Охотник на маньяков. Том 2

Глава 1

Петр Алмазный, Лев Светлов

Охотник на маньяков. Том 2

Шел сентябрь 1985 года, я находился в Белорусской ССР и проводил разведку перед охотой на маньяка Михасевича.

Пройдясь по шоссе до того места, где перелески уступили место полям, а вдалеке показались первые домики Полоцка, я увидел всё, что было нужно. И запомнил. Скрытые за кустарником повороты, места, где асфальт пересекают выныривающие из перелеска грунтовые дороги, железнодорожный переезд со шлагбаумом и будкой смотрительницы.

По дороге мне пришло в голову, что Михасевич мог подобрать свою жертву и в самом Гамзелёво — и в лес свернуть уже дальше, на пути в следующую деревню. Но это было неважно. Главное то, что из Полоцка он будет ехать сюда один, пустой.

Итого: вечером мне нужно будет перехватить его, не доезжая Коллективной.

Движение на шоссе было совсем слабым. За всё время, что я здесь прошагал, мимо меня проехали штук пять машин и два трактора. Я думал, придётся брести пешком до самого Полоцка, но скоро меня подобрал дедок на забрызганном 412-м «Москвиче». Передачи в машине переключались с хрустом, будто ломались сухие ветки. Мы с дедком перекинулись парой дежурных фраз. Он высадил меня в центре города, я дал ему сложенный вчетверо жёлтый рубль, и мы расстались, довольные друг другом.

А между тем время двигалось к вечеру. И мне нужно было где-то добыть автомобиль. Машина мне требовалась потяжелее, и я решил, что размениваться по мелочам не стоит.

Гулять так гулять!

Угонять будем «Волгу».

* * *

Здание городского исполкома я отыскал легко. Постоял в переулке, осмотрелся и неторопливо двинулся к заднему двору. К вечеру тучи разогнало, на улице распогодилось. Солнце клонилось к крышам домов, и тополя у дороги отбрасывали длинные тени.

Я подумал о Михасевиче. Возможно, и он сейчас смотрел в небо. Облизывал сухие губы, прогревал свой «Запорожец». И готовился к охоте. Скоро, как только стемнеет, он начнёт наматывать круги по окрестностям, высматривая одинокую женскую фигуру у обочины.

Эта мысль заставила меня ускорить шаги.

На заднем дворе горисполкома стояли три «Волги». Две, чёрные, были пустые, но приткнулись они прямо у входа, на виду у всех окон. Третья, белого цвета, но сероватая от грязи и засохших брызг, сиротливо маячила в стороне, у высокого каменного забора. Она мне сразу понравилась. Только вот за рулём у неё сидел водитель, молодой парняга в пиджаке. Судя по всему, он кемарил.

Я застыл, приткнувшись к углу здания, и стал ждать. Время потянулось медленно. Часы показывали без двадцати пять, когда водитель вдруг зашевелился. Он вылез из машины, зевнул и потопал в сторону служебного входа. Может, решил выпить стакан чаю, или же наоборот, потребность его была иного рода.

Я не стал медлить.

Быстрым шагом пересёк двор, дёрнул дверцу. Она подалась — отлично, молодой водитель поленился запереть машину, не придётся возиться и отпирать. Хотя я был готов и к иному развитию событий. В кармане у меня лежала пара отвёрток, для вскрытия замка, а ещё — обёрнутый в тряпку небольшой камень, в крайнем случае я собирался аккуратно выбить маленькое треугольное стекло.

Было бы совсем хорошо, если б водитель оставил бы внутри и ключ зажигания. Увы, его раздолбайство имело свои границы. Но отсутствие ключа не стало для меня большой проблемой. Я три года отъездил на такой же «Волге» в автохозяйстве, даже цвет был один в один. В этой машине я знал каждый винтик. Ключ мне терять не доводилось, зато однажды, было дело, он у меня сломался прямо в личинке зажигания. Так что теперь я знал, что мне нужно.

Без лишней суеты я приступил к делу.

Сначала — руль. Я ухватил рулевое колесо обеими руками и резко рванул влево, до упора. Сухой и отчётливый хруст в глубине колонки известил о том, что язычок противоугонного замка сломан. Теперь управление колёсами не заблокируется.

Дальше я скользнул рукой под руль. Пара движений отвёрткой, и пластиковый кожух послушно распался на две половины. Добраться до контактной группы для опытного шофёра было делом секунд. Я аккуратно сдёрнул фишку с проводами с тыльной стороны замка зажигания. На её торце чернел пластиковый паз — то самое гнездо, которое в нормальной ситуации поворачивалось металлическим хвостовиком ключа.

Я вставил плоское жало отвёртки в этот паз и уверенно повернул по часовой стрелке. На панели приборов тут же вспыхнули красные глазки контрольных ламп. Ещё один доворот, чуть глубже, и под капотом ухнул стартёр. Он закрутил коленвал, и мотор «Волги» заработал, отозвавшись негромким и ровным урчанием.

Готово!

Я выпрямился на сиденье. Поблизости никого не было. Ноги привычно нащупали педали, руки легли на «баранку» рулевого колеса. Стараясь не смотреть на входные двери здания, я вырулил с исполкомовского двора,

Дальше было просто. Избегая центральных улиц, я за десять минут пересёк город насквозь и выскочил на окраины. На загородном шоссе прибавил скорость, но не очень, стрелку спидометра держал на семидесяти. Хотелось добавить газу, но я себя сдерживал — в этом времени гонять слишком быстро было не принято.

Работников ГАИ по дороге не попалось, повезло.

«Волга» покатила по шоссе между Полоцком и сёлами. Миновав железнодорожный переезд, я проехал ещё немного до заранее примеченного участка и свернул с трассы. Здесь было место, как будто специально предназначенное для того, чтобы спрятать машину в кустах. Так, чтобы с дороги её было не видно, но выехать из укрытия она могла мгновенно.

На землю опускались сумерки. Я выбрался из машины. Двигатель, естественно, глушить не стал. Вышел к трассе, придирчиво оглядел свою машинную засаду с разных точек. Остался доволен.

Дальше я выбрал место за кустами, тоже невидимое с дороги. Стал ждать. Рано или поздно здесь проедет красный «Запорожец». Внутри него будет находиться человек, который привык ощущать себя охотником. Он не подозревает, что этим вечером всё поменялось.

Сегодня он станет дичью.

* * *

Я стоял в густых зарослях у обочины дороги. Позади меня, за кустами, притаилась угнанная «Волга». Двигатель работал на холостых, это едва слышное урчание «двадцать четвёрки» уже перестало восприниматься моими ушами, и сквозь него я слышал тихие шорохи леса.

Машины по шоссе проезжали редко. Пару раз прошелестели шинами «Жигули», медленно проехал колёсный трактор, таща за собой прицеп, полный накрытого брезентом сена. В другую сторону, от Гамзелёво к

Я думал о Михасевиче. Сейчас ему тридцать восемь лет, самый расцвет для мужика. В его случае — для зверя, который научился идеально мимикрировать под человека. В его деле было слишком много общего с Чикатило. Тот же почерк «оборотня»: примерный семьянин, отец двоих детей, член партии, этот даже был секретарём парткома совхоза. А ещё командиром отряда народной дружины. Он тоже участвовал в «поисках самого себя», повязывая на рукав красную повязку и инструктируя патрули. Здоровый образ жизни, безупречная репутация — заподозрить такого в серийных убийствах было непросто.

Его и не подозревали. Вместо этого ублюдка пострадали другие, четырнадцать невиновных людей. Одного уже успели расстрелять, другой ослеп в лагерях, остальные сидели за решёткой, пока настоящий маньяк продолжал душить женщин. Так что моей задачей было не просто уничтожить его. Нужно было сделать так, чтобы всех схваченных по его делу бедолаг оправдали и выпустили на свободу.

Да, жаль, что я попал сюда так поздно. Десятки жертв уже в земле, их не вернуть. Но сегодня список должен был оборваться.

Вдалеке снова показались фары. Я вгляделся, но автомобиль опять был не тот, мимо моего укрытия прожужжала «Победа».

С того момента, как я сюда подъехал, прошло почти два часа. Ровный гул мотора «Волги» и тихий шорох листвы слились для меня и стали незаметны, превратились в тишину. В баке было больше половины, бензина хватит, об этом я не переживал. Но красный «Запорожец» всё не ехал, и внутри у меня начало шевелиться сомнение. Что, если я ошибся? Нет, не выйти на охоту маньяк сегодня не мог, в информации из своих воспоминаний я не сомневался. Вдруг его маршрут оказался другим? Ведь к деревне Гамзелёво можно подъехать и с другой стороны. Это было очень маловероятно, но всё же…

Но тут вдалеке, со стороны Полоцка, возникло пятно света. Фары стали медленно приближаться. Какое-то внутреннее чутьё, обострившееся за время моей «охоты», подсказало: это он. Я подобрался и приготовился. На то, чтобы увидеть, кто в салоне, у меня будет одна-две секунды.

Машина скрылась за изгибом дороги и скоро показалась снова. Из темноты вынырнули снопы света. Шаря ними по асфальту, «Запорожец» с узнаваемым свистом проехал мимо моего укрытия. Он был красный, я смог это разглядеть. И в салоне его находился только один человек, водитель.

Как только «Запорожец» проскочил мимо моей засады, я рванул к машине. Запрыгнул в салон, воткнул передачу. Тронулся плавно, выкатился на асфальт, а дальше вдавил педаль газа в пол. «Волга» взревела, мощно ускоряясь. Пока набиралась скорость, зажёг фары. Постороннее сразу исчезло из поля зрения, осталась только дорога. Она замелькала, стремительно укладываясь под колёса.

Клочья тумана, висевшие над асфальтом, испуганно разлетались в стороны. Я нащупал ремень безопасности и защёлкнул его — впереди ожидалось не совсем типичное вождение.

Погоня длилась недолго, я быстро настигал «Запорожец». Михасевич, заметив в зеркале стремительно приближающуюся махину, явно занервничал. Его машинка прибавила ходу, виляя по узкому шоссе. Как будто что-то чувствуя, маньяк не давал себя обогнать. Но что такое сорок лошадиных сил против мощи ГАЗ-24? Скоро хлипкий бампер «Запорожца» оказался прямо перед моими фарами.

Машина маньяка была рядом, но бить ее сзади было нельзя. Мотор у «Запорожца» установлен в задней части — он сработает как демпфер, примет силу удара на себя. Да и машину может просто развернуть. Мне нужно было другое.

Я выжал сцепление, перешёл на третью и пошёл на обгон по встречке. Поравнялся с ним борт в борт. На мгновение я повернул голову и встретился взглядом с Михасевичем. Да, это был он, я узнал его по фото. Ошибка была исключена. В отблеске фар я увидел испуг на его лице. Он не понимал, что происходит.

Я резко крутанул руль вправо.

Удар вышел тяжёлым, со скрежетом сминаемого металла. «Волга» весом в полторы тонны мгновенно убрала препятствие. Лёгкий «Запорожец» отлетел в сторону, как жестяная банка, его вынесло на обочину. Подпрыгнув на бугре, он полетел в непроглядную темноту придорожного леса.

Я свернул на обочину, резко затормозил и погасил фары. Тряхнуло меня при ударе прилично, но обошлось без травм — так, пара лёгких ушибов. Выскочив из салона, рванул вниз по склону. Обрыв здесь был неглубоким и почти пологим, я специально выбрал этот участок дороги.

«Запорожец» уткнулся носом в густой кустарник, фары не горели. Дверь со стороны водителя перекосило, но я рванул её на себя и открыл. Михасевич лежал поперёк передних сидений. Его лицо с редкими усами было разбито и залито кровью — при ударе он крепко приложился о лобовое стекло. Ремнями безопасности в этих машинах тогда мало кто пользовался, а о подушках безопасности в Союзе и не слышали. Я прижал пальцы к его шее. Пульс бился — редкий, но отчётливый. Маньяк был жив. Отлично, именно так всё и задумывалось.

Оставлять его просто так было нельзя. Я затащил обмякшее тело обратно на водительское сиденье. Достал из кармана заранее приготовленную крепкую бечёвку, быстро стянул ему руки за спиной. Отдельный кусок бечевы обернул вокруг его горла и привязал к ободу рулевого колеса. Теперь, даже если очнётся раньше времени, сбежать он не сможет.

Я быстро осмотрел салон. Открыл бардачок. Мой расчёт оправдался: Михасевич от абсолютной безнаказанности потерял всякую осторожность. Ему окончательно «снесло крышу» — он ведь даже ходил на судебные заседания, где людей судили за его собственные зверства. В бардачке лежали улики: моток тонкой верёвки, женский платок, дешёвые украшения, снятые им с его жертв. И там же лежал сложенный вчетверо лист бумаги. Записка.

Я не стал ничего трогать голыми руками. Достал платок, тщательно протёр ручку бардачка и всё, к чему мог случайно прикоснуться. Вернувшись к «Волге», я прыгнул за руль и рванул с места.

До железнодорожного переезда долетел за минуту. Припарковал машину в темноте, выключив фары и не доезжая метров пятьдесят, и бегом бросился к будке дежурного. Громко забарабанил в стекло. В окне мелькнула грузная фигура дежурного.

— Эй! Там авария на шоссе! — крикнул я, изменив голос и стараясь не подставлять лицо под свет лампочки. — Километр в сторону Гамзелёво! «Волга» сбила «Запорожец»! Срочно вызывайте милицию, там крики и драка!

Не дожидаясь ответа, я развернулся и бросился обратно к машине.

Я вернулся к месту аварии, съехал на обочину. Заглушил проработавший несколько часов мотор. Теперь нужно было убрать за собой. Достав тряпку, я тщательно

Я скользнул в чащу леса. Поднялся чуть выше по склону и засел в густом подлеске. Отсюда мне было отлично видно и дорогу, и обе машины, а сам я оставался невидим в ночной темноте.

Ждать пришлось недолго. Минут через пятнадцать со стороны города принёсся жёлто-синий милицейский «Жигуль». В области сейчас действовал усиленный режим из-за поисков маньяка, так что отреагировали они быстро. Машина затормозила на дороге, осветив фарами замершую на обочине «Волгу».

Из салона выскочили двое милиционеров. Оружие было наготове, фонари зашарили по кустам. Один осторожно приблизился к «Волге», заглянул внутрь.

— Пусто! — буркнул он напарнику.

Затем луч фонаря скользнул вниз, в овраг, и выхватил помятый бок красного «Запорожца». Милиционеры осторожно спустились по склону.

— Опа… Смотри-ка, тут водитель, — первый милиционер посветил в салон и вдруг отшатнулся. — Он связан!

— Живой? — спросил второй, держа пистолет наготове и опасливо оглядывая тёмную стену леса.

В ту сторону, где находился я, он соваться не решился.

— Погоди, — проговорил он, присмотревшись. — Да я его знаю! Это Генка, дружинник из совхоза. Ты смотри, как его отделали… И к рулю прикручен… Что за чертовщина?

Они начали осматривать салон «Запорожца».

— Глянь сюда, — один из милиционеров залез в бардачок. — Платок женский… помада, побрякушки какие-то. Это что же получается? Генка убийцу этого выследил, а тот его протаранил и связал?

— Да ты разуй глаза! — зло оборвал его напарник. — Какой выследил? Ты ориентировку читал? Красный «Запорожец» везде фигурировал! Твой Генка и есть этот урод, которого все ищут!

— Генка?.. Да ну, не может быть… — в голосе милиционера прозвучала растерянность.

— Разберёмся, — сурово бросил его товарищ. — Давай сюда наручники, будем принимать.

Я удовлетворённо кивнул в темноте. Всё прошло правильно. Улики они нашли, но главным была та самая записка в бардачке. Ещё летом Михасевич отправил в редакцию местной газеты письмо от имени вымышленной антисоветской организации «Патриоты Витебска». Написано оно было от руки. Пытался пустить следствие по ложному, политическому следу. А бумажка, от имени тех же выдуманных бунтарей, была заготовлена для его следующей жертвы — в моей реальности он засунул её в рот убитой женщине в октябре. Может, собирался проделать это с сегодняшней, но забыл.

Теперь криминалисты проведут экспертизу почерка, сличат его с тем письмом, и шанса отпереться у Михасевича не будет. Скорее всего, это догадались бы сделать и без записки, но с ней это стало неизбежно. Ему придётся сознаться во всём. И всех тех, кого похватали по ошибке и выбили показания, отпустят на свободу. А самого Михасевича ждёт скорый суд и заслуженная пуля в затылок.

Вдалеке на шоссе показались новые проблесковые маячки — ехало подкрепление. Пора было уходить. Я бесшумно поднялся и двинулся в глубь леса. Выйдя на лесную тропу, я достал из кармана пакет и щедро рассыпал позади себя сухой красный перец — на тот маловероятный случай, если по моему следу пойдут с собаками.

На вокзал Полоцка я соваться не стал — там сейчас наверняка перекроют все входы и выходы. Вместо этого я быстрым шагом дошёл до ближайшей пригородной платформы. Тщательно очистил туфли от лесной грязи, поправил одежду и спокойно сел на проходящий дизель-поезд до Витебска. Оттуда без проблем добрался до Минска, а уже утром сидел в кресле самолёта, летящего в Симферополь.

Я был абсолютно спокоен. Свою работу здесь я выполнил на отлично. А белорусская милиция пусть теперь отвечает за свои «художества» перед людьми и вышестоящим начальством. И ищет несуществующего таинственного мстителя — из местных.

Что-то мне подсказывало, что этот поиск будет проводиться без особенного рвения.

Домой я добрался днём, в начале третьего. Пообедал, завалился на диван — и проспал до девяти часов вечера. А проснувшись, понял, что ощущаю себя странно. Физически я вроде бы отдохнул, спать больше не хотелось, но вот психологически… По всему выходило, что психологически отдохнул я как-то не очень.

Это давало о себе знать пережитое напряжение. И с этим нужно было что-то делать, Иначе, я чётко это чувствовал, такие вещи могли закончиться плохо.

Допускать такое в моём положении человека из будущего было точно нельзя.

На помощь неожиданно пришла память Нещадова. У него имелся для таких случаев свой проверенный рецепт. Нет, не водка — хотя Иван не был трезвенником, но алкоголь не был нужен ему сам по себе. Нещадов ценил его как дополнение — например, при встречах с друзьями. Пить в одиночестве ему бы и в голову не пришло.

А успокоение прежнему хозяину тела приносило совсем другое занятие.

Доверившись чужим воспоминаниям и ощущениям, я подошёл к шкафу. Достал коробку с реактивами, бережно вынул завернутые в кальку негативы. И отправился в ванную комнату.

Подготовка требовала сосредоточенности. Я заперся изнутри, заткнул щель под дверью старым полотенцем. Свет в коридоре не горел, так что этого можно было и не делать, да и запираться было незачем, но я решил соблюсти все условности ритуала. Темнота внутри должна была быть полная — даже и не для того, чтобы не засветилась и не испортилась фотобумага. Просто так нужно, для атмосферы происходящего.

Поперёк ванны я положил широкую доску, на неё выставил три пластмассовые ванночки-кюветы. В первую залил тёплый свежеразведённый проявитель, во вторую — обычную воду для промывки. В третью плеснул фиксаж. Запах он него, резкий и довольно специфический, тут же заполнил всё маленькое помещение ванной комнаты.

Всё это мои руки делали сами по себе, без моих команд. Я отпустил происходящее и был здесь скорее не участником, а наблюдателем. Сам я если и занимался когда-то подобным, то жутко давно, в забытом детстве. Да и то, делал это не своими руками, а смотрел, как печатают фотографии приятели. Если отбросить навыки Нещадова, то лично я из фотодела помнил только одну старую шутку.

— Если вы случайно выпили проявителя, то выпейте уже и закрепителя, — пробормотал я себе под нос.

Я воткнул в розетку и включил красный фонарь. В его неярком свете привычная ванная комната преобразилась, превратилась едва ли не в святилище. Я собрал фотоувеличитель, на боку которого было написано «Ленинград». Вставил в рамку негатив и включил лампу, направив кадр на лист бумаги. Настроив резкость, я выключил прибор, достал из пачки лист

Затем я аккуратно взял лист пинцетом и опустил в кювету с проявителем. Слегка покачал кювету, разгоняя раствор по эмульсии. И тогда началось чудо. На чистом белом поле сквозь желтоватую жидкость стали медленно проступать серые контуры. Там появились фигуры. Постепенно они оживали, обретая чёткость, объём и глубину.

Сначала из химической глубины проявилось лицо Натальи — её улыбка, чуть прищуренные от солнца глаза. На следующем снимке, который я отправил в фиксаж, был сын Игорь, весело тянущий руки к камере. А вот и общий снимок. Чтобы сделать его, Иван заводил на камере автоспуск, механическую задержку сработки затвора — и сломя голову бежал к своим, чтобы успеть попасть в кадр. На этом фото мы все — то есть Нещадов, Наталья и сын — стояли, сгрудившись в обнимку, на фоне парковой дорожки и каких-то цветущих кустов. Все смеялись, счастливые, не знающие, что совсем скоро ждёт их семью впереди…

Глядя на то, как снимки один за другим ложатся в промывочную ванну, я отчётливо понял, почему эти плёнки так долго лежали в коробке нераспечатанными. Нещадов просто не мог себя заставить это сделать. Ему было тяжело и больно смотреть на эти счастливые лица — после того, как их семья распалась. Каждый кадр жёг бы ему душу воспоминаниями о потерянной счастье.

Я смотрел на Наталью, и внутри у меня крепла уверенность: я должен всё вернуть, сделать как было. Нет, не так: уверенность не крепла. Она и так была уже крепка настолько, что крепнуть ещё ей было просто некуда.

Мои мысли прервал какой-то посторонний звук. Это сквозь две закрытые двери из общего коридора донёсся телефонный звонок. На часах было уже за одиннадцать вечера, время позднее. В нашей коммуналке в такой час звонили редко. Я замер с пинцетом в руке. Не знаю почему, но я не сомневался, что звонят именно мне.

«Хоть бы раз ошиблись номером или позвали кого-то другого», — подумал я с кислой усмешкой.

Я наскоро сполоснул руки, вытер их полотенцем и вышел в полутёмный коридор. Рядом с аппаратом, приложив трубку к уху, топталась соседка Захаровна. Неужели?.. Но нет, она обернулась и протянула трубку:

— Ваня, это тебя.

Я кивнул, она пошла к себе, но медленно и совсем не спеша — ей было интересно, что тут у меня за ночные дела.

— Да, слушаю, — устало сказал я трубке.

Трубка удивила — оттуда донёсся голос тёщи:

— Ваня? Хорошо, что ты дома, Ваня…

Она ненадолго смолкла, и стало слышно, как на заднем фоне бубнит телевизор.

— Тут Игорь деньги украл… — сообщила она дальше потерянным голосом.

Глава 2

Я наспех оделся и выскочил на улицу. Было уже темно, с пасмурного неба падал мелкий дождь, он тихо шуршал в листве. Пустой троллейбус проехал в парк, его огни отразились на поверхности мокрого асфальта. Я шёл быстрым шагом, спешил, а в голове наперебой крутились тревожные мысли. Как же так, что могло произойти с Игорем? Он показался мне честным и положительным парнем, неужели я ошибся? Да и много ли нужно ребёнку, чтобы сойти с правильного пути…

От этих мыслей я прибавил шагу.

Дом, где жила тёща, светил во двор окном второго этажа. Я взбежал по лестнице. Тихо, стараясь не потревожить соседей по лестничной площадке, постучал в обитую дерматином дверь квартиры.

Зинаида Егоровна открыла сразу, словно стояла у порога и ждала. Лицо у неё было уставшим, под глазами залегли тени. Она молча кивнула, отступая в коридор, и я шагнул в прихожую. За дверью комнаты заметил насупленного Игоря, он сидел на диване. При моём появлении сын вскинул голову.

— Папа, — сказал он. — Пап, я не воровал никаких денег, честное слово! Бабушка всё себе понапридумывала!

— Помолчи лучше! — резко оборвала его тёща, и голос её показался мне не злым, а горестным и исстрадавшимся.

Я махнул сыну рукой: спокойно, дружище, сейчас разберёмся. Потом взглянул на Зинаиду Егоровну, жестом показал ей на кухню. Решил: пожалуй, будет правильно, если сначала расскажет она. Тёща прошла вслед за мной и плотно прикрыла дверь. Кухня была тесноватая, здесь пахло газом и жареной капустой.

Мы расселись на светлые стулья без спинок, я приготовился слушать.

— В общем, у нас тут такие дела, — мрачно начала тёща, говорила она негромко, чтобы не услышал внук. — Я не знаю, когда это случилось, но я обнаружила всё только сегодня. Полезла к нему в стол, точилка для карандаша понадобилась, сломался карандаш, а я кроссворд в «Огоньке» собралась разгадывать. А там, в столе… В общем, обнаружила у него… Вот…

Она полезла в карман халата и достала почтовый конверт, протянула мне. Я заглянул внутрь. Там лежали марки, новенькие, цветные. Два набора: один на тему космоса, другой с кораблями. К маркам прилагались и блоки — особая форма, марки с широким полем, они ценились ещё больше марок. Всё это стоило каких-то денег, но вряд ли сумма была чересчур крупной. Я подкидывал Игорю на карманные расходы. Может, Наталья, да и сама Зинаида Егоровна тоже что-то подкидывали. С чего это тёща так разволновалась, было пока непонятно.

Но скоро это выяснилось.

— Я сходила в «Союзпечать», посмотрела, почём эти марки. Недешёвые они, три пятьдесят за набор. Но там же не только марки…

Тёща ссутулилась, скрипнула стулом.

— Вчера я у него видела импортную жвачку, с уткой из американского мультика, их цыгане на рынке по рублю продают. У него было две штуки — сказал, друг угостил. Я ещё подумала: что это за такой богатенький друг? А сегодня мне соседка Никифоровна сказала, что наш Игорь её внучке Ленке подарил альбом и набор фломастеров, и было это вечером первого сентября. Позавчера это было, Иван, понимаешь? Сколько он уже всего накупил! И это мы ещё не всё знаем.

Да, я понимал. Малой где-то раздобыл денег, и они жгли ему карман. Он тратил их налево и направо, затеяв жить на широкую ногу.

— Сегодня вечером, — продолжала Зинаида Егоровна свой рассказ, — я его прижала как следует. Спросила напрямик: откуда богатство? А он не знает, что сказать, глаза прячет. Потом придумал, что нашёл деньги на улице. Не умеет он врать… И слава богу — но это с одной стороны…

Она бессильно облокотилась на стол. Плечи её опустились.

— Что же это творится, господи… — тёща вдруг обхватила руками голову, в глазах заблестели слёзы. — Это он с

Я молча выслушал её причитания, пусть выговорится. Слова тёщи были в отношении Натальи, пожалуй, несправедливы. И вместе с тем мыслила она в правильном направлении.

Я тронул её за локоть, успокаивая. Потом поднялся со стула:

— Давайте я теперь с ним поговорю.

Сказано это было твёрдо, я не спрашивал разрешения, я просто ставил в известность. Тёща притихла, посмотрела на меня снизу вверх заплаканными глазами, вытирая лицо кончиком фартука. И молча кивнула.

* * *

Я зашёл в комнату и притворил за собой дверь. Игорь сжался на диване. Было похоже, он ожидал, что сейчас начнётся экзекуция — крики, угрозы и обвинения. Весь подобравшись, он глядел на меня испуганными глазами. Не плакал, но было понятно, что слёзы совсем рядом и могут появиться в любой момент.

Какую-то вину парень за собой определённо ощущал, и в грудь меня кольнула тревога.

Но я не стал повышать голос. Спокойно придвинул стул, сел напротив и посмотрел на сына.

— Ну, давай, рассказывай. Как всё было на самом деле — честно, по-мужски. И, главное, ничего не бойся.

Сейчас важно было убедить его, что я на его стороне. Что пришёл сюда не для того, чтобы орать и наказывать. А хочу помочь — и выпутаться из неприятностей вместе с ним.

Игорь посмотрел оценивающе, шмыгнул носом. За последнее время мы с ним неплохо подружились. Но дистанция между родителем и ребёнком-подростком всегда имеет место, даже если отношения самые безоблачные. Это как между начальником и подчинённым.

Явно успокоившись от моего ровного тона, Игорь заговорил.

— Ну… мы в сквере за кинотеатром гуляли, со Славиком. И около скамейки нашли кошелёк. Он там прямо возле урны лежал. Большой такой, широкий… Может, это и не кошелёк, я не знаю, как такое называется…

— Портмоне? — спросил я, и сразу подумал: блин, а не из будущего ли это иностранное слово? Но нет — Игорь, кажется, его слышал.

— Да, — закивал он, — портмоне. Наверное. Ну вот, оно там лежало в траве, между лавкой и урной, ещё и в грязи всё вымазанное. Мы сначала подумали, что оно старое, выбросил кто-то. Подняли, открыли, а там документы какие-то, ну и деньги. Целая куча, двадцать шесть рублей.

Игорь вздохнул, взглянул на меня. Чувствуя моё доверие, он заметно приободрился. Я кивнул: давай, мол, дальше.

— Я сразу сказал: надо взрослым отнести, хотел бабушке, раз мама пока в санатории. Ну или тебе позвонить. Чтобы вы отнесли в милицию, а милиционеры нашли хозяина этого кошелька, то есть, как его там… А Славик тут как давай мне рассказывать. Ну, что не надо к взрослым идти. У тебя, говорит, семья нормальная, тебе и так деньги дают, дарят на праздники, да и просто так, наверное. А у меня, ну то есть у него, у Славика, всё совсем по-другому. Он таких денег никогда в жизни сам не увидит. Его родителям, он сказал, точно нельзя показывать, они всё отберут и на водку спустят, они все деньги пропивают. А этот, чей кошелёк, он сказал, сам виноват — тоже напился, небось, и потерял.

Сын говорил быстро, захлёбываясь и сам себя перебивая. Я слушал молча, не встревал.

— Да и в милиции, — продолжал Игорь, — эти деньги просто себе заберут, если им принести. Это тоже Славик сказал. А потом замолкнул, я посмотрел: а он чуть не плачет. А он, хоть и ниже меня ростом и на физкультуре предпоследний стоит, почти никогда не плачет… Я и согласился тогда. Ну, раз ему эти деньги так нужны. Сказал, пусть он себе все забирает, но он ни в какую — нет, говорит, всё должно быть по-честному… Ну, то есть, поровну…

Игорь взглянул на меня, опустил голову.

Я смотрел на сына и понимал: не врёт. Рассказ был складным, подробным, вряд ли он бы всё это придумал. Особенно про Славика, с его «милиционеры всё себе заберут». И по глазам его, чистым и доверчивым, было видно, что парень говорит правду.

— А документы там какие были? — спросил я. — И где они сейчас?

— Мы не очень рассматривали, — виновато ответил Игорь. — Паспорт какого-то дядьки был, синяя книжка ещё какая-то и бумажки в пачке. Славик сказал, что он это всё на свалку выкинет, чтобы нас не нашли. Мол, так надо сделать — и концы в воду.

— Понятно.

Я украдкой вздохнул, мысленно прикидывая, что нужно делать дальше. Но сразу же вернулся к куда более важному вопросу.

— А скажи вот, Игорь… Если бы ты нашёл этот кошелёк один, без Славика — как бы ты поступил?

— Я бы бабушке сразу отнёс! — Игорь ответил мгновенно, даже не задумавшись. — Честное слово, папа! Я же так и хотел сначала.

Я увидел, что это правда. И с души окончательно отлегло.

— Ясно, — я слегка приобнял его за плечи. — Слушай, сынок, что я тебе скажу. Тут есть два момента. Первое: то, что ради друга ты пошёл на этот проступок и не испугался разделить с ним вину — это по-своему хорошо. Мужчина за друзей должен стоять горой. Но вот само это ваше решение забрать себе деньги… Ты сам как думаешь, это правильно?

Игорь понурился, разглядывая узор на ковре.

— Неправильно, — тихо проговорил он. — Плохо это, я знаю.

— Ладно, — я поднялся со стула и задвинул его обратно под письменный стол. — Ну, давай одевайся, пойдём.

Игорь удивлённо округлил глаза:

— Куда пойдём?

Я усмехнулся.

— К Славику твоему, конечно, куда же ещё.

* * *

Жилище семьи Славика выглядело неказисто, это мягко говоря. Это был частный дом в конце тёмной улицы. Забор покосился, с одной стороны вообще завалился и просто лежал на кустах.

Сам домик был приземистый, словно вросший в землю. Крыша, и стены выглядели так, будто построили дом ещё до войны. Возможно, так оно и было.

Сквозь ветки деревьев в доме тускло светилось одно окно.

Я постучал, и никто не открыл.

Дверной проём был низкий, даже Игорю пришлось пригибаться. Мы прошли через тёмный коридор и заглянули в комнату. Внутри стоял кислый запах. По полу валялось всякое тряпьё, посуда, тапки, упавшая набок табуретка. Маленький чёрно-белый телевизор работал в углу на тумбочке, там шёл какой-то фильм, звука было почти не слышно.

На диване, распластавшись, храпел мужик. Он был в грязной майке и в семейных трусах, лица я не разглядел. Один его сандалий валялся на полу, другой — под столом. Сам стол был завален тарелками и пустыми бутылками.

В кресле напротив телевизора сидела женщина. Мать Славика, понял я. Она откинулась на спинку, глаза были открыты, но глядела она в одну точку — то ли на экран, то ли сквозь него. Посмотрела на нас мутным взглядом и тут же отвернулась обратно. Кто мы такие и зачем здесь, её не интересовало.

Я шагнул внутрь, стараясь не наступать на валявшийся на полу хлам. Тут из другой комнаты вышел Славик. Увидел нас, замер на секунду, удивлённо и немного испуганно. На нём была помятая футболка, спортивные штаны и стоптанные шлёпанцы. Волосы были взъерошены, как после сна.

— Здравствуйте, — сказал он, переведя взгляд с Игоря на меня.

— Здорово, — ответил я. — Выйди на улицу, поговорить надо.

Он не стал спорить, только глянул на мать — та даже не шевельнулась. Игорь вышел на крыльцо первым, я следом. Славик на ходу натянул старую ветровку, вышел к нам, прикрыв за собой дверь.

Игорь сразу спросил:

— Ты куда те документы из кошелька дел? Выкинул?

Славик взглянул на него, на меня.

— Ну да, выкинул. А что?

— Надо их найти, — сказал я. — Это же где-то недалеко? Пошли, сходим.

Славик снова глянул на меня, потом на друга. Пожал плечами, буркнул: «Хорошо, сейчас». Зашёл в дом, я услышал его голос:

— Мам, я тут схожу в одно место.

Та в ответ промычала что-то невнятное.

Вышел он уже в кедах и в той же ветровке. Мы двинулись втроём под моросящим мелким дождём.

Славик шёл быстро, держа руки в карманах и немного сутулясь. Он то и дело настороженно косился на меня, но спросить что-то у Игоря не решался, помалкивал. Дождь висел в воздухе сырой пеленой, не сильный, но прохладный. Мы прошли мимо двух дворов, заборы там смотрелись получше. Потом дворы закончились, тропа попетляла в высокой траве и вывела на пустырь. Здесь было темновато. Только вдалеке горел синий глаз семафора, светились лампы на дальних столбах и поблёскивали под дождём рельсы.

В темноте я различил кучи строительного мусора, невысокие, по пояс. Когда приблизились, стали видны другие детали свалки: старые покрышки, тряпьё и какие-то мешки, разломанные ящики, обрывки бумаг. Попахивало прелью, но дождь прибил запах.

— Это где-то здесь, — сказал Славик, оглядываясь. — Вот, рядом с деревом.

Он двинулся вперёд, хрустя подошвами по битому стеклу. Походил вокруг невысокого скрюченного дерева, повертел головой. Я достал фонарик, который взял у тёщи, и мы с Игорем присоединились к поискам. Жёлтый луч запрыгал по земле, выхватывая из темноты то ржавую банку, то куски картона, то собачью кость.

— Смотрите на гвозди не наступите, — предупредил я своих юных компаньонов.

Лучше, конечно, было бы прийти сюда утром и искать при свете. Но дождь мог усилиться, и тогда документы размокнут. Они и так лежали тут уже несколько суток.

Мне подумалось о том, что здесь, в этом времени, хождение по ночной свалке не вызывает никаких опасений. Потому что всё то, что появится и полезет из всех щелей позже: бомжи, наркоманы в поисках денег на дозу, бандиты, прячущие трупы, скинхеды и прочая дрянь — ничего этого ещё нет. Всё это придёт после СССР. Да, маньяки есть. Но на огромную страну их — мизер, исчезающе малое количество. И чтобы оно исчезло совсем, полностью, подумал я, обводя лучом землю, я над этим работаю.

А здесь, на пустыре, опасаться можно разве что милиции. Если патруль заметит мужика с детьми ночью на свалке — вопросы обязательно возникнут.

Я вспомнил, как в Гурзуфе, перед ликвидацией маньяка Пономаренко, тоже шарил по свалке, искал проволоку — и там появились люди в форме. Выкрутился тогда, сочиняя на ходу. Сколько времени прошло? Недели три всего. А по ощущениям — куда больше. Насыщенная у меня здесь всё-таки жизнь…

А если сейчас появятся? — подумал я. Что тогда, тоже придумывать, врать — при детях? Вот это будет дилемма.

Но здесь никого не было, только дождь.

Тем временем Славик уже перекладывал с места на место какие-то доски. Те падали, отскакивали одна от другой и гремели. В ближайшем дворе затявкала собака.

— Ты точно здесь выкинул? — спросил Игорь.

Его товарищ что-то пробормотал себе под нос.

Фонарик мигнул, луч стал слабеть. Я вытащил батарейку, постучал о камень. Помогло, лампочка загорелась поярче — но это было ненадолго.

Я посветил во все стороны, осмотрелся. В отдалении увидел ещё одно кривое дерево, близнец того, под которым мы уже всё обшарили.

— Смотри, вон там ещё дерево, — сказал я Славику. — Может, там?

Славик глянул, наморщил лоб, побрёл туда. Мы двинулись следом.

Мусора там было ещё больше: грязный матрац, проржавевшая бочка, лежащая на боку старая газовая плита.

При виде этой плиты Славик обрадовался:

— О, точно! Здесь…

Он присел у плиты, закопошился, пошарил за ней рукой. И вдруг вытащил портмоне. Сквозь присохшую грязь в тусклом уже луче фонаря блеснула кожа.

— Отлично, — сказал я.

* * *

Когда мы пришли назад к дому Славика, тот попросил подождать. Забежал в калитку, юркнул в низкие двери своей избушки. И почти сразу выскочил обратно.

— Вот, — он протянул мне что-то в руке.

Ещё не глядя, я уже понял, что там будет. И не ошибся. Там были деньги: аккуратно сложенные трёшка и две пятёрки. Из доставшейся ему суммы пацан не потратил ни копейки.

Я посмотрел на его руки — грязные, ободранные, взглянул на потёртую и застиранную одежду. На то, как он мнётся и сутулится, будто ожидая подзатыльника. Я и так, пока шагали обратно со свалки к его дому, только и думал о том, какая же нелёгкая у этого пацана жизнь. И что надо ему как-то помочь, поговорить с отцом, с матерью — для начала.

Теперь я посмотрел на эти тринадцать рублей в его руках. И кое-что решил.

— Деньги оставь себе, — сказал я. — За находку документов полагается вознаграждение. Считай, что я тебе его выдал — стребую

Он поднял глаза — недоверчиво, с явной радостью, которую тут же попытался спрятать. Забрал деньги, сунул в карман своих коротковатых штанов и, не говоря ни слова, убежал домой. Мы с Игорем постояли секунду, глядя на тёмные окна, и пошагали вниз по улице.

Игорь шёл молча, только иногда искоса на меня поглядывал.

— Ты деньги тоже оставляешь себе, — сказал я. — Но с уговором: не трать их на жвачку и на всякую ерунду. Лучше собирай на что-нибудь серьёзное. Понял?

Сам подумал: интересно, а на что он может собирать, чего ему хочется? Велосипед у него уже есть, настольный хоккей тоже. О магнитофонах в таком возрасте ещё, наверное, не думают, да и дорого, долго деньги откладывать.

— Точно, — сказал Игорь, раскрывая для меня эту загадку, — буду на спиннинг копить. Такой, знаешь, со специальной катушкой, там леска сама сходит и не запутывается…

— Безынерционная, что ли? — догадался я.

— Ага, — закивал сын, — безынерционная.

Что ж, это лучше, чем относить деньги цыганам за жвачку. Пусть собирает, пока рыболовный сезон не закончился и дожди не зарядили. А недостающую сумму, если что, я ему добавлю.

— Спиннинг это вещь, — сказал я. — Давай тогда, собирай. Потом сходим в «Спорттовары», выберешь себе.

— А что там выбирать? — удивился Игорь, — спиннинг там такой один.

Блин, точно, подумал я, никак не привыкну. В этом плане здесь, в прошлом, тоже хорошо — терзаться муками выбора приходится редко.

Я проводил сына до самой двери квартиры, на прощание обнял и пообещал скоро зайти. Он кивнул, виновато и благодарно, и скрылся за дверью. Оттуда выглянула тёща, я объяснил ей, что документы у меня и всё в порядке.

Дома я скинул туфли, умылся и сел за стол. Достал портмоне. Его содержимое я уже бегло просмотрел ещё там, рядом со свалкой. Теперь рассмотрел внимательнее.

Документа было два. Паспорт на имя Боброва Александра Александровича, 1934 года рождения — лысоватый мужик с фотографии смотрел неприветливо. А на фото с именной книжки «Ветеран МВД» он взирал на меня с таким видом, как будто собирался немедленно арестовать.

Глава 3

Номер телефона Боброва я отыскал в телефонном справочнике. Позвонил, объяснил ему ситуацию, договорились встретиться. В обеденный перерыв я поспешил по центру города к улице Маяковского, где и проживал этот «потеряшка». Я рассчитывал по-быстрому отдать портмоне и потом успеть перекусить в кафе перед второй половиной рабочего дня.

Солнце припекало почти по-летнему, в стремительно высыхающих лужах купались воробьи. Но остановиться и спокойно насладиться картинами уходящего лета не получалось, да и мысли мои были заняты другим.

Карман оттягивало портмоне. Я очистил его от грязи, и теперь оно выглядело вполне прилично, хоть и было не новым. Внутри лежали документы и двадцать шесть рублей, которые я добавил из своих скудных запасов. В кармане оставалось пару рублей с мелочью, но получка была уже завтра, так что не страшно. Снова подумалось о том, что надоело перебиваться от зарплаты до зарплаты, высчитывая каждую копейку. Требовалась какая-то надёжная финансовая основа.

Но больше меня сейчас занимало другое. Учитывая специфику моей миссии, мне нужно было держаться подальше от людей из «органов». А у меня, как специально, всё складывалось ровно наоборот. Рядом крутился Степанов со своим старшим товарищем, потом мелькнул тот парень из КГБ, сына которого укусил клещ. А теперь ещё вот этот ветеран МВД.

Правильно ли я поступаю, возвращая найденное человеку из милиции? Не проще ли было просто выкинуть его, как это сделал хитрый Славик? Или, например, взять документы — и оставить в таком месте, где их точно найдут?

Все эти мысли перечёркивались одним соображением. Я не хотел врать сыну. Игорь был уверен, что я верну документы и деньги тому, кто их потерял, лично в руки. Не сделай я этого, потом мне будет трудно смотреть ему в глаза и учить его честности и порядочности.

Бобров ждал у подъезда, я узнал его лицо по фотографии. Невысокий, крепко сбитый мужчина за пятьдесят в серой кофте и спортивных штанах. Его лысина светилась на солнце, пучки волос по бокам торчали настороженно. Взгляд был цепким и изучающим.

Я подошёл, сжимая в руках портмоне.

— Александр Александрович?

Он кивнул, не сводя с меня глаз.

— Я вам звонил. Нашли вот, — я протянул ему вещь. — Дети подобрали в сквере, сразу не сказали, поэтому и получилось всё через время.

Бобров взял портмоне, сразу достал и просмотрел паспорт и милицейскую книжечку. Его лицо оставалось мрачным.

— Проверьте, всё ли на месте, — сказал я. — Денег вроде бы было столько, дети сказали, двадцать шесть рублей.

Он поднял на меня взгляд, потом протянул руку. Выражение лица у него при этом было такое, что я не сразу понял: имеется в виду рукопожатие. Ладонь его была сухая и очень твёрдая.

— Нещадов, — представился я. — Иван. Журналист, из «Крымского комсомольца».

— Вот как, — сказал он, — журналист. Это что же, мой кошелёк в газету принесли?

— Нет, в газету не приносили, его мои дети нашли, — объяснил я, не вдаваясь в лишние подробности. — Всё в порядке, всё на месте?

Бобров А. А. слегка усмехнулся, так хмуро, как будто возвращение потерянного его не обрадовало, а скорее наоборот.

— Да, денег где-то так и было, — мрачно подтвердил он. — И что я теперь тебе должен, товарищ Нещадов, журналист?

Вот оно что, подумал я. Этот сердитый бобёр Бобров просто не хочет быть мне обязанным. Или опасается, что за спасение его паспорта и непростой милицейской книжечки я запрошу слишком много.

— Мне ничего не нужно, Александр Александрович, — сказал я. — Мы же советские люди. У нас человек человеку — друг, товарищ и брат. На том и стоим.

Теперь уже я протянул ему руку — на прощанье. Пора было бежать: перерыв не резиновый, а в животе уже давно и настойчиво урчало.

Но Бобров, сжав мою руку, отпускать её почему-то не торопился.

— То, что люди мы советские, тут спору нет, — проговорил он, приблизив ко мне своё белое и, сказать по правде, довольно жутковатое лицо. — Но деньги ты всё же возьми. Возьми-возьми! Детишкам передашь, купят себе игрушек каких-нибудь. И мороженого.

— Нет, правда не надо, — сказал я. — Спасибо. Я с ними сам разберусь. А игрушек у них и так хватает. И мороженого тоже.

Бобров смотрел на меня в упор, руку не отпускал.

— Понимаю, — проскрипел он наконец. — Ну тогда пойдём со мной. Пойдём-пойдём! — повторил он и буквально потащил меня за собой

Слегка опешив, я пошагал за ним. Отказываться было как-то затруднительно: для этого пришлось бы вырываться и бежать отсюда бегом.

Мелькнула дверь подъезда, ключ заскрежетал в замке — квартира была на первом этаже. В прихожей было темновато, я успел заметить только стеклянную горку у стены. За стеклом тускло поблёскивали кубки — спортивные, наверное, какие ещё. Рассмотреть не удалось: хозяин потянул меня дальше, в комнату.

— Присаживайся, — Бобров указал на стул у стола.

Голос его уже не звучал приказным, хотя и мягче тоже не стал.

— Садись-садись, — повторил он. — Сейчас чай организуем. Ты не боись, надолго не задержу.

Он вышел на кухню, загремел посудой. Я огляделся. Комната была обставлена просто: стол, книжный шкаф, на стенах грамоты в рамках и фотографии — спортсмены, по одному, группами и с наградами на пьедесталах. Запах в квартире стоял холостяцкий, но не затхлый, крепко пахло сигаретами — и ещё чем-то, отдалённо напоминавшим машинное масло.

Мотоциклы он здесь разбирает, что ли? — подумал я, в прежней жизни у меня был один такой знакомый.

Бобров вернулся с двумя дымящимися чашками и тарелкой печенья. Поставил, уселся напротив меня.

— Пей, не стесняйся.

Я отхлебнул. Чай оказался крепким до горечи и обжигающе горячим. Ладно, подумал я, потянувшись за печеньем, начну свой обед с третьего блюда. Потом куплю по дороге пирожков с ливером, это будет на второе. А первого поем уже на ужин, когда домой вернусь. Хорошо ещё, этот Бобров борща не налил, с этим его радушием я бы отсюда до вечера не выбрался.

А Бобров меж тем сёрбал из своей чашки, а в промежутках посматривал на меня. Лицо его слегка переменилось. Исчезла сердитая складка у рта, а вместе с ней ушла настороженность. Глаза смотрели иначе, не то чтобы с теплом, но с каким-то новым непонятным выражением.

— А я ведь завтра собирался идти сдаваться, — сказал он негромко, кивнув на документы, которые положил на край стола. — Паспорт это ещё полбеды. А вот эту книженцию, — он показал, — терять никак нельзя. За это даже пенсионерам по шапке раздают.

Он усмехнулся, сдержанно, одними глазами.

— Ну, я-то не вполне пенсионер. Так что и получил бы ещё больше.

Я промолчал. Он поднял свою чашку, подул на пар.

— Я бы тебе чего покрепче предложил, — сказал он, глядя в чашку. — Но мне нельзя. А то потом кошельки теряются, документы… Вот так и живём. — Он отхлебнул, помолчал. — Где нашли-то?

— В сквере за кинотеатром «Космос», — ответил я.

Бобров кивнул, потёр пальцами белёсую бровь.

— Это возле реки? Я там всё облазил… Уже потом, следующим утром, но детишки твои раньше успели… Ладно, всё хорошо, что хорошо кончается.

Он допил чай, поставил чашку на блюдце. Промокнул губы салфеткой.

— Спасибо тебе, — сказал он, глядя в сторону.

Получилось это у него как-то неловко — видимо, не привык никого благодарить. При этом он как будто о чём-то размышлял, прикидывал какие-то варианты.

— И за то, что нашли, а особенно за то, что в бюро находок не потащили, — продолжал Бобров.

Он помолчал секунду, взглянув на меня поверх стола.

— Я придумал, как могу тебя отблагодарить.

Я посмотрел на него. Он не торопился, будто всё ещё продолжая свои непонятные размышления. Потом он чуть отодвинулся от стола. Я увидел его поднявшуюся над скатертью руку, и внутри у меня всё похолодело.

В руке у Боброва был пистолет.

* * *

Пока Бобров смотрел, сжимая в руке оружие и поводя левой бровью, у меня в мозгу успело пронестись множество мыслей. Одна за другой, как автомобили на встречной полосе.

Неужели этот тип решил убрать свидетеля своего проступка, потери удостоверения? Решил застрелить меня у себя дома, для этого заманил, а потом избавится от тела? Но нас могли видеть вместе. Выстрел услышат соседи. Да и вообще — это была какая-то чушь.

Но, может, этот Бобров сумасшедший?

Я мельком посмотрел на него — на его массивную челюсть, глубоко посаженные глаза, тяжелый, исподлобья, взгляд. Внешность у Боброва была достаточно необычная. Я вдруг понял, что он напоминает мне маньяка. Если бы Бобров с этим своим лицом оказался серийным убийцей, это не было бы для меня чересчур удивительно.

Но всё тут же выяснилось.

— Стрелял когда-нибудь? — спросил он, кивнув на свой «Макаров». Голос его звучал ровно, чуть иронично, и точно без всякой угрозы. — Не в тире, по жестяным зайцам из мелкашки, а чтобы из боевого оружия, по-настоящему?

Я незаметно выдохнул. Напряжение мгновенно спало, хотя ноги всё ещё были готовы к движению, к прыжку.

— Стрелял, — ответил я. — Давно, ещё армии. И не из пистолета, а из автомата Калашникова.

Бобров усмехнулся, опуская ствол. Вместе с пистолетом опустилась и его приподнятая бровь.

— Не, из автомата это не то, — покачал он головой. — Из пистолета интереснее. Вообще-то я тренер по пулевой стрельбе. Раньше успевал и на соревнования, и в главке работать. А как на пенсию вышел, только этим и занимаюсь.

Он аккуратно положил пистолет на стол, стволом от меня, и поднялся. Стал рассказывать. Он, оказывается, заслуженный человек, мастер спорта. Теперь тренирует молодёжь.

— Вот мои чемпионы, — он кивнул на стены.

Я только сейчас по-настоящему рассмотрел фотографии в рамках. Парни и девушки с кубками, на пьедесталах, с медалями на груди. Грамоты, вымпелы. Бобров на некоторых снимках стоял рядом, суровый, но с лёгким отблеском гордости в глазах. Кубки на полках тоже сверкали металлическими боками во множестве, и турнирные, и персональные. Вот оно что.

Хозяин квартиры повернулся ко мне.

— Ты давай приходи, когда будет время. Вот тебе телефон…

Он сел обратно, взял с журнального столика карандаш и начал писать на куске бумаги. Потом остановился, хлопнул себя ладонью по лбу:

— Стоп, у тебя же есть мой номер, хе-хе.

Швырнул карандаш обратно.

— Так вот: номер есть, звони, я всё организую. Оно, стрельба эта, знаешь, такое увлекательное дело… Успокаивает. А может, и в жизни пригодится.

Я украдкой взглянул на него: он это что, всерьёз?

— Так уж и пригодится, — сказал я с усмешкой.

А сам подумал, скрывая интерес и радость от такого поворота: «Мне-то конечно пригодится. Но тебе, дядя, лучше не знать, для чего именно оно мне нужно».

Бобров воспринял мою усмешку по-своему.

— Не дай бог, конечно, но мало ли. Вдруг американцы на нас нападут? — Он пристукнул ладонью по столу. — У них там, говорят, в каждом доме по стволу, все стрелять умеют. А мы вот миролюбивые.

Эх, ветеран МВД Бобров, подумал я, глядя в его

— Да, давай звони, — Бобров уже поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Постреляем с тобой. В галерее в спорткомплексе «Динамо» или на «Локомотиве», в общем, придумаем, договорюсь.

Я для вида пожал плечами, будто сомневаюсь и ещё ничего не решил. Кивнул:

— Хорошо. Спасибо за чай. И за предложение тоже спасибо. Пожалуй, позвоню как-нибудь.

Но внутри у меня всё ликовало. Надо же, как оно неожиданно и удачно подвернулось. Как будто сама судьба помогает.

Мы попрощались в прихожей. Я вышел на улицу, и тёплый воздух сентября ударил в лицо. Пистолет, стрельбище, тренировки — это было то, что мне нужно. Настоящее оружие — не молоток, не арматура, не лом.

Так-то пистолет для моих целей ещё нужно было добыть, и задача эта пока что не имела для меня решения. Но то был отдельный вопрос. Сейчас, раз выпала такая возможность, нужно выучиться хотя бы, как с этим пистолетом обращаться.

Я шёл по улице Маяковского в сторону здания редакции, а в голове уже крутился план: позвоню через неделю-две, не раньше. Чтобы не показаться слишком заинтересованным. А потом — начну учиться стрелять по-настоящему. Как научился дышать с аквалангом под водой. Как учился метать молоток.

Потому что впереди ещё не один маньяк, которого нужно ликвидировать. И ближайший из них оказался даже ближе, чем я мог это себе предположить.

* * *

Перед тем как идти в редакцию, я всё-таки успел заскочить в столовую. Взял гречневую кашу с котлетой, сел в углу и быстро, не очень тщательно пережёвывая, съел всё, что было в тарелке. Обеденный перерыв заканчивался, и нас, припозднившихся, в зале было немного. Все спешили, вилки с ложками мелькали в воздухе и часто звякали о стекло.

Тут за столиком позади колонны я заметил знакомое лицо. Степанов. Одет он был «по гражданке», костюм сидел на нём ладно, лицо было румяным и довольным. С ним за столом расположились двое его товарищей — такие же молодые, уверенные в себе ребята. Все трое пили компот и о чём-то негромко беседовали.

Степанов тоже заметил меня. Его губы растянулись в неприятной ухмылке. Он поднял руку, вытянул указательный палец и ткнул им в свои наручные часы. Мол, время идёт, жду ответа.

Я спокойно посмотрел на это его представление и отвернулся.

По пути к редакции я вспомнил об одном деле, время для которого уже, пожалуй, подошло. Осмотрелся, отыскал телефонную будку. Стены там были исцарапаны какими-то малолетними оболтусами — их, оболтусов, и в СССР хватало, юношеская дурость от общественного строя зависит мало. Я сунул в щель двухкопеечную монету и набрал номер Массандровского дворца.

В трубке погудело, потом ответил мужской голос. Был он низкий и спокойный, как у диктора на радио.

— Позовите, пожалуйста, Валерия, — попросил я. — Он там у вас на реставрации в залах работает.

На том конце провода повисла короткая пауза.

— Его сейчас нет. А кто его спрашивает? — поинтересовался голос, и в нём вдруг проступила явная заинтересованность и даже настойчивость. — Может быть, ему что-то передать?

Интонация была не музейная, не хозяйственная. Голос был милицейский — въедливый, привыкший как задавать вопросы, так и получать на них ответы.

— Да нет, — усмехнулся я понимающе. — Передавать ничего не нужно. Спасибо.

Я клацнул отбой. Значит, всё в порядке: тот вороватый Валера-реставратор всё-таки написал явку с повинной. А может и не написал, а пустился в бега, если у него совсем ума нет. Что ж, тогда время в бегах станет ему наказанием похуже, чем он получил бы по закону. Жизнь в постоянном страхе, по поддельным документам или вообще без них, и вечное ожидание стука в дверь.

У меня было ещё одно дело, и я набрал другой номер. Мне ответили. Это была работница отдела народного образования, знакомая Нещадова. Поздоровавшись и перебросившись парой дежурных фраз, я попросил её дать мне номер кого-нибудь толкового и ответственного из сектора опеки и попечительства. Есть, мол, один очень острый вопрос по условиям содержания ребёнка.

— Солдатова, сектор опеки, — произнёс сухой женский голос, когда я набрал продиктованный мне номер.

Я сказал, кто я такой и по чьему совету звоню. Потом описал суть дела. Назвал фамилию Славика.

На том конце провода на пару секунд повисла тишина, прерываемая шорохом перелистываемых бумаг.

— Да, есть у нас такие. Знаем эту семью, были сигналы из школы, от классного руководителя. Принимались определённые меры.

Я нахмурился, пальцы крепче сжали трубку.

— Просто знать — этого мало, — сказал я. — А принятых мер, как видно, оказалось недостаточно. Там у ребёнка не жизнь, а каждодневная борьба и беда. Настойчиво прошу вас оказать мальчику реальную помощь.

Мой уверенный тон плюс авторитет прессы возымели действие. Чиновница поняла, что просто так отмахнуться от меня не выйдет. В случае чего я ведь могу и критическую статью выдать или бумагу в обком накатать.

— Поняла вас, Иван, ваш сигнал принят. Я сегодня же возьму нашего участкового и сама схожу по адресу. Проверим обстановку, составим акт. На самотёк это дело не оставим, обещаю.

— Вот это правильно, — ответил я. — Спасибо вам, и удачи.

Я повесил трубку и вышел из будки.

