пропасть.

– Превосходно! – В такой ситуации это слово звучит странно, даже для меня. – Пожалуйста, так и поступите.

На сей раз паузы нет. Собеседнику нужно связаться со следующим в очереди – Энди – как можно быстрее.

– Мне нужен ваш четкий ответ. Вы, Джейсон Кэшмен, понимаете, что для вас есть подходящий трансплантат, и отказываетесь – я повторяю,отказываетесь? И вы понимаете, что никаких гарантий, что появится другое, подходящее для вас сердце, у нас нет?

– Да, я понимаю.

Я отвечаю словно на церемонии бракосочетания. Но в каком-то смысле я действительно исполняю свой долг.

– Очень хорошо. Благодарю вас. Всего доброго.

Собеседник вешает трубку, прежде чем я успеваю ответить. Все кончено.

У меня был шанс продлить свою жизнь на десятилетия – и навсегда вычеркнуть из нее Тиган. И я отказался.

Я долго смотрю на телефон в темном гостиничном номере, не в силах разобраться, что же я чувствую.

Глава 8

Помочь мальчишке исполнить его желания не так легко, как мне казалось. Это факт. Для начала мне нужно впервые за долгое, долгое время вывести «шевроле» из гаража. И возить Джейсона повсюду. Нужно связаться с командой. Я совершенно не представляю, что делать с остальными желаниями.

Да и никто из нас не знает, проснемся ли мы следующим утром. Какая жалкая парочка!

Из дневника Мюррея Макбрайда

Со времени моего последнего приезда Лемон-Гроув сильно изменился, но «Ветн Вайлд» остался там же, где и был. Сегодня я один, но пару раз был здесь с мамой, Деллой и Тиган. До того, как мое состояние ухудшилось и мне пришлось повсюду таскать за собой кислородный аппарат. А после того, что случилось, я больше не возвращался.

Так что неудивительно, что на парковку я въезжаю, охваченный тоской и сожалениями. Мне хочется вернуть те дни. Их невинность. Счастье. Я должен был ценить те дни, а не воспринимать их как должное. Я и оглянуться не успел, как они остались в прошлом. Все изменилось. И никогда не перестанет меняться. Говорят, такова жизнь. Но я этого не приемлю. Впрочем, это неважно.

К счастью, сейчас сентябрь, и в школах уже начались занятия, так что на парковке пусто. Не думаю, что смог бы вынести вид смеющихся и играющих детей, которые совершенно не думают о времени. К сожалению, заведение закрыто – и выглядит заброшенным. Это правильно – кому здесь быть после окончания сезона? Но, значит, мне нужно найти другой способ исполнить желание Александры побывать в аквапарке.

Я осматриваюсь и замечаю возле запертых ворот маленький потрепанный трейлер. На нем табличка: «Офис». Я делаю большой глоток кислорода и оставляю концентратор на заднем сиденье.

Подойдя к трейлеру, я вижу лысого бородача. Он сосредоточенно тычет толстыми пальцами в клавиатуру. Я стучу. Он медленно поднимается. Дверца открывается. По мешкам под глазами и морщинам на лице я понимаю: либо у парка дела идут неважно, либо у

– Здравствуйте, – жизнерадостно говорю я.

Мужик озадаченно смотрит на меня. Я объясняю, зачем приехал и что хочу сделать, чем озадачиваю его еще больше.

– Сейчас сентябрь, – отмечает он, опираясь на дверь и оглядываясь вокруг, словно желая убедиться.

– Понимаю, это немного странно. Но у меня необычная ситуация. Кстати, я Джейсон.

Мужик оценивающе прищуривается и неохотно отвечает:

– Называйте меня Баджером.

Я подавляю улыбку и рассказываю об Александре. Какая она славная. Как больше всего на свете хочет сделать то, что делают американские дети. Как мало у нее времени. Мужик сочувственно кивает, пока я не упоминаю слушания о депортации.

– Депортация? – переспрашивает он. – Ее могут депортировать?

– Не знаю. Но она прожила здесь всю жизнь.

– Но ее могут депортировать. Значит, она здесь незаконно.

Я морщусь. Мысль о том, что Александра может жить здесь незаконно, кажется чудовищной. А мужик говорит не просто об иммиграционном статусе – он говорит о ней лично. Надо же, одно слово может изменить все! Этот человек меняется прямо на глазах. Он наклоняется вперед, выпучивает глаза, словно ему не терпится схватить эту маленькую девочку и вышвырнуть ее туда, откуда она явилась, даже если это место для нее чуждо так же, как Марс. А ведь он никогда ее не видел.

Похоже, на удачу рассчитывать не приходится, и я захожу с другой стороны. Очень «по-американски», с горечью думаю я. Хорошо, что Александра этого не видит.

– Сколько? – спрашиваю я.

– Простите?

– Сколько стоит арендовать парк на час?

– Мне придется включить воду во всем парке?

Я обдумываю, чего на самом деле хочет Александра.

– Может быть, лишь в части? Вы можете открыть примерно четверть парка?

Мужику явно хочется плюнуть, но ему нужны деньги, и жадность побеждает скептицизм. В конце концов он называет безумную сумму. Я торгуюсь, он не уступает, но мы все же сходимся на высокой, но более-менее разумной цене.

– Завтра? – спрашиваю я.

– Завтра, – подтверждает он.

Я жму мужику руку, чтобы закрепить сделку – и только для этого. Что-то подсказывает мне, что он не из тех, кому мне хотелось бы пожать руку.

* * *

В переменах меня больше всего тревожит то, что это не случается лишь раз. Я бы пережил небольшие перемены. Проблема в том, что это случается каждую секунду каждый день нашей жизни. Когда мы взрослеем и понимаем, что все меняется, слишком многое успевает измениться. Мы уже потеряли очень многое.

И мы начинаем изо всех сил цепляться за минуты. Ценить их. Но это ничего не меняет. Время по-прежнему утекает, секунда за секундой. И этого не остановить.

Иногда я напоминаю себе собаку, гоняющуюся за собственным хвостом. Я буду замечать моменты, которые хочется сохранить. И изо всех сил буду ценить их. Но как только я сосредоточиваюсь на моменте, он проходит, а за ним следующий, и следующий, и следующий.

Если бы только мы могли остановить время. Взять тайм-аут.Эй! У меня важный момент! Остановись, чтобы я мог насладиться им в полной мере!

Но тут же понимаешь, что прошел не только этот момент, но и еще двадцать лет. И те, кто ушел, ушли еще дальше. И уходят все дальше и дальше. И черты их блекнут, и блекнут, и блекнут…

Я часто думаю об этом. Но пока я жив, все будет происходить снова и снова. И я делаю единственное, что в моих силах, чтобы удерживать эти мысли в узде: я занимаюсь чем-нибудь другим.

На сей раз я готовлюсь к следующему звонку по больничному телефону. Звонок может прозвучать через полгода – а может, и завтра. В любом случае я должен быть готов.

И я достаю свой мобильник и звоню матери Энди. Как только я называюсь, она начинает плакать. Энди в больнице. Пока все хорошо. Было бы обидно узнать, что ему сердце не подошло. Мать его говорит, что позвонит мне сразу, как только будут новости. Прежде чем повесить трубку, она снова и снова меня благодарит.

Это был абсолютный успех – отдать сердце Энди. И у меня появляется повод вновь заглянуть в украденный список и прочесть следующее имя. В списке я второй, но человек, который стоит передо мной, должно быть, уже получил сердце, иначе мне не позвонили бы. И я беру ручку и вычеркиваю это имя и имя Энди. Следом за Энди идет некий Гэри Джонсон. Он живет в Скоки, а рядом написано большими буквами БР. Мне это ни о чем не говорит. Попозже я рассчитываю поговорить с Александрой, а пока у меня есть время съездить в Скоки и обратно.

Через полчаса я нахожу улицу, старую, ухабистую, с домами, которые выглядят так, словно вот-вот рухнут. Если быть совершенно честным, то я еду, чтобы понять, почему человек, который стоит в очереди за мной, должен получить сердце раньше. Нет, я не играю в Бога и не решаю, кому жить, а кому нет. Просто мне будет легче расстаться с сердцем, если я узнаю о человеке что-то хорошее. А убедить меня легко. Мне много не нужно. Если Гэри Джонсон живет здесь, удача от него отвернулась еще до того, как ему понадобилось новое сердце. Может быть, мой отказ от следующего сердца станет для него первой улыбкой судьбы.

Я тщательно проверяю номер дома и подхожу к двери, стараясь не упасть на трех прогнивших деревянных ступеньках. Я стучу и долго жду, пока откроют дверь. Открывает мальчишка-подросток. Если у Гэри есть сын, это еще один повод отдать сердце ему.

– Гэри дома? – неловко спрашиваю я.

Мальчишка хмурится:

– Дома? Не-а.

– Ну хорошо.

Мальчишка часто дышит, словно мои слова его расстроили.

– Ты знаешь, когда он вернется?

– Лет через пять.

– Прости?

– Мой отец в тюрьме. Вооруженное ограбление. Пятнадцать лет. Отбыл почти десять. Так что он вернется лет через пять.

О! Этого я не ожидал. Теперь я понимаю, что означают буквы БР в списке – ближайший родственник. Реальный адрес этого человека – какая-то тюрьма.

Мальчишка передо мной явно напряжен. Отвечает он довольно агрессивно, чтобы я сразу понял: он настороже. Такого не используешь втемную. Он взрослый в теле ребенка.

– Где он находится?

– Зачем вам? Хотите его навестить?

– Не совсем.

Мальчишка смотрит на меня, потом пожимает плечами, словно решив, что я не представляю угрозы.

– Округ Кук. И если увидите его, скажите, что может там и оставаться. Здесь он нам не нужен.

Дверь захлопывается перед моим носом. И в глубине души мне кажется, что с

И все же, добравшись до машины, я еду в тюрьму округа Кук.

* * *

Здесь все, как я ожидал. Холодный бетон. Все вокруг бесцветно-серое. Такое место способно вселить депрессию, как я и думал. Вот почему я так удивлен встрече с Гэри Джонсоном. Он оказался крупным мужчиной, широкоплечим и с огромным животом.

Он входит и усаживается напротив меня. Нас разделяет стеклянная перегородка. Гэри выглядел бы устрашающе, если бы не широкая улыбка, то и дело озаряющая его лицо. Хотя он грабитель, но я почему-то сразу испытываю к нему симпатию. Мы берем телефонные трубки. Гэри заговаривает первым.

– Я не знаю, кто вы, но страшно рад вас видеть, – говорит он низким, раскатистым голосом и сразу же подхихикивает, словно сказал что-то смешное. Смех его тоном чуть выше.

– Я… я тоже рад вас видеть, – выдавливаю из себя я. Кислорода моим легким не хватает, поэтому с собой я взял концентратор. Я делаю глубокий вдох, радуясь, что не оставил кислород в машине. – Меня зовут Джейсон Кэшмен, и пришел я по весьма странной причине.

– Странной? Лучшее, что я слышал за последние недели! – Гэри снова подхихикивает. Похоже, он делает это после каждой фразы. – Здесь так скучно, мистер Джейсон. – Смешок. – Странное лучше скучного. – Смешок. – Так в чем же дело?

Я смотрю на его грудь, но, в отличие от меня, прикованного к кислородному концентратору, в нем ничто не выдает потребности в срочной пересадке сердца.

– Я слышал, у вас… проблемы с сердцем…

Не знаю, почему мне так трудно говорить об этом. Это же не проказа. И я болен точно так же, как он. Даже тяжелее, если оценить трезво. Мое смущение страшно смешит Гэри. На сей раз он смеется громче.

– Да уж, – весело отвечает он. – Меня прихватило в последний раз. Впрочем, все клево… Кроме срока, разумеется.

Гэри оглядывается вокруг, словно впервые видит эту комнату.

– Кстати, об этом, – говорю я, ерзая на стуле. Нравится мне или нет, но отдать сердце легче тому, кто, на мой взгляд, этого заслуживает. – Я знаю, что многих осуждают несправедливо. Не произошло ли того же и с вами?

– Нет. – Смешок.

– Нет? Значит, вы совершили вооруженное ограбление?

– Именно так, – Гэри отчетливо произносит каждое слово, словно песню. – Я подошел к мужику, вытащил пистолет и сказал: «Отдавай деньги!» В точности как в кино, мистер Джейсон.

Я не могу скрыть разочарования. Я так надеялся найти другого Энди.

– Да, я был молод, глуп и связался с плохими людьми. А что еще я мог сделать? Я и не знал никого, кроме них.

Это уже что-то.

– Ну а как теперь? – спрашиваю я. – Вы же не сделаете того же снова?

– Снова? – Смешок. – Да я и в первый раз не должен был этого делать. Но это было десять лет назад, и с того времени многое изменилось. Я получил образование.

– Правда?

– Чистая правда! Это заняло восемь лет, потому что мне пришлось повторить все курсы старшей школы. Никогда прежде я так не учился. Но теперь я гордый обладатель диплома бакалавра по компьютерным наукам. Когда отсюда выйду, найду настоящую работу. Вытащу сына из той халупы, где он сейчас живет.

Это все меняет. Гэри действительно мог пойти другим путем и окончательно увязнуть в том, что привело его в тюрьму. Но он использовал время иначе. Он получил аттестат и диплом колледжа.

– Кстати, о вашем сыне… Я встретился с ним, прежде чем приехать сюда.

Улыбка Гэри становится еще шире, если такое вообще возможно.

– Как он? Классный парень, правда?

Я вспоминаю свой короткий разговор с сыном Гэри и не знаю, что сказать. Вряд ли стоит вспоминать его слова:«Здесь он нам не нужен».

– У него все хорошо, – говорю я, потому что не могу испортить хорошее настроение собеседника. Но он все чувствует, качает головой и впервые не усмехается.

– Он ненавидит меня, – признается он. – Я знаю. И не виню его.

Я хочу спросить почему, но боюсь узнать, какие еще ошибки Гэри совершил в юности.

– Я никогда не был злым, – продолжает он. – Никогда не причинил ему боли. Но и никогда не показывал, как сильно его люблю. А потом я исчез. Оказался в тюрьме. Мальчишке нужен отец. Теперь я это понимаю. – Он откидывается на спинку стула и смотрит в потолок, но глаза его закрыты. – Я стараюсь не сожалеть о прошлом, мистер Джейсон. Но одно мне хотелось бы изменить. Мне хотелось бы сблизиться с сыном. Но как это сделать? Мне сидеть еще пять лет, да и сердце мое вряд ли протянет так долго. А мальчишка меня даже ни разу не навестил.

Впервые я чувствую, как плохо этому человеку. Я нашел причину. Пусть все не так радужно, но я не могу не почувствовать маленькую искорку в груди.

Я нашел второго Энди.

* * *

Вернувшись к дому Александры, я вижу припаркованный потрепанный седан. Мне хочется оставить концентратор в машине, но грудь болит почти постоянно. Думаю, придется носить его с собой всегда. Я же составлял этот список не просто так, чтобы сдаться, не успев начать.

Я стучу в дверь. Мне открывает мужчина всего на пару лет старше меня. У него такие же темно-карие глаза, как у Александры. Мужчина улыбается, словно мы старые друзья, и приглашает меня войти.

– Я Хуан, – произносит он с таким сильным акцентом, что я с трудом разбираю слова. К счастью, говорит он медленно, чтобы его можно было понять. – Я отец Алекс. А вы, наверное, мистер Кэшмен. Алекс говорила мне о вас.

– Джейсон, – поправляю я. Неужели Александра не запомнила мое имя?

Я пожимаю руку Хуана, и тут из-за угла появляется Александра. Она уткнулась в большую папку и даже не смотрит на нас. Хуан закатывает глаза, словно говоря:«Она всегда такая».Я улыбаюсь, потому что чувствую: раздражение напускное. Гордость в глазах Хуана говорит о другом. Я уже видел такое – в глазах Деллы, очень давно. Когда она смотрела на Тиган и говорила: «С-О-Д».

– Принести вам воды? – спрашивает Хуан, и я понимаю, что снова ушел в собственные мысли.

– Нет, спасибо.

– Вы должны это видеть, мистер Кэшмен, – говорит Александра.

Она говорит это так, что сердце мое тает, но я не могу понять почему. Через мгновение я понимаю. Все дело в непринужденности. В абсолютной

Александра по-прежнему не отрывается от своей папки, но свободной рукой хватает меня за рукав и тянет к небольшому столу на кухне. Хуан улыбается и пожимает плечами, а меня подводят к креслу. Я сажусь и делаю большой глоток кислорода. Александра смотрит на меня с тревогой, но ничего не спрашивает.

Она обходит стол и плюхается на стул, чуть не промахнувшись, потому что не может оторвать взгляда от папки. Наконец она кладет папку на стол, разворачивает ко мне и подталкивает ближе.

– Посмотрите, – требует она.

– Что это? – Я выпрямляюсь и наклоняюсь вперед, чтобы прочесть.

– Моя подборка.

Я всматриваюсь внимательнее:

– Эль-Ремате… Ты уже говорила об этом месте, верно?

– Я там родилась. Это маленький городок на озере Петен-Ица на северо-востоке страны, возле границы с Белизом.

– Значит, ты оттуда.

– Нет. Я из Америки, – упрямо отвечает она. – Да, я действительнородиласьв Эль-Ремате. Но Америка – единственное место, где я жила. Так что я из Лемон-Гроув, как и вы.

– Прости. Я знаю, что ты американка.

Александра прищуривается, но потом отмахивается. Да, она не «диабетик», но она «американка». Я должен об этом помнить.

– В интернете я нашла девочку оттуда. Ее дом неподалеку от места, где жили мои родители. Я пыталась найти друга по переписке, но в Гватемале даже почта не работает. Можете себе представить?

Я качаю головой, потому что думаю, что именно это она от меня и ждет.

– Но это неважно. В любом случае электронная почта надежнее. Вот только там и с интернетом проблемы. Зури говорит, что достаточно сильный сигнал, чтобы выйти в Сеть, бывает лишь несколько минут в день.

– Зури?

– Девочка, которую я нашла. Из Эль-Ремате.

Александра тянется к столу и переворачивает страницу. Я вижу фотографию красивой девочки, года на два старше Александры. У нее вьющиеся темные волосы и большие выразительные глаза.

– Теперь мы переписываемся по электронной почте, – говорит Александра.

Я листаю страницы в папке. Поразительно, сколько Александра успела сделать за то короткое время, что меня не было. Она распечатала массу информации о Гватемале, собранной из разных источников – правительственных, неправительственных, от волонтеров, работающих в этой стране.

– Вы знали, что в Эль-Ремате нет зубного врача? И вообще никаких врачей? В принципе в Гватемале бесплатное медицинское обслуживание, но если живешь не в большом городе… – Александра пожимает плечами, словно говоря:«Тебе не повезло».– Школы у них есть, но посмотрите-ка…

Она переворачивает страницу, и я вижу фотографию ветхого бетонного здания и класса с двумя пыльными устаревшими компьютерами.

– Это прислала мне Зури. Как они вообще учатся? А это, – она переворачивает страницу, – это ее дом.

Я вижу странную постройку – куча палок, воткнутых в землю. В доме земляной пол, а одежда развешана на веревках, натянутых под крышей. Крыша тоже состоит из палок, связанных как можно плотнее. Обычная картина нищеты – вот только Александра реально общалась с девочкой, которая там живет. И это меняет все. Эта картина стала для нее реальной. И страна, куда ее могут депортировать.

– Я спросила у Зури, можно ли найти в Эль-Ремате инсулин, но она даже не поняла, о чем я говорю.

Мне хочется как-то ее утешить, но на ум ничего не приходит.

– Я собираюсь построить там новую школу. И найти учителей и все необходимое.

Я издаю странный звук – полусмешок-полукашель. Словно собираюсь рассмеяться над неудачной остротой. Александра замирает и смотрит на меня.

– Что? – спрашивает она.

Я чувствую себя ужасно. Я должен помочь этой девочке исполнить ее желания, а вместо этого высмеиваю ее усилия. Подавляю ее энтузиазм в зачатке. Что я делаю?

– Просто это очень много. Как ты собираешься это сделать?

– Я могу сделать все что угодно, – отвечает она. – Я – американка.

Мне никак не удается изобразить убежденность, и Александра качает головой, словно пытаясь увещевать ребенка.

– Вот посмотрите, – говорит она, переходя к следующей странице. Интересно, сколько страниц исписала эта девочка? Присмотревшись, я вижу, что папка практически полна. – Я сделала такой флаер и собираюсь развесить их по городу. И буду раздавать их на улицах. Вы можете помочь. Я уже создала страницу на GoFundMe, чтобы люди делали пожертвования. Когда мы соберем достаточно денег, Зури свяжет меня с местными строителями, и мы начнем. Я могу управлять всем удаленно, отсюда. И это изменит жизнь местных детей.

Идея безумная, планы Александры совершенно нереальные. Но что мне делать?«Помочь беднякам Эль-Ремате»– таково ее желание. И я поднимаю руки, словно ей удалось полностью меня убедить.

– Ну хорошо, давай сделаем это. Когда начинаем?

– Я распечатаю стопку флаеров, и мы можем…

– Алекс, – говорит Хуан. Он входит в гостиную с кувшином воды со льдом. Вид у него извиняющийся. – У нас кончается картридж в принтере. А новый стоит очень дорого.

– Я куплю вам картридж, – быстро говорю я, надеясь успокоить Хуана. – Мне пора уходить, но завтра я кое-что привезу.

– Но как же нам раздавать флаерысегодня? – спрашивает Александра.

Мне неприятно лишать ее энтузиазма. У нее такая сильная мотивация.

– Думаю, завтра у нас получится лучше. Завтра днем.

– Днем? Почему? Я хочу начать немедленно. А если уж завтра, то давайте с самого утра.

– На утро у нас другие планы.

Александра смотрит на меня широко распахнутыми глазами. Я чувствую ее радостное предвосхищение.

– У нас есть планы?

– Да, – киваю я. – Позови всех своих друзей, потому что завтра утром мы исполним твое первое желание.

Глава 9

Только что исполнил первое желание мальчишки. Он поцеловал девочку! И прямо в губы. Не буду вдаваться в детали – стараюсь быть сдержанным. Просто скажу, что все произошло не так, как я ожидал, и этим ограничусь.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Ночую я в отеле на окраине Лемон-Гроув. Сам не знаю почему. Уверен, что мама и Коллинз с радостью приняли бы меня. Но мне тридцать лет. И честно говоря, тот факт, что я стал довольно известным фокусником, делает ночевку в мамином доме менее привлекательной, хотя я и решил покончить с прежней жизнью.

И мне не хочется, чтобы она видела меня таким. Я и без того все детство провел в обнимку с кислородным аппаратом. Вряд ли к такому зрелищу можно привыкнуть, тем более матери. Меньше всего ей нужно видеть, как я снова задыхаюсь и судорожно

Но засохший кекс с черникой на завтрак убеждает меня покинуть отель. За последние двенадцать лет, с момента ухода из дома, я наелся ими до отвала. И ватные яблоки. И безвкусные вареные яйца.

И я наконец отправляюсь в дом своего детства, но концентратор оставляю на заднем сиденье. Без него я чувствую себя голым. Уязвимым. Словно без этой штуковины я могу в любой момент лишиться чувств. Остается лишь надеяться, что я сумею продержаться достаточно долго.

Стучать в дверь как-то странно. Я стою на пороге, ожидая, когда мне откроют. Не уверен, правильно ли поступил. Все какое-то чужое. Я не был здесь очень, очень давно.

Дверь открывается. На пороге мама. Лицо ее проясняется, и она делает шаг вперед, чтобы обнять меня, словно не в силах ждать, когда я войду в дом.

– Привет, мам!

– Входи! Выпей с нами кофе.

Лицо ее сияет улыбкой, но я чувствую какую-то напряженность, словно она стыдится своей радости при виде сына. У глаз я замечаю смешливые морщинки – раньше их не было. Хорошо, что у нее есть повод для смеха, даже если эти морщинки говорят о неумолимом течении времени.

В гостиной я с удивлением вижу за столом Деллу. Она сидит напротив Коллинза. Впрочем, не следует удивляться, ведь она живет по соседству. Я не представляю, как за последние годы изменилась ее жизнь, но точно знаю, что у нее никого нет. Она ушла от мужа, забрав Тиган, а потом потеряла дочь. Совершенно понятно, почему она здесь. У этих людей есть множество причин держаться друг друга: вместе они пережили тяжелую травму. Их объединяет Тиган – и я. Единственное, что кажется неуместным, – это мое появление. Я ушел. Отгородился от них и попытался убедить себя, что сделал это по веским причинам. Но так ли это? Или я просто пытался отгородиться от того, что вижу сейчас? От дискомфорта. От боли.

Я пытаюсь скрыть недостаток кислорода – беру кружку и наливаю себе кофе. Но даже такое простое действие не кажется нормальным. За много лет, что я провел в этом доме, я ни разу не выпил чашки кофе. Я вспоминаю, что жил здесь очень юным и тогда все было по-другому.

– Чем собираешься заняться сегодня, Джейсон? – спрашивает Коллинз.

Он обхватил кружку обеими руками. Руки у него по-прежнему сильные, и я вспоминаю, как увидел их в первый раз. Коллинз сидел перед классом на уроке живописи, и люди рисовали его руки. Он сидел рядом с нахмурившимся и недовольным Мюрреем…

– Джейсон?

Голос матери возвращает меня в реальность.

– Извините. В церкви я встретил девочку…

– Подожди, – останавливает меня мама. – Ты ходил в церковь?

– Не совсем. Мне просто хотелось поговорить с отцом Джеймсом.

Мама кивает. Она явно рада, что я хоть зачем-то сходил в церковь.

– И там я встретил девочку, – продолжаю я. – Вообще-то это было неслучайно. Нашу встречу устроил отец Джеймс. Девочка очень похожа на меня в детстве, только гораздо умнее для своих лет. Я помогаю ей исполнить желания.

Я улыбаюсь, и Делла одобрительно кивает.

– Желания? – переспрашивает мама, и я снова не могу сдержать улыбки.

Если бы Александра была здесь, она бы поняла, почему я вечно все повторяю.

Стоит мне сказать о желаниях, и со мной что-то происходит, мгновенно и резко. Словно в вену ввели препарат. Дышать становится легче. Мысли проясняются. Я сосредоточен и собран. Я забываю обо всем – и перестаю гоняться за собственным хвостом.

Интересно, Мюррей чувствовал то же самое?

– Да, – отвечаю я, не в силах сдержать улыбку. – Пять желаний. Как когда-то было у нас с Тиган. И мы начнем прямо сегодня.

– Правда? – Коллинз делает большой глоток кофе. Он чувствует себя совершенно свободно и, кажется, не замечает произошедшей со мной перемены. – И каково же ее первое желание?

– Мы пойдем в аквапарк.

Делла, которая пристально наблюдает за мной все это время, явно понимает, что происходит.

– Мы не станем тебя задерживать, – говорит она. – Ты же не хочешь опоздать.

До того как Баджер откроет для нас аквапарк, еще два часа, так что я точно не опоздаю. Но я чувствую: Делла понимает, как мне хочется быть с Александрой. Насколько легче мне становится рядом с ней. Я чувствую себя нужным. А исполнение ее желаний делает жизнь осмысленной. У меня появилась цель. Может, это интуиция, порожденная трагической утратой. А может, Делла хочет избавиться от меня и связанных со мной воспоминаний. Сказать трудно. Я допиваю кофе и целую маму в щеку:

– Я расскажу, как все пройдет.

– Это было бы замечательно, – отвечает мама, сжимая мое плечо, словно вселяя в меня твердость.

Я делаю шаг к двери, но меня останавливает голос Деллы:

– Джейсон. – Она умолкает, словно подбирая слова. – Если эта девочка важна для тебя, ты должен сказать ей об этом.

* * *

– Ты знаешь, что важна для меня?

Александра морщится:

– Знаю. Но это странно.

Она смотрит на меня поверх своей папки. Палец ее отмечает нечто важное. На ней красно-бело-синий купальник и рубашка в цветах американского флага. Не знаю, надела ли она свою поясную сумку, но без нее я Александру никогда не видел.

– Я хочу сказать, это хорошо, но…

– Забудь, – отмахиваюсь я.

Именно так я всегда твердил Мюррею. Впрочем, сейчас я разговариваю куда уважительнее, чем в те дни.

– Итак, кого мы ждем?

Хуан на кухне, готовит завтрак. Запахи распространяются просто потрясающие. Александра не отрывает пальца от листка и задумчиво смотрит в потолок, словно вспоминая.

– Так… Беллу, Кейт и Майли… А Сара и Тиффани встретят нас на месте.

Много детей. Не уверен, что родители дадут им карманные деньги – похоже, все ляжет на меня. Может быть, мне следовало поучаствовать в процессе приглашения. Я не успеваю спросить, как из кухни выходит Хуан, расставляет на столе тарелки и раскладывает вилки. Он сурово смотрит на Александру.

– А Камилла, Хуанита и Лурдес? – спрашивает он.

Плечи Александры напрягаются.

– Я их не приглашала.

– Почему? – спрашивает отец, словно становясь выше.

Александра не смотрит на него, но Хуан не собирается отступать. Он ждет ответа. Я вспоминаю имена приглашенных девочек: Белла, Кейт, Майли, Сара и Тиффани. И неприглашенных: Камилла, Хуанита, Лурдес. Мне больно, что старания Александры быть американкой завели ее слишком далеко. После долгой неловкой паузы я нарушаю молчание:

– Тебе нравятся Камилла, Хуанита и Лурдес?

– Да. Они все просто замечательные.

– Тогда я думаю, ты должна их пригласить. И знаешь почему?

– Почему? – Александра не поднимает глаз.

– Потому что

На лице девочки появляется робкая улыбка. Как я и думал. Я сорвал джекпот.

– Вы правы! – восклицает она, захлопывает свою папку, хватает телефон и начинает писать подругам. Хуан улыбается. Пальцы Александры летают над экраном телефона с такой скоростью, что я за ними не успеваю. Вскоре она откладывает телефон, словно волшебную палочку, которая может за секунды собрать всех ее друзей, и говорит:

– Все придут. Они тоже встретят нас на месте.

– Отлично! – говорю я. – А вы, Хуан, пойдете с нами?

Он отрицательно качает головой:

– Работа.

Веки тяжело нависают над его крупными карими глазами. Я чувствую себя виноватым, что он не сможет принять участие в нашем веселье.

– Я хорошо знаю всех родителей, – говорит Хуан. – Я сказал им, что вам можно доверять.

Об этом я даже не подумал. Конечно, родители вряд ли захотели бы отправлять своих дочерей в аквапарк с посторонним человеком. Но у меня никогда не было детей, и такая мысль мне не пришла в голову. К счастью, Хуан оказался предусмотрительнее.

– Мне нужно что-то еще знать о твоем диабете, прежде чем мы поедем? – спрашиваю я у Александры. – Чтобы помочь, если что…

– Ничего, – отвечает она. – Просто держите мою сумку, пока я буду в воде.

– Это легко, – киваю я.

К дому подъезжает машина, и из нее выскакивает девочка в слитном купальнике.

– Ну хорошо, – говорю я. – Поехали в аквапарк.

* * *

Когда мы въезжаем на парковку, Баджер нас уже ждет. Он стоит возле своего трейлера с таким видом, словно у него тяжелое похмелье. Неудивительно, ведь он вытряс из меня за двухчасовой доступ к четверти аквапарка немалые деньги.

Я выхожу из машины и вешаю сумку с концентратором на плечо. Смахиваю на героя дурного телевизионного шоу. Кислородный концентратор на одном плече, диабетическая сумка на поясе. Да уж, стильным меня не назовешь.

Мы приехали впятером, дождавшись трех девочек у Александры дома. Еще четыре выскакивают из машин и бегут к нам. Все восемь прыгают и визжат от восторга, и я даже не пытаюсь запомнить их имена. Девочки в купальниках бегают кругами, пляжные полотенца развеваются за их спинами.

Хотя день солнечный, я надел джинсы и свитер. Надо было еще и легкий пиджак накинуть. Удивительно, как дети не чувствуют холода! Но они явно его не замечают. Как только Баджер открывает ворота, девочки кидаются к ближайшей водяной горке.

Александра впереди. Девочки поднимаются на первый пролет, разворачиваются на площадке, поднимаются на второй пролет, потом на третий. Впереди еще четыре – темп немного замедляется. Добравшись до пятого пролета, они долго стоят на площадке.

Я слышу обрывки разговоров, но не могу понять, о чем речь. Только какие-то отдельные слова. Но я понимаю, что что-то не так. Я подхожу к лесенке, и голоса девочек доносятся до меня.

– …слишком высоко… Я не смогу…

– Ты сможешь, Александра. Это совсем не страшно. Просто не смотри вниз.

– Да, только вниз не смотри.

– Не знаю… Я никогда так высоко не поднималась. Наверное, я боюсь высоты. А вдруг я упаду?

– Почему это ты упадешь? Держись за поручни.

Тишина. Так тяжело не знать, что происходит. Затем голоса раздаются снова:

– Так мы поднимаемся или как?

– Не надо на нее давить. Ей страшно.

– Но тут нечего бояться. С ней все в порядке.

– Серьезно, не надо на нее давить. Если ей не хочется, она не обязана это делать.

Я стою у подножия лесенки парализованный нерешительностью. Следует ли мне подняться и помочь? Но мое сердце не позволит сделать это. Может быть, нужно крикнуть что-то ободряющее? Или просто стоять и позволить ей разобраться со всем самостоятельно?