В редакции я первым делом закончил разбираться со своими отчётными журналами. Пока во всех графах появились нужные галочки, прошёл примерно час. Пахомова на месте не было — он куда-то дёрнул ещё до моего прихода и пока не возвращался.

Я поднялся, взял конверт с фотографиями и отправился к Паше.

Мой товарищ сидел за своим столом в корреспондентском отделе и что-то строчил на листе, высунув от усердия язык. Увидев меня, он отодвинул бумагу в сторону и потянулся к стопке с папками.

— Давай, Вано, показывай, что у тебя там, — сказал он.

Нам нужно было выбрать фото, которые мы предоставим вместе с материалами по нескольким из последних репортажей.

Я разложил перед ним отпечатки. Мы стали выбирать, какие фотографии лучше подойдут к материалам. Просмотрели фото с так называемой «безалкогольной» свадьбы в Джанкое, повспоминали, посмеялись. Фотографии из Массандровского дворца мы уже смотрели раньше, но выбрать не успели. Теперь я отобрал несколько кадров интерьеров и один общий план, со сфинксами на фоне парка.

— А эти? — Паша ткнул пальцем в снимки реставраторов за работой.

— Эти не пойдут, — сказал я.

Паша удивился, но спрашивать не стал. Видимо, решил, что кадры получились неудачными по техническим

Мы уже почти закончили, когда дверь кабинета приоткрылась. В щель просунулась голова Маргариты. Причёска была аккуратно уложена, волосы блестели, губы были накрашены тщательно и ярко.

Она быстро обвела взглядом комнату и посмотрела прямо на меня.

— Нещадов, можно тебя на минутку? — сказала она и проворно скрылась обратно за дверью.

Глава 4

Маргарита позвала меня и скрылась, оставив дверь приоткрытой.

Я поднял голову от разложенных на столе отпечатков. Паша бросил на меня быстрый взгляд, потом уткнулся в блокнот, всем своим видом показывая, что его это не касается. Я отодвинул стул и вышел в коридор.

— У меня к тебе серьёзный разговор. Пойдём, — голос Маргариты звучал вкрадчиво, в нём чувствовалась какая-то новая, незнакомая нотка.

Мы двинулись по коридору. Я, понятное дело, Маргарите не доверял. Эта женщина уже устраивала мне пакости, и я не сомневался, что она способна на новые. Пока мы шли, в голове мелькнула мысль: а что, если она заведёт меня в пустой кабинет, а потом инсценирует всё так, будто я к ней приставал, домогался? С неё станется. Достаточно крика, пары сорванных пуговиц — и у меня будут большие неприятности. Попробуй потом от такого отмойся, даже если ты ни в чём не виноват. И мой порушенный на работе «моральный облик советского человека» — это ерунда по сравнению с тем обстоятельством, что обо всём наверняка узнает и Наталья…

Так что внутренне я приготовился: в кабинеты мы с Маргаритой заходить не будем.

Но Маргарита сворачивать к кабинетам не стала. Она направилась к лестнице, спустилась на первый этаж, потом толкнула дверь, ведущую во двор редакции. Я пошёл следом.

Двор был небольшим и похожим на колодец, там всегда стояла тень. Среди клумб и бетонных дорожек росла пара старых акаций, под одной из них стояла деревянная лавка. Маргарита села на неё и жестом пригласила меня располагаться рядом.

Я сел — на таком расстоянии, что между нами при желании мог бы поместиться кто-нибудь ещё.

Память Нещадова тут же подкинула картинку. Иван сидел на этой самой лавке с Маргаритой уже не раз. Обычно это было летом, во время работы. Он приходил сюда, держа в руке два эскимо, завёрнутых в блестящую фольгу. Появлялась она, садилась рядом, брала мороженое. Они разговаривали — о том, о сём, и дальше этих разговоров дело не заходило. И Нещадов от этого страдал. Он ждал большего, надеялся, тянулся к ней. А она держала дистанцию, то приближая его, то отталкивая, то снова приближая, но ближе некой черты он не допускался никогда.

Теперь мне, оказавшемуся в его теле, было за него жгуче неловко. Ситуация, когда взрослый мужик бегает за женщиной, которая его не хочет, а только играет с ним, — зрелище жалкое.

Неужели она рассчитывает восстановить наши прежние странные отношения? — подумал я. И приготовился дать ей понять, что этот номер больше не пройдёт. По возможности вежливо, а там как получится.

Но Маргарита заговорила совсем о другом.

Она помолчала несколько секунд, глядя куда-то в сторону арки, за которой ходили люди и светило солнце. Потом повернулась ко мне.

— Ты, наверное, сердишься на меня, — сказала она. — Может, и есть за что. Но я хочу поговорить с тобой о других вещах, более серьёзных, чем вздохи на лавочке. О нашей здесь работе, о делах в редакции…

Я промолчал, ожидая продолжения.

— Ты вот, Иван, — заговорила она дальше, — зачем-то поссорился с Артуром Валентиновичем. А зря. Он, может, скоро будет здесь главным.

— Это он тебя… — я хотел сказать «подослал», но вовремя прикусил язык, нужно было выражаться дипломатичнее. — … попросил со мной поговорить? — закончил я свой вопрос.

Маргарита фыркнула.

— Ещё чего. Артур, конечно, имеет должность заместителя главреда, но он просто…

Я был уверен, что сейчас она скажет: «просто дурачок». Но в последний момент Маргарита тоже сдержалась, поправила причёску и продолжила:

— У него свои цели. А у меня — свои собственные. Я вижу, и у тебя есть какие-то свои. Это теперь, раньше я этого не замечала. Так вот, ставить на Косогорова — это с твоей стороны ошибка.

Она говорила быстро, чуть понизив голос, хотя во дворе никого не было.

— Нам, молодым, будет лучше при Бойко. Косогоров — хороший и правильный мужик, спору нет. Но он опирается на своих друзей-стариков и будет до последнего их здесь вместе с собой держать. А при Артуре дорога для нас расчистится. Понимаешь?

Я слушал, про себя немало удивляясь этой её откровенности. И гадая, к чему же этот разговор нас приведёт.

— Ты же не хочешь ещё десять лет слушать указания и поучения своего замшелого Пахомова? — проговорила она с заметной насмешкой.

— С чего ты так уверена, что Бойко даст нам перспективы? — взглянул я на неё. — Он может притащить сюда ещё более молодых, своих комсомольцев. Которые будут всем ему обязаны, будут его боготворить и в рот ему заглядывать. И мы с тобой окажемся в той же очереди, только с другой стороны.

Маргарита усмехнулась.

— Может, он кого-то и притащит. Но это неважно. При Бойко нам будет лучше, я тебе говорю. У меня к нему есть… ключик.

Она сказала это с такой уверенностью, что я невольно задумался. Какой такой ключик? Компромат? Или что-то другое? Впрочем, спрашивать я не стал — всё равно не сказала бы.

— Так что думай, с кем ты, — закончила Маргарита. — И решай быстрее, а то потом будет поздно.

Она поднялась, одёрнула юбку.

— Ладно, надо бежать, и так много проболтали.

Она развернулась и быстрым шагом направилась к двери, ведущей на лестницу. Я остался сидеть на лавке.

Ветер шевелил листву акации, в доме напротив что-то болтало радио. Я смотрел вслед Маргарите, пока её фигура не скрылась в дверном проёме.

Переметаться на сторону Бойко я, конечно, и не думал. Этот карьерист вызывал у меня, как говорили в весёлом фильме про грузина и армянина, глубокую личную неприязнь. Но дело было в другом: я не верил в искренность того, что только что услышал. Весь этот разговор казался мне частью какой-то интриги. Это было непонятно.

Ясно одно: меня пытаются втянуть в некие нездоровые движения. Так что расслабляться было нельзя.

* * *

Разговор с Маргаритой оставил после себя такой неприятный осадок, будто я испачкался в чём-то дрянном и липком. Её намёки и двусмысленные взгляды, вся эта возня, интриги… Всё это казалось мелким и никчёмным, не имеющим отношения к настоящей человеческой жизни. Мне до боли захотелось нормальности.

Вечером я позвонил ей. Мне показалось, что голос жены в трубке дрогнул, но потом мы поговорили без каких-либо напрягов. Я предложил встретиться завтра, в субботу.

Наталья согласилась.

В назначенный час я подходил к дому тёщи. Суббота это обычный учебный день, так что встретить Игоря я не рассчитывал, он должен был быть в школе. Наталья уже ожидала меня. Она помахала рукой и пошагала навстречу. Мне показалось, что она специально вышла из дому пораньше — видимо, не хотела лишних вопросов от матери.

Я протянул ей букет белых хризантем, который купил по дороге.

— Привет, Наташа.

Она приняла цветы, кивнула. Улыбнулась — сдержанно, зато, как мне показалось, искренне.

— Привет, Иван. Спасибо.

Мы неспешно пошли в сторону центра. Неловкое молчание продлилось недолго: Наталья стала рассказывать про пансионат. О том, как она подружилась с соседками по блоку. Видимо, ей там и правда понравилось: она увлеклась, оживлённо жестикулировала, рассказывая о какой-то смешной истории в столовой. Я не очень вникал, вместо этого ловил себя на мысли, что готов слушать её бесконечно. В этом общении было столько жизни и простоты, которой мне так не хватало в последние дни.

В отпуске, отдохнув и надышавшись морским воздухом, Наташа ещё больше похорошела. Впрочем, мне она нравилась в любом виде.

— А ты? — исчерпав свои впечатления, она посмотрела на меня. — Чем занимался всё это время?

Я усмехнулся про себя. Что я? Слетал в Белорусскую ССР, угнал «Волгу», устроил засаду на вечерней дороге, затаранил и сдал милиции маньяка-убийцу. Ничего интересного, обычные дела.

— Ездил в Белоруссию, — решил я поделиться хотя бы частью правды. — Снимал там… для одного центрального издания.

— В Белоруссию? — удивилась Наташа. — Далековато, ничего себе.

— Далеко, — кивнул я. — Зато красиво. Представляешь, там аисты на столбах сидят, как у нас вороны. Спокойные такие, людей не боятся.

— И что, ты их и снимал? — усмехнулась она.

— Нет, — покачал я головой. — Хотя надо было и их тоже. А так я побывал на фабрике «Гомельдрев». Где спички производят. Участвую в большом проекте по промышленным объектам союзных республик. Интересно посмотреть, на самом деле. Может, потом ещё куда-нибудь поеду, — сказал я, заранее оправдывая свои будущие путешествия.

— Ясно, — кивнула Наталья.

Вдруг она о чём-то вспомнила и стала серьёзнее.

— Ваня, спасибо тебе, что помог Игорю и разобрался с тем портмоне. Он так переживал, что ему не поверили.

— Не за что, Наташ, — я пожал плечами. — Игорь же мой сын. Это в порядке вещей, быть рядом.

— Мама тоже переживает, — вздохнула она. — Стыдно, что подумала, будто Игорёк украл эти деньги.

— Ничего, — я ободряюще коснулся её локтя. — Теперь будет знать, что ему можно верить. Передавай привет, кстати — и ей, и Игорю тоже.

Мы дошли до парка и присели на лавку. Разговор лился легко, без прежнего напряжения. Я чувствовал, как между нами восстанавливается та невидимая нить, которую прежний Нещадов так бездарно порвал.

Но торопить события я не хотел. Сейчас было важно иногда просто быть вместе, дышать одним воздухом. Время работало на меня. На нас двоих — даже на троих, если считать Игоря.

— Пойду, пожалуй, — сказал я, поднимаясь. — Приятно было пообщаться.

Наталья тоже встала. Мы ступили на тротуар и дошли до того места, где пути наши расходились — пока что. Жена Нещадова выглядела задумчивой. Хотел бы я сейчас прочесть её мысли, но увы, с женщинами в этом плане ошибиться легче лёгкого. И всё же я надеялся, что мыслит она в правильном направлении.

А пока что я сделал очередной шаг.

— Наташ, — я помедлил, — давай сходим в кино на следующей неделе? В «Космосе» вроде бы новый фильм крутят.

Она подумала секунду, глядя на свои туфли, потом подняла взгляд и кивнула:

— Давай, давай сходим. Звони, я буду ждать.

Я уходил, чувствуя, как внутри разливается спокойствие. Всё шло правильно. Маньяки маньяками, а здесь, в этой жизни, пора было начинать с чистого листа. Это нужно было Наташе и Игорю. И, может быть, ещё больше это нужно было мне самому.

Под впечатлением от этой встречи я наконец-то решился сделать то, что уже давно откладывал. Я перебрал бумаги Нещадова, включая пыльные коробки в шкафу, и выписал полезные контакты. Адреса редакций всесоюзных журналов, имена секретарей, списки требований к фотоматериалам. Затем я принялся за негативы: нарезал, разложил по темам и упаковал в специальные защитные кальки.

Передо мной как будто пронеслась моя жизнь здесь, в этом времени. Кадры сбора яблок в совхозе, тучи над озером на рыбалке в станице, аквалангисты-любители. Фото со съёмок «В поисках капитана Гранта». Снимки с хладокомбината: грузчики в фуфайках на фоне плавящегося от жары асфальта. Дворец в Массандре. И ещё всякое.

Также разобрал архивы прежнего Ивана. Городские виды Симферополя, весна в Крыму, природа, портреты случайных прохожих. Сам Иван их так никуда и не отправил, хотя специальные плотные конверты лежали тут же. Понятно: семейная жизнь покатилась под откос, и ему стало не до фотографий. Что ж, теперь пришло их время.

Рассматривая старые негативы, я поймал себя на странном и даже забавном чувстве. Фотографии прежнего Нещадова были не хуже моих собственных, а некоторые, чего уж, казались и получше. Оно и неудивительно, я же в некотором роде ещё ученик, подумалось мне с усмешкой.

Я разложил негативы по конвертам. К каждому приложил сопроводительное письмо с описанием. Получился десяток пухлых и увесистых пакетов. Я вывел на них адреса изданий: «Рыбоводство и рыболовство», «Сельская молодёжь», «Советское фото», «Искусство кино» и другие, охват решил сделать пошире. Потом, гулять так гулять, замахнулся на тяжеловесов: «Огонёк», «Смена», молодёжный «Ровесник», «Юный натуралист». Последний, самый плотный конверт я адресовал в «Фотохронику ТАСС» — ну а вдруг.

На следующий день, выстояв очередь и нюхнув сургуча на почте, я всё это отправил в виде заказных писем. Теперь оставалось только ждать ответа.

* * *

А между тем пришло время для разговора с типами из Старого города. Срок их ультиматума истёк, и нужно было что-то решать. И в воскресенье, ближе к вечеру, я и трое друзей Нещадова (а теперь уже и моих) встретились в Гагаринском парке.

День выдался тёплый, солнечный — бархатный сезон в Крыму. По аллеям гуляли семьи с колясками, пенсионеры балдели на скамейках, где-то играла музыка. А нашей компании через час предстояло отправляться на разговор, от которого могла зависеть наша дальнейшая спокойная жизнь.

Постояли у пруда. Вода была мутная, по поверхности носились утки,

— Пойдёмте отсюда, — сказал Виктор. — Слишком людно.

Отошли к деревьям, там, где начиналась старая аллея. Народу здесь было поменьше. Свернули вглубь и нашли то, что нужно. Место было глухое, со всех сторон заросшее кустами. На затоптанной поляне лежали камни, в середине виднелся круг давно потухшего костровища.

Друзья расселись по камням. Я тоже присел на плоский валун. И тут невольно вспомнилось, как совсем недавно мы так же сидели во дворе у Виктора, жарили шашлык, смеялись и спорили о маринаде. Тогда всё казалось простым и понятным. Сейчас нам предстояло говорить на другую, не такую приятную тему.

— Ну что, — начал Толстый, обводя всех взглядом. — Платить мы им не будем, это ясно. Но поговорить с ними надо так, чтобы потом, это самое… Ну, в общем…

— Я узнал, — перебил его Виктор. — Ну, к кому побежала та шпана. И кто прислал к Борису тех, других.

Все замерли. Даже Эдик перестал ёрзать на своём камне.

— Того, кто стоит за всеми этими типами, — продолжил Виктор негромко, — называют Аббат.

— Как? — переспросил Толстый.

— Аббат, — повторил Виктор.

Толстый моргнул, все помолчали. Эдик, который до этого флегматично ковырял палкой землю, поднял взгляд на Виктора:

— А кто такой Аббат?

— Ну, это… Кажись, священник в церкви, за «бугром»… Там они так называются.

Эдик поморщился.

— Толстый, это я и без тебя знаю, книжек побольше твоего прочитал. Я спрашиваю: этот конкретный Аббат кто таков? Странная у него какая-то кличка.

Виктор крутил в руках пустую пачку из-под «Космоса». Сейчас он казался старше и Эдика, и Толстого, причём лет на десять.

— Это серьёзная фигура в криминальных кругах, — объяснил он. — Не просто шпана с района. Репутация у него такая, что для него человека убрать — как комара пришлёпнуть. Те, другие, это его «пехота». Но и они могут быть опасны. С него пример берут, стараются.

Повисла тишина. Где-то в парке залаяла собака, потом ей ответила другая. Ветер шевелил ветки. Всем было понятно, что просто так это всё не кончится. Не те люди вылезли против нас из каких-то своих тёмных подземелий.

— Давайте в милицию пойдём, — заёрзал на камне Эдик, переводя взгляд с Виктора на меня и обратно. — Это же чистое вымогательство. И угрозы. Подпадает под статью уголовного кодекса…

— Если мы обратимся в милицию, — сразу ответил Виктор, — то нас же самих там и примут. Ты вспомни, с чего всё началось: это же мы пришли в Старый город и наваляли той компании. Так что идти туда будет не лучшим решением. Посадить нас, может, и не посадят, но с работы повылетаем точно, все четверо.

Эдик втянул голову в плечи, его тонкие усики уныло обвисли.

— Так что делать-то? — спросил он, и прозвучало это как-то безнадёжно.

— Идти на встречу, что ещё, — сказал я. — А там будет видно, как повернётся.

— Правильно, — согласился Виктор. — Идти надо. И пойдём мы туда все.

Он повернулся к Толстому.

— Только ты, Боря, главное, молчи там, не встревай. Всё, что надо, я скажу сам. С этими людьми важно лишнего не болтать.

Боря хотел что-то возразить, открыл рот, но подумал и закрыл.

Мы поднялись, отряхнули брюки и отправились к месту встречи. Встретиться со своими противниками мы должны были в районе, который назывался Петровская балка.

* * *

Мы спустились с холма, перешли высохшее русло ручья и оказались на ровной и вытоптанной площадке под горой. Место это казалось идеальным для тёмных дел. Сумерки быстро сгущались, окрашивая серые скалы в зловещие тона. Вдалеке тянулись тёмные силуэты гаражей, за которыми угадывались крыши частного сектора. Оттуда доносился глухой лай собак. Вокруг не было видно ни души.

Под ремнём мне холодил кожу кусок металлической трубы. Когда мы только подходили сюда, Эдик нервно спросил:

— Так что у нас, разговор или… это самое?

Виктор тогда хмуро бросил, что лучше быть готовыми ко всему. Толстый согласно буркнул, а на полпути нырнул в кусты и вернулся с этими железяками — подготовился, припрятал заранее. Сейчас он сопел рядом, ворча под нос, что надо было подтянуть пацанов с комбината. Они уже спорили об этом с Виктором, но тот отказался устраивать массовую стрелку. Я был с ним согласен — такие дела надо решать по-другому.

Мы прошлись по площадке перед скальным выступом. Ветер шелестел стеблями пересохшей травы, в остальном здесь было тихо.

— Не пришли ещё, что ли? — негромко спросил Боря.

Но стоило ему договорить, как от серой шершавой стены скалы отлепились три фигуры. Они появились бесшумно, словно насекомые, как будто всё это время были частью каменного рельефа.

— Это они, — едва слышно шепнул Толстый, мгновенно напрягаясь своим массивным телом. — Те самые, что тогда ножиками махали.

Одного из них я узнал, это был Утюг. Это ему заломал руки Виктор во время заварухи в Старом городе. Теперь он двигался уверенно, вразвалочку, расправив свои не особо широкие плечи. Хотел казаться хозяином положения. Двое других были чуть моложе Утюга, сутулые типы со стёртыми, пустыми лицами.

Я смотрел на этих троих без страха, скорее с интересом. Для меня они выглядели как экспонаты в каком-то мрачном музее. Неужели они пришли на встречу втроём? — подумалось мне. В это не верилось, такие шавки редко ходят без подстраховки.

Пострадавший от захвата Виктора Утюг сделал пару развязных шагов вперёд. На его лице играла наглая, приблатнённая ухмылка.

— Ну что, фраера? — процедил он сквозь зубы. — Принесли бабки?

— Сам ты фраер, — ровно ответил Виктор. — А деньги мы не принесли.

— Да ладно? — издевательски протянул Утюг, оглядывая нас. — Что так, не получилось на пирожках сэкономить? Или мамочки не разрешили копилки поразбивать?

Двое остальных пошевелились и чуть заметно осклабились.

— Да потому что хрен вам на воротник, а не бабки! — не выдержал Толстый, делая шаг вперёд. Чего-чего, а достаточной выдержки у него никогда не было.

Виктор тут же схватил его за плечо, осаживая назад. Тот отступил с почти ощутимым скрипом в челюстях. Я в это время незаметно скользнул взглядом по сторонам, оценивая кусты и тёмные пространства вокруг. Я почти не сомневался, что где-то рядом засели другие.

— Да вы, черти, я гляжу, вообще берегов не видите! — взвизгнул Утюг, его ухмылка мгновенно слетела. — Надо было тебе, колхозник, ещё тогда жир подспустить, чтобы понятливее был, — он ткнул пальцем в сторону Бори.

Толстый рванулся вперёд, его рука потянулась к спрятанной за поясом трубе. Виктор снова его удержал. Но

Я сделал шаг вперёд, заслоняя собой ребят. Заговорил — спокойным, холодным тоном, постаравшись сломать чужой сценарий.

— Давайте все немного успокоимся. Мы же пришли разговаривать, разрешать наши разногласия, разве нет?

Все, и свои и чужие, замерли и уставились на меня с удивлением.

— Ты, — я указал на Утюга, — сходу начал говорить в каком-то неправильном тоне. Серьёзные люди так разговоры не ведут. Да, втроём на одного, да ещё с «перьями» в руках вы смелые. Но каков ты один на один, мы все тоже видели. Виктор скрутил тебя за секунду, как школьника. А нужно будет, скрутит и ещё раз, не сомневайся.

От этих слов Утюг дёрнулся, набрал в рот воздуха и попытался что-то выкрикнуть.

— Да ты выслушай! — гаркнул я на него.

Мой тон и уверенность заставили его на секунду опешить. Он захлопал глазами, явно не ожидая такого захода. Остальные тоже смотрели молча.

— Я это к чему, — продолжал я, закрепляя преимущество. — Так мы с вами будем здесь до завтра перекрикиваться, как пацаны в детском саду. А мы сюда пришли не за этим.

Я осмотрел их недоумённо застывшую компанию.

— Кто у вас старший?

Этот вопрос поверг их в ступор ещё на несколько секунд.

— Со мной говори, — буркнул наконец Утюг, пытаясь вернуть прежний грозный вид.

— Не, не, — я скептически покачал головой. — Я имею в виду — настоящий старший. Тот, кто решает дела, а не бросается словами. С тобой мы просто теряем время. Зачем нам это нужно?

Эти мои слова вызвали у них моментальную вспышку ярости.

— Ты чё, сука, тут самый умный⁈ — взревел один из подельников Утюга и резко сунул руку в карман. Я напрягся, готовый увидеть в вечерних сумерках тусклый отблеск ножа.

Но тут из густой темноты за спинами этих троих бакланов раздался спокойный хрипловатый голос.

— Тихо! А ну, тихо все, — сказал кто-то.

Потом, помедлив, добавил:

— Старшие тут тоже есть.

Глава 5

Откуда-то из темноты вышел человек. Двигался он неторопливо, и за этим чувствовалась привычка никуда не спешить. Он был невысок, полноват и как-то весь округл, двигался плавно и мягко, напоминая колобка. Ему было хорошо за пятьдесят.

Сам Аббат пожаловал? — мелькнуло у меня в голове.

Но это было не так. Пока этот колобок катился к нам, Виктор, пользуясь паузой, быстро шепнул:

— Это он, тот самый, что ко мне в ординаторскую приходил. Человек Аббата.

И всё равно как-то становилось ясно: перед нами непростая фигура. Переговорщик, решала. Это читалось по глазам — когда он подошёл ближе, я разглядел этот взгляд. Холодный, цепкий, совершенно не вяжущийся с его благообразным, обманчиво мягким обликом. И то, как те трое мгновенно подобрались и замолчали при его появлении, говорило само за себя. Здесь его слушались, а может и побаивались.

— Вы правы, — раздался его мягкий, вкрадчивый голос. — Попусту кричать друг на друга ни к чему. И тем более махать кулаками или чем-то ещё. Хватит, помахали уже.

Он на мгновение задержал на мне внимательный, оценивающий взгляд — мол, это ещё что за новый персонаж здесь объявился? А затем перевёл его на Виктора и остальных ребят.

— Так что мы будем решать с деньгами? — спокойно спросил он.

Виктор взглянул на него в ответ. Держался он уверенно.

— Да, лишний раз махать руками не стоит, — сказал он, и голос его прозвучал убедительно. — Тогда, в том дворе… так уж вышло. В общем, мы были неправы. И готовы принести свои извинения.

— Это похвально, что вы так говорите, — тускло усмехнулся пришедший, заложив руки за спину. — Вы мыслите в верном направлении. Но того, что случилось, уже не отменить. Понимаете? Одних извинений, сами понимаете, маловато будет…

— А вы, простите, кто будете? — мягко перебил его Виктор.

— Я Полоз, — ответил собеседник.

Прозвучало это так, будто само имя должно было всё объяснить. Виктор молча кивнул, приняв это как должное. Мне было непонятно: фамилия это, кличка или какое-то внутреннее звание в их уголовной иерархии. Но расспрашивать сейчас было не время.

Полоз между тем продолжал, и в его голосе проступили стальные нотки:

— От извинений толку мало. Нашим молодым ваш бугай, — он коротко кивнул в сторону Толстого, — скажем так, повредил здоровье. Одному руку сломал, другого головой о стену приложил так, что тот теперь не слышит на одно ухо.

Я покосился на Борю. Тут Полоз вполне мог говорить правду. Когда Толстый впадал в ярость, тормоза у него отказывали напрочь, и соразмерять силу он не умел.

— Не дороговато ли всё-таки за такое? — подал я голос, делая шаг вперёд.

— Вот именно, — тут же поддержал меня Виктор. — Пусть ваши пострадавшие покажутся ко мне в ординаторскую. Я их лично осмотрю, подлечим как надо. Адрес вы знаете. Ну и чтобы окончательно урегулировать вопрос, выставим водки бутылок шесть. А я ещё спирта подгоню. И замнём недоразумение по-мирному.

Полоз покачал головой, и на его лице снова появилась обманчиво мягкая улыбка.

— Это же ещё не всё, ребята, — проговорил он, как будто объясняя нам прописные истины. — Главное в том, что вы обидели людей. Посягнули на их авторитет, устроили драку прямо у них дома. Такое в нашей среде не прощается. Даже если бы мы сами захотели пойти вам навстречу. Другие просто не поймут. И перестанут уважать. Так что все в городе должны знать, что справедливость восстановлена и виновные за всё рассчитались.

Он чуть склонил голову набок и развёл руками.

— Что ж, понятно, — сказал Виктор, скрещивая руки на груди. — Нам эти рассуждения не кажутся вескими. Мы своё предложение озвучили: извинения, спиртное, медицинская помощь. Деньги мы не дадим, на этот счёт у нас свои принципы.

Тут из-за его спины высунулась голова Бори.

— Не устраивает? — наш горячий друг всё-таки не выдержал и вывалился вперёд, поигрывая плечами. — Ну так давайте, поубивайте нас прямо здесь! Попробуйте. Только вряд ли у вас это получится.

Противники зашевелились, бросая на Полоза вопросительные взгляды.

— Зачем же крайние меры? — Полоз легко, почти по-доброму усмехнулся. — С покойников денег не взыщешь. Мы сделаем по-другому. Наши молодые просто пойдут куда надо и напишут заявление, о нападении. И в Старом городе, вы уж поверьте, найдутся свидетели. Которые подтвердят, как вы ворвались к мирным гражданам домой, избили их, нанесли вред здоровью. И может так случиться, что вы все из своих привычных тёплых мест переедете в другие, куда менее комфортные.

— Нормальные там места, — угодливо и

Я внутренне подобрался. Это вариант их действий не был неожиданностью. Но теперь, озвученный вот так прямо, он вызвал во мне тревожное чувство. В глубине души я надеялся, что они на такое не пойдут: сотрудничать с милицией уголовникам нельзя, «западло». Но эти, видимо, решили иначе. Сами останутся при своих принципах, а молодые — они как бы сами по себе.

На это надо было что-то отвечать, а Виктор и остальные молчали. Я выдвинулся вперёд.

— Интересный план, — произнёс я, взглянув Полозу в его змеиные глазки. — Но тут есть одно «но». Давайте прикинем, как это будет выглядеть со стороны. Мы — это уважаемый в городе хирург, советский служащий, пролетарий с завода и я, журналист областной прессы. А теперь посмотрим на ваших «потерпевших». На их характеристики с места учёбы или работы, если они вообще там числятся. Да у них на лбу вот такими буквами написано, что по ним тюрьма плачет. Кому следователь или прокурор поверит охотнее?

Полоз смерил меня взглядом.

— В суде, знаешь ли, по-всякому может сложиться, — задумчиво ответил он.

Дальше он вдруг ощетинился, его обманчивая мягкость куда-то испарилась, уступив место открытой злобе. Из флегматичного колобка он словно превратился в ежа, старого, колючего и опасного.

— Наш разговор что-то затянулся, — жёстко бросил он. — Как я понимаю, деньги вы не принесли? Это зря. Мы ведь можем сделать и так, как предложил этот ваш бугай. Вы-то, я гляжу, ребята бесстрашные. Но у вас ведь есть близкие люди, семьи. О них подумайте.

Он замолчал, и над поляной повисла тяжёлая тишина. Где-то далеко, за домами, задрынчал мотоцикл и тут же смолк.

— Ты… ты нашим близким угрожать вздумал, гнида⁈ — взревел Толстый, у которого окончательно сорвало резьбу от этих слов. — Да я тебя!.. я вас всех прямо здесь, на месте!..

Он выхватил из-за пояса кусок трубы и двинулся вперёд.

Наши противники невольно отшатнулись к скале. Полоз коротко кивнул стоящему рядом. Тот сунул руку в карман и сразу вытащил её обратно.

В руке оказался пистолет.

— Стоять! — крикнул Полоз.

Крик у него вышел не таким внушительным, голос подвёл, стал тонким и писклявым. Но тускло блестящий в руке подручного «макаров» говорил сам за себя. Звонко лязгнул затвор.

При появлении оружия Толстый своё движение остановил. Но и назад убираться не спешил. Так и стоял, сжимая трубу, в трёх метрах от наведённого на него чёрного дула.

Я шагнул вперёд, оттирая Толстого плечом, и встал между пистолетом и своими друзьями.

— Ствол уберите, — сказал я, обращаясь к Полозу.

— Да он вообще без башни, слышь! — злорадно закричал Утюг, прячась за спину вооружённого дружка. — Череп, давай, шмальни его для понимания!

Я не повернул головы в сторону Утюга, продолжая смотреть только на Полоза. Я заставил себя ухмыльнуться, постаравшись сделать это спокойно и уверенно.

— Ну давайте, шмальните, — сказал я, делая ещё полшага вперёд. — Убейте журналиста, хирурга и ещё двоих. Это вам не таких же уркаганов, как вы сами, по подворотням резать. Когда поднимется шум, на ментов так насядут, что они все ваши хазы в городе вверх дном перевернут.

Я сделал паузу. Полоз молчал, сказать ему было нечего. Тем более молчали его «шестёрки».

— Вам всем вышка будет светить, без вариантов, — продолжал я. — Если только ваши же старшие вас втихую не порешат ещё до суда, чтобы концы в воду спрятать. Сам Аббат вас и закопает, он же не такой дурак, как вы здесь. Так что скажи своему придурку убрать оружие. Пока вы окончательно себе приговор не подписали.

Полоз злобно сверкнул глазами, быстро соображая. Этим пистолетом они, скорее всего, хотели нас только попугать, но дальше могло случиться уже по-всякому. Полоз был неглуп и сразу понял, что я прав. В 1985 году за убийство журналиста, врача и их товарищей милиция устроила бы в городе настоящий террор для криминала. До 90-х, когда о случившемся забыли бы через пару дней, было ещё далековато.

— Убери, — сквозь зубы процедил Полоз.

Пистолет послушно исчез в кармане. Полоз сделал шажок в сторону, скрипнув туфлями. Его лицо снова приняло маску спокойствия.

— Зря вы не захотели по-хорошему, — проговорил он. — Теперь цена решения вопроса для вас выросла. По четыреста рублей с каждого. И дальше будет только больше. Не принесёте — наши молодые идут в ментовку. Всё. Разговор окончен.

Он развернулся и мгновенно растворился в густеющем сумраке под горой. Вслед за ним исчезли и его подручные, быстро, как будто из здесь и не было.

Мы постояли пару минут, приходя в себя от произошедшего. От прилива адреналина слегка кружилась голова. С неба на нас неподвижно смотрели обалдевшие звёзды.

— Ну что, пойдём отсюда, — глухо сказал Виктор, высматривая в темноте под ногами тропу. — Эдик, ты где там? Пошли.

— Да подождите вы… — раздался позади жалобный голос. — Не уходите… Мне тут нужно срочно отлить.

* * *

Утром в понедельник на работе поначалу я чувствовал себя непривычно. Было странно думать, что где-то недалеко, в этом же городе, бродят уголовники с пистолетом за пазухой. А обычные люди, мои коллеги, живут себе и ни сном ни духом о таком не задумываются.

Потом я окунулся в привычные повседневные занятия, и эти мысли быстро ушли.

После редколлегии я отправился на одиночное редакционное задание. На дрессировочной площадке ДОСААФ проходил смотр-конкурс служебного собаководства. Это была не просто выставка. Здесь оценивали не экстерьер и причёски, а рабочие качества, дисциплину и выучку питомцев.

Несмотря на будний день, трибуны площадки оказались заполнены. Пришли и пенсионеры, и школьники второй смены, и просто увлечённые своим делом собаководы.

В воздухе стоял разноголосый лай, пахло осенней листвой и влажным асфальтом, но всё перебивал густой запах собачьей шерсти. Судьи в спортивных костюмах и с секундомерами прохаживались по вытоптанному полю, держа наготове рабочие блокноты.

Миновало вступительное слово начальства, и событие стартовало. Я крутил кольцо фокусировки своего «Зенита», ловя в видоискатель моменты происходящего. Включилось умение Нещадова: выбрать нужный ракурс и поймать кадр. И удачные кадры получались. Застывшая шеренга строгих серьёзных псов, лица их хозяев, летящая над барьером немецкая овчарка — это была обязательная программа.

Но куда интереснее было снять нечто необычное, живое, не такое официальное. И это тоже иногда удавалось.

Сорвавшийся с поводка весёлый терьер и бегущий за ним смущённый невысокий мужичок.

Длинный ряд сосредоточенных псов, и ближе к краю один, отвлёкшийся на пролетающую бабочку — мечтатель.

Овчарка с медалью на

Солидный и важный, увешанный охапками наград ротвейлер, а чуть в стороне юный пёс показывает этому чемпиону язык.

Я ещё не знал, насколько эти кадры окажутся удачными. Но было похоже на то, что выбрать будет из чего — и не только для газетного репортажа, но и для центральных журналов.

Уставший, я присел на свободный край скамейки у обочины поля. Перевёл дух, и тут обратил внимание на соседа. Это был немолодой подтянутый мужчина в брезентовой штормовке. Рядом с ним, положив голову на лапы, располагался большущий алабай. Взгляд собаки был флегматичным, а выражение морды умное и гордое. Этот друг человека явно знал себе цену.

Я заправил в фотоаппарат свежую плёнку и кивнул на пса:

— Красавец. Тоже в смотре участвуете?

Мужчина грустно улыбнулся, покачал головой.

— Нет, куда уж нам… У нас ни паспорта выставочного, ни родословной. Мы ведь только месяц как из экспедиции вернулись. Я геолог, три года на Памире отработал.

Он похлопал собаку по широкой холке:

— А это мой верный напарник, Буран, — продолжил геолог. — Он у меня там, в горах, всю геологическую партию от хищников оберегал, а однажды человека под лавиной откопал. Зверь умнейший. Я просто привёл его… показать, как городские собаки работают. Да и самому посмотреть. Ещё хотелось другим рассказать, опытом поделиться, какой должна быть настоящая рабочая собака. Но вот, поговорил с одним, из судейской комиссии. Оказывается, не вписываемся мы в их регламент…

Я посмотрел на Бурана и на его хозяина. Пёс поднял на меня свои умные глаза. В них сквозило спокойствие азиатских степей и тихая грусть. И мне вдруг очень захотелось, чтобы об этом герое узнал не только я, но и люди на трибунах.

— Знаете что, — я поднялся со скамьи и поправил ремень фотоаппарата. — Вы посидите пока здесь. Я сейчас.

Я направился прямиком к судейской палатке. Председатель жюри, пожилой майор в отставке, как раз наливал себе чай из термоса. Представившись и показав своё журналистское удостоверение, я быстро обрисовал ему ситуацию. Сказал, что наш «Крымский комсомолец» и так напишет отличный репортаж, а если в программе появится незапланированный и такой яркий элемент, будет ещё лучше.

Майор сначала хмурился, ссылаясь на пресловутый регламент. Я напирал на то, что незапланированный живой эпизод не помешает мероприятию, зато может удачно его дополнить. Под моим напором и авторитетом прессы председатель постепенно сдался.

Скоро Бурана и его хозяина пригласили на поле. Ведущий взял микрофон, и над притихшим стадионом разнёсся его звучный голос. Он коротко, но ёмко рассказал историю о том, как этот огромный пёс спасал советских геологов на заснеженных кручах Памира. Язык у него был подвешен что надо, а всё необходимое он узнал, предварительно поговорив с хозяином пса на скамейке. Теперь трибуны внимали рассказу в уважительном молчании.

По команде хозяина Буран пошёл на полосу препятствий. Он двигался без суеты, не так быстро, как спортивные овчарки, но с какой-то упрямой уверенностью. Высокий деревянный барьер он преодолел так легко, словно его и не было. На довольно узком бревне продемонстрировал чёткий баланс, и это несмотря на свои внушительные размеры.

Когда они закончили, стадион взорвался аплодисментами. Люди на трибунах встали, приветствуя настоящего рабочего пса. Геолог стоял посреди поля и смущённо улыбался. У меня у самого слегка перехватило горло. А Буран спокойно сидел у хозяйской ноги, снисходительно поглядывая на ликующую публику.

Пользуясь случаем, я успел сделать несколько отличных кадров. И был при этом уверен, что лицо счастливого геолога и профиль его собаки на отпечатанных фото будут смотреться отлично.

В конце я хотел незаметно уйти, но сделать этого мне не удалось. Человек и его собака догнали меня у самого выхода.

— Спасибо тебе, сынок, — сказал геолог, протягивая руку. — Не ожидал я такого, порадовал старика. Даже двоих, — с усмешкой указал он на заслуженного пса.

— Да мне-то за что, — ответил я на его крепкое рукопожатие. — Это вам спасибо: за работу… и за удачные кадры для газеты.

Я тепло попрощался с этим необычным человеком. Тогда я совсем не думал о том, что это случайное знакомство впоследствии может мне изрядно пригодиться.

Я уже подходил к воротам дрессировочной площадки, мысленно радуясь удачным кадрам, когда сзади раздался голос:

— Иван! Иван Сергеевич, постойте!

Я обернулся. Ко мне быстрыми шагами направлялся молодой мужчина. На нём был серый костюм, и это его одеяние шло вразрез с неформальной атмосферой собачьего смотра.

— Вы помните меня? — спросил он, остановившись в паре шагов и протягивая руку для рукопожатия.

— Да, припоминаю, — ответил я, пожимая его ладонь и щурясь, как будто мне слегка неловко.

— Юрий, — с готовностью подсказал он.

Но я отлично всё помнил: и его имя, и обстоятельства, при которых мы с ним познакомились. Ещё бы мне было его не помнить. Это был сын старого приятеля Пахомова, того юбиляра, на чьём семейном празднике мне пришлось поработать со своим «Зенитом». Я тогда убедил его, что недомогание их с женой захворавшего ребёнка может оказаться серьёзной болезнью.

А ещё я помнил, где этот Юрий работает. Там, на домашнем торжестве, я догадался об этом по некоторым признакам. Позже спросил Пахомова, и тот мою догадку подтвердил.

Трудился Юрий, как оказалось, в Комитете государственной безопасности СССР.

Глава 6

— Вы тогда очень помогли, — негромко сказал Юрий, продолжая пожимать мою руку. — Моему парню, да и всей нашей семье.

Ладонь у него была крепкая и сухая. В голове всплыли детали того вечера. Семейное торжество у друзей Пахомова, суета, звяканье рюмок… И больной ребёнок в соседней комнате, у которого я случайно опознал признаки крайне опасной болезни под названием клещевой боррелиоз.

— А я ведь поначалу и слушать вас не хотел, — покачал головой Юрий, и в его глазах я увидел смущение. — Думал: ну откуда фотографу знать такие вещи? Хорошо, жена настояла. Мы тогда сразу поехали в приёмный покой. Врачи в больнице тоже сначала отмахивались, ворчали, мол, чего вы панику на ровном месте поднимаете. Но я настоял, заставил их взять анализы. И всё подтвердилось именно так, как вы сказали. Врачи потом руками разводили: откуда мы вообще про этот боррелиоз узнали. Говорили, повезло: ещё бы на неделю затянули — и пошло бы осложнение на сердце или суставы.

Он покачал головой, продолжил:

— Сейчас сына уже пролечили, на поправку идёт. Спасибо вам огромное, Иван.

Я

— Рад, что с парнем всё в порядке, — ответил я тем временем вполне искренне. — Хорошо, что вовремя успели среагировать.

Юрий ещё раз благодарно кивнул, но разговор наш на том не закончился. Мой собеседник как-то странно замялся, переступил с ноги на ногу. Стало понятно: сейчас пойдут вопросы. Эх, добрые дела в нашем мире часто бывают наказуемы, с иронией подумал я. Но о том, что ввязался тогда и спас пацана, я, конечно, не жалел ни секунды.

— У меня есть к вам вопрос, Иван Сергеевич, — наконец произнёс Юрий, вернув лицу предыдущее вежливое выражение.

Ну, вот и оно, мысленно подобрался я.

— Да, конечно, спрашивайте.

— Это даже, скорее, просьба, — поправился он, понизив голос.

Просьба? Это, пожалуй, становилось ещё интересней.

— Вы тогда на банкете упомянули, что эта болезнь случилась с ребёнком вашего товарища или родственника.

— У знакомых, — подтвердил я, стараясь точно припомнить, что именно и в каких выражениях я тогда говорил. — Не очень близких, но история мне запомнилась. Слишком много они тогда натерпелись, пока правильный диагноз поставили.

— Да, я понимаю, — кивнул Юрий. — Так вот… Вы не могли бы меня с этими знакомыми как-то свести? С сыном моим, тьфу-тьфу-тьфу, сейчас всё нормально, но я всё-таки опасаюсь. Мало ли, вдруг какие-то скрытые осложнения вылезут со временем? Хотелось бы узнать из первых рук, как у них проходило восстановление. И особенно мне интересен тот их родственник, московский врач-профессор, о котором вы говорили.

Вот же задача, подумал я, продолжая удерживать на лице выражение спокойствия.

Товарищ мой, с ребёнком которого приключилась эта беда, безусловно, существовал в моей памяти. Тут я не врал. Только вот этот самый ребёнок в теперешнем 1985 году ещё и не родился. А вся та история с укусом клеща произойдёт в будущем, примерно через двадцать лет.

— Хорошо, — ответил я, деловито поглядывая на собеседника. — Я свяжусь с ними, спрошу. Думаю, они не откажутся пообщаться, поделиться опытом с коллегой по несчастью. Может, сразу и дадут номер того москвича, профессора, так будет проще.

Лицо Юрия посветлело.

— Спасибо, Иван. Очень обяжете.

Он достал из кармана пиджака ручку и блокнот с солидной кожаной обложкой, быстро черкнул несколько цифр. Оторвал листок и протянул его мне.

— Вот мой телефон. Как только будет что сказать — звоните. Как говорится, в любое время. Буду ждать.

* * *

А между тем вечер сегодня был особенный. Ведь мы с Натальей договорились сходить в кино.

Начало сентября в Крыму это ещё лето. Вечерний город дышал мягкой прохладой, но асфальт и земля всё ещё отдавали накопленное за день тепло. У кинотеатра «Космос» было многолюдно, у касс толпились и гомонили люди. В воздухе пахло южными цветами, здесь тёплой осенью всё, бывает, зацветает по второму разу — не хуже, чем весной.

На фасаде здания висела большая афиша, зазывая зрителей на новую комедию под названием «Миллион в брачной корзине». Я, конечно, видел этот фильм не один раз, но он был вполне достоин того, чтобы посмотреть его снова. Тем более — в приятной компании.

Я прождал Наталью недалеко от входа около двадцати минут. Злиться на неё за опоздание и не думал, спокойно разглядывал прохожих и размышлял о своём. Когда она наконец появилась, на душе у меня потеплело. Наталья была в симпатичном длинном платье, волосы аккуратно уложены. Она явно готовилась к этому вечеру. И то, что она к нему готовилась, это было хорошо и правильно.

— Извини, что опоздала, на работе чуть задержалась, — улыбнулась она.

— Всё в порядке, Наташ, — улыбнулся и я, думая о том, что задержалась она скорее из-за того, что хотела выглядеть получше. — Пойдём, сеанс вот-вот начнётся.

Мы зашли в полумрак фойе. Дальше на входе в зал специальная бабулька оторвала от наших билетов корешки. Прошли в сам кинозал, где свет ещё не погасили. Места достались удачные — не в самом центре, правда, но видно было отлично. И сидящими впереди нас, что в таких случаях немаловажно, оказались не два баскетболиста и не вертлявые подростки. Это была пожилая супружеская чета, головы миниатюрных старичков едва виднелись из-за кресельных спинок.

Погас свет, и экран ожил. Вначале показали короткий киножурнал «Фитиль». Народ послушно смотрел и местами даже посмеивался, это было привычное дело. В «Фитиле» критиковали, конечно, пьяниц — им, беднягам, в этом 1985-м году доставалось по полной программе.

Наконец побежали титры, а потом начался и сам фильм.

Замелькали знакомые кадры, многие реплики я знал наизусть. И всё равно следил за происходящим на экране с удовольствием. Благородному прохиндею в исполнении Александра Ширвиндта нельзя было не сопереживать. Здесь, в этом кино, наш актёр был больший итальянец, чем сами чернявые и жестикулирующие жители апеннинского «сапога».

В минуту, когда я погрузился в фильм и почти забыл обо всём, что-то случилось. Старичок в кресле передо мной начал как-то странно ёрзать. Он засуетился, зашарил рукой по сиденью, потом стал то и дело наклоняться вниз. Его жена раздражённо шикнула на него раз и другой. Но приструнить его не вышло. Дедок замер совсем ненадолго, затем снова завозился, шурша одеждой. Скоро он и вовсе сполз к полу, и его лысина исчезла между кресел.

— Что происходит, Михаил? — зашипела на него старушка. — Люди смотрят кино, а ты всем мешаешь! Что ты там ищешь? Очки свои, что ли, уронил?

— Уронил… — донеслось из-под кресел глухое и неловкое кряхтение. — Только не очки… Конфету, карамельку…

— Карамельку? — удивилась его жена, и я вместе с ней тоже. — И ты из-за конфеты вот такое устроил?

— Не из-за конфеты, дорогая… — виновато прошептал дедок. — В той конфете застряла моя золотая коронка… Эх, вылетела же так не вовремя…

Он снова зашебуршал под своим креслом, как большая расстроенная мышь.

Я усмехнулся: по соседству с экранной комедией разыгралась другая, жизненная. Так нелепо потерять нечто не только ценное, но и трудно заменимое, это надо уметь. Старичку можно было посочувствовать.

Впрочем, смех смехом, а пожилому человеку требовалось не столько сочувствие, сколько помощь. Вздохнув, я пригнулся и нырнул под кресла.

Внизу было не сказать чтобы чисто, пахло пылью, семечками и яблочными огрызками. Несколько секунд я водил рукой по полу, щурясь в темноте. Потом пальцы таки нащупали то, что искали.

— Нашёл, — тихо сказал

Старичок неимоверно обрадовался неожиданному спасению. Они с супругой забыли о фильме и наперебой ринулись шептать мне слова благодарности. Я насилу их успокоил. Потом незаметно поплевал на руки и вытер их о штаны: такая полезная штука как влажные салфетки появятся здесь только лет через двадцать.

Вся эта возня закончилась быстро, но Наталья, конечно, всё заметила.

— Молодец, помог людям, — шепнула она мне в ухо. — Давай теперь смотреть, ты тут уже пропустил много интересного.

Увлечённый моментом, я без задней мысли ответил:

— Ничего, я ж этот фильм уже видел.

Я тут же прикусил свой бестолковый язык, но было поздно. Наталья повернула ко мне голову.

— Когда это ты успел? — озадаченно спросила она. — Фильм же новый. Его совсем недавно начали показывать…

— Так я это… Летом, в Москве, там всё раньше показывают… — выдал я первое, что пришло в голову. — Мы ходили, с компанией других журналистов…

Но врать, особенно с близкими людьми, у меня всегда выходило плохо. Наталья задумчиво кивнула, и мне стало понятно, что она почувствовала неправду.

Дальше до конца сеанса она почти не улыбалась происходящему на экране. И ни разу не посмотрела в мою сторону. О чём она подумала? Ясно о чём: о том, что Нещадов не изменился. На словах он пытается возвратить её, восстановить семью. А на деле… На деле он шоркается по кинотеатрам с посторонними женщинами. Может, с Маргаритой, может, с кем-то другим, какая разница.

И, надо сказать, настоящий Нещадов вполне давал ей повод для таких мыслей. Я вспомнил молодую студентку Юлю. Вполне возможно, память Ивана стыдливо скрывала от меня и кого-то ещё.

Дорога домой получилась мрачной. Разговор не клеился. Я чувствовал, что пытаться что-то объяснить бесполезно, сделаю только хуже.

Мы остановились на углу дома.

— Ты напрасно думаешь что-то плохое, — всё же сказал я. — Это плохое было раньше, и я об этом очень сожалею, правда. Но теперь этого не будет.

Наталья вздохнула и пожала плечами. Она кивнула мне на прощанье, и её шаги затихли вместе со скрипом подъездной двери.

Идя домой по тёмным улицам, я поймал себя на неприятных, почти ядовитых мыслях. Может, ну его? — как будто шептал мне кто-то. Зачем мне эти отношения? Моя миссия — это охота на маньяков, и это постоянный риск. А ещё это постоянные отъезды. Если она не хочет мне верить сейчас, дальше лучше не станет. Что это будет за жизнь?

Есть Игорь, и к нему я привязался по-настоящему, он мне почти как родной сын. Но с ним я буду видеться и так, и никто не сможет мне этого запретить. А Наталья… Стоит ли оно того?

Я остановился у фонаря. Постоял в задумчивости. Глядел на месяц, который то скрывался за тучами, то показывался обратно.

И понял: нет, так думать не нужно. Это неправильно. Это не мои мысли, это во мне говорит усталость и пережитое напряжение последних недель. Семья мне нужна. Я не просто хочу быть рядом с ними — я им нужен. И Игорю, и Наталье. Я разгребу косяки прежнего Нещадова. Верну доверие к себе. И никакие мелкие размолвки и подозрения мне не помешают.

* * *

Утром в коридоре редакции меня перехватил Самохин. Мэтр наш выглядел превосходно, он был свеж и подтянут, в отглаженном сером пиджаке. О недавнем неприятном инциденте ничего не напоминало, человек полностью вернулся в рабочую колею. Самохин не стал рассыпаться передо мной в благодарностях, не тот это был человек. Но в его взгляде всё читалось и так.

Он увлёк меня чуть в сторону, к окну. Какое-то время назад я обращался к нему с деликатным вопросом. Нужно было помочь моему соседу по коммуналке, Аркадию, решить его проблемы с браком на тепломагистрали — вернее, с начальством, которое требовало закрыть на брак глаза, чтобы успеть сдать объект к ноябрьским праздникам.

Я заметил проходящего мимо Пашу и поманил его рукой:

— Пашка, иди-ка сюда.

Паша тут же подлетел к нам: ещё бы, сам мэтр Самохин привлекает его к обсуждению серьёзных вопросов.

— Я тут подумал насчёт твоего соседа, Иван, — негромко заговорил Самохин, поглядывая на нас поверх очков. — Есть у меня один знакомый в обкоме, он как раз курирует жилищное строительство. Могу напрямую с ним переговорить. Он на этого строительного начальника так надавит, что тот мигом шёлковым станет. Перечить человеку из обкома никто из строительного руководства не посмеет.

Я тоже обдумывал дело Аркадия, и пришёл к мысли, что действовать там лучше тоньше. Поэтому покачал головой.

— Вариант это рабочий, Николай Петрович. Но так мы соседа можем подставить под неприятности. Его начальник не дурак, он сразу поймёт, откуда прилетел удар. Аркадий там один, кто отказался подписывать акт. Ему потом на этой работе житья не дадут: прожуют и выплюнут. Надо подумать и зайти как-то иначе.

Мы замолчали, обдумывая ситуацию.

— О, а давайте мы с Ваней туда как бы с проверкой приедем! — сразу предложил Паша. — Будто пишем репортаж о передовиках или о чём-то ещё. А в процессе «случайно» обнаружим этот брак. А, как вам?

— Не пойдёт, Паша, — мягко улыбнулся Самохин. — Слишком шито белыми нитками. Как вы его обнаружите? С чего вдруг молодёжная газета лезет проверять качество труб и сварных швов на теплотрассе? Строители мигом догадаются, что это целевой приезд.

Паша подумал и неохотно согласился, что так оно и будет.

В этот момент в конце коридора хлопнула дверь, и мимо нас, на бегу поздоровавшись, промчалась Ирка из отдела писем. И тут в моей голове всё сложилось.

— Слушайте, — сказал я, понизив голос и додумывая свою идею прямо на ходу. — А что, если сделать так… Своему обкомовскому знакомому вы, Николай Петрович, скажете, что в редакцию пришёл сигнал. Якобы некий гражданин, будущий житель этого микрорайона, приходил посмотреть на свою строящуюся многоэтажку. И случайно услышал, как на площадке спорили прораб и инженер — как раз по поводу треснувшей трубы.

— Отличная мысль! — загорелся Паша. — Лучше даже так: этот гражданин лично пришёл в редакцию с жалобой. И потребовал разобраться с бракоделами.

— Да, — подхватил Самохин, и в его глазах блеснул весёлый огонёк старого аппаратного волка. — А я звоню в обком не с жалобой, а как бы по-дружески предупредить. Мол, у меня тут на столе лежит взрывоопасный материал, но мы, как ответственный печатный орган, не хотим раздувать скандал и подставлять строителей. Поэтому сначала сообщаем куратору, чтобы навели порядок по-тихому.

— Именно, — кивнул я. — Получится, что вы не просите о

— И немалых! — подтвердил Паша. — Если зимой трубу рванёт, там головы так полетят, что мало никому не покажется.

— И то верно, — окончательно одобрил наш план Самохин. — Мой знакомый тут же наберёт начальника стройки и устроит ему такую головомойку, что они эту трубу за одну ночь заменят от греха подальше. И ещё рады будут, что так легко отделались, без статей в газете и строгих выговоров. А твой Аркадий останется вообще ни при чём.

На том и порешили. Мы тут же довольно пожали друг другу руки и разошлись по своим рабочим местам.

Через полчаса на планёрке нам с Пашей определили выезд на репортаж по туристической теме. Без лишних слов мы погрузились в «уазик» Михалыча. По пути мы заехали к каждому из нас домой и переоделись в подходящее к случаю: ехать нам предстояло в горы.

Скоро за окном замелькали знакомые пейзажи. А в ушах зазвучал знакомый хрипловатый голос нашего водителя.

Привычно попыхивая сигаретой, Михалыч рассказывал нам о своих семейных делах: об успехах дочки Жени. Она у него поступила в институт и в конце лета уехала жить в общежитие.

— Умная девка, интегралы эти щёлкает как орехи, — усмехался себе в усы старый «хомяк». — А вот вчера звонит матери по межгороду и на полном серьёзе спрашивает: мам, а гречку перед варкой на какую высоту в кастрюле заливать? А ещё: фарш перед готовкой мыть надо? Вот так, это вам не интегралы расписывать…

Не отрывая взгляда от дороги, Михалыч весело покачал головой.

— Вот она, нынешняя молодёжь. К самостоятельной жизни вообще не подготовлена. Хорошо, хоть телефоны теперь кругом есть, мама всё расскажет.

Интересно, подумалось мне, не подпадаем ли для Михалыча и мы с Пашей под категорию зелёной и беспомощной молодёжи? Я усмехнулся про себя. Знал бы ты, товарищ водитель, сколько я на самом деле на этом свете прожил, эх. Вот бы ты тогда удивился.

Между тем машина, поднапрягшись, взобралась на перевал и дальше покатила легко и быстро. Скоро мы свернули с основной трассы налево, начался горный серпантин. Тут уже Михалычу стало не до досужей болтовни и ругни современной молодёжи. Он вцепился в руль и стал внимательно следить за дорогой, вытягивая в сторону шею на поворотах.

В Лучистое мы приехали примерно в половину одиннадцатого. Посёлок этот живописно примостился у склона величественной горы Демерджи. Михалыч высадил нас на обочине и укатил, пообещав забрать вечером.

Скалолазный центр, куда мы приехали, выглядел уютно: около десятка деревянных домиков, раскиданных среди высоких крымских сосен. Приятно пахло хвоей и дымом от костра. А навстречу нам то и дело попадались люди в брезентовых штормовках и с рюкзаками.