Я не знаю. Если я ничего не сделаю, желание может исполниться не так, как она рассчитывала. И результат будет не таким, как у меня. Все будет разрушено, если она не наберется смелости, чтобы подняться на самый верх. А что, если она поднимется, но страх испортит все впечатление? Если уж я не знаю, что делать, откуда ей знать? Ей чуть больше одиннадцати лет. К счастью, моя нерешительность ничего не портит. Сверху доносится громкий и уверенный голос Александры:

– Все в порядке. Я смогу это сделать. И хочу!

Раздается шлепанье босых ног, и девочки продолжают подниматься. Сначала они идут медленно, но затем все быстрее, о чем свидетельствуют их радостные взвизгивания. И вот они уже на вершине. Я слышу прекрасный голос Александры.

– Вау! – восклицает она. Я представляю, как она смотрит на наш Лемон-Гроув и видит вдали небоскребы Чикаго. – Не могу поверить, что я это сделала! Это так здорово!

К счастью, она явно рада. В голосе слышится гордость. Сердце у меня замирает. Я отступаю, чтобы видеть, как они стоят на самом верху перед спуском на горку. Я вижу лицо Александры, и она явно счастлива. На мгновение ловлю ее взгляд. Она сияет. Холод ее не пугает. И она забыла о страхе высоты. А главное – она не думает ни о диабете, ни о возможной депортации. Такова магия желаний.

Я подхожу к основанию горки, куда они спустятся после безумной гонки. Наверху девочки смеются, визжат, решая, кто будет первым.

Естественно, первой к горке подходит Александра. Она берется за поручень. Я вытаскиваю телефон, включаю камеру и нажимаю на кнопку видео, чтобы снять, как она покатится вниз.

В ее крике я слышу одновременно и ужас, и восторг. Капли разлетаются из-под ее ног, вода скрывает лицо, когда она все быстрее летит вниз с горки. Наконец горка становится более покатой, и Александра погружается в бассейн в сопровождении целого фонтана брызг.

На экране я вижу, как она выныривает с сияющей улыбкой. Быстро вылезает из воды, отряхивается и машет следующей девочке. Через мгновение в воде оказывается другая девочка. Александра бросается к ней, и они обнимаются, словно только что одержали важную победу. И с каждой девочкой повторяется то же самое – объятия и радостное празднование. Если мне когда-то и доводилось видеть такую невинность, такую чистую, незамутненную радость, я такого не помню. В моем детстве мы с друзьями никогда так себя не вели.

Так продолжается почти два часа. Примерно через час Александра подходит ко мне слегка утомленной. Она вытаскивает из своей сумки фруктовый батончик и присаживается за столик, чтобы съесть его.

– Все в порядке? – спрашиваю я.

– Сахар немного упал, но все хорошо.

– Тебе весело?

– Это лучший день в моей жизни!

Она отправляет последний кусочек

Все они, дрожа от холода, бегают от одной горки к другой, как самые обычные маленькие девочки. Они словно единый организм. Улей счастья. Я так счастлив видеть это – и стараюсь снять все для Хуана.

Когда остается всего десять минут, девочки решают вернуться на первую, самую высокую горку. Я вижу, как возле входа Баджер разговаривает с вооруженным человеком в форме. Он не похож на полицейского, но и на охранника тоже. Они посматривают на девочек, и от их взглядов мне становится неуютно. Я направляюсь к ним, не дожидаясь, когда они подойдут ко мне. Что-то подсказывает, что девочкам не стоит слышать наш разговор.

– Доброе утро, – здороваюсь я как можно непринужденнее.

– Это он, – указывает на меня Баджер, словно я стою в ряду подозреваемых, а не просто перед ними. – Вот этот парень.

Человек в форме смотрит на меня колючим взглядом. Я думал, что его насторожило мое снаряжение, но все гораздо хуже. Я изучаю его форму, но никак не могу понять, кого он представляет. Пока не вижу бейджик на его рубашке. И тут у меня замирает сердце – он из службы иммиграции.

– Этот парень говорит, что вы привели сюда иммигрантку без документов, – сообщает он.

Во мне словно что-то щелкает, и холод превращается в жар. Баджер довольно усмехается, словно только что организовал величайший рейд в истории Лемон-Гроув.

– Верно, – говорю я, указывая на горку. – Здесь есть одиннадцатилетняя девочка без документов. – Я подчеркиваю возраст и окидываю пристальным взглядом Баджера, но тот без стеснения смотрит на меня. – Но у нее уже назначено слушание.

Офицер кивает, словно этого и ожидал:

– А остальные?

– Понятия не имею. Я не привык спрашивать детей об их иммиграционном статусе. – Неважное начало разговора.

Офицер качает головой. Я не понимаю, грозят ли мне неприятности. Но ради того, чтобы защитить Александру, я готов оказаться в тюрьме. И осознание этого становится для меня полной неожиданностью. До этого момента я даже не понимал, как она мне дорога.

К счастью, офицер злится не на меня, а на хозяина парка.

– Преследовать детей не мое дело, – говорит он Баджеру. Следующая фраза звучит еще резче: – Какого бы цвета ни была их кожа.

Мне хочется его поблагодарить, но он, не говоря ни слова, разворачивается и уходит. Я не смотрю на Баджера и возвращаюсь к горке, где Александра выбирается из воды. На ее лице не радость. Она прищурившись смотрит на офицера иммиграционной службы, который уже выезжает с парковки.

– Кто это был?

– Неважно.

Как я могу сказать девочке, которая не сделала ничего плохого, что кто-то вызвал полицию, чтобы задержать ее и ее подруг?

Вода капает с красно-бело-синего купальника, и я не понимаю, капли на ее лице – это вода или слезы печали и гнева. Наверное, все сразу.

Когда последняя девочка спускается с горки, я смотрю на часы и торжественно объявляю:

– Ну хорошо. А теперь – мороженое!

Подружкам Александры этого достаточно. Они визжат от радости, но лицо Александры остается грустным. Девочки бегут к выходу, мы следуем в паре шагов за ними. Печаль и гнев Александры физически ощутимы. Это чувствуется по ее походке, выражению лица, по самой ауре, которая только что была такой радостной и счастливой. Я кладу руку на ее ледяное плечо и трижды похлопываю, как сделал бы Мюррей. Она не реагирует. Но когда я собираюсь убрать руку, она прижимается ко мне, утыкается лицом в грудь и плачет.

Глава 10

Вечером я почувствовал, что мне тяжело дышать. И колено страшно разболелось. А что, если я не успею закончить дело? Что, если умру, а мальчишка успеет исполнить только одно или два желания? Будет ли это хорошо? Или парнишке лучше было не встречаться с таким стариканом, как я? Вы думаете, что, увидев, как счастлив был Джейсон после исполнения первого желания, я уверился, что поступаю правильно? Но я лишь стал бояться, что все на свете испорчу.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Несколько лет назад у меня выдалось неудачное выступление. По-моему, в Лос-Анджелесе. Или в Токио. Странно, что я не могу даже вспомнить, на каком континенте это было. Но, думаю, это прекрасно иллюстрирует, какой была моя жизнь. Как бы то ни было, тот вечер превратился в настоящую катастрофу.

Никогда раньше мои фокусы не «разоблачали». Но самодовольство – злейший враг фокусника, и в тот вечер он меня победил. Мужчина, сидевший во втором ряду справа от сцены, сумел заглянуть за занавес. И решил прервать мое выступление, поднявшись и громко заявив, что я вовсе не распилил свою ассистентку пополам. Со своего места он прекрасно видел ее целой и здоровой.

Я был смущен. Мне было стыдно. Фокусы – единственное, что я умел делать. Единственное! И я не смог! Если бы магия была настоящей, я мог бы взмахнуть палочкой, произнести «абракадабра», и все исправилось бы в мгновение ока. Но слова не обладают такой силой. Каким бы хорошим фокусником я ни был, кое-что исправить я не мог. И сейчас я вспомнил об этом.

Кафе-мороженое на полпути к дому Александры, что очень удачно. Все было так здорово. Александра преодолела страх, забралась на высокую горку и прекрасно провела время. А потом все разрушилось.

По дороге я постоянно смотрю в зеркало заднего вида и вижу, что Александра смеется и болтает с подружками. Но после каждой фразы настораживается, и я замечаю боль в ее глазах. Чтобы заметить это, нужно присмотреться, а подружки не присматриваются. Присматриваюсь только я.

Девочки выпрыгивают из машины, кидаются к витрине и заказывают себе мороженое. Мы с Александрой подходим последними, чтобы я мог расплатиться. Она стоически прокалывает палец и проверяет уровень сахара. Все это время она делает вид, что ничего не произошло. Она явно смирилась, почувствовала себя побежденной. Я пытаюсь начать разговор, чтобы отвлечь ее от несправедливости: ей приходится испытывать страх за будущее, а все ее подруги беззаботно веселятся. И чтобы отвлечь от того, как закончилось исполнение первого желания.

– Какое мороженое ты любишь больше всего?

– Когда мы сюда приходим, я всегда беру рожок, – отвечает она. Голос совершенно нормальный, хотя блеск в глазах исчез. – Я больше всего люблю шоколадное, но всегда беру ванильное.

– Правда? А почему? Если ты любишь шоколадное, почему его не берешь?

Александра задумчиво поджимает губы:

– Если брать его всегда, оно не будет особенным. И я

– Самых потрясающих? Вау! Я и не знал, что у шоколада такая сила.

– Да.

Мы подходим к стойке, и, конечно же, Александра заказывает ванильный рожок. Раз она не взяла шоколадное, я тоже не возьму, поэтому заказываю себе ванильное.

– И сколько раз ты брала шоколадный рожок? – спрашиваю я.

– Как сегодня… ни разу.

– Что? Ты ни разу не брала шоколадный рожок?

– Ни разу. Но когда-нибудь возьму. В самый потрясающий день.

Я не знаю, смеяться или плакать. Она возвела это мороженое в культ, хотя ни разу его не пробовала. Это смешно. Это потрясающе смешно. И это безумно печально, что в ее жизни не было дня, заслуживающего шоколадного мороженого.

Я клянусь себе устроить ей «день шоколадного мороженого» – самый потрясающий день в жизни. Но быстро одергиваю себя за такие мысли. Неужели я забыл, что случилось в аквапарке? Как я могу устроить ей потрясающий день, если не способен исполнить простейшее желание без слез в финале.

Мы присоединяемся к ее подружкам. Александра усаживается за столик в самом центре, а я остаюсь в стороне и наблюдаю. Девочки наперебой рассказывают, как классно было в аквапарке, и съедают мороженое за рекордное время. Когда доедена последняя порция, мы грузимся в машину и катим к дому Александры.

Когда все девочки выходят, я отъезжаю и даю себе слово вернуться позже. Стараюсь отвлечься от мысли, что мне не удалось устроить Александре день шоколадного мороженого, и единственное, что мне приходит на ум, – это Рейчел. И я решаю сделать «когда-нибудь» быстрее, а не позже. Когда дом скрывается из виду, я останавливаюсь и пишу ей эсэмэску.

– Привет, извини, если я слишком напорист. У меня мало опыта в свиданиях.

Почти сразу же на экране появляются маленькие пузырьки, и я понимаю, что она пишет ответ.

– Прости, а что значит «слишком напорист»? Ты делаешь мне предложение?

– Что? Нет! Извини!

– Нормально, я пошутила.

– Я понял. Хотел предложить прогуляться по Хармс-Вудс. Что скажешь?

– Звучит романтично.

– Что ж, отлично. Ты знаешь, чего ждать.

– Вообще-то нет. Но думаю, мне понравится.

Пальцы у меня покалывает от набора текста. Мы договариваемся встретиться у начала Северной тропы в полдень. Сейчас всего одиннадцать часов, но делать мне нечего, а думать я могу только об одном. Поэтому беру китайскую еду и съедаю ее прямо в прокатной машине на парковке Хармс-Вудс.

Я думаю о подсмотренном списке претендентов на пересадку сердца. Интересно, знает ли об этом Рейчел. Я понимаю, что мне нужно сознаться. Секреты не лучший способ начала отношений. Не знаю, как и когда это сделать, но сказать нужно. Если она такая, как я думаю, она поймет, что у меня были добрые намерения.

Целый час я кручу радио в поисках приличной музыки. Наконец вижу новый «Хонда Сивик» Рейчел. Хватаю свой кислородный концентратор и выхожу из машины.

Мы встречаемся между машинами, она наклоняется, чтобы обнять меня, и мы идем по небольшой тропе вдоль северного притока реки Чикаго. Сегодня прекрасный осенний день. Воздух чист, прозрачен и свеж. Листья на деревьях только начинают желтеть.

– Мое любимое время года, – говорит Рейчел. – Я всегда беру отпуск на неделю, чтобы побыть на природе. Насытиться осенью не могу.

Значит, на этой неделе она не работает. И вряд ли знает об Энди Тарте. И все же я должен ей сказать. Но прежде чем я успеваю это сделать, она спрашивает, как прошло мое утро. Хотя мне хочется признаться насчет списка, я все же рассказываю ей о поездке в аквапарк. Я рассказываю, как веселились Александра и ее подружки, как она преодолела страх высоты и отлично провела время. А потом приходит черед рассказать об агенте иммиграционной службы и о реакции Александры.

– Она всего лишь хочет быть американкой. Похоже, этот парень знал, как причинить ей самую сильную боль, и сделал это. – При воспоминании о Баджере меня охватывает ярость, но я быстро беру себя в руки. – Думаю, отец Джеймс ошибся. Я неподходящий человек. Я ничего не знаю о предубеждениях, с какими приходится сталкиваться Александре. Да и что я пытаюсь сделать? У меня даже дома нет.

– Но у тебя есть опыт.

– О чем ты?

– А Мюррей Макбрайд?

Это имя пробуждало во мне разные чувства. Сначала мне было грустно. Потом я чувствовал любовь и теплоту. Но когда понял, сколько сил ему потребовалось и какие препятствия пришлось преодолеть, и сравнил это с собственной ситуацией, мне стало стыдно.

– А что Мюррей?

– Он исполнил пять твоих желаний. И ты оценил это – вот почему хочешь сделать то же самое для Александры. Так в чем же дело? Почему ты отступаешь сейчас?

Я тру лоб и смотрю вниз, чувствуя, как нога скользит по мокрой дорожке.

– Мы с Мюрреем… против нас не было никого. Только мое сердце, но это же не человек. А к Александре с Хуаном с предубеждением относятся совершенно реальные люди. Только за то, как они выглядят и откуда приехали. И я не знаю, как с этим справиться.

Рейчел явно не понимает.

– Я думала, что такой человек, как ты, многое переживший, должен быть более смелым.

Ее слова больно жалят, но не так сильно, как я думал. И понимаю почему: я знаю, что это неправда. Нет, не то чтобы мне не хватало смелости. Вспомнив о собственной злости на Баджера, я осознаю, что готов перевернуть весь мир ради Александры, если это потребуется.

Словно прочитав мои мысли, Рейчел мягко говорит:

– Что у тебя происходит? Ты явно подружился с девочкой, так почему же хочешь все бросить?

Я вспоминаю лицо Александры, когда мы выезжали из аквапарка. Я хотел ее порадовать: исполнить ее первое желание. А она плакала. Я трясу головой, чтобы избавиться от воспоминания.

– А что, если я не смогу сделать то, что сделал Мюррей? Что, если я попытаюсь, но в конце концов только разочарую ее?

Мы идем молча. Солнце сияет над головой. Небо отражается на поверхности спокойной реки. Рейчел берет меня за руку, и у меня перехватывает дух.

– Я рассказывала тебе о моем дяде Доне?

– Нет. Мы же знакомы совсем недавно…

– А, да… Странно… Мне кажется, я знаю тебя давным-давно.

Я пытаюсь что-то сказать, но улыбка не дает.

– Мой отец умер, когда я еще училась в школе. Ужасное время, чтобы терять родителей. Впрочем, для этого

– Мне жаль, – говорю я и легонько сжимаю ее руку.

– Спасибо. Словом, время было трудное. Но потом к нам переехал мамин брат, дядя Дон. Не могу описать словами, как он помог мне в тот момент.

– И что он сделал?

Я не могу избавиться от мысли, что сейчас Рейчел подскажет мне, как поступить. Как сделать больше. Как сделать… хоть что-то.

– Он ничего не сделал.

– Что ты хочешь сказать?

– Он просто был рядом. И от его присутствия становилось легче. Со смертью отца в моей жизни образовалась огромная зияющая пустота. И хотя дяде так и не удалось заполнить ее целиком, но она стала меньше. Он всего лишь был рядом. И этого было достаточно.

Мы долго идем молча, погрузившись в свои мысли. Может, я и не смогу сделать для Александры все, что хотелось бы. Может, не смогу предотвратить депортацию. Может, даже не смогу исполнить все пять ее желаний. Но теперь я знаю, что точно могу сделать для нее. Какое-то время я смогу просто быть рядом.

Глава 11

Мы с Джейсоном общаемся с помощью машины электронной почты. Это нелегко, особенно потому, что мальчишка не признает знаков препинания, зато часто вставляет сокращения, которых никто в здравом уме понять не сможет. Мы видим мир по-разному, я и этот парнишка. Но, может быть, это вовсе и не плохо.

Наверное, многое мне следовало узнать раньше. Наверное, я не всегда прав, как бы неприятно ни было это признавать. Иногда нам всем стоит смотреть на мир глазами других. Даже если это глаза капризного мальчишки.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Я помню данное себе обещание и после обеда возвращаюсь в дом Лопесов. Когда вхожу на кухню, Александра ведет себя как обычно. Словно инцидента с Баджером и не было. И ее поведение делает произошедшее еще более трагическим. Если бы поступок Баджера был чем-то необычным, если бы Александра была потрясена, что человек может так поступить, она грустила бы дольше. Вынести ее грусть было бы тяжелее, но это было бы связано с чем-то единичным.

Но она оправилась очень быстро, а значит, не раз сталкивалась с подобным. Это вызывает у нее гнев и печаль, как сегодня утром, но уже не удивляет, так что она научилась дистанцироваться. Мне гораздо труднее. Я уже не с Рейчел, а с семьей Лопес, и я прекрасно помню, что произошло. Я все еще зол на Баджера.

– Садитесь, – предлагает Хуан. Белая футболка его посерела от пыли после тяжелого рабочего дня. – Я сварю кофе.

Он уходит, прежде чем я успеваю отказаться. И тут Александра говорит:

– О! Мне нужно вам что-то показать. Я сейчас вернусь.

Она уносится вверх по лестнице, и я остаюсь в одиночестве. Появляется Хуан с двумя дымящимися чашками кофе. Одну он ставит передо мной и садится напротив. Он широко улыбается – а почему бы и нет? Только что исполнилось первое желание его дочери. Но, увидев мое лицо, он перестает улыбаться.

– Что-то не так? – спрашивает он.

Я смотрю на лестницу. Александра убежала к себе, но я боюсь, что она услышит. Конечно, она видела, что случилось. Она живет с этим… всю свою жизнь. И нет смысла пытаться защитить ее. Я рассказываю Хуану о Баджере, агенте иммиграционной службы и о реакции Александры.

– Сейчас с ней все в порядке, – говорит Хуан. – Она сказала, что в парке ей было очень весело.

– Я рад, но не могу смириться с тем, что сделал Баджер. Почему он думает, что можно арестовывать маленьких детей только за то, что они не похожи на него?!

Хуан неодобрительно щелкает языком:

– Вы слишком быстро делаете выводы.

– Что вы хотите сказать? – Я страшно удивлен его несогласием. – Как только он узнал о слушаниях по депортации, тут же вскипел.

– Что стоит посмотреть на ситуацию с другой стороны.

Хуан совершенно спокойно пьет свой кофе.

– Он настоящий расист, если хотите знать мое мнение.

– Может быть, – говорит Хуан. – А может, и нет.

– Вы же слышали, как все было? Про агента иммиграционной службы и все остальное?

Я стараюсь не повышать голос, но не могу сдержать злости. Если он этим не возмущен, хотя следовало бы, то кому-то должно быть не все равно. Хуан делает еще один глоток кофе и задумчиво смотрит в потолок:

– Этот человек боится.

– Только потому, что…

– Он боится за свое будущее. – Хуан сурово смотрит на меня.

Я представляю, с чем постоянно сталкивается Александра, и умолкаю. Я просто слушаю.

– Он наверняка убежден, что иммигранты отбирают работу у его друзей и родных, что вскоре очередь дойдет и до него. Он боится, что не сможет оплачивать счета, что его выкинут из дома, что он потеряет свой аквапарк. Он останется бездомным, а люди, которые не похожи на него и говорят не так, как он, получат все, что принадлежало ему.

– А если бы они были похожи на него и говорили так, как он?

Мне кажется, ответить на мой вопрос невозможно, но Хуан лишь улыбается.

– Привычное – это нормально, – отвечает он. – Привычный язык – вы можете себе представить, что не понимаете, о чем говорят окружающие? А я прекрасно помню, каково это. И привычная культура – нелегко принять другие праздники и обычаи, не такие, к каким ты привык. И да, привычная внешность. Возможно, это человеческая слабость, но неслучайно лучше всего люди чувствуют себя в окружении себе подобных.

Разговор идет не так, как я ожидал. Я думал, именно Хуан будет согласен со мной и возмутится поступком Баджера. Я никак не ожидал, что он попытается посмотреть на происходящее глазами этого человека.

– Но как вы можете быть таким… не знаю… таким спокойным?

– Я уже прошел все этапы, – просто отвечает Хуан. – Гневу есть место и время, не поймите меня превратно. Иногда он необходим, чтобы что-то изменить. Но такое состояние не может быть нормальным. Гнев сожрет тебя изнутри. Однажды, после долгих дней во власти гнева, я понял, что это не выход.

Александра сбегает по лестнице, прервав наш разговор. Волосы ее еще влажные после душа, но она переоделась в чистую, сухую одежду. Как всегда, красно-бело-синюю. Поясная сумка на месте. Она тащит свою огромную папку, кладет ее на стол и раскрывает.

– Сто флаеров, – говорит она, любуясь своей работой, прежде чем передать мне. – Думаю, нам стоит раздать то, что сможем, и развесить то, что раздать не удастся, на фонарных столбах, в кофейнях

Флаеры отличные. Они прекрасно оформлены, с интересными шрифтами и яркой фотографией небольшого городка в окружении пышного тропического леса. На видном месте название сайта GoFundMe и номер телефона для получения дополнительной информации. Но забавно, насколько плохо она представляет, как устроен реальный мир и сколько времени потребуется на осуществление ее плана.

– Отлично, – киваю я. – Но не расстраивайся, если понадобится больше времени. Во-первых, мы можем лишь надеяться, что люди захотят жертвовать деньги. Но даже если нам удастся собрать нужную сумму, предстоит еще связаться с теми, кто живет в Эль-Ремате, и не только с твоей подругой по переписке. Мы должны узнать, кто сможет спроектировать здание и выполнить работы и сколько им нужно будет заплатить. Все это непросто.

Александра потрясенно смотрит на меня. Сначала мне кажется, она просто не может поверить, что ее план оказался таким сложным, но тут она поднимается, идет в соседнюю комнату и зовет меня:

– Идите сюда.

Хуан улыбается, словно зная, что меня ждет, но я даже не представляю. Я делаю глубокий вдох из концентратора и покорно следую за Александрой. В маленькой комнатке на столе стоит компьютер. Александра уже сидит за ним. Другого стула в комнате нет, и я опускаюсь рядом с ней на колени. Она открывает файл.

– Смотрите. Вот список тех, кто и что будет делать.

Список поразительно точный. В одном столбце перечислены виды работ: бетонирование, плотницкие работы, обеспечение безопасности, даже архитектурный проект. В другом столбце напротив каждого пункта записано по несколько имен.

– Кто все эти люди?

– Они живут в Эль-Ремате и ищут работу, – отвечает Александра, словно это само собой разумеется. – И кое-кто из соседних городков. Зури обо всем рассказала местным, и множество людей готово помочь. Тот, кто берет на себя безопасность, даже учился в американском колледже и получил степень до того, как его депортировали. И все они готовы работать всего за пять долларов в день. И посмотрите еще вот на это…

Она нажимает несколько клавиш, и на экране появляется новая картинка. Это страница пожертвований – в центре ярко горят крупные цифры. И это меня шокирует.

– Ты уже собрала пятьсот двадцать долларов? Но как?

– Я не знаю. Кто-то анонимно пожертвовал пятьсот долларов. Я разослала много электронных писем и разместила посты в социальных сетях. А вы знаете, сколько можно сделать в Гватемале на пятьсот долларов? Мы можем обеспечить работой целую команду на несколько недель. Все будет делаться быстрее, чем я рассчитывала. Теперь мне нужно заказать материалы, но я уже над этим работаю.

Она продолжает что-то просматривать, жать на клавиши, чем-то заниматься, а я пытаюсь собраться с мыслями.

– Ты молодец, – в конце концов говорю я. – Это может получиться. Ты можешь очень многое сделать для этого города.

Александра на мгновение перестает жать на клавиши и смущенно смотрит на меня:

– Я знаю. Это мой план, помните? Мое пятое желание.

– Да, но… Я потрясен, как много ты уже сделала!

Александра пожимает плечами и возвращается к компьютеру.

– Я просто подумала, что дольше ждать нет смысла. – Она судорожно моргает, не отрываясь от экрана, и тихо добавляет: – Слушания уже скоро.

* * *

Слушания.

Глядя, как Александра с восторженным визгом катится вниз с водяной горки, легко забыть, что через две недели ее здесь может уже не быть. И каждый раз, думая об этом, я понимаю, что нужно срочно исполнять ее американские желания.

Уже три часа дня, а в шесть у меня назначена встреча в Чикаго. Поэтому я отвожу Александру в центр Лемон-Гроув, мы встаем на углу Мейн-стрит и Первой и протягиваем флаеры равнодушным прохожим. Реакция людей способна обескуражить. Большинство прохожих просто берут листовки, не обращая внимания на наши слова и не глядя нам в глаза. Многие вообще отказываются брать листки. Некоторые смотрят на нас с неприязнью – мы помешали их прогулке.

Я их понимаю. Я и сам не люблю тех, кто собирает подписи на улицах или пытается втянуть меня в какую-то авантюру. Но это же другое. Это желание Александры. И я заставляю себя протягивать флаер каждому прохожему, хотя мне трудно дышать, да и делать это совсем не нравится.

У Александры же таких проблем нет. Не знаю, откуда у нее берутся силы, но она успевает раздать вдвое больше флаеров, чем я, и люди берут у нее листовки охотно и с радостью. Хорошо быть симпатичной маленькой девочкой, думаю я.

Через пару часов у нас остается с полдесятка листовок, и Александра предлагает оставить их в магазинах на Мейн-стрит. Большинство хозяев с радостью разрешают ей приклеить листовки на доски объявлений. Очень скоро Александра размещает последний флаер и с удовольствием вытирает руки.

Мы хлопаем в ладоши. Нам обоим не терпится увидеть, как потекут пожертвования. Увидев проделанную Александрой работу и поняв, сколь многого ей уже удалось добиться, я не могу сдержать собственное воображение.

– Хотите вернуться к нам и помочь мне в поисках строительных материалов? – спрашивает она.

– Ты отлично справляешься сама, а у меня назначена встреча в Чикаго. Думаю, ты не против поработать самостоятельно?

– Конечно! – отвечает она, словно ответ очевиден.

Я высаживаю ее перед домом и убеждаюсь, что она вошла – она поворачивается и с широкой улыбкой машет мне с крыльца. Потом я еду в направлении Чикаго.

Я нечасто ездил из Лемон-Гроув в Чикаго. Наверное, потому что вообще долгое время не был в Лемон-Гроув. Но каждый раз это направление возвращает меня в ту ночь двадцать лет назад, когда я сидел на переднем сиденье старой машины Мюррея, а Тиган клубочком свернулась на заднем. Даже сегодня по спине пробегают мурашки, когда я вспоминаю, как здорово это было.

Сегодня мурашки связаны не только с прошлым, но и с настоящим. Сегодня я смотрю не только в прошлое. Я смотрю в настоящее. До Ригливилля я доезжаю без происшествий. Паркуюсь возле стадиона «Ригли» и направляюсь к воротам. Охраннику я объясняю цель прихода, и он по рации советуется с кем-то, прежде чем пропустить меня на стадион.

– Вам нужно инвалидное кресло? – спрашивает он.

Поначалу я чувствую себя оскорбленным. Ему кажется, что я не способен обойти стадион без чей-то помощи? Но потом меня одолевает искушение. Грудь сжимает боль, мне трудно дышать, и мысль о том, что кто-то покатит меня и мне не придется идти самому, кажется весьма привлекательной. В конце концов верх одерживает гордость. Я отказываюсь

Я следую за охранником по коридорам, поднимаюсь на лифте и оказываюсь в кабинете, откуда открывается вид на весь стадион. В кабинете никого нет, и я подхожу прямо к огромным окнам, чтобы посмотреть на поле.

Плющ, увивающий стены, уже покраснел вслед за кленами. Когда я был здесь в детстве, плющ был зеленым. Ярким, сочным зеленым. Я это отлично помню. Единственным красным пятном на траве была моя собственная кровь. Но об этом я знаю только по рассказам. Я ничего не помню – помню лишь, как мой мяч полетел над ограждением, и это до сих пор остается одним из лучших моментов моей жизни. Благодаря мистеру Мюррею Макбрайду.

Голос охранника отвлекает меня от воспоминаний.

– Можете присесть, – говорит он. – Мистер Гонсалес придет буквально через минуту.

Я сажусь в мягкое кресло напротив стола и читаю табличку: «Хавьер Гонсалес, директор бейсбольной программы». Через минуту появляется высокий, сухой мужчина с широкими накачанными плечами. Я поднимаюсь ему навстречу. На нем синий костюм, белоснежная рубашка. Улыбка озаряет его лицо. Даже если бы я никогда прежде не видел Хавьера Гонсалеса, сразу понял бы, что этот мужчина – звезда. Может быть, меня тоже считают звездой в мире фокусников – по крайней мере, собирать полные залы мне удается регулярно. Но Хавьер – это сверхновая, я же – звезда-карлик.

– Джейсон, – Хавьер пожимает мне руку.

Моя ладонь полностью теряется в его ладони. Мне приятно, что он знает мое имя, хотя все дело лишь в том, что имя ему сообщил охранник.

– Мистер Гонсалес, спасибо, что приняли меня так поздно.

– Называйте меня Хавьером, – говорит он, указывая на кресло. – Пожалуйста, садитесь.

Я сажусь. Этот мускулистый мужчина с квадратной челюстью явно из тех, за кем люди следуют без колебаний. Со времени нашей последней встречи он почти избавился от акцента, и теперь его речь звучит очень достойно и несколько экзотично. Я бы последовал за ним, даже если бы у него не было долгой и успешной карьеры в бейсболе.

– Хочу спросить, вы меня помните? Помните больного мальчика, упавшего на поле… двадцать лет назад?

Хавьер неловко ерзает в кожаном кресле и устремляет взгляд в потолок.

– Я отлично помню игры на кубок, – говорит он. – Помню день свадьбы и рождение сына. Но тот день… – Он качает головой. – Я помню его так, словно это было вчера. – Он пожимает плечами: – Может быть, все дело в том периоде моей жизни. В моем возрасте. Или в том, что еще на Кубе у меня была карточка Мюррея Макбрайда, а ведь там у нас вообще не было карточек. Не знаю. Но что-то в том дне…

Хавьер умолкает и трет висок, словно хочет показать, что эти воспоминания остались в глубине его памяти.

Мне знакомо это чувство.

– Но я не знал, что у вас все еще проблемы со здоровьем, – продолжает Хавьер, указывая на мой концентратор. – Вы нездоровы?

– Да, – я стараюсь ответить как можно спокойнее. – Пересаженное сердце служит определенный срок.

Хавьер нахмурившись смотрит на мою грудь, потом складывает руки и наклоняется вперед:

– Итак, чем я могу вам помочь? Команда с радостью сделает для вас все, что в наших силах. Хотите снова побывать на «Ригли»? Может быть, с другим ребенком?

– Вы очень чуткий человек, – отвечаю я. – Да, с другим ребенком. С девочкой из Гватемалы. – Я быстро поправляюсь: – Я хочу сказать, с американской девочкой, но родилась она в Гватемале.

Хавьер кивает:

– Девочка… Мы с ней похожи. Я приехал с Кубы, когда нам не позволяли въезжать в Штаты. Она приехала из Гватемалы точно так же. И все же мы оба здесь.

– Да, – киваю я. – К сожалению, ее иммиграционный статус… не определен.

Судя по выражению лица Хавьера, он знает о подобном куда больше меня. Конечно, у него был этот печальный опыт.

– Когда вы хотите ее привезти? И как мы можем сделать этот визит наилучшим?

– Вообще-то, не думаю, что она хочет прийти на «Ригли»…

– Тогда чего же она хочет?

– Я надеялся, у вас есть какие-то контакты с командой «Нэшнлз»…

– «Нэшнлз»? – Хавьер поднимается и поворачивается к огромным окнам, выходящим на поле. – Я всегда их ненавидел. Это мои злейшие враги. Почему девочка из Чикаго болеет за «Нэшнлз»?

Реакция Хавьера удивляет меня, но потом я вспоминаю ролик, который несколько лет назад стал вирусным. Питчер «Кабс» посылает бэттеру «Нэшнлз» мяч… тот отбивает… Хавьер бросается на защиту своего питчера – и на тридцать дней выходит из строя со сложным переломом.

Если бы я раньше вспомнил об этом, то никогда бы не обратился к нему за помощью. Нет, не так. Вспомнив об Александре, я понимаю, что все равно пришел бы.

– Не думаю, что она болеет за «Нэшнлз», – говорю я. – Похоже, она вообще не любит бейсбол. Но мы с ней составили список из пяти желаний. И я хочу ей помочь… как когда-то Мюррей помог мне… Думаю, поехав в Вашингтон, мы сможем исполнить три сразу, если я придумаю, как выполнить одно из них.

– У нее есть желания?

– Да. А слушания по депортации будут очень скоро.

– Теперь вы говорите на моем языке, – кивает Хавьер. – Дело не в бейсбольном соперничестве. Да, у меня есть друзья в «Нэшнлз». Так чего девочка хочет?

– Она хочет спеть гимн перед игрой. И как можно быстрее.

Хавьер явно впечатлен.

– Девочка умеет петь?

– Честно говоря, не представляю… Но она очень хочет этого.

– Она очень смелая, эта девочка. Выйти перед тысячами зрителей и сделать нечто такое, в чем она даже не уверена…

– Да… Она… уникальная. Она твердо намерена быть американкой.

– Американкой? Так она поэтому хочет спеть гимн перед игрой «Нэшнлз»?

Я киваю:

– Все ее желания связаны с этим. Думаю, это кажется ей очень американским, и она хочет это сделать.

Хавьер поглаживает подбородок, потом садится за стол и подталкивает ко мне блокнот.

– Это должно случиться, – говорит он. – Я обо всем позабочусь. – Он кладет на блокнот ручку: – Запишите свой электронный адрес. Завтра к вечеру я сообщу, что у меня получилось.

– Спасибо, Хавьер.

Я поднимаюсь, чтобы уйти. Хавьер уже набирает номер на телефоне, и я стараюсь выйти побыстрее, чтобы не мешает ему работать. Но он окликает меня у самой двери. Я поворачиваюсь и вижу, как он прикрывает телефон.

– Мюррей был особенным человеком, – говорит он. – А вы – особенным ребенком. Я очень рад, что вы живы. – На лице расцветает голливудская улыбка. – Теперь вы можете сделать для другого то, что Мюррей

И он снова переключается на свой телефонный разговор.

Глава 12

Сегодня у Джейсона плохой день, и мне больно это видеть. Сейчас я каждый вечер молюсь. Я прошу Господа исцелить сердце Джейсона. Пока что безрезультатно. Я просто не понимаю, почему такой ворчливый старикан, как я, задержался в этом мире так надолго, а этому парнишке досталось никуда не годное сердце. Мне больно видеть, как тяжело ему дышать. Больно слышать, как он говорит о смерти. А тяжелее всего понимать всю безнадежность ситуации.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Я возвращаюсь в Лемон-Гроув. Не могу дождаться, когда расскажу Александре о встрече с Хавьером. С Хавьером Гонсалесом, настоящей звездой бейсбола. Так странно, что я могу позвонить в «Кабс» и договориться о встрече с одним из самых легендарных игроков, который теперь занимается важной административной работой. И все это благодаря Мюррею.

Я только теперь начинаю понимать, как непросто исполнить желания ребенка. Когда это делалось для меня, я и не думал, что это тяжело. Но теперь я начинаю понимать Мюррея: он говорил, что мои желания заставляют его жить. Начав делать что-то для дорогого мне человека, я получил лучшее лекарство от пустоты в душе. Или отбылойпустоты. Сам не знаю.

Даже сердцу моему лучше. Конечно, не физически. Боль в груди возникает чаще, чем мне хотелось бы, хотя теперь я постоянно ношу с собой кислород и часто им пользуюсь. Но по ритму понимаю, что поступаю правильно. Что Тиган одобряет.

Похоже, Александра уже поняла то, на что у меня ушло так много времени. Она с головой погрузилась в исполнение своего пятого желания. Мне радостно видеть, как ее планы осуществляются. Просто потрясающе, сколь много она уже сделала для маленького городка в Гватемале!

Подъезжая к дому Лопесов, я замечаю, что воспринимаю его как собственный. Конечно, я здесь не живу, но нет другого дома, куда мне так хотелось бы приехать. Да, я очень люблю маму, Коллинза и Деллу, но сейчас для меня нет никого более важного. Хотя нет, есть еще координатор программы трансплантации, которая стала мне так дорога.

Я с нетерпением подхожу к двери. Но выражение лица Хуана, открывшего дверь, мне не нравится.

– Все в порядке?

Он пропускает меня, и я вхожу. Надеюсь, я просто помешал им ужинать или что-то в этом роде. Но Хуан не из тех, кого можно этим расстроить.

Он пожимает плечами и указывает на комнату:

– Александра там… Она… Может быть, вам просто стоит с ней поговорить?

Я спешу войти. Александра сидит за компьютером, но не смотрит на него. Экран темный. Девочка уронила голову на скрещенные руки, словно решив подремать. Но, войдя, я понимаю, что она не спит. Ее глаза полны слез.

– Что случилось? – спрашиваю я, опускаясь на колени, чтобы заглянуть ей в глаза. – Что-то с пожертвованиями? Или со стройматериалами в Гватемале?

Она не отвечает. Я отвожу прядь волос с ее лица, заправляю ей за ухо и трижды похлопываю ее по плечу. Мне неловко – наверное, так чувствовал себя Мюррей, когда успокаивал меня.

– Что бы ни было, мы с тобой справимся.

Александра моргает, смотрит на меня так, словно только сейчас понимает, что я рядом. Она выпрямляется, нажимает кнопку и указывает на экран:

– Посмотрите…

Это газетная статья. Она прокручивает статью к началу. Заголовок гласит: «Диабетический кризис в Гватемале». Мне не нужно читать долго, чтобы понять, о чем здесь говорится.

– Послушай, Александра. Мы даже не знаем, вышлют ли тебя.

Девочка не обращает на меня внимания и прокручивает статью дальше.

– Вы не дочитали. Здесь говорится о девочке, которая умерла, потому что не знала, что получила инсулин другого вида, не тот, что всегда. Смесь 70–30. Нельзя взять первый попавшийся инсулин и рассчитывать, что все будет как обычно. Мне нужен пролонгированный «Лантус» и краткосрочный «Хумалог», а не какая-то смесь 70–30.

Ее рассуждения производят на меня глубокое впечатление, но и приводят в ужас. Как и многие, я слышал трагические истории, происходящие в мире, но всегда как-то отделял себя от них. Да, я испытывал сочувствие и сострадание, но быстро возвращался к своим делам.

А теперь я привязался к этой девочке. Она такая настоящая. Она не похожа на всех, о ком я читал в газетах, слышал по радио или телевизору. Александра не какой-то случайный человек, которого я никогда не видел. И я не могу перестать думать о том ужасе, какой она испытывает. Стена исчезла. Она сидит прямо передо мной. И буквально через несколько дней эта девочка, которая стала мне так дорога, напрямую столкнется с ужасами, о которых пишут в газете.

– Знаете, что пугает меня больше всего? – спрашивает она. – Не другой вид инсулина, хотя это тоже очень страшно. Больше всего меня пугают болезни. С рвотой и всем таким. Тогда нельзя будет что-то съесть и вернуть сахар в норму, а придется ехать в больницу, чтобы не умереть. А больницы там нет.

Я изо всех сил пытаюсь придумать, что сказать, но у меня ничего не выходит. Мне хочется, чтобы Александра замолчала, но она продолжает:

– И у меня скоро начнется переходный возраст, а это сулит новые осложнения диабета. И стресс тоже, а стресс у меня будет очень сильный. И у меня даже может не оказаться нужного вида инсулина.

Ее слова пугают меня, особенно про инсулин. Я не могу избавиться от голоса отца Джеймса: он говорил, что без инсулина Александра может умереть за двадцать четыре часа.

Как Мюррей с его таблеткой.

Мне нечего ей сказать. Я не могу ничего изменить. Мои слова и поступки не защитят ее. Это выше моих сил. Я ничем не могу ей помочь.

Мне хочется рассказать про Хавьера, и поездку в Вашингтон, и перспективу спеть гимн перед матчем. Но сейчас все это неважно. Ее страхи реальны. Это действительно страшно, и простым лейкопластырем не отделаешься.

Я закрываю глаза и прислушиваюсь к своему сердцу. Я внимательно слушаю голос Тиган, пытаюсь ощутить ее дух и мудрость. Ее доброту. Я думаю, что она сделала бы на моем месте.

Когда Хуан входит в комнату, я обнимаю их обоих. Мы долго стоим обнявшись. Я наклоняюсь, наши лбы соприкасаются. И я понимаю, что постараюсь быть сильным – ради моих новых друзей.

Глава 13

Сегодня снова встречался с отцом Джеймсом. Вообще-то мы встречаемся

Мне просто хочется знать наверняка, что я делаю что-то по-настоящему важное. Потому что парнишка может умереть. И тогда какой смысл в этих желаниях? Я стараюсь не думать об этом, но порой просто не могу отделаться от мысли: какой во всем этом смысл?

Из дневника Мюррея Макбрайда

Раннее утро. Черствый гостиничный маффин я дожевываю уже на водительском сиденье. Машину паркую напротив церкви Святого Иосифа, прихватываю свой кислородный концентратор и большой букет. Мюррей никогда не говорил, любит ли он цветы, но прийти с пустыми руками было бы как-то странно.

Я вхожу на территорию церкви, но иду не к большим деревянным вратам. Я огибаю старинное здание и по тропинке направляюсь к кладбищу. Мама несколько раз приводила меня сюда ребенком, но я уже давно здесь не был. Деревья стали выше, и солнце освещает траву иначе. Это сбивает с толку, и могилу я нахожу не сразу.

Мюррей Эверет Макбрайд

1898–1998

Любящий отец, дед и муж

Я кладу букет на холодный гранит, цветами к имени. Не знаю, почему решил сегодня сюда прийти. Может быть, я ищу вдохновения. Ищу свой путь.

До нашей последней встречи с Александрой, пока не увидел страх на ее лице, я до конца не понимал, что их с отцом действительно могут депортировать. Не теоретически, а реально. Я слышал о депортациях и читал статьи, но это происходило где-то далеко, и тех людей я не знал. Это было не в Лемон-Гроув. И не касалось девочки по имени Александра, которая всего лишь хочет жить прежней жизнью, какой жила все свои одиннадцать лет.

– Привет, Мюррей, – говорю я.

Меня слышат лишь камни, деревья и ветер, но, может быть, Мюррей тоже меня услышит, – даже после всех этих лет. Прошло столько лет. С каждым днем мне все больше ненавистна мысль, что время забирает у нас людей.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь и помог мне. – Я усмехаюсь, вспомнив наши совместные эскапады. – Знаю, что никогда не сказал бы этого прежде, когда ты был жив, но о таком ты знал гораздо больше меня. – Я снова возвращаюсь в прошлое. Вспоминаю, как Мюррей меня поддерживал. Как делился со мной мудростью. – Ты знал обо всем гораздо больше меня.

Я наклоняюсь и трогаю землю рядом с надгробием, чтобы убедиться, что там сухо, а потом сажусь и упираюсь локтями в колени. Так я сижу несколько минут, прежде чем понимаю реальную причину, по которой пришел сюда. Раньше я этого не понимал. Отец Джеймс в своем развевающемся одеянии идет ко мне в солнечном свете. Подойдя, он ничего не говорит, а лишь поправляет свое одеяние и садится рядом, возле большого дерева. Священник вздыхает, словно все это потребовало от него больших усилий.

Мы долго сидим молча, даже не здороваемся. Отец Джеймс отлично знает, что я заговорю, когда буду готов. Я долго не понимал, зачем пришел и о чем хочу спросить. Но теперь все ясно. Я смотрю на надгробие Мюррея и спрашиваю:

– Он тоже считал, что это безнадежно?

Отец Джеймс подбирает с земли листок и начинает крутить его в пальцах.

– До его смерти мне казалось, что он считал положение безнадежным. Он думал, что не смог исполнить все ваши пять желаний – и не смог вас спасти.

– Как он мог меня спасти? Он же ничего не мог сделать с моим сердцем!

Отец Джеймс пристально всматривается в даты на камне:

– Когда мы кого-то любим, все, что мы можем и не можем, становится неважным. Мы просто перестаем так думать. Разве мы перестанем искать воду в пустыне, если дорогой нам человек умирает от жажды? Нет. Когда мы кого-то любим, у нас нет выбора.Могуине могуперестают иметь значение.

– И что? Мы просто делаем что-то безо всякой надежды? Пытаемся добиться чего-то, что не в наших силах? Молимся об удаче? Или о страшном несчастном случае, который пойдет нам на пользу?

В моем голосе звучит горечь, и я сразу же думаю, что зашел слишком далеко. Может быть, мои вопросы оскорбляют его веру. Священник смотрит в небеса, но я не понимаю, просит ли он о чем-то Бога или любуется солнцем, пробивающимся сквозь листья.

– Произошедшее с вами было счастьем и одновременно трагедией. Но таков промысел Божий. – Он видит, как я морщусь, и добавляет: – Или судьба, или карма, или просто случайность. Я не указываю, во что вам верить. Просто это было не в ваших силах. Не в силах Мюррея, Тиган или кого-то еще. Но я верю, что Мюррей научился сосредоточиваться на важном, а это всегда в наших силах.

– Что в наших силах? – спрашиваю я. – Порой мне кажется, что у меня вовсе нет сил.

– В наших силах управлять собственной жизнью. Тем, о чем мы думаем и ради чего трудимся каждый день. Радостью, которую дарим другим людям, таким же страдающим и лишившимся надежды, как мы сами.

Ответ мне не нравится, но что еще он мог сказать? Священник наклоняется вперед, более не опираясь на ствол:

– Чего вы надеетесь добиться для Александры?

– Я не хочу, чтобы ее депортировали. Но не знаю, как это предотвратить. И я хочу помочь ей исполнить пять желаний, но это глупо, потому что они всего лишь утешительный приз.

– Что вы имеете в виду?

– То, что произойдет. Даже если я смогу исполнить все ее желания, это пустое. Она немного порадуется, а потом ее отправят в совершенно незнакомую страну, где она не сможет получать инсулин и умрет. Неужели я просто пытаюсь немного порадовать эту девочку перед тем, как случится страшное?

Пока эти слова не слетели с моих губ, я даже не понимал, как мне плохо. Но увидев, как Александра осознает реальность, с которой может столкнуться, я потерял надежду. Вот почему я пришел сюда – я осознал это только сейчас. Мне хотелось найти у отца Джеймса противоядие от этой безнадежности.

– Я спросил, чего вы хотите добиться для Александры, но ваш ответ никак не связан с девочкой.

– Как же не связан…

– Ваш ответ о возможном будущем. О том, что может или не может случиться. Об этом я не спрашиваю. Я спрашиваю о девочке. – Он подчеркивает

Я пытаюсь забыть о своих огорчениях и безнадежности и найти ответ. Проходит несколько минут – и ответ становится очевидным.

– Я хочу, чтобы она была счастлива.

– Именно! – Отец Джеймс сияет, словно я открыл секрет жизни. – Вы хотите для нее радости. Вот почему, Джейсон, эти желания так важны. Дело не в предотвращении возможного будущего. Не в том, чтобы изменить что-то, не поддающееся вашему контролю. Дело в радости для дорогого вам человека. Вот и все. Ничего больше. И этого достаточно. Это само по себе очень, очень важно.

Отец Джеймс тянется ко мне и осторожно похлопывает по колену. А потом поднимается, поправляет одеяние и оставляет меня наедине со своими мыслями.

Глава 14

Во всей этой бочке меда для Джейсона есть ложка дегтя – мысль о моих родительских промахах. А их было много, теперь я это понимаю. Я постоянно отсутствовал, слишком много работал. Впрочем, кого я обманываю? Этого никто не прочтет, так на кого же я пытаюсь произвести впечатление?

Я был плохим отцом, потому что я плохой отец. И точка. Наверное, теперь я пытаюсь все исправить, даже если уже слишком поздно.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Разговор с отцом Джеймсом, как я и надеялся, немного меня оживил. Мысль о радости нашла отклик в моей душе. Думая о Тиган и о ее влиянии на меня, я вспоминаю именно это: когда она была рядом, мне всегда было радостно. Она буквально излучала радость. И рядом с ней невозможно было этого не чувствовать.

Не уверен, что я способен излучать радость точно так же, но, пока сердце Тиган бьется в моей груди, у меня все же есть шанс. И я буду стараться изо всех сил сделать Александру счастливой.

Звонит телефон. Номер мне не знаком, поэтому я переключаю звонок на голосовую почту. Через минуту сигнал показывает, что сообщение пришло. Услышав голос человека, которому я тоже собираюсь доставить радость, я не могу сдержать улыбки. Это Гэри Джонсон.

Мистер Джейсон, я написал письмо сыну. Я написал его только что – и подумал, что вы могли бы передать его. Если вы согласны, приезжайте в Марриот.

Я не сразу понимаю, что эти слова не означают досрочного освобождения. А поняв это, мгновенно разворачиваюсь в сторону тюрьмы.

Я подъезжаю. Бетонные стены такие же серые и унылые, как и прежде, но мысль о том, что я увижу Гэри, все меняет. Странно, но после единственного нашего разговора я уже считаю его другом. Он преступник, сидит за вооруженное ограбление – и с готовностью признается в этом. Но когда я снова вижу его круглое лицо за стеклом, на сердце у меня становится радостно.

Моему сердцу действительно нужен стимул. Каждый вдох дается мне все тяжелее и тяжелее. Боль в груди больше не проходит. И это заставляет меня остановиться и снова задуматься о том, что я делаю. Если сердце причиняет мне столько проблем, я могу умереть в любой момент – вероятность этого растет с каждым днем. Следует ли мне упускать следующий шанс получить сердце?

Но тут я, как всегда, думаю о Тиган и понимаю, что выбора у меня нет.

Гэри сидит за стеклянной перегородкой и тяжело дышит в трубку. Не знаю, виновата ли в этом болезнь или его тучность. Как бы то ни было, в ухе моем настоящее торнадо.

– Мистер Джейсон! – традиционно усмехается Гэри. – Вы получили мое сообщение!

– Получил.

– Не знаю, правильно ли я написал. – Гэри просовывает в узкую щель под перегородкой запечатанный конверт. – Но это очень личное, если вы понимаете.

Смешок.

Я кладу конверт во внутренний карман пиджака:

– Обещаю доставить письмо запечатанным. И я уверен, что вы написали прекрасно, ведь эти слова исходили из вашего сердца.

Гэри смеется. Смеется, а не усмехается. На раскатистый смех оборачиваются все вокруг.

– Сердцу моему нужна помощь, – говорит он и указывает на мою грудь. – В этом отношении мы оба немного с изъяном, правда?

Я подавляю вспышку гнева. Гэри не знает про Тиган. Он просто не понимает, как тяжело мне это слышать. И я выдавливаю из себя улыбку:

– Я отвезу письмо сегодня же.

* * *

По пути к дому Гэри (ну то есть к дому его семьи) я звоню матери Энди. Она сразу же отвечает и сообщает хорошие новости. Энди чувствует себя прекрасно. Он в хорошем настроении, и силы у него прибавляются с каждым днем. А главное, его организм принял новое сердце. Услышав такие новости, я окончательно убеждаюсь в правильности своего решения.

На сей раз дверь открывает не сын Гэри, а маленькая женщина с пучком на макушке. Если это жена Гэри, то хотелось бы мне увидеть их рядом. Она вдвое его меньше.

– Я позову Аарона, – говорит она и уходит в дом.

По сухому приветствию я понимаю: она не одобряет общения с Гэри. Мне не хочется ввязываться в семейную драму. Веще однусемейную драму. И когда выходит Аарон, я не спрашиваю его о матери, полагая, что это и есть та женщина. Я просто протягиваю мальчишке переданный Гэри конверт.

По реакции Аарона я понимаю, что правильно не стал спрашивать о женщине. Мальчик опасливо оглядывается, чтобы убедиться, что ее нет рядом. А потом выходит на крыльцо и закрывает за собой дверь.

– Это от отца?

Он берет конверт и осторожно держит его, словно боясь узнать, что внутри.

– Да, он очень хотел, чтобы ты прочел.

На этот раз Аарон не тратит время даром. А может быть, он просто боится нести письмо в дом. Я чувствую: он не хочет, чтобы мать знала больше, чем следует. Как бы то ни было, он вскрывает конверт и просматривает письмо. Глаза его быстро бегают по строчкам. Потом он хмурится и начинает перечитывать письмо с самого начала. А потом опускает листок на колени.

– Мой отец неудачник, – произносит он.

Не на такое я рассчитывал.

– Почему ты так думаешь?

– Он зэк. Грабитель. Я не хочу иметь с ним дела.

Я слышу гнев в его голосе, но он не порвал письмо и не сказал, чтобы я уходил и никогда не возвращался.

– Он показался мне хорошим человеком, – говорю я и поднимаю руку, чтобы Аарон меня не перебил. – Я знаю, он совершил ошибку…

– Ошибку?! – Не мне останавливать возмущенного мальчишку. – Вы называете это ошибкой?! Он бросил семью на

– Справедливо, – киваю я. – Но он сожалеет. Он раскаялся. И он старается.

Аарон морщится, словно проглотил какую-то гадость, но я не отступаю:

– Ты знаешь, что в тюрьме он получил диплом?

Аарон поднимает письмо, словно говоря, что Гэри об этом написал.

– Это ничего не меняет, – говорит он. – Все равно он бросил свою семью.

По мне, так между тем, кто сознательно бросил семью, и тем, кто совершил ошибку и был вынужден расстаться с семьей, есть разница. Но не думаю, что Аарон меня поймет. Впрочем, это неважно.

– Ему хотелось бы увидеть тебя, – говорю я.

– Да, знаю. – Аарон снова машет письмом. – Впрочем, не понимаю зачем. Он не сможет исправить то, что уже сделал.

– Может быть. Но почему бы не дать ему шанс?

Аарон снова оглядывается на дом, и я понимаю, что не знаю, с чем ему приходится сталкиваться. К чести мальчишки он делает глубокий вдох и отвечает:

– Хорошо. Но не сегодня.

– Конечно.

Я рад, что он все же согласился.

– Послезавтра днем мама работает. Давайте сделаем это тогда.

Это должно сработать, думаю я. Главное слушание завтра. Думаю, Хуан захочет, чтобы я присутствовал. Но послезавтра я свободен. Аарон впервые смотрит мне в глаза. Поразительно, сколько в них боли.

– Мне всего четырнадцать, – говорит он. – Вы сможете меня отвезти?

Глава 15

Честно говоря, этот парень страшно меня злит. Он не понимает, что значит быть вежливым и культурным. А может быть, сейчас просто другое время? Может быть, мне не следует так строго его судить? В конце концов, за сто лет я усвоил, что никому не нравится, когда другие его осуждают.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Утром я просыпаюсь и понимаю, что отель мне осточертел. Это странно. Большую часть последних двадцати лет я прожил в отелях. Я должен был бы к этому привыкнуть и чувствовать себя как дома. Но тогда в моей жизни никого не было. Мне казалось, что я должен направить все свои силы на важнейшую цель – сбор миллиона долларов для бездомных. Я был убежден, что меня ничто не должно отвлекать, даже общение с семьей и друзьями.

Но сейчас все иначе. Жизнь стала полнее. Я пил кофе с мамой, пусть даже и недолго. У меня начались особые отношения с Рейчел. И конечно же, у меня появились Александра и Хуан. Может быть, я могу даже отца Джеймса включить в этот круг. И Гэри Джонсона. Список оказался длиннее, чем я ожидал.

Я звоню Хуану, чтобы узнать, не нужно ли поддержать его перед слушаниями. Наверное, ему с Александрой тяжело. И он действительно с радостью соглашается. Приехав, я говорю, что побуду подольше. Когда они почувствуют, что готовы, я уеду, и мы встретимся в суде перед началом слушаний – в одиннадцать часов.

– Вы останетесь с нами, – говорит Хуан, и Александра решительно кивает. – В этом доме. Не только сегодня. А с этого дня. Пока не найдете нормальный дом.

– Я не могу так поступить. Это же ваша семья…

– Вы – часть нашей семьи! И кроме того, вам нельзя быть одному. Я заметил, как часто вы пользуетесь своим прибором. Нужно, чтобы кто-то был с вами рядом.

Обидно, что он заметил мою слабость, но спорить с Хуаном невозможно. Действительно, одиночество опасно для меня.

Хуан говорит очень убедительно, да и Александра не оставляет мне выбора. Вообще-то мне и самому хочется остаться, и я позволяю им уговорить себя выехать из отеля, перевезти два моих чемодана и поселиться в наполовину отделанном подвале, уверяя, что это лишь на несколько дней.

Закончив разбирать вещи, я поднимаюсь наверх. Хуан и Александра стоят на лестнице и с тревогой ожидают меня. Хуан протягивает мне чашку горячего кофе, а Александра так возбуждена, кто кружится на поцарапанном деревянном полу.

– Вы хотите, чтобы я пришел на слушания? – спрашиваю я. – Я с радостью, но могу остаться и здесь, если так для вас лучше.

Хуан озадаченно смотрит на меня.

– Я хотел бы, чтобы вы пошли, – произносит он. – Мы не знаем, что будет.

– Я бы не беспокоился. Уверен, что у вашего адвоката есть план. Будем надеяться, что он сработает.

Хуан смущается еще больше:

– Но у нас нет адвоката.

– Подождите. У вас нет адвоката? Вы сами представляете себя?

Все хуже, чем я думал. Не представляю, как он собирается защищаться. Как сможет убедить судью, что им с Александрой нужно остаться в Штатах? Такой способ защиты не кажется мне разумным. Уверен, сильный акцент ему повредит.

– Честно говоря, я надеялся, что вы нам поможете, – говорит Хуан.

Не знаю, как реагировать. У меня нет никакого юридического опыта. Не знаю, чем могу им помочь. Как бы не навредить. А вдруг я сделаю или скажу что-то не то? Если по моей вине Хуана и Александру депортируют, я не смогу с этим жить.

– Вы, наверное, не понимаете…

– Здесь нечего понимать, – Хуан обрывает меня на полуслове, и мне не удается сказать:«Очень жаль, но я не смогу вам помочь».– Я не могу сделать это сам. И у меня нет денег на адвоката. А поскольку мы не граждане, бесплатный адвокат нам не положен. Мне повезло, что я не в тюрьме, но на залог ушли все наши деньги, и оплатить адвоката я не могу. Вы прекрасно говорите по-английски. И, простите, вы белый. Мне будет гораздо легче, если вы будете говорить с судьей от нашего имени.

Я в тупике. Если бы я узнал это неделю назад или даже вчера, то попытался бы найти кого-нибудь. Есть общественные адвокаты, которые специализируются на таких делах. Некоторые даже работают бесплатно. Но когда до слушаний всего два часа, придется брать дело в свои руки.

Отец Джеймс был прав: похоже, я единственный, кто может это сделать. Мы просто не знали, что «это» означало представление Хуана и Александры в суде.

Времени совсем не остается. Я не представляю, с чего начать и что искать. Роюсь в интернете в поисках информации об иммиграции и депортации. Читаю о представительстве. Хуан прав. Поскольку никто из семьи не является гражданином США, получить бесплатного адвоката они не могут – даже самого низкооплачиваемого общественного защитника. Чем дольше я читаю, тем лучше понимаю, что отсутствие профессиональной помощи ставит Хуана и Александру в очень тяжелое положение.

Я немного узнаю о самом процессе: самая важная часть – это первое слушание, куда мы сейчас и собираемся.

У нас просто нет времени, чтобы спланировать юридическую защиту. Я отмечаю несколько сайтов, чтобы вернуться к ним позже и запомнить важные фразы, но пока что мне остается просто рассказать судье их историю и надеяться, что милосердие – и здравый смысл – победит. За час до выхода из дома я сижу за обеденным столом, и мы все смотрим на повестку.

Я делаю глубокий вдох и стараюсь собраться с мыслями:

– Итак. С чего все началось?

– У меня плохая машина, – неуверенно говорит Хуан. Он явно смущен, даже стыдится. – Но у меня нет выбора. Это единственный способ добраться до работы.

– Где вы работаете?

– На ферме. Сажаю, собираю, делаю все, что необходимо.

Теперь я вспоминаю – отец Джеймс упоминал об этом, рассказывая про Хуана. Жить в Гватемале они не могут, потому что там отсутствует медицинская помощь. Да и чем поможет медицина, если они умрут от голода, потому что у них нет денег.

– И что случилось с вашей машиной?

– Пару недель назад она сломалась по пути на работу. Я откатил ее на обочину, попытался починить, но тут появился полисмен. Сначала он хотел помочь, но потом заметил разбитый фонарь сзади. Сам не знаю, как это произошло – утром проснулся, а оно так и есть. Но поскольку я вел машину с неработающим фонарем, полисмен спросил мои права. А у меня их нет, потому что нет документов. – Смущение Хуана перерастает в печаль. – Меня арестовали за вождение без прав. И они узнали, что у меня нет документов. Мне сказали, что меня могут депортировать.

Наступает пауза. Я пытаюсь осмыслить все сказанное:

– Итак, произошел ряд событий… И произошло все это потому, что вы пытались добраться до работы, чтобы прокормить свою дочь.

– Да, именно так.

– И с того времени, как вы здесь живете, вы ни разу не нарушали закон? Ни единого раза?

Хуан пожимает плечами:

– Ни разу с момента пересечения границы. Но мне пришлось это сделать. Мы не могли оставаться в Гватемале, когда узнали, что у Алекс диабет. Доктор сказал, что после постановки диагноза есть немного времени, пока организм еще вырабатывает инсулин. Нам нужно было попасть в Америку, пока еще был запас времени, иначе она не выжила бы. Любой, кому дорога семья, поступил бы так же.

Настроение у меня сразу улучшается. Не могу представить, что судья депортирует кого-то, кто прожил здесь так долго, соблюдал все законы и трудился, чтобы содержать семью. Особенно если речь идет об одиннадцатилетней девочке.

– Ну хорошо, – говорю я и собираю бумаги со стола. – Давайте попробуем. У нас должно получиться.

* * *

Суд находится в Лемон-Гроув, так что дорога не занимает много времени. Мы входим. Колонны и каменные панели выглядят пугающе. Я вообще ни разу в жизни в суде не был.

В последнем ряду я с радостью замечаю Рейчел. Утром она позвонила и предложила любую помощь, но я сказал, что это не понадобится – если в мире существует справедливость. И все же я рад, что она пришла.

Судья называет имена Хуана и Александры и смотрит на нас. На галерее сидят люди. Они следят за каждым нашим движением. Я гражданин США, не совершил никакого преступления, и все же я чувствую себя виновным. Не могу даже представить, что чувствуют сейчас Хуан и Александра. Судя по их позам и пустым взглядам, им гораздо страшнее, чем мне.

Я стараюсь собраться с духом – ради них. Но острая боль в груди не дает сосредоточиться. Наверное, стоит пойти другим путем: если судья увидит мой концентратор, то преисполнится симпатии, и симпатия эта может распространиться на Хуана и Александру.

Мы идем по узкому проходу между двумя деревянными поручнями и садимся. Судья смотрит строго и с шумом вбирает воздух ноздрями.

– Вас представляет адвокат? – спрашивает он.

Я поднимаюсь, стараясь казаться увереннее, чем есть на самом деле. Хотел бы я сделать какой-нибудь волшебный фокус, но никогда в жизни мне не было так страшно на выступлении.

– Нет, ваша честь. Не адвокат. Но я друг семьи и пришел, чтобы помочь им в процессе.

– Очень хорошо. – Судья кидает взгляд на лежащие перед ним бумаги: – Вы возражаете против того, что иммиграционный статус ответчиков делает их подлежащими депортации?

– Нет, ваша честь, – говорю я, заглядывая в сделанные утром заметки. – Но я полагаю, что два фактора…

– …а поскольку иммиграционный статус делает их подлежащими депортации, согласны ли ваши клиенты выехать добровольно?

– Нет, ваша честь!

Я делаю глубокий вдох, чтобы изложить свои аргументы, но слова застревают в горле. В груди возникает острая боль. Я стараюсь сдержаться, но из горла вылетает странный звук, нечто среднее между стоном и хрипом. В зале воцаряется тишина. Все смотрят на меня. Кому-то любопытно, кто-то встревожен, но большинство просто в недоумении.

Я изо всех сил стараюсь не выдать боли, но она усиливается, и это трудно. Я чувствую, как глаза мои прищуриваются, и ничего не могу с этим сделать. А потом боль проходит, так же резко, как возникла. Я чувствую, что Хуан сжимает мою руку, и пытаюсь успокоить его кивком. Я откашливаюсь и пытаюсь вести себя так, словно ничего не произошло.

– Как я уже говорил, есть два фактора, оставляющих решение на усмотрение суда.

Я использовал фразу, найденную в интернете. По-моему, она звучит убедительно. По крайней мере, для меня. Судья же закатывает глаза, словно понимая, что имеет дело с любителем.

– Цель данного слушания не в этом, – резко отвечает он. – Цель слушания определить, подлежат ли ответчики депортации. По вашей формулировке – подлежат. Следовательно, процесс продолжится повторным слушанием, после которого будет принято решение о депортации. – Судья кидает взгляд на экран своего компьютера, очки сползают на кончик носа. – Слушание пройдет в следующий четверг в восемь утра.