Пройдясь по территории, мы с Пашей быстро нашли руководство центра. Это были весёлые спортивные ребята, штатные инструкторы. Они с гордостью показали своё хозяйство: склад снаряжения, столовую, медпункт и вместительную беседку для вечерних посиделок. Рассказали, что водят группы туристов, приехавших по путёвкам со всей страны. И пообещали скоро сводить в горы и нас — в короткий ознакомительный поход.

Пока Паша задавал свои подготовленные вопросы и строчил в своём блокноте ответы на них, я отошёл в сторону. Достал «Зенит», сделал несколько кадров деревянных домиков на фоне далёких скал. Снял вид на Долину привидений — причудливое нагромождение камней разных форм и размеров. С другой стороны виднелось и море, но его я оставил на потом: для удачных кадров с ним нужно было подняться чуть выше по склону.

На торце административного домика виднелся фанерный стенд. Среди прочего там были вывешены списки туристических групп. Я машинально скользнул взглядом по строчкам с фамилиями. И тут одна из этих строк заставила меня встрепенуться.

Там, среди приехавших по профсоюзным путёвкам, значилось: Ткач Сергей, отряд № 2.

Внутри у меня всё подобралось, а сердце сделало незапланированный толчок. В моём внутреннем списке эти имя и фамилия тоже присутствовали. Причём по значимости располагались где-то в первой пятёрке. Потому что Сергей Ткач был одним из самых жестоких и неуловимых маньяков в истории страны. В моей реальности его поймали только в двухтысячных.

А сейчас этот зверь находился здесь, в Крыму, где-то совсем близко от меня.

Или это не он, а просто однофамилец, полный его тёзка? Это нужно было срочно проверить.

Глава 7

Чтобы выяснить, где сейчас находится человек с именем Сергей и фамилией Ткач, я подошёл к одному из инструкторов. Я нашёл его у склада снаряжения, тот сноровисто наматывал себе на локоть моток верёвки. Он охотно ответил на мои расспросы. Напрямую о Ткаче спрашивать я, конечно, не стал, поинтересовался насчёт отрядов. Оказалось, нужный мне второй отряд сейчас на верхнем маршруте, но их возвращение ждут буквально через полчаса.

Эти тридцать минут я решил провести с пользой. Не спеша поднялся по тропе вверх по склону Демерджи, делая вид, что ищу лучшие ракурсы для съёмки. Хотя почему делая вид — я и вправду собирался наделать снимков.

Погода стояла отличная — мягкое сентябрьское солнце заливало скалы тёплым светом и даже слегка припекало мне в макушку. В траве шуршали ящерицы. По тропе время от времени проходили туристы с рюкзаками разных оттенков зелёного и коричневого.

Я поднимался всё выше, пока вид на море не устроил моё (и чужое, нещадвское) чувство прекрасного. Тогда я отщёлкал несколько кадров. Я ловил в объектив морской горизонт поверх красных листьев каких-то кустов и сквозь ветви шиповника — народу такое нравится.

Тут сверху, со стороны Долины привидений, послышался хруст мелкого гравия и приглушённые голоса. Спускалась группа примерно из десяти человек. Я отступил на пару шагов назад, теперь куст шиповника пригодился для того, чтобы за ним укрыться. Вскинул к глазам свой «Зенит». Настроив резкость, я начал медленно вести объективом по лицам спускающихся туристов.

На шестом человеке палец мой замер на спусковой кнопке.

Это был он. В моей памяти из будущего больше отложились поздние фотографии Павлоградского маньяка. Там он был уже седым и в возрасте. Но я мгновенно узнал его и молодым, каким он предстал передо мной сейчас. Крупная ушастая голова, редкие усики под носом и нелепая тёмная стрижка «под горшок». Ошибки быть не могло, передо мной был тот самый Сергей Ткач.

Я опустил фотоаппарат, чувствуя, как внутри закипает привычная ярость. Мозг выдал всю информацию об этом чудовище. Сейчас ему около тридцати двух лет, практически мой ровесник в этом теле. Свой кровавый путь он начал

У него была уникальная и неприятная особенность: Ткач успел поработать в милиции экспертом-криминалистом. Именно там он изучил методы поиска улик. Поэтому он умел заметать следы так, что сыщики десятилетиями топтались на месте. Из органов его выгнали быстро, но не из-за подозрений в психических отклонениях, а из-за подделки каких-то необходимых для службы личных документов. Ткач, как оказалось, затаил глубокую обиду. Все его последующие зверства отчасти стали извращённым способом доказать бывшим коллегам, что он умнее всей советской милиции. Он упивался своей неуловимостью, совершая убийства средь бела дня, почти на виду у людей, бросая вызов следователям. К тому же, в его больной голове жила дикая мечта — превзойти по числу жертв самого Чикатило.

Я не знал, что судьба занесёт его в Крым именно в эти дни, моя картотека была не настолько подробной и детализированной. Но вот, он оказался здесь. В этой реальности он уже успел пожить в крымском посёлке Скворцово, где и забрал свою первую жизнь. На сегодняшний день на его счету было четыре загубленные души — девочки и молодые женщины. А в будущем этот список должен был вырасти до сотни.

Я посмотрел вслед уходящему отряду, провожая взглядом стриженую ушастую голову. Нет, мразь. Сто жертв у тебя не будет. Твой список закроется здесь, на горе Демерджи. И закрою его я.

* * *

Вскоре нас с Пашей повели на ознакомительный подъём. Вместе с инструкторами и ещё пятью туристами мы зашагали по крутому склону, направляясь к ближайшей отвесной скале. Здесь нам выдали нехитрое советское снаряжение — брезентовые обвязки, карабины и крепкие капроновые верёвки. Под присмотром опытных ребят-инструкторов начался подъём по отвесной стене.

Скала эта, конечно, была здесь облажена вдоль и поперёк. Везде виднелись следы присутствия скалолазов: выдолбленные в камне углубления, чтобы ставить ногу, огрызки верёвок и вбитые штыри. Но подниматься по скале было действительно захватывающе. Паша и другие туристы пыхтели, цеплялись за выступы, страховали и подбадривали друг друга. И явно получали удовольствие от преодоления высоты. Я тоже лез вверх вместе со всеми. Но мои мысли бродили далеко от альпинизма и скалолазания.

Оказавшись на вершине скалы, я отошёл в сторону и встал у края обрыва. Там я сделал вид, что настраиваю объектив. Сам же через оптику «Зенита» методично сканировал окрестности.

Рельеф Демерджи, особенно дальше, в сторону Судака, имел обилие провалов, ущелий и скальных колодцев. Подходящих мест для ликвидации здесь было в избытке. Но как сделать так, чтобы маньяк пошёл в нужное мне место по своей воле?

Я уже узнал, что Ткач уезжает завтра. Значит, действовать мне нужно было сегодня. С большой вероятностью этот ублюдок напоследок попытается совершить здесь убийство. В моей памяти из будущего не было упоминания о крымской жертве в сентябре 1985 года. Но я понимал: допросы маньяков спустя двадцать лет — штука ненадёжная. Ткач мог просто забыть о ней среди десятков других смертей. Или тело жертвы так и не нашли, посчитав её пропавшей без вести. А может, он сегодня просто выйдет на охоту, но никто ему не подвернётся.

Но всё это, в общем-то, было неважно. Я не собирался отпускать его отсюда. Ткач должен умереть этой ночью, независимо от того, начнёт он на кого-то покушаться или нет.

К вечеру в Лучистое приехал Михалыч на своём «уазике». Когда Паша шагнул к машине, я сказал ему, что не поеду.

— Хочу поснимать Демерджи на закате. Давно собирался, а тут такой случай. Езжайте без меня.

Паша, конечно, удивился, но кивнул с пониманием. Он сам был парнем творческим, пишущим, и прекрасно знал, как важно порой бывает остаться один на один со своим вдохновением. Михалыч же, услышав это, насупился:

— Слышь, фотохудожник, а обратно добираться как думаешь, ночью-то?

— Разберусь, Михалыч, — усмехнулся я. — Тут автобусы ходят, а если опоздаю — дойду до ялтинской трассы. Там троллейбусы до поздней ночи бегают, уеду без проблем.

На самом деле вопрос о том, как добираться до Симферополя, волновал меня в последнюю очередь. Главным было сделать дело.

— Ну, держи тогда, — заслуженный «хомяк» нашего транспортного цеха открыл багажник и протянул мне свёрнутый в куль брезентовый плащ. — Пригодится, вечером может быть прохладно.

— Спасибо, дорогой товарищ, — поблагодарил я, с чувством сжав его натруженную руку.

Уазик задрынчал и скрылся за поворотом, увозя моих газетных коллег. Я остался один.

Чтобы не мозолить глаза инструкторам на турбазе, я пошёл по улочкам Лучистого в сторону гор. Чёткого плана у меня всё ещё не было. Зато я уже выяснил, в каком именно из деревянных домиков поселился Ткач. Пока решил просто следить за ним. В домиках жили по четыре-пять человек, внутри его не ликвидируешь. Если он всё-таки не пойдёт сегодня на охоту, размышлял я, то ночью всё равно выйдет из домика, по нужде во двор. Удобства-то здесь на улице. Там я его и приму. Тихо, быстро, камнем или ножом — оружие подберу позже.

Но тут, проходя мимо одного из сельских подворий, я бросил взгляд на натянутую возле огорода бельевую верёвку. На лёгком ветру колыхалось выстиранное бельё. И среди прочих вещей там телепался простой белый сарафан.

Я замер, и перед глазами мгновенно всплыли подробности первого убийства Ткача. Это случилось здесь же, в Крыму, но в другом месте, в посёлке Скворцово. Он тогда сильно поссорился с женой, и та уехала, забрав маленького ребёнка. Ткач, пьяный и обозлённый, бродил по улицам, пока на безлюдном пустыре не наткнулся на девушку. На ней был белый сарафан — точно такой же, какой любила носить его жена. Ткач напал на девушку, задушил и изнасиловал. Придя в себя и испугавшись содеянного, он сам позвонил в милицию. Но ждать патруль не стал и сбежал, а по горячим следам его не поймали. Вскоре он совсем покинул Крым. А скоро понял, что полученная при убийстве доза адреналина и власти — это то, что ему хочется получать снова и снова. Так начался его кровавый путь.

Я посмотрел на белый сарафан, сиротливо трепещущий на ветру, и в голове у меня вспыхнула идея. Теперь я точно знал, как заманю этого зверя туда, куда мне нужно.

* * *

Маньяк вышел из домика, когда не было ещё и шести часов вечера. В этом проявлялся его привычный почерк: действовать нагло, при дневном свете, будто насмехаясь над возможностью быть пойманным.

Сергей Ткач никогда не планировал свои преступления заранее. Чаще всего он шёл на

Иногда, правда, на него накатывало нечто вроде внезапного затмения. В такие моменты он убивал абсолютно трезвым, спонтанно. Именно так он лишил жизни свою последнюю жертву, девочку-школьницу. Она сидела с друзьями на берегу реки, и Ткач терпеливо дождался, пока старшие ребята уйдут плавать. После этого он схватил свою жертву, утопил и спрятал тело в воде под корягой. Цинизм ублюдка дошёл до того, что позже он явился на её похороны, изображая глубокую скорбь — девочка была дочерью его соседей. Но именно тогда он и допустил ошибку: случайный рыбак заметил его у реки рядом с детьми и рассказал об этом оперативникам. Сам Ткач потом, думая, что заметили его дети, сокрушался следователям, что надо было утопить и их тоже.

Всё это случилось в другой, старой версии реальности, думал я, наблюдая за ним сквозь можжевеловые ветви. В этой жизни я тебе, сволочь, так разгуляться не дам.

Ткач уверенным шагом пересёк территорию лагеря и направился в сторону села. Я бесшумно двинулся следом, выдерживая безопасную дистанцию. Вечер только начинался, на сельских улочках Лучистого было довольно людно. Ткач зашёл в местный сельмаг. Пока он был там, я набросил брезентовый плащ Михалыча, в качестве маскировки.

Вскоре маньяк вышел из магазина. Когда через пару минут он свернул на окраинную улицу, внутри у меня всё напряглось. Я пошёл следом, скрываясь за невысокими штакетниками и кустами сирени. Ткач приближался к крайним домам посёлка, за которыми уже начинались предгорья.

В одном из крайних дворов, за которыми начинались густые заросли, за низким забором возилась в огороде местная женщина. Ткач притормозил у калитки и заговорил с ней. Я подобрался ближе, оценивая ситуацию. Забор здесь был чисто символическим, а прямо за ним разрослись кусты шиповника. Я понял: если он нападёт прямо сейчас, она даже вскрикнуть не успеет. Он просто придушит её и затащит в заросли, а потом дальше, в горы. Или бросит прямо на грядках — а милиция традиционно повесит мокрое дело на первого подвернувшегося пьянчугу-соседа. Ведь в моей реальности за преступления Ткача без вины отсидели десять человек, а один покончил с собой в камере.

Не дожидаясь, пока станет поздно, я вышел из своего укрытия и зашагал по дороге прямо в их сторону. Заметив меня, Ткач оборвал разговор и быстро пошёл прочь, забирая круто вверх, к лесной тропе.

Я прошёл мимо двора, натянув капюшон, чтобы женщина не запомнила моего лица. Ткач на ходу пару раз оглянулся. Чтобы сбить его с толку, я свернул в узкий проход между дворами, делая вид, что возвращаюсь домой.

Но как только я скрылся из его поля зрения, то повернул обратно. Осторожно выглянув, я прибавил шагу. Обогнув холм по заросшей балке, я побыстрее рванул вверх по склону. Физическая подготовка Ивана не подкачала: дыхание не сбилось, а ноги резво несли тело вперёд по каменистой тропе. Я должен был обогнать маньяка и занять позицию на скалистом выступе над ущельем, которое приметил ещё днём.

Через десять минут я уже лежал на животе среди тёплых камней, скрытый густым можжевельником. Вскинув «Зенит», я навёл объектив на тропу внизу. На таком расстоянии оптика позволяла рассмотреть даже прыщи на лице Ткача.

Маньяк уже поднялся к границе леса и обнаружил моё первое «послание».

Он стоял посреди тропы, уставившись на ветку старой сосны. Там, застыв в безветрии, висел тот самый белый сарафан, который я незаметно стащил с верёвки в селе. Ткач медленно подошёл ближе. На его лице отразилось глубокое, почти карикатурное изумление. Он протянул руку, коснулся пальцами ткани, затем резко отдёрнул ладонь и испуганно завертел головой по сторонам.

И тут же его взгляд зацепился за вторую весточку — белую детскую майку, которую я закрепил выше по тропе, на кустах, прямо у входа в узкое скальное ущелье.

Ткач сделал несколько быстрых шагов в ту сторону, остановился и снова огляделся. На его лице теперь читалась полная растерянность, смешанная с нарастающей тревогой. На секунду мне показалось, что он сейчас развернётся и бросится бежать назад, к посёлку. Если он уйдёт сейчас — всё пропало.

Но я знал психологию этого зверя слишком хорошо. Пять лет он жил в полной уверенности, что он — гений криминалистики, не оставивший ни единого следа. А теперь кто-то как будто дразнил его, выкладывая перед ним символы его преступлений. Необоримое любопытство вперемешку с мистическим страхом погонит его вперёд. Он будет идти дальше.

Так и вышло, я не ошибся. Ткач мотнул головой и пошагал в ту сторону, где начиналось узкое ущелье.

Я поднимался по крутому склону холма, то и дело останавливаясь, чтобы поймать Ткача в объектив «Зенита». Маньяк двигался по дну ущелья медленно, переходя от одного моего «послания» к следующему. Сначала он изучил белый сарафан, затем наткнулся на детские вещи. Мне пришлось стащить их с бельевой верёвки в одном из сельских дворов. Поступок, конечно, был не самый благородный. Мысленно я успокоил себя: если бы хозяева знали, для чего понадобилась эта кража, они бы согласились, что это было необходимо.

Сразу за детскими вещами Ткач стал находить на ветках деревьев белые листы с напечатанными поперёк них тонкими полосками. Это были страницы из нотной тетради. За этой тетрадью мне пришлось специально смотаться на автобусе в Алушту. Едва успел в магазин канцтоваров до закрытия. Нотные листы — это тоже было чёткое, адресное послание. Свою вторую жертву, девочку-школьницу, Ткач убил, когда та возвращалась домой из музыкальной школы. Он забрал тогда её вещи, включая нотную тетрадь. Теперь эти белые листы, отчётливо заметные в быстро сгущающихся сумерках горной рощи, указывали маньяку дорогу. И он шагал по ним, послушный, словно пребывая под гипнозом.

Ткач уже ушёл к горам, теперь мы находились далеко от окраин Лучистого. Я контролировал его продвижение, следя за ним сверху и сам постепенно забирая левее, к намеченному месту.

И тут видимость резко пропала. На склон налетел плотный и холодный туман, местные называли его «хала». В районе Долины привидений это

Пока я карабкался по камням, туман внизу начал понемногу рассеиваться. Я присмотрелся. Ткача на тропе уже не было видно.

Неужели почуял неладное и повернул назад? — мелькнула тревожная мысль.

Я решил не гадать и подниматься к финишной точке. Держась на самом верху скалы, я шёл осторожно, чтобы меня нельзя было заметить снизу. Наконец я достиг цели. Это была узкая площадка на краю отвесного обрыва, окружённая нагромождением гигантских каменных глыб. Прямо под моими ногами чернел глубокий скальный колодец с отвесными стенами и единственным узким входом. Оттуда, из входа, пробивался слабый вечерний свет.

Именно сюда я и вёл Сергея Ткача. В самом центре колодца, на небольшой вытоптанной площадке, лежало моё последнее «послание». Это была дешёвая пластмассовая кукла, которую я тоже купил в Алуште. Сейчас она сидела в куче золы от давно погасшего костра и тянула свои розовые пластмассовые ручонки прямо к каменному входу. Сверху я не видел её лица, но отлично помнил, что оно выглядело довольно жутко. Я специально выбрал в магазине самую уродливую.

Я притаился между валунами и стал ждать. Время шло, но маньяк задерживался. Я специально сделал его путь по ущелью извилистым и длинным, чтобы самому успеть добраться до обрыва раньше него. Но даже с учётом этого ожидание затягивалось.

Я чутко прислушивался к доносящимся снизу шорохам. Существовал риск, что Ткач в последний момент проявит осторожность. Он мог догадаться, что за ним следят сверху, и попробовать самому подняться на хребет. Что ж, к такому повороту я тоже был готов. Я помнил, что Ткач физически крепок — в юности он плотно занимался тяжёлой атлетикой, пока травма не перечеркнула его спортивные перспективы. Но душить беззащитных женщин и драться насмерть с подготовленным взрослым мужиком — это совершенно разные вещи. Даже если ты бывший тяжелоатлет.

— Ну, давай уже, появись, — прошептал я в нетерпении.

Я не испытывал страха. Под рукой у меня лежало несколько тяжёлых, удобных для броска камней. А во внутреннем кармане плаща Михалыча лежал отличный, остро заточенный туристический нож в ножнах — ещё одна сегодняшняя покупка из Алушты. Но главным моим оружием была уверенность. А ещё ярость. Та самая, которая поселилась во мне много лет назад, когда в моей «прошлой» жизни такой же ублюдок убил мою дочь. Эта ярость никуда не исчезла. Она просто видоизменилась и жила глубоко внутри. Она ждала своего часа, помогая мне находить и карать притворяющихся людьми монстров.

Тут внизу, где-то у входа в колодец, сухо треснула ветка.

Я замер, обратившись в зрение и слух.

В ограниченное отвесными скалами пространство медленно, то и дело оглядываясь, ступил Сергей Ткач. Его большие уши сканировали окружающее, как два радара. На секунду он замер, а затем его взгляд упал на сидящую в золе пластмассовую фигурку.

И дальше, словно заворожённый, маньяк сделал шаг вглубь каменной западни.

Глава 8

Маньяк внизу каменного колодца медленно подошёл к кукле. Снова воровато огляделся по сторонам, помедлил, протягивая руку. На его лице отражалось смятение, когда он всё-таки поднял её. Он вертел пластмассовую игрушку в руках, силясь что-то понять. Но логика происходящего полностью ускользала от него.

В это время я смотрел на него с края обрыва, присев возле заранее намеченной глыбы. Она была не самой крупной, зато имела удачную, почти круглую форму. Я приметил её и сам этот скальный колодец ещё днём, во время нашей ознакомительной прогулки. Потом, когда Паша и Михалыч уехали, пришёл сюда. Мест на Демерджи хватало, но это подходило больше других. Глыба изначально плотно сидела в завале, зажатая другими камнями, но я потрудился и освободил её. Потом подкатил к краю и аккуратно подпёр мелкими булыжниками, чтобы она не ухнула вниз раньше времени.

Для этой работы мне понадобился тяжёлый стальной лом. Его, как и тогда, при ликвидации Чикатило, пришлось «одолжить» в одном из сараев на окраине села. Протащить этот инструмент на гору так, чтобы никто этого не заметил, оказалось задачей непростой, но я справился.

Теперь всё было готово. Тот, кому предназначалась выбранная глыба, стоял точно в центре каменного стакана.

— Вперёд, — шепнул я так тихо, что и сам едва это услышал.

Поднявшись во весь рост, я упёрся ломом под основание глыбы. Ткач, видимо, что-то почувствовал. Он резко вскинул голову и заметил моё движение на фоне темнеющего неба. В его глазах мгновенно вспыхнуло понимание. Отбросив куклу, он со всех ног бросился к узкому выходу из колодца. Но было поздно. Убежать из этого каменного мешка ему было не суждено.

Я налёг на рычаг. Глыба вышла из своего «гнезда» и с нарастающим грохотом устремилась вниз по почти отвесной круче. Она увлекала за собой мелкую крошку и пыль. Огромный камень прокрутился в воздухе — и настиг маньяка у самого выхода.

Грохот затих, оставив после себя лишь облако сухой пыли и запах кремня. Даже сверху было понятно, что дело сделано — серийный убийца Сергей Ткач был уничтожен.

Обходной спуск ко входу в каменный колодец занял у меня несколько минут. Вокруг царила тишина, никого постороннего поблизости не было. Я прошёл мимо глыбы. Из-под валуна неподвижно торчали ноги в синих джинсах и кроссовках с белой резиновой подошвой. Было очевидно, что хозяин джинсов и кроссовок больше никогда никого не задушит.

Я поднял из золы пластмассовую куклу, сунул её в карман плаща и пошёл на выход. Смаковать подробности не хотелось — это была просто необходимая работа по очистке земли от очередной мрази.

Я спускался по той же тропе, по которой ублюдок пришёл в гору. В руках у меня был лом, тащить его было неудобно, но оставлять его здесь было нельзя. На ходу я отыскивал свои «послания». По склону уже стелился плотный вечерний туман, но в сумерках я методично собрал всё: листки из нотной тетради, детскую майку, а в самом конце тропы снял с ветки белый сарафан.

Добравшись до окраины Лучистого, я аккуратно перебросил одежду через забор того самого двора, откуда её утащил. Пусть хозяева думают, что вещи сорвало порывом ветра. Или их растащили какие-нибудь местные озорники. Лом я вернул на место, в сарай. В этом дворе не было собаки, а в окнах дома не горел свет, так что

Теперь нужно было выбираться из этих мест. Идти на остановку в Лучистом было ни к чему — там меня могли запомнить. Я заранее решил уходить через горы к ялтинской трассе. Дорогу я разведал ещё днём в Алуште, расспросив удачно встреченных на автовокзале туристов с рюкзаками.

Я снова начал подъём, но уже по другой, скрытой от посторонних глаз тропе. Найдя по пути расщелину в скалах, я сложил кучкой и сжёг листы нотной тетради, превратив их в горсть пепла. После этого я зашагал к вершине Демерджи.

Идти в темноте по горным кручам удовольствие сомнительное. Но небо было чистым, и дорогу неплохо освещали месяц и россыпь ярких звёзд. Где-то ухали ночные птицы, лёгкий ветер шумел в траве. А далеко внизу, сливаясь с горизонтом, тёмным зеркалом раскинулось Чёрное море.

На вершину Южной Демерджи я подниматься не стал, в этом не было необходимости. Я свернул в сторону Северной Демерджи, где тропа выравнивалась, переходя в ровное плато.

За время пути мне трижды попадались стоянки туристов. Огни их костров я замечал издалека, а доносившиеся звуки гитары и пения помогали вовремя скорректировать маршрут. Я обходил эти компании по широкой дуге, стараясь не слишком шуметь сухой травой.

Последний отрезок пути оказался самым трудным. Пришлось спускаться к трассе через густой ночной лес. Здесь главным было не споткнуться о корни и не потерять тропу. Но я чувствовал направление, да и этот предгорный лес был исхожен вдоль и поперёк, все тропинки здесь рано или поздно выводили к шоссе.

Наконец деревья расступились, и впереди показались огни поста ГАИ. Это был Ангарский перевал. Я прошёл дальше по лесу, спустился на трассу и через какое-то время вышел к троллейбусной остановке.

Время было позднее, но движение на трассе Симферополь-Ялта ещё не замерло. Минут через пятнадцать из темноты выкатился, сверкая фарами и шелестя штангами по проводам, междугородний троллейбус.

Я зашёл в полупустой салон, устроился на заднем сиденье и прислонился лбом к прохладному стеклу. Мышцы ныли от усталости, но на душе было легко и радостно. Очередная тварь уничтожена. Да ещё какая! Десятки жизней, которые этот урод должен был забрать в будущем, теперь спасены.

Ради этого стоило терпеть любые трудности.

* * *

Следующий день выдался спокойным. Планёрка прошла быстро и без неожиданностей. Сидя напротив, Маргарита время от времени бросала меня какие-то многозначительные взгляды. Я решил не обращать на неё внимания, этого плана и придерживался.

На планёрке нам с Пашей выпало ехать на завод «Продмаш». Так это предприятие звали в городе, официально же оно называлось Симферопольский завод продовольственного машиностроения имени Куйбышева. Задача была привычная: сделать репортаж о передовиках среди рабочей молодёжи. Мы ведь орган комитета комсомола, а молодым интересно читать о таких же, как они — молодых.

Пару часов мы провели в цехах, среди гигантских станков и устройств для изготовления консервных линий. Местные комсомольские начальники крутились рядом, водили нас по территории, показывали тех, о ком нам нужно было рассказать в статье.

А ещё запечатлеть на фото.

Молодые ударники труда, парни и девушки, усердно позировали мне на фоне своих рабочих мест. Многие были заметно зажаты и даже слегка перепуганы. Я быстро сделал нужные кадры, стараясь расшевелить их — говорил про птичку, которая должна вылететь из объектива. Лица светлели, и ребята робко улыбались.

В заводском сквере, где мы ненадолго спрятались от своих комсомольских опекунов, Паша между делом спросил:

— Ну как вчера, на Демерджи? Пофотографировал закат, хорошие кадры получились?

Я кивнул:

— О, да. Там всё вышло довольно неплохо.

А сам подумал: ага, получилось всё просто отлично. Хотя поснимать мне совсем не пришлось. Но Паше об этом знать было совершенно ни к чему.

— Покажу как-нибудь потом, — добавил я на всякий случай, — когда плёнку до конца отщёлкаю и всё распечатаю.

Вечером, стоя у прилавка в колбасном отделе гастронома, я случайно услышал разговор двух местных бабок.

— Слыхала, Михайловна? — поделилась одна, с пёстрым ситцевым платком на голове. — Вчерась в Лучистом, в горах, мужика камнями завалило. Насмерть, говорят, пришибло.

— Ай-яй-яй, — с готовностью запричитала другая, — и на кой-чёрт они, дураки, всё лезут в эти горы? Чего им на ровном-то месте не сидится?

— Да и не говори, — согласилась первая. — А ведь мог бы ещё жить и жить…

Нет, не мог бы, подумал я про себя. Не надо было ему этого.

Я постоял, разглядывая три имеющиеся сорта колбасы. Значит, труп маньяка Ткача уже нашли. И списали на несчастный случай, как и было задумано. Вот и отлично. Земля тебе стекловатой, сволочь. На земле должны жить нормальные люди, а не озверевшие моральные уроды.

Вечер я провёл дома, в одиночестве. Валялся на диване, смотрел телевизор. Наталье звонить не стал и к её дому тем более не пошёл. Рассудил, что её обиде, возникшей на пустом месте из-за моей случайной обмолвки в кинотеатре, нужно дать время выветриться. Женские эмоции штука тонкая, если сейчас начать навязываться и оправдываться, может получиться ещё хуже. Пусть остынет и подумает, стоят ли эти обиды хоть чего-нибудь.

На следующий день редакционных выездов не было. До обеда я просидел в нашем с Пахомовым кабинете, занимаясь рутиной — разбирал и сортировал вчерашние негативы комсомольцев с «Продмаша» и снимки с базы скалолазов. За соседним столом привычно шуршал бумагами сам Пахом. Мой старший товарищ вообще редко покидал стены кабинета. Иногда мне казалось, что он врос в свой стул, пустил корни — и сидит здесь круглосуточно, перекладывая что-нибудь подвернувшееся под руку с одной стороны стола на другую.

В обеденный перерыв Паша сорвался домой, у него там образовались какие-то срочные дела. В столовку пришлось идти одному. Я быстро перекусил и уже направлялся к выходу, когда в пустом коридоре дорогу мне преградил милиционер Степанов.

Этот бравый оперативник из ОБХСС, конечно, принуждал меня к сотрудничеству не для того, чтобы вскоре о своём ультимативном предложении позабыть. И теперь он стоял, прислонившись плечом к облицованной плиткой колонне и засунув руки в карманы форменных брюк. На его лице играла самоуверенная, очень неприятная ухмылка.

— Ну что, Нещадов, надумал? — лениво спросил он, и его левая бровь скакнула вверх. — Сроки выходят, пора уже и ответ держать. Тем более что, — он издевательски хмыкнул, — думать тебе тут особенно и нечего. Вариантов у тебя, прямо скажем, немного.

Я остановился, глядя на него спокойно и

— Да, я помню о твоём предложении, Степанов, — сказал я. — Отвечу, не переживай. Не торопи. Дело серьёзное, сам должен понимать.

— А чего тут тянуть-то? — Степанов не уловил иронию в моих словах, его ухмылка стала шире, обнажив ровные конские зубы. — Сам ведь знаешь, затягивать не в твоих интересах. Лучше тебе самому к нам прийти договариваться. А то ведь можем и на машине с мигалками привезти. Тогда наше предложение потеряет силу… И говорить с тобой мы будем уже совсем по-другому.

Я сделал шаг вперёд, приблизившись к нему вплотную. Степанов был крепким парнем, но мой ледяной взгляд заставил его ухмылку слегка подувянуть. К таким взглядам этот работник ОБХСС, судя по всему, не привык.

— Сказал же — отвечу, — повторил я негромко и уверенно.

Потом слегка оттолкнул его плечом, заставив отступить и освободить дорогу. Не оборачиваясь, я зашагал по коридору к прямоугольнику солнечного света.

Примерно я уже представлял себе, как мне решить проблему Степанова. Но идея эта была пока что в общих чертах. Сформировать в голове весь план полностью мне ещё только предстояло.

* * *

До конца рабочего дня я сидел в кабинете, ходил в лабораторию, с кем-то разговаривал. А сам то и дело мысленно возвращался к Степанову и его старшему коллеге. Эти ребята из ОБХСС думают, что припёрли меня к стенке. Ничего, они ещё удивятся, ткнувшись в эту стенку лбом и оставшись с пустыми руками.

После работы я съездил на хладокомбинат к Боре Толстому. Вернул сто рублей своего долга — шестого числа я забрал в кассе зарплату, так что надо было с этим разобраться, пока деньги никуда не ушли. Боря обрадовался, хотя его радость вышла какой-то хмурой. Буркнул, что деньги сейчас кстати. Меня это удивило: они жили вдвоём с мамой, зарабатывал он здесь в холодильных камерах нормально, ещё и подворовывал. Насколько я помнил, денег у него всегда было с избытком.

О нашем воскресном разговоре с уголовниками мы не обмолвились ни словом, но эта тема незримо висела в воздухе. Я шёл обратно к остановке и думал: надо же, маньяков я одного за другим ликвидирую, а какая-то другая дрянь портит жизнь мне и моим друзьям. С этим тоже надо было что-то решать.

Вечер обещал быть тихим. Я устроился за столом, достал газету и, как в совсем старые позабытые времена, принялся обводить ручкой интересные передачи в сетке вещания. Не то чтобы я собирался каждый день просиживать перед экраном. Просто захотелось вернуть то забытое чувство домашнего уюта, когда сидишь, выбираешь — и потом ждёшь.

Но спокойно посидеть перед телевизором мне не удалось. В окно настойчиво затарабанили. Я вздрогнул, подошёл и открыл створку. Из уличной темноты на меня смотрел Вадик, мой молодой приятель из соседнего коммунального дома.

— Иван, здорово!

Он протянул мне в окно быструю руку.

— Там у нас такое дело… — выпалил он, ухватившись за подоконник. Расстояние между домами было всего ничего, а он так бежал, что успел запыхаться.

Я выслушал его сбивчивый рассказ. Оказалось, несколько дней назад из заграничного рейса вернулся Георгий, моряк дальнего плавания из квартиры рядом с Вадиком. По памяти Нещадова я смутно припоминал этого мужика: лет сорока с лишним, в трезвом виде вполне нормальный, но имевший слабость уходить в глухое пике после долгих месяцев в море. Эта история повторялась при каждом его возвращении. Жил он с женой и маленькой дочкой.

— Привёз кучу денег, — горячился Вадик. — И теперь пропивает всё с космической скоростью! Жена плачет, а он её и слушать не хочет. Пьёт сам, поит всех окрестных алкашей, шляется где-то по ночам. Жалко мне его семью, Ванёк, ни за что страдают! Надо как-то эти деньги спасти, пока ещё не поздно.

Я обулся, и мы по-быстрому переместились в соседний двор. В коридоре коммуналки нас встретил запах перегара и два хмыря классического вида, как будто сбежавшие со страниц журнала «Крокодил». Дверь в квартиру Георгия была приоткрыта, и там разыгрывалась семейная драма. Хозяин, уже изрядно нагрузившийся, покачиваясь, натягивал пиджак. И рассовывал по карманам деньги.

Жена, бледная, с заплаканными глазами, преграждала ему дорогу, цепляясь за рукав.

— Гоша, не ходи, умоляю! — плакала она. — Ничего же не останется! И зачем тогда эти рейсы, зачем мы тебя с Инной столько времени ждём?

— Отцепись, — мычал Георгий, отпихивая её руку. — Я полгода в море… болтался там… пахал как проклятый… Имею право теперь!..

Ханыги из общего коридора дружно поддакивали: имеешь, имеешь право. И нетерпеливо переминались с ноги на ногу.

Я решительно шагнул в прихожую. С Георгием Иван Нещадов был знаком — в этих дворах все друг друга знали.

— О, здорово, сосед! — пьяно заулыбался он, завидев меня.

— Здорово, Георгий, — ответил я, кивнув хозяйке, а его самого мягко увлекая за плечо обратно в квартиру. — Погоди бежать, дело есть. Слышал, ты из рейса? Расскажи хоть, где бывал, какие страны повидал. Интересно же.

Ханыги в коридоре недовольно заворчали, но Георгий, польщённый вниманием, тут же ухватился за тему. Мы сели за кухонный стол. Хозяин квартиры, дыша разнообразным перегаром, начал что-то путано рассказывать про Турцию и Сингапур. Но дружки ожидали за дверью, и сам он раз за разом поглядывал в ту сторону. Было понятно, куда он направится, закончив наш разговор.

Нужно было действовать, и у меня появилась идея. Я махнул Вадику, который застенчиво тёрся рядом, и негромко сказал:

— Дружище, у тебя есть выпить, и чего-нибудь покрепче? Тащи! Отметим приезд дорогого Георгия по-человечески.

Вадик не понял моей задумки и уставился на меня круглыми глазами. Я незаметно подмигнул ему, шепнул: «Давай неси, так надо». Парень тут же испарился и через минуту вернулся с бутылкой «Столичной». Я знал, что водка в его комнате имеется — у него как у не очень пьющего друзья-студенты хранили свой стратегический запас.

На столе оставались следы предыдущего застолья: грязные тарелки, крошки, три мутноватые стопки. Я отодвинул это всё и торжественно водрузил бутылку на освободившееся место. Повертел в руках грязноватую стопку.

— Слышь, товарищ мореман, — с усмешкой сказал я, глядя Георгию в лоб. — Я слышал, что моряки если уж пьют, так делают это по-настоящему, а не вот так вот. Ну что это за детская посуда?

Я брезгливо поставил стопку на клеёнку стола, отодвинув подальше, к самой стенке.

— Посерьёзней ёмкости в этом доме не найдётся?

Глава 9

После слов о посуде большего объёма Георгий взглянул на меня с

— И то верно! — вскричал он, поднимаясь со своего стула.

Он полез шарить по шкафу, бренча кастрюлями и звеня стеклянной посудой. Скоро вернулся за стол и протянул мне гранёный стакан. На стенках его виднелись следы мучной пыли. Я сдул их, откупорил бутылку и набулькал в прибор до краёв. Поймав на себе ошалелый взгляд хозяйки квартиры, подвинул Георгию.

— Ну, давай, сосед — за приезд!

Георгий поднял поднесённое. Обвёл нас с Вадиком снисходительным взглядом: смотрите, мол, сухопутные салаги, как это делается.

— За возвращение, — сказал он. — И за тех, кто в море.

Он шумно выдохнул. Рука его взметнулась, и он влил в себя содержимое стакана в три больших глотка. Браво занюхал рукавом.

На знакомый звук из коридора сунулась растрёпанная фигура одного из пьянчуг.

— Сейчас, сейчас пойдём! — крикнул Георгий.

Фигура, чуть помедлив, исчезла.

Дальше Георгий уставил в меня взгляд, поначалу как будто ясный, но стремительно соловеющий.

— Вот это по-нашему, — похвалил я, снова наполняя стакан. — Ещё?

— Конечно ещё! — поддался на мою провокацию моряк.

В этот раз я налил половину стакана. Но такие подробности Георгия уже не интересовали. Он махнул стакан не глядя. Потом уставился — на меня и одновременно немного в сторону, глаза его начали жить независимо друг от друга.

Поначалу мне показалось, что полтора стакана для того, чтобы свалить этого и так уже здорово накачанного покорителя океанов будет недостаточно. Но нет, залп из трёхсот граммов сделал своё дело. Моряки не плавают по морю, они по нему ходят — но здесь, на суше Георгий стремительно «плыл».

— Ты куда-то собирался? — спросил я.

— Да, — Георгий махнул рукой, — да… там… надо идти…

Вместо двери он показал на холодильник, но этого не заметил.

— Слушай, а д-давайте с н-нами?.. — предложил он, запинаясь.

— Конечно, отчего ж не пойти, — кивнул я, незаметно наблюдая за его состоянием.

Он широко и с одобрением улыбнулся, выражая этим, как здорово мы сейчас погуляем.

— Пойдём тогда? — сказал я.

— Да! — согласился он. — Пора выдвигаться. Отдать швартовы, курс на северо-запад!

Поднимаясь, Георгий кивнул. И получилось это у него так, что от кивка головы вперёд повело всё тело. Если бы не мы с Вадиком, хозяин квартиры точно рухнул бы на стол.

А так он рухнул в другое место — на кровать, куда мы с моим молодым товарищем его и притащили. Едва коснувшись головой подушки, бравый морской волк раскатисто захрапел.

Дело было сделано. Жена Георгия, только теперь оценившая суть моего плана, стаскивала с мужа сандалии. Её глаза блестели от не успевших высохнуть слёз.

— Спасибо вам, ребят, — всхлипнула она, вытирая лицо фартуком. — Если бы не вы… Он ведь все заграничные чеки уже продал спекулянтам, а теперь эти деньги пропивает… Дочка так ждала папку из рейса, дни в календаре отмечала… А теперь пришлось её к бабушке отправить, чтобы весь этот кошмар не видела…

— Да уж, хорошего мало, — посочувствовал я. — Но, утро вечера мудренее. Может, завтра он проснётся и возьмётся за ум. Держитесь.

Попрощавшись, мы вышли в коридор к ожидавшим продолжения банкета потёртым личностям.

— Кина не будет, — объявил я однодневным Гошиным друзьям. — Георгий спит. Топайте в другое место и пейте там на свои.

Они продолжали топтаться на месте. Тогда мы с Вадиком шагнули к ним, закатывая на ходу рукава. Пьянчуги, вякнув напоследок что-то недовольное, поспешно растворились в темноте ночного двора.

* * *

В постель я укладывался с приятным чувством. Свою соседскую миссию я выполнил: беспокойного моряка угомонил, халявщиков разогнал, деньги для чужого семейного бюджета сохранил. Теперь я рассчитывал на крепкий и спокойный сон до самого утра.

Но — не задалось.

Примерно через час ночную тишину бесцеремонно нарушил пьяный ор. Я сел на кровати и выругался, сквозь зубы, но — от души. Потом выглянул в окно. Я предполагал, что это недавние ханыги, любители выпить за чужой счёт, вернулись вызволять Георгия из его семейного узилища. И я не ошибся, это были они. Но всё оказалось ещё хуже: Георгий был уже с ними.

Полтора стакана водки лишь ненадолго сморили его крепкий организм. Проснувшись, моряк упрямо натянул обувь и одежду — и отправился догуливать. Компания жаждущих приключений алкашей прилипла к нему сама, как всякая металлическая стружка прилипает к мощному магниту. Теперь они шествовали прямо под моими окнами, Георгий орал какую-то матросскую песню, остальные пытались подпевать.

Первой моей мыслью было: да ну его к чёрту. Очень хотелось спать. А завтра с утра на работу. Но потом мне вспомнилось лицо Георгиевской жены, такое печальное и беззащитное.

Я вздохнул и стал по-быстрому одеваться.

Вышел во двор, прошёл к соседнему дому. В окно Вадику стукнул тихо и всего один раз, больше не успел: оттуда высунулась его всклокоченная голова.

— Слышал? — спросил я, указывая на соседнее окно, где горел слабый свет ночника.

— Слышал, как тут не услышать, — вздохнул мой младший товарищ.

Окно ему изнутри комнаты было не видно, но он сразу понял, о чём я говорю.

— Ну так пойдём.

— Слушай… — Вадик с трудом подавил зевок и почухал голову. — Я всё понимаю, но… Что мы тут можем поделать? Он эти деньги всё равно пропьёт, если не сегодня, то завтра. Так чего зря носиться по ночам…

В его словах присутствовало здравое зерно. Но нам сейчас требовались не рассуждения, а действия.

— Пойдём, пойдём, — настойчиво проговорил я. — Мы сделаем так, что он передумает пропивать свои деньги. Есть одна идея.

Я помахал у него перед носом красной повязкой. На ней виднелись три большие белые буквы: ДНД. На эту повязку дружинника я не раз натыкался, перебирая вещи в шкафу Нещадова. Теперь вот она пригодилась. Ещё вместе с повязкой я прихватил из дома фонарик.

Вадик вздохнул и стал натягивать штаны.

Через минуту мы уже шагали по ночной улице, тихо хрустя подошвами по щебёнке.

— Для осуществления моего плана нам понадобятся люди, — объяснял я на ходу. — Георгий нас с тобой знает в лицо, эти охламоны тоже запомнили… Здесь поблизости вроде бы жили пацаны из твоей группы?

— Из параллельной, — кивнул Вадик. — Но сейчас же полвторого ночи, они небось дрыхнут вовсю…

— Ну они же не дети детсадовского возраста, — рассердился я. — И не какие-то сонные пенсионеры. Побегают немного ночью, ничего с ними не станется. Ещё и спасибо тебе скажут, что позвал поучаствовать в добром деле. И в каком-никаком приключении.

Он хмуро топал рядом и в необходимости будить своих товарищей, кажется, сомневался.

— Взбодрись, Вадос, ты же комсомолец! — выдал я неожиданно,

Скажи мне кто в моём времени, что я стану пользоваться такими аргументами, я бы немало удивился. Но здесь было другое время, другая реальность. Здесь такие слова не казались пустым звуком. И они работали.

Скоро мы шагали по гулкой ночной улице уже вчетвером. Студенты сонно тёрли глаза, ёжились от осенней прохлады. И понимающе усмехались тому, что я им говорил.

Любителей побродить в пьяном виде по городу в такой поздний час было немного, так что Георгия с его компанией мы отыскали быстро. Тем более вести себя тихо они и не думали. Мы увидели, как на площадке недалеко от ЦУМа, где стояли «Волги» с шашечками, наш бравый мореман приобрёл пару продолговатых бутылок «Пшеничной». Довольный таксист сунул деньги в карман, а компания юркнула в тёмный сквер. Там они пустили одну бутылку по кругу, осушив её прямо из горла. Посидев пару минут тихо, загомонили — кажется, двое из-за чего-то сцепились, а Георгий пытался их разнимать.

Это был удачный момент для нашего появления. И мы немедленно выдвинулись вперёд.

Парни, которых позвал Вадик, оба были крепкие, спортивные. И толковые — они делали всё точно так, как я их проинструктировал.

— Что здесь происходит? Всем оставаться на местах! — зычно подал голос тот, что был повыше ростом.

Они смело пошагали к застывшей от неожиданности компании. Мы с Вадиком тоже пошагали, но держались во втором ряду, чтобы нас не узнали. Наша задача была проста, мы создавали видимость численности и силы.

Фонарь был у меня, и я включил его. Луч света разрезал темноту, осветил повязку ДНД на руке переднего студента, забегал по лицам пьянчуг, на время их ослепляя. В таком ракурсе они смотрелись ещё карикатурнее.

— Документы предъявляем! — скомандовал второй студент.

После этой фразы пьяная компания наконец пришла в себя.

— Атас, уходим! — хрипло прокричал один из собутыльников.

В свете фонарика всё задвигалось, замельтешило. Послышался быстрый топот ног. Хмельные товарищи Георгия прыснули в стороны как тараканы и в мгновение ока разбежались.

А вот сам Георгий не разбежался. Студенты знали, ради чего всё затевается и кого именно нужно им схватить. Они сразу держались ближе к цели, и как только началось, тут же вцепились в свою жертву мёртвой хваткой.

— Добровольная народная дружина! — сурово проговорил парень в ухо Георгию. — Документы предъявите!

Никаких документов у Георгия при себе не было. Тогда игравший роль командира отряда ДНД парень сказал ему, что его доставят в участок, для выяснения личности. Держа беднягу под руки, его повели по тёмному тротуару.

— Зачем вы меня задерживаете? — лепетал струхнувший гуляка. — Я же ничего не сделал.

— Вы нарушали общественный порядок, — деловито объяснил второй студент, — в состоянии алкогольного опьянения. А что с вами делать, разберутся в милиции, когда мы вас туда приведём.

Он говорил веско и солидно. Мы с Вадиком шагали позади, играя массовку. Георгий не обращал на нас внимания, говорил он с теми, кто его держал.

— Ребят, отпустите меня, — услышал я его осипший голос, от испуга его хмель наполовину выветрился. — Я моряк, из рейса только вернулся… Мне нельзя никуда попадаться… Бумага на работу придёт, тогда мне конец, спишут на берег… Пожалуйста, ребят…

Но «дружинники» оставались непреклонны, уверенно сопровождая его в сторону милицейского отдела. Георгий уже едва не плакал. Из-за глупой пьянки его морская жизнь могла, как он думал, закончиться для него навсегда.

Тут настало время для моего выхода. По моему тихому сигналу ребята приняли у меня фонарик и замедлили ход. Я отстал от них, нырнул в темноту и незаметно обогнал их по другой стороне улицы. Там я уселся на лавку и стал ждать.

Скоро на тротуаре послышался негромкий шум шагов.

— Ребят… ну, ребят… — донёсся из темноты знакомый голос.

Я поднялся навстречу фальшивому ДНД-шному патрулю и его понурой добыче. Меня увидели.

— О, Иван, ты здесь, — сказал рослый студент. — А мы вот, задержали одного: распитие спиртного, нарушение общественного порядка. Где будешь его для газеты фотографировать, здесь или в участке?

— Не надо, не надо меня фотографировать, — жалобно промямлил Георгий. — Не губите, отпустите…

Я подошёл к ним вплотную.

— А ну-ка, ну-ка…

Сделав вид, что присматриваюсь, я развернул незадачливого моряка к себе лицом. Мне помогли, посветив сбоку фонариком.

— Гоша, ты, что ли? — изобразил я удивление.

Георгий всмотрелся, прикрывая глаза от слепящего луча.

— Ванёк?..

— Эх, мореман, что ж ты вытворяешь…

— Да я, Вань… понимаешь…

Я не стал слушать, что он там лепечет. Повернулся к остальным.

— Мужики, тут такое дело… Он там что-то натворил? Что-нибудь серьёзное?

— Нет, без ущерба, — ответил рослый, он отлично вжился в свою строгую роль. — Но нам всё равно придётся его оформлять. С пьяными сейчас строго, у нас на этот случай особое предписание.

— Слушай…

Я приобнял его за плечи, отвёл в сторону.

— Молодцы, отлично сработано, — негромко похвалил я. — Сейчас ещё немного его попугаем, и можно идти по домам.

Товарищ Вадика понимающе кивнул.

— Да я понимаю, что это твой сосед! — проговорил он в полный голос. — Ну так что ж теперь…

Я что-то приглушённо ответил. Мы с минуту подурачились в том же духе, потом направились к остальным.

— Только из уважения к тебе, Иван, — серьёзно сказал «командир» патруля ДНД. — Но если попадётся ещё раз, тогда не обессудь.

— Не попадётся, — заверил я. — Беру его на поруки, по-соседски. Под мою личную ответственность.

Второй студент, что всё ещё держал моряка под локоть, нехотя его отпустил.

— Не попадусь, не попадусь, — быстро забормотал Георгий, сообразив, о чём идёт речь и не веря своему счастью. — Я всё понял, ребята. Больше не повторится!

Студенты проговорили напоследок что-то о вреде пьянства и пошагали прочь. Я подхватил обмякшего моряка под руки и отвёл к лавке. Там мы посидели пару минут, пока он приходил в себя.

— Спасибо тебе, Ванёк, — пробормотал Георгий осипшим и совершенно трезвым голосом. — Век тебе этого не забуду.

* * *

Моряк Георгий дал обещание не забыть о произошедшем целый век. Только вот выветрилось оно у него из памяти меньше чем за сутки.

Но сначала я отработал полный рабочий день.

Сегодня задание нам с Пашей выпало непыльное — сделать репортаж из нового детского сада в пригороде Симферополя, селе Левадки. Детсад только открыли, едва поспев к 1-му сентября. Нас водили по светлым комнатам, показывали спальни с маленькими кроватками и аккуратно сложенными одеялами. Молодая воспитательница села за пианино, детишки спели нам пару специально для этого случая отрепетированных песен. Всё было очень мило.

Я с улыбкой смотрел, как детей

Но мы с Пашей были не просто фотограф и корреспондент, мы были редакционными «сыщиками». По своей давней привычке мы просто не могли не найти какую-нибудь недоработку. Отыскалось такое и здесь. На заднем дворе детского сада, за парой беседок, зияла прикрытая фанерой не до конца закопанная яма с какими-то трубами.

Директор детсада, пожилая женщина с перевязанной рукой, горестно опустила голову. В её глазах читалась тоска от предстоящих неприятностей.

— Коммунальщики… — объяснила она. — Клялись доделать и бросили! Мы тут с девчонками сами пытались закопать, но куда нам. Я ещё, вот, руку потянула…

Я вздохнул. Это было привычное дело. Гнали к 1-му сентября, а как отчитались об открытии, так всё и забросили.

Мы с Пашей успокоили директрису. Пообещали, что об этой яме в газете упомянуто не будет. А с теми, кто не выполнил свою работу, мы разберёмся. Паша достал блокнот и набросал список служб, начальству которых теперь достанется «на орехи».

По дороге с работы я зашёл в гастроном и купил банку кабачковой икры. Дома поставил вариться яйца, начистил картошки, поджарил на подсолнечном масле, с лучком. Порезал колбасы. Уселся над сковородкой и тарелками, прислонив к графину с водой сложенную пополам газету «Советский спорт».

Но полностью насладиться «вечером ностальгической кухни» у меня не получилось. Не успел я употребить и половины из приготовленного, как от соседнего дома донёсся шум, музыка и пьяные голоса.

Неужели это опять Георгий? — подумал я. И не ошибся.

Я сунул ноги в сандалии и прошёлся к соседнему строению. Окно Вадика было закрыто, а вот соседнее от него, наоборот, гостеприимно распахнуло свои створки. Это было окно Георгия, и действительно, гостей внутри было полно. Там я увидел восседающую за столом целую ватагу, во главе с самим хозяином. В числе других прихлебателей я заметил и Семёна, моего соседа-алконавта.

В квартире Георгия и спиртное, и веселье лились рекой.

— О, Ванёк! — вскричал уже очень нетрезвый мореман, увидев меня в окне. — Ты там один или со своим ДНД?

— Знаете, что такое ДНД? — послышался с дальнего края стола писклявый голос. — Это означает «дуракам нечего делать»!

Вся компания радостно заржала.

— Ну иди сюда, чего ты, — хмельно усмехнулся Георгий, поднялся и стал пробираться к окну, мне навстречу.

Глава 10

Моряк Георгий высунулся ко мне из своего окна. Но сделал он это не с агрессивными намерениями, хотя я подготовился и к такой возможности. Нет, настроен он был вполне дружелюбно.

Он с усмешкой пожал мне руку. Тут выяснилось, почему он заговорил о ДНД. Причиной тому был мой сосед-пьяница Семён. Оказывается, этот прохвост вчера подслушал наш разговор с Вадиком — может, услышал в окно, а может, когда мы проходили мимо, он валялся, по своему обычаю, где-то в придорожных кустах. Сегодня утром он припёрся к Георгию и раскрыл тому глаза на то, что вся история с ДНД была нами подстроена.

Георгий, впрочем, обиды на меня не держал.

— Понимаю, вы мне добра хотели, — печально покивал он. — Но мне сейчас вот это вот, — он показал на своё застолье и звонко икнул, вызвав позади себя идиотский смех, — позарез нужно. Душа просит размаха, веселья! Понимаешь? А иначе зачем это всё: работа, рейсы, ожидание…

Да уж, подумал я, странные у мужика мысли. Не поил окрестных алкашей — считай, и не жил на свете; так, что ли?

Собравшиеся за его столом прихлебатели звенели рюмками, бренчали посудой и вовсю одобряли Георгиевы воззрения. Семён был среди них самый, наверное, радостный.

Жены Георгия видно не было. Видать, укрылась от нахлынувшего счастья у соседей или ушла к матери.

— Давай тоже ко мне, — махнул рукой Георгий, — посидим, поговорим.

— Не, Гоша, спасибо, — отказался я. — Чересчур у тебя людно.

Я ушёл к себе. По дороге думал: ну, видимо, и правда тут ничего не поделать. Свои мозги ведь человеку не вставишь. Прикрыв окно, я расположился на диване и включил телевизор.

Примерно через час в дверь ко мне постучали. Это была жена Георгия, память Нещадова напомнила: её звали Галя. Была она вся заплаканная и ещё более несчастная, чем вчера вечером, когда Георгий рвался на улицу и рассовывал по карманам купюры.

— Он взял все деньги и собрался ехать в Ялту! — затараторила она, теребя воротник своей кофточки. — Вместе со всеми этими… людьми. Сейчас пошёл искать такси… Помогите, остановите его, пожалуйста… У меня некого больше попросить…

Она уронила лицо в ладони, плечи её затряслись.

Да, если человек порывается вечером ехать в Ялту, пьяный и с целой толпой прихлебателей, то возвращения его обратно с деньгами ситуация не предусматривает. Будет хорошо, если ещё и должен никому не останется.

Но Галина, как оказалось, переживала не из-за денег. До меня донёсся её тихий плач о том, что её Гошу ограбят, убьют, зарежут, а потом выбросят в море.

— Не ограбят, — пообещал я и пошёл в коридор.

Галя побежала за мной.

— Они уже вышли, — сообщила она, глотая слёзы. — К площади собирались идти, туда, где таксисты стоят…

Я проводил её до дома, сказал ждать здесь. Постучал к Вадику, его дома не оказалось. Тогда я быстро пошагал к площади — и по дороге, недалеко от дома, неожиданно догнал Семёна.

— В Ялту поспешаешь? — спросил я.

— Ага, разве можно такое упускать, — ухмыльнулся тот, показав дырку на месте одного из зубов. — Переодеться вот заходил.

На нём были коротковатые штаны и мятый пиджак. Мне подумалось, что перед таким щёголем Ялта не устоит, рухнет к ногам всеми своими набережными.

— Тебе, Сёма, самому не противно? — спросил я.

— Ты о чём? — не понял меня Семён.

— Да о том. Ты вообще видишь, что тут творится? Человек полгода корячился в море, что-то заработал. И сейчас за день всё спустит, оставит жену и дочь ни с чем. И ради чего?

Семён, к моему удивлению, возражать не стал.

— Вижу и понимаю, Ваня, — кивнул он, неловко вертя отвыкшей от пиджака шеей. — Я тебе больше скажу: я даже его отговаривал. Но он — ни в какую… Просто Георгий наш — человек широкой души. А душа его сейчас требует Ялты! И тут его не сдвинуть.

— Ну так и пускай бы ехал туда с женой, а не с какими-то ханыгами! — сказал я, не сдерживаясь.

— Я тебе не ханыга, — заявил он. — А как мне жить, это мой выбор. Мне, может, свобода дороже всего…

— Какая свобода? От чего?

Я вспомнил его нищее и грязное жилище: обшарпанные стены, провалившийся диван, голую лампу на шнуре. Жена от Семёна давно ушла, дети знать его не хотели. Променял всю свою жизнь на бутылку. А ведь был, подсказала мне чужая память, неплохой человек, и толковый.

Семён, видимо, понял, о чём я думаю. Это было заметно по его глазам.

— Сами опустились, и другого рады утащить за собой на дно, — сказал я и плюнул себе под ноги.

Он хотел что-то ответить, потом молча опустил голову.

Я обогнал его и поспешил к площадке таксистов.

* * *

Я подходил к площади, впереди уже показалось освещённое фонарями пространство. А идей, как же мне помешать Георгию пропить деньги, у меня не было. В милицию с таким не обратишься, даже если туда лично прибежит заплаканная Галя: ехать в Ялту на такси никакими законами не запрещается. Да и за пропой денег статьи в уголовном кодексе, в общем-то, не предусмотрено. Так что закон здесь бессилен.

Но есть законы уголовные, а есть человеческие. Надо было что-то придумывать прямо на ходу.

Оказавшись на площади, я увидел картину, которая могла бы послужить материалом для отличного газетного фельетона. Георгий, в цветастой рубахе и в морской фуражке, толковал с таксистами о поездке в Ялту. О цене он, судя по всему, особенно не переживал. Наоборот, весело размахивал в воздухе купюрами, и его лицо светилось хмельной радостью. Рядом с ним, нетерпеливо потирая руки, тёрлась довольная компания халявщиков.

— О, Ваня! Решил-таки с нами? — радостно усмехнулся Георгий, заметив меня.

Я неопределённо кивнул, и он сразу вернулся к своим заботам. А я отошёл в сторонку, пытаясь сообразить хоть какой-то план.

В этот момент на площадь въехал большой автобус, «Икарус». Туристический или заказной. Обогнув вереницу «Волг» такси, он остановился у тротуара. Оттуда вышли несколько человек: в плащах, с рюкзаками и вёдрами. Видимо, работники какого-то предприятия возвращались из совхоза, «с картошки».

Из кабины вылез водитель, и я вдруг понял, что знаю его в лицо. Год или полтора назад ещё «оригинальный» Нещадов делал репортаж в автопарке, фотографировал передовиков транспортной службы.

В моей голове мгновенно оформились контуры плана.

Я подошёл к водителю.

— Здравствуйте! Помните меня? Я из «Крымского комсомольца», фотографировал вас на работе…

Водитель прищурился, потом его лицо расплылось в улыбке.

— О! Конечно, помню, здравствуйте! А вы что тут делаете?

Мы пожали друг другу руки. Я заметил у него рядом с большим пальцем небольшую наколку — якорь. Водитель оказался бывший моряк. Мне не просто повезло, мне повезло вдвойне.

Я быстро изложил ему суть дела: сосед Георгий, рейс, деньги, Ялта. Водитель сразу всё понял. И согласился помочь своему незадачливому морскому коллеге без колебаний.

Георгий, почему-то без фуражки, уже загружал своих собутыльников по машинам.

— Гоша, стоп! — я подошёл к нему. — Я тут договорился. Едем в Ялту не на этих скрипучих телегах, а на большой импортной машине. Поместятся все, и с комфортом!

Георгий вопросительно вскинул брови. Я показал на красный «Икарус».

— Ого! — Георгий засмеялся.

Он осмотрел ораву своих прихлебателей. Мне показалось, что со времени посиделок за столом она стала ещё раза в два больше.

Ханыжная компания зашумела, мнения разделились. Кому-то хотелось понтов на такси, кому-то — просто ехать. Но Георгию моя идея понравилась.

— Отлично! — заорал он, перекрикивая всех. — Едем на «Икарусе»! Все вместе, одним экипажем!

Таксисты, уже раскатавшие губы на неожиданный заработок, недовольно поворчали, да и махнули рукой. Они отнеслись к произошедшему больше с юмором — как пришло, так и ушло. Но один из них, мордатый тип с жадным блеском в глазах, уже исхитрился взять с Георгия предоплату. И теперь не хотел её возвращать. Самое нелепое было то, что он должен был везти не людей, а только фуражку Георгия. Такой вот моряк придумал шик и выпендрёж: две или три машины везут людей, а дополнительная, с одной лишь фуражкой, едет следом.

— Слышь, капитан, — недовольно бурчал таксист, — это не дело. Я уже одному пассажиру отказал, а мог бы заработать. Деньги уплачены, я повезу фуражку! Буду ехать за вами эскортом, всё будет красиво, как ты хотел.

— Не, это не вариант, — сказал я, подходя. — В фуражке поедет водитель автобуса. По-другому он не согласится.

Таксист злобно сверкнул глазками.

— Да и пускай. — Он достал из салона и протянул мне злополучную фуражку. — Но у нас было договорено, и оплата не возвращается.

Вот же наглая скотина, подумал я.

Приобняв этого типа за плечи, я отвёл его в сторонку. Достал журналистское удостоверение, ткнул ему под нос.

— Слышь ты, жучило, — сказал я, покрепче сжав его ключицу, для лучшего понимания. — Тебе мало того, что ты таксуешь и ещё водкой по ночам барыжишь? Решил подвыпившего человека обобрать? Хочешь, чтобы тобой занялись ребята с другими удостоверениями?

Таксист оказался хоть и сволочной, но сообразительный. Он мгновенно побледнел. Без единого слова достал деньги из кармана, сунул их мне. И куда-то проворно смылся.

После этого вся компания, во главе с не унывающим Георгием, погрузилась в салон «Икаруса». Пропустив вперёд успевшего к отбытию Семёна, я зашёл последним. Автобус с шипением закрыл двери и мягко тронулся с места, увозя пьяную компанию. Они думали, что едут в Ялту, но у нас с водителем были на этот счёт другие планы.

* * *

В выкатившем на улицы Симферополя «Икарусе» компания продолжила свой выездной загул. По салону автобуса от сиденья к сиденью пошла передаваться бутылка, потом вторая. Я отметил, что не ошибся: по пути от дома и на самой площади к компании прибилось множество совсем посторонних личностей. Теперь автобус напоминал передвижной пьяный балаган.

Водитель сидел за рулём и глядел на дорогу с каменным лицом. За окнами проносились огни вечернего города. Впрочем, скоро их стало не видно, стёкла автобуса запотели от пьяного дыхания. В салоне стоял гвалт. Компания веселилась, все что-то кричали, махали руками, с задних сидений неслось нестройное пение.

Между тем, мы уже выезжали за черту города.

Проехали ещё минут пять. Тут автобус замедлил ход, потом совсем остановился. Мотор загудел на высоких оборотах, но машина стояла на месте. В салоне моментально притихли.

Водитель открыл свою дверь и молча вышел наружу. Затем он вернулся, и двери салона с шипением раскрылись.

— Поломались, — глухо объяснил он, ни на кого не

В салоне тут же поднялся гвалт. Пьянчуги начали возмущаться.

— Лучше бы на такси поехали, твою мать! — кричал один, с подбитым глазом.

— Зачем вообще взялся везти, если у тебя автобус неисправный? — вторил ему лысый дед в очках.

Водитель хмуро и без лишних эмоций сказал, что если не подтолкнуть, то ехать дальше не получится. Я незаметно оглядел публику. Все ворчали и искали взглядом Георгия. А предводителя ялтинского похода сморило, и он спал, уронив голову на подголовник кресла.

Я смотрел вокруг, ожидая, чем всё закончится. Тут мой взгляд встретился со взглядом Семёна. У Семёна глаза были на удивление ясные. Мало того, я вдруг понял, что он обо всём догадался. Семён раскусил мой план. Сейчас он всем об этом расскажет, и эти бухари полезут на меня и на водителя с кулаками.

Семён поднялся со своего кресла. Посмотрел на меня и едва заметно усмехнулся. Потом он окинул автобусный салон холодным взглядом.

— Пойдёмте толкать, чего расселись! — неожиданно провозгласил он. — Как стакан протягивать, так желающих полно, а как помочь, так никого и нет!

Компания пристыжено заворчала, все начали подниматься. Потянулись к выходу, сгрудились позади автобуса и по его бокам. Самые хитрые решили схалтурить — спрятаться за сиденьями и не выходить. Таких я понаходил и вытолкнул наружу.

От всей этой суеты проснулся Георгий.

— Что стоим? Поломались? — пьяно пробормотал он и стал тоже подниматься.

Я удержал его за плечо. Семён, который уже стоял в дверях, тоже не дал Георгию выйти.

— Куда ты, Гоша, — сказал он твёрдым голосом. — Ты капитан, отсюда и командуй! Без тебя найдётся кому толкать.

Сам он тоже вышел наружу. Двери автобуса с шипением закрылись. В салоне остались только я, сонно моргающий Георгий и водитель.

Автобус газанул, мягко тронулся с места и поехал вперёд. Снаружи закричали, кто-то успел хлопнуть по автобусному борту. Георгий пьяно помотал головой.

— Что такое? Куда едем? — пробормотал он.

— Всё нормально, — сказал я. — Так надо. Спи.

Моряк что-то неразборчиво промычал и послушно погрузился в сон.

Автобус проехал пару километров вперёд по трассе, затем повернул на разворотной площадке и поехал обратно. В свете фар мы увидели бредущих по обочине высаженных пьяниц. Увидев нас, они замахали руками, закричали, но водитель, невозмутимо глядя вперёд, останавливаться и не подумал.

Позади толпы, на обочине, я разглядел фигуру Семёна. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел вслед уезжающему автобусу. Лицо его было серьёзным и каким-то очень осмысленным.

Нет, Семён, ты не ханыга, подумал я, ощущая внутри себя радость за другого человека. Ты правильный мужик. И сегодня ты это доказал.

Автобус остановился недалеко от наших с Георгием домов. Водитель помог сгрузить обмякшего моряка на тротуар и довести его до самой двери. Беднягу совсем развезло, моряцкая фуражка то и дело падала с головы на землю. Подняв её в очередной раз, водитель посмотрел на неё ностальгическим взглядом — и надел на себя.

Измученная Галя приняла своего непутёвого мужа. Я отдал ей те деньги, что вырвал у жадного таксиста. А водитель автобуса с печальной усмешкой водрузил обратно на голову Георгию фуражку. Мне подумалось, что обошлось малыми потерями — сколько-то загульный моряк потратить успел, но основная сумма уцелела. Даже, вон, фуражка не потерялась.

Я помог водителю прибраться в салоне. Намекнул на вознаграждение за помощь и, наткнувшись на его обиженный взгляд, понял, что это было лишним. Тогда я просто крепко пожал ему на прощание руку.

Перед сном я подумал о Георгии. Завтра этот балбес наверняка опять побежит по той же хмельной дорожке. И не будешь же каждый раз следить за его приключениями. Что с ним делать? Сообщить его морскому начальству? От этого может получиться обратный эффект: ещё уволят, не разобравшись. Привести к нему знакомых милиционеров, для профилактической беседы? Или сводить его к врачу-наркологу, договориться через Виктора? Это вариант, но для этого нужно убедить Георгия туда пойти.

Тут до меня вдруг дошло: я ведь этого Георгия трезвым и не видел. Только в той или иной степени опьянения. Нужно просто поговорить с ним по-мужски, хотя бы попробовать. Для этого надо поймать его с утра, пока он не успел похмелиться. Завтра как раз суббота, вот этим и займусь.

Наутро я пошёл к нему. На пороге услышал, как он ласково уговаривает жену: «Ну не обижайся, ладно?» Повезло ему с ней, что тут скажешь. Другая навернула бы за такие слова сковородкой по лбу, а эта ничего, характерного звона, по крайней мере, слышно не было.

Вздохнув, я постучал. Открыл Георгий, посмотрел с виноватым видом. Я позвал его: выйди, мол, надо поговорить.

Пошагали по тропе между домами, ко мне.

— Я там вчера… натворил чего-то, да? — спросил он, потирая всклокоченную голову.

Я махнул рукой, погоди, мол, сейчас всё услышишь.

Дома я налил ему стакан холодного компота. Георгий благодарно принял его, осушил половину залпом, крякнул. Мы сели за кухонный стол. Мой гость расправил плечи — он пытался держаться бодрячком, но похмелье давало о себе знать.

— Значит, так, Георгий, — начал я, и речь моя была спокойной и твёрдой. — Вчера ты опять устроил цирк. И сегодня опять собираешься?

Моряк виновато отвёл глаза, крутя в руках стакан с остатками компота.

— Есть такое дело, Вань… Куролесю понемногу… Тяжело после рейса, отхожу…

— Куролесить можно по-разному, — сказал я. — Если жгут тебе деньги карман, ну, возьми, погуляй немного. Но зачем всю окрестную шелупонь поить? С половины города они к тебе сбегаются. Ты для этого, что ли, в море на вахтах корячился?

Георгий заёрзал на стуле.

— Зачем ты так говоришь… шелупонь… Они нормальные ребята, Вань… И меня уважают…

— Уважают? — усмехнулся я, покачав головой. — Они тебя уважают, пока у тебя в кармане шуршит. Пока ты им поляны накрываешь. А как только деньги закончатся, они про тебя забудут в ту же секунду. Но то ещё ладно. Плохо, что ты же по-трезвому никого из них и не видел. А посмотрел бы, так, может, некоторым и руку бы не подал. Может, стоит присматриваться, на кого ты честно заработанное спускаешь?

Лицо Георгия медленно каменело. Видно было, что мои слова попадали в цель. Он отодвинул опустевший стакан, поводил пальцем по клеёнке.

— Да нет, Ваня… Есть среди них приличные люди… — неуверенно пробормотал он.

— Может, и есть, — согласился я. — Но твоя Галя и твоя дочка — они тебе разве не ближе и не дороже? Семья, Гош, у тебя одна. Они тебя любят и

Моряк опустил голову, вздохнул. Долго сидел молча, переваривая услышанное. Доходят ли мои слова до его разума, было мне неведомо.

— Прав ты, Ваня… — наконец тихо проговорил он. — Дурак я, ох и дурак… Что же мне делать теперь? Умом-то я это всё понимаю… Но могу же опять сорваться, знаю я себя…

— Думать тут нечего, — сказал я, взглянув ему в глаза. — Деньги Гале отдай, и скажи, пусть на книжку положит. Так оно вернее будет. А чтобы душа твоя мятежная немного подуспокоилась…

Я задумался.

— У тебя есть настоящие друзья, старые? Те, с кем ты с детства, с юности?

Георгий поднял голову. Задумался. В его глазах загорелся тёплый, правильный огонёк.

— Когда виделись в последний раз? — спросил я.

— Давненько…

Мой гость вспоминал, я видел, как в его памяти всплывают лица.

— Есть, Ваня, есть у меня друзья… А мой лучший друг, Серёга, в Одессе живёт. Отличный мужик. Давно меня к себе звал, погостить. Он и не пьёт почти.

— Вот и отлично, — хлопнул я его по плечу. — Съезди к нему, дня на три. Отдохни по-человечески, головой проветрись. И много денег с собой не бери. Чтобы не было соблазна, сам понимаешь.

Георгий кивнул, и на его лице впервые за долгое время появилась не хмельная, а светлая и мечтательная улыбка.

— Всё правильно, Ваня, — он протянул мне руку. — Спасибо. Так я и сделаю.

* * *

Успешно отработав бесплатным психотерапевтом, всю субботу я ходил довольный. А в воскресенье отправился повидаться с сыном. В кармане у меня как раз завелись два металлических рубля — подарок.

Игоря я отыскал недалеко от дома. Спросил какого-то пацанёнка на велике, тот и подсказал. Сын с друзьями гонял в футбол на пустыре. Я мог бы и сам догадаться: оттуда доносились гулкие удары по мячу и иногда мальчишеские крики.

Игра, в которую играли за домами, оказалась, впрочем, не вполне футболом. Играли в неё человек пять: нужно было посильнее лупануть мячом о стену трансформаторной будки, чтобы тот отлетел как можно дальше и неудобнее для соперника, бьющего следом. Мы пацанами тоже иногда такое затевали. Только вот вспомнить, как эта игра у нас называлась, я, увы, не смог.

Игорь увидел меня, подбежал. Пожал руку, с благодарностью принял монеты с профилем Владимира Ильича. Рассказал, что у них всё нормально. Мама, правда, после нашего с ней похода в кино что-то загрустила. Но с дядей Петей она, однако, прогуливаться не пошла, хоть он и приезжал, куда-то звал.

Это была хорошая новость. Причём даже и не последняя.

— А к Славику милиционер приходил, — сообщил сын. — И ещё тётка какая-то.

Я кивнул и, стараясь не выдать своей причастности, навострил уши.

— Да ты что, надо же, — сказал я. — И что они хотели?

— Славик сначала испугался, — стал рассказывать Игорь, нетерпеливо посматривая за угол, где стучали мячом без него. — Думал, это из-за того кошелька. А они, оказывается, вообще не к нему пришли, а к родителям.

Игорёк на секунду отвлёкся, помахал рукой каким-то мелькнувшим в стороне дороги пацанам.

— Ругали, Славик говорит, его родителей, особенно батю. Сказали, если пить не бросит, в ЛТП его отправят. Славик говорит, это лагерь такой специальный для алкашей. Вроде и не тюрьма, но всё равно что-то очень плохое. Потому что отец его испугался. До этого что-то вякал, спорил, а тут сразу притих.

— И как они сейчас? — спросил я.

— А сейчас нормально, — кивнул Игорь. — Батя после этого ни капли не выпил. Ходил хмурый два дня, а потом вещи собрал и уехал на Север, на заработки. Славик говорит, раньше он часто туда мотался, на стройку. Деньги привозил, они тогда хорошо жили. Может, говорит, и теперь так станет. И мамка его тоже на это надеется. Веселее стала, прибирается дома и тоже больше не пьёт.

Я слушал сына, и внутри разливалось приятное тепло. План сработал. И неважно, визит ли строгой женщины Солдатовой из РОНО вместе с участковым так напугал мужика, или он сам в последний момент за остатки совести ухватился. Главное — результат. Лишь бы теперь у Славика и его семьи всё действительно наладилось.

Это была ещё одна хорошая новость.

Потом наступил понедельник. На работе первой, кого я там встретил, была друг и товарищ Нещадова, Ирина из отдела писем. И вместо обычной шутки-прибаутки она схватила меня за руку:

— Привет, Ваня! А мне как раз очень нужна твоя помощь.

Глава 11

Дело у Ирины оказалось довольно необычного свойства. Отведя меня в наше секретное место, за кадку с фикусом, она рассказала, в чём его суть.

— Проблема тут у меня одна… семейная… — начала она, оглянувшись, нет ли кого поблизости. — Вернее, не у меня, у брата, двоюродного… Но это всё равно что у меня.

Я присел на подоконник и стал внимательно слушать.

Брата Ирины звали Николаем, жил он в селе Лозовом. Парень он был с непростой судьбой. В молодости успел отсидеть за драку, потом несколько лет хорошо так выпивал. Но в последнее время вроде как взялся за ум. С выпивкой завязал, зажил благополучно, начал зарабатывать, понемногу покупал в дом вещи. Мама его, тётя Ирины, нарадоваться не могла.

— А теперь всё поменялось, — продолжала Ирина, нахмурив брови и теребя в руках какой-то конверт. — Тётя Соня приезжала, жаловалась нам с мамой, плакала. Работает Коля там же, в совхозе, зарплата хорошая, но деньги… Деньги он теперь куда-то девает. Да ладно бы просто деньги, он вещи стал из дома уносить. Тётя заметила, что кое-что из купленного пропало. При этом пьяный он не приходит, и запаха нет. Тётя совсем изошлась, не понимает, что с ним происходит. Думает: может, в карты играть пристрастился?

Я слушал, соображая и уже догадываясь, какова будет её просьба. Съездить, поговорить, наставить на путь истинный. Я только пару дней назад вправил мозги одному такому же. Может, мне податься в частные психологи?

Но что там может быть у этого её Николая? Подсел на наркотики? В 1985 году, да ещё в селе — это вряд ли. Что тогда? Карты… Это вполне может быть. Или мужика охмурили какие-нибудь сектанты? А может, там замешана женщина? Сельское «шерше ля фам», вот это было бы интересно.

— Я тут кое-что придумала, — сообщила Ирина, понизив голос ещё больше. — Сказала тёте, и она отправила нам в редакцию

— Я, Ира, не против, — заверил я её.

— Спасибо, — она тронула меня за локоть, — Ты настоящий друг. Значит, поедешь туда от нашей газеты. Глянешь там на эту речку: если мусор есть — сфотографируешь, напишем заметку. Если там чисто, то укажем в отчёте, что факты не подтвердились. Ну а ты там… В общем, посмотри, что там у Николая. Поговори с ним, с соседями, помоги разобраться. Я сама к нему уже ездила, но со мной он отмалчивается, делает вид, что всё нормально. А ты поговори с ним по-мужски. — Она заглянула мне в глаза. — Так, как ты это умеешь.

Я про себя усмехнулся. Комплимент она закинула умело — чтобы сделать приятное и настроить меня на решительный лад. Что ж, съезжу, гляну. Ирина мой друг, помочь ей надо обязательно.

— Хорошо, — кивнул я. — Договаривайся с Ольгой Геннадьевной. Съезжу, посмотрю, что там такое стряслось с твоим Николаем.

* * *

Через час я уже ехал по алуштинской трассе, привычно глядя в окно троллейбуса на жёлтые и красные деревья, мелькающие вдоль обочин. Выйдя на нужной остановке, я закинул кофр с «Зенитом» на плечо и пошагал в сторону Лозового.

Грунтовая дорога свернула к речке. Я решил сразу выполнить официальную часть и направился туда, где журчала за кустами быстрая вода. Речка оказалась неширокой, а берега — чистыми, как в заповеднике. Только в одном месте виднелись подсохшие следы колёс: какой-то обалдуй зачем-то съехал на грузовике чуть не в самую речку. Были они, впрочем, уже давнишние. И никакого мусора от туристов тут совсем не было. Не угадали, выходит, Ирина с тётей, на что надо было жаловаться в своей фиктивной анонимке.

Я пошёл вдоль берега, так было тоже по пути. Скоро увидел людей. У ветвистой ивы, где река образовала небольшую заводь, сидел, ссутулившись, дедок с бамбуковой удочкой. Рядом с ним на поваленном стволе устроился парень в кепке «Куба» с треснувшим козырьком.

— Привет рыбакам, — поздоровался я, подойдя ближе. — Как дела, клюёт что-нибудь?

Дедок обернулся и флегматично махнул рукой:

— Да какое там… Нету клёва в последнее время. Летом вот ловились неплохие голавли, ну или пескари хотя бы на уху. А сейчас — совсем глухо.

Тут парень, сидевший рядом со стариком, неожиданно подал голос:

— А я видел радугу! — поделился он со мной.

Я внимательно посмотрел на него. Крупный и полный, лицом он был совсем как малый ребёнок, с глуповатой и отрешённой улыбкой. Паренёк был из тех, кого называют деревенскими дурачками, с сожалением понял я.

— Хочу ещё радугу, — заявил он, перестав улыбаться.

— Радуга бывает после дождя, — терпеливо и добродушно пояснил дедок, очевидно, привыкший к такому общению. — Вот пройдёт дождик, солнце из-за туч выглянет, тогда и будет тебе радуга.

— Нет! — парень капризно мотнул головой. — Радуга плавает в реке! Её можно потрогать палочкой!

Он стал бормотать что-то ещё. Мы с дедком печально переглянулись. Старик едва заметно покачал головой: что, мол, с него взять.

Я кивнул, прощаясь, и зашагал дальше — туда, где виднелись совхозные крыши села Лозовое.

К матери Николая я решил не идти. Она и так всё рассказала Ирке, лишний раз беспокоить пожилую женщину было ни к чему. Вместо этого я направился к МТС — машинно-тракторной станции. За невысоким забором виднелись ангары, торчала труба котельной. Мазутом запахло ещё издалека. На площадке стояли два трактора марки «Беларусь».

Найдя контору, я вошёл внутрь. Отыскал кабинет с табличкой «Главный механик». Постучал, заглянул. Из-за рабочего стола на меня взглянул худой мужик лет за пятьдесят. Густые усы делали его очень похожим на почтальона Печкина из мультика.

— Вам чего? — спросил «Печкин», поднимаясь и уставив на меня настороженный взгляд.

Я достал удостоверение. Представился и рассказал свою легенду: пишу, мол, статьи о работниках села. Не конкретно этого, а вообще, цикл такой. Сейчас у меня на очереди трактористы и механизаторы. А здесь меня интересует Николай Тищенко. Работает у вас такой?

«Печкин» шевельнул усами. Прищурившись, он посмотрел на меня так, будто проверял, не прячу ли я что-нибудь за спиной.

— Есть такой, — осторожно ответил он. — А почему вам нужен именно Тищенко?

— Статью пишу, — терпеливо повторил я. — Про разных людей, из села. Так что вы можете о нём сказать?

Главный механик помолчал, почесал лысеющую макушку. Жестом указал мне на стул, сам уселся обратно на свой.

— И что я должен о нём сказать? — спросил он, глядя на меня поверх очков, которые только что цапнул со стола и водрузил на нос. — Хорошее или плохое?

— Что сами думаете, то и скажите.

Он поёрзал на стуле, покрутил в руках какую-то бумажку.

— Работник он хороший, тут я могу поручиться. Не пьёт, не прогуливает, к технике относится бережно. Так что в этом плане… — он пожал плечами. — А вот биография у него… как бы это сказать… неровная.

— Неровная? — переспросил я. — Это я знаю.

«Печкин» насторожился. Снял очки, посмотрел на меня в упор.

— Знаете? Скажите честно: он что, встрял куда-то? Эх…

— Да почему сразу встрял-то? — сказал я. — Не встрял. Просто статья у меня задумана не такая, как пишут обычно. Другая. О человеке, который в юности оступился, но нашёл в себе силы исправиться. Понимаете?

Мой собеседник потрогал кончик усов. Поверил он или нет, было непонятно.

— Что ещё расскажете о нём? — поторопил я. — По работе понятно. А каков он в жизни? Чем интересуется, с кем общается?

«Печкин» поразмышлял.

— Ну… вообще он такой… задумчивый. Любит посидеть у реки. Другие мужики на перерыве в домино режутся или лясы в подсобке точат, а он — на берег, тут рядом. Сидит там. И по вечерам тоже, бывает, с удочкой, а бывает и так просто. Может, отдыхается ему так, я не знаю.

Про себя я разочарованно вздохнул. Вот это информация, ничего не скажешь. Прямо кладезь ценных сведений.

— Больше ничего?

— А что ещё? — «Печкин» развёл руками. — Мужик как мужик. Работает, живёт с мамой. Жены нет, вроде ходит там к одной, но это его личное дело, правда ведь?..

Он замолчал, взглянул уже с явной тревогой.

— Если у Николая… ну, что-то случилось… вы лучше скажите мне прямо. А то ведь он у нас того… на доске почёта висит. Может, нужно снять его оттуда, раз оно вот что?

Он замер, ожидая ответа.

Механик шевельнул усами, поднялся из-за стола.

— Пойдёмте.

Он провёл меня через территорию к дальнему ангару. Под навесом стоял трактор со снятым передним мостом, Рядом сидел человек в замасленной спецовке, он задумчиво пялился на торчащую ось, как будто пытался отремонтировать её силой мысли. Я подумал, что это и есть сам Николай. Но нет, это был кто-то другой.

— Бычков! — окликнул механик задумчивого тракториста. — Подойди сюда.

Тот вздрогнул, поднялся, бросил на брезент гаечный ключ и приблизился к нам. Лицо у него было хмурое, щетинистое.

— Вот, товарищ про Николая Тищенко расспрашивает. Давай, расскажи ему, что знаешь.

Механик скрестил руки на груди и уставился на Бычкова, будто собирался записывать каждое его слово. Я взглянул на него.

— Спасибо, я дальше сам.

Тот дёрнул усами, недовольно крякнул, развернулся и зашагал обратно в свою контору. Бычков посмотрел на меня настороженно. Я шагнул ближе.

— Скажите, — начал я, — вы давно знаете Николая?

Бычков моргнул, задумался о чём-то на пару секунд. А потом резко выпалил:

— Я с ним тогда не был! Не надо меня к этому приплетать!

Похоже, он сам испугался того, как прозвучали его слова. Замер, глядя на меня широко раскрытыми глазами. Потом перевёл дух, оглянулся по сторонам. Заговорил тише, но всё так же напряжённо:

— Там, на речке, он сам всё это устроил. Они там были вдвоём, один на один. Я вообще только на следующий день обо всём узнал.

Ага, вот это уже интересно, подумал я.

* * *

Тракторист Бычков замолчал. Внимательно посмотрел на меня, и по его лицу пробежала тень. Видимо, мужик понял, что с перепугу сболтнул лишнего. Он попятился, крепче сжав в руке гаечный ключ.

— Я, наверное, лучше помолчу, — буркнул он, отводя глаза. — А то знаю я, как оно бывает… Наговоришь вот так, а потом не отмоешься. Если что-то от меня нужно, вызывайте повесткой. А так мне сказать нечего… гражданин начальник…

Поправлять его я не стал — пусть думает, что общался с человеком из органов. И давить на него я тоже не стал. Просто развернулся и пошёл со станции.

Я шагал по пыльной сельской улице, обдумывая то, что услышал. Значит, Николай с кем-то подрался, причём серьёзно. А кто-то третий об этом узнал — и теперь вовсю шантажирует бывшего сидельца, держит того за горло. Не грохнул ли он кого-то там, на реке? — мелькнула неприятная мысль.

Тут у здания совхозной конторы я приметил широкий фанерный стенд — доску почёта. Среди фото работников совхоза висела и фотография Николая Тищенко. Его открытый взгляд никак не вязался с образом убийцы, прячущего трупы в кустах. Уж я-то в этом разбирался: и в фотографиях, и в убийцах. Да и тракторист Бычков, хоть и явно напугался, но не настолько сильно, как было бы при «мокром» деле.

Я на секунду задумался, не поискать ли местного участкового. Но тут же отбросил эту мысль. Учитывая биографиею Николая, милиция здесь ни к чему: в случае чего, его же и прикроют первым, до выяснения обстоятельств. Ирина просто обалдеет от такой моей «помощи». Нет, надо решать вопрос самому.

Из-за чего вообще мог подраться взрослый и, что важно, непьющий мужик? Первая мысль — конечно, из-за женщины. Этот фактор я предположил ещё в редакции, даже не зная о драке.

В числе прочего, Ирина говорила, что у её брата отношения с местной жительницей по имени Лидия. Я расспросил у пацанов на улице и быстро нашёл нужный двор на окраине.

Лидия оказалась приятной женщиной с чуть печальным лицом. Открыла калитку, впустила меня в полный розами и хризантемами двор. Я объяснил, что хочу поговорить по поводу Николая. Сказал, что работаю в газете, но хочу разобраться в частном порядке. Без огласки, пока это ещё возможно.

— Что там у него вышла за драка? — сходу начал я. — Из-за чего всё случилось?

Лидия приподняла брови. Остановилась у палисадника, давая понять, что дальше мы не пойдём, говорить будем здесь.

— Да не знаю я ничего, — тихо вздохнула она. — Коля человек закрытый, он про свои дела мало что рассказывает. Да и вам, мужикам, разве для драки повод нужен? Посмотрели друг на друга не так, вот и давай махать кулаками.

— Или, может, это на вас кто-то не так посмотрел? — спросил я. — А Николай, видимо, вспыльчивый, ну и разобрался, как посчитал нужным?

Лидия нахмурилась, её лицо вмиг стало не очень приветливым.

— Что вы такое говорите? — бросила она сердито. — Хорошо же вы обо мне думаете! Я никому не даю повода на себя неправильно смотреть!

Сверкнула глазами, махнула рукой в сторону калитки:

— Послушайте, идите-ка вы своей дорогой! От вас, городских, одни проблемы!

Она на секунду осеклась, потом шагнула ко мне с таким настроем, как будто собиралась вытолкать меня со двора насильно.

— Простите, — я примиряюще поднял перед собой ладони. — Я не то хотел сказать и уж точно не думал вас обидеть. Я не к тому, что вы дали повод. Я имел в виду, что за такую женщину, как вы, любому нормальному мужику не грех и подраться. И такому повороту лично я бы совсем не удивился.

Лидия покачала головой, чуть заметно усмехнулась. Но и калитку отворять не перестала.

— Идите, идите уже, — проворчала она.

Звучало это уже совсем не так сердито, как секунду назад. Смысл слов от этого, однако, не менялся.

Я пожал плечами и вышел на улицу.

Лидия закрыла калитку на крючок, но уходить не торопилась. Опершись на забор, провела пальцами по щеке и негромко сказала:

— Я бы, может, и сама порадовалась, если бы подрались из-за меня. Но нет, я тут точно ни при чём. А из-за чего оно вышло, я правда не знаю.

Помолчав, добавила:

— Николай, он-то не вспыльчивый совсем. Раньше, по молодости — да, было дело… Но за ту свою вспыльчивость он сполна расплатился. Так что я и представить не могу, что там могло произойти. А он… Он мне не говорит.

Я понимающе кивнул, попрощался и пошёл вниз по дороге. Версия с женщиной оказалась ложным следом. Но появились новые зацепки. Оговорку о городских, от которых одни неприятности, я, конечно, услышал и принял к сведению.

* * *

В задумчивости я побрёл по дороге. И дорога вывела меня обратно к реке.

Дедка с удочкой и того больного парня возле

Так я незаметно дошёл до того места, где на засохшей глине отпечатались следы от шин. Присел на корточки, разглядывая рисунок протектора. Кто-то заезжал к самой воде, непонятно зачем. Мыть машину? Но было чётко видно, что здесь крутился ЗИЛ-130, этот протектор было трудно не узнать. Эти грузовики на автобазах в жизни никто не мыл. Чтобы просто оставить машину на время, тоже не нужно было съезжать к самой воде — наверху, у дороги, места более чем хватало. Непонятно.

И тут до меня внезапно дошло. Разрозненные детали вмиг сложились в чёткую и ясную картину. Следы грузовика у воды. Дедок-рыболов, жалующийся, что в реке внезапно перестало клевать. И тот больной парень с его словами о «радуге в воде». Которую можно потрогать палочкой.

Какая-то сволочь из городских водителей сливала здесь топливо из бака! Не сказать, что обычное дело для того времени. Но — бывало: сливали солярку в тихом месте, чтобы накрутить километраж в путёвке. Двоих таких я и сам, работая в дорожном управлении, поймал и неслабо отмутузил. А Николаю, который любил сидеть на берегу и любил природу, сам бог велел, увидев это варварство хорошенько начистить уроду физиономию. И он так и сделал.

Только вот этот городской шоферюга позже как-то разузнал, кто такой Николай. Понял, что перед ним бывший сиделец, и решил его «доить». Начал угрожать, что пойдёт в милицию с заявлением об избиении, и тогда Николая отправят обратно в те места, где он уже бывал.

Я поднялся на ноги. Теперь нужно было найти самого Николая Тищенко. Я быстро пересёк село и направился к полям за холмом.

Скоро я обнаружил Николая. В Лозовом шла вспашка под озимые, его трактор полз по равнине поля, переворачивая чёрные пласты земли. Я дождался, пока он развернётся у края, и замахал руками, привлекая внимание.

Не заглушая двигателя, Николай спрыгнул на пашню и пошёл ко мне навстречу.

— Что такое? — угрюмо спросил он, всматриваясь мне в лицо.

Глава 12

— Зачем ты платишь этому мелкому шантажисту, Коля? — спросил я напрямую. — У тебя что, деньги лишние?

Николай на секунду замер. На его простом лице отразились чувства, переходя одно в другое, от удивления до глухой злобы. Он сделал шаг ко мне, угрожающе наклонив голову. Потом верх взяла осторожность, и он остановился.

— А ты вообще кто такой? — спросил он сквозь зубы.

— Я журналист, — сказал я. — Из газеты.

Николай ковырнул землю носком ботинка и покачал головой.

— Не понимаю, о чём ты тут говоришь, журналист. Ты, наверное, ошибся или обознался. Я пойду, мне работать нужно.

— Погоди, — сказал я, — уйти всегда успеешь. Я тебе помочь собираюсь.

Он вскинул на меня взгляд, его серые глаза смотрели более чем неприветливо.

— Вот этого точно не надо! — его рука взметнулась в твёрдом и отметающем жесте. — Мне так один уже как-то помог. Проявлял участие, советовал, что говорить и где подписывать. А меня потом на четыре года…

Николай снова махнул рукой, развернулся и пошагал к своему дрынчащему трактору.

— Да погоди ты! — крикнул я ему вслед. — Я правда журналист. Меня Ирина прислала, сестра твоя.

Он остановился. Постоял пару секунд, потом развернулся и сделал несколько шагов обратно. Я тоже прошёлся к нему навстречу.

— Вот мой документ, — я достал из кармана и показал ему редакционное удостоверение. — Я на самом деле из газеты, фотокорреспондент.

Николай взглянул в красную книжечку, на меня. Враждебность уходила с его лица. Но приветливости там не появлялось.

— Ирка нашла, кого прислать, — пробурчал он себе под нос. — У тебя такой взгляд, ты как будто не просто смотришь, а прицеливаешься.

От этих слов я на секунду растерялся. Отчего он так сказал? Неужели охота на маньяков так изменила внешность Нещадова, что это стало проступать наружу? Надо быть поосторожнее, следить за выражением лица…

— Тебе померещилось, — сказал я. — Не все вокруг хотят тебе навредить. Давай, рассказывай.

— А что рассказывать, — насупился он. — Ты, как я вижу, уже всё знаешь.

Николай таки рассказал. В целом всё случилось так, как я и предположил. Увидел, как водитель ЗИЛа сливает топливо в реку. Сказал, чтобы тот прекратил и больше сюда не приезжал. Тот что-то вякнул, ну Николай и вломил ему — от всей своей широкой души.

Вломить у Николая получилось хорошо, только вот дальше вышло не очень. Через время этот тип приехал в село, да не один. Нет, не с дружками и не с кастетами. С вескими словами. У него, мол, дядя в прокуратуре, и Николая они теперь могут посадить просто в любой момент. Он, так уж и быть, делать этого не станет. Но за эту его доброту Николаю придётся платить.

Я задумался. После того, как я услышал о прокурорском дяде, поведение Николая уже не казалось мне таким уж бестолковым. С такими тылами (если это не было блефом) травивший реку уродец мог чувствовать себя уверенно. Но это против отсидевшего и уязвимого Николая. Против меня — тут уже вряд ли.

— Решение мне видится таким, — сказал я, поразмыслив. — Тебе нужно будет пойти в милицию и написать заявление о вымогательстве. Мог бы и сам догадаться, не в лесу ведь и не в первобытные времена живёшь. Факт драки ты признаешь, но объяснишь свои мотивы. И тогда…

— Не, не, — перебил меня Николай, — придержи коней, журналист. В ментовку я не пойду.

— Я всё понимаю, — сказал я, — но не надо этого бояться. У этого водилы положение хуже твоего. Прокурорского этого я возьму на себя. Это если он вообще есть, и этот хрен не взял тебя на понт. В любом случае, переть против прессы желающих не будет. А когда в милиции узнают, за что именно ты его…

— Ты не понял, — снова перебил тракторист. — Я не пойду к ментам. И не оттого, что чего-то боюсь.

Николай стал объяснять. Но, взглянув на него, я уже и так догадался, о чём он станет говорить. Уголовные понятия. Отсидел он уже давно и не очень много. И возвращаться за колючую проволоку он очень не хотел. Но сама тюрьма так и не отпустила его, она продолжала жить прямо у него в голове.

Я понял, что переубедить его, по крайней мере быстро, не выйдет. Лагерная тема засела в его мозгу слишком глубоко. И ломать её прямо сейчас у меня просто не было времени.

— Ладно, Коля, — вздохнул я. — Спорить и переубеждать тебя я не стану. Раз ты такой принципиальный, решим вопрос своими силами. Есть тут одна идея. Когда этот хрен придёт к тебе в следующий раз?

По лицу тракториста было видно, что он не знает, как быть. Изначально он был настроен послать меня подальше. А теперь, после нашего разговора, засомневался.

— Я пообещал Ирке разобраться с твоими делами, оттого этим и занимаюсь, — сказал я жёстко. — Ради неё, и ради твоей матери. Потом можешь жить как знаешь, по каким угодно «понятиям».

Он посмотрел мимо меня, затянулся сигаретой, которую успел достать из пачки. Поскрёб ногтями небритый подбородок. Ответил неохотно:

— Послезавтра. Вечером у старого моста за селом.

* * *

Через два дня я снова был в Лозовом. Вечер опускался на село, укутывая берега Салгира серыми сумерками. Я устроился в укрытии, в зарослях у старого каменного моста, где должна была состояться передача денег.

Николай уже стоял на мосту.

Вскоре от дороги послышался тяжёлый рокот. Из-за деревьев вывернул ЗИЛ-130 с синей кабиной. Недалеко от моста грузовик притормозил. Мотор фыркнул и смолк. Из кабины неторопливо вылез водитель. Был он похож на червяка, на которого напялили рубаху и штаны. Оглядевшись, он уверенно пошагал к одиноко стоявшей у каменного парапета фигуре.

Два дня назад я спросил Николая, и он сказал номер этого грузовика. Я навёл кое-какие справки. Шантажиста звали Алексей Кривенцов, он же Лёха по кличке Шуруп. Работал он в Симферопольском ДРСУ. Начальством он характеризовался плохо, держали его только из-за нехватки водителей.

Николай и Лёха стали о чём-то говорить. Отсюда я не мог разобрать слов, но видел их жесты. Сначала Шуруп вёл себя развязно, даже весело, предвкушая лёгкую наживу. Но Николай не спешил ничего отдавать, ограничиваясь словами. Улыбка быстро сползла с лица Лёхи, он начал размахивать руками и что-то кричать.

Время пришло. Я выбрался из кустов и пошёл по мосту прямо к ним.

Услышав шаги, Шуруп резко обернулся. При виде меня он заметно струхнул. Сделал шаг назад, заозирался, прикидывая, не рвануть ли к машине.

— Кто это такой? — нервно проговорил он, пытаясь придать голосу твёрдости. — Если вы меня тронете, вам же потом хуже будет!

— Да не боись ты, Шуруп, — сказал я, останавливаясь в паре шагов и спокойно глядя на него. — Бить тебя никто не собирается. Надо бы, конечно, да только от тебя же вони будет, как от раздавленного клопа.

Лёха промолчал, испуганно переводя взгляд с меня на Николая и обратно. Вблизи его сходство с червём стало ещё сильнее.

— Ты чего удумал, парень? — спросил я, засунув руки в карманы джинсов. — С человека, такого же работяги, как ты сам, деньги вымогаешь? Тебе там нигде не ёкается, совесть ничего не говорит?

Убедившись, что пускать в ход кулаки я не планирую, а призываю к совести, Шуруп заметно осмелел. Подрасправил плечи, а в голосе снова зазвучала нагловатая развязность.

— Я не вымогаю, — он сплюнул себе под ноги. — Это компенсация за причинённый моему здоровью ущерб. Он меня избил, а я его не сдал, так что всё по-честному. А ты вообще кто такой? — перешёл он в наступление. — Его деревенский адвокат, что ли?

— Нет, не адвокат, — ответил я. — Просто его товарищ. А сам ты, Лёха, за причинённый ущерб природе заплатить не хочешь? Ты зачем горючее из бака в речку сливал?

Шуруп цинично рассмеялся.

— Природа большая, — весело заявил он, — с неё не убудет. К тому же, рыбы и утки заявление в милицию не напишут. А вот я очень даже могу написать. И напишу, если этот, — он ткнул пальцем в Николая, — мне ущерб не возместит.

— А если он, как свидетель, возьмёт и напишет заявление на тебя? За загрязнение водоёма? Что тогда делать будешь? — спросил я.

— Он не напишет, — уверенно оскалился Лёха. — А если даже и решит написать, то меня мой дядя из прокуратуры отмажет. А вот этому твоему Коле тогда точно нары светят, и теперь уже надолго.

— Это который твой дядя в прокуратуре работает? — усмехнулся я, делая шаг поближе. — Сергей Иванович, который в музыкальном училище преподаёт? Или дядя Вася из Енакиево, который на заводе сталеваром? Или, может, дядя Дима из Сургута, завскладом в монтажном управлении? Они все, спору нет, люди уважаемые. Но вряд ли их авторитет простирается до того, чтобы влиять на прокурорское правосудие в Крыму.

Я не поленился и изучил биографию Кривенцова, проверив его семейные связи. Никаких родственников в органах у него не было. Проверять дальнюю родню я, правда, не стал, но по тому, как у Лёхи вытянулось лицо и забегали глаза, стало ясно — он банально взял Николая «на пушку».

— И что? — попытался Шуруп вернуть былую наглость. — Всё равно, если я напишу на него заявление, то его посадят. Он судимый, уголовник, избил меня, честного шофёра. А то, как я горючее в речку сливал, никто кроме него не видел. А ему какая вера? Моё слово против его. Мне поверят, а ему — нет.

— То есть, ты на полном серьёзе думаешь, что можешь безнаказанно отравлять воду в реке, вымогать деньги у человека, и тебе за это ничего не будет? — спросил я, как бы с удивлением.

— Выходит, что так, — борзо ухмыльнулся Лёха. — Я перед законом чист, а он — бывший зэк. Его слушать не будут.

— Вот это ты разговорчивый парень, Шуруп, — весело усмехнулся я, покачав головой. — Спасибо тебе за откровенность. Очень помог.

Я вытащил руку из кармана, в ней был небольшой чёрный приборчик — диктофон. Большим пальцем я нажал на кнопку, и запись остановилась с отчётливым щелчком.

Проверенный способ снова сработал.

* * *

— Что это такое? — Лёха инстинктивно подался назад, взгляд его притянуло к чёрной коробочке в моей руке, как будто это был не диктофон, а взрывное устройство.

— Это доказательство, — ответил я.

— Доказательство чего? — не понял он, одна его нога непроизвольно зашаркала подошвой по щебёнке.

— Доказательство того, что справедливость всё-таки существует, — усмехнулся я.

Я нажал кнопку перемотки. Прошуршала плёнка, и из маленького динамика полился Лёхин голос, тонкий и разборчивый. «То, как я горючее в речку сливал, никто кроме

В суде такую запись в качестве улики могли и не принять. Но Шуруп об этих тонкостях понятия не имел. Он стоял, вытаращив глаза и отвесив челюсть, а взгляд его лихорадочно бегал из стороны в сторону. Прямо на глазах из развязного червяка он превращался в загнанную, трусливую крысу.

Глядя на его трясущуюся физиономию, я вдруг поймал себя на очень жуткой мысли. Мне очень захотелось взять этого ублюдка за шиворот, перекинуть через мост и подержать под водой, пока он не перестанет дёргаться. Это ощущение меня неприятно удивило. Раньше, в прошлой жизни, мне хотелось дать кому-нибудь в морду, может, и нередко. Но вот так, взять и убить… Нет, такого со мной ещё не бывало.

Я подавил этот тёмный импульс и заговорил спокойным, не допускающим возражений тоном:

— Теперь ты, Шуруп, сделаешь так. Завтра привезёшь Николаю всё, что успел у него взять. Всё до копейки! А дальше…

— Как это — всё⁈ — перебил меня Лёха, его голос сорвался на визг. — Я вообще-то пострадал! Он меня избил! За это я деньги и брал.

Я сделал шаг, заставив его вжать голову в плечи.

— Ты всё ещё ничего не понял, дурачок? — произнёс я, нависая над ним. — Ты очень сильно встрял, постарайся наконец это осознать. То, что ты взял на себя функции карающих органов и решил устроить самосуд, вымогая деньги с человека, это для тебя ещё полбеды. Хотя государство очень не любит, когда кто-то посягает на его монополию наказывать. Но ещё сильнее оно не любит, когда его обманывают и обворовывают. Например, проворачивая махинации с топливом и путевыми листами. И тех, кто травит его природные ресурсы, оно тоже строго наказывает. Так что Николаю за ту драку, если всё всплывёт, вообще ничего не будет. Если дело преподнести правильно — а это мы, в случае чего, постараемся, — ему ещё и почётную грамоту за спасение природы вручат. А вот у тебя, Лёха, положение паршивое. Придётся за всё ответить.

Я сделал паузу, давая ему прочувствовать всю глубину ямы, в которой он оказался. Лёха стоял бледный, взгляд его испуганно застыл.

— Сделаем так, — продолжил я, держа диктофон на открытой ладони. — Когда ты всё вернёшь Николаю, он не станет предъявлять претензии по поводу вымогательства. Считай это компенсацией за твои побои. А вот за загрязнение реки тебе всё равно придётся ответить перед законом. Мой тебе совет: иди и пиши явку с повинной. Тогда, учитывая чистосердечное признание и раскаяние, может быть, отделаешься условным. Если и нет, то получишь минимум. А иначе будет гораздо хуже. Не напишешь явку ты, значит, кое-что другое напишу я. Тогда загремишь по полной программе. Я в газете работаю, вот моё удостоверение.

Я достал из кармана красную книжицу, развернул перед его носом и спрятал обратно.

Лёха смотрел на удостоверение хмуро и затравленно. Было тихо, слышалось только его сиплое дыхание. Отчаяние и злоба, видно, окончательно лишили его остатков разума. Он вдруг что-то крикнул и бросился на меня, пытаясь вырвать диктофон из моих рук.

Я успел среагировать, уже готовясь встретить его как положено. Но не пришлось. Николай успел раньше, его кулак, привыкший крутить тугие гайки на тракторах, с отчётливым стуком врезался в Лёхину скулу.

Лёха-Шуруп с размаха грохнулся на землю. Там он и остался лежать, стоная и размазывая кровь по лицу. Николай потряс ушибленной кистью, а я поймал себя на чувстве лёгкой зависти. Как говорил герой Юрия Никулина: на его месте должен был быть я.

Николай наклонился, схватил булькающего Лёху за шиворот и вздёрнул на ноги.

— Ты вот ему скажи спасибо, гнида, — тихо, но веско произнёс он, указывая свободной рукой в мою сторону. — Скажи спасибо, что он два дня назад приехал ко мне. Если бы не это, я бы тебя сегодня прямо на этом мосту просто задушил. Вот этими вот руками. Я ещё после прошлой нашей встречи решился. Сейчас, в это самое время, ты лежал бы здесь мёртвый. Понял меня?

Перепуганный Лёха, выпучив глаза, мелко закивал. Он отшатнулся от Николая. Когда тот разжал пальцы, Лёха упал обратно на землю, но тут же подскочил. На подкашивающихся ногах он поплёлся к «ЗИЛу». Глядя на его сутулую спину, я не сомневался: этот уродец сделает всё в точности так, как ему было велено.

* * *

Следующие дни я часто мысленно возвращался к произошедшему в селе Лозовое. Думал о Николае — о том, как глубоко и прочно в этого парнягу въелись лагерные правила. Человек ведь искренне хотел нормальной жизни, честно жил, работал в совхозе на тракторе… А в голове у него по-прежнему сидели уголовные установки, мешающие ему нормально существовать.

Размышляя на эти невесёлые темы, я неожиданно переключился на другое. На то, что постоянно крутилось в мыслях в фоновом режиме, заставляя просчитывать варианты. Наш конфликт с бандой авторитета по кличке Аббат.

Внутри как будто что-то щёлкнуло. И до меня дошло.

Вся эта история, которой нас так убедительно пугал хитрый тип Полоз, была чистой воды разводкой. Обычным уголовным понтом. Полоз грозил, что их побитый молодняк побежит писать заявления в милицию, если мы не принесём деньги. Теперь, пообщавшись с трактористом Николаем, я понял: они этого не сделают никогда в жизни. Даже эти молодые крысёныши, которые только-только начинают крутиться около криминала, спят и видят себя авторитетными урками. Для них пойти к ментам и накатать жалобу — это как крушение всего и клеймо на всю жизнь. И взрослые бандиты вроде Полоза или самого Аббата им такого точно не прикажут. Это «не по понятиям». Они просто блефуют, пытаются взять нас на испуг.

Что делать с этим знанием дальше, я пока не понимал. Просто успокоиться и игнорировать их угрозы было нельзя. Да, через закон и милицию эта банда действовать не станет. Но они легко могут решить вопрос по-своему — подкараулить кого-то из нас в тёмном переулке, изувечить толпой или сунуть под ребро нож. Здесь нужно действовать на опережение, думать. Искать их слабое место.

И был во всём этом ещё один важный момент. Я старался гнать от себя эту мысль, просто не знал, как к ней подступиться. Но сейчас она заявила о себе в полный голос. У «шестёрок» Полоза был пистолет. Настоящий ствол. И мне, в моей тайной миссии, такое оружие было просто край как нужно. Им необходимо было как-то завладеть.

Я размышлял об этом сначала на работе, когда выдавалось незанятое время. Потом

Как раз в одну из таких раздумчивых минут в коридоре затрезвонил телефон. Звонили мне, это был Виктор. И сообщение его было точно в тему моих размышлений.

— Насчёт нашей основной проблемы, — сказал мой друг обычным своим деловитым тоном. — Я всё уладил, помог один человек, мой коллега. Подробности расскажу при встрече, пока могу сказать только, что всё закончилось и об этом можно больше не переживать… Алло, Иван? Ты услышал?

— Услышал, Витя, — ответил я.

Что ж, подумалось мне — это, наверное, хорошо. Нашёлся доктор, которого уважали в уголовной среде. Он вступился за Виктора и его друзей. Звучало это достаточно правдоподобно, и я успокоился.

Знал бы я, как оно всё было на самом деле, тогда, конечно, не успокаивался бы.

После телефонного разговора прошло с полчаса, и в дверь моей коммуналки коротко, но довольно требовательно постучали. Я подошёл, повернул замок и открыл дверь. На пороге стоял незнакомый мне хмурый мужик в серой куртке. Он смерил меня взглядом и глухо спросил:

— Это ты Нещадов?

Глава 13

Я посмотрел на пришедшего. Высокий, лицо загорелое до черноты и не особенно приветливое.

— А кто спрашивает? — поинтересовался я, не торопясь открывать дверь пошире.

Вместо ответа пришедший качнул головой в сторону улицы:

— Выйди. Поговорить надо.

Он развернулся и исчез. Плюнуть на него и остаться дома было бы глупо. Я набросил пиджак, обул туфли и крепко завязал шнурки. Вряд ли этот хмурый гость пришёл меня убивать или устраивать тёмные дела прямо у порога, но лучше быть готовым к любому развитию разговора.

Я вышел во двор. Около крыльца никого не было. Я прошёл к калитке и увидел, что визитёр ждёт меня снаружи, на обочине дороги. Он стоял у забора, засунув руки в карманы куртки. Рядом с ним поблёскивал в свете уличных фонарей мотоцикл с коляской.

— Ага, дядя Петя, — догадался я.

Пришедший никак не отреагировал на мою подначку. Я быстро разглядел его. Он был постарше меня теперешнего, рослый, с прямым взглядом.

— В общем, так, — заговорил он глуховатым, низким голосом, глядя куда-то в сторону. — Раз ты понял, кто я такой, то представляться не буду. А поговорить с тобой я хотел вот о чём… Скрывать не стану, хотел я с Натальей жизнь связать. Со всей душой к ней, с самыми серьёзными, как говорится, намерениями. Думал, получится у нас…

Говорил он это всё, переминаясь с ноги на ногу, с трудом подбирая слова. Было заметно, что разговор этот даётся ему непросто, красноречием он не отличался.

— Но нет, не вышло у нас с ней ничего, — продолжал он. — И пацан твой меня не принял, сколько я ни пытался с ним подружиться. Да и она сама… Вижу я всё, не дурак. Не лежит у неё ко мне душа, как ни старайся. А сердцу ведь не прикажешь, тут хоть ты тресни.

Он замолчал на секунду, тяжело вздохнул и наконец посмотрел мне прямо в глаза:

— Ей ты нужен, а не я. Вот что я хотел сказать. За тем и пришёл, чтобы всё прояснить. И узнать у тебя хотел: а она тебе-то вообще нужна?

Я оценил его прямоту. Приехать к своему сопернику для такого вот разговора далеко не каждый бы решился.

— Нужна, Петя, нужна, — ответил я твёрдо, выдерживая его тяжёлый взгляд. — Я наделал кучу глупостей, но теперь всё понял. И теперь семью свою обязательно верну.

Мой собеседник медленно кивнул, принимая мои слова.

— Я ведь ей только хорошего желаю, понимаешь ты? — тихо проговорил он. — Чтобы она счастлива была. Поэтому и отступаю, хоть и тяжко у меня на сердце. Но…

Он задумался, хмуря свои косматые брови.

— Но если я вдруг узнаю, что ты её обижаешь, до слёз доводишь… Приеду и морду тебе набью. Это я твёрдо тебе обещаю.

Я невольно хмыкнул.

— Это не так просто сделать, как тебе может показаться, — спокойно ответил я.

При этом я понимал, что такие слова с его стороны и с его точки зрения — правильные и имеют вес и смысл. Петя был правильный человек, мужик — простой, надёжный и основательный. Не то, что всякие Аббаты, Полозы и прочая уголовная шелупонь. Я понял, кого всё это время он мне напоминал. Актёра, что играл главные роли в фильмах «Любовь и голуби» и «Мужики!», не помнил я, к сожалению, его фамилию.

Я сочувствовал Пете. Но Наталья была моя женщина, тут ему не повезло.

Он посмотрел на меня, как будто оценивающе. Видимо, всё понял. Что обижать Наталью я не собираюсь. И про моё к нему самому уважительное отношение тоже понял. Достал из кармана свою широкую ладонь, протянул. Я крепко пожал его руку.

Под глухой и ровный рокот Петя верхом на мотоцикле исчез в темноте симферопольской улицы. Я проводил его взглядом. Я думал тогда, что больше никогда его не увижу. И ошибся: увидеться нам, пусть и не очень скоро, всё-таки ещё довелось.

* * *

Визит «дяди Пети на мотоцикле» оказался кстати. Я и сам думал о том, что пора встретиться с Натальей. Пора было наконец-то поговорить откровенно, расставить все точки над «и»… И начинать жить вместе, нормальной семейной жизнью. Мне нужна была эта семья. Наталье, я на это надеялся — тоже.

Но перед этим меня ждала другая встреча, совсем иного рода. В шахтёрском городке Ленинск-Кузнецкий, что в Кемеровской области, действовал маньяк Щербаков. Ходил с молотком в кармане и нападал на одиноких женщин. На его счету уже числилось пять жертв, их он успел убить ещё до того, как я появился в этом времени. А в эту субботу, 21 сентября, он собирался забрать шестую жизнь.

Поэтому во внутреннем кармане моего пиджака уже лежал билет на самолёт до Кемерово. Вернее, сначала до Москвы — там была пересадка.

Стальная птица «Аэрофлота» приземлилась в кемеровском аэропорту днём, в начале первого. За иллюминатором было серое, низкое небо. Когда я вышел на трап, холодный ветер сразу забрался под куртку. Здесь уже чувствовалась осень, и не крымская, а вполне сибирская, с запахом хвои и предчувствием близких морозов.

От аэропорта до автовокзала добирался на такси. Город проплывал за окном: широкие улицы, типовые пятиэтажные хрущёвки, дымящие трубы. Прохожие были одеты в пальто и шапки. Кемерово был похож на любой другой промышленный город страны, неяркий, основательный, трудовой. Люди здесь не прогуливались, а шагали целенаправленно, и лица у них были сосредоточенные.