Стук молоточка показывает, что наше время кончилось. Хуан и Александра переводят взгляд с судьи на меня, не понимая, что произошло. Я стараюсь казаться спокойным и даже растягиваю губы в улыбке:

– Не волнуйтесь. Ничего еще не решено. Мы должны вернуться на следующее слушание через неделю.

Надежда в их глазах гаснет. Наверное, они поняли, чем грозит им новое слушание.

Хуан со слезами на глазах хватает меня за плечо.

– Спасибо, – говорит он. – Спасибо за помощь. Не знаю, что бы мы делали без вас.

Его благодарность и осознание, что во время слушания я

– Встретимся дома, – говорю я и поспешно выхожу из здания суда.

* * *

Еще в суде я сворачиваю в коридор. Я знаю, что произошедшее с моим сердцем в зале заседаний должно меня тревожить, и я действительно встревожен. Но сильнее всего меня мучает чувство абсолютного провала.

Я чувствую подступающие слезы и ищу место, чтобы спрятаться. Нахожу нишу, где можно укрыться, и направляюсь к ней. Оказавшись там, я закрываю глаза и делаю несколько глубоких вдохов, стараясь убедить себя, что у Александры и Хуана все будет хорошо. Вновь приходит осознание, что я не Мюррей Макбрайд. Железная сила воли помогла ему исполнить мои желания. Он во многих отношениях спас меня. Я же не смог защитить Александру в аквапарке и продемонстрировал полную некомпетентность в зале суда.

Легкий стук звучит неожиданно. Нет, я не закрылся в отдельной комнате, но укрылся от всех – полагаю, должно быть понятно, что я сделал это сознательно. Я раздраженно оглядываюсь и вижу Рейчел. У стены стоит небольшая скамейка, и она садится, указывая мне на место рядом.

– Судья был очень резок, – говорит она. – Мне жаль.

– Да уж. Уверен, что знающий человек справился бы гораздо лучше меня.

– Не знаю. Похоже, мы мало что можем сделать. Следующее слушание будет решающим.

В груди разгорается тупая боль. Та самая, что случается все чаще. Та, что подсказывает мне: врачи знают, о чем говорят, даже если мне не хочется им верить.

– Неважно, что у тебя нет юридического диплома, – говорит Рейчел, неверно толкуя мое молчание. – Нужно просто, чтобы кто-то рассказал судье их историю. А ты для этого подходишь идеально.

– Нет, – отвечаю я, обдумав произошедшее в зале суда… и со мной. – Идеальный человек был бы надежным. Я даже не уверен, что смогу удержаться на ногах.

– О чем ты?

Я упираюсь локтями в колени. Если бы это был кто-то другой, я бы притворился, что ничего не случилось. Но Рейчел я врать не могу.

– Мне стало хуже. Я чуть было не потерял сознание только что. И эта боль. Гораздо более сильная, чем раньше.

– Все хорошо. Мы с этим справимся. Ты все еще в начале списка.

– Но ты знаешь, я не могу этого сделать.

Настает время все рассказать. Рассказать про список. Я думал, это будет проще, но, когда момент настал, просто не знаю, как сказать.

Мы долго молчим.

– Наверное, я должна извиниться, – произносит она.

– За что?

– За последнюю встречу. Я обманывала тебя. Но я искренне надеялась, что что-то изменится.

– Что ты хочешь сказать? Ты обманывала?

– Я знаю про список, Джейсон.

Если бы мое сердце билось нормально, оно сбилось бы с ритма. Почему я не сказал ей, когда была возможность? Я хотел все рассказать в Хармс-Вудс, но отвлекся на другие вещи и забыл. А теперь она вернулась на работу и сама узнала про Энди.

Не знаю, что сказать.

– Я знаю, почему ты взял список, – говорит она. – И знаю, почему отдал сердце Энди. Он отличный парень, поправляется – ты должен это знать. Его организм принял новое сердце.

– Это хорошо. – Похоже, все мои слова сейчас неважны.

– Я знаю, что обязана сообщить, что ты взял список. Но не собираюсь этого делать.

– Нет?

– Нет. Честно говоря, я даже восхищаюсь твоим поступком. Это истинное бескорыстие. Но проблема не в том, что ты взял список, чего делать не должен был. И не в том, что отдал Энди сердце.

– А в чем?

Она не отвечает, и я преисполняюсь безумной надежды, что она сделает вид, что этого разговора не было, и будет вести себя так, словно не знает, что я взял список. Но все происходит иначе.

– Я знаю, что сейчас для этого не время, – говорит она. – Но все же… Не думаю, что нам имеет смысл продолжать.

– Что? – Адреналин пульсирует в моих венах. – Только не говори, что между нами все кончено!

Рейчел смотрит прямо перед собой, словно не в силах встретиться со мной взглядом.

– Джейсон, ты знаешь, что нравишься мне. Так непросто встретить человека, который тебе по-настоящему нравится. Настоящего человека. В наше время таких мало.

– Чувствую, что сейчас будет «но», – говорю я, пытаясь разрядить атмосферу и надеясь, что ничего плохого не случится.

– Ты сам уже знаешь, – отвечает она, поднимая на меня глаза. Лучше бы она этого не делала. – Я знаю, что это прозвучит бесчувственно. Даже жестоко, учитывая момент. Но каково это – полюбить человека, которого через год не будет? Я не хочу подвергать себя такой боли.

– Рейчел…

Но она не дает мне продолжить:

– Похоже, ты хочешь умереть. Ты убедил себя, что единственно правильный путь – самопожертвование. Я в это не верю. Но пока ты так думаешь, у нас нет будущего. Как бы хорошо нам ни было вместе…

– Рейчел, пожалуйста…

– Знаешь, что для меня тяжелее всего? Что ты сам все устроил. Ты создал причину, которая позволяет тебе умереть. А так быть не должно. Хочу, чтобы ты это понял.

Мне хочется возразить. Сказать, что я буду рядом через год. И через пять лет. И через двадцать. Но я не могу. И даже если я скажу, она мне не поверит. Она знает про мой отказ от сердца и Энди.

– Прежде чем я уйду, хочу задать один вопрос, – говорит она. – Это нежелание получить другое сердце. Эта потребность сохранить Тиган в своей груди. Это действительно ради нее? Или ради тебя?

Ее слова словно пощечина. Но прежде чем я решаюсь ответить, сказать что-то, что изменит ее представление, что не даст ей бросить меня, она поднимается и целует меня в лоб.

– Если передумаешь, позвони, – произносит она. – Буду рада встретиться с тобой… если останешься со мной надолго…

Она уходит, и весь мой мир рушится.

Глава 16

Не могу перестать думать о Дженни. В конце концов я понимаю, что никогда не перестану. И слава богу, потому что все, что от нее осталось, – это мои мысли о ней. И я думаю о ней изо всех сил и постоянно – это факт.

Отец Джеймс говорит, что смерть – это часть жизни и смерть Дженни не означает, что я должен перестать жить. Он, конечно, священник, но не понимает, о чем просит.

А теперь этот парнишка. Кто знает? Может быть, он сделает мое существование на этой земле чуть легче.

Из дневника

Все последние двадцать лет я пытался залезть Мюррею в голову. По-настоящему понять, что он чувствовал, почему привязался к мальчишке и решил перевернуть его жизнь с ног на голову – и помочь. Но до сегодняшнего дня я этого не понимал. Потому что только теперь по-настоящему осознаю, что значит иметь что-то одно – и только одно, – что делает жизнь осмысленной. Рейчел ушла, и единственное, что у меня осталось, – это желания Александры.

И я пытаюсь сосредоточиться на них. Забыть о боли от разрыва с Рейчел. Но я не могу отделаться от вопроса, который она мне задала. Всю ночь, свернувшись под тонким одеялом в подвале дома Александры, я не могу не думать об этом.

Почему мне так важно сохранить сердце Тиган? Действительно ли я чувствую, что какая-то часть ее еще жива и, сохраняя ее сердце, я сохраняю ее жизнь? Или я понимаю, что ее больше нет, и единственная причина только в том утешении, которое приносит мысль, что это сердце принадлежало ей? Я не могу жить без ее наставлений? Защищаюсь от чувства вины, которое обязательно почувствую, лишившись ее сердца? И сразу возникает вопрос: а заслуживаю ли я такой защиты?

Сплю я ужасно, то и дело ерзаю и ворочаюсь. Когда звонит будильник, я поднимаюсь с ощущением, что вовсе не спал. Тащусь наверх, завариваю себе кофе и включаю компьютер. Просматриваю профили всех адвокатов по вопросам иммиграции в радиусе ста километров и отправляю всем сообщение, не возьмутся ли они за дело бесплатно. Если повезет, я найду Хуану и Александре настоящего адвоката, который сможет им помочь, а я сосредоточусь на желаниях.

Кстати, о желаниях: пока я рассылаю электронные письма, приходит письмо от Хавьера. К счастью, новости хорошие – хоть какое-то разнообразие.

Хавьер Гонсалес проявил себя – и проявил с размахом. У «Вашингтон Нэшнлз» три домашних матча, начиная с сегодняшнего дня, а тот, кто должен был петь национальный гимн перед сегодняшней игрой, не может этого сделать – у поп-звезды разболелось горло. Если мы готовы, место наше. Нам нужно только сообщить о своем решении как можно быстрее, чтобы он мог подтвердить все команде. И после нужно как можно быстрее отправиться в Вашингтон.

Когда он отвечает на мой звонок, я говорю просто: «Хавьер Гонсалес?» – потому что всегда считал, что это его двойное имя, точно так же как двойным именем для меня было Дэвид Копперфильд [1]. Мне посчастливилось несколько раз встречаться с Дэвидом Копперфильдом, и он никогда не был ни Дэвидом, ни мистером Копперфильдом. Для меня он всегда был только Дэвид Копперфильд.

– Джейсон Кэшмен, – отвечает Хавьер. – Вы получили мое письмо?

– Конечно! – Сам не ожидал от себя такого энтузиазма – даже огорчение, связанное с Рейчел и слушаниями, куда-то делось. Голос мой слегка дрожит, и не от печали. – Это потрясающе! Спасибо!

– Значит, я могу подтвердить все?

– Конечно!

Я слышу, как он что-то набирает и после небольшой паузы говорит:

– Готово! О, еще кое-что…

– Что угодно! И что же?

Говоря это, я думаю только о плате. Может быть, придется заплатить несколько сотен долларов за такую честь. Но Хавьер говорит другое:

– Девочка… Вы точно знаете, что она умеет петь? Я сказал «Нэшнлз», что она вряд ли бы захотела исполнить такую сложную песню перед тысячами людей, если бы не умела петь хоть немного. – Наступает пауза, потом Хавьер спрашивает: – Верно?

– Конечно! – Я совершенно не представляю, умеет ли Александра петь иначе, чем в душе, как она сама говорила. И это не вселяет большой уверенности в ее мастерстве. Но таково ее желание, поэтому я считаю, что петь она умеет. – Не могу дождаться, когда сообщу ей об этом. Она потрясающая девочка!

Я успокаиваю себя, твердя, что все это не ложь. Я счастлив, что Хавьер – и весь стадион! – услышит ее пение. И она действительно потрясающая девочка. Но умеет ли потрясающая девочка петь? Понятия не имею!

– Отлично, – отвечает Хавьер. – Меня просто просили уточнить.

Наступает пауза. Поверил ли мне Хавьер? Но потом он откашливается, словно ему неудобно.

– Вообще-то я хотел задать еще один вопрос.

– Конечно! Какой?

– Поездка в Вашингтон. С кем она поедет?

Я понимаю, что нужно еще поговорить с Хуаном, но вряд ли ему удастся отпроситься с работы. Если бы это было вчера, я пригласил бы Рейчел. Но сейчас…

– Думаю, только со мной, – отвечаю я. – Мы выезжаем немедленно. Почему вы спросили?

Еще одна неловкая пауза.

– Я просто подумал… Может быть, я могу поехать с вами?

Не знаю, что ответить. Нет, не то чтобы я не хотел, чтобы Хавьер ехал с нами. Я просто никак не ожидал, что он предложит.

– Разумеется, – отвечаю я.

– Прекрасно! Тогда я позабочусь о транспорте – и доставлю вас вовремя. Выезжаем в полдень.

– Мы точно доберемся вовремя?

Я никогда не ездил из Чикаго в Вашингтон, но дорога займет не менее десяти часов. А мы потеряем столько времени.

– Точно. Точно вовремя. Я заеду за вами. – Помолчав, он добавляет: – Мне нравится идея исполнения желаний. Как ее зовут?

– Александра.

– Да, да. Понимаете, я тоже латиноамериканец. И мне тоже пришлось покинуть родину, а, по вашим словам, у девочки сходная ситуация. Я чувствую, что должен попытаться ей помочь, если смогу.

Хавьер уже помог. Многим ли детям – американским или иным – выпадает шанс спеть национальный гимн перед тысячами зрителей? А Хавьер это устроил. Но если он хочет, то может сделать то, чего не могу я. Я сделал карьеру фокусника, но вряд ли меня можно назвать знаменитым. Фокусники не могут сравниться с профессиональными спортсменами по известности. И если реальная знаменитость спрашивает, чем можно помочь…

– Вы никогда не общались с нашим конгрессменом?

– Конечно, общался. Почему вы спрашиваете?

Не знаю, получится ли, но, может быть, у Хавьера есть в запасе настоящая магия?

– У меня есть пара вопросов о голосовании.

– О голосовании?

– Да. Я знаю человека, который хочет проголосовать.

* * *

Хорошо, что я проснулся рано, и Хавьер тоже оказался ранней пташкой. Мы закончили разговор в восемь утра, и мне нужно многое успеть до полудня. Для начала – рассказать Хуану о поездке в Вашингтон. Поскольку мы надеемся отправиться через несколько часов, я должен заехать к нему на работу.

Я осторожно понимаюсь наверх, стараясь не разбудить Александру, и выбираюсь из дома максимально тихо. Сажусь в машину и качу на запад, руководствуясь навигатором. Телефон приводит меня на место, но на дорогу уходит почти полчаса. Наконец я вижу

Я останавливаюсь на парковке, беру кислородный концентратор. Он точно мне понадобится. Не знаю, сколько придется пройти, но поля тянутся бесконечно.

Я направляюсь к конторе, гадая, почему Хуан живет так далеко от места работы. Наверняка это связано с Александрой. Может быть, он хочет, чтобы она в любой момент могла прогуляться по Хармс-Вудс, или просто выбрал хороший пригород. А может быть, дело в школе. Как бы то ни было, ему приходится проделывать долгий путь, и неудивительно, что машина не выдержала.

Я вхожу. Мужчина в офисе хмурится, услышав, что я хочу видеть Хуана Лопеса.

– Он что-то сделал? – спрашивает мужчина.

– Нет, вовсе нет. Мне просто нужно кое-что с ним обсудить – видите ли, сейчас я живу в его доме.

Мужчина явно озадачен, но все же указывает на поле к северу от конторы:

– Он должен быть там. Собирать камни.

Я не фермер, но не понимаю, зачем нужно собирать камни. Кукуруза, фасоль – но камни?

Десять минут я бреду по полю. Через какое-то время понимаю, что нужно воспользоваться носовой канюлей, чтобы дышать кислородом. Мне кажется, что я зря это затеял. Но, к счастью, вскоре вижу Хуана, согнувшегося над тачкой, полной здоровенных валунов. Он поднимает с земли очередной камень, хрипя от усилий, и роняет его в тачку. Платком он утирает пот со лба – и тут видит меня. На его уставшем лице расцветает улыбка.

– Мистер Кэшмен, что вы тут делаете?

– Явно не то же, что и вы. – Я с изумлением смотрю на тачку, полную валунов. – Похоже, у вас тяжелая работа.

– Это хорошая работа, – пожимает плечами Хуан. – Мне повезло, что она у меня есть. И у меня даже есть медицинская страховка. У большинства сельскохозяйственных рабочих ее нет. Это ценнее, чем деньги, что я зарабатываю.

– Понимаю, – киваю я. – Я хотел поговорить об Александре. Хотел узнать, что вы думаете насчет нашей с ней поездки в Вашингтон, чтобы исполнить два ее желания.

– В Вашингтон? Это очень далеко.

– Поэтому я и спрашиваю. Если не хотите или считаете, что это опасно из-за ее диабета, мы не поедем. И возможно, мы полетим на вертолете, – добавляю я, вспомнив, насколько уверен был Хавьер, что мы доберемся вовремя.

Я искренне надеюсь, что Хуан согласится, но пойму, если он откажет. В отличие от Мюррея, я бы никогда не сделал подобного без разрешения. К счастью, Хуан быстро соглашается:

– Нет, нет, с Алекс все будет в порядке. Она знает, что делать. Но вы? – он указывает на мой кислородный концентратор.

– Со мной все в порядке, – отвечаю я, хотя и не слишком уверен в этом. Больше всего я боюсь, что здоровье подведет и желания Александры не исполнятся.

– Ну хорошо. – Кажется, мне не удалось полностью убедить Хуана, но он соглашается. Он бросает взгляд на контору: – Но мне не удастся поехать с вами. В это время года отпуск мне не взять.

– Без проблем. Мы проведем там всего одну ночь и закажем соседние номера в отеле на случай, если Александре что-то понадобится.

Хуан опускает глаза:

– Но это очень дорого.

– Не волнуйтесь, нам поможет весьма состоятельный человек.

Хуан молчит. Может быть, он чувствует себя обязанным платить, ведь это желания Александры. А может быть, я уязвил его гордость. Но его слова никак не связаны с деньгами.

– Это рискованно, – говорит он. – Для Алекс, хотя я уверен, что она со всем справится. И для вас – ведь у вас больное сердце. – А потом он решительно смотрит на меня: – Но это же желания Александры. И ради них стоит рискнуть.

* * *

Хавьер приедет за нами через несколько часов. Я все еще волнуюсь, успеем ли мы к началу матча, чтобы Александра спела гимн, но рад, что выезжаем после полудня. У меня есть возможность до отъезда сделать еще одно дело.

Я подъезжаю к дому Аарона. Он уже ждет меня у дверей, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Мальчишка садится в машину и смотрит прямо перед собой. Кому-то его молчание может показаться грубым. Но я был на его месте: меня так пугала перспектива поцеловать Минди Эпплгейт, что я не мог выдавить из себя ни слова.

– Думаю, ты поступаешь правильно, – говорю я. – Все будет хорошо. Поверь мне.

Мальчишка кивает.

– Мне нужно вернуться через час, – произносит он, все еще глядя прямо перед собой. – Чтобы успеть до прихода мамы.

Значит, мать не знает, что он собирается сделать. Такая секретность мне не по душе, но это не прихоть. Гэри явно хочет наладить отношения с сыном, и если я могу помочь, то должен это сделать. Но столь же очевидно, что мать Аарона считает: мальчику лучше вообще не иметь дела с отцом – и, насколько я понимаю, она может быть права. Я в трудном положении.

Я снова начинаю лучше понимать Мюррея. Он тоже сталкивался с трудным выбором, желая поступить правильно. Чтобы исполнить мое желание, нужно было отправиться в Чикаго – и в тот момент жизни это было очень важно. Но отец не позволил бы Мюррею забрать меня. Он рискнул, нарушил правила и поступил по голосу совести. И это было нелегко.

Мы с Аароном подъезжаем к тюрьме в молчании. Припарковав машину и выбравшись наружу, я понимаю, что за всю дорогу он не проронил ни слова.

Мы подходим ко входу. Аарон следует за мной. После металлодетектора проходим в комнату, где нас уже ожидает Гэри. Увидев нас, он вскакивает на ноги с такой скоростью, какой не ожидаешь от человека его комплекции с больным сердцем. Брови изумленно взлетают. Он наклоняется вперед и прижимает руку к груди.

Я точно знаю, что с ним происходит, но остается лишь надеяться, что встреча с сыном благотворно повлияет на его сердце. Аарон же выглядит смущенным. Не знаю, догадывается ли он, насколько больное сердце у его отца. Гэри вполне мог это скрывать. Как только люди узнают о твоей болезни, она словно прилипает к тебе. Парень с больным сердцем. Больной. Беспомощный. Вряд ли отец хочет предстать перед сыном таким.

К счастью, Гэри выпрямляется и трясет головой, словно мокрая собака. Он бросается к нам, раскрыв объятия. Аарон отступает, и его можно понять. Здоровый мужик, которого он десять лет не видел, бросается на него, словно хочет задушить… Я и сам отступил бы в такой ситуации. Но прежде чем все становится совсем неладным, Аарон протягивает руку, и Гэри крепко ее пожимает, скрыв разочарование.

– Рад

Аарон не отвечает, и Гэри возвращается к небольшому столику, за которым сидел, когда мы вошли. Они садятся друг напротив друга, а я остаюсь в стороне, чтобы они могли побыть наедине. Еще не опустившись на стул, Гэри поворачивается ко мне с широкой улыбкой. Он поднимает большие пальцы вверх и устраивается напротив Аарона.

Пока они общаются, я подхожу к автомату и смотрю на батончики и чипсы. Я не голоден, но мне как-то странно ничего не делать. И все же ничего покупать не хочется. В углу стоит телевизор, и, хотя по нему показывают дурацкий сериал, я все же сажусь и достаю телефон.

Увидев письмо от одного из адвокатов, я напрягаюсь – боюсь тешить себя надеждой. Если Хуан и Александра получат профессионального представителя, их шансы остаться в США резко возрастут.

Руки у меня дрожат так сильно, что я трижды промахиваюсь мимо ссылки, прежде чем открыть письмо. Я подношу телефон к глазам и читаю.

Уважаемый мистер Кэшмен!

Спасибо, что обратились к нам. Хоть нам и хотелось бы помочь каждому нуждающемуся, но, боюсь, мы просто не в силах. В это сложное время наш персонал полностью занят, и мы не можем взять новое иммиграционное дело. Искренне желаем вам удачи в ваших поисках.

Я кладу телефон в карман и судорожно сглатываю. Я даже не осознавал, как напрягся во время чтения и как сильно разочаровал меня этот ответ. Но это лишь одна контора. Может быть, у других найдется время.

Я кошусь на Гэри и Аарона. Интересно, как проходит их воссоединение.

И ответ появляется очень быстро. Голос Гэри перекрывает все остальные голоса в комнате:

– Но это несправедливо!

– Ты бы даже не узнал! – кричит Аарон. Он вскакивает из-за стола, стул опрокидывается на пол. – Тебя там даже не было!

Гэри оглядывается и понижает голос, пытаясь исправить ситуацию. Но слишком поздно.

– Можешь оставаться здесь – мне нет дела! – кричит Аарон. – Мне все равно, даже если ты никогда отсюда не выйдешь!

Мальчишка пулей вылетает из комнаты, оставив Гэри за маленьким столиком. Гэри судорожно вцепился в волосы. Он смотрит прямо перед собой, словно вспоминая разговор и пытаясь понять, что сделал не так. Мне хочется как-то его утешить, но я не знаю, куда кинулся Аарон, а я должен доставить его домой. Я быстро выхожу, не обращая внимания на боль в груди, и вижу, как Аарон бежит к выходу и выскакивает на залитый солнцем двор.

Догоняю его возле машины. Машина заперта, поэтому он просто стоит возле пассажирской дверцы, пристально глядя на нее, словно это способно ее открыть. Я шагаю осторожно и медленно.

– Что случилось?

– Ничего не случилось! Он просто лузер! Я же говорил вам, он заключенный, а не отец!

Не знаю, что сказать. Кроме того, странно стоять возле машины, стараясь поговорить с ним, когда он продолжает смотреть на пассажирское сиденье. Я обхожу машину, сажусь на водительское место и открываю двери. Он садится, я вставляю ключ зажигания, но через минуту отдергиваю руку.

– У меня тоже были сложные отношения с отцом.

Аарон трясет головой, словно не желая слушать. Но я считаю важным ему это сказать.

– Он был рядом. И даже многое делал для меня. Но потом я пережил нечто такое, чего не должен был пережить. Не думаю, что он этого ожидал. И после он никогда не пытался наладить со мной отношения. – Аарон молчит, я расцениваю его молчание как разрешение продолжать. – Может быть, в нем говорил инстинкт самосохранения – он знал, что я, скорее всего, умру раньше него. Не знаю…

Аарон молчит. Когда я завожу машину и выезжаю с парковки, ожидая долгой дороги в молчании, он спрашивает:

– Он когда-нибудь бил вас?

– Нет. Никогда. Просто ему не было до меня дела. А в детстве это было для меня очень важно. Знать, что он меня любит. Не знаю, может быть, это и сейчас так.

– Мой отец тоже никогда не бил меня…

– Я очень удивился бы, если бы это было не так. Он показался мне добрым человеком.

– Многих моих друзей отцы бьют. Те, что живут с ними. Но большинство живет без отцов.

Я понимаю, что Аарон живет совсем в другом мире, не в таком, где вырос я. Да, у меня было немало проблем, но была любящая мать, подруга, которой можно было доверить секреты, и даже старик, стремившийся исполнить мои желания. Не знаю, что есть у Аарона. И поэтому мне так важно помочь ему примириться с отцом.

– Я не знаю, как тяжела твоя жизнь, – начинаю я, и Аарон кивает, подтверждая мои слова. Я жду, когда он посмотрит на меня, а потом говорю предельно искренне: – Но я знаю, что многое отдал бы, чтобы у меня был такой отец. Отец, который, несмотря на все ошибки и промахи, любит сына и хочет быть с ним. Хочет направлять его и помочь не совершить те же ошибки. Хочет, чтобы у сына была лучшая жизнь и лучшее будущее.

На глаза Аарона наворачиваются слезы, и он отворачивается к окну. Всю дорогу он молчит. По нахмуренному лбу я вижу, что он серьезно задумался. Я останавливаюсь перед его домом, и он впервые за всю дорогу смотрит на меня.

– Я вернусь, – говорит он. – Не буду ничего обещать, но я вернусь.

Мне хочется сказать, что я горжусь его зрелостью, но трудно подобрать верные слова для подростка. И я просто протягиваю ему руку:

– Ты об этом не пожалеешь.

* * *

Я возвращаюсь в дом Лопесов. Александра входит в комнату, на ее ногах смешные тапочки с ушками, похожие на пасхальных кроликов.

– У меня хорошие новости, – говорит она и тянет меня к компьютеру.

Александра плюхается на стул и жмет на клавиши, чтобы выйти на страничку своего фонда. Я смотрю на экран и не могу поверить:

– Как мы могли собрать семь тысяч долларов?!

– Семь тысяч сто восемь долларов, – поправляет меня Александра.

– Именно! Что ты сделала?

– Чтомысделали, помните? Все наши флаеры? Мы сделали это вместе. Этонашежелание.

В груди разливается тепло. Может быть, об этом и писал Мюррей. Может быть, это начало обретения смысла.

Я возвращаюсь к экрану компьютера. Не могу поверить, что сделала эта девочка. Семь тысяч долларов! Можно лишь догадываться, сколько она сможет сделать для Гватемалы и жителей Эль-Ремате.

– Здорово!

– Вы удивились? Не следует! Я же говорила, что американцы – самый щедрый народ в мире. Я не

Она снова возвращается к компьютеру и начинает писать электронное письмо. Я с изумлением наблюдаю за ней. В ее ветке девять разных людей, и, похоже, она связывает тех, кто будет покупать и доставлять материалы, с теми, кто будет проектировать и строить здание.

Я снова поражаюсь этой девочке. Мне становится стыдно за себя: в ее возрасте я считал себя технически продвинутым, а всего лишь играл в видеоигры и писал дурацкие письма. Эта же девочка меняет мир.

– Тебе нужна помощь?

Не отрываясь от экрана, она отвечает:

– Разве похоже, что нужна?

Нет. Совсем не похоже.

Наверное, нужно принять душ перед отъездом. Я достаю из чемодана чистую одежду, поднимаюсь наверх и иду в ванную. Я так давно мотаюсь по отелям, что жить в чужом доме для меня странно. Вид начатой зубной пасты заставляет меня почувствовать себя чужаком. За полуприкрытым зеркалом я вижу дезодорант, одеколон и баночку с ибупрофеном – и сразу чувствую, что не должен быть здесь. Кочевник вроде меня не имеет права вторгаться в нормальную жизнь семьи.

Но потом я вижу наклейку – она на полу рядом с душем, словно ее приклеили к шторке, но она отклеилась и упала на коврик. На наклейке надпись, сделанная характерным крупным, округлым почерком девочки-школьницы.

«Хорошего дня, мистер Кэшмен! Мы так рады, что вы здесь!»

Интересно, когда Александра это написала. Я представляю, как она ждет, пока я почищу зубы и уйду спать, а потом проскальзывает в ванную и приклеивает эту бумажку там, где я ее точно увижу утром.

Я уже не понимаю, отчего болит сердце – все соединилось разом. В груди поднимается сильная и теплая волна искренней благодарности к Александре. Девочка, сама того не понимая, помогла мне в трудный момент. А может быть, и понимая. Может быть, она почувствовала, что я в их доме чужак, и решила помочь мне. И от этого возникла другая боль.

В ее возрасте я думал только о себе. Вы можете сказать, у меня были для того причины. Я вполне мог не дожить до одиннадцатого дня рождения. Конечно, я был эгоистом. Многие сочтут, что я таким и должен был быть.

Но Александра не такая, хотя она столкнулась с такой же реальной и потенциально ужасной проблемой, что и я. Разница лишь в том, что она не зациклена на себе. Она делает добро для других – при каждой возможности.

Я сворачиваю наклейку и кладу в карман, чтобы сохранить. Принимаю душ, бреюсь. Александре нужно побыть одной, без меня. Но потом я вспоминаю, что занимаю единственную ванную в доме. Я быстро заканчиваю, царапая подбородок бритвой. Маленькую ранку я заклеиваю кусочком туалетной бумаги, и это страшно смешит Александру, когда я возвращаюсь.

– Скоро я буду брить ноги, – сообщает она.

Не знаю, что ответить.Поздравляю? Сожалею? Здорово, что ты взрослеешь?Все это кажется неуместным. Кроме того, Александра говорила, что переходный возраст сулит проблемы и осложнения диабета. Так что я стараюсь быстро сменить тему. В окно я вижу, что перед домом останавливается длинный черный лимузин.

Я точно знаю, кто это, и все же поражен. Я всегда знал, что успешный фокусник – это не все равно что суперзвезда в мире спорта, но теперь понимаю, что живу в совершенно другой вселенной.

Мы с Александрой прилипаем к окну. Из машины выходит водитель в черном костюме и фуражке. Он обходит машину и распахивает дверь с таким почтением, словно внутри сидит король.

Из лимузина в идеальном костюме выходит Хавьер. Судя по реакции Александры, он и есть король.

– Кто это? – голос девочки дрожит от почтения.

– Если не ошибаюсь, – усмехаюсь я, – это наш транспорт.

В дверь стучат. Александра открывает, и на пороге стоит Хавьер с идеальной прической, в костюме-тройке. Александра представляется, не проявляя ни малейшего смущения, и это явно нравится Хавьеру.

– Вы готовы? – спрашивает он. – Время поджимает.

– Мы готовы, – хором отвечаем мы с Александрой.

Мы спешно выходим, но на полпути к машине Александра останавливается. Она явно огорчена, и я не могу понять почему.

– Вы ничего не забыли? – спрашивает она.

– Ох!

В спешке я позабыл свой кислородный концентратор. Как хорошо, когда рядом ответственный человек. Без кислорода я вряд ли продержался бы долго. Я возвращаюсь в дом, затем запираю входную дверь. Александра вздыхает и закатывает глаза. Когда мы усаживаемся, Хавьер обращается к Александре:

– Машина тебе нравится?

– Потрясающе! Мистер Кэшмен умеет исполнять желания.

– Правда?

Хавьер поворачивается ко мне и удивленно поднимает брови. Я знаю, что он хочет сказать:«Я думал, это я обеспечил лимузин», но все мои мысли только об одном. Александра думает, что я умею исполнять желания. А ведь все это время я думал, что поход в аквапарк был катастрофой.

– Что ж. – Хавьер явно не понимает, о чем я думаю. – Вперед, в Вашингтон!

Глава 17

Всю жизнь я старался поступать правильно. Но не всегда добивался успеха, и это факт. Но я старался. А еще я всю жизнь соблюдал законы – в буквальном смысле слова. Я никогда не переходил дорогу в неположенном месте и не проезжал на красный – по крайней мере, намеренно. Человек должен соблюдать законы. Стремление поступать правильно никогда не противоречило стремлению соблюдать закон. Но сегодня, когда я забрал Джейсона из дома и повез в Чикаго против желания его отца, эти стремления разошлись.

Похоже, сегодня поворотный момент моей жизни. Кто бы мог подумать, что поворотный момент наступит, когда мне будет сто лет?

Из дневника Мюррея Макбрайда

Лимузин трогается с места, кружит по району и выезжает на трассу. Мне кажется, мы должны ехать на восток, но, похоже, наше направление северо-запад.

– Мы где-то остановимся? – спрашиваю я.

– Вроде того, – лукаво улыбается Хавьер. – Думаю, вы одобрите.

Александра восторженно смотрит в окно. Через пятнадцать минут я понимаю, что мы въезжаем на территорию небольшого местного аэропорта. Похоже, Хавьер организовал для нас перелет на вертолете. Но все еще лучше. На взлетной полосе единственный самолет. С эмблемой чикагской команды.

– Серьезно? – спрашиваю я.