В кемеровском адресном столе я добыл два адреса, Щербакова и его жертвы. При этом я принял меры предосторожности, на всякий случай. Натянул шапку на брови, шарф поднял до самого носа, здесь уже было достаточно прохладно, чтобы это выглядело естественно. Пока ждал результат, кашлял в кулак, делая вид, что простужен. Девушка за окошком не очень ко мне и присматривалась — отдала написанные на бумажках адреса, на том всё и закончилось.

Автобус до Ленинска-Кузнецкого тащился по разбитой трассе больше двух часов. За окном проплывали поля и перелески. Изредка попадались посёлки, и дома в них жались друг к другу, словно хотели согреться. Я смотрел на эту бесконечную равнину и думал о том, что где-то там, в показавшемся вдали сером городке, живёт человек, который утратил в себе человеческое. Через несколько часов он возьмёт молоток и выйдёт на «охоту»…

И он не будет знать, что сегодня вечером охотиться будут как раз на него.

В Ленинске-Кузнецком я сошёл с автобуса около трёх часов дня. Городок оказался побольше, чем я ожидал. Осмотревшись и расспросив мужичка на остановке, я отправился в нужные мне места. Скоро за бледно-жёлтыми пятиэтажками показались дворы частного сектора. Я не спеша прошёлся по улице, название которой значилось на бумажке.

Скоро я отыскал дом Щербакова. Дом был самый обычный: одноэтажный, сложенный из серого кирпича, на крыше облезлый шифер. Забор невысокий, доски местами отошли, и я мог видеть двор: грядки, железная бочка, сложенные дрова, сарай с ржавой петлёй вместо замка. Собаки не видно.

Мой мозг работал как фотоаппарат: щёлкал и складывал в папку. Я запомнил — и этот двор с домом, и картину ближайших окрестностей. Если всё пройдёт так, как я планирую, это не понадобится. Но нужно быть готовым к любому развитию событий.

Миновав дом Щербакова не останавливаясь и не замедляя хода, я пошагал дальше. Солнце пряталось за плотными тучами, небо здесь было таким же серым, как в Кемерово. Над горизонтом уже начинали сгущаться первые сумерки.

Тогда, при прошлой моей жизни, дело здесь в этот день было так. Бродя в поисках жертвы, Щербаков положил глаз на двух девушек, которые возвращались с дискотеки. Он привязался к ним, предложив проводить. Девушки отказались, но он продолжал идти за ними следом. В какой-то момент они дошли до дома одной из них. Второй девушке дальше пришлось идти одной. Тогда маньяк догнал её, напал и убил, нанеся сорок ударов молотком по голове.

Девушку звали Елена Муратова. Её дом я отыскал тоже.

Потом я обошёл район. Нашёл местный ДК — дом культуры, большое здание с колоннами и какими-то афишами у входа. Он находился в километре от дома жертвы. На этом пути, ближе к дому, и было совершено убийство. Но меня больше интересовал другой путь — тот, по которому в сторону ДК будет идти сам маньяк-убийца.

Я прошёлся по этому маршруту. Местность уложилась в моей голове в чёткую карту. Я остался доволен: на пути этом попадались интересные места. Там лежал пустырь — отличный, поросший травой и кустарником, с торчащей из земли арматурой. Там была заброшенная или приостановленная стройка, пустая бетонная коробка так и ждала своих вечерних гостей. А ещё от этой дороги ответвлялась тропа в сторону гаражей и каких-то промышленных зданий, тоже, судя по их виду, пустующих.

В общем, у меня был простор для планирования. Не откладывая, я прошёлся к гаражам и тем постройкам, что были с ними рядом. Когда я вернулся обратно на дорогу, я уже чётко знал, как именно буду действовать сегодня вечером.

* * *

Через три часа я устроился на лавке у чужого двора, за несколько домов от жилья Щербакова. Похолодало, а тьма на город опустилась такая, что её можно было резать ножом. С моего места было хорошо видно нужную калитку. Сам же я на фоне тёмного сарая, да ещё скрытый густыми кустами, едва ли был виден со стороны.

Окна щербаковского дома были черны, но я не беспокоился — всё шло по плану.

В соседних домах зажигался свет, где-то лаяла собака, хлопали двери. Был обычный поздний вечер в обычном частном секторе сибирского городка. Откуда-то настойчиво пахло жареной картошкой, но вкусный этот запах меня не расстраивал: перед тем как отправиться сюда, я зашёл в заводскую столовую. Это был одновременно и обед, и ужин, так что зарядился я плотно. Кормили здесь по-рабочему, без изысков, но сытно и вкусно. В таких столовых, я помнил это по прошлой жизни, повара знали, для кого готовят, и потому старались, не филонили.

Щербаков появился около семи. Он шёл со стороны магазина, рядом с ним — женщина в пальто и платке, его жена. О чём-то говорили, он нёс сумку с продуктами. У калитки, когда он пропускал жену вперёд, свет от соседнего дома на секунду упал на его лицо. Так я окончательно убедился: да, ошибки не случилось, это точно он.

Так он и действовал во все те вечера, когда убивал. Встречал жену с работы, якобы беспокоясь о ней. На самом деле это был его способ создать себе алиби. Через время он снова выходил на улицу, но об этом уже никто не знал.

Супруги скрылись в доме, там зажёгся свет. Я ждал.

Через сорок минут двери дома негромко хлопнули. Я замер, обратившись в зрение и слух. По двору мелькнула быстрая тень, заскрипели доски забора на боковой стороне. Как я и предполагал, маньяк не стал пользоваться калиткой, а перелез через забор. Двор был угловой, и Щербаков этим пользовался, выбираясь на перпендикулярную улицу.

С моей позиции место, где он оказался, тоже просматривалось. Маньяк огляделся. Он был в тёмном пальто, без шапки, руки в карманах. Этого не было видно, но я знал и так: одной рукой он нетерпеливо сжимает инструмент убийства — молоток.

Я подождал, пока он двинется вниз по улице, и покинул место своей засады. Поднял воротник, шагнул следом. Маньяк шёл быстро, как человек, который точно знает, куда направляется. Я тоже это знал.

Охота начиналась по-настоящему.

Щербаков продвигался по улицам уверенно, он хорошо знал эти тёмные лабиринты. Он шагал в ту сторону, где заканчивался частный сектор и начинались многоэтажки. Там находились более оживлённые места, и там же, чуть дальше, располагался ДК, где по субботам была дискотека. Там он рассчитывал подобрать себе жертву. В прошлый раз, в другой реальности, у

Я держался на расстоянии, не приближаясь, но и не отставая. Дворы здесь были тёмными, свет из окон не мог разогнать темноту, фонари не горели. Раньше этим пользовался маньяк, подкрадываясь к своим жертвам из тьмы. Теперь эта темнота играла против него. Оставаться незамеченным было для меня довольно просто. Не упустить из вида своего подопечного было куда труднее.

Пока я шёл за ним, в голове всплывали детали его дел. Все свои убийства Щербаков успел совершить за несколько месяцев — короткий срок. На момент совершения преступлений ему было двадцать три года. Молодой, а дел успел натворить немало. Он убивал недалеко от дома, не заморачиваясь с выбором мест, никуда не выезжая. Похоже, он был человек не большого ума. Творил то, на что толкала его тьма в голове, и не думал о последствиях.

В этом отношении показательным было последнее его убийство. Он заговорил с двумя девушками, потом убил одну из них. Вторая же успела разглядеть его лицо. Она смогла припомнить, что видела его раньше, и назвала улицу. Сотрудники милиции обошли там все дворы — и во дворе Щербакова нашли улики, которые позволили всё раскрыть.

Совершённые им зверства он мотивировал тем, что его девушка не дождалась его из армии, вышла замуж за другого. Три года он как-то жил с этой обидой. А потом его переклинило, и он стал убивать. Шестерых убил, ещё трое после его нападений по случайности выжили.

Теперь пришло время этот счётчик откорректировать. Жаль, что всего на одну единицу. Но и это немало — это полноценная человеческая жизнь. Одна жизнь, которую я не дам ему забрать.

* * *

Я шёл по мрачной, с головой накрытой темнотой улице. Держался вблизи заборов, там было ещё темнее. Шаги Щербакова впереди были отчётливо слышны, он двигался не таясь.

И вдруг в какой-то момент его шаги стихли.

Я замер, мгновенно слившись с деревянным штакетником. Присмотрелся. Он стоял у стены двухэтажки. Откуда-то издалека пробивался свет далёкого случайного фонаря, и фигура маньяка была едва заметной. Он повернул голову назад и не двигался. Наверное, в нём проснулся какой-то звериный инстинкт: он либо услышал шорох пыли под моими ботинками, либо просто почувствовал спиной чужой взгляд. Стоя неподвижно, он вглядывался в темноту. И, судя по тому, как долго он это делал, он мог меня всё-таки засечь.

Паниковать я не стал, это было не в моих привычках. Вместо этого я двинулся вперёд — раз уж он меня заметил, то пусть смотрит и дальше. Я ссутулился, придал походке расхлябанность и, пошатываясь, двинулся поперёк улицы. При этом набрал в лёгкие воздуха и во всё горло затянул:

— А молодо-о-ого коного-о-она несут с разбитой голово-о-ой!..

Получилось неплохо: громко, хрипло, с хмельным надрывом. В Тульской области, где я рос, тоже хватало угольных шахт, так что в шахтёрском фольклоре я разбирался.

Изображая пьяного работягу, я прошёл, покачиваясь, до ближайшего проулка, и поскорее ввалился туда. Оказавшись вне поля зрения маньяка, я мгновенно отставил представление. Припустил бегом по параллельной улице, обогнул дворы и скоро вернулся к тому самому перекрёстку с обратной стороны.

Щербакова там уже не было, он ушёл.

Я быстро двинулся по тёмной улице туда, куда мы и шли до этого — в сторону ДК. Вскоре впереди показались огни. Возле ДК было по-настоящему светло: у входа горели фонари. В окнах глухо гремела эстрада, а на крыльце толпилась молодёжь. По сравнению с пустыми, как будто вымершими улицами частного сектора здесь бурлила настоящая жизнь.

Я остановился на границе светового круга, укрывшись между ларёчной будкой и стволом раскидистого тополя. Близко подходить я не собирался. Стал методично сканировать взглядом толпу на крыльце и рядом. Щербакова видно не было.

На секунду шевельнулось беспокойство: куда он делся, нырнул в ДК? А вдруг пошёл дальше?

Но тут же я облегчённо выдохнул. Я нашёл его. Маньяк просто натянул на голову шапку с бубоном, из-за чего его силуэт сразу изменился. Он стоял чуть поодаль от компаний, внимательно наблюдая за девушками.

Спустя пару минут Щербаков зашагал к дверям и скрылся внутри дома культуры.

Я решил внутрь не соваться. Сейчас в городе были настороже после серии убийств, на входе и в фойе наверняка дежурили милиционеры и дружинники. Начнут проверять документы, и мне с моим удостоверением и симферопольской пропиской лучше там не светиться.

Решив выбрать позицию получше, я осмотрелся. И скоро нашёл отличное место поодаль, в густой тени от подсобки закрытого на ночь магазина. Позади виднелся чёрный зев узкого проулка, при необходимости будет куда отступить. И, главное, отсюда выход из ДК просматривался как на ладони.

Я засунул руки в карманы куртки и приготовился к долгому ожиданию.

И тут из темноты за моей спиной раздался тихий шорох. Прежде чем я успел обернуться, между лопаток жёстко ткнулось что-то металлическое и весомое. По форме предмета и по характерному двойному щелчку я понял — в спину мне упёрли дуло двуствольного охотничьего ружья.

Глава 14

Металл ствола упёрся мне между лопаток неожиданно и бесцеремонно. Я замер. Страха не было, просто оказалось не до него — сознание мгновенно начало прикидывать действия. Попробовать уйти с линии огня и перехватить оружие? Слишком рискованно. Ружьё позади меня ходило ходуном, передавая лихорадочную дрожь чужих рук. Человек, тыкающий стволом мне в спину, был явно не в себе, и моё резкое движение могло превратить его нервную дрожь в непроизвольный выстрел. К тому же до меня донёсся кислый запах спиртного.

Пришлось остаться на месте и ждать.

— Не шевелись, падла… — пробормотали сзади, голос был глухой, невнятный, и немолодой. — Наконец-то я тебя нашёл. Крадёшься тут, выслеживаешь… Кого ещё убить задумал, сука?

Ствол дрогнул и ткнулся мне в спину сильнее. Сложив всё в уме, догадаться было нетрудно: за моей спиной стоял отец одной из погибших девчонок. Убитый горем мужик, решивший вершить самосуд.

Как нужно действовать, я понял сразу. Опустил напряжённые плечи, чуть повернул голову. Произнёс негромко, уверенным и раздраженным тоном:

— Что здесь происходит? С ума сошёл, мужик, милиции в спину двустволкой тыкать? Опусти ружьё, пока делов не натворил.

Мужик сзади запнулся. В его сопении мне послышалось сомнение. Но отступать он пока не хотел.

— Какая… какая ещё милиция? Врёшь… Ты мне зубы не заговаривай.

— Не дёргайся, тебе говорят, — резко осадил я его. — Сейчас я достану документы. Отведи ствол в сторону. А то бахнешь ненароком с перепугу, сорвёшь нам всю операцию.

Я

Появление красной картонки, а также нужные слова и мой уверенный тон — сработали. Мужик явно засомневался. Он подался назад, ствол стал упираться в позвоночник уже с меньшим нажимом.

Закрепляя успех, я не спеша, без резких движений развернулся к мужику. Рассмотрел его в отсвете фонарей. Передо мной стоял немолодой, крепкий ещё работяга с седыми висками и измученным, серым от горя лицом.

— Убирай уже это, — сказал я, кивнув на ружьё. — Разрешение-то хоть есть?

— Есть… — буркнул мужик хмуро и как-то растерянно.

Он медленно опустил стволы в землю. Глядя в его глубоко посаженные потухшие глаза, я узнал в нём себя. Такого, каким я был там, много лет назад, в прошлой жизни.

— Я из области, — негромко и доверительно заговорил я, тесня его к проулку, в темноту. — Специальная группа. Вижу и понимаю, какое у тебя горе. Но не мешайся здесь, очень тебя прошу. Проводится операция, ты можешь всё испортить, и тогда этот урод уйдёт от расплаты. Мы ведём его плотно, сегодня будем брать.

Мужик растерянно посмотрел в сторону сияющего огнями клуба, переступил с ноги на ногу, не зная, что делать. Было заметно, что он поверил мне.

— Иди домой, отец, — добавил я, мягко подталкивая его в нужном направлении. — Иди. Дальше мы сами.

Он медленно кивнул, соглашаясь. На его плечи словно навалилась вся тяжесть прожитых дней — он как-то резко «сдулся», обмяк и сгорбился. Движением человека, привыкшего исхаживать с ружьём окрестные леса, он забросил двустволку на плечо и, не говоря больше ни слова, исчез в черноте переулка.

* * *

Взглянув вслед этому неожиданному мстителю и переведя дух, я сосредоточился на доме культуры. Людей на освещённой площадке у колонн становилось больше — видимо, танцы подошли к концу. Из дверей повалила толпа. Среди галдежа и весёлых нетрезвых криков компании расходились в разные стороны, следить за всем этим становилось непросто. Группки девчонок сновали туда и сюда, парни крутились рядом, спеша познакомиться с теми, с кем не решились заговорить в зале.

И тут среди сутолоки я засёк Щербакова. Он двигался быстро и целенаправленно. Вскоре он нырнул в темноту неосвещённой улицы. Я тут же устремился за ним.

Через несколько минут быстрого и осторожного преследования я увидел, как он догнал двух девчонок. Маньяк заговорил с ними. Я не слышал слов, но всё они были известны мне и так.

По моему первоначальному плану я должен был перехватить ублюдка ещё до того, как он прицепится к жертвам. Но ничего, это было не критично. Девчонки не станут помехой для того, что я задумал.

Я перешёл на противоположную сторону улицы и, скрываясь в чёрном пространстве за густыми кустами, быстро обогнал эту троицу. Выбрал заранее намеченную точку в проулке и замер, ожидая их приближения.

Через пару минут послышались голоса. Щербаков шёл рядом с девчонками, что-то им рассказывая на ходу. Пора. Я выступил из своего укрытия и, нарочито громко топая ботинками, побежал им наперерез. Я придал голосу простоватую и безобидную интонацию, чтобы никого не напугать раньше времени, и ещё издалека позвал:

— Эй, люди! Мужик, подожди!

Я подбежал к ним. Остановился так, чтобы единственный далёкий уличный фонарь был прямо у меня за затылком. Моё лицо теперь тонуло в глубокой тени, и рассмотреть его в такой темноте было трудно.

— Там… там убийцу поймали! — запыхавшись, выпалил я, переводя дыхание.

Девчонки испуганно отпрянули, а Щербаков замер, недоумённо уставившись на меня. Я мельком оглядел его лицо. В материалах будущего уголовного дела одна из выживших свидетельниц описывала его как симпатичного парня. Так и сказала: «красавчик». Как по мне, никакой он был не красавчик, а обыкновенная мразь.

— О, так это ты, Серёга! — воскликнул я, разыгрывая удивление и хватая его за рукав. — Ни хрена тут не видно в этой темноте, еле признал! Отлично! Там наши мужики схватили этого гада, который девок по городу убивал. Погнали быстрей, помочь надо, а то вырвется!

Я дёрнул Щербакова за рукав, увлекая за собой в проулок. На ходу я мельком оглянулся на девчонок. При слове «убийца» обе они буквально оцепенели.

— Ой, Ленка, побежали отсюда!.. — испуганно пискнула одна из них, дёргая подругу за куртку.

И они обе со всех ног припустили в сторону освещённой улицы. Я успел заметить эту Ленку — невысокая симпатичная девчонка. «Да, Ленка, беги… — подумал я про себя. — Беги отсюда поскорее — и живи дальше. Ты сегодня как будто второй раз на свет родилась».

Взглянув в удаляющиеся спины девушек, я тут же забыл о них. Сентиментальничать будем потом, сейчас для этого точно не время.

Время было совсем для другого.

Я потянул Щербакова за собой, увлекая в один переулок, затем в другой, потом через заброшенный пустырь. Я торопил, подгонял: быстрее, быстрее, не давая ему времени опомниться и начать соображать. На ходу он успел только растерянно пробормотать:

— Слышь, земляк, я тебя что-то не припомню… Ты кто вообще?

Я знал, что Щербаков трудится на шахте, профессия его называлась подземный электрослесарь.

— Я из проходчиков, — бросил я на ходу. — Недавно к вам с пятой шахты перевёлся. Давай, прибавь, уже рядом!

Мы подбежали к полуразрушенному бетонному забору с прорехами и завалившимися плитами. Здесь начиналась территория какого-то неработающего предприятия — поодаль угадывались мрачные очертания пустых корпусов.

— Погоди, а из какой ты бригады? — снова спросил Щербаков, но я резко шикнул на него:

— Тихо! Почти пришли.

Мы нырнули в пролом в заборе, подошли к небольшому кирпичному строению, стоявшему на отшибе. Под обшарпанными стенами валялись куски штукатурки и обломки кирпичей. Со своим узким арочным входом, домишко этот напоминал средневековую часовню, а то и склеп. Это была старая заводская кузница. Днём, когда я обследовал этот район, я нашёл здесь много полезного.

— Что-то тихо… — обеспокоенно прошептал я, показывая на тёмный дверной проём. — Здесь были…

Я первым заглянул внутрь, сделал шаг назад и повернулся к Щербакову:

— Спички есть? — шепнул я. — А то я, как назло, курить бросил. Ну-ка, подсвети.

Строение внутри действительно походило на склеп, окна были наглухо заложены кирпичом. Маньяк неуверенно огляделся, а затем сделал шаг вперёд, переступая порог. Послышался шорох спичечного коробка. Щербаков чиркнул спичкой о коробок, и в его руке заплясал слабый жёлтый огонёк. Свет этот выхватил из темноты всё, что было внутри: ржавую наковальню,

Я стоял у маньяка за спиной, уже сжимая в руках тяжёлую кувалду. Она была припрятана сбоку от входа. Я нашёл её здесь днём, в не лучшем виде. Рукоять была сломана, ударная часть болталась. Я по-быстрому отремонтировал инструмент: отпилил прогнившую верхушку рукояти ножовкой, валявшейся в углу, насадил головку по новой и плотно забил клин обломком кирпича. Проверил: инструмент получился надёжным.

Днём я просчитал здесь каждый шаг: где будет стоять он, откуда буду бить я. Подготовка не подвела.

Маньяк что-то буркнул и стал оборачиваться. Тогда я и нанёс удар. Тяжёлая кувалда опустилась точно на затылок Щербакова. Тот без единого звука рухнул лицом вперёд. Я шагнул в проём, занёс своё орудие снова — и второго удара хватило с избытком.

Бить ублюдка сорок раз, как он сам поступил со своей последней жертвой, не требовалось. Кувалда — это не плотницкий молоток, здесь одного удара достаточно, чтобы закрыть вопрос раз и навсегда. Второй удар был просто контрольный.

Нанося эти удары, я физически ощутил, будто тот седой мужик с двустволкой, потерявший дочь, незримо стоит рядом со мной в этой пыльной темноте. Эти удары был и его ударами тоже. Его — и всех тех, кто потерял своих близких.

Дело было сделано. Рукоять кувалды я протирать не стал, работал в перчатках. Обыскивать труп тоже не имело смысла. При теле милиция обязательно обнаружит молоток, и у следствия сложится чёткая картина. Они проведут обыск: дома и во дворе. Найдут в бочке замоченную плащ-палатку, которую он использовал как подстилку при изнасиловании жертвы, найдут детскую коляску — иногда Щербаков возил её с собой для маскировки, и свидетели это запомнили. Эти вещи сейчас точно там, во дворе: я сам видел и бочку, и стоящую у сарая коляску. А в самом доме оперативники обнаружат золотые украшения, снятые с убитых женщин.

Что же касается того, кто забил маньяка до смерти на заброшенном участке промзоны… Всё будет говорить о том, что сделал это некий мститель местных.

Я покинул кузницу и пошёл по тёмным переулкам.

Охота на довольно ничтожного, но от этого не менее заслуживающего наказания маньяка завершилась успешно. В этот раз не обошлось без шероховатостей. Меня видел отец погибшей девушки, меня могла запомнить спасённая Ленка или её подруга. Но в этом, пожалуй, не было ничего страшного. Милиция начнёт искать кого-то из местных, причём делать это, скорее всего, будет без особого рвения. Версия о народном мстителе покажется всем слишком удобной и правдоподобной.

Ведь о том, как всё произошло на самом деле, никто здесь не может и помыслить.

* * *

Домой я добрался под вечер следующего дня. И едва переступив порог своей холостяцкой комнаты, почувствовал, какая тяжесть навалилась на плечи. Это была не физическая усталость от долгой дороги или мрачного хождения по тёмным переулкам городка Ленинск-Кузнецкий. Нет, это была усталость чисто психологическая.

Я понимал, что мне нельзя расклеиваться. На мне лежала ответственность, трудная миссия — спасение человеческих жизней. Мне предстояло ликвидировать много кого. Впереди меня ждали истязатель детей Головкин по кличке Фишер, некрофил Новосёлов из Душанбе, матёрая киевская отравительница Иванютина (не вполне маньяк, но ничем не лучше маньяка), иркутский садист Кулик — убийца, работавший врачом на «скорой помощи», беспредельщик ночных дорог Колчин и его банда, грабившие и убивавшие таксистов… И немало других. Я должен всех их остановить. И я это обязательно сделаю.

И всё же моральный износ давал о себе знать. В технике есть такой термин — усталость металла. Даже самая прочная сталь от постоянных нагрузок со временем даёт микротрещины. Похоже, нечто подобное сейчас происходило и со мной.

С этим нужно было что-то делать.

Неожиданно я почувствовал острое, почти непреодолимое желание увидеть Наталью. Захотелось просто поговорить с ней, услышать её голос, почувствовать присутствие. Сопротивляться этому порыву было невозможно.

Я накинул куртку и пошёл к её дому.

Но уже у самого здания я резко затормозил. Разум взял верх над эмоциями. Я понял, что в таком состоянии подниматься к ней нельзя. Я сейчас был слишком глубоко погружён в ту грязь, которую только что оставил на заброшенной кузнице. Психологически я всё ещё стоял там, в темноте, с окровавленной кувалдой в руках. Прийти к Наталье в таком состоянии — значит притащить эту невидимую бойню в её чистый и мирный дом. Я побоялся, что она инстинктивно что-то почувствует. Ощутит этот запах смерти, который я сейчас нёс на себе. Мой взгляд, который ещё вчера выслеживал маньяка, мог показаться ей чужим и пугающим.

Нет, сначала нужно было очиститься самому.

Я отступил назад, укрывшись в густой тени кустов сирени напротив дома. Отсюда были отлично видны освещённые окна их квартиры.

В комнате Игорька горел приглушённый свет. Судя по колеблющимся отсветам на потолке, сын смотрел телевизор. На кухне пару раз мелькнул знакомый силуэт тёщи. А вот самой Натальи нигде не было видно. Вскоре свет на кухне погас.

Я постоял ещё немного, неподвижно, держа руки в карманах куртки. Собирался уже уходить, как вдруг к тёмному кухонному окну подошла Наталья. Она словно почувствовала, что прямо сейчас нужна мне. Наталья стояла у самого стекла, глядя на пустую, залитую ночным полумраком улицу. Её лицо, едва различимое в слабом свете уличного фонаря, казалось задумчивым и печальным.

Видеть меня она не могла — я надёжно скрывался в темноте двора, чуть в стороне от дорожки. Я молча смотрел на неё, не отрывая взгляда.

Прошла минута, может, две. На кухне за спиной Натальи внезапно вспыхнул свет — туда кто-то зашёл. Она вздрогнула, отошла от окна, скрылась куда-то вглубь квартиры.

Я тихо сделал шаг назад, сошёл на протоптанную тропинку и зашагал прочь. Этих двух минут мне хватило с избытком. Тяжёлая, давящая усталость, мучившая меня полчаса назад, отступила и полностью исчезла. Внутри снова появилась прежняя уверенность. Я чувствовал себя сильным и готовым ко всему, что мне предстояло ещё совершить в этом времени и в этой новой жизни.

* * *

Я вернулся домой, тихо вошёл в коридор нашей славной коммуналки… И до своей квартиры дойти не успел. Из приоткрытой двери общей кухни тянуло запахом жареного лука и картошки, и оттуда меня окликнули:

— Ваня! Это отлично, что ты пришёл! Заходи.

Я обернулся. У плиты, орудуя вилкой над шкворчащей чугунной сковородой, стоял Аркадий. Лицо его буквально расплывалось в широченной улыбке, сосед мой прямо-таки светился от счастья.

— Ну, Ванёк, ты голова! — восторженно проговорил

Аркадий весело рассмеялся, вытирая лоб рукавом:

— А мне, представь, ещё и нахлобучил. За то, что я, мол, плохо настаивал на своём. Недостаточно жёстко донёс свою позицию руководству. И, главное, говорит, а сам в сторону смотрит — знает, подлюга, чья правда. В общем, Ваня, это победа по всем фронтам. Спасибо тебе и тем твоим, кто там из газеты участвовал. Я-то знаю, что ему из обкома позвонили и оглаской в прессе напугали, мне друзья из главка рассказали.

Я искренне улыбнулся. Приятно было видеть, что наш план с «письмом» сработал идеально.

— Я тут картошечки нажарил — как знал, с запасом, — Аркадий кивнул на сковороду. — Давай посидим. Жены с дочкой дома нет, к тёще в гости уехали на выходные. А одному пить вроде как не дело. Я специально на общую кухню вышел, думал, может, примкнёт кто. И как здорово, что именно ты пришёл!

Отказываться я не стал. Зашёл в свою комнату, достал из холодильника кусок краковской колбасы, немного сыра и половинку серого хлеба. Через пару минут на кухонном столе, покрытом весёлой клеёнкой, образовался скромный, но симпатичный натюрморт. Центром его, как положено, служила бутылка и две гранёные рюмки.

Мы выпили за победу инженерии над глупостью. Закусывать горячей, с хрустящей корочкой картошкой было одно удовольствие.

Аркадий скоро совсем расслабился, захмелел и принялся сыпать историями из своей жизни. Запах жареного картофеля разбудил в нём ностальгию по студенческим годам, по общежитским приключениям.

— Эх, Ваня, картошка — это ведь главная студенческая еда, — щурясь от удовольствия, проговорил он. — Я в Одессе учился, в институте. Разные случаи бывали… На первом курсе у меня в комнате сосед жил, местный, одессит. Парень весёлый и компанейский, но к учёбе совершенно безалаберный. Родители у него были из номенклатуры, при должностях. Но ему это не помогло, завалил зимнюю сессию и вылетел. Родственники его пристроили, посадили водителем к какому-то крупному чиновнику из областного управления. А вот мне после его ухода житься в общаге стало совсем несладко.

Аркадий пригубил рюмку, покачал головой и продолжил:

— Остался я в комнате один. Наша комендантша, вредная такая баба, тут же решила меня из этой уютной двухместной «норки» выселить. Захотела перебросить меня в общую комнату к пятикурсникам — и там, сам понимаешь, никакого житья мне, «перваку», не было бы. А мою освободившуюся комнату она думала отдать двум девкам-старшекурсницам, которые её хорошенько «подмазали». Я уже почти смирился, куда мне против комендантши. И вот бывший мой сосед как-то заехал — и узнал про мою беду. И знаешь, что этот чертяка придумал?

Аркадий заговорщически и хмельно мигнул.

— Начальник, которого Гришка возил на служебной «Волге», оказался мужиком весёлым, в Одессе они вообще все с юмором. Мой товарищ уговорил его помочь бедному студенту, то бишь мне. И вот, представь картину: разгар дня, у крыльца нашего общежития тормозит чёрная номенклатурная «тачка». Из неё выходит этот солидный дядька, в дорогом костюме, с кожаным портфелем. Товарищ бежит в корпус, вызывает меня. И этот важный начальник прямо в вестибюле, на глазах у вытаращившей глаза комендантши, начинает мне улыбаться, жмёт руку, хлопает по плечу. Спрашивает на весь этаж: Как дела, мол, Аркаша? Как учёба? Не обижает тут тебя кто-нибудь из администрации? Если что, мол, ты сразу мне говори, быстро порядок наведём!

Я рассмеялся, представляя себе эту сцену. И совсем не представляя, что рассказ захмелевшего соседа вспомнится мне в другое время — и поможет кое с чем разобраться.

— Да-да! — весело подхватил Аркадий. — Комендантша чуть сознание не потеряла, на стул присела. И с тех пор меня за версту обходила. Вопрос о выселении из комнаты моментально закрылся. Более того, она даже подселять ко мне никого не решалась, боялась! Я сам уже через полгода попросил кого-нибудь подселить, а то скучно одному в комнате-то. Она ещё меня как-то осторожно так спрашивала: «Аркадий, а кем вам тот товарищ из управления приходится?» Я на ходу соврал, что мы с ним по выходным вместе в теннис играем. Она после этого вообще со мною чуть ли не на «вы» разговаривала!

Мы дружно посмеялись ещё. После этого Аркадий рассказывал и другие истории — про одесские пляжи, про чудаковатых преподавателей и про то, как сдавали экзамены по шпаргалкам, спрятанным у кого в рукавах, а у кого в носках или сандалетах. Посидели мы на славу, душевно. Разошлись по своим квартиркам где-то близко к полуночи.

Я засыпал с улыбкой. Накопленное за последние дни напряжение теперь ушло окончательно. К тому же, у меня имелся дополнительный повод для радости. В почтовой ящике я обнаружил сразу три письма — давно не заглядывал, накопились. Это были ответы на мои заказные послания в редакции журналов, со снимками. И ответы эти были положительные.

А утром, едва я переступил порог редакции, улыбаться мне не пришлось. Там на меня навалилось со всех сторон.

Глава 15

На работе, не успел я подняться на наш шестой этаж, меня уже ждала Ирина. Она перехватила меня прямо на лестничной площадке, оглянулась и, не говоря ни слова, куда-то повела. На этот раз мы не прятались за фикусом, а прошли вообще на другой этаж. Ирка выбрала тот, где располагалась типография. Там, где из-за толстых дверей доносился приглушённый грохот печатных машин, нашёлся более укромный уголок.

— Ты, наверное, ещё не в курсе, — заговорила Ирина, перекрикивая этот шум. — Дела плохи. Косогоров наш, мне рассказали, болеет. Потому так долго из отпуска и не выходит. Нет, не то чтобы прямо при смерти, не настолько серьёзно… Но, ходят слухи, что он может уже и совсем не выйти, по состоянию здоровья. Сразу уйдёт на пенсию, не возвращаясь.

Я кивнул и тут же задумался. Новости у Ирки всегда были из первых рук — её хорошая подруга, секретарша Вика, работала непосредственно в приёмной и втихаря делилась с ней всей важной информацией.

— Так что Бойко теперь на коне, — продолжала Ирина, и в её голосе звучала тревога. — Но это дела верхов, а вот что касается нас… Эта сучка Маргарита как-то пронюхала про нашу

Посмотрела мне в лицо, махнула рукой.

— Да, я за всё это и отвечу, так будет правильно. Ну уволят меня, так и пошли они все! Посижу пока дома, пусть мой Воронцов за двоих зарабатывает, у него сейчас вроде, тьфу-тьфу-тьфу, нормально получается. А у тебя и так с Наташкой… это самое… А ещё и без работы остаться, так совсем будет…

Я прервал её. Взял за плечи, заглянул в глаза.

— Нет, Ирка, — сказал я. — Придумала ты тоже… Я на тебя ничего валить не собираюсь. Как раз для мужика занятие, ага — за женщиной прятаться. Разберусь я, не боись. И себя не вини, ты тут вообще ни при чём, это не твой просчёт. Это для меня торпеда, чтобы меня подставить. Иначе бы про то твоё письмо никому и не интересно было бы.

Подкрепив свои слова уверенным взглядом и дружеским пожатием за локоть, я подумал и добавил:

— А с Наташкой у нас, кстати, всё уже нормально.

Сказал, а сам точно так же, как только что это сделала Ирка, проговорил про себя: «Тьфу-тьфу-тьфу».

* * *

Началась утренняя планёрка. Я сидел за столом, имея спокойный и флегматичный вид, хотя был наготове. Время от времени я ловил на себе взгляды Маргариты, уже для меня привычные, исполненные её обычной пустой многозначительности. По лицу Бойко тоже сложно было понять, что именно он задумал — этот карьерный проныра умел держать маску, когда готовил очередную пакость. Впрочем, на самой планёрке ничего экстраординарного я не ждал.

Его и не произошло. Мы с корреспондентом Черных получили задание сделать срочный репортаж о приёмке урожая на пригородной овощебазе. Туда нужно было успеть как можно быстрее, пока машины не разъехались, поэтому мы быстро собрались и покинули кабинет. Планёрка продолжилась без нас.

Мы поехали на овощехранилище под Симферополем. Там вовсю кипела работа, шла приёмка картофеля. Было в этом что-то ироничное: ещё вчера вечером я уплетал его в жареном виде на кухне с соседом Аркадием, а сегодня должен был фиксировать на плёнку в совсем иных масштабах. Я поснимал процесс разгрузки из кузова на поддоны, щёлкнул улыбчивых сортировщиц у конвейерных лент, горы картошки в мешках и насыпом на деревянных настилах.

Дело мы сделали быстро и уже к обеду вернулись в редакцию.

В обеденный перерыв я пошёл в столовую. Взял тарелку борща, хлеба, гарниром к котлете добавил макароны — картофельное пюре брать не стал, картошка в разных видах меня и так утомила. Добавил на поднос стакан компота, после чего устроился за свободным столиком в углу зала.

Я успел съесть борщ и начал второе, когда на стул напротив меня бесцеремонно опустился откуда-то взявшийся Степанов. Положив локти на стол, он подался вперёд и осклабился с таким видом, как будто несказанно рад меня видеть. Потом заговорил — негромко, чтобы его слова не привлекли внимания других обедающих.

— Ну что, Нещадов, — прогнусавил он. — Всё, сегодня время наступило. Хочешь ты или не хочешь, а поговорить нам придется. Вечером мы с Сергеичем к тебе придем. Понятно? Встречаемся на той же лавке, как в прошлый раз. Смыться не пытайся, не разочаровывай нас. Самому же хуже будет.

Он говорил в издевательском, насмешливом тоне. По его румяному лицу было хорошо видно, как он наслаждается моментом своего, как ему казалось, превосходства.

Своим внезапным появлением и этим разговором милиционер Степанов, конечно, немного подпортил мне аппетит. Но показывать ему этого я не собирался. Молча и спокойно выдержал его торжествующий взгляд. Отделил вилкой кусочек котлеты, положил в рот и стал нарочито медленно и с удовольствием жевать.

Такая моя реакция его простоватую радость несколько подпортила. Он посидел ещё немного, мотнул головой и отправился за подносом. Набрав себе еды, опустился он уже за другой столик, не ко мне. Так что дожевал котлету с макаронами и выпил компот я в приятном одиночестве.

Вернувшись на рабочее место, я сел за свой стол. В кабинете никого не было, Пахомов куда-то свинтил. Мой начальник редко выходил из кабинета, но если такое случалось, то назад он возвращаться не спешил. Я механически раскладывал перед собой свежие, ещё пахнущие фиксажем снимки с овощебазы. На фотографиях застыли живописные горы картофеля. Глядя на них, я невольно вспомнил вчерашний ужин с Аркадием, вкус хрустящей картофельной корочки и захмелевший, весёлый голос соседа.

В памяти всплыла история о большом начальнике, который приехал в общежитие на чёрной «Волге» и всех там перепугал. И тут в моей голове забегали мысли. Вчера эта история показалась мне просто забавным анекдотом, но сейчас, после разговора с моим «другом» из ОБХСС, она кое-что мне подсказала. Этот румяный пупс считает, что он здесь сила, а за моей спиной никого нет… Хорошо.

Нужно было показать ему, что он ошибается.

Я полез во внутренний карман пиджака, достал блокнот с телефонными номерами. Быстро пролистал страницы. На букве «Ю» имелось три записи. Две были ещё нещадовские: юрист Евгений Иванович и Юлия (Вадик). Юрист меня не интересовал, что это за Юлия, мне уже довелось узнать и эти ненужные отношения закончить. Третий телефонный номер заносил в блокнот я сам, переписав его с бумажного листка. Листок тот дал мне человек в сером костюме, случайно встреченный на выставке служебных собак ровно неделю назад. Сын пахомовского товарища, мой недавний знакомец.

«Юрий К.» — так был записан у меня этот контакт. Причём под буквой «К» в данном случае имелась в виду не фамилия. Обозначала эта буква или «Контору», или «Комитет». Что это за контора или комитет, да и что вообще за Юрий, мне было понятно. А кому-то другому понимать это было не нужно.

Пару минут я посидел в задумчивости, потом набрал номер. После нескольких длинных гудков в трубке раздался собранный голос:

— Алло. Слушаю, говорите.

— Юрий? Здравствуйте, — произнёс я. — Это Иван Нещадов, фотокорреспондент из «Крымского комсомольца». Помните меня? Пересекались с вами, по медицинской теме. Я обещал позвонить вам, когда будет что сказать. Так вот, теперь у меня есть что сказать. Мы можем

* * *

Рабочий день подошёл к концу. Я не спеша спустился по лестнице и вышел на крыльцо редакции. Солнечный вечер вступал в свои права, на дороге и на тротуарах пролегли длинные тени.

Поодаль, на скамейке, я заметил Степанова и его старшего коллегу. Завидев меня, оба оперативника оживились и подались вперёд. Они явно ожидали, что я послушно побреду в их сторону. Но не так сталось, как гадалось. Едва заметно кивнув им, я размеренным шагом направился в противоположную сторону. Я шёл туда, где у самого тротуара стояла припаркованная белая «Волга».

Навстречу мне из машины выбрался Юрий. Я подошёл ближе, и мы обменялись рукопожатием.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я обещал поговорить со своими знакомыми по поводу того вашего вопроса. Вот, поговорил. Насилу разыскал их телефон, они на Дальний Восток переехали по работе. Кое-как дозвонился, обо всём расспросил. Но их прямой номер я вам дать, к сожалению, не могу. И вот почему. У них недавно, как я узнал от общих знакомых, случились неприятности. Причём такие, специфического свойства… В той истории фигурировали книги, вредные такие книги, если вы понимаете, о чём я говорю… Кажется, это называется «самиздат». А эти люди, так уж вышло, оказались звеном в неправильной цепочке — взяли почитать из любопытства, ну и попали под раздачу. Для них всё в итоге обошлось, но напугались они знатно. Сами понимаете. Так что если вы, именно вы, станете им звонить и расспрашивать… Боюсь, они там на другом конце провода просто в обморок попадают.

Рассказывая всё это, я дважды бросил мимолётные взгляды в сторону скамейки. Тамошняя картина мне понравилась. Сначала Степанов с напарником, заметив, с кем я беседую, втянули головы в плечи и быстро зашептались. А когда я глянул туда во второй раз, от бравых милицейских работников уже и след простыл. Они словно растворились среди теней вечернего Симферополя.

— Понимаю, — вздохнул Юрий, покачав головой. — Что ж, логично… Но скажите, Иван, как это вы догадались о моей служебной принадлежности? У нас ведь, знаете, не принято это афишировать.

— По косвенным признакам, — я развёл руками. — Я всё-таки в журналистике работаю, а там наблюдательность — профессиональное требование. Как и в некоторых других, близких вам сферах.

— Ясно, — Юрий усмехнулся. Настроен он был, как мне показалось, вполне дружелюбно.

— Но я пришёл не с пустыми руками, — продолжил я, полез во внутренний карман пиджака и достал сложенный вчетверо листок бумаги. — Номер телефона профессора, который занимается интересующими вас заболеваниями, мне всё-таки удалось раздобыть. Вот он, пожалуйста.

Я протянул ему листок, исписанный моим аккуратным, по возможности, почерком. Чтобы раздобыть этот номер и прочую информацию, пришлось потрудиться. Сначала я позвонил другу Виктору, спросил совета. Потом засел в центральной библиотеке, листая академические журналы вроде «Бюллетеня экспериментальной биологии и медицины». Дальше стал звонить в Москву — из редакций этих изданий меня перенаправили в Академию медицинских наук, а затем и в НИИ эпидемиологии и микробиологии. Пришлось безбожно врать, представляться сотрудником Министерства здравоохранения, требовать контакты для консультации… Но дело было сделано, и вот, нужный телефон теперь оказался в руках человека, которому он был необходим.

Что ж, ОБХССники бежали, задача выполнена идеально, удовлетворённо подумал я.

Но тут Юрий, пряча листок в карман, небрежно кивнул в сторону опустевшей тротуарной скамейки.

— Иван, а что это за ребята только что тёрлись тут неподалёку? У вас какие-то неприятности с ними?

Я мысленно присвистнул. Надо же, заметил-таки. Сразу видно — квалифицированный кадр, в КГБ дураков на работе не держали. Признаться, он застал меня врасплох. Что мне теперь делать? Врать и отнекиваться перед ним я не стал: решил, что честность будет здесь лучшим ходом.

— Да есть тут один персонаж, — поморщился я. — Надумал личные обиды мешать со служебными обязанностями. Пытается портить мне жизнь, тягаемся с ним понемногу.

Юрий внимательно посмотрел на меня. Во взгляде его проскользнул цепкий, оценивающий блеск.

— Так, может, помочь? С этими деятелями я вполне могу посодействовать. Чтобы не мешали работать сознательным гражданам.

— Не сомневаюсь, — понимающе усмехнулся я. — Но вы, Юрий, сегодня мне, в общем-то, и так отлично помогли.

Юрий секунду помедлил, а затем коротко усмехнулся в ответ. Конечно, он раскусил мой замысел и понял, что я разыграл его втёмную перед конкурирующим ведомством. Мало кому понравилось бы такое использование. Но Юрий, похоже, не был в обиде. Напротив, эта маленькая комбинация его, кажется, немного позабавила.

Впрочем… Насколько его реакция искренна, мне было неизвестно.

* * *

Следующий день на работе выдался без редакционных заданий, никуда ехать не потребовалось. С самого утра я закопался в служебную рутину: заполнял книги учёта и расхода фотоматериалов, оформлял заявки на реактивы и занимался тому подобными «увлекательными» вещами.

В разгар этой бумажной возни в кабинет заглянула Маргарита Щукина. Кивком головы она позвала меня выйти в коридор. Мы отошли к окну рядом с лестничным пролётом.

— Помнишь наш прошлый разговор? — негромко спросила она, внимательно вглядываясь мне в глаза. — Насчёт того, кого нужно поддерживать в редакции и с кем вообще быть? И что ты теперь скажешь? Мне нужно знать сейчас. Скоро здесь начнутся большие изменения, очень большие. Те, кто окажутся не по ту сторону баррикад, сильно пожалеют.

Я прислонился к подоконнику и спокойно посмотрел на неё.

— Разговор помню, — ответил я. — Скажу, что я ни с кем. Я сам по себе.

— Это неправильная позиция, Иван, — недовольно покачала она головой. — В нашем случае так нельзя. Надо выбирать.

— Кто не с нами, тот против нас? — прищурился я с иронией.

— Получается, что так, — вполне серьёзно ответила она.

— Что ж, с кем бы я ни был, — уверенно произнёс я, — но точно не с твоим Бойко. Это ведь он тебя ко мне заслал? Тогда вот так ему и передай.

Маргарита заметно обиделась, сверкнула глазами и вспыхнула щеками.

— Он меня не присылал! — она взмахнула причёской. — Нет, конечно, он в курсе, что я… Но я и сама хотела… — она осеклась, оборвав саму себя на полуслове, и с каким-то странным выражением лица добавила: — Зачем ты это делаешь, а? Ты же толковый мужик, мог бы многого в жизни добиться. А сейчас не видишь и не понимаешь элементарных вещей.

— Спасибо за заботу, Маргарита, — сказал я с лёгкой усмешкой. — Но тебе совсем не нужно обо мне переживать. Устраивай свою жизнь и карьеру так, как сама считаешь нужным. А я уж как-нибудь не пропаду.

— Ну, смотри сам, — неприветливо бросила она. — Не говори потом, что я не пыталась тебе помочь.

После обеда назначили заседание редколлегии. Едва зайдя в кабинет, я сразу подметил одну характерную закономерность. За длинным столом не было ни Паши, ни Самохина, ни Черных — никого из тех людей, кого можно было твёрдо считать сторонниками главного редактора Косогорова. Кого-то из них отправили на выезды, кто-то отсутствовал по другим причинам.

Зато все те, кто спал и видел, как бы выстрелить Якову Яковлевичу в спину, сидели тут как тут. Здесь же собрались и те, кто просто боялся Бойко или был по жизни ему обязан. Маргарита сидела у заместителя главреда по правую руку, с другой стороны примостились Ляпунов и Мануйлов. Пахомов привычно пыхтел с краю стола.

Я сразу понял, к чему всё клонится. Чего-то подобного я и ожидал.

Они набросились сразу, без долгих предисловий. Заседание открылось разбором дела о «подложном письме» Ирины — том, которое она надоумила написать свою тётку, чтобы у меня появился официальный повод поехать в Лозовое.

Ирка поначалу держалась молодцом. Она смело бросилась в бой, сразу взяв всю вину на себя:

— Да, это была моя инициатива! — заявила она, глядя в глаза вцепившейся в неё «стае товарищей». — Я сама всё придумала. Проступок это мой, и спрашивать за него нужно только с меня.

Бойко, сидевший во главе стола, снисходительно ухмыльнулся:

— Не нужно этого ложного благородства, Ирина. Сейчас мы во всём разберёмся. Во-первых, у нас есть Нещадов. Все в редакции прекрасно знают о ваших приятельских отношениях, так что его участие и вина здесь несомненны. А во-вторых, ваша непосредственная начальница, руководитель отдела писем… Надежда Сергеевна халатно пропустила этот фальшивый документ и не проверила факты. Так что она тоже несёт ответственность. И будет наказана по всей строгости.

— Надежду Сергеевну-то за что⁈ — вспыхнула Ирина, подаваясь вперёд. — Она вообще ни при чём! Она не знала ничего!

Я мысленно выругался. Надежда Сергеевна была тихой, прилежной женщиной предпенсионного возраста. Души не чаяла в своей работе, панически боялась любого начальственного окрика и никогда в жизни не получала никаких взысканий. Повесить на неё хоть какую-то вину было не просто несправедливостью, а откровенным свинством. Если бедной женщине сейчас влепят выговор, она просто сляжет с инфарктом. Бойко бил по живому, прекрасно понимая, куда целит.

— Надежда Сергеевна не виновата, — повторила Ирина тихо и растерянно.

— Ну вот тогда сидите тихо и не выступайте, — ледяным тоном осадил Ирину Бойко. — Раз не хотите, чтобы из-за вашего легкомыслия пострадали заслуженные люди.

Ирка хотела что-то сказать, но только бессильно опустила плечи и замолчала.

В кабинете повисла тяжёлая тишина. Бойко обводил взглядом присутствующих, его приспешники переглядывались, готовя свой следующий ход. И Бойко не стал медлить, набрал в рот воздуха и уже поднял палец, собираясь продолжать явно спланированное действо.

Тогда я рывком поднялся со своего стула.

— Разрешите, Артур Валентинович, — негромко, но так, что все сразу повернули головы в мою сторону, перебил я заместителя главреда. — Вы зря тратите время. Вся вина за эту историю лежит исключительно на мне.

Бойко удивлённо приподнял брови.

— Вот как, Нещадов? И в чём же выражается твоя вина?

— В том, что вся эта схема с письмом это моя придумка, — спокойно соврал я, глядя ему прямо в глаза. — От начала и до конца. Ирина лишь выполнила мою просьбу. А Николай Тищенко, ради которого всё это затевалось, Ирине действительно приходится двоюродным братом. Но для меня он — товарищ детства. Мы вместе росли, и когда у него случилась беда, я просто не мог остаться в стороне. Я попросил тётку Ирины помочь с письмом, чтобы организовать эту командировку. Так что Ирина здесь совершенно ни при чём. И тем более — Надежда Сергеевна. Спрашивайте за всё с меня.

Ирка от такого поворота вылупила на меня глаза и уже подскочила, чтобы громко и яростно возразить. Я строго посмотрел на неё, показывая взглядом: спокойно, сиди тихо, так надо. Налетев на этот мой взгляд, она два раза моргнула — и плюхнулась обратно на стул.

Я перевёл взгляд на Бойко и стал ждать ответного хода моих оппонентов.

Глава 16

Когда я так спокойно признал вину и сам предложил применить ко мне дисциплинарные меры, среди присутствующих пробежало лёгкое замешательство. Мои противники явно настраивались на долгую борьбу, ожидали яростного сопротивления и оправданий. А тут победа сама, без боя, упала прямо к их ногам.

Бойко сориентировался первым. Его удивление сменилось холодным торжеством. Он откинулся на спинку стула и многозначительно произнёс:

— Что ж, Нещадов, это хорошо, что ты признаёшь своё прегрешение. Но если ты рассчитываешь этим запоздалым признанием заслужить себе снисхождение, то тут ты просчитался. Слишком много за тобой в последнее время накопилось разного рода проступков. Одни твои систематические прогулы чего стоят.

Я мысленно отметил, что здесь Бойко нащупал моё слабое место. Все те отгулы, которые я брал для своих поездок, он при желании мог превратить в прогулы без уважительной причины. Стоит ему поднажать на кадровицу, и та, испугавшись гнева будущего хозяина редакции, согласится переписать все документы задним числом. Похоже, в этот раз Артур Валентинович решил сковырнуть меня всерьёз. Слишком активен я был в последнее время, стал для него просто костью в горле. А ставка была высока, на кону стояло кресло главного редактора.

— К своей непосредственной работе, — продолжал нагнетать Бойко, — ты относишься по остаточному принципу. Для тебя гораздо важнее какие-то другие, посторонние занятия. Ты, как все мы видим, очень хочешь сделать себе имя в центральной прессе. Что ж, это, в общем-то, не запрещено. Но только не за счёт же своей основной работы в нашей газете!

Заместитель главного редактора сделал паузу, давая присутствующим прочувствовать весомость его слов. Затем продолжил с ещё большим нажимом:

— Но дело не только в этом. Ты постоянно допускаешь своевольное поведение, грубо нарушаешь служебную субординацию, пытался здесь, в этих стенах, покрывать нарушения дисциплины среди других работников. Во время твоих выездов на репортажи постоянно происходят какие-то странности. Дошло до того, что из-за тебя сюда, в редакцию, приходила милиция с проверкой. Одно это чего стоит! И чем вся эта история ещё закончится, мы не знаем. Подобные инциденты бросают тень на всё наше уважаемое издание.

Бойко медленно обвёл взглядом собравшихся. Слова и аргументы его было несправедливыми, притянутыми за уши и раздутыми. Но ни о какой справедливости здесь речи не шло. Всё было решено заранее, а это заседание являлось просто ширмой.

— Очень, очень много за

Он выждал театральную паузу, наслаждаясь моментом.

— В связи с этим принято решение уволить Нещадова из нашей редакции. Кто «за»?

В кабинете повисла тишина, но лишь на секунду.

— Я против! — звонко выкрикнула Ирка, вскакивая с места.

Но на её отчаянный протест никто не обратил внимания, права голоса на этом заседании у неё не было.

Члены редколлегии стали нерешительно переглядываться. Все прекрасно понимали, что происходит грубое нарушение регламента: на собрании не было и половины тех, кто должен был здесь присутствовать. Но сидевшие за столом слишком хорошо знали, что Бойко устроил всё это не просто так. Один за другим они начали поднимать руки.

— Я… я против, — тихим, трагичным шёпотом произнесла ответственный секретарь Ольга Геннадьевна. Но её слабый голос потонул в общем шорохе, и на неё никто не обратил внимания.

Маргарита сидела с ровной спиной, глядя прямо перед собой. Свою руку она пока не поднимала, но по её позе было ясно: если её голос окажется решающим, она проголосует «за» без малейших колебаний.

Я перевёл взгляд на Пахомова. Коллега-фотограф избегал смотреть мне в глаза. Я прекрасно понимал, какие двоякие чувства он сейчас испытывал. С одной стороны, моё увольнение сулило ему проблемы. Придётся работать, не то чтобы за двоих, просто — придётся работать, а он от этого совсем отвык. Пока найдут нового человека, а потом ещё и возиться с его обучением. Но с другой стороны… Ну не любил старик Пахомов своего коллегу и подчинённого Нещадова. Завидовал энергии, лёгкости на подъём и таланту, и ничего не мог поделать с этой удушливой завистью. И сейчас, хоть он и держал руки на столешнице, на его лице явственно проступало злорадное удовлетворение.

Впрочем, чьи-то единичные «за» или «против» уже не имели никакого значения. Бойко полностью контролировал послушное большинство.

— Что ж… — протянул он, окинув взглядом поднятые руки и готовясь зафиксировать принятое решение.

И тут дверь кабинета шумно и резко распахнулась. В проёме появился человек.

Он был высок, чуть сутул, в своём неизменном, слегка мешковатом сером пиджаке. Лицо его привычно светилось добротой, но сейчас к этой доброжелательности примешивалась изрядная доля иронии. Человек остановился на пороге и окинул взглядом притихших за столом членов редколлегии — так взрослый смотрит на не в меру расшалившихся детей.

Своим открытым взглядом, добрым прищуром и всей манерой держаться он неуловимо напоминал ведущего телепередачи «В мире животных» Николая Дроздова.

Это был главный редактор газеты «Крымский комсомолец» Яков Яковлевич Косогоров.

* * *

— Что, не ждали? — раздался в кабинете раскатистый и бодрый голос главного редактора.

Конечно, его здесь никто не ждал. То, что произошло в следующую минуту, нужно было видеть. По лицам присутствующих казалось, что они прямо сейчас готовы сорваться с мест и рвануть наутёк. Пахомов съёжился так, словно собрался залезть под стол, да он уже наполовину скрылся под деревянной столешницей. Маргарита застыла с таким выражением лица, будто проглотила ежа. Все разом, с немым призывом о помощи, уставились на своего предводителя.

Сам Бойко оцепенел ещё больше других. Он глядел на вошедшего широко распахнутыми от изумления глазами. Рот его приоткрылся, в застывшем взгляде читалось полное замешательство.

Впрочем, уже через пару секунд заместитель главного редактора взял себя в руки. Он вскочил, едва не опрокинув стул, и быстрыми шагами направился навстречу вошедшему. На ходу он натягивал на лицо самую приветливую и льстивую улыбку, на какую только был способен.

— Какой сюрприз, какая приятная неожиданность! — запричитал он, раскидывая руки для объятий. — С выздоровлением вас, дорогой Яков Яковлевич! Как мы рады!

Тут и остальные прихлебатели Бойко, точно повинуясь невидимой команде, одновременно подскочили со своих мест. Кабинет наполнился восторженными возгласами. Все бросились выражать свой восторг так бурно, что вокруг Косогорова образовалась небольшая, но плотная толпа.

Я же на всё это смотрел совершенно спокойно. Появление главреда не стало для меня сюрпризом — я прекрасно знал, что он придёт. Ещё до обеда мне позвонил коллега Самохин. Он вкратце посвятил меня во все детали назревающих событий.

Яков Яковлевич Косогоров только с виду казался мягким, простодушным добряком. На самом деле он был опытным руководителем и искушённым кабинетным бойцом. Он прошёл суровую школу выживания в партийной прессе. Косогоров давно раскусил амбиции своего заместителя и вовсе не собирался отдавать кресло главного редактора без боя.

Вся сегодняшняя акция Бойко была тонко и технично спровоцирована самим Косогоровым. Он намеренно пустил по редакции и партийным кулуарам слух о своей болезни. Более того, его влиятельные друзья в высоких кабинетах помогли распространить информацию о том, что главред якобы потерял поддержку сильных мира сего и его вот-вот отодвинут от руководства. Бойко и те чины, что стояли за его спиной, приняли эту наживку за чистую монету и скомандовали «полный вперёд».

Самохин во время нашего быстрого разговора намекнул мне на эти комбинации. Тогда я и сообразил, как нужно вести себя на сегодняшней редколлегии. Моё признание вины заставило Бойко и компанию поверить, что победа близка. Тем тяжелее было теперь им осознавать, как всё обстоит на самом деле.

Со своим спешным судилищем Артур Валентинович угодил в неслабую ловушку. По сравнению с опытным Косогоровым он выглядел глупым щенком, решившим зарычать на старого льва. Ему не просто не удалось по-быстрому провернуть дело с моим увольнением. Он полностью раскрыл себя и наглядно показал главреду, кто именно в редакции готов предать своего старого руководителя. Это был сокрушительный провал, тщательно выстраиваемые планы рухнули в один миг.

— Так что это у вас тут за собрание? — добродушно поинтересовался Косогоров, проходя к главе стола. — Надеюсь, никаких судьбоносных решений не принимаете? Кадровых, например. Хотя… здесь ведь даже кворума нет, так что…

Главный редактор мимоходом взглянул на меня и едва заметно, всё понимающе усмехнулся.

— Ну что вы, Яков Яковлевич, ни в коем случае! — заискивающе запротестовал Бойко, нервно теребя свой розовый галстук. — Как же мы можем без вас… Я бы никогда не взял на себя такую ответственность…

Вид у него в этот момент был настолько жалким, что его соратники по заговору старались смотреть куда угодно, только не на него.

Но в какой-то момент, когда суета вокруг Косогорова немного улеглась, я поймал на себе мимолётный взгляд Бойко. В его глазах плескалось столько ядовитой злобы, что сомневаться не приходилось: за сегодняшнее публичное унижение этот человек

Этот его взгляд я, конечно, спокойно выдержал. Но было понятно, что впереди газету ждут очень непростые времена.

* * *

На работе ещё предстояла долгая и непростая борьба, но пока что тучи над моей головой разошлись. А на следующий день произошло ещё одно приятное событие. Я и подумать не мог, что встреча со Степановым когда-нибудь сможет доставить мне такое искреннее удовольствие. Но жизнь — штука непредсказуемая, и в этот раз вышло именно так.

Всё случилось, как это у нас с ним часто бывало, в столовой на улице Кирова. Я уже пообедал и шагал по коридору обратно к выходу. Вдруг навстречу мне показалась знакомая коренастая фигура.

В отличие от прошлых разов, когда он так уверенно преграждал мне путь, теперь милиционер повёл себя иначе. Его былое величие куда-то делось. Он изменился в лице и попытался прошмыгнуть мимо меня, укрываясь за спинами двух шедших впереди полноватых тёток в рабочих халатах. Степанов делал вид, что мы вообще не знакомы.

Но я не собирался упускать такой отличный момент.

— Эй, Степанов, не спеши так, — негромко окликнул я его. — Котлет в раздаче ещё много, да и кефира хватает. Всё без тебя не съедят, не переживай.

Степанов скривился, как от зубной боли. Он неохотно отделился от стены и подошёл ко мне.

— У тебя с твоим старшим коллегой ко мне вроде намечался важный разговор? — сказал я. — Я тогда вечером честно пришёл на нашу лавочку, а вы почему-то ушли. Что-то случилось?

Степанов упорно избегал смотреть мне в глаза, разглядывая носки своих начищенных туфель. Выглядел он как побитая собака.

— Да ладно тебе, чего ты начинаешь, — глухо буркнул он, шмыгнув носом. — Мы же не знали… Сказал бы сразу, что ты там… ну, сотрудничаешь… Мы бы и не стали…

— Я не то чтобы сотрудничаю, — честно ответил я, сдерживая усмешку. — Просто… общаюсь иногда… с людьми.

— Ясно, — буркнул Степанов.

На самом деле никакой ясности в его голове сейчас не было, откуда ей там взяться. Но главная мысль, что меня теперь нужно обходить десятой дорогой, там наверняка отпечаталась поперёк его единственной извилины. И вот это для него теперь было неоспоримым фактом.

Я посмотрел на его унылую физиономию — и понял, что не могу отказать себе в удовольствии. Я решил слегка отплатить ему за все те неприятности, что он успел мне доставить.

— И раз уж мы заговорили, — доверительно продолжил я, сделав шаг ближе, — давай расставим все точки над «и». Мне тут показалось, что твоё нездоровое служебное рвение в отношении меня было вызвано одной ошибочной мыслью. Я ведь не сразу это сообразил. Тебе, насколько я могу судить, нравится одна девушка из нашей редакции… И ты почему-то решил, что я здесь твой главный соперник. Вот и попёр на меня со всем своим азартом. Так вот, спешу тебя заверить: на самом деле всё совсем не так. Она мне давно не нужна. Я сам теперь не понимаю, что я в ней находил такого особенного. Понтов и самомнения там целое море, а на поверку — бревно бревном. Так что, если тебе нужно — забирай, я не претендую.

Я взглянул ему в лицо: всё, мол, понятно?

Степанов остался стоять посреди коридора. А я развернулся и лёгким шагом направился к выходу на солнечную улицу.

* * *

Я вернулся в кабинет, уселся за стол. Но как следует насладиться воспоминанием о том, как физиономия Степанова становилась то бледной, то пунцовой, у меня, к сожалению, не получилось. На столе затрезвонил телефон.

Я снял трубку. Из неё раздался голос Виктора, глухой, тревожный, сразу настраивающий на то, что хороших новостей ждать не следует.

— Надо встретиться, срочно, — сообщил мой друг. — Сегодня в семь вечера буду у тебя.

Я сказал, что буду ждать. Расспрашивать подробней не стал, было понятно, что тема у него не для телефонных бесед. Он повесил трубку, и внутри у меня зашевелились плохие предчувствия. День полнился событиями, как корзина грибами.

В семь часов в дверь моей квартиры постучали. На пороге стоял Виктор, а за его спиной, переминаясь с ноги на ногу, выглядывал Эдик. Оба были мрачнее тучи. Я посторонился, молча впуская их внутрь. Выглянул посмотреть, не притаился ли в коридоре ещё и Боря, но того не было.

— Проходите к столу, уважаемые сэры. Чаю налить? — спросил я, пытаясь разрядить обстановку.

— Не надо чая, — отозвался Виктор.

Они сели на стулья. Эдик откинулся на спинку и уставился на стену. Виктор вздохнул, потёр ладонями лицо и посмотрел на меня усталым и непривычно подавленным взглядом.

— В общем, так, Ванёк, — тихо проговорил он. — Я должен кое-что рассказать… В смысле, признаться… Помнишь, неделю назад я звонил, сказал, что уладил все дела с урками через своего знакомого? Что эта шобла от нас отцепилась?

Я молча кивнул, уже понимая, к чему он ведёт.

— Так вот, всё было не совсем так, — признался Виктор и невесело усмехнулся. — Вернее сказать, совсем не так… Ничего я не улаживал. Я просто решил отдать им эти чёртовы деньги. У меня было там кое-что, откладывал на «Москвич»… Подумал, ну что машина — потом ещё соберу, а тут надо решать. Вышел на того типа, Полоза, встретились. Он выслушал, сказал, что это, мол, правильно. Но сам брать деньги отказался. Сказал, что пришлёт своего человека, курьера.

Я прикрыл глаза, чувствуя, как внутри закипает глухая злость. Мне всё уже было понятно.

— Я встретился с этим курьером вчера, на рынке, у тумбы объявлений, — продолжал Виктор, глядя в сторону. — Отдал всё, в конверте. А вечером мне домой позвонил Полоз. Спросил: я что, мол, передумал? Мол, его курьер прождал на месте, но к нему никто не подошёл. Я попытался объяснить, описал того парня… Но Полоз и слушать не захотел. Сказал, что я его за дурака держу, ну и всё такое…

Он длинно выдохнул, качнулся на стуле.

— Вот такая моя история, Ванёк. Я думал, там действительно с понятиями люди. А оно вот как… Это что же, они нас теперь бесконечно доить собираются? И что нам делать? Как быть?

Он посмотрел на меня с так, что мне стало не по себе. Ни я сам, ни прежний Нещадов никогда не видели Виктора таким. Сильного, уверенного в себе мужика, хирурга, буквально прижало к земле от бессилия и стыда.

Я понимал, почему он пошёл на это в одиночку. Виктор чувствовал себя виноватым перед

Тут в разговор неожиданно вмешался Эдик. До этого он сидел и рассматривал ногти, а теперь поднял голову и посмотрел на нас с непонятным выражением на лице.

— Ребят, а я это… — тихо проговорил он, бестолково усмехнувшись. — Я тоже решил деньги отдать. Занял у родственников, раз деваться некуда. И принёс…

Мы с Виктором одновременно вздрогнули и уставились на него во все глаза. Я почувствовал, как мне резко плохеет.

— Куда принёс, Эдик⁈ — севшим голосом спросил Виктор, подаваясь вперёд на застонавшем стуле. — Ты что, тоже им отдал?

— Не, не! — испуганно замахал руками Эдик, заметив наши перекошенные лица. — Сюда принёс! Вот они, здесь…

Он торопливо полез во внутренний карман куртки, достал оттуда купюры и с тихим шелестом положил их на стол.

Мы с Виктором одновременно и шумно выдохнули. Деньги, слава богу, были целы. Тысяча шестьсот рублей, полная сумма за всех четверых.

Надо же, подумал я, глядя на лежащие на столе разноцветные бумажки. Даже не отличавшийся особой решительностью Эдик в этот непростой час решил прикрыть собой всех. Тоже, оказывается, мучился чувством вины. Понимал, что вся эта гадостная история закрутилась во многом из-за его дурацкой выдумки об избиении в Старом городе.

— А Боря? — спросил я, переводя дыхание. — Что с Толстым? Он-то хоть не решил расплатиться с уркаганами втайне от остальных?

Вопрос повис в воздухе. Боря ведь тоже считал себя виноватым — ведь именно он навалял той малолетней шпане, которую к нему подослали для провокации. Что, если он сейчас тоже ищет деньги? Или уже нашёл…

— Я думал и его позвать, конечно, — сказал Виктор. — Не получилось дозвониться.

Тут я вспомнил, как отдавал Толстому долг в сто рублей. Он тогда как-то невесело обрадовался, сказал, что это как раз кстати…

Додумать свою мысль я не успел. Из коммунального коридора донёсся резкий звон общего телефона.

Я сразу поднялся. Я уже привык, что в этом доме по вечерам телефон звонил только по мою душу. Разница случалась лишь в том, снимал я трубку сам или меня подзывала туда, успев раньше, соседка Захаровна.

Я вышел в коридор, отметив, что старушка сегодня что-то филонит. Снял трубку, прижал её к уху.

— Алло.

— Иван? Ваня, это ты⁈ — из мембраны раздались прерывистые и захлёбывающиеся интонации, я узнал голос Бориной «мамани», тёти Зои. — Господи, Ванечка, беда у нас!

Послышались всхлипы.

— Борю… Борю в милицию забрали! — смогла наконец выговорить мама нашего друга.

— Тёть Зоя, пожалуйста, успокойтесь, — проговорил я, чувствуя, как внутри всё каменеет. — Что случилось? Откуда забрали?

— Прямо с работы, с хладокомбината! — объяснила она, давясь слезами. — Мне его товарищ сказал, Саня, из бригады. Говорит, дефицит какой-то там у них со склада пропал, много, и Борю подозревают. Он, конечно, приносил домой понемножку, но не больше, чем другие же… А тут… Что мне делать, Ваня? Его же в тюрьму могут посадить…

— Тёть Зоя… — сказал я и замолчал, соображая.

Что там случилось у Толстого, я не знал. Но догадаться было несложно. Боря, судя по всему, тоже решил раздобыть нужную сумму — чтобы выручить всех нас, своих друзей. И вот, перестарался.

— Постарайтесь успокоиться, тёть Зоя, — как можно убедительней произнёс я. — Не плачьте. Я сейчас приеду к вам. Мы все приедем, Виктор и Эдик как раз здесь, у меня.

На том конце провода благодарно всхлипнули.

— Я во всём разберусь, обещаю вам, — добавил я. — Всё будет хорошо.

Я положил трубку на рычаг.

В пустом коридоре коммунального дома воцарилась тишина. Я повернулся и медленно пошёл обратно в свою комнату. Там меня ждали мои растерянные друзья. Третий мой друг был не здесь, но он тоже ждал моей помощи.

Глава 17

Так вляпаться мог только Боря Толстый.

Когда стало известно, что именно случилось, эта мысль крутилась у меня в голове безостановочно. Это было бы даже весело — если бы наш друг не сидел теперь в комнате с решётками на окнах. И ему отчётливо не грозило бы загреметь в места не столь отдалённые на срок до четырёх лет.

Узнав о том, что Борю поймали на каком-то воровстве и прямо с работы увезли в милицейский участок, мы сразу понеслись к его маме. Выскочили на улицу, довольно быстро поймали такси. У Эдика был полный карман денег, теперь это пригодилось. Виктор прыгнул на переднее сиденье и показывал таксисту дорогу. Через пятнадцать минут мы уже звонили в обитые коричневым дерматином знакомые двери.

Тётя Зоя открыла, и из квартиры повеяло запахом корвалола.

— Ребята…

Глаза у Бориной мамы были красные, лицо припухшее и в слезах. Рассказала она только то, что нам было известно и так: ей позвонил Борин товарищ Саня и сообщил, что Толстого забрали. Подробностей она не знала. Что было ещё хуже, не знала она и того, где нам отыскать этого Саню.

Впрочем, мы и не рассчитывали узнать здесь много. Приехали больше для того, чтобы поддержать. Пусть увидит, что друзья Бори не бросили его в беде и уже начали действовать. От этого тётя Зоя хотя бы немного успокоилась.

— Но он ведь не вор? Скажите, не вор? — со слезами в голосе спросила она у самого порога, когда мы уже уходили.

— Конечно не вор, тёть Зоя, — уверенно ответил я, мягко тронув её за локоть. — Боря правильный парень. Мы во всём разберемся и вытащим его, обещаю вам. Ложитесь отдыхать и ни о чём не волнуйтесь.

Сам подумал: нет, не вор — по крайней мере, не в этот раз. Он пошёл на это ради друзей, пытаясь в одиночку раздобыть немалую сумму для бандитского откупа.

Такси ждало у подъезда. Мы позапрыгивали на сиденья и полетели к хладокомбинату.

Машина затормозила перед проходной. Большие ворота были закрыты, но в окошке горел тусклый свет. На наш стук дверь приоткрылась и оттуда настороженно выглянул вахтёр с седыми усами. Узнав, что нам нужно, он помотал головой:

— Нету их, разошлись уже.

Из-за ворот, как будто подтверждая его слова, гулко залаяла собака.

Мы отошли от проходной и встали у бетонной стены, решая, что делать дальше. Вариантов было немного. Можно было попытаться выяснить адрес того самого Сани из Бориной бригады — у сторожей на вахте либо у кого-то из вечерней смены, если такая здесь есть. Или же не терять времени и сразу лететь в районное отделение милиции, куда

Я склонялся к тому, чтобы ехать райотдел. Мнения разделились, Виктор с Эдиком заспорили. Я постоял, слушая их аргументы, потом подал им знак затихнуть. Сделал пару шагов вдоль стены комбината, прислушиваясь. Неподалёку, за углом, раздавались чьи-то приглушённые голоса.

Стараясь не шуметь подошвами по гравию, мы пошли на звук. Завернули за угол. Разговор доносился из густых зарослей кустарника, который рос по берегу речки, что текла вдоль комбината. Мы остановились и прислушались. Скрытые темнотой и кустами, там приглушённо спорили какие-то мужики.

— Да он ведь по-умному всё делал, прямо с вагона брал! — горячо доказывал один из них. — Специально, чтобы и бригаду нашу, и вас, кладовщиков, под монастырь не подвести.

— Зато попался он совсем не по-умному! — недобро отозвался другой, хриплый голос. — И теперь из-за него мы все тут под колпаком.

— Так что теперь, топить его прикажешь? Это же неправильно, не по-человечески!

— А ты чего вообще лезешь не в своё дело? — прикрикнул хриплый. — Твоё дело — ящики таскать да помалкивать. Меля твой сам дурак, сам виноват! Если завтра проверка пойдёт, мне первому хана настанет. Я из-за его дурости свою шею в петлю совать не собираюсь. Или вы с ним на пару это затеяли, а?

Я сразу понял, что речь идёт о Боре. Его фамилия Мельник, и на комбинате все звали его просто Меля.

Переглянувшись с Виктором и Эдиком, я сделал знак рукой, и мы решительно вышли из-за угла.

За кустами, прямо на берегу речки, сидела компания из четырёх человек. Место здесь было укромное, закрытое от чужих глаз. На плоском камне светлела в сумраке газета, сверху виднелся джентльменский набор: бутылка, стакан, хлеб, плавленый сырок и порезанный кусок колбасы.

При виде трёх наших силуэтов, внезапно выросших из темноты, компания испуганно замерла.

— Менты… — потерянно прошептал один. — Опять, да что ж это такое сегодня…

Другой, сидевший с краю, подался назад, едва не прыгнув в воду ручья.

Но, быстро присмотревшись, я узнал говорившего. Это как раз и был Саня, парень из Бориной бригады. Толстый познакомил нас, когда я приезжал сюда с Пашей делать репортаж.

— Спокойно, мужики, это не менты, — сказал Саня, тоже узнав меня. — Свои. Садись обратно, Колюня, не суетись.

Я повернулся к Виктору и Эдику:

— Вот он, Саня. Тот, который тёть Зое звонил.

Присмотревшись, я узнал и другого, полноватый мужик лет пятидесяти был старший кладовщик. Остальных двоих я тоже смутно помнил по съёмкам на комбинате.

— Привет, Саня, — я подошёл ближе. — Рассказывай, что тут у вас стряслось. Мы только что от Бориной мамы, она вся в слезах.

Саня замялся, бросив взгляд на кладовщика и других своих товарищей.

— Давай без секретов, Санёк, — поднажал я. — Мы Борьку выручать пришли. Так что говори как есть.

— Ладно, чего уж теперь, — вздохнул Саня. — Паршиво всё вышло. Меля сегодня собрал тут кое-что, упаковал в мешок и перекинул через заднюю стену, вон там, — он показал рукой себе за плечо. — А когда пошёл через проходную, чтобы этот мешок снаружи подобрать, то — всё, пропал и назад не вернулся. А вместо него на территорию менты нагрянули. Они о чём-то побазарили с начальником цеха у него в кабинете, а потом пошли и опечатали два холодильных склада. Мы потом узнали, что дело именно в Боре. Выходит, его прямо там, у стены, с поличным и взяли. Нас сегодня никто не трогал и не опрашивал, завтра с утра, видимо, начнут таскать. Вот и всё, что мы знаем.

Рассказ Сани оставлял по себе много непонятного. Но в целом всё было плоховато.

— А о чём вы тут сейчас так громко спорили? — спросил я, глядя на притихшего кладовщика. — Мы случайно услышали.

Кладовщик как-то набычился, зыркнул на меня из мрака недовольным глазом. Он поднялся и отряхнул штаны. Буркнул:

— А вот это уже не ваше дело. Меньше знаешь — крепче спишь.

Потом протиснулся плечом между мной и Виктором и быстрым шагом потопал по тропинке. Двое грузчиков переглянулись и поспешно направились следом за ним. Саня, виновато взглянув, пошагал туда же.

Мы остались у реки одни.

— Что думаете? — спросил Виктор, лицо его в темноте осветилось красным огоньком сигареты.

— Думаю, с этими мы ещё поговорим, — ответил я. — А сейчас надо ехать в райотдел.

Туда нам действительно нужно было поторопиться.

* * *

В отделение мы ехали на том же такси. Фары шарили по пустым дорогам, светофоры тревожно моргали нам вслед своими жёлтыми глазами. Я вытащил из кармана предусмотрительно захваченный галстук и, орудуя локтями в тесноте салона, принялся его завязывать. Потому что внешний вид значит много: и 1985 году, и в любом другом.

Подъехали к райотделу, это было двухэтажное здание из серого силикатного кирпича. На входе, за перегородкой, восседал дежурный. Увидев нашу компанию, он нахмурился и отказался нас пускать. Пришлось прижать к стеклу удостоверение «Крымского комсомольца», тогда он, поворчав, принялся крутить диск своего телефона. Потом он что-то буркнул в трубку и сказал ждать.

Вскоре по лестнице сбежал молодой лейтенант, ушастый и коротко стриженный.

— К кому? К Мельнику? — спросил он, и на его лице проступило какое-то неуместное веселье. — Надо же, у него и группа поддержки есть, целая делегация! Кто бы мог подумать.

Нас провели в кабинет к главному на сегодня — дежурному по отделу, плотному капитану с мешками под глазами. В помещении стоял запах сигаретного дыма. Ещё в такси мы договорились, что вести разговор буду я, а ребята просто создадут весомый фон.

Я представился, показал удостоверение и кивнул на друзей:

— Это со мной Виктор, врач-хирург, и Эдуард, представитель администрации консервного завода.

Капитан выслушал, хмуро изучая наши лица.

— Так… — он потёр переносицу. — А почему из консервного, если задержанный с хладокомбината? Да и присутствие прессы с медициной мне не совсем понятно. Гражданин Мельник — он вроде не знаменитость, не народный артист… Да и больным совсем не выглядит.

Приведший нас сюда лейтенант не уходил, он прислонился к косяку двери и наблюдал с явным интересом.

Я пояснил, что мы здесь не по редакционному заданию и не по служебной надобности. А как старые друзья Бориса.

— Ах, друзья… — протянул капитан.

От моих слов он заметно расслабился и откинулся на спинку стула.

— Ну, что я могу сказать, не повезло вашему товарищу, — продолжил он. — Совершил кражу социалистической собственности, взят с поличным прямо на месте преступления. Сумма там, судя по всему, серьёзная. Отвертеться от тюрьмы ему будет крайне непросто. Советую вам как друзьям подыскать ему хорошего адвоката. Может, его стараниями

— Да и то вряд ли, — вставил лейтенант, чему-то ухмыляясь.

Капитан взглянул на него с явным неудовольствием, но промолчал.

— Можем мы с ним поговорить? — спросил я. — Буквально пять минут.

— Конечно можете, — флегматично кивнул капитан, — но только завтра. Порядок такой.

— Давайте сегодня, — попробовал я настоять, глядя ему в глаза. — Раз мы уже здесь. Пять минут, больше нам не надо.

Капитан выпрямился и покачал головой. Мы переглянулись.

— Послушайте, — заговорил Виктор своим «докторским» голосом. — Борис рабочий человек, не судимый, У него отличные характеристики, на учёте нигде не состоит. К чему такое отношение?

Эдик шагнул вперёд и твёрдо кивнул, поддерживая товарища.

Капитан вздохнул. Он задумался, подбирая слова, но тут подал голос лейтенант:

— А к нему только такое отношение и будет, — он усмехнулся и многозначительно ткнул пальцем в потолок. — Дело-то под личным контролем…

Капитан на этот раз уже открыто разозлился. Он резко повернулся к подчинённому:

— Лейтенант, свободны! Идите, занимайтесь своими делами!

Тот обиженно отвернулся и шагнул на выход.

— Что это он имел в виду? — поинтересовался Эдик, когда дверь за лейтенантом закрылась.

— Ничего! — отрезал капитан.

Он повернулся к нам. Настроение у него окончательно испортилось.

— Всё, товарищи друзья задержанного. Завтра приходите. С утра назначат следователя по этому делу, с ним и побеседуете. Разговор окончен.

— Записку можно передать? — спросил я.

— Нет.

— Хотя бы это возьмёте для него? — Виктор вытащил из кармана пачку «Космоса».

— Не возьму.

Мы втроём хмуро уставились на него. Капитан посопел и неохотно взял сигареты. Эдик сунул ему и свою пачку «Ту-154», потом, подумав, протянул и зажигалку. Самому мне было дать нечего, и это был тот редкий момент, когда я пожалел, что не курю.

Забрав всё, капитан кивком указал нам на выход.

Что же там всё-таки произошло у Толстого? — думал я, выходя на прохладный вечерний воздух. Фраза молодого лейтенанта о «личном контроле» не шла из головы. Для обычной кражи балыка или колбасы это было как-то слишком.

Мы отошли в сторону и постояли на углу райотдела. Я мельком глянул на Эдика. У того в кармане лежала немалая сумма, можно сказать, целое состояние. И ни ему, ни Виктору даже в голову не пришло, что можно попробовать и предложить капитану взятку. Мысли такой просто не мелькнуло. «Пройдёт меньше десяти лет, — подумал я с горькой усмешкой, — и в таких случаях всё будет решаться только деньгами. Прямо здесь, в этом самом дежурном кабинете…»

Но сейчас на дворе был 1985 год, и правила игры были другими.

И завтра предстоял трудный день.

* * *

Что же, чёрт возьми, случилось? — думал я, ворочаясь ночью в постели и не в силах уснуть. Похоже, Борю подставили, и он оказался невольной пешкой в чьих-то играх. Но чьих? Это какие-то интриги городского хозяйственного начальства, желающего сместить директора хладокомбината? Или что-то повыше, против некоего областного чина? Как вообще можно это узнать?

Если рассуждать в таком ключе, то это даже могло быть действие, например, и против того же Косогорова. Ведь в нашей газете недавно, месяц назад, вышла бодрая и хвалебная статья о хладокомбинате. Там даже имелось фото Бори, хорошо хоть не на первой странице. И тут бац, герой труда оказывается мелким ворюгой — куда, мол, смотрит редакция и её руководство… Но нет, решил я, это было бы как-то слишком уж изощрённо.

«Дело под личным контролем», — вспоминал я слова болтливого лейтенанта. Но чей это контроль? И говорил об этом лейтенант как-то странно, будто бы с иронией… Всё это было непонятно.

Мы с Виктором и Эдиком просидели допоздна, ломая головы над этой загадкой. Решили, что если дело дойдёт до суда, придётся раскрыть всю подноготную: рассказать о конфликте с уголовниками, о вымогательстве. Для Бори это станет смягчающим обстоятельством — он воровал не ради личной наживы, а чтобы откупиться от реальной угрозы для себя и друзей. Конечно, информация о драке в Старом городе, о нашем участии, возможно, будет стоить нам всем увольнений с работы, а то и хуже. Но на это, согласились мы все, надо пойти — ради нашего друга Толстого.

Но что же там всё-таки случилось, снаружи злополучного забора хладокомбината? Эта мысль не отступала, продолжая сверлить мозг. Ладно, решил я, утро вечера мудренее. С этим будем разбираться завтра.

В милицию утром я поехал один. Виктор и Эдик пойти не смогли. У Виктора было дежурство в больнице, а у Эдика какая-то серьёзная проверка на консервном заводе, где он обязан был присутствовать. Оба они из-за этого переживали, но я заверил их, что справлюсь один. А если что, позвоню, пусть будут на связи. В глубине души я подумал, что так будет даже лучше. Я смогу действовать без оглядки на то, что друзья могут не узнать в моём поведении прежнего Ивана Нещадова.

Сначала я побывал на утренней планёрке на работе. Там узнал, что сегодня нам выпало ехать в Никитский ботанический сад, с Пашей. Ему нужно сделать репортаж о традиционной осенней выставке хризантем, а мне — подкрепить его снимками. Я коротко рассказал Паше о беде с Толстым и о том, что поехать не смогу. Отдал свой «Зенит» нашему водителю Михалычу, чтобы тот поснимал для вида. Сам я пообещал всё отснять по-честному, съездив туда на выходных. Друг Паша, конечно, согласился прикрыть меня. Михалыч тоже не был против.

Освободившись от редакционных обязанностей, я помчался в райотдел милиции. И там меня ждала неприятная новость. Утренний дежурный, вредный носатый старлей, сообщил, что дело Бори передали в ОБХСС.

— Почему туда? — не понял я.

Этого не должно было быть, кража была не настолько крупной, чтобы передавать.

— Ввиду некоторых обстоятельств, — неприветливо ответил дежурный, равнодушно глядя куда-то мимо меня.

Я мысленно пожелал ему оставаться старшим лейтенантом до самой пенсии и пошагал на выход.

В здание управления ОБХСС заходил с некоторой опаской. Меньше всего мне хотелось столкнуться в его коридорах со своим «другом» Степановым. После недавнего щелчка по носу он вполне мог попытаться мне навредить, просто из мести. Но повезло, его румяной физиономии у меня на пути не повстречалось.

Я быстро выяснил, кому отписали Борино дело. Им занимался следователь по фамилии Кобзев. Он оказался невысоким мужчиной средних лет, в очках. Я представился и показал удостоверение.

— Я представляю интересы задержанного Бориса Мельника, — сразу взял я быка за рога. — Скажите, можно посмотреть протокол задержания? Хотелось бы вообще ознакомиться с тем, что там на него есть.

— Нельзя, — сухо и глядя мимо меня, ответил следователь. — Не

— Послушайте, — я попытался настоять, — Борис не скрывался, факт правонарушения признал, готов сотрудничать со следствием. Если он сейчас упрямится, давайте я с ним поговорю. Можно мне с ним увидеться? Буквально на пять минут.

— Нет, — ответил Кобзев не допускающим возражений тоном.

Я вздохнул, но отступать не собирался:

— Борис нормальный парень, рабочий человек. У него хорошие характеристики и с хладокомбината, и по месту жительства, на учёте в милиции он никогда не состоял. Я прошу вас подойти к этому делу объективно… и с пониманием.

— Я всё это обязательно учту, — Кобзев наконец поднял на меня взгляд. — Но в деле Мельника есть некоторые… обстоятельства…

— Какие именно? — тут же уцепился я за его слова.

Следователь не ответил, взгляд его снова ушёл в сторону. Я задумался, что мне делать дальше. У кого здесь просить помощи? Не у Степанова же, в самом деле.

— Поймите и вы меня, — Кобзев устало потёр переносицу. — Я дело-то в руки взял двадцать минут назад. Не успел толком ознакомиться, как приходите вы, начинаете что-то говорить, убеждать, просить… Давайте сделаем так. Приходите после обеденного перерыва. А до этого времени, я вам обещаю, что принимать процессуальных решений и никуда двигать бумаги не буду. Идёт?

— Хорошо, — согласился я. — Договорились. Но объясните мне хотя бы одну вещь. Произошла мелкая кража. Почему этим делом вообще занимается ваш отдел, ОБХСС? Это же работа обычного следователя из райотдела.

Кобзев вздохнул, побарабанил пальцами по столу, словно решая, стоит ли со мной откровенничать.

— Есть основания полагать, что это не единичный случай, — нехотя произнёс он. — Там, на хладокомбинате, один из кладовщиков уже высказался на эту тему. И не только высказался, а написал объяснительную.

— И можно ознакомиться с этими показаниями?

— Нельзя.

— Что хоть за кладовщик? — спросил я. — Это непосредственный начальник Бориса?

Кобзев посмотрел на меня, на его губах появилась чуть заметная ироничная складка.

— Надеюсь, товарищ журналист, вы не собираетесь оказывать давление на свидетеля?

— Ну мы же, товарищ следователь, живём не в Италии, — сказал я в ответ. — А я не сицилийский мафиозный дон.

Кобзев блеснул очками, усмехнулся, и напряжение в кабинете немного спало.

— Давайте я приду позже, — сказал я, поднимаясь со стула.

Выйдя из здания управления, я прошёлся в сторону центра и скоро поймал такси.

Естественно, поехал я прямиком на хладокомбинат. Следователь Кобзев угадал на все сто процентов — как раз давить на свидетеля я и собирался. Нужно было убедить того кладовщика не вешать на Толстого лишнего.

Теперь мне стало ясно, о чём вчера у речки спорила бригада грузчиков. Хитрый кладовщик решил прикрыть свою задницу и списать все недостачи на нашего Борьку, раз уж того всё равно взяли с поличным. Если убедить, заставить этого деятеля забрать свои слова назад, у ОБХСС исчезнут основания заниматься этим делом. Тогда Борю вернут в обычный райотдел. И вытащить его оттуда, я на это надеялся, будет уже попроще.

Вообще у меня осталось ощущение, что с этим следователем Кобзевым вполне можно разговаривать нормально, по-человечески. Насколько это было правдой — бог весть, с милицией никогда нельзя быть уверенным до конца.

К кому бы обратиться, чтобы сделать Кобзева ещё сговорчивее?

Степанов? Смешно даже думать.

Юрий из КГБ? Тоже мимо. Человек из Конторы не станет соваться в мелкие дрязги с воровством, не их профиль.

Ветеран уголовного розыска Бобров? Нет, Боброва лучше приберечь для более серьёзных вещей. Он мне нужен для другого.

А больше у меня никого и не было.

Такси притормозило у проходной хладокомбината. Я расплатился, захлопнул дверцу и направился к железным дверям проходной.

Наверное, лицо у меня в тот момент выражало какую-то чрезмерную решимость. Потому что вахтёр на проходной молча отодвинулся в сторону, лишь только я полез в карман за своим журналистским удостоверением. А кладовщик на товарной эстакаде, завидев меня, вообще сорвался с места и грузно поскакал вглубь комбинатской территории.

— А ну стоять, скотина! — крикнул я, не ожидая такой прыти, и припустил за ним.

Глава 18

Я гнался за убегающим кладовщиком по территории комбината. Тот, несмотря на свою полноватую комплекцию, улепётывал только так. Он лавировал между штабелями ящиков и фургонами, резко менял направление, нырял в просветы между препятствиями. Грузчики на эстакаде и водители у машин смотрели во все глаза — одни раскрыв в изумлении рты, другие гогоча и что-то выкрикивая.

В какой-то момент, в хаосе поворотов между ангарами и грудами пустых поддонов, я его потерял. Но тут неожиданно сработало чутьё. Я замедлил шаг, прислушался к интуиции и свернул в узкий проход. За мусорными баками показался глухой кирпичный тупик. И он был там. Спрятался и выглядывал из-за разбитых деревянных ящиков, как пухлый перепуганный заяц.

— Что вам нужно? — Кладовщик вылез из своего укрытия. Его одутловатое лицо было бледным от страха, глаза испуганно бегали.

— Раз ты так скакал, значит, догадываешься, что мне нужно, — ответил я, шагая к нему.

Тот отступил на шаг, хрустнули трухлявые доски. Бросил на меня затравленный взгляд. А потом, видимо, инстинкт что-то подсказал ему. Мой визави догадался, что здесь и сейчас бить его не будут.

Тогда он начал придуриваться, изобразил недоумение:

— Нет, я… я совсем не понимаю, о чём вы говорите…

— Понятное дело, не понимаешь, — я сделал шаг вперёд, показывая, что его инстинкт мог и ошибиться. — Слушай меня внимательно… Алексеич, или как тебя там. Я знаю, что ты решил списать недостачу со своего склада на кражу Бориса Мельника. Я видел документы. Ты пойдёшь к следователю и скажешь, что на самом деле всё не так. Что ты ошибся, что твои показания это наговор. И что Боря к твоим хищениям не имеет никакого отношения.

Кладовщик, припёртый к стене в буквальном смысле, за спиной у него был бетонный угол, перепуганно выпучил глаза.

— Да, я так сделал, — быстро заговорил он. — Но менять показания я не стану. Борис сам виноват! Если бы он не попался с этим своим балыком, мы все тут нормально работали бы, как раньше! Я тут всем давал жить, пацаны из бригады подтвердят! А теперь что будет? Теперь из-за него всем хана!

Он тяжело дышал. По маленьким злобным глазкам было видно, что он может и не отступить.

Тут откуда-то возник Саня. Видимо, он шёл за мной следом, решив посмотреть, чем закончится погоня.

— Нет, Алексеич, — проговорил он, подходя ближе. — Не надо тут пацанами прикрываться. Не давал ты нам жить, а разрешал воровать по мелочи из вагонов, чтобы мы не донесли, что

Кладовщик заметался, его взгляд перескакивал с Сани на меня.

— И что же, вы возьмёте и признаетесь, вот прямо все вместе? — зло оскалился он. — И решите свои тёплые места потерять? Не гони тут! Ты и ещё пара человек, может, что-то и затеют, а остальные — ни за что!

Саня растерянно промолчал. Видимо, многие в бригаде вряд ли захотят рисковать своими рабочими местами.

Но то было неважно, этого складского хмыря нужно было обязательно додавливать.

— А там и одного его свидетельства хватит, — сказал я, глядя кладовщику прямо в переносицу. — Я не дам посадить Бориса Мельника. Мне нужно его из ОБХСС вытащить, а там я его отмажу, это точно. И вы здесь тоже отделаетесь малой кровью. Но если ты будешь стоять на своём, — я сделал паузу, — то получишь гораздо больше, чем Борька. Можешь мне поверить.

Моя решительная речь подействовала. Кладовщик смотрел на меня. Было видно, что он поверил, и ему не просто страшно — ему очень страшно. Он судорожно сглотнул, его губы дрогнули.

— Хорошо… хорошо, — пробормотал он, опуская голову. — Я сделаю… как ты скажешь.

— Вот и договорились, — твёрдо произнёс я.

Кладовщик облегчённо выдохнул, но не тут-то было. Я достал из внутреннего кармана пиджака лист бумаги и ручку. И здесь же, на старом куске фанеры, заставил его написать объяснительную. Таких, как он, надо прижимать сразу, потому что данные ими слова и обещания ничего не стоят.

Когда я закончил диктовать, поникший Алексеич обречённо поставил дату и подпись. Я перечитал им написанное и аккуратно сложил лист вдвое. Потом кивнул Сане и, развернувшись, зашагал в сторону проходной.

Часть дела была сделана.

* * *

Я вернулся к зданию ОБХСС, но там как раз начался обеденный перерыв. Делать внутри было нечего, поэтому я устроился на лавке в небольшом сквере неподалёку. Купил в ближайшем гастрономе три пирожка с ливером, бутылку кефира с фольговой крышкой и принялся за этот простецкий обед, заодно обдумывая наши дела.

Минут через десять на аллее показался запыхавшийся Виктор. Он сдал смену в больнице и сразу рванул сюда. Опустившись на лавку рядом со мной, он отказался от протянутого ему пирожка и вопросительно посмотрел на меня. Я вкратце рассказал о том, что мне удалось раскопать, а также показал написанную кладовщиком бумагу.

Виктор слушал меня нахмурившись. Потом задумчиво потер подбородок и вздохнул.

— Слушай, Ваня, — сказал он. — Сдаётся мне, тут нужен хороший адвокат. У меня есть один на примете, коллега на работе обращался и потом хвалил. Давай я сейчас попробую созвониться.

Он достал из кармана блокнот, быстро набросал там, что будет говорить, и побежал к ближайшей телефонной будке.

Тем временем обеденный перерыв подошёл к концу. Я поднялся на второй этаж управления ОБХСС. Подходя к кабинету следователя Кобзева, я уловил из-за приоткрытой двери негромкие голоса. Один принадлежал хозяину кабинета, а вот второй, гнусавый, я узнал мгновенно. Степанов. Видимо, этот деятель всё-таки засёк меня в коридорах управления и прибежал к коллеге выяснять, что я здесь делаю.

Коридор, по счастью, был пуст. Я осторожно встал у стены рядом с дверью и обратился в слух.

— … Там какой-то странноватый случай с этим Мельником, — негромко говорил Кобзев. — Мне из районного УВД позвонили. Сам начальник управления намекнул, чтобы парень получил по полной программе, без поблажек. А мне, честно говоря, такие звонки поперёк горла. Сами бы уже и разбирались, я тут при чём? Не нравится мне это.

— Слушай, а давай я это дело у тебя заберу? — предложил Степанов. — У меня как раз пара разработок по хладокомбинату висит, объединю в одно производство. Что скажешь?

— Чего это ты такой добрый? — насторожился Кобзев. — На тебя не похоже.

— Говорю же, есть оттуда разработки, — не растерялся Степанов. — Так что могу забрать. А ты мне потом тоже как-нибудь поможешь.

Вот же хитрая сволочь, подумал я.

В кабинете повисла короткая пауза. Кобзев шуршал какими-то бумагами и раздумывал. Он думал, но я уже знал, чем это закончится.

— Ну давай, — наконец согласился он. — Забирай. Мне меньше головной боли. Делай тогда рапорт на перевод, я подпишу.

Я бесшумно отступил от двери и пошагал по коридору к выходу. Вот же не повезло. Степанов знал или сообразил, что Боря Мельник не чужой мне человек. И решил использовать ситуацию, чтобы отомстить мне за свои недавние обиды. Теперь, когда дело окажется в его руках, он расшибётся в лепёшку, но сделает так, чтобы Толстому впаяли максимальный срок по статье за расхищение госсобственности.

Добиваться чего-то здесь, в ОБХСС, сейчас не имело никакого смысла. Я вышел на улицу и дошёл до сквера. Там я плюхнулся на знакомую лавку и попытался разложить всё по полочкам.

Почему начальник УВД заинтересовался делом простого грузчика? У них что-то личное? Но откуда у милицейского чина могут быть пересечения с Борей? Или там пожелание с ещё более высоких вершин? Но это же какая-то ерунда. Эх, поговорить бы с самим Толстым… Но теперь, когда к делу подключился Степанов, меня к нему и на пушечный выстрел не подпустят.

Из-за деревьев показался Виктор.

— Договорился, — сообщил он. — Адвокат ждёт нас в юридической консультации на Желябова. Пошли?

— Пошли.

Мы направились в коллегию адвокатов. Немолодой брюнет в строгом сером костюме выслушал суть дела. В процессе он делал себе какие-то пометки на листе. Я передал ему объяснительную кладовщика Алексеича, в которой тот отказывался от своих обвинений в адрес Бори. Адвокат внимательно выслушал нас, посмотрел бумагу. На моих словах об интересе начальника милицейского управления удивлённо приподнял брови:

— Странно. Зачем начальнику УВД брать под личный контроль обычную кражу? Это полковник Ильин, он вроде мужик нормальный. Что-то здесь не так. Было бы очень неплохо выяснить, откуда ветер дует.

Адвокат поднялся из-за стола, собирая бумаги в портфель.

— Поедемте в ОБХСС, — деловито сказал он. — Попробую прощупать почву на месте, поговорить со следователем. Посмотрим, удастся ли вернуть дело обратно в обычный райотдел. И выясним, нужно ли, с учётом позиции начальника УВД, вообще это делать.

Мы вышли на улицу.

— Идите без меня, — сказал я Виктору. — А я съезжу в другое место.

Поймав такси, я снова поехал к хладокомбинату.

В этот раз я не пошёл на проходную. Обогнул территорию и направился к тому месту за забором, где, как я предполагал, упал переброшенный Борей мешок.

Я внимательно осмотрел местность. Железобетонная стена комбината здесь была высокой. Сразу под ней рос густой кустарник. А в полутора метрах от этих кустов проходила обычная асфальтированная дорога.

На противоположной стороне дороги начинался частный сектор — деревянные заборы, калитки, яблони в садах. На лавке возле одного из палисадников грелся на осеннем солнышке аккуратный сухонький дедок.

Вдруг в голове у меня родилась безумная, но достаточно интересная версия. Я быстрым шагом направился через дорогу к деду.

Заметив целеустремлённо идущего к нему человека, старик испуганно встрепенулся. Потом резво поднялся с лавки и шмыгнул в калитку своего двора. Но я успел перехватить его, догнав уже у самой двери его маленького домика.

— Отец, постой, — негромко сказал я, примиряюще подняв руки. — Не бойся, мне поговорить надо. Хочу кое-что у тебя узнать.

Дед остановился посреди усыпанного листвой двора, настороженно разглядывая меня из-под седых бровей.

— Чего надо? — хмуро спросил он, крепче сжимая в руке свою пенсионерскую палочку для ходьбы.

— Ты часто здесь на лавке сидишь, отец? — спросил я.

— Да уж нередко, — сварливо буркнул дедок. — Ноги-то на старости лет уже не те, чтобы там-сям бегать. Вот и сижу, воздухом дышу. А тебе-то что за забота?

— А вчера вечером ты тут же сидел? — спросил я, скрывая подступающее волнение.

Старик прищурился, в его взгляде мелькнуло подозрение:

— А ты никак из милиции будешь? Опять выспрашивать пришли?

— Да бог с тобой, отец, какая милиция, — отмахнулся я. — Я как раз совсем наоборот. У меня вчера здесь друга замели. Парень глупость совершил, и теперь ему тюрьма грозит. И мне нужно разобраться, что тут вообще произошло. Помочь ему хочу.

— Друга, говоришь? — дед недоверчиво хмыкнул, но вроде как стал смотреть немного по-другому.

— Да, старого школьного друга. Считай, всю жизнь его знаю. Так ты видел вчера что-нибудь у той стены?

Дед немного поколебался, переводя взгляд с меня на калитку. Потом вздохнул и махнул рукой:

— Ну, видел. Вчера это было, да… Или нет?.. Да вчера, вчера, под вечер. Темнеть уже начинало….

Он заговорил неторопливой стариковской речью, покряхтывая и качая головой. Оказалось, дед действительно проводил на этой лавке почти всё своё время. И он регулярно наблюдал за тем, как через высокую стену хладокомбината бодро перелетают то сумки, то мешки и коробки. Разные люди за ними приходили. Кто-то из несунов, заметив дедка, начинал злобно грозить ему, чтобы помалкивал. А кто-то, наоборот, вёл себя по-человечески, совал в руки пару сосисок или ещё какую-нибудь мелочь — чтобы старик не шумел и не болтал.

— А вот тот парень вчерашний, полноватый такой, крепкий, он завсегда ко мне с уважением, — с теплотой в голосе поведал дед. — Как ни придёт за добычей, обязательно гостинец подкинет. То палку колбаски сухой дефицитной, то сырку немного. А разок даже баночку красной икры лососевой сунул! Мы со старухой моей такой пир устроили, на всю жизнь запомню…

Я мысленно улыбнулся. Да, Толстый — он такой, щедрая душа.

— Хороший он человек, — согласился с моими мыслями дедок. Жалко, ежели посадят.

— Отец, а что вчера-то случилось? Расскажи подробнее, пожалуйста, — мягко попросил я.

— Так вот, вчера сижу я, значит, на лавочке, — спохватился дед. — Как мешок летел, я не видел. Но звук услышал. Тут как раз по дороге машина легковая ехала, чёрная такая. Ну, этот мешок со стены аккурат на неё и приземлился. Хорошо так бумкнуло. Машина сразу и встала. Из неё двое выскочили, оба в форме, при погонах. Один такой лысый, грузный, сразу видно — начальник. Из машины вылез, вокруг смотрит, матерится. А тут как раз этот твой полноватый парень из кустов за мешком выходит…

Дед беззубо хохотнул, но тут же, спохватившись, прикрыл рот ладонью.

— Ну, он сразу сообразил, что к чему, и давай дёру давать. От лысого-то начальника он легко убежал бы, тот бегать не мастак. Но второй мильтон, тот помоложе да покрепче был, и за ним припустил. Возле переулка и скрутил. Вот так оно всё и было, говорю как очевидец.

Я стоял посреди чужого двора, чувствуя, как меня разбирает истерический смех. Сдержаться стоило немалых усилий.

Наш дорогой Боря Толстый умудрился так зашвырнуть мешок с ворованным балыком через стену, что тот приземлился точно на капот проезжавшей мимо служебной машины начальника районного УВД. Видать, не рассчитал своей богатырской силы и перестарался, запулив свой снаряд так, что тот перелетел не только кусты, но заодно и обочину. Дальше не сориентировался — и вылез под милицейские глаза. А когда всё понял, то ещё и попытался убежать…

Неудивительно, что обалдевший полковник милиции Ильин взял дело под личный контроль и потребовал впаять наглому грузчику максимальный срок.

Теперь Боря сидел в камере, а мне предстояло решить практически невыполнимую задачу — найти способ и вытащить этого дуралея на свободу.

Глава 19

Я ехал обратно в центр города и отчётливо понимал, что положение у Бори — хуже некуда. В ОБХСС его сейчас с особым цинизмом «прибьёт» Степанов. А если адвокату удастся перевести дело назад в районное УВД, то от подчинённых полковника Ильина Толстому может прилететь ещё сильнее. И что теперь делать?

А времени практически не оставалось. Степанов наверняка уже взялся за Борино дело со всей своей злой и уязвлённой энергией. Адвокат в такой ситуации сможет разве что немного скостить срок. Да и то не факт, учитывая наши непростые обстоятельства.

Поразмыслив как следует, я решился на шаг, который до последнего откладывал. Я решил обратиться к своему знакомцу по возвращённому портмоне Боброву. На чудо я особо рассчитывал. Глупо было надеяться, что этот ветеран МВД вдруг возьмёт да и окажется лучшим другом Ильина. Но Бобров полжизни отдал органам и наверняка знает там всех и каждого. Может, хотя бы подскажет, к кому обратиться и через какую дверь зайти.

Я набрал его номер из уличного автомата и договорился о срочной встрече. И уже через полчаса сидел в знакомой комнате с кубками на полках и фотографиями стрелковых чемпионов на стенах.

Не вдаваясь пока в подробности, я рассказал ему, что мой близкий друг по глупости попал под следствие. Дело, мол, перекидывают из отдела в

— Вы случайно не знаете его? — спросил я, заглядывая Боброву в глаза.

Взгляд его был как всегда непроницаем.

— Знаю, конечно, — спокойно ответил Бобров, проведя рукой по поверхности стола. — Очень хорошо знаю. Мы с ним вместе службу начинали, ещё с лейтенантских должностей.

Я обрадовался — надо же, всё-таки повезло. Но тут же осёкся, заметив, как ещё более посуровело лицо моего собеседника.

— Только помочь я тебе с ним не смогу, — вздохнул дальше Бобров. — Наши служебные и жизненные пути с Ильиным разошлись. Резко и по глубоко принципиальным соображениям. Мы с ним, мягко говоря, не ладим. Он слишком жаждал взобраться наверх. Да и сейчас… Хм, ладно… Подробности тебе ни к чему, но поверь на слово: если я стану за кого-то хлопотать, он из чистого упрямства сделает всё наоборот. Так что извини, журналист. Тут я тебе не помощник.

Эх, разочарованно подумал я. Не успел обрадоваться, а тут вот оно что. Облом.

— Так, а что там вообще стряслось-то? — спросил Бобров. — В чём суть дела? Расскажи, может, хоть советом помогу. Не хочется тебя с пустыми руками отпускать.

Я вздохнул и коротко пересказал ему разговор с дедком из частного сектора. Описал, как Боря Толстый на рассчитал свою богатырскую силу, швыряя мешок балыка через высокую стену. Ну и всё остальное.

Бобров слушал меня с каменным лицом. Он вообще почти все эмоции встречал с этой своей непроницаемой миной. Но по мере того как он вникал в суть дела, лицо ветерана начало странно меняться. Вдруг из его груди вырвался какой-то неестественный, клокочущий звук. На мгновение я испугался, решив, что у моего пожилого собеседника случился спазм или прихватило сердце. Но тут его плечи мелко затряслись.

Я понял, что Бобров смеётся.

Это было жутковатое зрелище. До этого момента я его не то что смеющимся — даже просто улыбающимся, кажется, ни разу не видел. А теперь… Ощущение было такое, как если бы вдруг засмеялся, например, танк. Или вековая гранитная скала.

— Хы-хы-хы, — прохрипел Бобров, вытирая выступившую слезу краем ладони. — Да уж, насмешили вы меня…

И тут, глядя на этот жуткий смех милицейского ветерана, меня внезапно осенило. В голове мелькнуло, вспыхнуло — и тут же сложилось.

Я понял, что именно мне нужно сказать полковнику Ильину, чтобы тот сам, своими руками, порвал дело Бори Мельника на мелкие кусочки.

Резко поднявшись со стула, я порывисто пожал Боброву руку.

— Рад был повидаться, Александр Александрович, — сказал я. — Бежать мне надо.

— Ну давай, — удивлённо ответил он на моё рукопожатие.

Я устремился к дверям.

— Так, а это… — окликнул меня Бобров, когда я уже держался за дверную ручку. — Ты пострелять-то придёшь, журналист?

— Приду, — твёрдо пообещал я. — Приду обязательно.

* * *

Пробиться на приём к полковнику Ильину оказалось делом непростым. Секретарша в приемной стояла насмерть, непреклонно заявляя, что начальник УВД занят и граждан по личным вопросам сегодня не принимает. Пришлось пойти на крайние меры. Уловив момент, когда из кабинета вышел какой-то майор, я едва ли не штурмом вломился в приоткрытую дверь, аккуратно оттеснив плечом пискнувшую от неожиданности девушку.

Естественно, после такого разговор с полковником начался далеко не на приветливой ноте.

— Что вам нужно? Почему вы врываетесь без разрешения⁈ — Ильин, грузный мужчина с лысиной, сердито поднял голову от разложенных на столе бумаг. Его лицо налилось багровым. — Лена, позови дежурного!

— Не надо дежурного, товарищ полковник, — спокойно сказал я, делая шаг вперёд. — Просто по-другому к вам не попасть, а у меня срочный и важный разговор. Я журналист, вот моё удостоверение.

Я достал и показал красную книжку с надписью «Союз журналистов СССР».

— Разговор этот, — добавил я, — может оказаться важен как для меня, так и для вас.

Секретарша, застыв в дверях, вопросительно смотрела на шефа. Ильин секунду раздумывал, буравя меня взглядом, затем кивнул ей: ладно, мол, свободна, сам разберусь. Когда дверь за ней закрылась, он отодвинулся от стола и уставился на меня немигающим взглядом.

— И по какому же поводу вы устроили этот цирк? — спросил полковник раздражённым тоном.

— Я насчёт задержанного вчера на хладокомбинате Бориса Мельника.

— Из-за этого? — Ильин на секунду насторожился, его глаза сузились. — И что вы от меня хотите? При чём здесь вообще ваша газета?

— Газета ни при чём, — ответил я. — Я пришёл сюда не по редакционному заданию, а сам по себе. Задержанный Мельник — мой близкий друг.

— Друг? И что теперь⁈ — полковник вспыхнул, как костёр, в который плеснули керосина. Он с силой хлопнул ладонью по столу. — Да какого чёрта⁈ Вы пользуетесь журналистским статусом, врываетесь в кабинет к начальнику управления УВД, и ради чего? Чтобы просить за своего приятеля-ворюгу? И что вы мне сейчас скажете? Что он хороший парень? Да что о нём вообще говорить! Он совершил кражу государственного имущества, глупо попался с поличным. И теперь гарантированно сядет в тюрьму. Какие здесь могут быть разговоры⁈

Ленин с портрета на стене смотрел с сочувствием, а вот хозяин кабинета — совсем сурово и недобро.

— Он действительно хороший парень, — согласился я, не смутившись и не обращая внимания на его крики. — И на эту глупую кражу его толкнули некоторые, скажем так, жизненные обстоятельства. Но я, товарищ полковник, пришёл к вам поговорить совсем о другом. Видите ли… У меня есть основания полагать, что если дело Мельника дойдёт до суда, это может серьёзно повредить не только Борису. Но и кое-кому ещё.

— Кому же? — спросил Ильин.

— Вам, — сказал я.

— Что⁈ — полковник на секунду даже растерялся, словно не поверив собственным ушам. А затем его глаза от возмущения поползли на лоб. — Ты… ты мне угрожать здесь надумал⁈ Какая же наглость…

Он что-то забормотал себе под нос. Его взгляд зашарил по столу и упёрся в телефонный аппарат. Мне на миг показалось, что полковник раздумывает, что ему сделать: сорвать трубку и вызвать конвой либо просто схватить этот аппарат и запустить им мне прямо в голову.

— Да не угрожаю я, бог с вами, что вы такое говорите, — ровно произнёс я, качая головой. — Вы, давайте, выслушайте меня. Остыньте и просто послушайте…

Я сделал небольшую паузу и заговорил: неторопливо, взвешивая каждое слово. Я принялся раскладывать перед ним перспективы, к которым может привести обнародование обстоятельств Бориного задержания.

По мере того как я говорил, Ильин постепенно менялся в лице. Гнев из его взгляда никуда не делся, но теперь он разбавлялся тяжёлым и напряжённым размышлением.

Я настойчиво нажимал на самые

Я помнил слова Боброва о том, как важна для этого Ильина его карьера. Мечтает полковник, наверное, о генеральских погонах. И бил я именно туда. Одно нелепое происшествие — и годы безупречной службы летят коту под хвост. И всё превращается в анекдот.

— Нет, ты мне всё-таки угрожаешь, — тихо, с какой-то затаённой, осторожной злостью произнёс Ильин. Тон его изменился, стал более собранным. — По-другому, но угрожаешь… Думаешь, я испугаюсь, что ты тиснешь об этом всём в своей газетёнке?

— Боже меня упаси вам угрожать, товарищ полковник, — искренне ответил я. — Да и, должен заметить, у нас не газетёнка, а уважаемое областное издание, орган ЦК ВЛКСМ. Но даже если бы я сошёл с ума и захотел такое написать… Подобный материал в нашу прессу в жизни не пропустят, вы ведь сами это прекрасно понимаете. Но человеческую молву-то — не остановить. А если будет суд, то огласки и разговоров уже точно не избежать. Анекдоты у нас ведь тоже нигде не печатают, а их вся страна наизусть знает и друг другу пересказывает.

Полковник сидел неподвижно, задумчивый, мрачный и злой. Он понимал, что я прав на все сто процентов.

— Тут есть и ещё один нюанс, — добавил я, закрепляя успех. — Всё ведь может повернуться гораздо хуже. Наверху этот случай могут счесть не безобидной нелепостью, а показателем, оценкой вашей и ваших коллег работы. Тут ведь смотря как преподнести. Ваши недоброжелатели обязательно нашепчут руководству: да в Симферополе, мол, мимо хладокомбината спокойно проехать нельзя — прямо на головы милицейскому начальству мешки с краденым через стены летят! Вот как у них в области обстоят дела с охраной социалистической собственности… Понимаете, о чём я говорю?

Ильин был далеко не дурак. Он всё понял. И задумался уже по-настоящему, барабаня пальцами по глянцевой поверхности своего широкого начальственного стола.

— И ведь в министерстве могут прислушаться к такому навету, — тихо продолжил я. — Хотя это будет совсем несправедливо по отношению к вам. У нас, конечно, воруют… Но не больше, чем везде. Да и товарищ мой Боря пошёл на кражу вовсе не из корысти или жадности. Так сложились обстоятельства…

Ильин долго молчал, глядя куда-то мимо меня, на стену или в окно. Наконец он тяжело вздохнул и спросил глуховатым, каким-то очень усталым голосом:

— Что там за обстоятельства?

Я лишь махнул рукой, разыгрывая досаду:

— Да дурак он, товарищ полковник. Вместо того чтобы к нам, друзьям своим, прийти и помощи попросить, решил сам с проблемами разобраться и по-быстрому денег добыть. Вот и добыл на свою голову…

— Так он, говоришь, твой друг? — Ильин посмотрел на меня через стол.

— Ещё какой, — вздохнул я. — Бестолковый, конечно, совсем… Но от этого он мне менее дорогим не становится.

— Ясно, — кивнул полковник.