– У команды есть самолет. И мы им пользуемся… – Хавьер пожимает плечами, словно это совершенно естественно.

Лимузин подъезжает к самолету, мы выходим (на сей раз я не забываю свой кислород) и поднимаемся на борт. Внутри не салон, а нечто вроде небольшой квартиры. Большой прямоугольный стол, шесть кожаных кресел вокруг. Чуть дальше еще более удобные кресла и два больших телевизора.

Александра

– Вау! Вы просто превзошли себя! Спасибо, Хавьер!

– Мы не можем, – говорит Александра. – Пока не можем.

Нам с Хавьером кажется, что она сошла с ума, но у Александры собственный план. Она отодвигает форму и мяч в сторону и спрашивает:

– Сколько может пролететь этот самолет без дозаправки?

– Не знаю, – отвечает Хавьер. – Несколько сотен миль, полагаю.

– Отлично, – кивает Александра. – Потому что нам нужно в Даллас.

– Что?! – хором восклицаем мы с Хавьером.

– Я планировал лететь в Вашингтон, – говорит Хавьер. – Таким же было твое желание, верно?

– Да. – Александра все еще рассматривает предметы на столе. – Но ведь план можно изменить, верно? Нам действительно нужно сделать небольшую остановку.

– В Далласе? – Я никак не могу понять ее логику.

– Да. То есть в Форт-Уэрте.

– Зачем? – спрашивает Хавьер.

– У меня там встреча. Ну то есть типа того…

Хавьер озадачен – а кто бы не был озадачен на его месте? Он был звездой Высшей лиги, зарабатывал миллионы долларов в год, потом стал руководителем, принимающим решения о развитии команды. Двадцать лет им любовались, восхищались, ему подчинялись. И вот одиннадцатилетняя девочка командует, куда лететь частному самолету, который он так щедро ей предоставил.

– Послушай, Александра, – говорю я, не желая подвергать щедрость Хавьера такому испытанию, – мы не можем просто попросить Хавьера отвезти нас в Даллас без причины. Можешь объяснить, зачем тебе туда нужно?

– Это связано с моим пятым желанием. Помочь беднякам Эль-Ремате.

И этого Хавьеру достаточно. Он хлопает в ладоши и уверенно, как я и ожидал, говорит:

– Мы здесь, чтобы исполнять желания. Если тебе нужно в Даллас, мы летим в Даллас.

* * *

Всю дорогу Александра не отрывается от компьютера. Единственный раз она отвлекается, чтобы расстегнуть свою сумку, уколоть палец и проверить уровень сахара в крови. Потом она вытаскивает фруктовый батончик, съедает его и возвращается к компьютеру, словно это совершенно естественно. Конечно, для нее это нормально. Она каждый день делает это по несколько раз.

Я сижу рядом и пытаюсь осмыслить, каково это – жить с диабетом. Александра ни дня не проводит без анализов, никогда не забывает про инсулин, никогда не позволяет себе расслабиться больше чем на несколько минут. Вся ее жизнь в буквальном смысле слова зависит от этого.

Я задумываюсь о ее будущем и о том, что могу сделать на предстоящем слушании.

Главное – найти адвоката, который согласится защищать их бесплатно, потому что бесплатный адвокат нелегальным мигрантам не положен. Может быть, мне следовало сделать больше, но поездка организовалась так внезапно. Да и время у нас есть. Слушания будут только на следующей неделе, а поездка уже сегодня.

Я решаю заняться иммиграционными адвокатами вечером, после бейсбола. Может быть, выйду в интернет и поищу других адвокатов, которые могут взяться за бесплатную защиту. В крайнем случае я могу обсудить с Хавьером возможность оплатить услуги адвоката, но мне не хочется этого делать, если есть возможность найти бесплатного специалиста. Хавьер и без того сделал очень много.

Потом мои мысли (вполне предсказуемо) перескакивают на то, о чем мне не хочется думать: Рейчел. Интересно, где она, чем занимается – и, главное, с кем. Чтобы не свихнуться, я резко поднимаюсь и иду в уборную. Несколько минут плещу в лицо холодной водой, но избавиться от этих мыслей полностью так и не удается.

И тут самолет садится в небольшом аэропорте близ Форт-Уэрта.

– Сколько времени тебе нужно? – спрашивает Хавьер. – Помни, что ты должна спеть гимн перед вечерней игрой. Может быть, все отменить? Сказать, что сегодня мы не сможем? Но не уверен, что нам удастся договориться на другое время.

– Это недолго, – отмахивается Александра. – Если мы потратим минут сорок, то успеем?

Хавьер поднимает глаза, словно что-то подсчитывая:

– Думаю, да.

– Отлично! Тогда поспешим.

Выходя из самолета, Александра захватывает форму и мяч. Я вижу, что Хавьеру хочется возразить – все нужно оставить, чтобы не потерять. Уверен, эти предметы для болельщиков имеют огромную ценность. Но он не успевает ничего сказать. Александра уже спускается по трапу и садится в поджидающую машину.

Это снова лимузин. Уж и не знаю, ездит ли Хавьер в обычных машинах. Александра дает водителю адрес, тот вбивает его в навигатор. Через пятнадцать минут мы останавливаемся перед офисным зданием и складом.

– Ну, все готовы? – восклицает девочка.

– Готовы к чему? – озадаченно спрашивает Хавьер.

– А, да, я не объяснила. Это торговые переговоры, а вы, ребята, мои козыри. – Она смотрит на меня и добавляет: – Ну, главным образом Хавьер, но мистер Кэшмен может показать фокус или что-то в этом роде. Это может помочь.

Фокус? Понимает ли она, что магия – это иллюзия и отвлечение, а не умение доставать кроликов из ниоткуда. Я не могу просто «сделать фокус» без своего оборудования. Но я настолько поражен тем, как она говорит – как взрослый бизнесмен, а не как одиннадцатилетняя девочка, – что просто не нахожу, что сказать.

Александра, держа в руках форму и мяч, выскакивает из машины и бежит к зданию. По крайней мере, она не бросает их где попало. Я вставляю в нос канюлю, чтобы дышать кислородом, и прихватываю с собой концентратор. Мы с Хавьером следуем за Александрой, а она входит в здание и подходит к стойке.

– Я хочу видеть Патрика Рамси, – говорит она.

– У вас назначена встреча? – с подозрением спрашивает секретарь.

– Вообще-то нет, но я думаю, он захочет меня принять.

Александра мельком смотрит на меня, потом переводит взгляд на Хавьера. Секретарь пристально смотрит на него, словно пытаясь узнать.

– Минутку, – произносит она. – Узнаю, свободен ли мистер Рамси.

Мы стоим в приемной, не представляя, что делаем здесь. Похоже, знает это только Александра.

– Где ты научилась так разговаривать? – тихо спрашиваю я. –«Думаю, он захочет меня принять».

Александра одаряет меня широкой улыбкой:

– Я смотрела телешоу «В бассейне с акулами». Подождите, это еще не самое лучшее! Я почерпнула оттуда гораздо больше.

Секретарь тихо разговаривает по телефону, поглядывая на нас. В конце концов она кладет трубку и говорит:

– Вам повезло. У мистера Рамси есть пять минут. Проходите.

Она указывает на коридор, и Александра устремляется туда. Я смотрю на секретаря и пожимаю плечами, показывая, что и сам не понимаю, в чем дело.

Александра подходит к двери кабинета, стучит и распахивает ее. Мы с Хавьером следуем за

– Мистер Рамси, – произносит Александра, подходя к большому столу и пожимая руку крупному мужчине. – Спасибо, что приняли нас.

Хозяин кабинета – типичный «синий воротничок»: аккуратная рубашка заправлена в джинсы. Перед нами явно человек дела.

– Добрый день, – голос мистера Рамси звучит очень неуверенно. – Чем могу вам помочь?

– Я Александра Лопес. Мы общались по электронной почте.

Мистеру Рамси не удается скрыть изумление:

– Простите, я думал, вы старше.

– Я хочу обсудить цену доставки металла в Эль-Ремате.

– Как я уже писал, стоимость доставки материалов в такой маленький городок высока. Слишком уж он далеко.

– Мы говорим об Эль-Ремате. Вы правы. Но, как я писала, вы можете доставить материалы самолетом в Белиз-Сити. Он гораздо ближе к Эль-Ремате.

Мистер Рамси явно быстро утомился от этого разговора.

– Да, но, как писаля, тогда придется пересекать границу и оплачивать пошлину за перемещение металла между странами.

– И это верно. – Александра явно не намерена отступать. – В своем письме вы описали мне эту ситуацию. Но я хочу обсудить иные условия соглашения.

Эта девочка точно смотрела «В бассейне с акулами». Она поворачивается и многозначительно смотрит на Хавьера, который вообще ничего не понимает. Мистер Рамси, которого девчонка застала врасплох, впервые переводит взгляд на Хавьера. Он щурится, пытаясь что-то понять, а потом вытаращивает глаза:

– Вы…

Он похож на человека, проглотившего очень, ну очень острый перец.

– На сайте компании я прочла вашу биографию, – поясняет Александра. – Вы родились и выросли в Чикаго. Истинный болельщик «Кабс». Что ж, истинный болельщик, познакомьтесь с главной звездой команды, Хавьером Гонсалесом.

Рамси застывает на месте, не отрывая взгляда от Хавьера. Кажется, его вот-вот хватит удар. Наконец он выходит из-за стола и пожимает ему руку, все еще глядя на того так, словно не верит, что все это происходит в реальности.

– Ваш хоумран в шестой игре Кубка, – говорит он. – Никогда в жизни так не орал! Жена прибежала – она решила, что я наступил на гвоздь.

По улыбке Хавьера я понимаю, что ему приятно.

– Спасибо, – благодарит Хавьер. – Это было веселое время.

– Веселое?! Тот финал был одним из величайших моментов моей жизни!

И тут в дело вступает Александра. Уверен, она абсолютно точно оценила ситуацию. Марк Кьюбан [2] был бы впечатлен.

– Один визит Хавьера Гонсалеса в ваш офис, – говорит она и выкладывает на стол форму и мяч. – Одна форма с автографом Хавьера Гонсалеса. И один мяч с автографом Хавьера Гонсалеса. В обмен вы доставляете металл через Белиз по заранее оговоренной цене.

Мистер Рамси медлит. По нахмуренным бровям я понимаю, что сделка ему не очень нравится. И тут низким баритоном заговаривает Хавьер:

– Это очень много значит для детей Эль-Ремате. И для меня. Давайте считать это личной услугой, хорошо?

И дело сделано.

– Решено!

Мистер Рамси хватает форму и начинает жадно рассматривать ее.

– Это потрясающе! – восторгается он.

Ему наверняка хотелось бы поговорить с Хавьером о важных моментах его карьеры, но Александра – человек дела. Она протягивает мистеру Рамси руку и говорит:

– Итак, мы договорились?

Мистер Рамси пожимает ей руку, не выпуская формы:

– Договорились.

– Отлично! А теперь извините, нам нужно спешить. Вечером у нас бейсбольный матч.

Глава 18

Ночью я похитил ребенка. По крайней мере, так это называет отец Джеймс. Вообще-то это не похищение. Джейсон сам хотел поехать. И Тиган тоже.

Я всегда любил приключения. Прошли десятилетия с того времени, когда они были в моей жизни, но это не означает, что я изменился. Я просто состарился. Но посмотрите-ка на меня сейчас. Я отправился в приключения с парой десятилетних детей. Никогда не знаешь, что уготовит тебе Господь.

Из дневника Мюррея Макбрайда

В самолете мы усаживаемся вокруг стола, и атмосфера становится еще более радостной, чем раньше, если такое вообще возможно.

Александра гордо выпячивает грудь, как истинный победитель.

Хавьер торжественно откупоривает бутылку шампанского для нас и игристый яблочный сок для Александры. На мгновение я представляю, каково это – быть чемпионом. Собираю всю силу воли, чтобы не схватить бутылку и не устроить настоящий фонтан.

Праздничное настроение слегка омрачает Александра. Она выходит из уборной и говорит, что устала и ей нужен инсулин. Она делает укол в живот и сворачивается в кресле клубочком. Все дело в диабете, но я никогда еще не видел ее такой вялой. После таких успешных переговоров я не могу понять, почему она такая вялая, словно не может поднять головы. Я подхожу и беру ее за руку:

– Эй! Все хорошо?

Александра пожимает плечами и отворачивается к окну, за которым плывут большие белые облака.

– Тебе нехорошо? Позвонить папе?

– Нет, – отвечает она, не отрывая глаз от облаков. – Дело не в этом.

– Тогда что случилось?

Она смотрит на меня большими, полными слез глазами. Вид у нее самый несчастный. Потом она достает из кармана мобильник, несколько раз проводит по экрану и передает мне. Я узнаю имена тех, кто был с нами в аквапарке. Весь экран заполнен сообщениями. Я читаю два из них.

Да! И в следующий раз Алекс не будет нас тормозить своими страхами!!!

Серьезно! Она перепугалась до смерти!!!

Я такого никак не ожидал. Девочки отлично провели время в аквапарке и прекрасно ладили друг с другом, а теперь сплетничают за спиной? Но потом я понимаю, что вовсе не за спиной. Александра тоже состоит в чате. Не знаю, может быть, это просто неудачные шутки, а может быть, детская жестокость. В любом случае Александра расстроена.

Очень долго она вела себя как взрослая, говорила как бизнесмен, а не маленькая девочка. Трудно поверить, что человек, только что сделавший то, что сделала она, может так обидеться на детские подколки. Но ведь она действительно ребенок. Да, она способна на многое, но все равно она всего лишь одиннадцатилетняя девочка.

Через несколько минут Александра засыпает и просыпается, лишь когда самолет садится в Вашингтоне. Отдых пошел ей на пользу. Как только она вспоминает, где находится, тут же вскакивает с кресла, словно никогда не чувствовала себя лучше. И обидной болтовни в чате как не бывало.

Мы выходим из самолета, чувствуя, что мир у наших ног. Нас снова ожидает лимузин. Впервые за много дней у меня не болит грудь.

И нас ждет не только лимузин. Возле машины стоит человек, которого я никак не ожидал увидеть в Вашингтоне. Рейчел.

Я увидел ее еще из самолета. Я прижимался носом к стеклу и щурился,

Чтобы произвести впечатление, я вытаскиваю канюлю из носа, подхватываю концентратор и выхожу. Но, подходя к Рейчел, не знаю, как поздороваться. Обнять? Поцеловать? Пожать руку?

Но мне не приходится принимать решение. Она сама подходит и обнимает меня. Если бы у меня была такая возможность, я всю жизнь провел бы в этих объятиях. Но через минуту (слишком быстро!) она целует меня в щеку и отстраняется.

– Прости, – говорит она, но ничего не объясняет.

Я хочу спросить, но не знаю, как это сделать. Рейчел неловко переминается с ноги на ногу, поглядывая на Хавьера и Александру, а те делают вид, что не смотрят на нас. Потом она качает головой, понимая, что выглядит смешно.

– Честно говоря, я скучала по тебе сильнее, чем ожидала. Я просто не могла избавиться от мыслей о тебе. О тебе и Александре. О том, что ты делаешь для нее. И о том, что я чувствую рядом с тобой.

Она снова умолкает, словно осознавая последнюю возможность отступить.

– Я не хочу, чтобы ты умер, Джейсон, – она гладит меня по щеке. – Но что бы ни случилось, что бы ты ни решил, я хочу быть с тобой столько, сколько получится. Я просто хочу быть с тобой.

Мне многое хочется сказать, но из-за Далласа мы выбились из графика. До начала матча между «Вашингтон Нэшнлз» и «Сент-Луис Кардиналз» всего час. А нам еще нужно доехать до стадиона по пробкам. Поэтому я ничего не придумываю, просто целую Рейчел, пытаясь вложить в поцелуй всю свою страсть.

– Нам нужно спешить, – говорю я задыхаясь.

– Знаю. Я разговаривала с Хавьером по телефону.

– Ты разговаривала с Хавьером?! Но как?

– По твоему телефону. – Рейчел явно довольна своей хитростью.

– А как ты…

– Когда ты был в ванной.

– Но мой пароль…

– А… пароль… 1234 – не самый надежный, – смеется она.

Услышав свое имя, Хавьер хлопает меня по плечу. Он заканчивает телефонный разговор и убирает мобильник во внутренний карман.

– А как бы она узнала, что вы будете здесь? По волшебству? – Он улыбается своей фирменной улыбкой. – Я поговорил с «Нэшнлз» и сообщил, что мы едем и прибудем вовремя. Но впритык. Нам нужно спешить.

И мы спешим. Ну, по крайней мере, спешит водитель лимузина. Ну то есть я так думаю. Я слишком занят восторженным осознанием простого факта, что в моей руке рука Рейчел. Время для меня буквально летит. Я вообще не вижу ничего вокруг. Когда мы оказываемся на стадионе, предматчевая суматоха в самом разгаре. Нам нелегко пробраться сквозь толпу и поставить машину на небольшую парковку внутри стадиона. До выступления Александры всего десять минут.

– Тебе нужно надеть это, – Рейчел протягивает мне канюлю концентратора.

Я подчиняюсь с неохотой, хотя и понимаю, что она права.

– Ты готова? – спрашиваю я Александру.

–Разве ты не видишь?– с широченной улыбкой поет она.

Звучит неплохо. Конечно, она не поп-звезда и не оперная дива, но для ребенка очень даже неплохо. Мне становится легче. Пока я занимался разными делами, у меня просто не было времени задуматься, как все пройдет. Может, и у Александры тоже, ведь все ее мысли были о поставке материалов в Гватемалу. Впрочем, может, это и к лучшему. У нее не было времени на нервные размышления, поэтому она просто выйдет, споет – и дело будет сделано, прежде чем она успеет испугаться.

У машины нас встречает представитель «Нэшнлз». К Александре он обращается «мисс Лопес».

Александра краснеет, а представитель ведет нас по коридорам мимо многочисленных кабинетов. Наконец мы оказываемся в туннеле, в конце которого ярко светит солнце. Мы идем на свет, крики зрителей становятся все громче. И вот мы уже видим идеально зеленый газон под ярким солнечным светом.

– О-о-о! – восклицает Александра и впервые укорачивает шаг.

Но она преисполнена решимости исполнить свое желание, поэтому продолжает идти вперед, словно на автопилоте.

Представитель команды смотрит на часы. Он поправляет микрофон на лацкане и что-то говорит. Сквозь хрип пробивается ответ. Наш проводник кивает Александре.

– Одна минута, – предупреждает он. – Ваше имя объявят по радиотрансляции, вы выходите и поете.

Александра судорожно кивает. Мне кажется, нервы наконец взяли свое. И тут же над стадионом разносится громовой голос:

– Болельщики, пожалуйста, все внимание на поле…

Хавьер поднимает руку, чтобы дать Александре пять, девочка несколько долгих мучительных секунд смотрит, потом хлопает его по ладони. Я наклоняюсь к ней, и мы вместе смотрим на поле.

– Что думаешь? Все хорошо?

Александра делает глубокий вдох.

– Я в Америке, – произносит она. – И я могу сделать все!

С этими словами она выпрямляется, решительно шагает по туннелю и выходит на свет. Не знаю, как она, но мои нервы на пределе. Я делаю глубокий вдох, сжимаю руку Рейчел, и мне становится чуточку легче.

Аплодисменты болельщиков трудно назвать громовыми. Никто не знает певицы Александры Лопес. Но когда люди видят перед собой девочку-школьницу, аплодисменты становятся громче. С моего места видна точка, где она будет петь, и небольшой кусочек трибун. Но потом представитель команды ведет нас вперед. Мы с Хавьером и Рейчел выходим из туннеля и останавливаемся у первой базы.

Как только я оказываюсь на стадионе, мир меняется. Словно на представлении распахнулся занавес, и ты впервые увидел тысячи зрителей. Вот только здесь не три-четыре, а сорок четыре тысячи человек. Рядом с этим стадионом любая моя площадка выглядит просто карликом.

Александра подходит к микрофону. Она кажется совсем крохотной. Она оглядывается на меня, но я не знаю, что сделать. Она совсем одна на этом островке. Когда она оглядывается еще раз, я поднимаю большие пальцы. Александра закусывает нижнюю губу.

– А теперь, – гремит голос над стадионом, – пожалуйста, встаньте и снимите головные уборы, чтобы спеть национальный гимн.

На стадионе наступает оглушительная тишина. Если бы на месте Александры был я, я бы повернулся, закрыл голову руками и убежал по туннелю. Но она не такая. Она подходит к микрофону, делает глубокий вдох и начинает петь без сопровождения.

О, скажи, видишь ли ты в первых солнца лучах…

Эта девочка уже удивляла меня много раз. Она стойко противостояла предубеждениям, победила страх высоты, за короткий срок много сделала для городка Эль-Ремате, но еще ни разу я не был ею так горд, как сейчас, когда она поет национальный гимн Соединенных Штатов.

Лицо ее сияет. Глаза закрыты. Голос не идеальный, но это делает ее выступление еще более трогательным. Она – такая,

Она американка.

Когда она поет о «красных всполохах ракет», у меня перехватывает горло. Все знают, как трудно спеть эту строку в музыкальном отношении. Я не раз слышал, как в этом месте срывались многие голоса. Но Александра все преодолевает. Она уже поет не в душе. Она вкладывает в пение всю себя, и это прекрасно.

Рядом со мной Хавьер. Я смотрю и вижу, что он горд так же, как и я. Правая рука прижата к сердцу, суровое лицо смягчилось. Я высвобождаю руку и обнимаю Рейчел за плечи, любуясь ее красотой.

А потом происходит нечто странное. Все одновременно: но сначала я замечаю, как меняется лицо Рейчел. Она напрягается словно от удара. И в тот самый момент я осознаю другую перемену.

На стадионе совершенно тихо.

Я смотрю на Александру и вижу страх на ее лице. Подбородок прижимается к микрофону, словно она готова петь дальше. Но звука нет. И я с ужасом сознаю – она забыла слова.

Несколько голосов, что подпевали ей, стихают, и на стадионе наступает полная тишина.

В микрофоне раздается громкий, испуганный вздох. На верхней трибуне что-то громко падает. И этот звук выводит Александру из транса. Она мгновенно приходит с себя и начинает с того места, где остановилась, повторяет последнюю строку.

И красные всполохи ракет! И бомб разрывы в воздухе… И красные всполохи ракет…

Она снова останавливается, не в силах продолжать. Почему-то разум не подсказывает ей слова, снова и снова повторяя одну и ту же строку. Она снова останавливается и замирает, словно статуя. Если бы сейчас на стадионе кто-то уронил спичку, это услышали бы все.

«Подтверждали в ночи!– мысленно твержу я. –Подтверждали в ночи!»

Кто-то из зрителей громко подсказывает слова, но Александра в панике ничего не слышит. Она зачарованно смотрит на микрофон. Это самый мучительный момент моей жизни. Тишину нарушает лишь негромкий кашель на верхней трибуне.

Александра опускает глаза и закрывает их ладонями. Вытирает слезы. И это заставляет меня действовать. Я должен увести ее, увести обратно, в безопасный туннель.

Я выдергиваю из носа канюлю и пытаюсь бежать, не сознавая себя. Но без кислорода я даже иду с трудом. Оказавшись перед сорока четырьмя тысячами болельщиков, я стараюсь вести себя уверенно, надеясь, что выгляжу естественно.

Я подхожу к Александре, кладу руку ей на плечо. Она закрыла глаза руками и не видела, что я приближаюсь. От моего прикосновения она вздрагивает. Мы смотрим друг на друга, и я вижу все. Разочарование. Злость на себя. И главное, страх. Лишающий сил страх.

– Пойдем, – шепчу я.

Я пытаюсь утянуть ее за собой, к туннелю. К безопасности. Но она не двигается. Я смотрю на нее, она отчаянно трясет головой. И я, к ужасу своему, понимаю, что она не собирается оставлять это дело незаконченным.

На меня накатывает жуткий страх сцены – никогда прежде я не испытывал ничего подобного. Я выступал сотни раз, но у меня всегда был план. Я всегда был уверен в себе. Я никогда не выходил перед множеством зрителей, не зная, что делать, не думая, позволит ли мое сердце закончить выступление.

Но сейчас важно, что Александра ничего этого не знает. Я выдавливаю из себя улыбку, киваю и подхожу к микрофону, стоя плечом к плечу с девочкой. Я искоса посматриваю на нее, делаю глубокий вдох.

И красные всполохи ракет!

Голос мой дрожит, пою я не фальшиво. И голос мой совсем не гармонирует с голосом Александры. Мы похожи на двух малышей, поющих невыученную песенку. Отчаянно желая помочь Александре, я забыл, как ужасно пою.

Но уже слишком поздно, и мы, сознавая, как ужасно поем, продолжаем петь гимн.

И бомб разрывы в воздухе

Подтверждали в ночи, что наш флаг

оставался там.

Мы преодолели сложное место. Когда я запел вместе с ней, Александра быстро вспомнила слова. Но на паузе, когда мы оба берем дыхание, я думаю, что стоило бы на этом и закончить. Мы поем ужасно. Абсолютно кошмарно. В том, что мы поем, невозможно узнать «Звездно-полосатый флаг» – так плохо у нас получается. Наши неслаженные голоса звучат отвратительно.

Но Александра этого не понимает. Широкая улыбка возвращается на ее лицо. По ее глубокому вдоху я понимаю, что следующие строки она пропоет в полную силу.

И я остаюсь рядом с ней.

О, скажи, усыпанное звездами полотнище

все еще реет?

Удивительно! Поем не только мы с Александрой. Все болельщики поют с нами, и их поддержка помогает нам. На последней строке к нам присоединяется весь стадион, все в полный голос поют вместе с маленькой девочкой, стоящей на поле.

Над землей свободных и домом храбрых?

Никогда в жизни не слышал я таких оваций. На стадионе нет человека, который не вскочил бы на ноги с восторженным криком, хлопая изо всех сил. Если такой и есть, я его не вижу.

Александра кружится от восторга. На глазах ее слезы, но она больше не прячет лицо. Громовой голос вновь разносится над стадионом:

– Александра Лопес! Аплодисменты!

И люди хлопают еще громче. Александра кланяется, посылает воздушные поцелуи, а потом поднимает руки над головой и триумфально сжимает кулаки.

* * *

Выступление Александры сделало ее звездой бейсбольного матча. Мы пробираемся на свои места в пятом ряду прямо за тем местом, где она выступала, и одна стоячая овация вспыхивает за другой. В одном секторе болельщики узнают ее и встают, чтобы приветствовать громкими криками. Как только это замечает соседний сектор, люди тоже встают. По стадиону проходит настоящая волна признания.

Александра воспринимает все это как должное, с типичным для нее спокойствием. Я не считаю себя звездой – моя известность ограничивается стенами театра, где я выступаю в конкретный вечер. Напротив, я всегда считаю себя притворщиком. Людям нравится магия, а вовсе не я. Когда кто-то показывает, что приветствует именно меня – когда кто-то говорит «Я люблю вас, Просперо» или просит автограф, – я всегда чувствую себя неловко.

Александра не такая. Она грациозно раскланивается с болельщиками. А волна признания? Кажется, что она всю жизнь готовилась к этому моменту. Заметив, как элегантно и естественно раскланивается Александра, Рейчел изумленно смотрит на меня.

Конечно, в современном обществе слава – странная вещь. Всем хочется увидеть падение сильного, и я рад, что именно

Оказывается, что пятнадцати минут вполне достаточно. После начала второго иннинга [3] Александра поворачивается на своем трехсотдолларовом месте и говорит, что ей скучно и она готова уйти. Хавьеру и в голову не могло прийти, что кто-то захочет уйти с бейсбола до конца матча. Особенно за семь с половиной иннингов до конца. Он говорит, что останется, а мы можем воспользоваться лимузином. Мы договариваемся встретиться в «Хилтоне» и поужинать вместе.

– Джейсон, – говорит он мне. – Я позвонил нашему конгрессмену, как вы и просили. Его не было на месте, и я не смог с ним поговорить. Но секретарь сказал, что сегодня будет голосование. Церемониальное, не за реальный закон. Но голосование связано с иммиграцией и намечено на сегодня. Большего он не знает. Но, может, Александра сможет посмотреть? Может, этого будет достаточно для исполнения желания?

– Может быть. Спасибо, Хавьер, вы – потрясающий друг.

Он улыбается своей идеальной улыбкой. Мы с Рейчел и Александрой собираем вещи, извиняемся и пробираемся к выходу мимо изумленных болельщиков, которые с трудом нас пропускают. Я снова начинаю дышать кислородом. Мы выходим под гром аплодисментов.

На полпути мне нужно остановиться, чтобы отдышаться. Неудобно, конечно, но было бы еще хуже, если бы Александра не обернулась, чтобы помахать толпе. Она отлично отвлекла от меня внимание.

Заметить неладное можно только вблизи, но я и нахожусь рядом, поэтому замечаю. Раскланявшись с толпой, Александра болезненно морщится. Мне кажется, что она устала от внимания, но она берет меня за руку и тянется ко мне, словно чтобы что-то сказать.

– Можем мы немного прогуляться?

Я достаточно часто играл с Мюрреем в видеоигры, чтобы понять, что это значит, и молча веду Александру к выходу со стадиона. Она искоса посматривает на Рейчел. Я понимаю, что они недостаточно хорошо знакомы. Рейчел – чуткая девушка, и она сразу же говорит:

– Я зайду в сувенирный киоск, а потом вас догоню.

Она уходит, а мы с Александрой выходим со стадиона на Потомак-авеню и идем вдоль реки Анакостия. Из-за моего сердца мы идем так медленно, что почти никуда не уходим. Через несколько долгих минут Александра наконец заговаривает:

– Вы когда-нибудь думали, почему находитесь в одном положении, а другие – в совершенно другом?

– Постоянно.

Впервые в жизни я думаю о наших с Мюрреем разговорах иначе, чем раньше. Тогда я был постоянно зациклен на собственных мыслях, чувствах, страхах, вопросах. Я никогда не задумывался, как наши разговоры влияли на Мюррея. Но теперь я об этом думаю, потому что вопрос Александры вскрыл то, с чем я жил двадцать лет: почему Тиган умерла, а я остался жить.

– Это же глупо, правда? – спрашивает Александра. – Ну почему я родилась в Гватемале, а не в Иллинойсе? И чем я заслужила то, что оказалась в Штатах, хотя многим это не удалось? Даже моей собственной матери. Я ничего не сделала, чтобы это заслужить. Почему все так происходит? Кто решает?

– Не знаю, – отвечаю я, ощущая огромную любовь к Мюррею. Ему я тоже задавал вопросы – больно ли умирать, почему я родился с больным сердцем, – на которые дать ответ было так же невозможно, как и на вопросы Александры.

Девочка искоса смотрит на меня, пытаясь незаметно глянуть на мою грудь:

– Вы когда-нибудь сожалели? О том, что у вас сердце подруги?

– Каждый день.

Мне очень хочется оставить все как есть. Я каждый день спрашивал, почему так произошло. Мне хотелось бы вернуть ей сердце. Хотелось бы, чтобы Тиган жила. Но, вспоминая, как Мюррей отвечал на мои вопросы и что я чувствовал тогда, я понимаю, что нужно ответить иначе. Нужно хотя бы попытаться.

– Если бы все мы сожалели о сделанном, в мире не было бы самого важного, сильного и благородного, что есть у людей.

– Чего же?

Кажется, что Александра хватается за соломинку.

– Благодарности.

Александра кивает. Она меня понимает. Мы идем дальше, и она говорит:

– Мне хотелось бы испытывать благодарность. Но я так боюсь. И… Я не знаю, как это назвать… Я хочу, чтобы люди в Гватемале жили лучше, потому что я живу здесь хорошо, хотя заслуживаю этого не больше, чем они.

– Ты говоришь о другом важном, сильном и благородном чувстве. И его многим не хватает, как не хватает благодарности.

– О чем?

– О сочувствии.

Александра снова кивает, так же как раньше.

– Благодарность и сочувствие. Вместо страха и вины. Звучит неплохо. – Мы идем дальше, и она добавляет: – А когда-нибудь мне станет легче?

Мне хочется ответить, но, как бы я ни старался, я не могу сказать ей ту ложь, которую она так хочет услышать.

Глава 19

Я только что разговаривал с Джейсоном о смерти и устал больше, чем обычно. Жребий, что выпал этому мальчишке… Это несправедливо, вот что. Хотелось бы мне сделать для него больше. Но я могу лишь выполнить его желания из списка, так что на этом и сосредоточимся.

Не знаю, как он собирается пробежать хоумран на «Ригли» и стать супергероем… О чем я только думал, собираясь помочь ему с этим? Но если он исполнит свои желания, должно произойти нечто абсолютно неожиданное.

Из дневника Мюррея Макбрайда

После нашего разговора я замечаю, что Александра изменилась. Ее походка становится тяжелее, говорит она медленнее. Даже плечи ссутулились под неким невидимым грузом.

Я знаю, что это за груз: мои слова. Отсутствие поддержки. Но я всегда ценил в ответах Мюррея честность, даже если хотел услышать нечто другое. И я хочу сделать для Александры то же самое.

Мне кажется, нам нужно вернуться к стадиону, но понимаю, что Александре это не интересно, и мы продолжаем идти дальше. К Национальной аллее. Похоже, мы исполнили два желания: аквапарк и национальный гимн. К концу дня, если все пойдет хорошо, мы исполним четыре из пяти, а пятое – помощь жителям Эль-Ремате – уже осуществляется. И я собираюсь заняться четвертым желанием – экскурсией по Вашингтону. Мы направляемся к монументу Вашингтона.

Когда мы подходим, Александра уже забывает о нашем разговоре. Стойкость этой девочки поражает. Она уже не думает о чувстве вины, ее полностью захватило то, что она видит перед собой.

Я задумываюсь о ее жизни. Я так мало о ней знаю, но сейчас вспоминаю, что она никогда не выезжала из Лемон-Гроув. Странно,

– Посмотрите, мистер Кэшмен, – Александра тянет меня за рукав. – Туда можно войти.

– Я знаю. Как это ни странно, но там есть лифт. И можно подняться на самый верх.

– Ну конечно, – саркастически смеется Александра.

– Честное слово. Пойдем посмотрим, где продают билеты.

Мы идем в кассу, но там висит табличка: «На сегодня все билеты проданы». По телевизору в кассе показывают игру «Нэшнлз», на которой мы только что были. Женщина за стойкой снова и снова твердит туристам, что все правильно и билетов на сегодня больше нет.

– Извини, – говорю я Александре. – Нужно было подумать заранее. Заказать билеты до отъезда.

– Ничего, – отвечает она. – Мне достаточно просто увидеть. Да и вообще, я боюсь высоты. О, посмотрите-ка!

Она указывает на телевизор, где показывают бейсбол. И если присмотреться, мы видим Хавьера и рядом с ним три пустых места.

– Подождите-ка! – восклицает женщина за стойкой. Она смотрит на Александру, потом переводит взгляд на телевизор и снова на девочку: – Вы не та девочка… Точно! А вы тот парень! С игры! Вы пели национальный гимн!

Я смущен, вспомнив, как плохо мы справились. Щеки у меня пылают. Александра же реагирует совершенно по-другому. Она выпрямляется и сообщает кассирше, что мы впервые пели национальный гимн публично. Словно это не было очевидно.

– Поразительно! – восхищается женщина. – Ребята, а как насчет того, чтобы подняться наверх?

– Правда?! – Александра не в силах сдержать восторга. – Это было бы просто замечательно!

К неудовольствию присутствующих, кассирша вручает нам два билета – до подъема пять минут.

– Это мои личные билеты, – объясняет она. – Но мои друзья поймут – они все равно опаздывают.

Я искренне благодарю и беру билеты. Мы подходим к основанию монумента, проходим через металлоискатель, и вот мы уже в лифте, который несется наверх.

Александра судорожно вцепилась в мой рукав. Чем мы выше, тем сильнее ее хватка. Когда мы оказываемся наверху и двери открываются, она выскакивает из лифта, бежит к окну и прижимается носом к стеклу. Конечно, она полностью победила свой страх высоты. По крайней мере, когда имеется стекло. Я смотрю на нее, и в груди моей разгорается чувство, которое не раз возникало после нашей первой встречи. Смесь счастья и страха. Сердце подсказывает, что нужно сосредоточиться на моменте, и я изо всех сил стараюсь. Подхожу к Александре, указываю на то, что знаю. Капитолий, Белый дом, а с другой стороны мемориал Линкольна.

– Кто все эти люди? – спрашивает она, указывая на большую толпу на Национальной аллее.

– Не знаю. – Я прищуриваюсь, смотрю на сцену и читаю плакат:«Музыкальный фестиваль иммигрантов и беженцев».– Похоже, это концерт. Хочешь посмотреть?

Я думаю, Александра с радостью уцепится за эту возможность, но она медлит:

– Думаете, там не будет иммиграционных агентов?

От этих слов во мне все холодеет. И я не впервые осознаю, как тяжело быть иммигрантом без документов. Меня никто не может ни задержать, ни депортировать без веской причины, и я воспринимаю это как должное. Александре такая роскошь недоступна.

– Не бойся, – подбадриваю я. – Держись за меня, и все будет в порядке. Обещаю.

Мы еще несколько минут любуемся городом с высоты, потом спускаемся и вливаемся в толпу. Из гигантских динамиков гремит регги. Оглядываясь вокруг, я понимаю, что никогда еще не находился в столь разношерстной толпе. Вокруг меня поют, танцуют и улыбаются люди с кожей всех оттенков черного и коричневого. Александра тоже пританцовывает, качая головой в такт музыке и кружась. Я замечаю, что она съедает свой фруктовый батончик из поясной сумки, но это не мешает ей улыбаться и танцевать. Все вокруг рады видеть девочку такого возраста, и люди расступаются, чтобы ей было свободнее. Мы все ближе и ближе к сцене и вот уже оказываемся прямо под ней. Александра танцует. Я пытаюсь справиться с постоянной болью в груди и слежу за своим кислородным концентратором.

Александра кружится и приплясывает под совершенно незнакомую песню. Что-то среднее между роком и регги. Певец замечает ее и машет, приглашая на сцену. Не знаю, узнал ли он ее по трансляции бейсбола или просто считает, что людям будет приятно увидеть симпатичную девчонку. Я пытаюсь пробраться к ней, на случай если нужно будет помочь отклонить приглашение.

Но Александре помощь не нужна. Она явно привыкла к вниманию. Я не успеваю предложить уйти, а она уже вцепляется в сцену и поднимается наверх. У нее не получается, и она оглядывается на меня восторженно и радостно. Я слегка пожимаю плечами и подталкиваю ее, прилагая те малые силы, что у меня еще остались. Певец подхватывает Александру и втягивает ее на сцену.

На сцене Александра продолжает пританцовывать, хотя и не попадает в ритм. Но это неважно. Певцу это нравится. Группе это нравится. Всем собравшимся это нравится. Когда песня заканчивается, слушатели более восторженно приветствуют танцующую девочку, чем саму песню.

Певец наклоняется и о чем-то шепчется с Александрой. Они выжидают, чтобы толпа немного успокоилась. Все уже разгорячены, и на это уходит время. Александра продолжает что-то говорить на ухо парню. Я пытаюсь понять по губам, но мне это не удается. Впрочем, я и без того знаю, что она рассказывает, как забыла слова национального гимна. Наконец толпа немного успокаивается, и парень начинает говорить с характерным ямайским акцентом:

– Хочу представить вам Александру Лопес. – Толпа взрывается восторженными криками. – Сегодня она впервые выступила на бейсбольном матче «Нэшнлз». А теперь, прежде чем конгрессмен Маркес поведет наш марш к Капитолию на церемониальное голосование, я попросил Александру спеть еще раз. – Он обращается прямо к толпе: – Вы хотите это услышать?!

Толпа одобрительно кричит. Певец передает микрофон Александре. На сей раз она попадает в такт, и поет так же страстно, как и на стадионе. Слушатели любят ее. И она поет весь гимн, ни разу не сбившись. Когда она заканчивает, певец берет ее за руку, а женщина-конгрессмен – за другую. Они сводят ее со сцены и вместе идут к Капитолию. Меня сжимают со всех сторон. Я иду как могу, но мне трудно поспевать за маршем и не терять Александру из виду.

Не знаю, что будет, если я потеряю Александру. Как мне ее найти? А вдруг с ней что-то случится? Ведь я за нее отвечаю! У меня начинается паника. Сердце начинает болеть, я задыхаюсь. Мне приходится наклониться, упершись руками в колени, и сделать глубокий вдох. И все же я задыхаюсь. Грудь болит прямо

Боль не проходит, и это меня пугает. Я боюсь не за себя. Если я потеряю сознание, что станет с Александрой? Она уже далеко впереди, с людьми, которые ничего о ней не знают и не представляют, как вернуть ее тем, кто присматривает за ней.

Через несколько мучительных секунд боль стихает, я делаю глубокий вдох и пристально смотрю вперед.

Это снова напоминает мне о состоянии моего сердца – сердца Тиган. Мне не хочется об этом думать, но, похоже, выбора у меня нет. Я должен продержаться, чтобы выполнить желания Александры и выступить на слушаниях на следующей неделе. Что будет дальше, жизнь покажет. Но до этого времени я обязан продержаться.

Продолжая двигаться к Капитолию, я звоню Рейчел. Она сразу же отвечает:

– Привет! Как поговорили?

– Все нормально. – Я почти забыл, почему мы с Рейчел разделились. – Но Александра нашла себе новых обожателей. И теперь направляется с ними к Капитолию. Ты можешь встретить нас там?

Мне не хочется говорить о своем почти отказавшем сердце и о том, что я не вижу Александру. Рейчел соглашается встретить нас на ступенях Капитолия.

Нам обоим недалеко, и я вижу Рейчел на улице, прежде чем она замечает меня. Я предельно быстро добираюсь до нее и беру ее за локоть. Каждый раз, когда она на меня смотрит, я не могу поверить, как мне с ней повезло.

– Привет, – говорю я и целую ее в щеку.

Она улыбается, но когда смотрит на Капитолий, улыбка застывает на ее лице. Я смотрю в ту же сторону и сразу все понимаю. На огромном экране, установленном возле лестницы, крупным планом показывают улыбающуюся Александру. С обеих сторон ее поддерживают певец и женщина-конгрессмен.

– Это все на самом деле? – шепчет Рейчел.

– Спасибо, что присоединились к нам сегодня, – в микрофон говорит женщина-конгрессмен. – Музыка была прекрасна, танцы фантастические, а теперь пора голосовать.

Раздаются громкие приветственные крики, потом женщина продолжает:

– Да, это всего лишь церемониальное голосование, но оно имеет значение. Это однозначно покажет власть имущим, что мы, нация иммигрантов, готовы принимать тех, кто прибыл в нашу великую страну только что. – Она притягивает к себе Александру. – Сегодня со мной юная иммигрантка, которая только что пела национальный гимн.Еенациональный гимн. А сейчас эта девочка, Александра Лопес, мечтающая голосовать, как истинная американка, получит такую возможность. Она бросит мой бюллетень в палате представителей Соединенных Штатов.

Это немного меняет мои планы. Как бы много ни сделал для нас Хавьер, это желание Александра исполнит сама. Прежде чем я успеваю пробраться вперед, женщина-конгрессмен разворачивается и вместе с Александрой направляется в Капитолий. К счастью, оператор, который снимал Александру перед Капитолием, переключается на палату представителей. Пока что Александру я не вижу. Мне остается лишь смотреть и ждать, вцепившись в руку Рейчел.

И тут на экране появляются Александра и женщина-конгрессмен. Они входят в палату и садятся. Скрежет и хрип заставляют толпу недовольно заворчать, потом трансляция возобновляется. Членам конгресса зачитывают проект закона, но я пропускаю текст мимо ушей. Я пристально смотрю, как Александра разговаривает с разными законодателями, которые подходят, чтобы пожать ей руку. Мы с Рейчел наконец пробиваемся ко входу. Полисмен преграждает нам путь, показывая, что войти нельзя.

Я указываю на большой экран:

– Мы должны быть с этой девочкой. Я за нее отвечаю.

Поначалу полисмен настроен скептически, но, заметив панику в моем взгляде, вздыхает:

– Я должен вас обыскать.

Я поднимаю руки, и он тщательно обхлопывает меня в поисках оружия. Поняв, что я угрозы не представляю, он проделывает то же с Рейчел, а потом направляет нас к металлодетектору. Я смотрю на свой концентратор, потом вопросительно на охранника. Ему это не нравится, но он все же открывает проход и пропускает нас внутрь.

Мы спешим в палату представителей, где законодателей уже начинают вызывать одного за другим. Многие отсутствуют, и это напоминает, что голосование чисто церемониальное. И все же зал производит впечатление – огромные колонны, мраморные полы. Многие конгрессмены все же пришли, и атмосфера царит очень официальная и торжественная.

Александра сидит рядом с конгрессменом Маркес. Когда произносят имя Оливии Маркес, поднимается маленькая девочка, которая хочет быть американкой:

– За!

Голосование не прерывается. Ни оваций, ни аплодисментов. Но Александре нет до этого дела. Она стоит, расправив плечи, и буквально излучает гордость.

Поначалу ее возбуждение и гордость кажутся чрезмерными, но потом я вспоминаю ее слова, когда мы составляли список. Тогда она сказала, что голосование – это нечто самое американское, что только можно придумать. И мои плечи расправляются, словно я вижу, как она воплощает свою американскую мечту. Я держу Рейчел за руку, стараясь впитать все происходящее. Влиятельные люди в идеальных деловых костюмах стоят под куполом в окружении мощных готических колонн. И в центре маленькая девочка, исполняющая свое желание. Стать абсолютной американкой, насколько это доступно ребенку.

В такие моменты легко забыть о собственных проблемах и просто наслаждаться происходящим. Я вспоминаю, как бежал назад к машине Мюррея, поцеловав Минди Эпплгейт. И хотя все произошедшее впоследствии туманит воспоминания, я до сих пор помню свой восторг при виде моего мяча, перелетающего через стену на стадионе «Ригли».

Но эти сладкие воспоминания всегда омрачены горечью. Да, восторг. Но потом произошло иное. С высокими взлетами всегда так – раньше или позже гравитация тебя настигнет.

В кармане начинает вибрировать телефон, это сигнал тревоги. Словно будильник. Увидев на экране имя Хуана, я вспоминаю, что сейчас мы вырвались из реальной жизни, а сказка не может длиться вечно. Всегда приходится возвращаться на землю. Остается лишь надеяться, что приземление будет более мягким, чем у меня много лет назад.

Но, услышав голос Хуана, я понимаю, что этому не суждено случиться.

– Алло? – говорю я.

Голос Хуана напряжен, в нем слышатся слезы.

– Простите, мистер Кэшмен, – говорит он. – Мне очень, очень жаль…

Боюсь спросить, о чем он сожалеет, и просто жду, когда он успокоится. Через несколько мгновений Хуан продолжает:

– Меня снова арестовали. Снова на дороге. Я превысил скорость, потому что опаздывал на работу.

Он плачет. Наверное, он не слышит, когда я спрашиваю, все ли в порядке. Похоже, ему требуются все силы, чтобы продолжить.

– Прокурор потребовал перенести слушание из-за ареста. А до того меня не выпустят.

Продолжать он не может. Я даю ему время собраться с мыслями, потом спрашиваю:

– Когда, Хуан? На какую дату назначено слушание?

Он несколько раз пытается ответить, но у него

– На завтра. Завтра утром, мистер Кэшмен.

Он снова плачет, словно исчерпав последние силы. Мы оба молчим. Я прижимаю телефон к уху, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие.

– Что случилось, Джейсон? – Рейчел сжимает мою руку, в ее прекрасных глазах беспокойство.

– Плохие новости, – отвечаю я.

Я смотрю, как Александра принимает поздравления и с широкой улыбкой пожимает руки по окончании голосования, и сердце у меня разрывается.

Но не так сильно, как в тот момент, когда она встречается со мной взглядом.

Она видит телефон в моей руке, выражение моего лица. И улыбка медленно сходит с ее губ.

Глава 20

Все шло так хорошо. Команда пошла мне навстречу, и у Джейсона все получилось. Он действительно выбил хоумран на бейсбольном стадионе Высшей лиги. Конечно, с некоторыми поправками, но это неважно. Улыбка на его лице могла осветить весь стадион в полночь.

А потом катастрофа. И вот я сижу здесь, не в силах ничем помочь ему. Мне остается лишь гадать, не сделал ли я только хуже.

Из дневника Мюррея Макбрайда

Мы возвращаемся в Иллинойс в полном молчании. Рев двигателей, который еще днем напоминал, что мы в частном самолете и летим исполнять желания, теперь кажется живым воплощением тоски.

Я смотрю на Александру. Она прижалась лбом к иллюминатору. Рейчел молча держит ее за руку. Я не понимаю, планирует ли девочка что-нибудь или просто старается не разрыдаться в нашем присутствии. Хавьер пристально смотрит на нее, но я больше не чувствую в нем силы.

Когда мы подлетаем к Чикаго, мой телефон начинает вибрировать. Я получил новое сообщение. Неохотно высвобождаю руку и проверяю почту. Пишет адвокат по вопросам иммиграции. Они будут рады нас принять… на следующей неделе.

Все происходит слишком быстро. У нас нет времени получить реальную помощь. Мы должны рассчитывать только на себя.

В аэропорте мы пересаживаемся в лимузин и едем домой. Всю дорогу мы молчим. Когда машина останавливается перед домом Александры, она выскакивает, бежит к входной двери и скрывается за ней, оставив нас с Рейчел с Хавьером.

– Простите, что она не сказала, но я точно знаю: она очень благодарна за все, что вы сделали, – говорю я. – Поверьте, это чистая правда.

Хавьер отмахивается, не сводя глаз с дверей маленького дома:

– Она хорошая девочка, правда?

– Лучшая на свете.

Он продолжает смотреть на дверь, но потом качает головой, словно понимая, что больше ничего сделать не в силах.

– Вы сообщите, если я понадоблюсь на слушании?

– Было бы здорово, если бы вы пришли. Завтра в восемь утра.

Хавьер протягивает мне руку:

– Я буду.

– Спасибо.

Я смотрю на дом и понимаю, как страшно войти. В этот момент мне больше всего хочется вернуться к прежней жизни, когда все было просто. Когда моей единственной целью было собрать миллион долларов для бездомных.

Конечно, я всегда помнил о Тиган и Мюррее. И да, каждое мое представление сопровождалось болью. Но цель моя была проста, а дорога – пряма. И я медленно, но верно продвигался к ее достижению.

Я достаю телефон и смотрю на экран. А вдруг другой адвокат готов принять нас сегодня. Но нет, похоже, помощи не будет. И если Хуана арестовали, а слушание перенесли, у нас ничего не выйдет. Просто не представляю, как нам победить.

Собрав последние силы, я выхожу из лимузина, беру Рейчел под руку и вхожу в дом Лопесов. Наверху я слышу шаги Александры. Надо пойти к ней, но что мне сказать?

Помочь я могу только на слушании. У Лопесов нет адвоката, нет профессиональной помощи, никто не готовит аргументы в их защиту. Хуан в тюрьме, а Александре, какой бы потрясающей она ни была, всего одиннадцать. Невероятно, но весь груз лег на мои плечи. На плечи абсолютно несведущего человека.

– Я помогу тебе, – говорит Рейчел, сжимая мою руку. – Всем, чем могу, всем, что понадобится. Если я могу помочь, я помогу.

Я обнимаю ее. Как бы мне хотелось, чтобы это объятие длилось вечно. Чтобы мы перенеслись в какой-то другой мир без проблем и ответственности. Где можно просто быть вместе.

Но живем мы совсем в другом мире.

– Спасибо, – благодарю я. – Боюсь, нас ждет долгая ночь.

* * *

Так и происходит.

Мы часами разыскиваем в интернете нужные законы и полезные статьи. К трем утра глаза мои закрываются. Я изо всех сил бью себя по щекам и делаю очередной глоток остывшего кофе. Слегка взбодрившись, я смотрю на экран монитора. Рейчел приносит чашку свежего, горячего кофе и садится рядом.

– Не думаю, что нам удастся использовать закон об отложенных действиях…

– Правда? Мне кажется, Александра – идеальный кандидат. Ее привезли в Штаты ребенком, она не совершала правонарушений и прекрасно учится.

– Может быть, несколько лет назад это и сработало бы, но посмотри на эту статью. Здесь говорится о девочке с серьезным заболеванием. Депортация убила бы ее, и ее оставили в Америке по закону об отложенных действиях в отношении детей иммигрантов. Прочти. Похоже, все изменилось.

Я указываю на экран монитора и читаю вместе с Рейчел.

Без какого-либо публичного объявления американская служба по гражданству и иммиграции отменила программу «отложенного действия», которая позволяла таким иммигрантам избегать депортации, пока они сами или их родственники проходят жизненно необходимое лечение.

Я уже, пожалуй, в сотый раз за ночь трясу головой.

– Если даже этой девочке не удалось остаться ради жизненно необходимого лечения, то у Александры никаких шансов.

– Ну хорошо, может быть, этим путем идти не следует, – соглашается Рейчел. – А как насчет того, что ты говорил ранее? О том, что власти не депортируют тех, кто живет в стране очень долго и соблюдает законы?

– Они рассматривают десять лет. Александру привезли в Штаты, когда ей было два. То есть она здесь всего девять лет. Даже если бы они сделали исключение, то только для абсолютно чистых в криминальном отношении иммигрантов. Хуана же уже дважды арестовывали.

– Да, но всего лишь за вождение без прав. Потому что ему нужно было добираться до работы. Даже представить не могу, что они обернут этот факт против него.

– Хотелось бы мне, чтобы ты была права. Но чем больше я читаю, тем сильнее убеждаюсь, что нашей стране нет дела до тех, кто родился за границей.

– Что ты хочешь сказать?

– Посмотри…

Рейчел стоит за моей спиной, чтобы видеть экран. Она кладет

«Мы задерживаем тех, кто пытается попасть в США и кому на родине грозит смерть, на границе. Мы даже не позволяем им просить убежища и отправляем в лагеря, которые находятся не просто не в Штатах, но и весьма далеко от тех мест, где им предстоит предстать перед судом. Они находятся в сотнях километров от этих мест, и единственный способ добраться – это идти по территориям, контролируемым наркокартелями. Картели активно действуют и в лагерях. Похоже, мы просто хотим, чтобы невинные люди были убиты».

– Это ужасно, – шепчет Рейчел, наклоняясь ниже к моему плечу.

Я уже так измотан, что не могу сдержаться. Ярость может прорваться в любую минуту.

– Я согласен с жесткой политикой иммиграции. Но мы не можем целые семьи приговаривать к смерти. И я не оговорился – мы именно так и поступаем. Не понимаю, как человек, который ценит человеческую жизнь, может такое поддерживать.

Рейчел трет глаза руками:

– Джейсон, зачем ты это читаешь? Это никак не связано с делом Хуана и Александры.

Я знаю, что она права. Эта статья о тех, кто пытается пересечь южную границу США. Если Хуан и Александра завтра проиграют, их отправят в Гватемалу, не в Мексику. Но все это связано. В конце концов, какое-то время назад Хуану с Александрой довелось побывать в точно таком же месте, что и всем остальным, пытающимся пересечь границу, чтобы оказаться в безопасности. И я не могу избавиться от мысли, что если наше правительство сознательно отправляет невинных людей туда, где они не выживут, то разве могут Хуан и Александра завтра надеяться на снисхождение?

– Я просто боюсь за них, – признаюсь я. – Исполняя законы, мы можем быть такими жестокими. А люди вроде Хуана и Александры? Именно они ощущают на себе все последствия этой жестокости.

Рейчел поправляет волосы и трет лицо:

– Пожалуй, нам нужно немного поспать.

– Мы еще не готовы, – яростно трясу головой я. – Слушание через пять часов.

– Именно. И ты должен быть в хорошей форме. Тебе нужно отдохнуть. – Она проводит рукой по моей щеке. Мне хочется раствориться в этом прикосновении и проспать несколько дней. – Ты можешь только рассказать им о Хуане и Александре. О том, что они за люди. Знаю, ты надеялся на большее, но ты уже готов, насколько это возможно.

* * *

Время пришло.

Зал суда пугает меня точно так же, как в прошлый раз. Может, даже больше, потому что я знаю, насколько высоки ставки для Хуана и Александры. Предыдущее заседание заканчивается, начинается наше. Ситуация драматичная, но в то же время какая-то странная. Казалось бы, слушание должно напоминать кульминацию фильма. Судебной драмы, развязки которой у здания суда ожидают все репортеры города. Они с микрофонами и камерами должны осыпать нас вопросами, а мы, пряча глаза, должны быстро пробираться в безопасный зал.

Но репортеров нет. И фанфар тоже. Похоже, миру нет дела до того, что произойдет здесь сегодня.

Но мне дело есть.

Я направляюсь к залу суда вместе с Рейчел и Александрой. Девочка, как всегда, оделась в яркие цвета американского флага и не забыла о своей поясной сумке. Но вместо обычной футболки и шорт она надела синее платье с красно-белыми полосами, которое подошло бы для празднования Четвертого июля. Судья может счесть это хитрой игрой. Сознательным шагом, чтобы вызвать симпатию к семье. Если бы только он знал Александру прежде, до того, как решит ее судьбу!

Теперь это мое дело. В точности как сказала Рейчел.

Хуан ожидает нас там же, где и в прошлый раз. Больно видеть его в оранжевой тюремной робе. Человека, который всего лишь пытался доехать до места работы.

Судья просматривает бумаги и объявляет:

– Начинаем слушание по делу семьи Лопес. Хуана и Александры. Ранее было определено, что для депортации обоих имеются юридические основания. Сегодня нам предстоит решить, будут ли они депортированы в… – После долгой паузы судья произносит: – …в Гватемала-Сити, Гватемала.

Это звучит как пощечина. Он мог бы сказать в Ки-Уэст, Флорида, или в Гонолулу, Гавайи, и это не прозвучало бы иначе. Он просто не представляет, что жизнь в Гватемале означает для Александры. С тем же успехом он мог бы сказать в Тимбукту. Похоже, он просто не понимает.

Но Александра понимает. Она сидит на том же месте, что и в прошлый раз, и по ее лицу я вижу, что она прекрасно понимает.

– Ответчики могут сделать заявление, если у них есть такое намерение, – произносит судья.

Я глубоко вдыхаю кислород, поднимаюсь и стараюсь говорить уверенно и твердо:

– Благодарю, ваша честь. Сегодня мы просим отмены депортации семьи Лопес по целому ряду причин. Во-первых, они не совершили никаких преступлений против права и морали. Да, мистера Лопеса задержали за вождение без прав, но он просто добирался до работы, чтобы иметь средства к существованию для себя и своей дочери. Он не совершил уголовного преступления и не имел злого умысла.

Во-вторых, – продолжаю я, – Хуан и Александра Лопес прожили в Соединенных Штатах девять лет и три месяца. Когда они прибыли сюда, Александре было два года. Я прошу суд учесть этот факт, поскольку длительность их пребывания очень близка к десяти годам, необходимым для отмены депортации. И наконец, мы просим суд учесть, что Александра страдает диабетом первого типа, и это очень значимый фактор, поскольку в сельских районах Гватемалы, где этой семье придется жить, чтобы иметь средства к существованию, найти инсулин практически невозможно.

Наступает долгая пауза. Судья что-то набирает на компьютере, потом смотрит на нас поверх очков:

– Защита хочет вызвать кого-то для показаний в пользу ответчиков?

Вопрос задан на автомате, и это показывает, что судья произносил его слишком часто.

Сердце мое сжимается – не так, как всегда, более болезненно и сильно. Но это сердце Тиган. Я знаю, она справится. Я откашливаюсь, кашель эхом отдается от стен зала суда, и выпрямляюсь:

– Да, ваша честь, я хотел бы вызвать Хуана Лопеса.

– Очень хорошо, – отвечает судья и знаком вызывает Хуана к небольшой кафедре со стулом.

Александра гладит отца по руке, но он не замечает этого. Он медленно поднимается, подходит к кафедре и так же медленно садится. Хуан страшно боится ошибиться, понимая, чем любая ошибка грозит ему и его дочери.

Я не могу отделаться от чувства, что я притворщик. Я не

– Назовите нам свое имя…

– Хуан Карлос Лопес, – дрожащим голосом отвечает он.

– Где вы живете?

– 2912, Коттонвуд-драйв, Лемон-Гроув.

– Как давно вы живете в Лемон-Гроув?

– Чуть больше девяти лет. – Хуан разглаживает складку на рубашке. – С того дня, как Александре, моей дочери, исполнилось два года.

– Откуда вы приехали?

– Из Гватемалы. Из маленького городка Эль-Ремате.

– Почему вы покинули родину и приехали в Соединенные Штаты?

Хуан выпрямляется:

– Когда у Александры обнаружили диабет, мы с моей женой Марией решили попытаться вывезти ее в Америку. Здесь ей легче будет получить необходимое лечение. Более гарантированно.

Я искоса поглядываю на судью, чтобы оценить его реакцию, но его лицо совершенно бесстрастно.

– Как вы добирались до Соединенных Штатов?

– Очень тяжело. – Лицо Хуана мрачнеет. – Было очень тяжело. Очень жарко. У нас не было достаточно пищи и чистой воды. Все, что у нас было, мы отдавали Александре. Моя жена заболела. Она умерла на обочине дороги в Мексике.

Хуан говорит об этом спокойно, но факт этот так потрясает, что в зале воцаряется полная тишина. Я выдерживаю паузу.

– Но вы с Александрой продолжили путь?

– Да, – кивает Хуан. – Я похоронил жену возле поля агавы, а мы с Александрой продолжили путь. Не было смысла возвращаться. Мы уже были близки к цели. Нельзя было допустить, чтобы смерть Марии оказалась напрасной.

– И как вы жили почти десять лет со времени прибытия?

Хуан делает глубокий вдох, словно переходя от одной главы к следующей.

– Потрясающе! Все было так, как мы надеялись. Александра научилась жить со своим диабетом – и это самое важное. Я почти сразу же нашел работу на ферме. Там имелись даже премии, и я смог покупать инсулин для Александры. Я много работал, и мы не бедствовали. У нас есть друзья. Америка спасла меня и мою дочь.

– Боюсь, мне нужно задать вопрос о недавнем аресте, – предельно мягко произношу я. – Вы не против?

Хуан кивает и ерзает на стуле, словно готовясь к нападению.

– Что произошло вчера, когда вы оказались в тюрьме?

Хуан шумно сглатывает. Я велел ему в этот момент смотреть прямо на судью, но он бросает короткий взгляд и отворачивается. Я мысленно ахаю: даже если он ни в чем не виноват, такой жест равносилен признанию вины.

– Я ехал на работу, но на трассе произошла авария, и мы двигались очень медленно. Когда пробка кончилась, я почти опаздывал. Мой начальник не любит, когда опаздывают. Он может даже уволить за это. И я прибавил скорость. Слишком прибавил.

Я наклоняюсь к нему, чтобы успокоить:

– И вас остановили?

– Да. А прав у меня нет, потому что нет документов. Меня отправили в тюрьму, и вот я здесь.

Я закрываю глаза, пытаясь почувствовать в себе Тиган. Я прошу ее направить мои действия, мои слова.

– Прежде чем я вас отпущу, – говорю я, подходя к кафедре, – не скажете ли нам, почему вы должны остаться в Соединенных Штатах?

Хуан неловко кивает:

– Со времени приезда мы изо всех сил старались поступать правильно. Теперь это наш дом. Единственный наш дом в течение почти десяти лет. А моя дочь вообще не знает другого дома. И если нам придется вернуться в Гватемалу… – Голос его дрожит, он делает глубокий вдох, собираясь с силами. – Не хочу даже думать, что может случиться, если Алекс не сможет найти лекарство.

Я делаю долгую паузу, смотрю на судью, потом перевожу взгляд на Хуана.

– Спасибо, – говорю я.

Когда я подхожу к скамье, где сидит Александра, со своего места поднимается юрист в дорогом костюме. Он направляется прямо к Хуану с самым решительным видом.

– Мистер Лопес, я – Маршалл Ламонт, и на этих слушаниях я представляю Соединенные Штаты Америки. Я бы хотел задать вам один вопрос.

– Хорошо, – кивает Хуан, не поднимая глаз.

– Вы отрицаете, что пересекли границу Соединенных Штатов незаконно?

– Нет. Но я же говорил, нам было необходимо…

– И за последние три месяца вас дважды арестовывали за вождение без прав, верно?

– Да, но я всего лишь старался добраться до работы, чтобы…

– Я понимаю, – ледяным тоном парирует Ламонт. – Все это прекрасно, но в Соединенных Штатах мы не умеем читать мысли, чтобы понять, почему люди поступают именно так. Поэтому нам приходится судить по их поступкам. А ваши поступки, как вы только что признали в суде, были незаконны.

Хуану нечего ответить, и юрист заканчивает перекрестный допрос с чувством победителя. Хуан садится рядом с Александрой. В глазах его стоят слезы.

* * *

Следующим я вызываю Хавьера. Я не представляю, знает ли судья, кто такой Хавьер, но когда тот в дорогом костюме и с голливудской улыбкой выходит к кафедре, судья непроизвольно расправляет плечи. На пальце Хавьера сверкает огромный перстень чемпионата мира.

После представления и формальностей я задаю Хавьеру единственный вопрос, ради которого его и вызвал:

– По опыту общения с семьей Лопес вы можете сказать, почему им следует остаться в Соединенных Штатах?

– Я с Кубы, – говорит Хавьер. – Я тоже не должен был находиться здесь – прав у меня было не больше, чем у этой семьи. А сейчас я герой для миллионов мальчишек и девчонок. Теперь Соединенные Штаты не просто принимают меня, но и считают своим. И это хорошо. Это прекрасно. Но я не сделал ничего такого, чего не сделал бы Хуан. Как и я, он напряженно трудился ради этой страны почти десять лет. И уж точно я сделал меньше Александры, которая каждый день напоминает нам, что значит быть американцем. Мне позволили остаться в этой стране и стать гражданином. Будет справедливо, если то же позволят и этой семье.

Садясь, я судорожно вцепляюсь в концентратор и делаю глубокий, очень глубокий вдох. Судья спрашивает, есть ли у Ламонта вопросы к Хавьеру, но тот отказывается от перекрестного допроса. Разумный шаг. Никто в здравом уме не станет выступать против американского героя Хавьера Гонсалеса.

И теперь я, стараясь делать максимально долгие паузы между словами, чтобы не задохнуться, вызываю Александру.

Когда она идет к кафедре, сердце у меня сжимается. Больно видеть, что ей приходится защищать себя. Она должна бегать на улице и играть с друзьями. И внезапно я понимаю, что был прав, исполняя ее желания. Чем бы ни закончились эти слушания и что бы ни произошло, этого у нее никто не отнимет.