По его взгляду мне стало понятно: Ильин созрел Он готов спустить дело Толстого на тормозах. Но при этом ему важно сохранить лицо. Полковник не хотел, чтобы это выглядело так, будто он испугался. И что причина его решения — всё то, о чём я ему здесь наговорил.

Я подыграл ему без колебаний. Дальше говорил исключительно о Боре: о том, что парень живёт вдвоём со старенькой матерью, которая без него просто пропадёт, что он честный труженик — ну, если не считать этого злополучного мешка. Убеждал, что Боря уже и так по уши наказан этим случаем и угрозой тюрьмы. И что больше к комбинату даже близко не подойдёт, разве что заскочит написать заявление по собственному желанию.

— Ладно, — проворчал полковник, сделав вид, что долго думал и колебался. — Помогу я твоему товарищу. Ради его матери. Переквалифицируем всё на мелкое хищение, не влекущее за собой уголовной ответственности. Из ОБХСС дело, разумеется, заберём обратно в райотдел. А там отдадим этого балбеса вам на поруки. Только вот… там ведь какой-то кладовщик у них на комбинате успел дать показания о систематических кражах. Кобзев мне докладывал.

— Кладовщик, который Алексеич? Он уже отказался от своих показаний, — ответил я. — Сказал, что погорячился и всё перепутал. Нужная бумага уже у следователя.

Ильин удивлённо приподнял брови. В его глазах промелькнуло нечто, очень похожее на профессиональное признание моих способностей. Такого он явно не ожидал.

— Вот как? Быстро же вы действуете, молодой человек. Оперативно.

Я скромно развёл руками и улыбнулся:

— Ну так друг в беде — это ведь святое, товарищ полковник.

* * *

Я вышел из кабинета Ильина и направился на улицу. Виктора и адвоката нигде не было видно — наверное, они ушли обратно в адвокатскую коллегию. По идее, сейчас, в ближайшее время, Борис должен был оказаться на свободе. Я решил не уходить и расположился на лавочке во дворе УВД, чтобы дождаться Толстого.

Тут из-за угла здания показался Степанов. Ну, понятно, подумал я. Этот гад решил не терять время и поскорее допросить Борю здесь, в райотделе.

Я чувствовал себя вымотанным: беготня, разговоры, езда туда и сюда — всё это сказывалось. Степанов, видимо, принял мою усталость за уныние. И решил позлорадствовать.

— Правильно горюешь, Нещадов, — процедил он, останавливаясь рядом со мной. — Не поможешь ты своему «корешку». И твои ребята из… из засекреченного ведомства… тут тоже не вмешаются. Или, может, балыки на хладокомбинате тырили в рамках операции госбезопасности, а? — Он негромко и ехидно рассмеялся. — Ну, давай, расскажи мне об этом, вдруг я поверю…

Он торжествующе заглянул мне в лицо.

— Молчишь? Оно и понятно. Ладно, не буду отвлекать. Пойду допрашивать этого твоего Мельника. А ты не теряй время, иди, насуши сухарей. Принесёшь потом, я ему передам.

Довольный собой, он развернулся и пошёл к зданию УВД. Я слушал его с каменным лицом. Ничего ему, конечно, не сказал — зачем портить человеку сюрприз.

Минут через пять Степанов появился вновь. Теперь его осанка и походка были далеки от прежних. Он прятал от меня взгляд, лицо было пунцовым, как будто где-то в кабинетах райотдела его натёрли

Едва он скрылся из виду, как в воротах показались Виктор и Эдик. Увидев меня, они ускорили шаг.

— Ваня, — начал Виктор, подходя. — Мы тут с адвокатом, это самое… В общем, он сказал, что если кое-что сделать, то есть небольшие шансы на то…

Я хотел сказать, что это уже неважно, но не успел.

В этот самый момент двери УВД распахнулись, и в их проёме возник Боря Толстый. Он осмотрелся вокруг, потом его взгляд остановился на нашей компании. По его лицу медленно расплылась широченная, очень счастливая улыбка.

Я, Виктор и Эдик одновременно вскочили с лавки.

— Толстый, бестолковая ты сарделька! — крикнул Эдик, и мы все трое бросились к нашему другу.

Последовала тёплая, душевная сцена — не хватало только музыки, как в каком-нибудь сентиментальном кино. Мы крепко обнимали Толстого, хлопали его по спине, смеялись. Он был свободен. С этим, слава богу, разрешилось.

С этим покончено, думал я, когда мы шли подальше от милицейского двухэтажного здания. Теперь надо вернуть деньги Виктора, вырвать их обратно из гнусных уголовных лап. И вообще, со всей этой блатной шелупонью вопрос надо было как-то закрывать. Потому что пора уже. И так слишком много крови они у нас попили.

Глава 20

По работе за мной числился должок перед редакцией, нужно было отснять выставку хризантем в Никитском ботаническом саду. Паша-то свой репортаж уже честно написал, а фотографий для него пока что не было.

Заняться хризантемами я решил в субботу. И по ходу дела понял, что это — отличный повод совместить необходимое с приятным. А когда понял, то пригласил поехать со мной Наталью вместе с Игорем.

Позвонил заранее, ещё в четверг. К моей немалой радости, Наташа согласилась.

Дорога из Симферополя в сторону Южного берега на междугородном троллейбусе — это целое маленькое путешествие. Почти два с половиной часа пути пролетели незаметно, в приятной семейной болтовне. Чтобы развлечь Игоря, мы начали играть «в города». Но эта забава неожиданно оказалась для меня не таким безобидным делом. А чем-то наподобие маленького минного поля. В голове то и дело всплывали современные для меня названия. Приходилось постоянно одёргивать себя, вспоминая, как называются города в этом 1985 году. Самара — это сейчас Куйбышев, Тверь — Калинин, Екатеринбург — Свердловск, а Нижний Новгород — город Горький. В конце концов, чтобы не спалиться на каком-нибудь нелепом анахронизме, я предложил вместо городов играть «в животных». С ними было куда проще — зверей за последние сорок лет переименовывать не додумались.

В ботаническом саду я быстро расправился с делами, профессионально отщёлкав яркие ковры хризантем для газеты. И потом мы просто гуляли. Бродили среди разноцветных клумб, рассматривали большущие деревья, стояли у прудов, наблюдая за рыбами и греющимися на камнях черепахами. Было солнечно, с погодой нам повезло.

Глядя на аллеи этого исторического сада, заложенного ещё до войны с Наполеоном, я невольно подумал о том, что в этих временных масштабах моё перемещение в прошлое — всего лишь малый шажок назад, почти незаметный для вечности.

Сегодня я планировал провести с Натальей большой разговор: предложить ей вернуться и начать жить вместе. Но Игорёк не отходил от нас ни на шаг, а если и отходил, то мог в любую минуту вернуться. Затевать такие обсуждения при сыне было неудобно и, пожалуй, не совсем честно. Я понимал, что Игорь будет только «за», но что касается самой Наташи… Я надеялся, что она согласна, но быть уверенным на сто процентов в таких делах нельзя. Так что я решил выждать до вечера, пока мы не вернёмся в город и я не провожу их до дверей.

Однако планам моим снова не суждено было сбыться. Когда, возвратившись, в вечерних сумерках мы подошли к их дому, тёща выскочила встречать нас с таким выражением лица, что мы все похолодели. Первая мысль была самой мрачной: кто-то умер. Ну, или серьёзно заболел. Оказалось, всё куда прозаичнее: она случайно опрокинула вазу с цветами (и, соответственно, с водой) прямо на работающий телевизор. Тот, понятное дело, погас. От такого поворота едва скоропостижно не угасла и сама Зинаида Егоровна. Ведь для 1985 года это была катастрофа вселенского масштаба.

Наташа, впрочем, вздохнула с заметным облегчением. Бог с ней, с техникой, пусть и стоящей немало денег — это всё же не человеческая жизнь. Я же был вынужден изображать сочувствие и озабоченность, хотя в глубине души понимал, что это всего лишь кусок железа с кинескопом.

Цветной этот ' Рубин' мы скоро спасли. Я открутил заднюю стенку, вооружился пылесосом, продул внутренности от влаги, а заодно и от пыли. После небольшого (и для кого-то очень томительного) ожидания мы включили телевизор в сеть, клацнули кнопку «вкл» — и на экране снова заплясали картинки. Так что с телевизором всё обошлось. Но момент для разговора был упущен, настрой после всей этой суеты и кутерьмы стал уже не тот. Наташа так и не узнала, что я собирался ей что-то сказать. Хотя по её взгляду мне казалось, что она о чём-то догадывается.

Прощаясь у двери подъезда, я предложил ей на днях снова куда-нибудь выбраться. Она кивнула, и я увидел, что ей этого действительно хочется. В голове сразу мелькнула мысль: нужно раздобыть билеты на хороший концерт. Или на какое-то интересное, не рядовое событие.

Следующая неделя прошла спокойно. В редакции после того памятного собрания и триумфального возвращения Косогорова воцарилось временное затишье. Главред снова крепко держал вожжи, а Бойко со своей компанией притихли. Они старались не мозолить шефу глаза и лишний раз не высовываться. Лишь изредка я ловил на себе их колючие взгляды. Но мне до них не было никакого дела.

На неделе мы с Пашей сгоняли в сравнительно дальние поездки. Во вторник побывали на судоремонтном заводе в Керчи. А в четверг посетили масштабную стройку Крымской атомной станции в посёлке Щёлкино. Репортажи оттуда получились крепкими, но совершенно будничными. Никаких нарушений или злоупотреблений мы, как ни странно, в этот раз не обнаружили.

Дома по вечерам жизнь тоже текла своим чередом. Соседи не скандалили, все были живы и здоровы, и даже собака по кличке Рейган окончательно признала во мне своего, перестав смотреть с подозрением. Вадик из соседнего дома пару раз вытаскивал меня к себе во двор, поиграть в настольный теннис — там у них стоял старый раскладной стол. Поначалу я опасался, поняв из разговоров,

Тревожный звонок прозвучал в четверг, когда ко мне зашёл Виктор. Мой друг был собран и серьёзен. Достал из кармана и молча протянул мне листок из альбома для рисования. Там жирным чёрным фломастером было выведено два слова: «Ожидание затянулось».

Буквы были корявыми — видать, писали левой рукой, стараясь скрыть почерк. Виктор рассказал, что нашёл записку у себя в почтовом ящике. Он до сих пор не решился признаться жене, что все их семейные сбережения ушли к уголовникам. Я его понимал: человек просто не знал, как к этому разговору подступиться. Чувство вины раздирало его изнутри.

Глядя на его ссутулившиеся плечи, я решил: эти деньги нужно вернуть во что бы то ни стало, и как можно скорее. Вырвать их обратно из жадных уголовных лап было делом чести.

В пятницу вечером я снова позвонил Наташе и пригласил её на концерт певца Юрия Антонова, запланированный на следующую неделю. Получив её радостное согласие, я пошёл по коридору в свою комнату, не убирая с лица дурацкой улыбки.

— Что такое, Ванёк, — поинтересовался ковыляющий навстречу соседский дедок Кузьмич, — чему радуешься, в «Спортлото» выиграл?

— Лучше, Кузьмич, — ответил я. — Лучше…

Но до этой нашей с Натальей встречи мне предстояло совершить кое-что ещё.

В ту же пятницу, 4 октября, сразу после нашего разговора я отправился в аэропорт. Впереди был долгий перелёт в Иркутск. Там меня ждала другая встреча — с человеком, который пока даже не догадывался о моём существовании.

Это был маньяк-врач по фамилии Кулик.

И моя с ним «консультация» должна была стать окончательной.

* * *

В Иркутске после Крыма было, мягко говоря, не жарко. Но я к этому подготовился, взял с собой тёплую одежду. Так что по улицам ходил уже не стуча зубами, как получилось сразу по прилёту.

Заселившись в гостиницу, я сразу отправился изучать город. Меня интересовала набережная Ангары — стремительной, не замерзающей даже при немалых морозах реки. Я прошёлся вдоль берега. Кроме любования видами у меня имелась другая задача: я высматривал укромные места, где к воде ведут удобные спуски. Ещё интересовало, чтобы прохожих в этих местах было поменьше — не только сейчас, но и в принципе.

Спешки у меня не было, все события начнутся только завтра. Так что я выделил несколько часов и съездил на Байкал. Вид великого озера подействовал на меня ободряюще. Могучая энергетика этого пресного моря сдула всю накопившуюся от долгого перелёта усталость и помогла сбросить головную боль от пятичасовой временной разницы. Я вернулся в город собранным и готовым к работе.

Первым делом я наведался в местный адресный стол. Там без труда узнал номер дома и квартиры будущей жертвы, название улицы у меня имелось, не хватало лишь этих цифр. Заодно взял и домашний адрес самого маньяка Кулика. Это было просто на всякий случай, если мой основной план по какой-то причине даст сбой.

Получив данные, я отправился на место предстоящих событий. В моём прошлом оно значилось как место жестокого преступления. Завтра здесь всё должно было развернуться по-другому. По иному сценарию — моему.

Василий Кулик… Перед глазами у меня возникло фото чернявого очкарика. Обычное, ничем не примечательное лицо, даже интеллигентное на вид. Отец его был профессором-энтомологом. И у такого заслуженного человека родилось такое вот…

Я отыскал нужный дом, прошёлся вокруг. В голове крутились мысли.

В 1985 году этому извергу исполнилось двадцать девять лет. Он работал врачом скорой помощи, но вместо того чтобы спасать людские жизни, он их отнимал. Это был один из самых гнусных и изощрённых монстров позднего советского периода. Убийца, педофил и геронтофил. На его счету уже числилось больше десятка жертв, и это не считая тех, кому по счастливой случайности удалось выжить после встречи с ним.

Свою «карьеру» он начинал с того, что выслеживал маленьких детей на улицах и обманом уводил их в подвалы или на заброшенные стройки. Пользуясь детской доверчивостью и своим безобидным интеллигентным видом, он легко втирался к ним в доверие. Иркутская милиция начала масштабную операцию по его поимке. Преступника пытались поймать на живца: на улицы города выходил милиционер небольшого роста, загримированный и переодетый в женщину — надеялись, что маньяк на него нападет. Но Кулик знал об этом: рассказали знакомые из органов. Они, конечно, и не подозревали, с кем откровенничают на служебные темы. А тот про себя посмеялся: как раз женщины его не интересовали.

Однако маньяк сменил тактику. Он стал действовать иначе: ходить по подъездам жилых домов, звонить в случайные квартиры и заявлять через двери: «Откройте, скорая помощь!». Когда дверь открывали взрослые, Кулик говорил, что ошибся адресом. А если открывал ребёнок, находившийся дома один, изверг нападал.

Со временем в его больном сознании проснулась ещё одна тёмная страсть — его стало влечь к насилию и убийствам пожилых женщин. Здесь он действовал ещё циничнее и изощрённее. Выезжая на рабочие вызовы в составе врачебной бригады, Кулик примечал квартиры, где одиноко проживали старушки. Через время он возвращался туда уже в свободные от смены дни. Пользуясь врачебным статусом и доверием стариков к медицине, он легко проникал в жилище. Под видом оказания помощи или профилактического осмотра вкалывал жертвам тяжёлые психотропные и парализующие препараты. После чего насиловал и душил.

Самое страшное заключалось в том, что эти смерти милиция и судмедэксперты фиксировали как естественные: списывали на хронические болезни и преклонный возраст. Вскрытия не проводились, уголовные дела никто не возбуждал. А некоторые странности, наверное, старались просто не замечать. Маньяк раз за разом выходил сухим из воды, чувствуя свою безнаказанность.

Но теперь этот его путь должен был наконец завершиться. Увидев и проверив всё, что нужно, я отправился на ночёвку в гостиницу. План у меня был уже продуман.

На следующий день я проснулся пораньше. Точного времени совершения преступления я не знал, мои сведения из прошлого были не настолько подробны. Поэтому к нужной пятиэтажке, одной из многих в тихом микрорайоне, я приехал в полдесятого утра. Поднялся на третий этаж по темноватой, пахнущей мусоропроводом и котами лестничной клетке.

В руках у меня был заранее подготовленный конверт. Я встал возле нужной двери, обтянутой привычным дерматином. И ненадолго застыл. На меня накатило какое-то странное состояние. Подумалось о том, что прямо сейчас там, за этой стеной, спокойно сидит одинокая старая женщина. Она пьёт чай или смотрит телевизор… И

Пока я стоял в своём ненужном оцепенении, вдруг щёлкнул замок. Дверь приоткрылась. Уходить по лестнице было поздно. Я едва успел сунуть конверт в карман куртки и сделать шаг назад. Дверь открылась шире, на пороге показалась маленькая старушка в байковом халате. Она подслеповато прищурилась, разглядывая меня сквозь толстые стёкла очков:

— Вы к кому? — спросила она.

* * *

Бабуля смотрела на меня, а я смотрел на неё. В голове пронеслось: «Вот, это она и есть». Выглядела она опрятно и была похожа на бывшую школьную учительницу. Именно её этот нелюдь и замучил тогда, в том прошлом, которое я пришёл переписать.

Но сейчас старушка смотрела на меня вопросительно, и нужно было как-то реагировать. Отбросив прочь своё оцепенение, я быстро сориентировался.

— Здравствуйте, — произнёс я строго, доставая из кармана и раскрывая перед её глазами свою красную журналистскую «корочку», в полумраке подъезда она смотрелась вполне по-милицейски. — Капитан Белов. В вашем районе сейчас проводится операция УВД по задержанию опасного преступника. Пожалуйста, не выходите сегодня из квартиры до самого вечера. И главное: ни в коем случае никому не открывайте дверь. Что бы вам ни говорили, что это скорая помощь, милиция или ЖЭК. Вы меня поняли?

Старушка от моего тревожного тона чуть испугалась, побледнела и прижала руку к груди.

— Поняла, поняла… — быстро зашептала она. — Не буду открывать, раз тут такое происходит…

— Вот и отлично, — кивнул я. — Закрывайте дверь и запирайтесь. А мне нужно ещё ваших соседей предупредить, — добавил я для убедительности.

Она что-то запричитала и захлопнула дверь, щелкнув двумя замками и цепочкой.

Я спустился во двор и направился к заранее присмотренному месту — в подъезд дома напротив. Поднялся на пятый этаж, где был открытый проход на чердак, который я присмотрел ещё вчера. Пролез внутрь. Там, в полумраке, среди пыльных деревянных стропил и тихой возни голубей, я стал ждать.

Место это у слухового окна было как раз то, что нужно. Отсюда через проёмы подъездных окон стоящей напротив пятиэтажки отлично просматривались этажные площадки — и, главное, та самая дверь на третьем этаже.

Началось ожидание. Я стоял под крышей, согревая руки в карманах. Во двор изредка заходили жильцы, проезжали совсем редкие машины. Минут через двадцать мужик в куртке и пыжиковой шапке затеял выбивать ковёр, развесив его на металлической раме. Впрочем, меня он не отвлекал и справился довольно быстро.

Прошло около полутора часов, когда у нужного подъезда возникла высокая, чуть сутулая фигура. Зрение у Нещадова было отличным, и я сразу опознал пришедшего. Рост выше среднего, тёмное драповое пальто, «дипломат» в руке, очки в толстой оправе. И лицо, которое я помнил по материалам уголовного дела. Это был он, маньяк Василий Кулик.

У входа в подъезд пришедший на секунду замер. Он быстрым взглядом оглядел пустой двор — и нырнул внутрь.

Я собрался, подступив вплотную к слуховому окну. Кулик начал подниматься по ступеням. Вот его силуэт проскочил вторую площадку, вот он ступил на третий этаж. Остановился, взглядывая на номера квартир. И сделал пару шагов к двери той самой старушки.

Потом он протянул руку к кнопке звонка… И вот в этот момент его рука на полпути застыла в воздухе. Кулик увидел конверт, прицепленный мною прямо рядом с кнопкой звонка.

На белой бумаге крупными буквами было выведено: «КУЛИКУ».

Маньяк отдёрнул руку, словно обжёгся. Он отступил и нервно заоглядывался. Испуганно оглядел пустую площадку, бросил панический взгляд в окно на улицу. Меня в глубине чердачного мрака видеть он, разумеется, не мог.

Я сидел там для подстраховки. Вдруг конверт сорвёт сквозняком, или маньяк его просто не заметит? Или, вопреки здравому смыслу, решит всё равно позвонить в квартиру? С маньяками нужно было просчитывать все, даже самые маловероятные варианты. Если бы он сунулся в квартиру, я рванул бы туда и за секунды оказался бы там же.

Но сработал именно тот сценарий, на который я рассчитывал.

Кулик, опасливо ступая по ступеням, поднялся на четвёртый этаж, потом заглянул на пятый. Так, понятно, никого не было. Он вернулся обратно на третий. Поколебавшись, взял моё послание. Даже издалека было видно, как маньяка колотит дрожь. Он стоял на площадке с конвертом в руках, разрываясь от сомнений: вскрыть его прямо сейчас или сбежать оттуда и сделать это в безопасном месте.

Страх пересилил, он решил уходить. Взглянул ещё раз на конверт, быстрым движением сунул его во внутренний карман пальто. И буквально полетел по лестнице вниз.

У выхода из подъезда Кулик притормозил. Во двор он выглянул, словно опасливая крыса из норы. Его взгляд забегал по окнам, по балконам, по крышам соседних домов. Я спокойно стоял в глубине чердачного проёма, оставаясь абсолютно невидимым.

Убедившись, что никто к нему не бежит, Кулик лихорадочным шагом пересёк двор и поспешно скрылся за углом дома.

Глава 21

По иронии судьбы, в моей прошлой реальности Кулика арестовали прямо в день его тридцатилетия. Это произошло зимой, в январе 1986 года. В его квартире уже накрывали на стол, ждали гостей, а сам именинник выскочил на улицу, за хлебом. Может, он и правда шёл в магазин, но по пути ублюдку попался маленький мальчик. Маньяк загородил ему дорогу, заговорил, а затем схватил ребёнка и потащил на территорию ближайшей безлюдной стройки.

Однако в тот раз всё случилось не так, как обычно. Идущего с ребёнком Кулика заметила женщина, работница расположенной поблизости столовой. С мальчика на ходу упала зимняя шапка, но Кулик не остановился, чтобы её поднять, и только сильнее потянул испуганного ребёнка за собой. Это показалось женщине очень подозрительным. По городу уже ползли слухи об орудующем убийце детей, поэтому она сразу позвала на помощь коллегу, и эти две храбрые женщины побежали туда, где скрылся подозрительный мужик с ребёнком.

На стройке они застали картину: Кулик склонился над уже потерявшим сознание мальчиком. Когда женщины подняли крик, маньяк стал оправдываться, что он врач скорой помощи, случайно нашёл здесь лежащего без чувств ребёнка и оказывает ему первую помощь. Но ему не поверили. Потом, поняв, что его враньё не проходит, Кулик бросился бежать. Женщины закричали ещё громче, на их зов подоспели двое оказавшихся поблизости парней. Они догнали маньяка, скрутили его и сдали в милицию.

В отделении Кулик гнул свою линию про врачебную помощь и спасение. Однако ребёнок пришёл в больнице в сознание.

Припёртый этим свидетельством к стенке, Кулик сломался. Скоро он признался в тридцати изнасилованиях и тринадцати убийствах. При этом он не испытывал абсолютно никакого раскаяния: о своих преступлениях рассказывал с ухмылкой и сам показал следователям места расправ.

К сожалению, на первых порах следственная группа допустила массу ошибок: допросы проводились поверхностно, экспертизы шли с нарушениями. Вдобавок ко всему жена Кулика, испугавшись позора, успела сжечь в печи главную улику — тетрадь Кулика с адресами пациенток и пометками об их убийствах, которую сам маньяк называл «Полевым дневником».

В результате в суд дело поступило «сырым». Этим воспользовался адвокат маньяка. На пару с Куликом они придумали версию: якобы тот стал жертвой шантажа со стороны членов некой «банды Чибиса». Согласно этому, отец Кулика во время Великой Отечественной служил на Западной Украине и оставил там схрон с трофейными автоматами. Бандиты якобы нашли этот тайник и использовали оружие при налётах на инкассаторов. А затем нашли отца Кулика и шантажировали его давними отпечатками пальцев на оружии. После смерти отца преступники переключились на Василия и под угрозой расправы над его семьёй заставили того взять на себя убийства, совершённые самой бандой.

На проверку этой бредовой версии у следователей ушло больше года. Всё изменилось, когда руководство следственной группы поменялось, тогда дело пошло по правильному пути.

Следователям и привлекаемым экспертам удалось также выяснить важный нюанс. Стало известно, что поведение маньяка в большой степени зависит от фаз луны. Кулик выходил на охоту либо в новолуние, либо в полнолуние. Именно в эти дни он становился психологически неустойчивым, им двигали неодолимые импульсы. Эксперты подсказали дату финального допроса: день, когда Кулик находился в наилучшем для следствия и наихудшем для себя психологическом состоянии. В тот день, будучи эмоционально нестабильным, маньяк не смог противостоять давлению улик и подписал признание. Его приговорили к высшей мере наказания и скоро расстреляли.

Именно поэтому я находился здесь именно сегодня. Ночью было новолуние. Кулик пришёл к этой квартире, ведомый своим тёмным импульсом, находясь на пике эмоциональной уязвимости. А в таком состоянии человек совершает ошибки гораздо чаще.

* * *

В конверте, который Кулик забрал у двери своей несостоявшейся жертвы, лежала короткая записка. Я вывел её на плотной бумаге жирным химическим карандашом, печатными буквами:

«Я знаю, чем ты занимаешься. Мне это всё равно, но мне нужны деньги. Приходи сегодня в 21.30 к нижней набережной, на старую пристань. Возьми с собой сто рублей. Если не придёшь, тогда придут за тобой».

Почерк я постарался по возможности изменить, хотя вряд ли это было необходимо — в том, что кроме самого Кулика записку никто не увидит, можно было быть уверенным на сто процентов.

Никакой подписи я ставить не стал. А чтобы направить мысли маньяка по ложному пути, вложил внутрь конверта обычный медицинский шприц со снятой иглой. Пусть думает, что его секреты случайно вынюхал кто-то из коллег по «скорой». Фельдшер или, может, шофёр. И решил подзаработать на чужих злодеяниях. Причём шантажист, судя по тексту, пронюхал только про одиноких старух, а про детей ничего не знает.

В такой ситуации у Кулика не оставалось выбора: ему нужно было прийти на встречу. А там уже сориентироваться и, может быть, попытаться избавиться от того, кто решил взять его за горло.

На южную оконечность иркутского острова Юность я пришёл в восемь вечера, за полтора часа до назначенного срока.

Место здесь было подходящим. Технический причал для катеров, обложенный полуразрушенными бетонными плитами, по вечерам скрывало от города туманом с реки. Сейчас здесь не было ни души. Вокруг царила темнота, разбавленная лишь редкими пятнами света от далёких фонарей на противоположном берегу.

Над водой незамерзающей Ангары плыли плотные облака пара, они висели над самой водой. В воздухе пахло мазутом и ржавчиной. Внизу у причала с тревожным скрипом качались на волнах два списанных катера. Тяжело и глухо хлюпала в бетон чёрная холодная вода.

Я предвидел, что Кулик тоже придёт раньше времени. Но на саму пристань он сразу не пойдёт, это было бы неосторожно. Нет, сначала он попытается выследить шантажиста. Чуть выше причала шла бетонная площадка с обвалившимся парапетом. Оттуда спуск к воде просматривался достаточно отчётливо.

Я решил занять позицию ещё выше. Спрятался за кирпичной будкой неизвестного назначения. Оттуда мне была видна и сама пристань, и эта верхняя площадка у парапета.

Всё случилось так, как я и предполагал.

В 20:55 сквозь туманные клочья бесшумно скользнула чёрная фигура. Это был Кулик. В своём привычном длинном пальто, без шапки. Он передвигался пригнувшись, держась за кустами и тихо ступая по мягкой траве. Подошёл к краю бетонной площадки, приник к ржавым перилам. Маньяк вытянул шею, всматриваясь в темноту на нижней пристани.

Я бесшумно покинул своё укрытие и начал двигаться к нему за спину. Увлечённый наблюдением, он меня не слышал.

Вдруг из темноты справа раздался невнятный шуршащий звук. Рефлексы сработали мгновенно: я метнулся в сторону и укрылся за тёмным корпусом металлического бака из-под горючего.

Из кустов вынырнула бродячая собака. Она неспешно потрусила по бетону прямо к стоящему у перил Кулику. Маньяк от неожиданности вздрогнул, оглянулся. Увидев, в чём дело, зашипел на животное сдавленным, полным злобы шёпотом:

— Пошла вон! Пошла отсюда, тварь!..

Он замахнулся ногой, и собака, шкрябнув когтями по бетону, проворно метнулась обратно в туман.

Кулик вытер лоб рукавом пальто, перевёл дыхание и снова приник к перилам, вглядываясь вниз.

Ждать дальше я не стал. Бесшумно вышел из-за бака, мои ботинки ступали по сырому бетону совсем беззвучно. Руки мои были одеты в добротные кожаные перчатки. В правой руке я сжимал заранее припасённый отрезок увесистой железной трубы.

В три быстрых шага я сократил дистанцию. Кулик даже не успел обернуться на колыхание воздуха за спиной. Я шагнул к нему и, коротко замахнувшись, нанёс удар по затылку, чуть выше шеи. Раздался глухой и отчётливый стук. Колени маньяка подкосились, он даже не охнул, мгновенно теряя сознание. Тяжёлым мешком он рухнул на бетонные плиты у моих ног.

Я опустился на колено и перевернул тело. Всмотрелся в лицо. На вид Кулик был обычный интеллигент. Очкарик, как будто из игры «Что? Где? Когда?». А по сути… По сути своей — монстр под личиной человека.

Дальше я обыскал лежащего маньяка. Во внутреннем кармане пальто рука наткнулась на прямоугольный пластмассовый футляр. Внутри лежал заправленный, готовый к инъекции медицинский шприц.

Ещё перед отлётом в Иркутск

Я нащупал на шее маньяка вену и точным движением загнал туда иглу. Надавил до упора на поршень шприца. Это был тот самый сильнодействующий седативный коктейль, который сам Кулик вкалывал своим жертвам перед тем, как их придушить. Теперь ему предстояло на собственной шкуре узнать, как оно при этом ощущается.

Сделав укол, я вернул шприц обратно в его карман. Отступил на пару шагов и присел на проржавевшие перила ограждения.

Маньяк глухо застонал. Его веки задрожали, он открыл глаза и вдруг, ведомый диким выбросом адреналина, рывком вскочил на ноги.

Я мгновенно поднялся навстречу. Верный металлический отрезок трубы был уже со мной, готовый к применению.

В руке у Кулика тускло блеснуло сталь. Длинный кухонный нож с широким лезвием — видимо, ублюдок прятал его в рукаве своего пальто. В остекленевших глазах плескалась животная ярость. Несмотря на щупловатое сложение, Кулик не был слабым. В детстве он занимался спортом, стал чемпионом города по боксу. Пока инъекция не начала действовать, эти навыки были с ним. Со мной же была уверенность и правда. И ещё железная труба.

«Ну, давай, — спокойно подумал я. — Вперёд».

Кулик сделал шаг ко мне, но в следующую секунду его лицо исказила судорожная гримаса. Мышцы задёргались, глаза полезли из орбит. Рука маньяка бессильно опала, нож выскользнул из пальцев и зазвенел по бетону, отскочив в сторону. Ноги подкосились, он беспомощно зашатался и осел вниз.

— Кто… ты?.. — тяжело прохрипел он.

Я не ответил. Маньяк смотрел на меня снизу расширенными от ужаса глазами. Шевелиться он больше не мог, препарат действовал стремительно и беспощадно. Говорить он ещё пытался, но и эта способность уходила с каждой секундой. Сознание при этом оставалось нетронутым, ясным. Как было с его жертвами.

Я нагнулся, подобрал выроненный им нож и сунул парализованному Кулику за ремень брюк. Затем схватил маньяка за воротник пальто на груди. Ткань натянулась, с треском отлетели пуговицы. Я потащил тяжёлое и обмякшее тело вниз по бетонным ступеням, к воде.

— За… что?.. — вытолкнул он из горла едва слышный хрип.

— Ты знаешь, за что, — ответил я.

— Я… я не хотел…

Кулик дёрнулся в мучительной судороге, из уголка рта выступила пена.

Я не удостоил его ответом. Всё ты хотел, подумал про себя. Все эти убийства не были спонтанной вспышкой безумия. Находясь в ясном уме, этот изверг на своих дежурствах примечал тех, кого позже сможет безнаказанно замучить. Записывал адреса одиноких старушек в свою тетрадь. А потом приезжал и убивал, цинично пользуясь доверием людей к белому халату медика. Он заслуживал казни — так, как мало кто другой.

Вода в Ангаре была холодной и стремительной. У причала в набегающих волнах кружился мусор, щепки и пятна мазута. Я приподнял тело Кулика и швырнул его в реку.

Оно с глухим бульком погрузилось в чёрную глубину, сразу уйдя под поверхность. Я стоял, всматриваясь в парящую воду. Через пару десятков метров туловище маньяка всплыло тёмным пятном ближе к середине реки. Затем течение подхватило его и быстро понесло прочь. Скоро его не стало видно в ночной тьме.

Я смотрел туда, где оно скрылось. Поверхность реки была ровной, как будто здесь ничего и не произошло. Пошевелившись, я перевёл взгляд на противоположный берег. Там сквозь пар и туман мирно светили далёкие и тёплые огни жилых домов Иркутска.

Я подумал о том, что это хороший, красивый город. И сегодня я помог ему стать намного чище.

* * *

Покинув бетонные берега Ангары, я скрылся с места расправы. Тёмными и безлюдными переулками добрался до освещённых улиц. Пошёл вдоль домов, за окнами которых люди смотрели вечерние телепрограммы и не думали ни о чём плохом.

Скоро я заметил одиноко стоящую будку телефона-автомата.

Я шагнул внутрь и прикрыл за собой дверь — от ветра, людей поблизости не было. Перчаток снимать не стал. Достал из кармана пальто носовой платок, прижал его к холодной мембране трубки.

По номеру «02» мне ответили сразу. В ухе раздался голос дежурного:

— Милиция. Слушаю вас.

— Тот, кого вы ищете по делу убитых в нашем городе детей, — заговорил я в платок, — это врач скорой помощи Василий Кулик. Его адрес… — я назвал улицу, номер дома и квартиры. — Ещё он убивал одиноких старух. Дома у него могут быть вещественные доказательства, также нужно обратить внимание на тетрадь с адресами. Всё записали? А сам он больше никого не убьёт.

Говорил я быстро, имитируя взволнованные интонации, как будто звонит человек на грани нервного срыва. Сам же я оставался холоден и спокоен.

— Подождите, — отреагировал дежурный профессиональным тоном. — Назовите себя…

— Не назову! — ответил я в платок и со стуком положил трубку на рычаг.

Пусть ищут среди коллег и знакомых Кулика. Других зацепок у них не будет. Фразу «в нашем городе» я вставил в своё сообщение не случайно. Иркутские сыщики, получив сигнал, станут искать местного народного мстителя — кого-то, случайно узнавшего о зверствах Кулика и решившего взять на себя роль палача.

И милицейских работников можно будет понять: для них это единственная логичная версия. О том, что настоящим палачом является человек из двадцать первого века, переместившийся в чужое тело, не смог бы догадаться ни один, даже самый гениальный следователь.

* * *

Едва я ступил на трап самолёта в Симферополе, как ощутил контраст между двумя частями большой страны. Несколько часов назад в Иркутском аэропорту меня пронизывал ледяной байкальский ветер. А здесь стояла мягкая и бархатная крымская ночь. Воздух пах листьями платанов, асфальтом и тёплой свежестью. Рядом со мною шли люди в лёгких куртках и расстёгнутых плащах.

Я распахнул своё тяжёлое пальто, вдохнул благодатный южный воздух. И почувствовал, как от меня уходит жёсткое напряжение последних дней.

Час был уже поздний. Полупустой вечерний троллейбус повёз меня по освещённому фонарями городу.

В салоне горел яркий свет, колёса шуршали по влажному асфальту — без меня здесь прошёл дождь. А за окнами медленно плыли знакомые, уютные улицы ночного города. Я прислонился лбом к прохладному стеклу и смотрел на редкие огни витрин, на

Теперь, оставляя сделанное позади, я возвращался к своей собственной жизни. Здесь меня ждали незавершённые дела, друзья. Ждала жена Наталья с сыном Игорем — и наша общая, пока ещё не написанная история.

Эта троллейбусная поездка, неожиданно для меня, очень помогла мне вернуться домой с новыми силами и энергией.

И это оказалось совсем не лишним. Здесь, дома, меня ждали события, потребовавшие и энергии, и сил.

Глава 22

Вернувшись из Иркутска, я снова погрузился в размеренную редакционную работу. Контраст между туманным и уже морозным в это время года сибирским краем и тёплым крымским октябрём ощущался остро, но в рабочую колею я вошёл быстро.

За пару дней я успел сгонять в два места. Первым был посёлок Новый Свет и знаменитый завод шампанских вин — там в широких тоннелях Голицынских подвалов хранилось в запылённых бутылках толстого стекла оно, шампанское. Репортаж обещал выйти неплохой, снимки тоже. Ну и наш редакционный «бобик» уехал оттуда не пустым: в багажнике позвякивало, а водитель Михалыч довольно ухмылялся в свои хомячьи усы.

Вторым адресом был Белогорский совхоз, там я пофотографировал уборку поздних сортов винограда. Не всё, как оказалось, вырубили под руководством генсека с пятном на лысой голове. И слава богу.

Я занырнул в работу, но мысли мои то и дело возвращались к предстоящему в конце недели. Я ждал новой встречи с Наташей.

Впрочем, было ещё одно не менее важное дело. Ещё в понедельник я позвонил Боброву и договорился о встрече. Он сам настойчиво звал меня пострелять в тире, так что звонку моему не удивился. Мне действительно требовалось освоить навыки владения оружием — в моей миссии это, понятно, было совсем не лишним. Но вообще-то ветеран МВД нужен был мне сейчас для другого.

Мы встретились неподалёку от парка Гагарина и пошли к стрелковому комплексу спортивного общества «Динамо». Там, укрытый в тенистых аллеях у берега Салгира, притаился ведомственный тир.

На проходной дежурный в милицейской форме при виде Боброва вытянулся в струнку и чуть ли не честь отдал. Тот в ответ лишь небрежно кивнул.

— Это со мной, — бросил он, и меня пропустили без единого вопроса.

В помещении тира никого не было. Бобров клацнул выключателем, и заморгавшие длинные лампы осветили серые, пропахшие порохом и оружейным маслом оштукатуренные стены. Они тянулись туда, где темнели ростовые мишени.

Мой наставник зазвенел ключами, открыл металлический шкаф. Подошёл, выложил на деревянный верстак три тяжёлых кожаных кобуры.

— Ну что, Иван, из чего пробовать будем? — проговорил он, с привычной ловкостью расстёгивая клапаны. — Вот тебе наши, как говорится, три кита: пистолет Макарова, ТТ и «Стечкин».

На столешнице передо мной чернели три стальных силуэта. Бобров взял в свою широкую ладонь длинноствольный «Тульский Токарев», погладил воронёную машинку.

— Мой любимый, — с теплотой произнёс ветеран. — Старая школа, тридцать седьмой год выпуска. Пробивная сила серьёзная, пуля плотная. ТТ — оружие с характером. Поначалу может быть непросто, но если привыкнешь — не подведёт.

Я взял переданный мне ствол, подержал в руке. Пистолет лежал в ладони тяжело, веско.

— А можно я начну с «Макарова»? — сказал я, взглянув на компактный ПМ.

Бобров хмыкнул, приподняв бровь:

— «Макар»? И чем же он тебе глянулся? ТТ мощнее, а «Стечкин» с его двадцатью патронами в магазине — вообще пулемёт.

— Этот мне как-то привычнее, — объяснил я. — В кино про милицию его часто показывают.

— Ясно, — скривился Бобров, на его лице проявилось что-то похожее на усмешку.

Я пожал плечами. Почему я выбрал пистолет Макарова на самом деле, знать ему было не нужно. Мне требовалось раздобыть собственный ствол. А единственный вариант, о котором можно было размышлять хотя бы теоретически — оружие, имевшееся у банды человека по кличке Аббат. А это был ПМ, пистолет Макарова.

— Ясно, — повторил Бобров. — Ладно, вставай к рубежу. Ноги на ширине плеч, корпус чуть вперёд. Двумя руками не держи, здесь тебе не кино. Локоть чуть присогнут, не блокируй сустав. И самое главное — отработка спуска. Не спеши. Жми плавно, мягко и — обязательно на выдохе.

Свои слова милицейский ветеран сопровождал наглядной демонстрацией. Встал в стойку, вытянул руку со своим любимым ТТ, прицелился.

Громко и сухо бахнул выстрел, эхом разнёсся по подвалу. Сразу следом за ним прозвучали ещё два. Запах порохового дыма ударил в нос.

— Ну, давай теперь ты.

Я дослал патрон в патронник и прицелился в мишень на дистанции двадцати пяти метров. Мушка в прорези замерла. Выдох, плавное нажатие…

Выстрел, «Макаров» вздрогнул в руке.

— Четвёрка на одиннадцать часов, — Бобров затянулся сигаретой, которая непонятно когда успела оказаться у него в руке. — Сдёрнул-таки в конце. Ничего, просто палец ещё не чувствует ход. Давай ещё раз.

Я сделал глубокий вдох, выдохнул наполовину и снова замер. Вспышка, отдача в сустав, гильза со звоном отлетает в сторону. Восьмёрка. Следом — девятка.

Мы расстреляли по три магазина. Я слушал советы Боброва, впитывая каждое слово, и чувствовал, как мышечная память прежнего Нещадова переплетается с моими формирующимися рефлексами. Навыки эти пригодятся. И, надеюсь, скоро.

Когда мы закончили стрельбу и уселись на лавку в «предбаннике» тира чистить оружие, я решил, что пора переходить к главному вопросу.

— Александр Александрович, — начал я, разглядывая блестящий затвор ПМ. — У меня к вам есть разговор. Такой, не совсем официальный…

— Слушаю, — Бобров даже не оторвал взгляда от ствола ТТ, который аккуратно протирал ветошью.

— Я снова со своими проблемами. Тут один мой знакомый… не тот, что своровал на работе колбасу, другой… Он хороший парень, и не чужой мне человек. И он по глупости встрял в нехорошую историю. Повздорил по случаю с кое-какими людьми. Судя по всему, они принадлежат… к местному криминальному миру, назовём это так. Теперь вот не знает, как из этого выпутаться. Я хочу ему помочь.

Бобров отложил шомпол и посмотрел на меня своим тяжёлым, внимательным взглядом мента с тридцатилетним стажем.

— И

— Обращаться в милицию он опасается, — продолжал я свою «легенду». — Вроде как не с чем туда идти. Да и боится он, что получится только хуже. — Мне бы поговорить с кем-то из действующих сотрудников уголовки… Узнать, с кем мы вообще имеем дело, послушать умные советы. Но с моим журналистским удостоверением в такие сферы не сунешься. Мне нужно, чтобы вы замолвили за меня слово. Чтобы какой-нибудь знающий опер согласился пообщаться, да не просто так, а откровенно.

Мой собеседник помолчал, отложив пистолет и трогая пальцем свой выпуклый подбородок.

— Так, а что конкретно тебе нужно узнать? — спросил Бобров, в своём стиле: напрямую, без лишних реверансов.

— Узнать об одном человеке. Получить по нему информацию, — ответил я.

— Что за человек? Есть о нём что-то — фамилия, имя, кличка?

— Есть, — кивнул я. — Есть кличка: Аббат.

Рука Боброва с ветошью осталась висеть в воздухе. Он взглянул на меня, затем медленно перевёл взгляд на висящий на стене плакат, пистолет в разрезе. В глазах милицейского ветерана проскользнуло нечто странное.

— Аббат? — негромко переспросил он. — Надо же, какое совпадение. Как раз совсем недавно о нём вспоминал.

* * *

Как выяснилось, Бобров ушёл в отставку совсем не так давно. А до этого он был действующим оперативником — и не где-нибудь, а именно в уголовном розыске.

С Бобровым мне вообще везло: появившись на моём пути случайно, благодаря найденному сыном портмоне, он сам предложил мне тренировки по стрельбе. Потом оказался сослуживцем начальника УВД. А теперь вот — и того полезней.

Так что искать выходы на других милицейских работников, которые с посторонними обычно разговоров не ведут и информацией не делятся, больше не требовалось. Всё, что происходило в криминальной среде Симферополя за последние годы, Бобров держал в своей памяти от и до.

Не то чтобы старый опер тут же выложил мне всё на блюдечке. Человек он был скрытный, упрямый, лишнего слова из него было не вытянуть. Но я для него был уже не просто посторонним «газетчиком», а человеком как бы не вполне чужим. Я с благодарностью вспомнил сына Игорька с его товарищем Славиком. Как удачно они слонялись тогда зачем-то возле кинотеатра — и нашли бобровский кошелёк.

Теперь в процессе нашего с Бобровым разговора всплыла одна удивительная деталь. Оказалось, ветеран МВД на досуге пишет книгу. Не художественный детектив для широкой публики, как можно было подумать. Нет, сугубо профессиональное произведение — воспоминания из своей оперативной практики, как методическое пособие «для служебного пользования» молодым операм. Рассказал он об этом с неожиданной для его сурового вида застенчивостью. Был явно смущён, потирая блестящую лысину.

— Словарный запас у меня, сам понимаешь, чисто протокольный, — вздохнул Бобров, покручивая в пальцах зажигалку. — А хочется, чтобы вещь получилась толковая, не несла косноязычием за километр. Чтобы коллеги, особенно молодые, читали бы вот это моё с интересом… А не только через силу и по команде…

Надо же, кто бы мог подумать. Этот каменный истукан был не чужд литературных амбиций.

Размышлял я буквально одну секунду.

— Думаю, Сан Саныч, с этим я смогу вам помочь, — заверил я милицейского ветерана. — Сам я хоть и журналист, но не акула пера, просто фотокорреспондент. Но у нас в издании есть очень толковые ребята. Глянут, помогут. Мы вам эти воспоминания так причешем и отредактируем, что в Академии МВД как учебник издадут.

Паша возьмётся точно, подумал я. А может, и самому Самохину это покажется интересным, материал-то там наверняка сильный, да ещё, что называется, из первых рук.

Бобров посмотрел на меня с благодарностью. Мой искренний бартер сработал: я получил его расположение, а он — надежду на профессиональное оформление своего труда.

И тогда ветеран МВД Бобров развязал язык.

Первым делом развеялась вся мрачная загадочность вокруг прозвища этого уголовника. Оказалось, кличка «Аббат» не имела никакого отношения ни к монастырям, ни к церковной теме, ни к какой-то другой романтике. Просто фамилия у него была — Абатуров. Абатуров Алексей. И никакого средневекового мистицизма.

— А я-то думал… — усмехнулся я.

— Да, с непривычки звучит солидно, — согласился Бобров.

Для меня это словно сбросило с фигуры неизвестного противника тёмное покрывало. Никакого злого гения не существовало. Перед нами был не серый кардинал преступного мира. А просто стареющий уголовник с вполне прозаической фамилией.

Но это было далеко не всё. Бобров, позитивно настроенный после моего обещания помочь с рукописью, выложил кое-что получше. Это была такая информация, что у меня от удивления глаза полезли на лоб. Услышать такое я вообще не ожидал. И теперь внимательнейшим образом намотал себе на ус.

— Абатуров сейчас старается сидеть тихо, — рассказывал между тем Бобров дальше. — Все они любят навешать лапши про воровскую честь и уголовную романтику. Но самому ему снова греть тюремную шконку нафиг не упёрлось. Вместо него его «шестёрки» выступают. Среди подручных Аббата есть такой тип, Полоз, он им там хорошо мозги промывает. Вот те могут и подрезать. А то и пристрелить, у этой кодлы запросто может иметься ствол.

Бобров сделал короткую паузу, а я подумал о том, что информацию он даёт верную: вот, и про Полоза упомянул.

— Могут, могут, — уверил он. — Чтобы в городе знали, что с ними лучше не связываться. Такие там понятия. Так что твоему товарищу лучше отойти в сторону. Ну, если есть такая возможность. Или отдать, что там от него требуется. Да, да, — угрюмо кивнул он лысой головой. — Так это для него обойдётся дешевле всего. А иначе — либо сам попадёт на скамью подсудимых… Либо грохнут его почём зря.

Я сделал вид, что удивлён таким мрачным пророчеством.

— Так и есть, — подтвердил Бобров, разгоняя рукой клубы сигаретного дыма. — При этом сам Аббат будет формально ни при чём, всё сделает и сядет за это другой человек. И для него, для исполнителя, это будет как бы доблесть, понимаешь? Они годы готовы просидеть за решёткой ради места в их дурной иерархии.

Мой собеседник развёл руками.

— Идиоты, что поделаешь, — он покачал головой и вздохнул. — Недоработки нашей системы воспитания.

Я полностью с ним согласился.

Мы вышли с территории ведомственного тира. Я благодарно пожал Боброву руку. Он сегодня очень мне помог, хотя даже сам не догадывался о том, насколько его помощь может оказаться существенной.

Правда, тогда я ещё не догадывался об этом и сам.

* * *

А между тем настал вечер концерта Юрия Антонова, на который я пригласил Наташу. Проходил он в Крымской филармонии. О том, какими правдами и неправдами я добыл

Я заехал за Натальей. Пока она завершала последние приготовления в комнате перед зеркалом, я ждал в прихожей. За эти десять минут мы успели переброситься парой фраз с тёщей. Она общалась со мной уважительно и доброжелательно — былые обиды окончательно улетучились.

Конечно, ко мне вышел сын Игорь. Я расспросил его про школу и дела, а потом достал заранее приготовленные подарки: традиционный железный рубль, а ещё набор кубинских марок — крутой, с боксёрами, самому понравился. Глаза у парня загорелись.

Игорёк прекрасно всё понимал. Он видел, что папа пытается вернуть маму, и что этот процесс вошел в свою решающую фазу. Пожимая мне руку на прощание, сын улыбнулся совсем по-взрослому и тихим шёпотом пожелал удачи.

За углом дома нас дожидалась белая «Волга» с шашечками. Водитель сидел спокойный и довольный жизнью: я заплатил ему за ожидание и за дорогу с запасом, так что он готов был ждать целый день, а потом везти нас хоть на край света. Гулять так гулять, это был не тот случай, чтобы экономить. Мне вспомнился моряк Георгий из соседнего дома. Вот как надо тратить деньги, а не поить окрестную шантрапу, подумал я. Впрочем, Георгий в последнее время, кажется, взялся за ум и больше не буянил.

В филармонии царил аншлаг. Зал был забит под завязку, публика собралась нарядная и воодушевленная. Это был праздник: блестели хрустальные люстры, сверкали в предвкушении глаза. В воздухе мешались ароматы духов — от сладковатых и дефицитных французских до строгого запаха «Шипра» и «Красной Москвы». Женщины пришли нарядными, с пышными завивками и в модных кофтах. Мужчины в своих отглаженных пиджаках старались хоть немного им соответствовать.

Когда Антонов, молодой, в джинсовом костюме и со своей знаменитой пышной шевелюрой, стуча подошвами выбежал к рампе, зал взорвался аплодисментами. Скоро зазвенели первые аккорды, зазвучал знакомый голос. Никаких фонограмм: о таком безобразии здесь ещё не слышали, звук гитар и пение были только живые. После первых трёх песен к сцене через узкий проход устремились женщины, протягивая артисту букеты из осенних гвоздик и пушистых разноцветных хризантем.

Выступление сразу продолжилось.

Когда зазвучала песня «Под крышей дома своего», я почувствовал, как внутри защемило. Каждое слово этой песни сегодня звучало для меня очень точно, прямо в цель. Следом пошла «От печали до радости» — и она идеально ложилась на всё то, через что мне пришлось пройти за последние месяцы. И другие мелодии правильно соотносились с моим настроением. А песни, которые к тому времени маэстро ещё не написал, звучали у меня в голове всё равно — в воспоминании, сами по себе.

А вот когда затянулась «Море, море, мир бездонный…», в памяти некстати всплыло то, как я в акваланге ликвидирую в толще воды маньяка Пономаренко. Я отогнал эту мрачную картину прочь. Хватит с меня пока смертей. Вместо этого я подумал, что обязательно в ближайшее время побываю с Наташей и Игорем где-нибудь на побережье. Купаться в октябре уже поздновато, но просто погулять у моря, подышать соленым воздухом — будет замечательно.

«Мечта сбывается и не сбывается…» — стал дальше выводить со сцены певец Антонов.

«А моя мечта сегодня обязательно сбудется», — подумал я, накрывая ладонью тонкую руку Натальи, лежавшую на подлокотнике. Она не отняла руку и тихо ответила на моё пожатие.

После концерта мы не спеша брели по тихому осеннему Симферополю. Воздух был прохладным и чистым. Я что-то говорил, когда неожиданно Наташа остановилась.

— Ты как-то изменился, — сказала она, вглядываясь мне в лицо.

Её глубокие глаза блестели в свете уличных фонарей.

— Похорошел? — отшутился я, хотя вполне догадывался, о чём она говорит.

— Взгляд стал другим, — Наташа смотрела мне в лицо внимательно и не моргая.

Перестав шутить, я уверенно и спокойно ответил на её взгляд.

— Я просто повзрослел, — объяснил я.

— Дай-то бог…

Она постояла ещё немного, потом потянула меня за руку, и мы не спеша пошагали дальше.

Город был нарядный и как будто праздничный в своих жёлтых листьях на ветвях деревьев и в лужах под ногами. Редкие прохожие смотрели на нас двоих, мне казалось, с завистью.

— Пойдём ко мне? — предложил я, когда мы проходили по кольцу на площади Советской. А потом сразу поправился: — Вернее, к нам. В нашу квартиру. Домой.

Наталья остановилась, посмотрела на меня, заулыбалась. Я тоже усмехнулся своей оплошности. А она обняла меня, прижалась ко мне всем телом и без тени сомнений ответила:

— Да, пойдём.

Не разрушая объятий, мы пошагали по тротуару.

Путь наш лежал от центра в сторону родных, но более окраинных мест. Электрического света здесь было чем дальше, тем меньше. Нам это, в общем, не мешало. К нашему дому мы подошли уже в полной темноте. Единственный уличный фонарь в конце переулка еле теплился, тусклое свечение из окон ничего увидеть не помогало.

Я шагнул к калитке и стал нашаривать дужку крючка.

Вдруг из густой тени сиреневых кустов у забора, где сгустилась самая непроглядная тьма, донёсся отчетливый шорох.

— Иван? — раздался оттуда хриплый мужской голос. — Не спеши. Поговорить бы.

Я мягко задвинул Наталью себе за спину и прищурился, всматриваясь в темноту:

— Ты кто там такой, чего тебе надо? — сказал я. — Я занят сейчас.

— Я Аббат, — ответили из тьмы.

В следующий миг чернота за кустами колыхнулась. Сколько фигур она там у себя скрывает, было непонятно.

Я шепнул Наташе стоять тихо и шагнул вперёд.

Глава 23

Наташа испуганно притихла у меня за спиной. Я стоял в готовности, ожидая и оценивая, сколько человек вывалится сейчас из этой ночной тени. Если двое, шансы у нас есть. С троими или четверыми я тоже выгрызу для нас шансы. Только для этого мне придётся убивать.

Вперёд из темноты шагнула лишь одна фигура.

Человек поднял руку, и я прикрыл Наташу ещё плотнее, готовый в любой момент принять удар или рывком оттолкнуть её за калитку. Но нежданный гость всего лишь чиркнул спичкой об коробок.

На секунду в темноте вспыхнул оранжевый огонёк. В его неверном свете я впервые увидел лицо Аббата. Оно было худым, мрачным, изрезанным глубокими сухими морщинами. С выступающими скулами и глубоко посаженными холодными колючими глазами.

Наталья за моей спиной вздрогнула. Я физически почувствовал, как ей там, позади меня, страшновато.

— Ваня… кто это? — едва слышно прошептала она, цепляясь пальцами за

Я жестом успокоил её, мягко обхватив её ладонь своей. И посмотрел Абатурову в лицо с пляшущими на нём отсветами огня.

— Давно ждёшь? — спросил я.

Аббат не ответил. Спичка догорела до его пальцев и погасла, снова погружая его фигуру в непроглядный мрак.

— Ну, тогда подожди ещё немного, — сказал я ему. — Я скоро вернусь.

Потом повернулся к Наташе:

— Пойдём. Я отвезу тебя домой… Давай встретимся в другой раз, не сегодня… Этот тип, видишь, всё нам испортил.

Я потянул её за руку, и она послушно шагнула за мной.

— Скоро приду обратно, — бросил я в темноту Аббату и повёл Наталью за собой к дороге.

Было похоже, что уголовник пришёл один. Другие тёмные силуэты за его спиной оказались просто ветками сирени.

Мы вышли на освещённую улицу. Я мельком оглянулся: нас никто не преследовал. Почти сразу подвернулось проезжающее такси. Я махнул рукой, мы сели на заднее сиденье, и машина направила свой ход в сторону дома тёщи.

— Так кто это такой, Ваня? — спросила Наталья, беспокойно всматриваясь в моё лицо.

— Да коллега один, — придумал я на ходу, стараясь её успокоить. — Фотокорреспондент из «Крымской правды». Обиделся на меня за то, что я его на прошлой неделе обошёл. Считает, будто я у него репортажный материал из-под носа перехватил. Вот и ходит теперь, сопит.

— Жуткий он какой-то… — поежилась Наталья.

— Есть немного, — усмехнулся я. — Как в той песне: на лицо ужасные, добрые внутри. Этот, правда, и внутри не добрый. Но бояться его точно не стоит. Я с ним разберусь.

Мы быстро доехали до её дома. Таксист остался ждать у тротуара с тикающим счётчиком.

Мы дошли до двери подъезда, и там Наталья вдруг замялась. Было видно, что интуиция её не подводит, она что-то чувствует.

— Ваня… Может, не пойдёшь? — тихо проговорила она, глядя на меня с тревогой и какой-то беззащитной нежностью. — Оставайся у нас. Ну, то есть здесь, у мамы. Места там хватит… Этот тип и правда жуткий.

— Да ну тебя, придумала тоже, — рассмеялся я, обнимая её за плечи. — Он ведь, если меня не дождётся, ещё больше обидится. Будет потом на всех перекрёстках трепаться, как я от него бегаю. Эй, да всё будет нормально, не переживай.

Я поцеловал её на прощание и пообещал завтра позвонить. Она поцокала по ступенькам. Я дождался, пока сверху, на этаже, за ней закрылась дверь квартиры, и вернулся к такси.

— Давай обратно, — сказал я водителю. — Туда, откуда приехали.

Машина высадила меня у переулка, и я направился к своему дому. Вокруг уже была ночь, тихая и тёмная. Небо заволокло тучами, бледная луна пряталась за ними, как будто чего-то опасалась.

Подходя к калитке, я незаметно всматривался в темноту. Ждёт ли ещё мне мой неприятный гость? И как именно он отреагирует на то, как я с ним обошёлся? Всё-таки заставить человека с такой репутацией ждать под забором — это вызов. Не попытаются ли за такое неуважение прирезать меня прямо на пороге дома?

Я подошёл к калитке, отщёлкнул металлический крючок. Сначала показалось, что во дворе пусто и Абатуров, не дождавшись, ушёл. Но тут на небе выглянула-таки луна, очертив бледным светом угол палисадника.

Аббат был здесь. Он сидел на корточках у стенки сарая — в привычной лагерной позе, положа локти на колени.

— Я уж думал, ты не вернёшься, — буркнул он. В его хрипловатом голосе проскользнула недобрая усмешка.

— Я здесь живу, — ответил я. — Куда мне ещё идти?

На секунду я задумался, где мне с ним говорить. Вести такого гостя в своё жилище не хотелось совершенно, нечего там делать этой уголовной роже. С другой стороны, оставаться на улице было ещё хуже: во дворе наш разговор могли услышать соседи. Я решил всё-таки завести его в квартиру, но ограничиться общением в коридоре.

Мы пошли к крыльцу. Из будки выглянул Рейган, собираясь залаять во всё своё собачье горло. Но, едва завидев Абатурова, пёс прижал уши, испуганно заскулил и попятился, забившись в самую глубину своей конуры. Пёс животным чутьём уловил исходившую от этого человека неясную угрозу. Аббат даже не повернул головы в сторону будки, прошёл мимо с полнейшим равнодушием.

Я отомкнул дверь квартиры, впустил его и встал у порога, не предлагая проходить дальше.

— Что хотел? — спросил я, глядя на него уверенно и спокойно.

— Ты, я смотрю, смелый, — насмешливо проговорил Аббат.

Во взгляде его проступало тяжёлое, неотвратимое выражение человека, привыкшего смотреть на окружающих с позиции силы и превосходства, свысока.

— Ты пришёл, чтобы мне это сказать? — перебил я.

— Или всё-таки не очень умный? — добавил он в задумчивости, как будто меня не слыша.

Я промолчал. Аббат шагнул ближе и чуть прищурился.

— Нет, — качнул он головой. — На дурака ты вроде не похож…

В нашем разговоре повисла пауза.

— Мне просто интересно стало, — продолжил наконец он. — Вся твоя компания всё сразу поняла. До каждого дошло, что к чему, каждый побежал деньги собирать. Один ты упёрся. Почему?..

Вопрос это был риторический, мой странный собеседник говорил сам с собой. Я терпеливо ждал, когда же он дойдёт до сути своих речей.

А он уставился на меня. Просто замер и начал въедливо, не мигая, вглядываться в моё лицо. В его серых, почти бесцветных как выцветший лёд глазах не было злости. Но в них было что-то такое, что навело меня на мысль: да, этот тип готов на многое. Он живёт не в тех измерениях, где обитают обычные люди. Это заставило меня незаметно поёжиться — но лишь на мгновение. Дальше я это незваное чувство прогнал.

Глаз я, конечно, не отвёл. Не хватало ещё отводить глаза перед всякими моральными уродами. Я выдержал этот его буравящий взгляд.

— Хм… — он тронул пальцем свой не очень тщательно выскобленный подбородок.

И тут я заметил, как в бесцветных глазах Аббата что-то изменилось. Он словно разглядел во мне нечто такое, чего никак не ожидал увидеть. Чего в простом советском фотокорреспонденте быть не могло. Каким-то звериным чутьём этот старый рецидивист и убийца разглядел во мне «своего» — человека, который тоже переступал через главный человеческий запрет. Того, кто перешагивал черту и забирал чужие жизни.

Аббат чуть заметно, уголкам губ, усмехнулся. Он понял, что я раскусил его взгляд. И между нами мгновенно возникло странное, жутковатое понимание двух людей, знающих цену крови.

Он подался вперед и заговорил — вкрадчиво, полушёпотом. Это был странный, смутный разговор. Он что-то плёл о праве сильного и о той самой черте. О том, что человек определяется по

— Кто ты, фотограф из газеты? — пробормотал он.

Голос у него стал, как у пьяного. Я присмотрелся. Теперь мне казалось, что этот Абатуров не в себе. Вряд ли бухой, но, может, начифиренный или под наркотой.

— Нет, я не такой, как ты, — сказал я, глядя в его мутные глаза.

— Да?

Он криво усмехнулся.

— А это и без разницы. То твои дела. А платить по долгам всё равно придётся.

— Платить мы не будем, — отрезал я. — А то, что вы уже забрали, придётся вернуть.

Аббат наклонил голову, словно не расслышал меня. Или не поверил, что расслышал правильно.

— Ты, что ли, с ума спрыгнул, с такими разговорами? — Он шагнул назад и взялся за дверную ручку. — Отдадите, что должны, или все поляжете, и неважно, кто ты там такой.

Теперь взгляд его был совершенно трезвый и чёткий.

— Я всё сказал, — закончил он. — Дальше говорите с Полозом.

Уголовник Абатуров скрылся за дверью, оставив её открытой.

Я захлопнул дверь, прошёл на кухню и уселся за стол. В моей душе разливалось опустошение. Этот проницательный хрен с татуированными руками каким-то удивительным образом смог меня рассекретить. Что мне теперь с ним делать?

Первая мысль была: подготовиться — и отправить его туда же, куда я отправляю других моральных уродов, маньяков. На тот свет, к чертям в преисподнюю. Но с такими решениями нужно было не спешить. Этот враг был, пожалуй, по-своему опаснее тех монстров. И, главное, он был не один.

Но после разговора с Бобровым я знал, что у него имеется уязвимое место. А теперь я увидел кое-что ещё. На руках у Абатурова было много татуировок, но одну я приметил особо. Медвежья лапа с выставленными большими когтями. Точно такая же попадалась мне на руке у другого человека, и не так давно. То был двоюродный брат Ирины из редакции, Николай Тищенко, в своё время отсидевший, а теперь проживающий в селе Лозовое. Тракторист, которого шантажировал сливавший соляру в реку водитель ЗИЛа, Лёха Шуруп.

Так что теперь я знал, кто станет в этом деле моим следующим собеседником.

* * *

Утром, с работы, я позвонил Наташе. Убедившись, что со мной всё в порядке, она заметно обрадовалась. Мы договорились встретиться в ближайшее время.

А вечером я поехал в Лозовое.

Николая я нашёл на окраине села, у реки. В этом месте вода покидала узкие глинистые берега и расходилась широким плёсом. Течение здесь было медленное, как раз для рыбалки.

Солнце висело над далёкими холмами. В остывающем воздухе пахло сырым илом, а со стороны села тянуло ещё и дымом, там жгли листья и сухую ботву.

Николай сидел на перевёрнутом дощатом ящике у самой воды. В руках он держал бамбуковое удилище, рядом лежала брезентовая сумка. Я вспомнил, как и сам любил посидеть порыбачить — в прошлой своей жизни. Но сейчас отвлекаться на воспоминания было не время.

— Привет, Коля, — поздоровался я, спускаясь по откосу и усаживаясь на ствол упавшей ивы в паре метров от него.

Он взглянул на меня, удивился.

— Здорово, Иван.

Коротко качнул головой, протянул руку для приветствия. Взглянул в воду, на поплавок из белого гусиного пера, который неподвижно замер на зеркальной водной глади вблизи камышей. Перевёз взгляд обратно на меня, и в глазах его застыл закономерный вопрос.

— Ну как, клюёт? — спросил я.

— Не особо, — ответил Николай.

Он продолжал смотреть на меня, понимая, что приехал я сюда не для того, чтобы интересоваться его рыболовными успехами.

Поплавок на воде качнулся, пустив по воде пару расходящихся кругов. Николай это заметил, чуть напряг в готовности кисть. Потом рука его расслабилась — то была не поклёвка, просто рыбная мелочь, носясь по поверхности, игралась с самим поплавком.

— Я к тебе по делу, Николай, — заговорил я, глядя, как на противоположном берегу в камышах тихо показалась осторожная серая утка. — Хочу про одного человека спросить. Его называют Аббатом.

Рука моего собеседника снова напряглась, хотя перо-поплавок теперь не шевелился. А может, то мне просто показалось. На тыльной стороне ладони, у большого пальца, виднелась блёклая синяя наколка — та самая, медвежья лапа.

— Я слышал про него, — спустя паузу спокойно проговорил Николай, не сводя глаз с поплавка. — Знаю, что он из города и что среди своих он при авторитете. Но он в Симферополе крутится, а я здесь, в селе кукую. Ты лучше там, в городе, у знающих людей и поспрашивай, больше пользы будет. А я не при делах уже давно. Так что: и хотел бы тебе помочь, да не могу.

Он пожал плечами и поднял повыше воротник своей потёртой и выгоревшей штормовки.

Я понял, что просто так разговор у нас не склеится. Мне нужно выложить на стол все свои карты — тогда, может быть, и выйдет преодолеть его понятную опаску и отчуждение.

— Мы с моими друзьями по глупости вляпались в одну паршивую историю, Коля, — начал я, вдумчиво подбирая слова. — Пошли искать одних, а наткнулись на других, не тех — обознались. Ну и наваляли им по ошибке. Они тоже те ещё уроды оказались, так что не жалко. Но дело не в том. Мы думали, на этом всё и закончится, да не тут-то было. За них вписался этот самый Аббат со своими людьми…

Николай слушал меня молча, глядел на воду. Но было заметно, что воспринимает мои слова он очень внимательно.

— В общем, они выставили нам счёт, — продолжал я. — Немалую сумму. Решить по мирному не получилось. Они стали показывать зубы, ловили нас по одному, махали ножами. Угрожали навредить близким… Мои друзья решили, что лучше будет заплатить. Один, Витя, чтобы нас вытащить, отдал все свои сбережения. Он откладывал, на «Москвич» копил… Передал конверт с деньгами, а его просто кинули. Деньги забрали, а через день позвонили и заявили, что ничего не получали, это Виктор, мол, пытается их кинуть. Нас просто хотят бесконечно доить, Колян. А я с этим не согласен.

Николай дослушал мой рассказ до конца. Поплавок качнулся от прошуршавшего в камышах ветра и опять застыл в неподвижности.

К этому моменту я уже понимал, что приехал сюда правильно. Татуировки не были простым совпадением, и по времени отсидки Николай с Аббатом не разошлись. Этот тракторист непростой судьбы знал то, что могло мне помочь. Оставалось убедить его

— Паршиво, — сказал Николай, не поворачивая головы. — Встряли вы по полной программе. Но… Я-то здесь чем помогу? С Аббатом я тягаться не потяну, и из тех, кто сможет, тоже никого не знаю.

Я посмотрел на него. Он сидел ко мне вполоборота, но взгляд мой явно чувствовал — я это видел ясно и отчётливо. И понимал его состояние. Недавно я крепко ему помог. Теперь он тоже мог мне помочь. Но он опасался, последствия у всего этого могли оказаться слишком серьёзными.

Осуждать его я не мог. Но мне было очень нужно его содействие.

— Коля, мне известна одна вещь, — сказал я. — Абатуров убил на зоне очень авторитетного человека. Сделал он это по заказу и при прямом содействии лагерной администрации.

Николай медленно, словно через силу, повернул ко мне голову. В его глазах проскользнуло понимание, что отсидеться у него скорее всего не получится. Эту его мысль я про себя одобрил.

— Вот как, — тихо проговорил он, пошевелив плечом. — Но если ты знаешь такие факты, зачем прикатил ко мне в Лозовое?

— За деталями, — прямо ответил я. — Мне нужны подробности того случая.

Говоря это, я смотрел на его руку — ту, где синела когтистая и растопыренная медвежья лапа. Так, чтобы было всё понятно.

Николай молчал. Было видно, как внутри у него идёт отчаянная борьба. Он определённо хотел мне помочь. Но вероятность, что эта помощь может круто подставить его самого, ясно маячила у него перед глазами. Подставляться ему не хотелось.

— Послушай меня, Иван, — заговорил наконец он, повернувшись ко мне и неосознанно потирая то место, где была наколота татуировка. — Ты же понимаешь, что если хоть кто-нибудь прознает, что я тебе здесь что-то рассказал… Меня же спалят тут… Вместе с хатой и огородом…

Он понял, как это всё звучит, и тут же поспешил оправдаться.

— Не за себя опасаюсь, пойми, — объяснил он. — Но у меня мать старенькая, ей каково придётся?.. И ещё Лидия у меня есть…

Я его совершенно не осуждал.

— Я прекрасно понимаю твои опасения, Коля, — мягко кивнул я. — И подставлять тебя под удар я не собираюсь. Давай договоримся и вместе придумаем, как сделать так, чтобы я Аббата прижал, а он о тебе не догадался. Если ты прожил здесь все эти годы, то и дальше тебя в этом твоём Лозовом никто не найдёт. Так что давай, рассказывай.

Николай долго смотрел на гладкую поверхность реки, взвешивая мои слова. В камышах тихо шелестел осенний ветерок, где-то вдалеке глухо продрынчал деревенский мотоциклет.

Наконец мой собеседник тяжело вздохнул и на что-то решился. Он поднял своё бамбуковое удилище и подтянул леску к берегу. Крючок был пуст, невидимая рыбёшка слопала-таки наживку. Николай неторопливо достал из кармана хлебное месиво, сделал шарик, насадил на изгиб крючка.

Он вытер пальцы о брезент штормовки, больше думая не об удочке и рыбалке, а собираясь с духом.

Примерившись, он сделал плавный и точный заброс. Гусиное перо с тихим всплеском встало на воду и снова замерло без движения.

А Николай положил удилище на воткнутую в землю деревянную рогатку, повернулся — и рассказал мне всё, что знал.

Глава 24

За окном междугородного троллейбуса быстро сгущались октябрьские сумерки. Я поймал себя на мысли, что за последние месяцы накатался по трассе Симферополь-Ялта столько, что пора было требовать карту постоянного клиента. Скоро кондукторши начнут со мной здороваться и спрашивать «за жизнь», как у старого знакомого.

Троллейбус плавно катил по шоссе, поблёскивали редкие огни встречных машин, а за стеклом в темноте мелькали силуэты крымских тополей. Под привычный гул электродвигателя у меня в голове складывалась общая картина об уголовном человеке Алексее Абатурове. Недоговорки ветерана МВД Боброва и рассказанное Николаем сейчас у реки, собравшись воедино, образовали достаточно ясное положение дел.

По всему выходило, что грозный авторитет Аббат — давний и системный милицейский осведомитель. Натуральный агент органов, чей быстрый взлёт и вся последующая «воровская» карьера от первого до последнего шага проходили под прямым руководством и покровительством оперчасти. Всё это я узнал и от Боброва. Но теперь я получил подтверждение — и узнал так нужные мне детали и подобности.

Зацепили его по молодости, Абатуров тогда отбывал срок за мелкую кражу и среди блатарей был никому не интересной шелухой. А в лагере в тот момент за главного среди сидельцев был Клим, матерый и принципиальный пахан, державший всех в кулаке. Администрацию Клим не устраивал, и его решили свалить. Сделать это было решено руками самих зеков. Для начала распустили по баракам слух, будто Клим прикормлен администрацией и сдаёт своих подопечных за помощь в поддержании своего авторитета. А параллельно стали искать среди уголовников того, кто согласится прирезать пахана в обмен на будущую воровскую корону.

Самое интересное заключалось в том, что разобраться с Климом оперативники сначала предложили именно Николаю. Опер, вербовавший его, был уверен, что тот с радостью схватится за такой шанс, и выложил Николаю всю технологию будущей мокрухи.

Схема была такая: Клима должны были подвести под «несчастный случай» на лесоповальной эстакаде, в дальнем секторе. Чтобы всё получилось наверняка, лагерный фельдшер, купленный администрацией, предварительно вкалывал Климу под видом прививки тяжелое снотворное. Исполнитель должен был сунуть ему под ребро заточку, а потом всё списывалось на свалившееся бревно. Ненужных следов на теле при осмотре трупа «не заметят», а руководство ИТК спишет всё на нарушение техники безопасности.

Николай от такого предложения отказался. Его тут же экстренно этапировали в другой лагерь, куда подальше. А вот Абатуров на эту сделку пошёл без колебаний. А может, и с колебаниями, но теперь это не имело никакого значения.

Николай рассказал мне и то, как именно его пытались завербовать. Сначала его спровоцировали на мелкую драку, за которую дежурный впаял ему пару суток в штрафном изоляторе. Посадили его в специальную камеру — за номером четыре. А ночью в задней стене этой камеры отворилась потайная дверца, и оттуда в клубах сигаретного дыма явился милицейский «кум» со своим неожиданным и уникальным предложением.

Позже, уже на новом этапе, Николай узнал обо всём, что произошло после его убытия. Всё совпало до мельчайших деталей. Клим погиб на эстакаде в том самом секторе. Администрация для вида с неделю посвирепствовала, провела фиктивное расследование, а потом тихо списала дело в архив. Сразу после этого молодой вор Абатуров начал стремительно набирать влияние. Верные Климу люди один за другим уезжали на дальние зоны, а Абатуров получал от «кума» зелёный

А когда он оттарабанил положенное и отбыл домой, в Крымской области появился новый уголовный авторитет — Аббат.

Я откинулся на спинку сиденья и задумчиво прикрыл глаза. С этой информацией уже вполне можно было идти к Абатурову. Выложить перед ним известные мне факты и дать выбор. Либо он возвращает деньги Виктора, закрывает все претензии к моей компании и навсегда забывает о нашем существовании. Либо эта история со всеми именами, датами и номерами камер уходит куда надо. Старым ворам будет интересно узнать такие вещи. Какой приговор они вынесут своему «коллеге», догадаться нетрудно.

Такой созрел у меня план.

Но по мере того как троллейбус подъезжал к Симферополю, мне в голову пришла мысль ещё лучше.

* * *

Засыпая вечером, а потом возвращаясь к этой мысли утром и в свободные минуты на работе, я раз за разом прокручивал в голове свой план. И с каждым часом всё сильнее убеждался в его логичности.

Рассуждения у меня были такие. Я встречусь с Аббатом наедине и предъявлю ему ультиматум, выложив своё знание о его прошлом и настоящем. Упомяну имя убитого им пахана Клима. Чтобы не раскрыть роль Николая, я брошу Абатурову ложный след: что источник информации — лагерный фельдшер. Намекну, что пришлось слетать в одно далёкое место, чтобы это узнать. Если станет проверять, то узнает, что недавно я был в Иркутске. И пусть ищет человека, которого, может, уже и на свете нет.

Просто проигнорировать мою угрозу он не сможет — и деваться ему будет некуда. Но я прекрасно понимал: на встрече для передачи денег и окончательного расчёта Аббат попытается меня устранить. Угроза разоблачения была для него слишком смертельной, жить с таким грузом он не захочет.

Придёт на встречу он один, никого другого в банде посвящать в свою тайну он, естественно, не станет. И придёт он туда не просто так, а с пистолетом. Место я назначу в таком глухом и безлюдном углу, что мысль воспользоваться оружием возникнет в его голове совершенно естественным образом. А дальше нужно будет сделать так, чтобы пистолет Абатурова поменял своего владельца.

Прежде чем делать следующий шаг, я обзвонил друзей, чтобы узнать, как у кого дела. Новости были так себе.

Боря Толстый успел устроиться на новую работу, разгружал вагоны на товарной станции. Вкалывал в две смены, пытался заработать побольше. И до того довёл себя недосыпом, что недавно, возвращаясь домой, едва не угодил под проходящий маневровый состав.

Эдик был ещё хуже: жаловался, что за ним следят какие-то подозрительные типы. А я даже не мог понять: то ли это ему мерещилось от нервного истощения, то ли так оно и есть на самом деле.

У Виктора я для начала попросил номер телефона Полоза, через который они связывались перед передачей денег. Я сказал, что пытаюсь решить вопрос через знакомого опера из уголовного розыска. Отчасти так оно и было, а как всё обстояло взаправду, моему другу лучше было не знать.

А так дела у Виктора обстояли не лучше, чем у других. Из-за тревог и бессонницы он на работе боялся браться за сложные операции, опасаясь совершить врачебную ошибку. И от этого пребывал мрачнее тучи.

Слышать всё это было для меня невыносимо. Словно мрачные девяностые годы, тёмные тени грядущих лихих времён, досрочно протянули свои уродские щупальца в этот уютный и светлый мир. Эту заразу нужно было уничтожать. Щупальца следовало обрубить раз и навсегда.

Я взвешивал вариант пойти до конца. Ликвидировать Аббата точно так же, как я расправился с Чикатило и другими маньяками. Хладнокровия и уверенности мне бы хватило, в этом я не сомневался.

Но в конце концов эту мысль я отбросил.

Абатуров, при всей его мерзости, всё-таки не был маньяком. Да, он прожжённый уголовник, убийца и моральный урод. Но моя миссия, мой долг перед этим миром заключался в другом. Я очищал землю от тех чудовищ, до которых у советской милиции руки не доходили или доходили слишком поздно. А такие отморозки, как Аббат, должны были получить своё по закону. Государство и его суды — вот кто должен ним заниматься.

Я не буду марать об него руки.

Но я точно найду способ решить проблему по-другому.

* * *

Мне требовалось поговорить с Абатуровым лично, один на один. С теми аргументами, что у меня имелись, разговор обещал быть успешным. Но тут я упёрся в неожиданное препятствие. Я понятия не имел, где мне этого самого Аббата найти.

У меня не было ни номера его телефона, ни домашнего адреса, ни хотя бы каких-то завалящих сведений о том, где он вообще бывает. Сам Аббат тогда у калитки сказал: дальнейшие контакты через Полоза. Я позвонил Полозу по тому номеру, что взял у Виктора, и потребовал свести меня с его главным. Полоз сухо ответил в трубку, что ничего передавать Аббату не намерен, и если у меня есть что сказать, чтобы я говорил ему. Убедить его в том, что разговор у меня к Аббату личный и конфиденциальный, не получилось.

Ситуация складывалась куда серьёзнее, чем могло показаться на первый взгляд. В отношении нашей компании со дня на день ожидались новые подлянки и наезды. У меня на руках было всё, чтобы это предотвратить. Говоря образно: в руке у меня была бомба — но я не знал, в каком направлении нужно её швырнуть.

Где вообще ищут адреса уголовных авторитетов? Снова лезть к Боброву было опасно — он мог и без того насторожиться после моих предыдущих расспросов. Задействовать милицейские каналы было тоже рискованно. А обычное справочное бюро казалось мне бесполезным: прожжённый рецидивист вряд ли станет прописываться там, где реально живёт. Да и жил ли он по родному, не фальшивому паспорту, ещё вопрос.

И всё же, за неимением лучших вариантов, я решил зайти в Горсправку на улице Пушкина.

Заплатив копейки в окошко, я подал запрос на Алексея Абатурова, проживающего в городе Симферополе или его пригороде. Пожилая женщина в вязаной кофте порылась в карточках. Её вердикт был: Алексеев Абатуровых в Симферополе и Симферопольском районе не значится.

— А просто Абатуровы есть? — спросил я через стекло.

На этот мой запрос служащая стучала картотечными ящичками подольше. Наконец выдала:

— Есть. Четырнадцать человек.

Я оплатил и забрал все четырнадцать справок с адресами. Однако, выйдя на улицу, быстро понял, что держу в руках нечто не особенно полезное. Проверить

Покрутив в руках пачку бесполезных бумажек, я спрятал их в карман и в раздумье пошагал в сторону редакции.

И тут, через пару кварталов, на углу улицы Горького я вдруг увидел знакомую одутловатую фигуру. Навстречу мне по противоположной стороне тротуара неторопливо шагал Полоз. В руке у него была сетчатая авоська, сквозь ячейки которой проглядывали буханка белого хлеба, бумажные свёртки с другими продуктами и пара бутылок молока. Он был ещё далеко и меня, судя по всему, пока что не заметил.

Я мгновенно притормозил и укрылся за газетным киоском. В голове сразу вспыхнула мысль присесть Полозу «на хвост». Раз можно выяснить адрес хотя бы этого типа — что ж, так и сделаю, лишним не будет.

Я аккуратно пристроился за ним на дистанции в тридцать метров. Полоз топал по главным проспектам, но длилось это, к сожалению, недолго. Скоро он свернул от центра на улицы не такие оживлённые. Там я быстро понял, что моя затея со слежкой обречена на провал. Если я сокращу дистанцию — Полоз меня засечёт. А если буду держаться слишком далеко, то когда он свернёт во дворы, я в лучшем случае увижу лишь номер дома.

Стоит ли оно того? Я притормозил у трансформаторной будки, размышляя над ответом на этот вопрос.

И тут меня осенило.

Полоз — это вам не Аббат. Он не рецидивист со стажем, он наоборот — мелкий «решала», подручный у уголовных элементов. И у него с документами всё должно быть принципиально в порядке. В этом отчасти состоит сам смысл его занятий. Так что его адрес наверняка есть в том картотечном ящике.

Я развернулся и пошёл обратно в Горсправку.

Мужчин по фамилии Полоз в Симферополе оказалось семеро. Я принялся бегло просматривать имена: мой тёзка Иван, два Сергея, Михаил, Геннадий, Василий… И вдруг глаза зацепились за седьмую справку: Полоз Иннокентий Григорьевич.

Я едва не хмыкнул вслух. Ну конечно — Иннокентий! Теперь становилось понятно, почему этот злой колобок всегда и везде представлялся исключительно по фамилии. Быть «Кешей» среди всех этих Аббатов, Черепов и Утюгов было бы для него не то чтобы несолидно, а вообще ни в какие ворота.

Я посмотрел на адрес в справке Иннокентия Полоза. Всё сходилось: Полоз шёл с авоськой с продуктами именно в ту сторону. Улица Чехова, дом 24, квартира 2.

Спрятав справку в карман, я поблагодарил работницу Горсправки и быстрым шагом направился на улицу Чехова.

* * *

Дом двадцать четыре по улице Чехова оказался старым двухэтажным зданием постройки ещё бог знает каких годов, с облупившейся штукатуркой и затенённым густыми акациями двором.

Квартира номер два располагалась, как было легко догадаться, на первом этаже. Я зашёл во двор, укрывшись в тени палисадника у стены, и принялся изучать обстановку. Окна квартиры Полоза выходили на заднюю сторону дома. У квартиры имелся свой небольшой балкон, не застеклённый и без всяких металлических решёток. Иннокентий Полоз, видимо, свято верил, что ни у кого из местных воров и мысли не возникнет залезть в хату к человеку с его репутацией. На выходящем на балкон окне, как бы провоцируя, была приоткрыта форточка.

Я замер, соображая, как действовать дальше.

Сначала в голове прокрутилась мысль подняться на крыльцо, позвонить к нему в квартиру — и, используя эффект неожиданности, прижать Кешу к стенке, вытребовав телефон или адрес Аббата. Но этот ход был простоват и ничего не обещал. Полоз у себя дома мог просто упереться из принципа, и тогда мне придётся уходить почти с позором.

Был и другой вариант. Затаиться поблизости, дождаться, пока Полоз куда-нибудь свалит — а потом было перемахнуть через перила балкона, открыть задвижку форточки и залезть внутрь. Рискованно, конечно, но двор сейчас был безлюден, и в окна тоже никто не пялился. А в квартире можно будет перерыть все тумбочки и шкафы, найти блокнот или записную книжку — и наконец-то выяснить, как связаться с Абатуровым.

И тут из приоткрытой форточки до меня донёсся громкий голос Полоза.

Я насторожился. Неужели он там не один? Вот это был бы номер, вздумай я туда полезть, если бы он куда-то ушёл.

Старательно обходя сухие ветки на земле, я подкрался вплотную к стене и встал под окном. Прислушался. В квартире играло радио, что-то тихо бормотал диктор, но голос Полоза звучал рядом, прямо у окна. Полоз был один, и он говорил по телефону. Дома, в четырёх стенах, уголовный прихлебатель Кеша чувствовал себя в полной безопасности и говорит громко, чуть ли не кричал. А может, это просто связь была плохая.

Раз уж так совпало, я замер у стены и решил послушать.

Голос Полоза, который я помнил хамовитым и наглым, сейчас изменился до неузнаваемости. Он говорил мягко, с какой-то отчётливой заботой и непривычной для него теплотой.

— Да, Тань… Всё нормально у меня, не переживай. На базе работы, конечно, завал, да… Самый сезон по снабжению идет, ты ж понимаешь, сестрёнка. И всё на мне, всё на мне…

Дальше было в том же духе. Я про себя хмыкнул. Значит, у Полоза есть сестра. И судя по речам и по тону Полоза, она вообще понятия не имела, чем на самом деле зарабатывает на жизнь её братец. В её глазах Иннокентий был уважаемым, солидным человеком. Видимо, ответственным снабженцем на крупном предприятии или в организации.

Полоз тем временем помолчал, слушая слова на том конце провода, и заговорил снова:

— Понятно, понятно… Слушай, а как там Лёнька? К сессии готовится? Молодец парень, уважаю. Вы там его не перегружайте только… Что говоришь? МГИМО? Тань, да правильные у него мысли! Парню в люди надо выбиваться. Пусть пробует в столицу, на международные отношения, это же верная дорога в дипломаты! Представляешь, наш Лёнчик за границу ездить будет, в посольстве работать! — Он помолчал, послушал. — Нет, за деньги вообще переживай. Я же сказал — помогу! Дядька я ему или кто? Репетиторов лучших наймём, только скажи. Костюм ему импортный в следующий раз привезу. Ты, главное, его подталкивай, пусть учится, не отвлекается!

Полоз снова умолк, солидно и покровительственно посмеиваясь. Потом тепло попрощался и положил трубку.

Он пошёл из комнаты, скрипя половицами. А я стоял под балконом и понимал, что очутился здесь в очень удачное время. Оказывается,

Его любимый племянник, студент университета, метил в дипломаты, в престижный МГИМО. А для дипломатической карьеры в СССР, даже в позднем, требовалась безупречная, кристально чистая анкета. И вот такой вот неоднозначный дядя мог этой карьере сильно помешать. Нет, сейчас этот «законопослушный снабженец», может, даже и не судим — хотя это, судя по всему, всего лишь дело времени.

Но главное было в другом. Полоз наверняка не хотел, чтобы его сестра и племянник узнали, чем именно занимается их распрекрасный брат и дядя на самом деле.

Теперь я знал, в какое место Полозу надо наносить удар.

Глава 25

Первой моей мыслью было: идти и давить Полоза прямо сейчас. Постучать в дверь, шагнуть в квартиру и с ходу вывалить всё ему в лицо.

Но, подумав, я вовремя остановился. Если я появлюсь на пороге через минуту после его телефонного разговора, Полоз может и догадаться, что я стоял под окном и случайно подслушал его болтовню через открытую форточку. Это снизит эффект. А мне нужно было другое: противник мой должен думать, что я раскопал его подноготную, подтянув серьёзные редакционные или милицейские каналы. Пусть считает, что я насквозь вижу всю его жизнь. Это создаст совсем другой уровень давления.

Поэтому я тихо отступил из палисадника и ушёл.

Перебирая рабочие снимки в своём кабинете, я прокручивал в голове детали предстоящего разговора. Откладывать его тоже не стоило. Так что вечером, закончив дела, я приехал в район улицы Чехова. Нашёл на углу уличный телефон-автомат, опустил двушку в приёмную щель и набрал номер Полоза.

— Алло, — отозвался трубке знакомый гнусавый голос.

— Выходи во двор, — мрачно сказал я. — Разговор есть.

Через три минуты Полоз выплыл из подъезда. На нем была тёмная куртка, взгляд скользил по сумеречному двору. Увидев меня у старой акации, он направился ко мне. Прямо на ходу он натягивал на лицо привычную кислую гримасу.

— Ну, чего ты меня дёргаешь? — начал он. — Если ты пришёл сюда без денег, то говорить нам не о чем, так что…

— Тихо! — перебил я, не став тянуть кота за хвост. — О чём поговорить, нам найдётся. Например, о твоей сестре Татьяне. Или про племянника Лёнчика. Про МГИМО, про его дипломатическую карьеру. Как думаешь, хорошая тема?

Полоз замер на полуслове. Уверенность слетела с его лица, щёки покрылись бледностью, губы дрогнули.

— Кто сдал?.. — сипло выдавил он, непроизвольно озираясь по сторонам.

— Шила в мешке не утаишь, — спокойно ответил я.

Совесть меня ничуть не мучила. С этим уродцем я не был намерен вести себя благородно, на войне как на войне. Что же касается его родни… Даже имея такого ублюдочного брата и дядю, они вполне могли быть приличными людьми. И я, разумеется, не собирался ломать парню жизнь и куда-то на него писать, для меня это было бы дикостью. Но самому Иннокентию Полозу подобное и в голову прийти не могло. В его мире люди использовали любую слабость врага — и шли до конца, без жалости и сомнений. Он судил о людях по себе.

Чтобы окончательно закрепить преимущество, я добавил конкретики:

— Ты ведь и сам прекрасно понимаешь, Полоз. У советского дипломата анкета должна быть какой? Правильно — идеальной. Без единого тёмного пятнышка. Если в спецслужбы или в институтский партком уйдёт сигнал о том, что у кандидата родной дядя — уголовный помощник, вымогатель и правая рука бандита Аббата, на карьере мальчика, увы, будет поставлен крест. Жирный и окончательный. И никакой дядя-снабженец, даже самый состоятельный, тут уже не поможет.

Полоз смотрел на меня, и в его глазах читалась растерянность. Или даже ужас. Удар был резок и точен. Враг понял, что я держу его за самое горло.

— Слушай… — подался он ко мне, неожиданно переходя на заискивающий тон. Он чувствовал, что я не из его подворотни, и пытался давить на человеческое. — Сестра-то тут при чём? Она честная женщина, на производстве всю жизнь… Она про мои дела ничего не знает, отвечаю! Зачем хорошим людям жизнь ломать, а? Он же учится, старается…

— А когда вы с Аббатом, Черепом и другими бакланами глупым пацанам мозги своей уголовной романтикой забиваете — вы об их родственниках думаете? — жёстко срезал я. — О родителях их думаете, когда детей под статьи подводите? Может, у них на своих сыновей другие планы, а? Что-то я не заметил у тебя к ним жалости и снисхождения.

Полозу нечего было ответить. Он тяжело задышал, переводя взгляд с моих глаз на асфальт под ногами.

— Чего ты хочешь? — пробормотал он и тут же, как будто догадавшись, схватил меня за локоть: — Хорошо, не говори, я понял! Я выплачу за вас этот долг, сам из своих отдам. Аббату скажу, что вы расплатились и мы с вами «по краям». И с деньгами этого, Виктора, я тоже постараюсь уладить.

Я на секунду задумался. Предложение было заманчивым. Придави я сейчас ещё, и Полоз на всё согласится. Может, сразу вернёт тысячу шестьсот рублей, сбережения Виктора. Это бы не помешало. Но… Это было не то. Вернее — не всё, что было мне нужно. Главной целью всей этой комбинации оставался пистолет. Мне нужен был сам Абатуров.

— Об этом мы ещё поговорим, — сказал я, не отказываясь от его предложения. — Но сейчас мне нужно другое. — Мне нужна встреча с Аббатом. Лично. Один на один, без свидетелей.

Полоз уставился на меня с удивлением. Видимо, он понял, что я веду какую-то свою, куда более крупную и опасную игру. О деталях которой он совсем не догадывается. Ему стало страшно — он оказался зажат между мной и Абатуровым.

Но Аббата он боялся больше, чем меня.

— Ты хоть понимаешь, куда лезешь?.. — прошептал он.

— Не бойся, Полоз, — усмехнулся я. — Номер Аббата — это не государственная тайна. Ты не единственный хранитель этих страшных цифр. Я могу узнать его по другим каналам, просто не хочу беспокоить людей. Назови мне телефон. И твоя сестра с племянником будут спать спокойно. Я даю тебе слово.

Полоз стоял, опустив плечи. Его лицо искривила гримаса бессилия. Он понимал, что выбора у него нет. Отказать мне означало уничтожить будущее племянника, а для него это было, может, единственной святыней в жизни.

— Записывай, — мучительно выдавил он, и назвал номер своего уголовного патрона. — О встрече договоришься сам.

* * *

Я дошёл до сквера на улице

Через пятнадцать минут я уже совал палец в диск автомата в телефонной будке.

В трубке раздались длинные гудки. На четвёртом гудке на том конце провода сняли трубку. Раздался щелчок, и дальше повисла глухая тишина. Ни «алло», ни приветствия — собеседник ждал.

— Алло, Аббат? — проговорил я в мембрану.

— Ну, — откликнулся после паузы хрипловатый голос. Я узнал его, это был он, его голос я запомнил чётко.

— Алексей Абатуров? — уточнил я.

Я не сомневался, кто у телефона, но назвал полное имя и фамилию, давление в этом разговоре нужно было начинать сразу.

— Кто это? — в голосе Аббата проскользнула жёсткая, нервная нотка.

— Это Иван Нещадов, журналист, — сказал я. — Есть разговор.

На том конце провода произошла пауза, после чего Абатуров, кажется, немного расслабился. В его тоне прозвучала уже знакомая мне воровская вальяжность:

— А, это ты, газетчик… Достал где-то мой номер и думаешь, что сильно меня этим удивил?

— Может получиться так, что ты и удивишься, — насмешливо ответил я.

— Да хрен там, — хмыкнул Аббат. — Забудь этот номер, фраер, если не хочешь нажить себе ещё больший замес. Я же тебе ясно сказал: все дела с Полозом. Вот с ним и говори. Его умоляй подождать с деньгами или скидку вам сделать.

Я про себя усмехнулся. Сейчас будет тебе скидка, со стула тебя скинет от того, что услышишь.

— То, что я хочу тебе сказать, Полозу лучше не знать, — пояснил я.

— Да ну? — с деланным удивлением протянул Абатуров. — Полоз калач тёртый. Он в этой жизни чего только не наслушался.

— А старую историю про убитого в одном северном лагере пахана по кличке Клим он тоже знает? — вкрадчиво спросил я. — Об одном молодом, никому не известном сидельце, которому поступило неожиданное предложение от людей в погонах? О ночном разговоре в камере штрафного изолятора за номером четыре, с человеком, явившимся из потайной двери? И о том, что произошло дальше на лесоповале?..

В трубке снова повисла тишина. На этот раз она была совсем другой — плотной, натянутой как струна. И долгой. Прошло с полминуты, прежде чем Аббат заставил себя подать голос.

— Не понимаю, о чём ты мне тут затираешь, — ответил он, стараясь придать голосу спокойствие и равнодушие.

Меня он этим не обманул. Я почти слышал, как в паузах между словами у него скрипят и скрежещут зубы.

— Что ещё за молодой сиделец? — продолжал он. — Какой изолятор? Туфта какая-то. Ты меньше своих знакомых ментов слушай, фраерок. Они тебе за бутылкой ещё и не такое напоют.

— Тут ты ошибаешься, Алексей, — возразил я. — Да, эту историю я услышал от них. Но потом я её проверил. Я ведь журналист, ты не забыл? Искать я умею. И я нашёл живого свидетеля. Пришлось, конечно, поискать, и ещё съездить в неблизкие края. Но свидетель этот — человек из ваших же, бывший зэк. И при определенном раскладе он может поделиться своим старым знанием. А я почему-то уверен, что многие из вашего брата захотят его внимательно выслушать… А? Что скажешь?

Аббат молчал. Тишина в трубке длилась так долго, что я уже подумал, не прервалась ли связь. Но, прислушавшись, я ощутил там тяжёлое, хриплое дыхание.

— Чего ты хочешь? — спросил наконец Абатуров. Голос его стал отрывистым, без следов былой вальяжности. — Зачем звонишь?

— А ты не догадываешься? — спросил я. — У вас находятся деньги моего друга. Их нужно вернуть. Вот это мне от тебя и нужно. Твои дела, хоть старые, хоть новые, меня не интересуют. Ты вернёшь деньги Виктора и дашь мне своё реальное слово, что ты со мной и моей компанией в полном расчёте и про нас забываешь. А я забуду то, что тебе сейчас рассказал. И свидетель тоже будет молчать, ему так будет даже лучше, безопаснее. Но твоё слово я хочу услышать лично.

Он молчал и слушал — наверняка очень внимательно.

— И ещё, — добавил я. — Там, на встрече, я кое-что тебе покажу. Это будет гарантия для меня, что ты не решишь от меня избавиться. Потому что твой голое слово для меня, сам понимаешь…

— Какая ещё гарантия? — хмуро спросил Аббат.

— Увидишь на месте, — ответил я. — Завтра. В старых заброшенных каменоломнях, что в районе Ак-Мечети. Там нам точно никто не помешает поговорить. Я приду туда в пять вечера. Один. И ты приходи один, тем более что это в твоих же интересах.

В трубке наступило молчание, Аббат всё взвешивал. В его голове прокручивались варианты. И наверняка ни один из них не предусматривал мою долгую и благополучную жизнь.

Наконец Абатуров принял решение.

— Я там буду, — сказал он и положил трубку.

* * *

Старые каменоломни за районом Ак-Мечети выглядели заброшенно. Нигде не было видно ни души, лишь длинные тени пролегали по высеченным в камне уступам. Октябрьский ветер шевелил сухой бурьян, и если не считать этого звука, вокруг царила мрачная тишина.

Я пришёл сюда ещё в два часа дня. Осмотрелся, спокойно сделал всё, что было задумано. Потом сразу ушёл по тянущейся вдоль степи лесополосе обратно в город.

Вернулся я сюда чуть раньше пяти — неторопливым шагом, делая вид, будто вступил на эту территорию впервые. Теперь я стоял и ждал.

Вскоре в сухом бурьяне справа от меня что-то зашуршало, и это был уже не ветер. Из-за массивного каменного блока вынырнул Аббат. Выглядел он настороженным, его тёмный плащ при ходьбе цеплялся за колючки. Подходить близко Абатуров не стал, замер шагах в пятнадцати, держа руки в карманах.

— Принёс деньги? — спросил я, оставаясь на своём месте.

Аббат не ответил. Он смерил меня тяжёлым взглядом и сипло проговорил:

— Ты там собирался мне что-то показать?

Я достал из внутреннего кармана куртки почтовый конверт.

— Вот, — показал я, держа бумажный прямоугольник за уголок. — Моя страховка, чтобы у тебя не было искушения решить проблему кардинально. Там изложены детали того, о чём мы говорили по телефону. Это, ясное дело, копия. Если со мной что-нибудь случится, точно такие же письма уйдут старшим среди вашей братвы, ворам в законе. В Джанкой, в Ялту и в Москву. Я не блефую. И я не дурак, чтобы верить твоему благородному воровскому слову. Это моя гарантия, что меня не завалишь ни ты сам, ни твои подручные.

Аббат замер, издалека

— А если тебя завтра машина собьёт? — спросил он с кривой усмешкой. — Или кирпич с крыши упадет?

— Тогда тебе не повезёт, — ответил я.

Аббат задумчиво прищурился. Вообще он вёл себя как-то странно. Он как будто к чему-то прислушивался, чего-то выжидал. Затем его рука поползла в карман плаща. Я приготовился, готовый запустить свой главный для него сюрприз — как только на свет появится пистолет.

Но Абатуров вытащил не оружие, а деньги, пачку советских казначейских билетов, перетянутую аптекарской резинкой. Он всё-таки принёс их — чтобы усыпить мою бдительность, заставить поверить, что всё идёт как надо. А может, на случай милицейской засады, чтобы предстать жертвой вымогательства. В любом случае, деньги были здесь, и это было правильно.

Впрочем, отдавать их мне он не торопился и ближе не подходил.

Он снова коротко бросил взгляд по сторонам, вслушиваясь в гулкую тишину каменоломен. И, видимо, окончательно решил, что никакой милиции я сюда не притащил, поддержки у меня нет — я действительно пришёл один. На его лице проступила глумливая усмешка.

— Ну, с тобой всё понятно, журналист, — проговорил он.

Сказано это было чуть громче, чем он говорил до этого. И эта его фраза показалась мне похожей на условный сигнал. Я заметил, как у него дернулся подбородок: Аббат явно хотел повернуть голову в сторону дальнего завала из ракушечника, но с трудом заставил себя этого не делать.

В ту же секунду я всё понял. Этот урод всё-таки пришёл не один. Он притащил с собой киллера, и застрелить меня из засады должен был исполнитель. Его Аббат потом, разумеется, зачистит прямо здесь же, в каменоломнях, как лишнего свидетеля. Но мне от этого было ничуть не легче.

Такого поворота я не ожидал. Но шансы осуществить свой план у меня всё ещё оставались.

— Эй! Кто там в кустах? — выкрикнул я, глядя на завал из серых камней. — Череп, это ты?

В густом кустарнике за каменными блоками громко треснула сухая ветка. Там точно кто-то был.

— Не спеши стрелять! — продолжал я, повысив голос так, чтобы шуршание ветра не заглушило ни одного слова. — Выходи, не бойся, я без оружия! Послушай, что я скажу, а потом думай, стоит ли оно того. Тебя используют втёмную. И сегодня для тебя это закончится очень плохо! Тот, кого ты считаешь честным вором, твой главарь Аббат — на самом деле ментовский стукач! Да-да, не удивляйся, причём давным-давно. У меня есть доказательства.

Я ненадолго замолчал, прислушался. В кустах за камнями внимательно молчали. Присмотревшись, я увидел отблеск солнца на лысом черепе Черепа.

— Подумай сам, — продолжал я, — стал бы он тащиться в эти каменоломни на встречу со мной, если бы мои слова не были для него смертельно опасны? Он притащил тебя с собой, чтобы ты сделал за него грязную работу. И ещё на случай, если здесь милицейская засада — чтобы со стволом приняли тебя, а он остался чистеньким! А когда ты меня завалишь, ты отправишься следом за мной, это как пить дать. Потому что ты теперь слишком много знаешь, Череп. Давай, выходи!

Завал осыпался с сухим шорохом. Кусты затрещали, и на расчищенный пятачок вывалился Череп. Его лицо было злым и растерянным. В правой своей руке он сжимал уже знакомый мне пистолет.

— Давай, Череп! — рявкнул Аббат, делая шаг назад и нервно водя глазами по сторонам. — Не слушай ты этого балабола, делай дело!

Абатуров всё-таки решил играть по-своему. Рассказ о письмах-гарантиях его не впечатлил, он его проигнорировал. Какой у него расчёт, было непонятно. Возможно, он отдал Черепу приказ только ранить меня, чтобы потом пытками выбить, где лежат письма. А может, он просто решил, что вся моя «страховка» — пустой блеф. Или рассчитывал сегодня же вскрыть мою квартиру и найти то, что нужно. Разницы для меня не было никакой. Главной задачей прямо сейчас было — убедить Черепа не нажимать на спуск.

— Нет, ты лучше послушай меня, Череп, — заговорил я, не сводя глаз с его туповатого лица. — Послушай, чтобы потом не жалеть всю жизнь, которая у тебя может получиться очень короткой. Абатуров спелся с оперчастью ещё по молодости, на своём первом сроке. На этом он и поднялся. По мелочи он вас, конечно, не сдаёт, ему нужна своя свора. Но когда вопрос встаёт серьёзно, он сливает всех без колебаний. Ты сам подумай, вспомни: где сейчас все те, кто работал с ним пять лет назад? А? Все сидят! И сидеть будут ещё долго! А сам он — на свободе. Почему? Потому он ментам план делает. И одновременно конкурентов убирает, когда кто-то в вашей среде начинает набирать силу. Понял теперь?

Череп дико вращал глазами, тыкал в меня пистолетом и хватал ртом воздух. Было видно, как в его голове со скрипом и хрустом проворачиваются непривычные штуки — мысли.

Я понял: с него хватит, ещё немного, и у него от такого напряжения просто лопнет голова. Пришло время переходить ко второй части плана.

Я вытянул вперёд ногу и незаметно прижал подошвой ботинка плоскую кнопку, спрятанную в сухом бурьяне. От этой кнопки в траве тянулся тонкий двухжильный провод. Он уходил в заброшенный штрек, где на плоском камне стоял магнитофон на батарейках — добротный, с мощными выносными колонками. Технику я взял у Вадика из соседнего дома, своего товарища-студента. Вадик же по моей просьбе и спаял этот длинный кабель. Я приврал ему, что хочу устроить розыгрыш для приятеля на дне рождения, который мы якобы собирались отмечать во дворе в частном секторе.

Моя схема сработала безукоризненно.

В глубине тёмного раскопа неслышно включилась советская музыкальная техника. И над каменоломнями на максимальной громкости раскатился гулкий и грозный милицейский бас: «Стоять! Вы окружены! Бросай оружие!» Звучало это действительно впечатляюще. И, главное — правдоподобно.

Любой нормальный советский человек мгновенно узнал бы характерный голос из популярных телевизионных детективов. Но бандиты — народ специфический, фильмы про советскую милицию они не смотрели принципиально. Поэтому для них этот рёв в вечерней тишине прозвучал как настоящая работа группы захвата уголовного розыска.

— Бросай ствол, я сказал! — снова загремели из невидимого пространства колонки.

Череп вздрогнул, тихо выматерился — и швырнул пистолет в густую траву перед собой. И он, и Аббат втянули головы в плечи, дико озираясь по сторонам и ожидая, что сейчас из-за каждого камня выскочат оперативники с автоматами.

Я же уверенно шагнул вперёд и махнул рукой куда-то в сторону тёмного

Проделав всё это за секунды, я поднял взгляд и насмешливо посмотрел на онемевших бандитов.

— Ну что, оболдуи, поверили?

Аббат и Череп переглянулись. До них с опозданием дошло, как глупо и трагично их обвели вокруг пальца. В глазах Абатурова вспыхнула бешеная ярость. Он рыкнул и дёрнулся ко мне, на ходу протягивая руки с растопыренными пальцами. Череп рванул ко мне вслед за своим главарём.

Не мешкая, я вскинул руку и навёл пистолет прямо в грудь Аббату.

— Стоять! — рявкнул я так, что эхо мотнулось по заброшенным штольням. — Уложу на месте! Обоих!

Уголовники замерли как вкопанные.

Глядя на них через мушку пистолета, я вдруг понял: для Аббата это конец. Такого я не планировал, но он сам нарушил условие и притащил сюда Черепа. Даже если бы я сейчас просто развернулся и ушёл, Череп уже услышал слишком много. Гнилая тайна неизбежно вылезет наружу, и исход этого будет смертельным, воровской мир таких вещей не прощает.

Если только смертельный исход не настигнет самого Черепа, раньше.

Аббат, кажется, тоже это понимал.

— Давай! — он с силой толкнул Черепа в плечо. — Вперёд, забери ствол!

— Почему я-то⁈ — жалобно заблеял Череп, сжимаясь и отступая на шаг.

— Ты его бросил, тебе и забирать! — заорал Аббат.

Его лицо перекосило, в углах рта закипела белая пена — уголовный авторитет на глазах впадал в яростную истерику. На всякий случай я держал их обоих под прицелом — во избежание неожиданностей. Но они на меня и не смотрели. Аббат толкнул своего подручного, Череп огрызнулся. И тогда Аббат со звериным рыком набросился на него.

Началась драка не на жизнь, а на смерть. Специально ли Абатуров ввёл себя в это бешенство или тормоза сорвало сами собой, значения уже не имело. В одном я был уверен точно: как единственного свидетеля нашего разговора, Аббат будет Черепа убивать. Сам Череп, хоть был и не гений, тоже быстро это сообразил. И тогда он стал отбиваться с яростью обречённого.

Они сцепились, с треском рухнули в сухой бурьян и покатились по траве и каменной крошке. Из горла обоих вырывались невнятные крики, хрип и тяжёлое сипение. Череп был моложе, массивнее и сильнее. Постепенно ход схватки пошёл в его пользу: он навалился на Аббата сверху, прижал его к камням и сжал пальцы на его горле.

Но вдруг Череп дико вскрикнул и выгнулся дугой. В свете заходящего солнца блеснуло лезвие — Абатуров успел откуда-то выхватить «перо» и вогнал его противнику в бок, под рёбра

Череп захрипел, но валиться и умирать он не спешил. В яростном угаре он слепо пошарил рукой по земле, пока пальцы не наткнулись на увесистый каменный обломок. Череп размахнулся и с размаха приложил своей находкой Абатурова по голове.

Аббат коротко вскрикнул и заелозил по земле ногами. Череп не останавливался, за первым ударом последовали другие. Его противник затих и раскинул руки, а тот всё бил, в тишине каменоломен раздавались глухие звуки ударов.

Наконец Череп выронил окровавленный камень. Он бессильно сполз с обмякшего тела набок и, тяжело загребая руками, пополз прочь по сухой траве. Из его бока торчала рукоять ножа, в траве позади него оставался широкий тёмно-красный след. Я смотрел на него и понимал, что он уже не жилец. Мне не было его жаль. Сложись всё по-другому, этот хмырь нажал бы на спуск по первому щелчку Аббата и убил бы меня, даже не задумавшись о ценности чужой жизни.

Сам Абатуров лежал неподвижно. Голова его была разбита, глаза не мигая смотрели в угасающее небо. Его мне было жаль ещё меньше. Я не хотел этого, но мои враги убили друг друга сами. Я не радовался такому исходу, но и жалеть о нём тоже не думал.

Главная ценность, пистолет, был теперь у меня. Я сунул его за пояс, подошёл к телу Абатурова. Нагнулся и вытащил у него из-за пазухи пачку купюр — деньги Виктора. Убрав их в карман куртки, я развернулся и пошёл прочь.

Солнце опускалось за холмы, и края облаков горели прощальным багровым отсветом. Мне подумалось, что это очень похоже на цвет крови. Но то была кровь плохих людей.

* * *

Добытый в ходе предыдущих событий «Макаров» я спрятал на антресоли. Завернул в ветошь и засунул в чехол к старой фотографической треноге. Патроны упаковал в целлофан и положил отдельно, в коробку со своими рабочими реактивами.

Эти манипуляции были не лишними, их вызвала необходимость. Нужно было, чтобы всё это никто не нашёл. И речь шла не о милицейских обысках, а о сыщике куда более опасном и любопытном. О моём сыне Игоре. Дело в том, что вскоре после того, как случились события в заброшенных каменоломнях и я обрёл огнестрел, семья Нещадовых воссоединилась.

Всё получилось просто — так, как и должно было быть. Я позвонил Наташе, мы встретились, погуляли по городу, сходили в ресторан. А вечером она осталась у меня. Вернее — теперь уже снова у себя.

И никакой Аббат или другая сволочь на этот раз нам не помешали.

Наутро мы отправились в квартиру тёщи, вызвали по телефону такси и перевезли вещи Наташи и Игоря. Ну и самого Игоря, конечно, тоже захватили. Я заметил, что происходящему он радуется едва ли не больше меня самого.

Ещё я встретился с Виктором и отдал ему деньги. Он уже слышал о том, что случилось с двумя уголовниками, так что, пряча купюры в карман, посматривал на меня странно. Я убедил его, что нам повезло и это просто совпадение. Он поверил — не мог же он всерьёз думать, что фотокорреспондент комсомольской газеты укокошил в каменоломнях двух бандитов.

А вот бандитский прихлебатель Полоз, похоже, наоборот, как раз так и считал. В один из дней он припёрся ко мне на работу, глянул перепуганно, сунул пухлый конверт и тут же пропал. Больше я его не видел, а в конверте оказалось тысяча шестьсот рублей пятёрками и десятками. Эти деньги я разделил на четыре части и отдал положенное друзьям — сказал, что прижатые милицией бандиты выплатили нам моральный ущерб. Им не оставалось ничего другого, кроме как мне поверить.

На работе всё

Возвращался по вечерам домой я тоже с радостью. Там меня ждала любимая женщина. То, что мы с ней переживали в этот момент, можно было назвать новым медовым месяцем. С сыном мне тоже повезло, пацан он был хороший, правильный.

И только дверца антресоли с притаившимся за ней пистолетом напоминала о том, что совсем уж расслабляться не нужно. В этом мире существовало зло, и оно не собиралось давать мне много времени на передышку.

Я должен был его уничтожать.

* * *

ЭПИЛОГ

Так получилось, что на этом заканчивается повествование. Но не заканчивается путь нашего героя. Он продолжит жить в том месте и в том времени, куда его забросила неведомая сила. И он будет делать то, что от него требуется — ликвидировать маньяков.

Истязателя детей Головкина, он же Фишер, Иван ликвидирует до того, как тот успеет навредить хотя бы одному ребёнку. Прикованный наручником к трубе, Фишер сгорит в своём зловещем гараже, не понимая, как такое возможно — возмездие пришло к нему за то, чего он ещё не сделал, а только лишь замышлял.

Маньяк Черёмушкин, Батайский душегуб, которого называли двойником Чикатило, станет кормом для рыб в реке Дон. В этом качестве он окажется органичнее для мироздания, чем в обличье того человека, каким он был при жизни.

Работница школьной столовой Тамара Иванютина, чудовище из Киевской области, травившая коллег, а заодно и детей, узнает, каково было её жертвам. Она примет то, что подсовывала людям сама, и сдохнет в муках и в судорогах.

Получат своё и другие.

Грабителя и садиста Колчина, убивавшего таксистов и пассажиров на загородных трассах, вместе со всей бандой в полном составе раздавит наехавший на его легковушку БелАЗ. За рулём многотонной махины будет сидеть некто, подозрительно похожий на Ивана Нещадова, фотокорреспондента из Симферополя.

Будет ликвидирован маньяк Новосёлов, советский и российский серийный убийца, некрофил и педофил. Он получит пулю в затылок — и не станет одним из самых кровавых преступников в истории СССР и России, убившим в 1977–1995 годах не менее 22 человек обоих полов в возрасте от 6 до 50 лет в РФ и в Таджикистане.

Позже Иван добудет автомат АК-47 с запасными «магазинами», а также снайперскую винтовку СВД, тоже с патронами. В этом ему немало поможет коррупция и уже начавшееся разложение в силовых структурах республик Средней Азии.

И тогда маньякам на пространстве советской страны совсем не поздоровится.

КОНЕЦ.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Охотник на маньяков. Том 2