– Спасибо, что вы с нами, – говорю я, хотя прекрасно знаю, что она предпочла бы быть где угодно, только

– Это часть процесса, – пожимает плечами Александра, – значит, это по-американски.

Я улыбаюсь. Не о таком ответе мы договаривались.

– Мы уже много слышали о твоей семье. О том, почему те, кто тебя знает, считают, что ты должна остаться. Но сейчас я хочу поговорить, что случится, если ты остаться не сможешь.

Александра сжимает губы и расправляет складки на платье.

– Ты же изучала систему здравоохранения в Гватемале – можешь рассказать нам, что ты узнала?

Девочка тяжело вздыхает, словно готовясь к чему-то неприятному.

– Теоретически в Гватемале бесплатная медицина для всех граждан, и в крупных городах это действительно так. Но в глубинке людям очень трудно получить необходимые лекарства. А мне нужен инсулин, потому что у меня диабет.

– Сколько ты можешь прожить без инсулина?

– Недолго. Если я не получу инсулин, возникнет кетоацидоз, и я умру за сутки.

Судья наклоняется вперед и спрашивает Александру:

– И ты считаешь, что, если тебя вышлют в Гватемалу, с тобой такое случится?

– Я думаю, это лишь вопрос времени, – пожимает плечами Александра. – Даже если я смогу получить инсулин и он окажется того вида, какой мне нужен, может произойти и другое. Например, отключится электричество, и я не смогу обеспечить температурный режим хранения. В Гватемале жарко, а инсулин нужно хранить в холодильнике. И что тогда? Я просто умру.

Я хочу задать ей много вопросов. О ее мечтах. Чем она хочет заниматься, когда вырастет. Но меня останавливают две вещи. Во-первых, я понимаю, что только что описанная страшная картина способна повлиять на судью сильнее, чем все остальное. И во-вторых, мне не хватает кислорода. Я снова чувствую себя ребенком. Сердце сжимается в груди, я не могу дышать. Я бы не смог задать ни одного вопроса, даже если бы захотел.

Я даю судье возможность, но он больше не задает вопросов, просто сидит нахмурившись и думает.

– Это все, ваша честь, – выдавливаю я.

Ламонт снова отказывается от перекрестного допроса. Теперь нам остается только ждать.

Судья выходит из зала. Не представляю, как долго он будет обдумывать вердикт, но надеюсь, что недолго. Ожидание не на пользу моему сердцу.

– Думаешь, это нормально? – спрашиваю я у Рейчел.

Она обнимает меня, и мне хочется сохранить это ощущение как можно дольше. Когда она отстраняется, я чувствую себя каким-то не целым, словно лишился важной части. Но я заставляю себя сосредоточиться на важном моменте и нашей задаче.

– Я думал, он сразу сообщит нам свое решение.

– Думаю, это нормально, – отвечает Рейчел, но я не понимаю, действительно ли она так считает или пытается меня успокоить. – Может быть, это непростое решение. Он хочет все обдумать.

– А это хорошо или плохо?

– Хотела бы я знать.

Судья не заставил нас долго ждать. Проходит несколько минут, и судебный пристав объявляет:

– Прошу всех встать!

В зал входит судья, принявший решение.

Глава 21

Похоже, это конец. Я еду в Чикаго и смогу повидаться с Джейсоном в больнице. Не знаю, что будет с ним, да и со мной, но вряд ли я вернусь сюда. Иногда человек просто знает, что это конец. Похоже, и Джейсону тоже пришел конец. А мне? Да мне уже давно конец. Хоть я и рад снова увидеть Дженни, но, должен признаться, буду скучать по этому месту.

Из дневника Мюррея Макбрайда

– После серьезных размышлений об обстоятельствах, препятствующих депортации Хуана и Александры Лопес, мной было принято решение.

Мы сидим, боясь пошевелиться, а судья продолжает:

– Человек, незаконно пересекший границу Соединенных Штатов, может с течением времени доказать, что достоин проживания в нашей стране. Закон даже устанавливает временные рамки для подобных случаев – десять лет. Семья Лопес хоть и близка к этому сроку, но не отвечает данному требованию.

– О нет, – шепчет Александра.

– И хотя действия мистера Лопеса действительно не связаны с нарушением Уголовного кодекса, это не меняет того, что он был арестован за вождение автомобиля без водительских прав и преступил закон. Дважды. Разумеется, после того как нарушил законы нашей страны, нелегально проникнув в Соединенные Штаты девять лет назад.

Хуан вцепляется в мой рукав.

– Подождите, он говорит, мы не можем остаться? – Голос его дрожит.

Я не знаю, что ответить, и продолжаю слушать вердикт.

– Что касается здоровья Александры Лопес, суд полагает, что диабет первого типа – очень распространенное заболевание и это не повод для отмены депортации всех, кто им страдает. Следовательно, Хуан и Александра Лопес будут возвращены в Гватемала-Сити, Гватемала, по получении письменного постановления, которое будет выслано немедленно.

– О господи, – Хуан произносит то, что думаю я.

Не могу поверить собственным ушам. Их депортируют. Это будет смертным приговором для Александры. Боюсь, я недалек от истины.

– Мистер Кэшмен, – с отчаянием произносит Хуан.

Я наклоняюсь к нему и слушаю, что он хочет мне сказать. Поначалу я не могу поверить в его просьбу. Но отчаянные времена требуют отчаянных действий. То, о чем он просит, – это шаг отчаяния. Но он хочет именно этого. Я откашливаюсь и обращаюсь к судье.

– Ваша честь, – в панике говорю я. – Я бы хотел обратиться с просьбой, чтобы Александре Лопес было позволено остаться в Соединенных Штатах, если Хуан Лопес добровольно выедет из страны за собственный счет.

Боковым зрением я вижу, как Хуан энергично кивает. Судья хмуро смотрит на меня. Я знаю, что предложение о добровольном выезде должно быть сделано на главных слушаниях, а не после вынесения решения о депортации. Но что-то в этой маленькой девочке, одетой в цвета американского флага, должно было тронуть судью. Он не отклоняет мою просьбу немедленно. И я, чувствуя, как судорожно колотится сердце в груди, поднимаюсь и продолжаю:

– Мистер Лопес сэкономит американскому правительству расходы на депортацию. Он сам приобретет билет на самолет. Спланирует весь отъезд. Но мы просим суд рассмотреть… нет, мы умоляем позволить Александре Лопес остаться в Соединенных Штатах. Ради ее здоровья. У нее нет другой родины, кроме этой страны.

Судья очень долго обдумывает мое предложение.

– У нее есть родственники в США? Легальные резиденты?

– Нет, ваша честь.

– Тогда кто же позаботится о ней? Где она будет жить? Мне не хочется разрушать семью, особенно если не имеется близких родственников.

– У нас существует система патроната для подобных ситуаций. Приемная семья. Это лучше депортации. Шансы на выживание в Гватемале у этой девочки практически отсутствуют.

На сей раз судья отвечает мгновенно:

– Нет. Без родственников и официального опекуна я не могу позволить девочке остаться.

– Я знаю, с кем она может остаться. – Рядом

Даже не глядя, я понимаю, что он указывает на меня.

– Хуан, пожалуйста…

Я хочу, чтобы он сел. Он не понимает – я не могу сделать то, о чем он просит.

– Он хорошо узнал мою дочь, – продолжает Хуан. – Он хороший человек. Они с Александрой составили список желаний, и он сделал так, что все они исполнились. Я полностью ему доверяю. Он может быть опекуном моей дочери.

Судья изумленно смотрит на Хуана. Он явно удивлен, что отец предлагает официальное опекунство совершенно случайному, на взгляд судьи, человеку. Случайному человеку, который не может жить без кислородного концентратора. Недоверчиво посмотрев на Хуана, судья обращается ко мне:

– Что скажете?

Я отвечаю не сразу, и судья продолжает:

– Если отец девочки доверяет вам, я готов позволить ей остаться в стране, поскольку, когда ее незаконно ввезли сюда, она была еще совсем маленькой. Если вы станете ее официальным опекуном. Вы готовы?

В голове моей крутятся самые разные мысли. Смогу ли я стать опекуном девочки-подростка? Как изменится моя жизнь после этого? Но в первую очередь я думаю о своем сердце.

Врачи ясно дали понять, что сердце будет работать недолго. Да мне и не нужно знать их мнение. Я слишком хорошо знаю сердце Тиган, чтобы понимать: оно почти выработало свой ресурс, и подаренное мне время на этой земле уже на исходе.

Я не могу принять на себя такую ответственность, зная, что скоро умру и оставлю Александру в полном одиночестве, без родителей и опекунов. Но единственное решение этой проблемы – вторая пересадка – невозможно. Немыслимо вычеркнуть Тиган из моей жизни. Я просто не могу этого сделать. После того, что она для меня сделала. Я не могу так отплатить ей за спасение моей жизни.

Но точно так же немыслимо смириться с депортацией Александры. Если я поступлю так и она умрет в Гватемале, я никогда не смогу себя простить.

Я оказался в безвыходной ситуации. Судья смотрит на меня, ожидая ответа, а я не знаю, что делать.

– Ваша честь, – говорю я, – мне нужно подумать.

Судья хмурится. Мне кажется, он скажет, что времени у меня нет. Но он берется за молоточек и говорит:

– Сейчас почти одиннадцать. Мы соберемся вновь в двенадцать, и мне нужен ваш ответ. Ни минутой позже.

Он ударяет молоточком по столу. Я смотрю на него, не в силах двинуться. И я изо всех сил пытаюсь не смотреть на отчаявшихся людей, сидящих рядом со мной.

* * *

Я выхожу из зала суда, словно в трансе. И ни голос Хуана, ни умоляющий взгляд Александры, ни касание Рейчел не выводят меня из этого состояния. Я спотыкаюсь о порог, не глядя направляюсь к выходу и бессознательно иду к своей машине.

Я отчаянно хочу остановиться. Не принимать этого ужасного решения. Хорошо бы обратить время вспять – и вовсе не оказываться в этой ситуации. Не возвращаться в Лемон-Гроув, не встречаться с Александрой Лопес и не стоять перед этим невозможным выбором.

Кого я пытаюсь обмануть? Я бы не поступил так, даже если бы мог. Эта девочка стала очень дорога мне. Но стать ее официальным опекуном? Справлюсь ли я, даже если выживу?

И тут в мою голову приходит ответ. Да! Да, я смогу! Я смогу стать ей отцом. Конечно, мне никогда не заменить Хуана, но я в силах помогать ей, направлять, учить всему, что знаю. Она станет легальной гражданкой США и будет навещать отца в Гватемале, точно зная, что сможет вернуться в Штаты, на свою единственную родину.

Я смогу это сделать. Я справлюсь с этой ролью. Это большая честь. Пустота в моей жизни исчезнет, ее заполнит чудесная одиннадцатилетняя девочка.

Но что делать с Тиган?

Как справиться с ситуацией, в которой, что бы я ни сделал, придется причинить боль дорогим мне людям? Правильно ли будет расстаться с сердцем Тиган? Мне уже не просто грустно – я совершенно не понимаю, что делать.

И тут в телефоне звонит будильник. Странно, я совершенно не помню, чтобы ставил его, и не понимаю, зачем завел на 11:16. Но потом понимаю, что это не будильник. Тот же рингтон, но на другом телефоне. Я вытаскиваю из кармана больничный телефон и, поняв, что происходит, начинаю хохотать. У судьбы странное чувство юмора, хотя это и не смешно.

– Алло? Это розыгрыш?

– Нет, это по-настоящему, Джейсон.

Этот голос изумляет меня сильнее, чем я ожидал.

– Рейчел…

Всего несколько минут назад я был рядом с ней в зале суда. Как она может звонить мне по больничному телефону? Но голос Рейчел звучит очень четко и взволнованно:

– Джейсон, я знаю, что ты неверующий, но сердца появляются нечасто, и разбрасываться ими преступление. И это произошло именно тогда, когда тебе нужно принять решение.

– Я уже принял решение. Ты это знаешь. Я не могу расстаться с Тиган.

После долгой паузы Рейчел сурово говорит:

– Ты мог попросить вычеркнуть тебя из списка. Еще в тот раз, когда отказался от сердца ради Энди. Но ты этого не сделал. Ты сказал, что не можешь приехать вовремя, и тебя оставили в списке.

– И что?

– И то, что ты сделал это осознанно. Потому что в глубине души знаешь, что хочешь жить.

– Ты не понимаешь…

– Я понимаю, – мягко произносит Рейчел. – По крайней мере, насколько это может понять человек, в груди которого нет сердца Тиган.

– Я должен подумать о Гэри…

После долгой паузы голос Рейчел звучит еще более резко:

– О Гэри Джонсоне? Ты снова воспользовался списком?

– У него есть сын, – я не обращаю внимания на ее вопрос. – Он очень хочет воссоединиться с сыном, но ему нужно время.

– Конечно, нужно. Но знаешь, кому еще нужно время? Тебе. Потому что от тебя зависит судьба маленькой девочки. Я немедленно еду в больницу, и ты тоже должен. Может быть, Хуан скажет судье, что ты согласен, или попросит отложить слушания. Уверена, что это весьма веская причина.

– Послушай, Александре сейчас не хуже, чем до нашей встречи, – я повторяю то, что твердил себе в оправдание. – Даже лучше, ведь она исполнила свои желания. Она сможет еще немного пожить американской мечтой.

– Ты можешь уговаривать себя как угодно. Но я скажу тебе, что думаю, и хочу, чтобы ты меня выслушал. Я думаю, ты просто боишься. Ты боишься, не зная, какой будет твоя жизнь без сердца Тиган. Ты боишься стать другим человеком. Не узнать себя. И ты поступаешь,

Я зажмуриваюсь, пытаясь закрыться от ее слов. Я хочу что-то сказать, но не могу решить, ругаться, жаловаться или соглашаться. И я не говорю ничего. Может быть, это подтверждает правоту Рейчел. Несколько мгновений в телефоне я слышу только шорох шин – Рейчел едет в больницу. Я поправляю канюлю и судорожно пытаюсь сделать вдох. Рейчел понимает, что я не собираюсь ничего говорить. Когда она заговаривает, в голосе ее звучит такой фатализм, что у меня перехватывает горло.

– Хорошо. Ты победил. Я даю тебе час, хочешь ты того или нет, потому что мы знаем, где находится Гэри, и знаем, что он сможет добраться до больницы вовремя. Но когда этот час истечет, я сделаю то, о чем ты просишь. Я позвоню Гэри и скажу, что для него есть сердце. Сердце, которое должно быть твоим.

И она отключается.

* * *

Не знаю, куда идти. Не знаю, что делать. Я должен был сказать судье, что не могу этого сделать, и все было бы кончено. Я не сказал – и это доказывает правоту Рейчел. Я трус.

Я снова потерялся. Мама говорила, что я всегда могу вернуться домой, но я этого не делаю. Может быть, мне слишком стыдно. Но я должен вернуться в суд через сорок минут. И еду в церковь.

Естественно, там меня ждет отец Джеймс.

– Джейсон…

Я сажусь рядом с ним. Несколько долгих минут мы молчим.

– Этого мы и боялись, – говорит священник. – Их высылают?

– Да. Но я могу спасти Александру, если стану ее официальным опекуном.

Я страшусь единственно возможного следующего вопроса.

– И что вы сделаете?

– Я не могу расстаться с Тиган, отец Джеймс. Никто не понимает, но я просто не могу.

Священник кивает, словно понимая.

– Она всегда была очень важна для вас, – произносит он, и я резко киваю. – Вы ощущаете ее внутри себя. Не в сердце. Вы просто чувствуете ее присутствие. Присутствие подруги. Почти живое присутствие.

– Да! Именно! Как я могу расстаться с ней? Просто вычеркнуть из жизни?! Вы должны понять!

Священник пожимает плечами:

– Только Бог решает, кому жить, а кому умереть, не я. Конечно, это сложно. Вот сейчас о какой жизни мы говорим? О вашей? О жизни Тиган? О жизни Александры?

В церкви так пусто, что слова отца Джеймса эхом отдаются от стен и вновь возвращаются ко мне. Я не отвечаю, и он продолжает:

– Вы уже отдали одно сердце нуждающемуся, как это сделала Тиган. Если бы речь шла только о вас, я поддержал бы ваше решение уступить очередь следующему. Я уверен, это был бы бескорыстный шаг. Но теперь речь не только о вас. С того дня, когда вы познакомились с Александрой, все изменилось.

– Но как же Тиган?! – восклицаю я. Все всегда возвращается к Тиган. – Она отдала мне свое сердце!

– Сделанное Тиган просто потрясающе. Но она не хотела бы, чтобы вы стали рабом ее памяти.

– Я вовсе не раб ее…

– Джейсон, – прерывает меня отец Джеймс. Теперь он говорит решительно, почти сердито. – Подумайте о том, что вы собираетесь сделать. Вы прекрасно знаете, что, если Александру вышлют, она почти наверняка умрет. Тем не менее вы не хотите помочь ей.

– Вы не понимаете…

– Я понимаю. Гораздо лучше, чем вы! Потому что ваши мысли и чувства затуманены. Я знаю, о чем говорю!

Это меня изумляет. Я знаю отца Джеймса уже давно, и он всегда говорил, как многого не знает, не понимает, не может объяснить. И вот тогда, когда он говорит, что понимает гораздо лучше меня, я не могу не прислушаться.

– Вы испытываете сильнейшее чувство вины из-за смерти Тиган и посвятили всю свою жизнь исполнению ее желания. Это благородно, но в то же время деструктивно. Наконец настало время.

– Для чего?

– Пора отпустить Тиган.

Я резко вскакиваю. Тяжелая скамья отлетает в сторону. Я не могу дышать, грудь разрывается от боли. Но я, судорожно глотая воздух, заставляю себя сказать:

– Вы ошибаетесь. В вашем теле нет ее сердца. Вы не можете чувствовать того, что чувствую я.

– Верно. Но я знаю…

– Нет, не знаете! Вам кажется, что знаете, но вы даже не представляете, что чувствую я. И не пытайтесь убедить меня в обратном! Вы не знаете! И никогда не узнаете!

Я не позволю себе поддаться на его уговоры. Я не позволю ему отравить мои мысли – и изменить мое решение. Я шагаю к выходу, чертыхаясь про себя, и концентратор падает на каменный пол. Я подбираю его, перебрасываю через плечо, но на выходе меня настигают последние слова отца Джеймса:

– Вы пожалеете об этом, Джейсон. Если вы это сделаете, то всю свою жизнь будете об этом жалеть.

* * *

Все против меня. Никто не понимает? Да никто и не может, ведь ни у кого в груди не бьется сердце Тиган. Никто не жил с ней последние двадцать лет.

Но, честно говоря, Рейчел права: мне страшно. Никогда в жизни мне не было так страшно. Даже умирающему десятилетнему мальчишке не было так страшно, как мне сейчас. Я боюсь того, что собираюсь сделать.

Я возвращаюсь в суд. На чистом небе сияет солнце, словно вселенная и не подозревает о смуте в моей душе. Я вытаскиваю телефон – 11.40. Двадцать минут до окончательного ответа. Три часа тридцать пять минут до начала операции Гэри.

Я не могу оторвать взгляд от тикающих часов. И я прошел бы мимо Гэри, если бы он не схватил меня за плечо. Я так изумлен, что мое сердце не выдерживает выброса адреналина, и я чуть не падаю.

– Извините, – Гэри явно чувствует себя неловко. – Я не должен был этого делать. Уж я-то точно…

Я пытаюсь понять, что происходит, но мысли путаются. Или наоборот. Может быть, я так сосредоточился на своем долге, что все остальное кажется мне чуждым и бесполезным.

– Что вы тут делаете? Рейчел уже вам позвонила? Вам нужно в больницу.

– Я просто рад вырваться из тюрьмы, – усмехается Гэри. – Правда, я захватил с собой эскорт, – он указывает на вооруженного охранника. – Меня скоро вернут обратно. Даже при хорошем поведении у меня еще осталась часть срока.

– Но, Гэри, вы должнынемедленноехать в больницу!

– Я знаю. Мне тоже позвонили, как

Я киваю, пытаясь собраться с мыслями:

– Вам нужно это сердце. Нужно время для Аарона.

– Аарон здесь, – говорит Гэри, указывая на коридор.

Аарон стоит, внимательно всматриваясь в картину. Но он слышит свое имя, поворачивается к нам и улыбается. Какая красивая улыбка. Почему я не замечал раньше…

– Он сказал матери, что хочет меня навестить, – с гордостью произносит Гэри. – Даже настоял на этом. Мой сын говорит, что благодаря вам будет навещать меня каждый день. У нас все сложилось, мистер Джейсон. Мы стали отцом и сыном – по-настоящему. Если я сегодня умру, то умру счастливым. – Он кладет тяжелую руку мне на плечо: – Теперь ваша очередь изменить жизнь этой девочки.

Я пытаюсь осознать услышанное. Понять его слова. Они с Аароном примирились. Ему больше не нужно время, чтобы наладить отношения с сыном.

– Не делайте этого, – просит Гэри, заметив выражение моего лица. – Даже не думайте об этом.

– Не делать чего?

– Не ищите следующего в списке. Я знаю, что вы задумали.

– А что, если этому человеку действительно нужно другое сердце?

Гэри качает головой. Ему тяжело дышать, и он опускается на скамью. Я сажусь рядом – и мне тоже тяжело дышать.

– Я понимаю, – произносит он. – У вас доброе сердце и добрая душа. Вы хотите помочь людям. Но сейчас ваша очередь. И речь не только о вас. – Он вторит отцу Джеймсу и указывает на зал суда, где у входа рядом с Хуаном стоит Александра в красно-бело-синем платье. – Сегодня новое сердце получит только один из нас, и это означает, что одному из нас нужно ехать в больницу – и быстро. – Он серьезно смотрит на меня: – Уверяю вас, мистер Джейсон, на этот раз очередь не моя.

* * *

После разговора с Гэри я чувствую себя на необитаемом острове. Только я понимаю, почему не могу вычеркнуть Тиган из своей жизни. Но наконец вижу еще одного, кто понимает.

Моя последняя надежда.

Делла.

Я не знаю, почему она здесь. Единственное объяснение: она как-то узнала о решении, принимаемом в полдень, и хочет убедиться, что я сохраню сердце Тиган. Увидев меня, она устремляет взгляд на мою грудь. Словно ей нужно побыть с дочерью. Не говоря ни слова, я увожу ее в ту же нишу, где прятался после первого слушания.

– Вы знаете, – спрашиваю я. – Вы знаете, что сказал судья?

Она хмурится, словно не может понять, о чем это я. Я вижу в ее глазах тоску: сердце дочери находится рядом. Ей нужно быть ближе. Чувствовать его биение. Какое отношение ко всему этому имеют слова судьи?

Мы усаживаемся на единственную скамью в нише. Делла очень осторожно начинает разговор:

– Мне звонила Рейчел. Она просто сказала, что я должна прийти. Что ты должен принять решение, и мне нужно присутствовать. Это как-то связано со мной?

– Скорее с Тиган. И с Александрой. И со мной. И да, с вами. – Я поднимаю руки, словно сдаваясь. – Порой трудно уловить разницу.

– Не понимаю.

Делла смотрит на мою грудь, словно на лекарство, от которого зависит ее жизнь. Я думаю, насколько откровенным могу быть с ней. В конце концов решаю сказать все.

– Александра сможет остаться, только если я стану ее официальным опекуном. Я не могу этого сделать, зная, что скоро умру. Мне нужна новая пересадка. И сердце есть. Прямо сейчас.

Делла судорожно хватает воздух ртом:

– Но… сердце Тиган…

– Я понимаю.

Вот что мне необходимо. Мне нужно, чтобы кто-то сказал, что я не могу согласиться на пересадку. Мне нужна поддержка моего решения. Кто-то должен сказать мне, что я должен сохранить сердце Тиган, какими бы ни были последствия. А это может сказать лишь тот, кто любит Тиган так же сильно, как я.

Ее мать.

Словно в замедленной съемке, Делла поднимается. Она смотрит не на меня, а куда-то в угол. Не знаю, на что. И не знаю, знает ли она сама.

– Все нормально, – говорю я. – Я понимаю, многое изменилось. Я встретил Александру, и мы исполнили ее желания. Я что-нибудь придумаю для нее. Не знаю что, но придумаю обязательно. Одно не изменится никогда – моя преданность Тиган. Я никогда не вырву ее из своей жизни, обещаю.

Делла по-прежнему смотрит в угол, но ее кивок меня подбадривает. Он дает мне силы, чтобы пройти через все это.

– Я понимаю, – шепчет Делла. – Я понимаю, как никто другой. Но, конечно же, этого не должно быть.

В нише так тихо, что я слышу ее дыхание. Я стараюсь осмыслить ее слова, но не понимаю, о чем она.

– Чего не должно быть? – наконец спрашиваю я.

– Ты не можешь и дальше сохранять сердце Тиган.

Не верю собственным ушам.

– О чем вы говорите?! Конечно, я могу сохранить сердце Тиган. Я должен!

– Ради чего? – Делла поворачивается ко мне со слезами на глазах. – Чтобы умереть вместе с ней? Она уже ушла. Она ушла очень давно. А наша привязанность к ней? Это было прекрасно. Это дарило утешение. Но только пока не имело последствий. Теперь же все изменилось. Теперь есть другая девочка. Живая девочка. И она в тебе очень нуждается.

В глазах у меня темнеет. Я борюсь с собой, изо всех сил отгоняя мысли об Александре.

– Как вы можете так говорить?! Тиган во мне! Она часть меня! Живая…

– Онанеживая!

Не могу поверить собственным ушам! Но Делла тихо и спокойно продолжает:

– Все это время я утешалась тем, что, пока Тиган была жива, я учила ее быть сильной, отважной и доброй. Но в том, чтобы отправить тебя в могилу с сердцем Тиган, когда в тебе так нуждается маленькая девочка, нет ни силы, ни отваги, ни доброты. Ты отворачиваешься от Александры ради того, кому от этого не будет никакой пользы. В этом нет ни силы, ни отваги, ни доброты.

Я сознаю, что изо всех сил сжимаю кулаки и задерживаю дыхание. Я расслабляюсь и делаю медленный, глубокий вдох. Теперь становится ясно, что по-настоящему понимаю только я. Я – единственный, кто может понять.

– Вы ошибаетесь, – говорю я и, отведя взгляд, чтобы не видеть Деллу, выхожу.

* * *

Я не знаю, куда идти, но мне нужно выбраться отсюда. Я кружу несколько минут, пока это

Гэри и Аарон тоже здесь. Я знаю, что должен немедленно отправить Гэри в больницу. Потерять пожертвованное сердце – это немыслимая трагедия. Но я не могу оставаться с ними – у меня в запасе последние десять минут. И я ищу пустой зал, где смогу немного успокоиться. Последние десять минут тишины, прежде чем я скажу судье то, что должен.

В конце длинного коридора я нахожу кабинет, который кажется пустым. Оказывается, это часовня. Я вхожу и вижу, что внутри кто-то есть. На задней скамье сидит Александра. Она подняла край платья и колет в живот инсулин. Мне больно видеть ее невинность и слабость. Инстинктивно я останавливаюсь и не дышу. Если я медленно выйду, она не узнает, что я был здесь.

Но я не могу этого сделать. Если я твердо убежден, что поступаю правильно, то должен защищаться. И я не выхожу. Я направляюсь туда, где сидит Александра и горят свечи. Как в церкви, где мы познакомились. Кажется, это было так давно. Почему время пролетело так быстро? Я подхожу и сажусь рядом с ней – но не так близко, как раньше. Она замечает. Она достаточно умна, чтобы понять, что это значит.

– Вы не можете этого сделать? – спрашивает она. – Вы не можете стать моим опекуном. Потому что не можете получить новое сердце.

– Нет, – говорить очень тяжело. – Я не могу.

Она кивает, словно узнает какую-то незначительную новость, а не выслушивает смертный приговор.

– Потому что сердца нет? Или потому что вы не хотите?

– Александра, дело не в том, что я не хочу. Я хочу этого больше, чем чего-либо. Я хочу получить новое сердце, новую жизнь, хочу стать твоим опекуном и помочь тебе исполнить твое пятое желание. Я всего этого хочу! Но все не так просто…

– Понимаю… Это из-за Тиган…

– Да. Ее сердце спасло мне жизнь. Я просто не могу лишиться его.

Александра смотрит на меня своими большими карими глазами. Я поражен ее бескорыстием. Из всех людей только ребенок, только одиннадцатилетняя девочка, старается понять.

– Наверное, она была хорошим другом, – говорит Александра. – Тиган, я имею в виду. Наверное, она была совершенно особенной.

– Да, особенной.

– Мне бы хотелось узнать о ней больше. Услышать, какой она была. И тогда я могла бы попытаться стать такой же – и особенной для вас…

Я закрываю лицо руками, стараясь сдержать слезы.

– Ты уже особенная. И если бы был какой-то способ… какой-то способ сделать это… Для меня было бы честью стать твоим опекуном.

Александра вздрагивает, словно от моей попытки успокоить ее все стало только хуже.

– Но вы не можете, – кивает она. – Вам нужно выбирать. Я или она. – Александра качает головой: – Это несправедливо по отношению к вам. Мне жаль.

Я пытаюсь собраться с мыслями, но не могу придумать ничего уместного. Мне хочется уйти. Убежать из этого места. Подальше от Александры и того, что я с ней делаю. Но я не успеваю. Она придвигается и кладет голову мне на плечо. Впервые я не чувствую неловкости.

– Вы столько сделали для меня, – произносит она. – Мы знакомы очень недолго, но с вами я пережила лучшие дни моей жизни.

В часовне так тихо, что я слышу потрескивание свечей. Они почти догорели. Когда Александра шмыгает носом, я уже не могу сдерживаться.

– Спасибо, мистер Кэшмен.

Ответить я не могу. Мы сидим, прижавшись друг к другу, и смотрим на свечи, пока они не догорают до конца.

* * *

Наступает полдень.

Я вхожу в зал суда, не глядя ни на кого, сажусь и прячу лицо за ладонями.

Входит судья. Велит мне встать. Я заставляю себя подняться.

– Полагаю, вы приняли решение относительно опекунства над Александрой Лопес?

– Да, ваша честь!

Впервые я позволяю себе посмотреть на присутствующих. Хуан успокоился. Александра смотрит в стену, отвернувшись от меня. Но даже так я вижу, что она в ужасе. И это трогает меня сильнее всего. Ее ужас. Сильнее ее бескорыстия, сильнее ее доброты. Увидев ужас на ее лице, я чувствую в сердце нечто такое, чего не чувствовал никогда ранее. Это сильный, мощный сигнал, настолько сильный, что уже становится голосом.

Это голос Тиган.

– Итак, – произносит судья. – Пожалуйста, мистер Кэшмен, сообщите суду о своем решении.

Я судорожно сглатываю. Время настало. Хотелось бы мне, чтобы все было по-другому, но это невозможно. Я знаю, что невозможно, потому что уже десятки раз продумал все возможные варианты. Трудный выбор нужно сделать – увернуться невозможно.

– Ваша честь, – говорю я, на мгновение прикрывая глаза, чтобы еще раз свериться со своим сердцем. Расшифровать его сигналы. Понять, что именно говорит мне Тиган.

Когда я слышу этот голос абсолютно отчетливо, когда я наконец понимаю, что говорит мне Тиган, мне не хочется соглашаться. Впервые в жизни я восстаю против этого голоса. Этого не может быть. Наверное, я ошибся. Я не могу сделать то, о чем она просит.

Но голос говорит однозначно. Понять его проще, чем все, что Тиган говорила мне раньше. Тиган направляет меня в последний раз. Нравится мне это или нет.

Прежде чем дать окончательный ответ, я открываю глаза и делаю глубокий вдох. И позволяю своей верной подруге громко и четко ответить за меня.

– Ваша честь, если суд не возражает, я решил стать официальным опекуном Александры Лопес.

Все вокруг ахают. Я оборачиваюсь и первым вижу Гэри. Не знаю, что он думает сейчас, когда понимает, что придется ждать другое сердце. Впрочем, я не удивлен, когда он с беззвучной усмешкой поднимает вверх оба больших пальца, а потом встает и, обняв сына, идет к выходу из зала суда. Там его ждет охранник.

Хотелось бы мне, чтобы Рейчел была здесь. Она, наверное, уже в больнице, решает вопросы, связанные с трансплантацией, не зная, кого привезут на операцию. Но даже если бы Рейчел была здесь, этого было бы недостаточно. Потому что мне нужно увидеть другого человека. Мать Тиган.

Я смотрю в лицо Деллы, гадая, не жалеет ли она о сказанном мне теперь, когда стало ясно, что сердце ее дочери уже не будет стучать у меня в груди. Впервые с момента рождения Тиган оно перестанет биться.

Судья, который не мог не почувствовать, какие страдания причинило это слушание, спешит его завершить. Он говорит, что я должен начать оформление официального опекунства, чтобы сделать все до отъезда Хуана. Молоточек опускается. Хуан и Александра кидаются ко мне. Они со слезами обнимают меня. Но я не могу остаться.

Я высвобождаюсь и спешу вслед за Деллой. В коридоре я оглядываюсь, надеясь застать ее, но Деллы нигде нет. Это неважно. Я уже знаю, куда она направилась. Потому что мне тоже нужно туда.

* * *

Высокие дубы начинают покрываться оранжевыми и желтыми листьями. Сойка скачет по веткам. Я въезжаю на небольшой холм и по извилистой дорожке еду вглубь кладбища. К тому моменту, когда вижу каменную часовню в лесу, мне уже кажется, что я уехал на много километров от города.

Лемон-Гроув в получасе езды от Чикаго, где в больнице меня ждет новое сердце. Если с момента звонка Рейчел до начала операции пройдет больше четырех часов, я опоздаю. Вот почему голос Рейчел в телефонной трубке звучит так возбужденно:

– Джейсон? Все в порядке?

– Все хорошо, – отвечаю я, хотя не уверен, что правильно выбрал слово. Вряд ли в мире есть слово, способное описать, что я чувствую сейчас.

– Я только что говорила с Хуаном. Он сказал, что в суде ты согласился стать официальным опекуном Александры. Это правда?

– Правда. В конце концов я прислушался к тому, что пытались сказать мне вы все.

Я не стал уточнять, что среди «всех» была и Тиган.

– Тогда о сердце. Ты должен спешить. Уже прошло почти два часа. Ты где?

Я чувствую панику в ее голосе. И понимаю ее. Если я упущу эту возможность и пожертвованное сердце погибнет, масштабы трагедии нельзя будет оценить.

– Я на кладбище Лемон-Гроув.

– Где? Джейсон!

– Знаю, – удивительно спокойно отвечаю я. – Прости, но у меня нет выбора. Это не может ждать.

– Хорошо, хорошо… Все хорошо… Все будет хорошо…

– Кого ты пытаешься убедить? – Надеюсь, она услышит шутливые нотки в моем голосе.

– Это серьезно, Джейсон.

Похоже, она поняла.

– Знаю. Мне жаль, что я так затянул. Но я должен это сделать.

Наступает пауза. Остается только догадываться, в какой она панике.

– Пожалуйста, поспеши. Не буду говорить, как это важно. Ты должен приехать как можно быстрее.

– И не говори. Я обязательно поспешу. Обещаю.

– Джейсон? – говорит Рейчел, и я чувствую какую-то заминку. – Спасибо, что ты это делаешь.

– Всегда пожалуйста, – отвечаю я и отключаюсь.

Я съезжаю на обочину, паркуюсь, беру концентратор и иду к серому каменному памятнику. Подходя, я вижу, как солнечные лучи, пробившись сквозь листья, серебрят волосы Деллы. Она сидит у могилы Тиган.

Я был здесь лишь один раз. Вскоре после трансплантации, когда мне было десять. Это очень красивое место, полное света и жизни, но после того визита я ни разу сюда не приходил. Я твердил себе, что это не нужно. Сердце Тиган живет в моей груди. Зачем мне приходить на кладбище, где она мертва?

Но в действительности мне просто было слишком тяжело. Я не мог вновь пережить то, что случилось. Я не мог вновь пробудить в душе чувство вины, которое испытал, увидев надпись на надгробии.

Тиган Роза Мэри Атертон

19.03.1988 – 22.08.1998

С-О-Д. Всегда

Я молча подхожу и сажусь напротив Деллы. Вокруг поют птицы. Я стараюсь не думать о быстро текущем времени. Делла заслуживает этого.

– Мне так жаль, – наконец говорю я.

После долгой паузы Делла смотрит в небо:

– Знаю, что сама велела тебе сделать это. Знаю, что это правильно. И все же…

– Понимаю. Но вы должны кое-что узнать. Да, вы велели мне сделать это. И все остальные тоже. Но я поступил так не поэтому. Буквально за секунды до выступления в суде я не собирался. Что бы вы ни говорили. Чего бы вы и все остальные ни хотели.

Делла хмурится:

– Так почему же ты так поступил?

– Тиган, – просто говорю я. – Я услышал ее. Я убедился абсолютно и безо всяких сомнений, что она хочет от меня именно этого. Только к ней я прислушался. Я сделал это из-за нее.

Плечи Деллы облегченно расслабляются, словно я снял с нее тяжкий груз.

– Спасибо, – говорит она.

Наступает пауза. Я думаю о том, что пришлось пережить этой женщине. Что она переживает сейчас – и каждый момент последние двадцать лет. Никогда не позволял себе думать о том, что произошло в ночь, когда я получил сердце Тиган. Всегда боялся ужаса – неизбежного ужаса. Но Делле эта роскошь была недоступна. Ей пришлось это пережить. Все это. Несчастный случай. Все, что случилось с Тиган. И ужасное, ужасное решение – позвонить в больницу и спасти жизнь. Мою жизнь.

– Ты веришь в небеса? – спрашивает Делла.

Я поражен ее голосом. Любые разговоры здесь, в этой тишине, кажутся неуместными.

– Не знаю, – шепотом отвечаю я.

Мне хочется сказать, что верю, потому что Делле нужно утешение. Я должен сказать, что Тиган, конечно же, сейчас на небесах и ждет нас и когда-нибудь мы увидим ее снова, точно такой же, какой она была в жизни. И покажется, что никаких долгих лет ожидания не было, а впереди у нас будет вечность. Но я не знаю, правда ли это. Может быть, да, может быть, нет, откуда мне знать? Но Делла хочет услышать не это, и я просто качаю головой и отвечаю: «Не знаю…»

– А я верю, – говорит Делла. – Может быть, рай не такой, как на картинах и в фильмах. Но он есть. Должно же быть что-то большее, верно? Иначе как объяснить то, что существовало до начала времен и что будет после конца? Почему мы не можем постичь вечность? Почему не можем объяснить, откуда взялась первая частица материи? Даже самые великие ученые не знают этого. Значит, должно быть нечто большее. Правда?

По ветвям шустро прыгает белка. В зубах она держит желудь. Крошечный зверек в огромной непостижимой вселенной. Я долго смотрю, как она скачет рядом с нами.

– Наверное… Я не знаю, что это, но по логике вещей должно быть нечто большее…

Делла впервые смотрит прямо на меня:

– Я рада за тебя, Джейсон. Что ты получишь новое сердце. И будешь жить. Я всегда хотела этого для

– Знаю, – киваю я и беру ее за руку. За эти годы кожа покрылась морщинами, и я снова думаю о том, что ей пришлось пережить. Но в этом мы едины. Только мы можем понять это по-настоящему.

– Я скучаю без нее, – говорю я.

Делла задумывается:

– Знаешь, что тяжелее всего? Да, я тоже тоскую по ней, переживаю, грущу, что она не прожила жизнь, какую заслужила… И это очень сильные чувства. Но тяжелее всего мысль, которая не покидает меня ни на минуту. Я постоянно думаю, что это была моя вина. Моя вина.

– Делла, это не так…

– Я вела машину. Я не справилась с управлением. Мы разбились, и Тиган умерла. Ты можешь сколько угодно твердить, что это была не моя вина, но ничего не изменится. Я во всем виновата.

Хотелось бы мне, чтобы она знала: я понимаю. Получив сердце Тиган, я чувствовал то же самое. Но слов, которые могли бы все исправить, просто не существует. Когда я сижу рядом с Деллой у могилы Тиган, мне еще сильнее хочется передумать. Сохранить сердце Тиган, пока оно не перестанет биться, а потом соединиться с ней на небесах. Но каждый раз, когда мне хочется сказать об этом Делле, я вспоминаю Александру на стадионе перед игрой «Нэшнлз». Как она запнулась, исполняя гимн, и ей понадобилась моя помощь. Я знаю, что ее жизнь драгоценна. И если я могу помочь ей сохранить ее драгоценную жизнь, я обязан сделать это. Ведь сама Тиган сказала мне об этом.

Я снова смотрю на мать Тиган. Никому из всех, кого я знаю, это чувство бескорыстия и долга не знакомо лучше, чем женщине, которая сейчас сидит рядом.

– Тебе нужно ехать, – говорит Делла. Солнце уже клонится к западу. Неизвестно, сколько мы здесь сидим. – Я благословляю тебя. Но, прежде чем уйдешь, хочу тебя попросить…

– Что угодно… Только скажите!

Делла вытирает слезы со щек.

– Позволь мне побыть с ней… В последний раз… Позволь мне попрощаться с моей девочкой.

Я молча сажусь рядом с надгробием Тиган. Делла садится рядом со мной и склоняет голову мне на грудь, туда, где бьется сердце ее дочери. Старый дуб укрывает нас своей тенью. Мы с Деллой не шевелимся и слышим единственный звук – звук бьющегося сердца.

И это наше окончательное прощание с Тиган Розой Мэри Атертон.

* * *

Дорога до больницы в Чикаго кажется нереальной. Кажется, я несусь навстречу собственной смерти, а не тому, что продлит мне жизнь. Но ведь часть меня действительно сегодня умрет. Важная часть, которая двадцать лет направляла меня. Не просто перекачивала кровь, но помогала отличать хорошее от плохого. А когда в моей груди забьется новое сердце, сердце совершенно чужого человека, стану ли я другим? Изменюсь ли я?

Я паркуюсь возле больницы и направляюсь к входу, изо всех сил стараясь держать себя в руках. В приемной я вижу Александру и Хуана, и это меня не удивляет. С ними Рейчел. Она явно волнуется, но, увидев меня, успокаивается. Они с Александрой бросаются ко мне, а Хуан облегченно вздыхает – ожидание далось ему нелегко.

– Джейсон! – восклицает Рейчел. – Мы уже решили, что ты передумал!

– Нет. – Я наклоняюсь обнять Александру. – Мне просто нужно было попрощаться.

Они меня понимают. В глазах Александры я вижу сочувствие. И я думаю о ее сердце, полном доброты.

– Все готово, – говорит Рейчел. – Хирург уже готовится. Пошли быстрее.

Только после этих слов мой страх превращается в панику. Я старался думать об Александре, о том, какое значение для нее это будет иметь. Я старался думать о Делле и о том, что будет с ней. Я постоянно думал о Тиган и о том, что все это значит для нее. Но сейчас я думаю о себе.

Первые десять лет жизни моим лучшим другом была Тиган. Последние двадцать лет она оставалась в моей груди – в буквальном смысле слова. Каждое мгновение, сколько я себя помню, Тиган была частью моей жизни. Если сейчас я пойду за Рейчел, она исчезнет.

– Джейсон? – Рейчел гладит меня по щеке.

Ее касание такое нежное и мягкое, но на меня оно оказывает электризующее действие. Оно выводит меня из транса. Я задыхаюсь, и это никак не связано с Рейчел.

– Не знаю, смогу ли я пережить это…

– Сможешь…

– Мне страшно… А вдруг что-то пойдет не так и я умру?

– Все будет хорошо…

Я смотрю ей в глаза и не боюсь показать свой страх.

– А что произойдет, если я выживу?

В этом вопросе скрыто очень многое, но Рейчел понимает. Она сжимает мою руку и смотрит на Александру.

– Все будет хорошо, – говорит она.

Александра робко прижимается ко мне. Я понимаю: Рейчел права. Все будет хорошо.

Я целую Рейчел в щеку.

Наклоняюсь и обнимаю Александру.

А потом поворачиваюсь и иду вперед по коридору.

* * *

Мир меняется. Он продолжает вращаться.

Время идет вперед. Время не ждет.

Я открываю глаза. После наркоза голова у меня кружится, я ощущаю страшную слабость.

И сразу же я чувствую себя иначе. Я сразу же понимаю.

Моя подруга Тиган ушла.

Глава 22

За последние сто лет я узнал пару вещей. Не слишком много, можно было больше, но пару вещей я узнал точно. И вот главное: мы все стареем, стареем каждый день. На этом пути мы теряем любимых. Как бы сильно ни хотелось нам удержать мгновение, время всегда утекает сквозь пальцы. Все меняется. Жизнь продолжается – для тех, кто еще здесь. Минута за минутой, минута за минутой…

Но знаете, что самое удивительное? Именно это и делает нашу жизнь драгоценной!

Из дневника Мюррея Макбрайда

Меня всегда изумляли самолеты. Когда я выступал, мне приходилось много летать по свету. Порой казалось, что в самолетах я провожу времени больше, чем на земле. Но это ничего не изменило. Я постоянно испытывал тот же восторг, что и во время первого полета. Меня всегда изумляло это чудо инженерной мысли. Самолет взмывает в воздух и несется со скоростью более восьмисот километров в час, а я могу подняться на борт, подремать, посмотреть фильм и сойти на другом конце света. Поразительно!

Жизнь поразительна.

Я осознаю этот факт снова и снова с того момента, когда очнулся в больнице с новым сердцем – снова. Хотя я никогда не привыкну к мысли, что ничего не вернуть назад – мне больше не увидеть Тиган и не

Я живу, делая то, что по-настоящему важно. Я использую свою жизнь на благо других. На благо Александре. И я изо всех сил стараюсь нести радость.

Александра сидит на заднем сиденье моей машины – на сей раз моей собственной, а не прокатной. Рядом с ней Хуан. Он испуган, но изо всех сил старается в полной мере использовать последние минуты, проведенные рядом с дочерью, перед вылетом в Гватемалу.

Больше всего на свете Хуану хочется увидеть не пальмы, не обезьян-ревунов и не деревья авокадо. Он мечтает увидеть школу, которая строится с помощью Александры. Мне тоже хотелось бы ее увидеть. Может быть, когда-нибудь. Теперь мне дышится легко, а острая боль в груди, к которой я успел привыкнуть, осталась в прошлом. Я скучаю по наставлениям Тиган. Мне не хватает ощущения ее присутствия. Но я не жалею о своем решении. Совсем не жалею.

Прощание недолгое. Слезы и чувство вины – мое чувство вины. Это же я был обязан добиться для Хуана разрешения остаться в этой стране. Я не смог, и теперь семья разбита.

Но одновременно возникла другая семья. Нет, она не заменила прежнюю, но добавилась к ней. Теперь мы с Александрой будем стараться максимально быстро добиться для нее полноценного гражданства. Став настоящей гражданкой США, она сможет навещать отца в любое время.

Последние объятия, и мы уже видим, как Хуан идет по залу аэропорта с одним чемоданом и сумкой. Потом мы возвращаемся в дом Лопесов – я продлил аренду, чтобы Александра могла жить там, где прошло ее детство. Кто знает? Может быть, я даже снова начну выступать. Конечно, постоянные путешествия остались в прошлом, но я мог бы выступать в Чикаго.

У дверей нас встречает Рейчел. Она ждет известий.

– Он улетел, – говорю я. – Ты вполне могла поехать с нами, ты же знаешь…

– Знаю. Но мне не хотелось никого отвлекать.

– На ближайшие двенадцать часов нам стоило бы отвлечься…

Я вижу, как Александра раскрывает книгу и долго сидит, глядя в одну точку. Потом мы втроем идем обедать, но разговор не клеится. Каждые несколько минут кто-то из нас говорит: «Надеюсь, с ним все хорошо», «Он уже подлетает», «Наверное, он уже приземлился».

Мы возвращаемся домой, и тема меняется: «Надеюсь, жители Эль-Ремате встретят его по приезде», «Если все хорошо, он уже в Гватемале».

Наконец мы засыпаем на диване. По крайней мере, мне так кажется. Когда звонит будильник, напоминая нам о запланированном звонке по FaceTime, я вижу, что Александра совсем не спала. Она уже включила компьютер и смотрит в экран, ожидая звонка от Зури.

Зури звонит на пятнадцать минут позже назначенного времени. На экране появляется маленькая девочка из Гватемалы.

– Lo siento, – говорит она и качает головой. – Espere aqui [4].

Она отворачивается, и через мгновение появляется какой-то парнишка. Он на несколько лет старше девочки, но улыбка у него такая же широкая.

– Извините, – говорит он с сильным акцентом, но глаза у него блестят. – У нас не работал интернет. Зури может писать по-английски, но говорит она очень плохо.

– Без проблем! – отмахивается Александра. – Мой отец доехал? Все хорошо?

– Нет, – отвечает парнишка. Он умолкает, а мы все напрягаемся. Но парень спокойно качает головой: – Я имею в виду, его здесь нет. Но он в пути. Моя мама разговаривала с ними, когда они выезжали, а потом пропала связь.

Пока они не доберутся благополучно, мне не успокоиться. Грудь сжимает тревога. Это чувство мне пока незнакомо. За последние двадцать лет я научился очень точно чувствовать сердце Тиган. Словно надежного партнера. Друга, на которого можно положиться. Новое сердце перекачивает мою кровь, поддерживает мою жизнь. Но я не ощущаю тех чувств, какие дарило мне сердце Тиган. Ни предчувствий, ни наставлений.

И к этому нужно привыкнуть. Я не могу избавиться от ощущения одиночества.

Восторженные вопли возвращают меня в настоящее. Я смотрю на экран, но там сплошной хаос. То ли началось землетрясение, то ли кто-то несет компьютер через весь дом на улицу.

Наконец компьютер ставят – и я попадаю в другой мир. Пальмы, деревья с экзотическими плодами. Хотя экран очень маленький, я вижу манго и хлебное дерево. Другие деревья мне не знакомы.

– Вот, – произносит мальчишеский голос. – Под рамоном.

Я не знаю, какое из деревьев называется рамоном, но через мгновение вижу группу людей, направляющихся к компьютеру. Рядом со мной Александра подскакивает как ужаленная. Мы молча смотрим в экран, а люди подходят ближе. Александра первой узнает его.

– Папа! – кричит она.

Я с удивлением вижу, как один из мужчин бросает чемоданы и бежит к компьютеру. И вот уже перед нами Хуан, утомленный, но совершенно счастливый.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Александра, когда на экране появляется лицо Хуана. – Они помогли тебе добраться до Эль-Ремате?

– Они всю дорогу твердили о тебе, – смеется Хуан. – И когда мы прибыли в Эль-Ремате, меня встречали как героя. Я целых два часа разговаривал с теми, кому ты помогла. Они захотели сразу же показать мне школу. Это потрясающе! Не могу дождаться, когда ты это увидишь! Не могу дождаться, когда ты приедешь!

Они проговорили целый час. Казалось, они не видели друг друга годами, хотя еще утром мы вместе ехали в машине. А когда разговор заканчивается, Александра долго сидит, глядя на экран, словно ее отец все еще здесь.

– У него все хорошо, – твердит она, глядя на нас с Рейчел сияющими глазами. – Все будет хорошо.

Глава 23

Я старый человек и знаю, что осталось мне недолго. Это было хорошее место, и я прожил хорошую жизнь – и большую ее часть с моей любимой Дженни. Я встретил этого парнишку, и он изменил конец моей жизни. А девочка? Тиган Роза Мэри Атертон? Что она? Она просто ребенок, вот что.

Я волнуюсь за Джейсона, и это правда. Но если он не справится, я встречу его у жемчужных врат. И я скажу ему, я скажу: «Джейсон, я рад, что познакомился с тобой. Ты спас мою жизнь». А потом мы будем исполнять новые желания. И вместе проверим, такое ли замечательное место рай, каким была земля.

Из дневника Мюррея Макбрайда

– Что вы читаете? – спрашивает Александра.

Я утираю глаза и откладываю старый дневник в сторону. Разбирать почерк Мюррея нелегко – этим я оправдываю желание постоянно утирать глаза.

Прошло два

– Это дневник, – говорю я. – Мой очень близкий друг вел его много лет назад.

– Мюррей Макбрайд?

Не знаю, почему меня так удивляет его имя на ее устах. Нет, я не делал тайны из наших отношений с Мюрреем. Помнится, я рассказал Александре о нем при первой же нашей встрече. Но для меня это две разные жизни – моя жизнь с Мюрреем и моя жизнь с Александрой. И их разделяют двадцать лет, когда я трудился над исполнением желания Тиган.

– Да, это дневник Мюррея.

Александра садится рядом со мной. И у меня становится тепло на душе. Мое ли это чувство, Тиган или нового сердца, но чувство то же самое.

Александра заглядывает через плечо, щурится, разбирая почерк Мюррея:

– Вы действительно можете это прочесть?

– По большей части, – усмехаюсь я. – А кое-что приходится расшифровывать.

– А что здесь? – Александра указывает на обрывки перфорации. – Страницу вырвали?

– Наверное. Не знаю когда. Дневник очень старый.

– Он писал и о вашей подруге Тиган, – говорит Александра, низко склонясь над дневником. Через несколько минут она спрашивает: – А вы когда-нибудь расскажете мне о ней?

Эта просьба кажется мне неожиданной, сам не знаю почему. Может быть, из-за ощущения разрыва. Из-за ощущения того, что Тиган и Александра из двух разных жизней. Но именно поэтому Александра и спрашивает. Ведь я не скрывал, насколько важна для меня Тиган.

– Расскажу, – обещаю я, осторожно закрывая дневник Мюррея. – Пойдем со мной, и я расскажу тебе о ней.

– А Рейчел позовем? Мне нравится, когда она рядом.

– Конечно, – киваю я. – Мне тоже нравится, когда она рядом.

* * *

– С-О-Д, Джейсон. Рада тебя видеть.

Делла крепко обнимает нас троих. Я понимаю, что она делает над собой огромное усилие, чтобы не сорваться. Она здоровается с Рейчел, говорит Александре, как рада за нее, и с вымученной улыбкой смотрит на меня. Но взгляд ее постоянно возвращается к моей груди. И каждый раз в ее глазах возникает страшная тоска.

Но она сильная. И всегда была такой. Она должна быть сильной, ведь ей пришлось столько пережить.

– Нельзя ли нам увидеть комнату Тиган? – спрашиваю я. – Александра хотела, чтобы я рассказал о ней.

– Конечно, – кивает Делла, и глаза ее загораются.

Слабое утешение – когда человек уходит, после него остаются только воспоминания. Воспоминания, которые не утешают. Мы можем делать вид, будто этого достаточно, но в глубине души нам не одурачить себя. Воспоминаний никогда, никогда не будет достаточно.

Но это все, что у нас есть. И сейчас это все, что я могу предложить. Или может предложить мне Александра.

– Я оставлю вас, – говорит Делла на пороге комнаты.

Когда мы входим, у меня перехватывает дыхание. С того момента, когда я был здесь в последний раз более двадцати лет назад, в комнате ничего не изменилось. Тот же постер на стене. То же лоскутное покрывало, сшитое ее бабушкой. Даже запах сохранился – хотя, может быть, его вернула мне память? Рейчел, ощутив силу моих чувств, берет меня за руку, и наши пальцы переплетаются.

Я веду ее по комнате, прикасаясь буквально ко всему. И каждую минуту я снова и снова благодарю Тиган за подаренную мне жизнь. Жизнь до и жизнь после. Через несколько минут мы с Рейчел садимся на кровать рядом с Александрой.

– И какой она была? Какой была Тиган? – спрашивает девочка.

– Она была моей няней, – отвечаю я. Из холла доносится смех Деллы – она все слышала.

– Идите к нам, – зову я, и через мгновение Делла входит, как послушная школьница. Вот только на лице ее сияет улыбка.

– Она была вашей няней? – недоумевает Александра.

– Вроде того, – подтверждает Делла, и улыбка ее становится шире.

– Помните, как она не дала мне спрыгнуть с крыши на кучу листьев? – спрашиваю я.

Делла хохочет, запрокинув голову.

– В какой раз? По словам Тиган, ты пытался трижды повторить этот подвиг.

– Она меня заложила?!

– Ну конечно же. Мы все друг другу рассказывали.

Александра наблюдает за нами, и глаза ее блестят.

– Надеюсь, не все, – бормочу я.

– Про второй класс? За вашим домом? Уж поверь, она рассказывала мне все!

– Звучит интригующе, – Рейчел толкает меня в бок локтем.

Удивительно, но при этом воспоминании я все еще смущаюсь. Впрочем, я согласился бы на любое смущение, лишь бы сократить расстояние между нами и Тиган – а воспоминания этому помогают.

И мы еще полтора часа рассказываем истории. Этого недостаточно – слишком мало. Но это все, что у нас есть.

Наконец наступает момент, когда я не могу больше ничего припомнить, кроме событий, которые спасли мне жизнь – спасли мою и положили конец жизни Тиган. Я судорожно сглатываю. Делла все понимает. В ее глазах блестят слезы. Мне кажется, она попросит не рассказывать Александре эту историю. Но Делла кивает, поднимается и выходит.

Я понимаю. В отличие от воспоминаний, которыми мы делились только что, это не та история, которую ей хочется пережить вновь. Делла уходит. Александра сидит очень тихо, словно знает: мой рассказ изменит всю жизнь.

Я беру девочку, доверенную мне, за руку, сжимаю, потом отпускаю. Я все еще не представляю, как проявить мою к ней любовь наилучшим образом. Я откашливаюсь и устремляю взгляд в потолок.

– Была полночь, – начинаю я. – Мюррей забрал меня из дома, и мы поехали в Чикаго исполнять одно из моих желаний.

Я решаюсь посмотреть на Александру. Она подалась вперед, широко распахнув глаза. Мой рассказ ее полностью захватил. Я успокаиваюсь и впервые в жизни готов рассказать всю историю. Историю, которая должна пережить меня самого. Историю дружбы, любви и жертвенности.

– Мы с Мюрреем спорили из-за того, что я слишком много взял с собой, – говорю я. – Вот только мы не знали, что на заднем сиденье его «шевроле» уже сидел другой беглец…

– Это была Тиган? – спрашивает Александра.

– Да, это была Тиган.

Александра хихикает:

– Она мне уже нравится.

Я не знаю, смеяться или плакать, и у меня получается смех сквозь слезы.

– Ты бы ей тоже понравилась…

Год спустя

Прошел год после моей второй трансплантации. Я чувствую себя прекрасно, лучше, чем когда бы то ни было. И Александра играет в этом очень важную роль.

Она каждый день меня изумляет. Ее жажда жизни, вечный оптимизм, необъяснимая способность делать

Да и не хочу, хотя вскоре мне придется пережить разлуку. Хуан каждый день рассказывает Александре по интернету, как легко добраться до Гватемалы, какая это красивая страна, какие дружелюбные и щедрые люди здесь живут. И вскоре Александра сможет побывать в этой стране. Завтра в том же самом суде, где ее отца приговорили к депортации, Александра Лопес официально станет гражданкой США.

Никогда не видел двенадцатилетней девочки в таком восторге.

Но сейчас она делает уроки, чтобы оставаться круглой отличницей. А я сижу на кровати в том самом доме, где Александра выросла. Я все еще сплю в подвале, надеясь, что когда-нибудь Хуан сможет вернуться. Если это случится, его комната будет его ждать. Мы с Рейчел много раз говорили о том, чтобы съехаться, но пока это кажется неправильным. Может быть, дело во времени или в том, что это по-прежнему дом Хуана. А может быть, мы просто не хотим торопиться. В том моменте, когда я впервые ее вижу, а это случается почти каждый день, всегда есть нечто новое. Мне это нравится, и я не хочу расставаться с этим чувством.

В моей руке сложенный листок. Я нашел его, когда пылесосил за компьютерным столом Александры. Это листок из дневника Мюррея – в какой-то момент он почему-то выпал и завалился за стол, где стоит компьютер. Прошел целый год, прежде чем я смог что-то передвинуть и пропылесосить все укромные уголки.

Я держу листок в руке, но не решаюсь развернуть. В последнее время слишком много глав моей жизни подошли к развязке. Как только я прочту эту страничку, мне больше не найти ничего нового, написанного моим старым другом, мистером Мюрреем Макбрайдом. Кроме того, я не знаю, когда он это писал. В хороший день? В плохой? В один из тех дней, когда он не знал, хочет ли жить дальше? Или в день, когда мы вместе занимались чем-то замечательным? Я просто не знаю.

Я тру листок в пальцах, ощущая его фактуру. Я смотрю на него и вижу, как выцвела за долгое время бумага. И наконец разворачиваю.

Я делаю глубокий вдох и позволяю себе целиком отдаться предвосхищению – честно говоря, тревоге. Потом я опускаю глаза на листок, вижу характерный почерк Мюррея и читаю.

Тому, кто говорит, что в сто лет жизни нет, никогда не было ста лет. Сегодня мне кажется, что я могу летать.

Да, да, это старое доброе преувеличение. Но я могу обойти квартал и – после дневного сна – сохранить какие-то силы. Вот как хорошо я себя чувствую. Потому что сегодня я снова был молод. Я достал старый мяч, потертую биту и отвел детей на площадку. Ну вообще-то в сад старухи Вильяметт, но смысл от этого не меняется.

Я уже много лет не чувствовал себя таким молодым, как в этом саду. И все из-за парнишки. Точнее, из-за детей. Может показаться, что рядом с этими ребятишками я должен чувствовать себя старым. Совсем наоборот! Сегодня я чувствую себя несокрушимым.

Я понял, в чем разница. В людях. После смерти Дженни я жил в одиночестве и стал старым и дряхлым. Я перестал замечать блеск в глазах людей, перестал ощущать свою связь с ними. Со всеми. А без связи, без людей у нас ничего нет, сколь бы многим мы ни владели.

Знаю, что осталось мне недолго, но, сколько бы ни отпустил мне Господь, я собираюсь провести это время рядом с теми, кто мне дорог. И тогда в смертный час я буду знать, что прожил чертовски хорошую жизнь.

Господи, как же я люблю этих детей!

Я складываю листок и сижу не двигаясь. В руке я держу секрет счастливой жизни, созданный моим добрым другом Мюрреем. Идеальный шаблон. И я принимаю решение следовать этому шаблону, насколько это будет возможно.

– Джейсон! – доносится голос Александры. После нескольких месяцев сопротивления она наконец стала называть меня по имени.

Я почему-то остаюсь на месте – сижу на кровати, сжимая в руке листок из дневника Мюррея. Мне кажется, что Мюррей рядом, и я не хочу уходить.

– Что? – кричу я в ответ.

– Что скажешь насчет того, чтобы взять Рейчел и пойти поесть мороженого?

От широкой улыбки у меня начинают болеть щеки.

– Думаю, это прекрасная идея!

Александра шлепает по полу и спускается ко мне. Поднявшись, я тоже иду к лестнице, чтобы видеть ее, но в то же время не расставаться с Мюрреем.

Александра, как всегда, одета в красное, белое и синее. На поясе сумка с батончиками и инсулином. На лице сияет вечная улыбка. Счастье этой девочки чувствует каждый, кто ее видит.

– Ванильное или шоколадное? – спрашиваю я.

У Александры радостно загораются глаза, и она отвечает точно так же, как стала отвечать уже давно.

– Шоколадное! Конечно же, шоколадное!

Отличный ответ. На это я и надеялся.

– Жду тебя в машине, хорошо?

Александра уносится, громко шлепая по деревянному полу.

Я смотрю на уголок кровати. Странно, но могу поклясться, что Мюррей находится здесь, со мной. Я долго смотрю в одну точку, вспоминая нашу первую встречу в больнице, когда он присоединился к моей видеоигре. Мне хочется плакать. Мы столько пережили вместе, я и Мюррей. Но в конце концов наш путь заканчивается.

– До свидания, мистер Макбрайд, – шепчу я. – Спасибо, что были моим другом…

Я выключаю свет, иду к лестнице и вместе с Александрой отправляюсь за шоколадным мороженым.

Потому что с ней каждый день становится самым потрясающим днем в жизни.

КОНЕЦ

Эль-Ремате, Гватемала

Летом 2018 года мы с женой взяли дочерей и отправились в «волонтерский отпуск» в Эль-Ремате, тихий, красивый городок близ развалин Тикаля на северо-востоке Гватемалы. Мы сразу же ощутили доброту и щедрость местных жителей – и одновременно их бедность и нужду. Мы помогали цементировать пол в доме, где вовсе не было пола, работали в Женском центре, в Центре детского развития и новой больнице. Все эти проекты были организованы, профинансированы и обеспечены волонтерами в сотрудничестве с «Проектом Иксканаан». Эту организацию создала Анна Лоссинг из Канады. Она живет в Гватемале уже больше двадцати лет. Анна – бескорыстный человек, она посвятила жизнь помощи жителям городка. Она занималась поиском волонтеров для строительства больницы и подведения воды к домам на окраине городка. Проведя какое-то время с Анной, могу с уверенностью сказать, что любые пожертвования «Проекту Иксканаан» – это доброе дело. Если вам захочется сделать жизнь таких,

Если вам повезет, вы сможете побывать в городке. Опасная обстановка в Гватемала-Сити заставляет меня рекомендовать перелет до Белиза, а оттуда нетрудно добраться до Эль-Ремате по суше. Мы с семьей поступили именно так – это надежный и безопасный способ путешествовать. А Эль-Ремате – это замечательное место!

Чтобы больше узнать о «Проекте Иксканаан», загляните на сайт https://ixcanaan.com/.

Желаю вам всего наилучшего! И хорошего путешествия!

Джо

От автора

Рекомендации читателей – прямой путь писателя к успеху. Если вам понравилась моя книга, пожалуйста, оставьте отзыв в интернете – в любом месте, где сможете. Даже если это будет всего пара фраз. Ваш отзыв имеет огромное значение, и я буду очень признателен.

Спасибо!

Джо

Сноски

Дэвид Копперфильд(псевдоним по имени героя Диккенса) – один из самых известных в мире иллюзионистов и гипнотизеров. –Здесь и далее примеч. ред.

Марк Кьюбан – участник телешоу «В бассейне с акулами», входящий в состав «акул» – богатых инвесторов; американский бизнесмен, миллиардер, владелец команды Национальной баскетбольной лиги «Даллас Маверик».

Иннинг(англ. inning) в бейсболе, софтболе и в похожих играх – это период игры, поделенный на две части (фрейма).

Я сожалею. Побудьте здесь (исп.).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге