Лекарь Фамильяров. Том 12

Глава 1

Виктор Молотов, Александр Лиманский

Лекарь Фамильяров. Том 12

Кабинет у Дронова оказался не таким, как я помнил.

В прошлой жизни я бывал здесь дважды, оба раза по вызову, и оба раза комната была забита. Стеллажи, папки, модели эфирных контуров под стеклом, фотографии с конференций, на стене висели дипломы в рамках, от пола до потолка, штук сорок.

Сейчас стены были голые. Стол, два кресла, шкаф с закрытыми дверцами, лампа. Окно во всю стену с видом на реку. Ни одного диплома, ни одной фотографии или награды.

Человеку, у которого весь профильный мир знает фамилию наизусть, доказывать нечего, и он убрал доказательства.

Дронов сидел за столом и вставать не стал.

Ему семьдесят с чем-то. Сухой, прямой, с короткой седой щетиной на голове и с руками хирурга, которые он держал на столе перед собой, сцепив пальцы. Халат был расстёгнут, под ним рубашка без галстука.

— Садитесь, — сказал он и кивнул на кресло.

Я сел.

— Слушаю, — добавил он.

Расшаркиваться я не стал, потому что человек, который не встаёт навстречу, не ждёт расшаркиваний. Я изложил дело так, как излагают анамнез: подряд, по фактам:

— Я подал документы на аттестацию экстерном, на высшую категорию. Комиссия в этом сезоне. К заявлению прикладываются две рекомендации от действующих специалистов высшей категории с указанием номера сертификата. Одна у меня есть, её даёт Смолина Екатерина Андреевна, у неё двенадцать лет эфирной хирургии в системе Синдиката. Вторую мне взять негде.

Дронов слушал, глядя чуть мимо меня, в окно.

— Кроме того, — сказал я, — мне нужен экзаменатор. Живой оппонент, который два часа будет валить меня по билетам так, как это сделает комиссия. В клинике таких нет, оба моих врача младше по статусу, и оба будут разговаривать со мной как с коллегой.

— Дальше.

— Дальше всё. Я понимаю, о чём прошу и насколько это наглость. Мы с вами виделись дважды, оба раза при обстоятельствах, за которые вам вряд ли хочется меня благодарить. У вас нет причин ставить свою подпись под моей фамилией, и я это осознаю.

Я замолчал.

Дронов тоже.

Он молчал долго и профессионально, не отводя взгляда. Просто смотрел в окно, а я сидел в кресле и слушал, как в кабинете тикают часы, которых я не видел.

Секунд через двадцать стало физически неуютно, и вот тут я понял, что это отработанный приём, которым он пользуется лет тридцать. Пауза выкачивает из собеседника уверенность быстрее любого возражения. Человек начинает добавлять, объяснять, оправдываться и в результате говорит то, чего говорить не собирался.

Я досчитал до тридцати и не сказал ничего.

Дронов повернул голову.

— Вы не стали заполнять паузу, — заметил он.

— Я всё сказал.

Что-то у него в лице сдвинулось. Короткое движение мышц у глаз, и я не успел его прочитать.

Он положил ладони на стол и поднялся.

— У меня встречное предложение, — сказал Дронов. — Точнее, у меня проблема. Идёмте, покажу. Разговоры потом.

— Владимир Константинович…

— Разговоры потом, Покровский.

Он вышел из кабинета, не оглядываясь, и мне осталось идти следом.

Шли мы недолго и не туда, куда я ожидал.

Он провёл меня по восьмому этажу до конца коридора, мимо ординаторских и постов, и остановился у лифта, которого в моё время здесь не было. Обычная дверь без индикатора этажей, с картоприёмником сбоку и с щелью для ключа под ним.

Дронов вставил ключ, приложил свою карточку и набрал на панели четыре цифры.

Кабина пошла вниз.

Ни одной кнопки внутри не было. Панель с этажами отсутствовала в принципе, вместо неё стояла гладкая пластина с логотипом, и по ощущению спуска я насчитал примерно девять этажей, из чего следовало, что мы ушли под землю.

— На плане эвакуации, который висит у лифтов, этого крыла нет, — сказал я.

— На нём много чего нет, — сказал Дронов.

Двери открылись в короткий тамбур с двумя постами.

Охрана здесь была настоящая. Не те парни в форме, что стоят в холле и открывают дверь посетителям, а четверо в тактическом, с эфирными сканерами на поясе, и стойка с мониторами, на которых я успел разглядеть картинку с шести камер сразу. Один поднялся навстречу.

Он посмотрел на Дронова. Профессор кивнул.

Охранник сел обратно и больше на нас не смотрел. Ни документов, ни вопросов, ни записи в журнале, и вот это сказало мне о положении профессора в этом здании больше, чем всё, что я слышал о нём за четырнадцать лет.

За тамбуром начался коридор без единой таблички. Стены здесь были другие: без шумопоглощающих панелей, зато с усиленными косяками и с дверями, у которых петли стояли снаружи. Освещение шло потолочное, без рассеивателей. Двери я насчитал четыре, все закрытые, и от третьей тянуло холодом.

Пятая дверь оказалась вовсе не дверью.

Ворота. Стальные, шириной метра три, с гидравлическим приводом и с окошком из бронестекла на уровне лица.

— Вот, — сказал Дронов и приложил карточку.

Помещение за воротами было размером с ангар.

Метров двадцать в длину, метров пятнадцать в ширину, потолок под шесть. Пол с уклоном к сливным решёткам, стены до половины обшиты чем-то мягким и тёмным, под потолком — балки с талями, вдоль левой стены — стойка с аппаратурой, у которой хватило бы мощности обслуживать всё моё крыло.

Мы стояли в узком коридоре за бронестеклом, отделённом от бокса решёткой в палец толщиной.

Внутри лежала гидра.

Первое, что я сделал, — прикинул массу, потому что от этого в моей работе зависит всё, от дозировок до способа поворачивать зверя на столе. Тонна. Может, тонна с четвертью.

Тело у неё было слитное, приземистое, длиной с легковую машину, обтянутое серо-зелёной кожей с редкими костяными пластинами вдоль хребта. Мышцы шли сплошным литым слоем, как у зверей, которых кормят по расписанию и гоняют по программе. Лапы короткие, толстые, с втяжными когтями.

Из плечевого пояса поднимались три шеи.

Каждая длиной метра под два, толщиной с человеческое бедро у основания. Каждая заканчивалась головой размером с крупного пса, вытянутой, с низким лбом и с челюстью, в которой зубы стояли в два ряда.

Левая голова спала, уложив морду на лапу.

Средняя следила за мной. Она поймала меня взглядом в ту секунду, когда открылись ворота, и с тех пор не отпускала, поворачиваясь по мере того, как я двигался вдоль стекла. Зрачок был вертикальный, жёлтый, и в нём стояло спокойное,

Правая голова смотрела на Дронова и беззвучно скалилась. Губа у неё была задрана, зубы обнажены, ни звука при этом не издавалось. Голова держала оскал ровно, как держат позу, которую отрабатывали годами.

— Вас она не любит, — сказал я.

— Меня она видела шесть раз, и все с иглой, — ответил Дронов. — Правая отвечает за агрессию. Левая — за сон и восстановление, она спит две трети суток. Средняя рабочая, соображает за всех. У них общее Ядро и общая эфирная сеть, а поведенческие функции разведены по головам.

— Такое разведение бывает врождённым?

— У этой нет.

Он сказал это спокойно, и я не стал переспрашивать, потому что ответ был понятен и без уточнений.

— Вводная, — начал Дронов. — Боец. Золотая лига, закрытые бои, владелец — гильдия, название которой вам знать незачем, и, поверьте, вы спокойнее спите, не зная. Шесть лет на песке, двадцать восемь боёв. Восемь дней назад бой закончился плохо.

— Насколько плохо?

— Противника списали на месте. У него было вживлённое Ядро-накопитель, из тех, что ставят под допуск и с гарантией. При разрушении накопитель пошёл осколками. Три извлекли на арене, четвёртый вошёл этой в грудную клетку между пластинами и остался внутри.

Я смотрел на зверя и уже понимал, к чему идёт, но дал ему договорить.

— Осколок мигрирует, — продолжал Дронов. — По эфирным каналам, снизу вверх, в сторону Ядра. За восемь дней прошёл около сорока сантиметров. Идёт неравномерно: стоит в узлах и перескакивает. Когда дойдёт до Ядра, будет пробой оболочки, и с этой массой она не проживёт и минуты.

— Сколько осталось?

— По нашим расчётам от четырёх до девяти дней. Разброс большой, потому что скорость растёт.

— Сканеры?

— В этом и дело. — Он повернулся ко мне. — Осколок несёт остаточный заряд накопителя и внутри канала экранируется потоком. Аппаратура его не видит. Он проявляется только в момент перехода между узлами, когда выходит из потока и идёт через промежуточную ткань. Это доли секунды, Покровский. По нашим наблюдениям, меньше половины.

— Сеть?

— Сеть у неё ветвится на три шеи, — сказал Дронов. — И это самое приятное во всей истории.

Я стоял и складывал задачу.

Осколок, которого не видно. Лабиринт каналов, разветвлённый на три ствола вместо одного. Проблеск в доли секунды, по которому надо понять, где он, и успеть сделать вывод, куда он пойдёт дальше. Живая тонна под наркозом, которую нельзя держать в глубоком сне долго, потому что тонна на столе — это отдельная работа для анестезиолога, и время у него тоже конечно.

— Что говорит учебник? — спросил я.

— Учебник говорит: неоперабельно. — Дронов произнёс это без выражения. — Раздел по мигрирующим эфирным инородным телам, страница четыреста с чем-то, я эту страницу писал сам. Рекомендация: гуманное усыпление до наступления пробоя.

— Списание актива.

— В отчёте гильдии это будет называться именно так, — сказал он. — Списание. С компенсацией по страховке, между прочим, приличной. Владельцу выгоднее списать, чем лечить, и он бы так и сделал, если бы я не сказал ему, что попробую.

Я посмотрел на него.

— Зачем вы ему это сказали?

Дронов не ответил.

— Дальше, — сказал я. — Что от меня нужно?

— Вы делаете операцию. Я ставлю подпись.

Он сказал это без подготовки, и стало ясно, что вся эта прогулка через закрытый лифт и посты вела именно к этой фразе.

— Официально, — продолжил Дронов, — этого зверя в госпитале нет. Он не поступал, он не числится, его не увидит ни один наш отчёт. Нелегальный боец золотой лиги в белой документации ЦФГ не появляется, это исключено. Работаем в этом крыле, бригада из тех, кто здесь работает всегда, документов на вас никаких. За операцию я плачу отдельно, деньгами, и заплачу хорошо. Рекомендация — сверх того.

Я стоял у бронестекла и молчал.

Внутри у меня в это время шла работа, которую нельзя было показывать наружу.

Первое. Вылечить бойца, значит вернуть его в бои. Через месяц эта тонна снова выйдет на песок, и всё, что я сделаю здесь, будет сделано ради того, чтобы её опять поставили против такой же тонны, пока одну из них не спишут на месте.

Второе. Взяться, значит сработать на Синдикат. На ту самую систему, которая четырнадцать лет платила мне зарплату за молчание и которую я ненавижу ровно с того дня, как понял, из чего она устроена.

Третье. Отказаться значит выйти отсюда без подписи и без экзаменатора. Аттестация летит. Без высшей категории клиника остаётся с потолком, а это значит: Дизеля я больше не приму, Киселя вылечу тайком, Волкодава оперировать было нельзя, и следующего такого придётся отправлять умирать в очередь. Клиника, которую я строил год, упирается в потолок и остаётся под ним навсегда.

Все три пункта были верные и складывались в ад, из которого не было выхода без потерь.

Я стоял и смотрел на зверя.

Средняя голова следила за мной, не мигая. Спящая левая дышала ровно, и по этому дыханию я машинально считал частоту — четырнадцать в минуту, для такой массы низковато, но в пределах. Правая продолжала скалиться в сторону Дронова.

А потом я разглядел ошейник.

Он был широкий, кожаный, с металлическими накладками, и на левой накладке, у самого края, была выжжена строчка. Я подошёл ближе к стеклу, чтобы прочитать.

Буквенный индекс лиги. Дальше номер из шести цифр. Дальше год постановки на учёт.

Клички не было.

Я оперировал зверей, которых звали Мурка, Барон, Пуховик, Батон, Пчёлка и Матрёна. Каждому из них кто-то однажды придумал имя, и почти всегда это имя было дурацким. Даже у волкодава, которого хозяин купил как оружие и кормил стимуляторами из интернета, была кличка.

У этой тонны, шесть лет отработавшей на песке, двадцать восемь боёв, ошейник с номером и всё.

Никто ни разу не позвал её по имени.

Я сделал шаг к стеклу, ближе к решётке.

Средняя голова повернулась и посмотрела мне прямо в глаза, спокойно и внимательно, безо всякой злобы. Она была умнее, чем предполагала её работа, и она это знала.

— Владимир Константинович, — сказал я, не оборачиваясь. — Мне нужны пол, возраст, вес, точные показатели по последнему замеру. И всю ленту наблюдений за восемь дней.

Ленту он мне дал через две минуты, на планшете, и следующие минут двадцать я читал.

Самка. Возраст семь лет, из них шесть на песке. Вес тысяча сто сорок. Восемь дней наблюдений, замеры каждые шесть часов: положение осколка на схеме, целостность оболочки Ядра, температура, потоки

Никто, кроме него, эту ленту не вёл.

— Вы её сами наблюдаете, — понял я.

— У меня в отделении сорок человек, — ответил Дронов. — Ни один из них не знает, что здесь кто-то лежит. Хотите ещё раз спросить, зачем я сказал владельцу, что попробую?

— Нет.

Он отошёл от стекла и заговорил, глядя в бокс.

— Я видел вас в деле дважды, Покровский. В первый раз вы вскрыли барсука на моём столе, моим инструментом, в моей реанимации, при моём прямом запрете. Диагноз поставили за сорок секунд по одному расширенному зрачку и характеру дыхания, и ваш диагноз был верный, а мой — нет.

— Владимир Константинович…

— Не перебивайте. Во второй раз вы при сотнях людей объяснили залу, что у выставленного помёта разогнаны каналы, и объяснили так, что спорить было не с чем. Под тем заключением стояла моя подпись. Я её снял, потому что вы были правы, и потому что я не собираюсь в семьдесят лет защищать ошибку ради лица.

Он повернулся ко мне.

— Я навёл справки. Вам двадцать один год. Образование — областное училище, диплом самый рядовой. Практика — в убыточном пет-пункте на окраине. По всем документам вы никто.

— По документам, да.

— По документам, — повторил он. — А работаете вы как человек с сорокалетним стажем, который делал это не в областном училище. Я не понимаю, откуда это у вас, и объяснений не спрашиваю. Мне неважно.

Он сделал паузу и посмотрел мне прямо в глаза.

— Я уверен, что вы справитесь. Мне самому это странно, и я это говорю вслух ровно один раз. Вы справитесь?

Глава 2

Я стоял и смотрел в бокс.

Хозяева этого зверя мрази. Гильдия, которая ставит тонну живого веса против такой же тонны и считает разницу в процентах. Синдикат, который держит под землёй крыло, чтобы чинить свой инвентарь без записи. Дронов, который сорок лет работает внутри всего этого и сегодня зовёт меня стать частью схемы.

Всё это правда.

И семилетняя самка с номером на ошейнике не выбирала ни лигу, ни гильдию, ни осколок в грудной клетке. Она лежит в боксе, ей осталось от четырёх до девяти дней, и вопрос, который мне на самом деле задали, звучит проще всего, что я тут напридумывал.

Врач лечит пациента. Всё остальное — обстоятельства.

— Справлюсь, — ответил я.

Дронов кивнул, будто отметил галочкой пункт в списке.

— Тогда режем сегодня, — заявил он. — Осколок ждать не будет, за последние сутки он прошёл вдвое больше, чем за прошлые дни. Начало в семь вечера, до этого подготовка и разбор схемы. Пойдёмте, покажу вам вашего навигатора.

Навигатор ждал нас в подготовительной, через две двери по коридору.

Комната была маленькая, с одним столом, доской на стене и мойкой. За столом сидел человек в халате, который был велик ему размера на три, и при нашем появлении вскочил так резко, что уронил стул.

Лет двадцати пяти. Тощий, сутулый, с длинными пальцами и с очками, съехавшими на кончик носа. Волосы стояли дыбом на затылке, а на рукаве халата темнело пятно от кофе.

— Гадицкий Вениамин Сергеевич, — представил Дронов. — Младший научный сотрудник. Тема диссертации — топология эфирных каналов многоголовых химер.

— З-здравствуйте, — сказал Веня и уронил ручку.

Он поднял ручку, положил на стол, поправил очки и покраснел до ушей.

— Во всей стране, — продолжил Дронов, — людей, которые понимают, как ветвится сеть у гидры, ровно двое. Второй защищался по материалам вот его работы, и это, между прочим, аспирант из Новосибирска, у которого Вениамин Сергеевич официально числится научным консультантом. В двадцать пять лет.

— В д-двадцать шесть, — поправил Веня.

— В двадцать шесть, — согласился Дронов. — Покажите ему сеть.

Веня посмотрел на меня, перевёл взгляд на доску и обратно, и я приготовился к получасовой лекции с запинками через слово.

Он взял маркер.

Через сорок секунд на доске стояли контуры зверя. Ещё через минуту — три ствола сети, от общего Ядра вверх, с узлами и с нумерацией узлов. Дальше пошли ответвления, и я перестал следить за руками и стал наблюдать за схемой, потому что она была абсолютно правильная.

Он рисовал по памяти. Ни одной бумажки перед ним не лежало.

— Вот основной ствол, — говорил Веня, и заикание из его речи исчезло примерно на третьем узле. — Здесь первая развилка, узлы четыре-а и четыре-бэ. Дальше сеть уходит в шейные стволы, левый, средний, правый. Правый всегда толще, потому что агрессия жрёт больше всего, у нас по выборке в среднем на восемнадцать процентов. Вот здесь узловая группа под черепом, у каждой головы своя, три штуки.

— Сколько особей в вашей выборке?

— Т-тридцать одна, — сказал Веня и снова покраснел. — По стране всего сорок с чем-то. Я знаю всех, к кому пустили.

— Продолжайте.

— И вот тут главное, — он ткнул маркером в точку между первой развилкой и шейными стволами. — Здесь у восьми процентов особей есть петля. Именно петля: канал уходит вбок, делает оборот и возвращается в тот же узел. В учебниках её нет, в атласе тоже нет, потому что атлас собирали по восьми вскрытиям в шестидесятых. Про неё все забывают.

— У этой она есть?

Веня открыл на планшете снимок и развернул ко мне.

— Есть, — сказал он. — Вот, видите утолщение? Это она. Я её нашёл на второй день.

Я смотрел на доску и на снимок и понимал, что мне сейчас очень повезло. Это был не ассистент, который подаёт инструмент и держит крючки. Передо мной стоял человек, у которого в голове лежала карта местности, куда я собирался лезть вслепую, и лежала она подробнее, чем у кого бы то ни было в стране.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Вы сегодня работаете со мной. Ваша задача одна: говорить, где осколок и куда он пойдёт. На инструмент не смотрите, на меня не смотрите, смотрите только в свою схему и в поток. Если я спрошу, а вы не будете уверены, так и говорите: не уверен. Догадки мне не нужны, мне нужна ваша уверенность или её отсутствие.

Веня выпрямился.

— Понял, — отчеканил он.

Дронов ушёл распорядиться насчёт бригады, а мы остались вдвоём и ещё сорок минут разбирали схему: где узлы, где переходы, сколько в среднем осколок стоит на месте, где сеть сужается настолько, что ему придётся выйти в промежуточную ткань.

К половине седьмого я знал план.

Гнаться за осколком по лабиринту нельзя. Он идёт по

Значит, не гнаться. Значит, ждать.

Осколок обязан выходить наружу в точках перехода между узлами, и там он на долю секунды перестаёт быть невидимым. Нужно выбрать точку, в которую он придёт, вскрыть подход к ней заранее, встать над ней и ждать, держа инструмент наготове.

Засада, а не погоня. Вот так.

— Мойка там, — сказал Веня, показывая на дверь. — Халаты в шкафу. Перчатки я вам достану, у вас какой размер?

Он достал перчатки, надел свои и с третьей попытки натянул правую, потому что руки у него дрожали.

Потом поднял на меня круглые глаза за очками.

— Это вы — тот самый Покровский? — спросил он. — С цербером?

Я кивнул и пошёл мыть руки.

Операционная закрытого крыла оказалась лучшей, в которой я когда-либо работал.

Стол был гидравлический, грузоподъёмностью в две тонны, с раздельными секциями под шеи. Над ним висели четыре бестеневые лампы вместо одной. По периметру шли шесть мониторов, три анестезиологических комплекса и стойка эфирного контроля, которая в моём каталоге стоила как квартира.

Гидру подняли талями и уложили в семь минут.

Три головы разложили по секциям и зафиксировали каждую отдельно, и от этого зверь на столе выглядел как три разных пациента, сросшихся в одном теле. У каждой головы был свой набор датчиков и свой монитор. У каждой шеи — своя линия наркоза, потому что дозировать пришлось раздельно, а расчёт мы с анестезиологом делали дважды и вслух.

Бригада состояла из двоих.

Оба в масках, оба лет по сорок, молчали. Ни один за весь вечер не задал ни одного вопроса, включая тот момент, когда двадцатиоднолетний парень в чужом халате встал к столу первым номером. Здесь так работали всегда, и людей сюда подбирали по этому признаку.

Дронов остался за стеклом.

Он стоял в наблюдательной, не садясь, положив руки на поручень, и не отходил от него следующие три часа.

— Наркоз стабилен, — доложил анестезиолог. — Левая в глубоком сне, средняя и правая на поддержке.

— Работаем.

Доступ я делал сорок минут.

Между костяными пластинами, по межмышечному промежутку, вниз и вбок, к первой развилке сети. Ткани у бойцовой гидры плотнее, чем у любого зверя, с которым я имел дело, и каждый слой приходилось проходить дольше расчётного. Кровило мало, что было единственной хорошей новостью за вечер.

Веня стоял справа, у стойки эфирного контроля, и молчал ровно до той минуты, когда я вышел к сети.

А потом заикающийся младший научный сотрудник исчез.

— Узел четыре-а в поле, — сказал Веня.

Голос был чужой. Ровный, быстрый, без единой запинки, и в нём не осталось ни одной интонации того человека, который ронял ручку при виде начальства.

— Осколок ниже, в стволе, идёт вверх. Сейчас в тени потока, аппаратура не видит. По времени стояния в предыдущем узле переход будет через минуту с небольшим.

— Куда пойдёт? — спросил я.

— С вероятностью около семидесяти процентов — в четыре-а. Дальше развилка на средний и правый ствол.

— Тридцать процентов на что?

— На четыре-бэ, — сказал Веня. — Тогда он уходит в левый и у нас появляется час, потому что левый длиннее.

Я встал над четыре-а.

Дальше пошла работа, которую я не умею объяснять словами и которой в учебниках нет ни строчки, потому что учебники пишут про операции, а это была засада.

Инструмент я держал в двух миллиметрах над зоной перехода. Локоть на упоре, кисть свободна, глаза на поле. Не двигаться. Не подправлять. Не проверять соседние участки. Всё, что нужно, скажет человек у стойки, а моя работа начнётся и кончится в интервале примерно в четверть секунды.

— Тридцать секунд, — сказал Веня.

Тишина. Мониторы. Дыхание анестезиолога.

— Пятнадцать.

Я перестал слышать всё, кроме его голоса.

— Пять. Три. Идёт.

Осколок вышел.

Он выскочил из потока злой белой искрой, размером с рисовое зерно, и это было единственное, что я успел зафиксировать, потому что в следующую долю секунды он двинулся… и двинулся он не туда.

Инструмент прошёл в миллиметре.

— Ушёл вниз! — Веня почти кричал, но кричал по делу, без паники. — Ушёл в обход четыре-а, идёт глубже, к развилке трёх стволов!

— Скорость?

— Выше расчётной. Вдвое.

Я вывел инструмент и выпрямился, чтобы разгрузить спину, потому что следующие десять минут я всё равно ничего не мог сделать.

Первая засада провалилась. Осколок ушёл глубже, в зону, где сеть расходится на три ствола, и там начинался тот самый лабиринт, в который нельзя лезть за ним следом.

За стеклом Дронов не шевелился.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Куда он придёт дальше? Мне не нужны варианты. Мне нужно место, где он обязан выйти.

Веня стоял над схемой и водил по ней пальцем, и я видел, как он белеет прямо на глазах, начиная с губ.

— Есть такое место, — сказал он. — Одно. Следующий переход у него будет в петле.

— В той самой.

— В той самой, — сказал Веня. — Про которую все забывают.

* * *

Клинику закрывали в восемь, и в восемь Сани не было. Ксюша заперла входную дверь, перевернула табличку, прошла по крылу с обходом вместо Феликса, у которого шли сутки покоя, и вернулась к стойке. Телефон лежал экраном вверх.

За день она набирала его четыре раза.

Первые два звонка шли и обрывались на автоответчике. Третий и четвёртый выдали то же самое, что и сейчас, когда она нажала в пятый: аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети.

По личному делу отпрашиваются на час. На два. Максимум на полдня, и то предупреждают.

Ксюша постояла у стойки, глядя на тёмное окно, и пошла в ординаторскую.

Денисов сидел над реестрами и при её появлении не поднял головы.

— Кирилл Андреевич, — обратилась она.

— Да?

— Где Саня?

Он перевернул страницу.

— Он по моему поручению ушёл, — сказал Денисов. — Я его отправил. Скоро будет.

Ксюша молчала пять секунд.

— По какому поручению?

— По хозяйственному, — Денисов перевернул ещё страницу, хотя было видно, что он на ней ничего не прочитал. — Забрать… уточнить по поставке. Расходники.

— Расходники приходят в четверг курьером.

— Не эти.

— А какие?

Денисов посмотрел в папку, поискал что-то в другой, и стало окончательно ясно, что врать этого человека жизнь не научила. Он умел молчать, умел говорить неудобную правду ровным голосом и умел стоять на своём перед инспекцией, а врать не умел совсем.

— Ксюша, — сказал он. — Он взрослый

— Он не отвечает с двух часов дня.

— Телефон сел значит.

— Вот! — Ксюша шагнула вперёд и упёрлась ладонями в стол. — Вот именно! Телефон сел, да? Хорошо. А почему он сел?

— Потому что он его не зарядил.

— Потому что он за ним не следил, — сказала Ксюша. — Кирилл Андреевич, вы поймите. Он за телефоном следит всегда. Всегда. У него зарядка в куртке, вторая в клинике, третья у меня в ящике. Он в жизни не даёт ему сесть, потому что боится пропустить, когда что-то понадобится. А если он не следил за телефоном полдня, значит, ему было не до телефона. А если ему было не до телефона…

Она замолчала и договорила тише:

— Значит, случилось что-то.

Денисов снял очки.

— Он мне три смайлика в час шлёт, — сказала Ксюша. — Всегда. Просто так, ни о чём. Утром цветочек, к обеду чашку, вечером какую-нибудь ерунду с котом. Я даже не отвечаю на половину. А сегодня с двух часов ничего.

— Может, он…

— Четыре часа, Кирилл Андреевич. Четыре с половиной!

Денисов положил очки на реестр.

— Никакого поручения не было, — признался он. — Он отпросился по личному делу, на два часа. Я не спрашивал, по какому.

Ксюша выпрямилась.

Это было хуже, чем поручение. Оно означало бы, что Саня где-то ходит по адресам и разговаривает с поставщиками. Личное дело в исполнении Сани Шестакова означало ровно одно.

Она знала его биографию не в подробностях, но в общих чертах знала её вся клиника. Год назад этот человек носил чужие свёртки, не зная, что в них, и приносил в клинику проблемы, которые Михаил Алексеевич потом разгребал вручную, включая ту историю с яйцом в желудке пухлежуя и с бандитами.

— Я его сама найду, — сказала Ксюша.

— Как?

— Не знаю ещё.

Она вышла в холл и набрала снова.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Ксюша осталась стоять у окна, прижав телефон к груди обеими руками. За стеклом двор был пустой, фонарь у крыльца горел, и на асфальте лежало жёлтое пятно, в котором ничего не происходило.

По полу от стойки к ней потекла узкая тень.

Шипучка добралась до её ноги, поднялась по кроссовку и легла поперёк стопы, растёкшись, как это делают мимики, когда хотят занять максимум площади соприкосновения. Кислотные железы у неё были закрыты. Она просто лежала на ноге у хозяйки и не двигалась.

— Я знаю, — сказала Ксюша. — Я тоже.

* * *

Промзона за кольцевой веткой начинается сразу за автобусным разворотом.

Шли туда пешком, минут двадцать, и всю дорогу Саня слушал.

Дело оказалось простое и старое, как этот район. У ребят с их двором были собачьи бои. Не арена, не лига, даже не ставки в приложении, а подвал под гаражами, яма два на три, сетка по краю и человек с тетрадкой, куда записывают, кто сколько поставил. Восемь лет так, и всё тихо.

Полгода назад в район зашли чужие. Со своими бойцами, со своим человеком с тетрадкой и с предложением работать вместе, где «вместе» означало, что деньги считает чужой.

Договориться не вышло. Хотя по сути, договариваться нормально, судя по тому, как они это рассказывали, никто особо и не пробовал.

— Стрелка сегодня, — сказал здоровый. — Порешаем, чей район. Спокойно, без кипиша, там пацаны с понятиями.

— А я вам зачем? — Саня сделал вид, что не понимает.

— Так, а ты у нас теперь свой ветеринар! — обрадовался кривоногий. — Прикинь, как звучит. У них никого, а у нас личный доктор. Пусть посмотрят.

— Я не доктор.

— Да не парься, тебе говорить ничего не надо. Постоишь рядом, посмотришь умно, — Здоровый хлопнул его по спине. — И это, глянешь нашего заодно. Смурной он какой-то перед боем. Второй день не жрёт нормально.

Пса держали в кирпичной пристройке у бывшей котельной.

Его вывели на цепи, и Саня увидел, что это огромная лохматая псина неопределённой породы, килограммов под шестьдесят, с рваным ухом, с проплешинами на боках и со шрамами по всей морде, старыми и белыми.

Пёс вышел, встал и опустил голову.

Год назад Саня посмотрел бы и сказал: здоровый кабан, страшный. Год назад он вообще не знал, куда у собаки глядеть.

Сейчас он смотрел не туда, куда смотрели остальные.

Правая задняя не догружена. Пёс стоял, перенеся вес на три лапы, и правую ставил на землю только пальцами, коротко, и тут же снимал. Хромота не от свежей травмы, потому что такую видно по тому, как зверь дёргается. Так стоят, когда болит давно и постоянно.

Глаза мутные, с плёнкой в углах. Нос сухой и горячий на вид даже отсюда. Шерсть на боках стоит дыбом клочьями, а под шерстью, у рёбер, видно, как часто ходит грудная клетка. Саня посчитал, как учили: примерно сорок в минуту, при норме двадцать с небольшим.

Пёс дышал открытым ртом на холодном воздухе, и с языка у него капало.

— Его надо к врачу, — сказал Саня.

— Чё?

— К врачу, говорю. Прямо сегодня.

Здоровый оглянулся на пса, после на Саню.

— Да ты чё, Санёк. Он у нас железный, он в прошлом месяце…

— У него температура, — сказал Саня. — Высокая. Он лапу не ставит, значит, болит давно. Дышит вдвое чаще нормы, а тут не жарко. И он второй день не жрёт, вы сами сказали. Это не «смурной». Это больной.

Он говорил и сам себе удивлялся.

Слова шли не как у него обычно — с прибаутками, с «короче», с жестами. Слова шли ровно и по порядку, потому что он их слышал по десять раз в неделю: сначала что видим, дальше что это значит и что делать. Так говорит Михаил Алексеевич над столом. Так говорит Смолина, когда докладывает. Так теперь, оказывается, говорил и он.

— Если вы его сегодня выставите, — сказал Саня, — вы его добьёте. Он не выдержит.

Кореша переглянулись.

— Да не жужжи ты, — сказал кривоногий, и в голосе у него уже не было прежней радости. — До после стрелки дотянет. Нам сегодня бабки забрать, а там лечи хоть до Нового года.

— Он не дотянет.

— Дотянет.

Саня стоял и смотрел на пса.

Дальше можно было сделать одно из двух.

Можно было развернуться и уйти. Прямо сейчас, через пустырь, к автобусному развороту, и через сорок минут он был бы дома, а завтра утром пришёл бы в клинику и никому ничего не сказал. Кореша обиделись бы, разнесли бы по двору, что Санёк зазнался. Ему, если честно, уже было на это плевать примерно полностью.

А можно было остаться.

И вот

Саня знал, кто в этой ситуации не уходит.

Миха не ушёл бы. Он встал бы посреди этого пустыря и начал бы разговаривать, и разговаривал бы ровно до тех пор, пока не увёл бы собаку. Ксюша не ушла бы тем более, она бы уже сидела рядом с этим псом на корточках и говорила ему всякую ерунду в ухо.

— Ладно, — сказал Саня. — Я с вами.

— От молодец, — обрадовался здоровый. — Пошли, время.

Пошли через пустырь, вдоль гаражей.

— Ну и как оно тебе в ветеринарке? — спросил кривоногий на ходу. — Реально нравится хвосты крутить?

Саня подумал секунду.

— Нравится, — сказал он.

Слово упало в темноту между гаражей и прозвучало там как иностранное. Кривоногий хмыкнул, здоровый покосился, но переспрашивать никто не стал.

Пса вели следом на цепи. Он хромал.

За последним гаражом дорожка выходила на площадку между двумя рядами боксов, освещённую единственным фонарём на столбе.

Они вышли, и Саня остановился.

С той стороны площадки из темноты выходили люди.

Их было много, десятка полтора, и они шли не спеша, растягиваясь по фронту, потому что спешить им было незачем.

Впереди двое держали на цепи, натянутой в струну, короткого широкого пса, у которого голова была почти в половину туловища. Пёс шёл молча, низко опустив морду, и от него по площадке шло глухое ровное рычание, которое Саня сначала почувствовал ногами и только потом услышал.

Рядом с ним кривоногий очень тихо сказал:

— Ох ты ж мать.

* * *

Подход к петле я делал час.

Она лежала глубоко, между первой развилкой и основанием шейных стволов, и заходить к ней пришлось с другой стороны, через второй доступ, который я вскрывал уже под контролем эфирографа. Ткани там шли рыхлее, зато рядом стояли три ствола сети, каждый из которых нельзя было задеть даже касательно.

Работа на десятых долях миллиметра.

К половине одиннадцатого подход был готов. Я стоял над петлёй, и в поле у меня лежал участок канала длиной сантиметра полтора, тот самый, которого нет ни в атласе, ни в учебнике.

— Осколок в предпоследнем узле, — сказал Веня. — Стоит четвёртую минуту. По динамике — выйдет в ближайшие две.

— Наркоз?

— Стабилен, — доложил анестезиолог. — Средняя голова просела на четыре пункта, держу.

— Держите.

Дронов за стеклом стоял в той же позе, в какой стоял три часа назад.

Бригада не двигалась. Один из молчаливых держал ретрактор, второй — отсос, и оба перестали дышать примерно одновременно.

— Минута, — сказал Веня.

Я поставил инструмент над петлёй и перестал двигаться.

Всё, что у меня было, — это полторы секунды, которые осколок проведёт в петле, проходя её по дуге. Полторы вместо четверти, потому что петля длиннее прямого перехода, и именно за это Веня её и выбрал.

— Тридцать секунд. Двадцать. Десять.

Тишина.

— Идёт.

Осколок вошёл в петлю.

Он вышел из потока белой искрой, и я увидел его весь, целиком, по всей длине дуги: рисовое зерно с рваным краем, вращающееся вокруг своей оси. Он пошёл по дуге, замедляясь на повороте, ровно как обещал человек у стойки.

Я взял его на выходе из дуги.

Захват сомкнулся, инструмент дёрнулся в руке от чужой инерции, и я почувствовал через сталь, как эта дрянь бьётся в зажиме, словно живая.

— Есть, — сказал я.

И в эту секунду осколок отдал заряд.

Он выпустил в сеть всё, что накопил в чужом Ядре за годы работы, и выпустил разом, одним разрядом, потому что удерживать заряд ему стало нечем.

Эфирограф захлебнулся.

Волна пошла от петли во все стороны, по всем трём стволам одновременно, и потоки в сети схлопнулись за ней, как захлопывается вода за брошенным камнем. Я увидел это на экране: три линии, идущие ровно, легли одновременно.

Первым закричал монитор средней головы.

Через полсекунды к нему присоединился правый. Ещё через секунду — левый, и операционная наполнилась пронзительным непрерывным писком с трёх сторон сразу, потому что тревог было три, по одной на каждую голову.

— Давление падает по всем трём! — крикнул анестезиолог.

— Оболочка Ядра шестьдесят один, пятьдесят четыре, сорок восемь! — Второй монитор, третий, четвёртый. — Идёт вниз!

За стеклом Дронов поднялся с места так резко, что стул отлетел.

Я держал инструмент с зажатым осколком и смотрел на поле, где эфирная сеть тонны живого веса рушилась на всём протяжении, от Ядра до трёх черепных групп.

Веня стоял над схемой белее собственного халата.

— Каскад, — сказал он. — Каскад в петле. Это… это те самые восемь процентов. Про которые забывают.

— Дозу адреналина, — сказал я. — Быстро.

— Сорок два, тридцать девять…

Один из молчаливых бригадных поднял голову от мониторов и произнёс то, что в этой профессии произносят раз в несколько лет и всегда одними и теми же словами.

— Мы его теряем.

Глава 3

Штатный протокол при каскаде я знал наизусть, потому что в другой жизни сам его и утверждал.

Он написан под одноствольную сеть, сбрасываешь нагрузку на Ядро, гасишь волну на подходе и ведёшь один фронт. Здесь фронтов было три, и любое действие у Ядра означало, что я бросаю два ствола ради третьего.

Мгновение я потратил на то, чтобы это отбросить.

Волну эфира не остановить, у неё есть энергия, деть её некуда, пока она не найдёт выход. Зато волне нужен путь, но его можно оборвать.

Пережать все три шейных ствола выше развилки и получить три замкнутых контура вместо связной системы. В замкнутом контуре волна пойдёт по кругу, потеряет на этом энергию и сама погаснет, а Ядро останется в стороне.

— Пережимаем стволы! — велел я. — Все три, выше развилки, по узловым точкам.

Анестезиолог даже не поднял головы, он держал три линии наркоза и был занят целиком. Одна из бригады стояла на ретракторе, вторая на отсосе, убрать оттуда руки означало залить поле за десять секунд.

Точек было три. Рук у меня две.

Я взял левый и средний, потому что дотягивался до них.

Первый зажим встал на левый ствол, в точке семь-один. Со вторым пришлось разворачивать корпус так, что плечо ушло за границу удобной зоны, а кисть осталась на пределе разгиба. Держать в таком положении можно минуту, может быть, две.

— Показатели? — спросил я.

— Пятьдесят восемь, сорок девять, сорок один, — сказал Веня. — Волна в

Правый ствол оставался открытым. Правый ствол, тот, что толще всех на восемнадцать процентов, потому что агрессия жрёт больше всего.

Я поднял голову.

Веня стоял у стойки эфирного контроля с планшетом в руках. Тот самый Веня, который час назад с третьей попытки натянул перчатку, потому что у него дрожали руки, и который, судя по его же собственным словам, живых химер видел только через стекло бокса.

— Вениамин Сергеевич, — сказал я. — Ко мне. Быстро. Смотрите в поле. Правый ствол, вот здесь, где он выходит из развилки. Узловая точка семь-два, ваша схема и нумерация.

— В-вижу, — отвтил он.

— Два пальца, — сказал я. — Ставите вот сюда и сюда, поперёк, и сдавливаете. Давление примерно как на резиновом шланге, чтобы перекрыть воду. Не сильнее, там ткань. Поставили, держите и не отпускаете, что бы ни случилось. Я скажу, когда.

Веня посмотрел на открытое поле, три шеи и мониторы.

Потом сунул туда руки.

Пальцы он поставил с первого раза точно, потому что эту точку знал лучше меня, он рисовал её по памяти на доске четыре часа назад. Сдавил и больше не двигался.

Руки у него не дрожали.

— Держу, — сказал Веня.

Дальше пошли секунды, которые нечем растягивать. Мы стояли втроём и держали. Мониторы орали, анестезиолог считал давление вслух.

Волны били в замкнутых контурах.

Я чувствовал это короткими толчками через сталь зажимов. Первый удар. Второй, слабее. Третий, ещё слабее.

Линия левой головы выровнялась первой.

Она перестала падать на сорока четырёх, постояла и пошла вверх. Через двадцать секунд за ней пошла средняя. Правая держалась дольше всех, дёрнулась дважды и на пятидесяти двух наконец легла в ровную линию.

— Оболочки идут вверх, — сказал Веня. — Пятьдесят пять. Пятьдесят восемь. По всем трём.

Эфирограф перестал давать сплошную полосу и выдал нормальный рабочий рисунок.

— Снимаем по очереди, — сказал я. — Средний. Левый. Ваш последним, Вениамин Сергеевич.

Мы сняли зажимы, сеть сомкнулась обратно, как ей и положено, потоками по трём стволам от общего Ядра. Всё это время осколок бился у меня в другом зажиме, брошенном на край стола, я про него, честно говоря, забыл.

Гидра была жива.

Осколок я взял и бросил в металлический лоток, он звякнул о дно.

Серо- белое, тусклое рисовое зерно с рваным краем. Отдав заряд, эта штука превратилась в кусок минерала.

Восемь дней он шёл к Ядру, едва не убил тонну живого веса и дважды чуть не убил её у меня на столе.

Меньше грамма.

— В контейнер, — сказал я. — Отдельно, подписать, не выбрасывать. Владимир Константинович захочет посмотреть.

Дальше был час обычной работы, я был ей рад.

Стабилизация, контроль потоков по трём стволам каждые пять минут, ревизия петли, где случился каскад. Стенка канала выдержала, чинить оказалось нечего. Дренаж и послойное ушивание обоих доступов, на первом я провозился дольше, потому что ткани у бойцовой гидры плотнее и швы ложатся на них хуже.

Через сорок минут анестезиолог сказал:

— Давление в норме.

За весь вечер это была самая длинная его фраза.

Последний узел я завязал в двадцать минут первого. Выпрямился, снял перчатки и понял, что моя спина в районе поясницы находится в состоянии, о котором в двадцать один год знать не полагается.

Веня отошёл от стола. Он прислонился спиной к кафелю, дальше его медленно повело вниз. Он сполз по стене и сел на пол операционной, вытянув ноги, в халате не по размеру с руками, поднятыми перед собой, потому что перчатки на нём были грязные, а куда их деть, он в этот момент сообразить не мог.

Веня посмотрел на свои ладони.

— Теперь можно спокойно умереть, — сказал он.

Слева от меня кто-то фыркнул. Это был один из молчаливых бригадных, тот, что стоял на ретракторе. Он фыркнул коротко, одобрительно, и тут же снова занялся своим делом, но за весь вечер это был первый звук, который кто-то из них издал не по работе.

Дверь наблюдательной открылась.

Три с лишним часа Дронов простоял за стеклом, положив руки на поручень, и ни разу не постучал в переговорное устройство. Сейчас он подошёл к столу, взял контейнер и стал долго разглядывать осколок, он поворачивал его то одним боком, то другим, я не мешал.

Потом он поставил контейнер на место и посмотрел на гидру. На три шеи, уложенные по секциям, на ровные линии мониторов и закрытые доступы. На сидящего у стены Веню.

Потом на меня.

Он молчал.

Днем в кабинете он тоже молчал, но только чтобы я начал заполнять пустоту и сказал лишнее, этот приём я узнал ещё тогда. Сейчас выдавливать из меня было нечего. Ему просто оказалось нечего добавить к тому, что лежало на столе.

Я в своей жизни стоял по обе стороны такого молчания.

— Разговор, сейчас, — сказал Дронов. — Идёмте.

* * *

Яму освещали двумя фонарями на аккумуляторах, поставленными на крыши гаражей.

Она была старым смотровым приямком, метра три на два, с бортами по грудь и с рабицей по краю на арматурных штырях. Внизу лежал утоптанный песок.

Чужих собралось полтора десятка, они стояли по дальнему борту плотной массой. Со стороны Саниных корешей набралось семеро, все они держались кучкой. Человек с тетрадкой сидел на ящике и записывал ставки.

Саня протолкался к борту.

— Погодите, — сказал он. — Мужики, стоп. Собаку нельзя выпускать.

На него посмотрели.

— Он больной, — сказал Саня громче. — У него температура, он на заднюю не опирается. Он не боец сейчас, он просто сдохнет. Отмените, ну?

— Ставки сделаны, — сказал человек с тетрадкой, не поднимая головы.

— Да он в яме ляжет! — сказал Саня.

— Не жужжи, доктор, — ответил тот же человек.

Слово прилетело так, что стало ясно, что ему уже рассказали, кого привели, рассказали в качестве шутки. Кто-то засмеялся.

Здоровый взял Саню за плечо и оттянул от борта.

— Не позорь, — сказал он тихо. — Ты чего? При всех.

Собак спустили в яму одновременно с двух сторон.

— Кувалда! — заорал кривоногий, свесившись через борт. — Кувалда, работай! Порви его!

Кличку Саня услышал впервые. За полтора часа, пока он смотрел на этого пса, щупал его и говорил про него всё, что видел, никто ни разу не назвал его по имени.

Чужой пёс пошёл сразу, низко, без разгона.

Кувалда вышел на середину и встал. Он поднял голову, посмотрел на противника и опустил, потому что он лучше всех знал, что сейчас будет, и всё равно вышел.

Первый размен продлился четыре секунды.

Они сошлись, и на первом же повороте задняя правая не выдержала. Она подломилась,

— Держи! Держи его! — закричал кто-то.

— Остановите! — заорал Саня.

Он орал это в общий шум, его слышали, никто не двинулся.

Внизу шла возня. Через мгновение бой кончился и началась работа, один зверь лежал и пытался закрыть горло, второй его рвал.

— Хватит! — крикнули с той стороны. — Оттащи! Оттащи, чё ты, дохлятину эту, товар портишь!

Чужого сняли крюком на длинной ручке и вытянули наверх, а в яме остался лежать Кувалда с рваным ухом, со старыми и новыми шрамами, дышал он теперь с бульканьем.

Дальше произошло то, чего Саня не ожидал, потому что видел это раньше в других обстоятельствах.

— Банк наш, — сказал человек с тетрадкой.

— Погодь, — сказал здоровый. — Мы это. Мы не всю сумму собрали, там…

— Сколько не хватает? — спросил человек с тетрадкой.

Пауза продлилась недолго, и в это время на площадке всё поменялось.

Чужие двинулись от дальнего борта.

И тогда кривоногий сказал:

— Так это ихний доктор! — сказал он это громко, показывая пальцем на Саню. — Он смотрел собаку! Он сказал, что она готова! Это он нам сказал, что боец в порядке, мы ж поэтому и ставили! Он у них там в клинике работает, у него спрашивайте!

Здоровый уже пятился.

Дальше семеро побежали врассыпную через гаражи, и через мгновение на площадке не осталось ни одного из тех, с кем Саня сюда пришёл.

Он остался стоять один у борта.

Двое подошли с боков и встали вплотную, третий зашёл сзади. Его спокойно взяли под локоть, как берут человека, за которым числится долг и который никуда теперь не денется.

— А ты, доктор, постой, — сказал главный. — Разговор есть.

Саня оглянулся через плечо.

Внизу, у сетки, на утоптанном песке лежал Кувалда. Он уже не пытался встать. Никто из семерых, убегая, даже не посмотрел в яму, цепь осталась там же, где лежала, а собака в этом раскладе была расходником.

Саню повели через гаражи.

* * *

В кабинете горела всё та же настольная лампа.

За панорамным окном стояла ночь, река внизу шла чёрной полосой с двумя цепочками фонарей по берегам. Дронов включил чайник, стоявший на шкафу, и сам достал две чашки.

Кажется никого, кроме нас двоих, на этаже, не было.

Он налил чай и поставил передо мной чашку.

«Если он предложит вам чай, значит, чай для чего-то нужен».

Я взял чашку, сказал спасибо, а сам приготовился считать. Каждую фразу, каждую паузу, каждое «между прочим», как велено.

— Условия, — сказал Дронов, садясь напротив. — Первое. Рекомендацию я подпишу.

Он сделал паузу ровно такой длины, чтобы стало ясно, что будет продолжение.

— Подпишу, когда пациентка встанет на лапы и начнёт есть сама. Не раньше.

— Сколько это? — спросил я.

— Несколько дней, — сказал Дронов. — При хорошем ходе четыре, при плохом неделя. — Он отпил из своей чашки. — Вы оперировали, вы и ведёте. У нас так принято, Покровский. Я не подписываю рекомендацию человеку, который вскрыл зверя и уехал домой смотреть, чем кончится.

Я поставил чашку.

Условие было безупречным. Так я сам говорил интернам в прошлой жизни: сделал, веди.

Оно же означало, что ближайшую неделю я каждый день прохожу два поста охраны в закрытом крыле и работаю с активом гильдии, который официально здесь не лежит. С камерами по шести точкам в тамбуре и с пропуском, отпечатанным ещё до моего звонка.

Поводок из чистой медицины, возразить нечего, потому что он правильный.

— Принимается, — сказал я.

— Второе, — Дронов поставил чашку. — Валить вас по билетам буду я. Сам. Помнится, вы того и хотели.

Чай пошёл не в то горло. Я откашлялся, извинился и посмотрел на него, но лицо у Дронова было такое же, как всё это время. Днем я не имел в виду, что прошу именно его помощи в этом вопросе. Тогда я просил какого-нибудь оппонента.

— Владимир Константинович, — сказал я. — Вы понимаете, что это…

— Я понимаю, что комиссия из трёх человек будет топить вас два часа, и что двое из троих учились по моим методичкам, а третий у меня оперировал, — Он откинулся в кресле. — Я знаю, где они будут бить и какими словами. Гонять вас по этому имеет смысл только мне. Считайте из всего вашего списка этот пункт моим развлечением. В моём возрасте их остаётся немного.

Я сидел и переваривал.

С одной стороны, это было ровно то, о чём я просил утром, даже лучше того, о чём я просил. Экзаменатор такого уровня, вещь, которую в моей прошлой жизни покупали за деньги, которых ни у кого нет.

С другой стороны, я представил себе эти два часа и понял, что легко не будет.

— Спасибо, — сказал я.

— Рано, — ответил он

Он выдвинул ящик стола и положил передо мной конверт.

Конверт был плотный, заклеенный и без надписей. Я взял его в руку и по одной толщине понял порядок суммы, и посчитал в уме, что она закрывает. Короб Алишера. Пошлины по перерегистрации. Курс препаратов для Киселя, который Денисов выторговал у поставщика. Корма на месяц вперёд, включая строку под шестьдесят килограммов Дизеля, от которой у Любови Степановны сбивался калькулятор. И ещё оставалось.

Первый месяц с августа, когда касса выходила не в ноль.

— Это за работу, — сказал Дронов. — Не за молчание. За молчание вам платить не нужно, вы и так умеете это делать.

Я убрал конверт во внутренний карман.

Брать было не стыдно. Я отработал его за несколько часов у стола.

— Теперь мой вопрос, — сказал я. — Утром я позвонил в приёмную и назвался. Ваш секретарь ответила мне готовой инструкцией, если позвонит Покровский, соединять сразу, в любое время, включая операционные дни. Такие инструкции не выдумывают на ходу.

— Не выдумывают, — ответил он.

— Значит, вы её отдали заранее, — сказал я. — И ждали моего звонка.

— Ждал, — ответил он.

Дронов посмотрел в окно.

— Больше того, Покровский. Я примерно знал, когда вы позвоните. Не в тот день, когда откроете второе крыло, а в тот, когда упрётесь в стену, которую нельзя обойти в одиночку. У всех она стоит на одном и том же месте.

— Почему? — спросил я.

— Что «почему» — переспросил он.

— Почему вы вообще следите за пет-пунктом на окраине, — сказал я. — У вас сорок человек в отделении и шесть операционных. Год назад я был для вас никем, а вы держали инструкцию у секретаря.

— Я слежу за интересными людьми, — сказал Дронов. — За всё время набралось, дай бог, шестеро. Вы интересный. Пока это весь ответ, который у вас есть.

— Пока, — сказал он и поставил пустую чашку на блюдце.

Разговор кончился.

Я поднялся.

— Завтра в десять, — сказал Дронов. — Не опаздывайте. Она не любит чужих по утрам.

Я остановился в дверях.

За весь вечер он ни разу не назвал её активом, объектом или пациентом. Он сказал «она», и сказал так, как говорят о том, о ком вели ленту наблюдений своей рукой, потому что больше никто в этом здании не имел права о ней знать.

— В десять, — подтвердил я.

* * *

Бытовка стояла у дальнего края промзоны, между складом и забором.

Внутри был стол, чайник, календарь позапрошлого года и обогреватель на одной спирали.

Саню посадили на стул у стены, двое встали у двери. Напротив сел главный.

Лет сорока, обычная куртка, лицо такое, которое через полчаса не вспомнишь. Он положил на стол тетрадь в клетку, открыл на нужной странице и разгладил ладонью.

— Чай будешь? — спросил он.

— Не, — ответил Саня.

— Ну как хочешь, — он налил себе. — Смотри сюда. Считаем.

Дальше пошла бухгалтерия.

Он говорил спокойно, водя пальцем по столбикам. Банк собран, их сторона внесла долю полностью, вторая внесла часть, разница подчёркнута дважды. Бой состоялся, победитель определён, банк по всем понятиям уходит целиком победителю.

— Разницу должен кто-то занести, — сказал главный. — Те, кто ставил, убежали. Остался ты.

— Я не ставил, — сказал Саня.

— Ты был с ними. Тебя привели как их человека, назвали доктором, и они показали на тебя, — он отпил чаю. — Так что по раскладу разница на тебе. Я тебя не пугаю, я объясняю, откуда взялась цифра.

Он назвал сумму.

Саня мысленно присвистнул.

— Не моё, — сказал Саня.

— Обоснуй, — сказал старший.

Саня начал говорить правду.

Он говорил её без «короче» и даже без жестов. Что этих людей он не видел год, встретил случайно на торговых рядах. Доктором его назначили без него, потому что работает он санитаром, но он только моет полы и держит зверя на осмотре. Собаку он посмотрел и сказал прямо, она больная, выпускать нельзя. Бой он пытался остановить при всех, у ямы, и это слышали человек двадцать, включая половину сидящих в бытовке.

— Слышали? — спросил главный, не поворачивая головы.

— Орал, — подтвердил кто-то от двери. — Про температуру чего-то.

— Дальше, — сказал главный.

— Дальше ничего, — Саня пожал плечами. — Они убежали, я остался. Вот и всё.

Он не сказал ни одного слова о том, что его надо отпустить, что он не при делах. Он просто рассказал, как было, потому что врать этим людям не имело смысла. Торговаться за свою шкуру он всё равно не умел.

Главный смотрел на него какое-то время.

— Верю, — сказал он. — Только это ничего не меняет. За банк кто-то отвечает. Не ты, значит, они, а они бегают. Бегунов мы найдём, но это время, а долг висит сегодня. Так что-либо ты, либо мы идём к твоим бывшим корешам домой, а там мамы, бабушки, всё это.

Саня подумал.

— Я возьму, — сказал он.

Главный поднял брови.

— В рассрочку, — сказал Саня. — По частям. У меня зарплата, я подработки беру, и таксую иногда. Отдам. Только сразу всё не смогу, у меня столько нет.

— Разумно, — сказал главный.

Он придвинул тетрадь и начал писать график.

— И вот ещё чего, — сказал Саня.

— Ну, — сказал главный.

— Собака. Кувалда, — сказал Саня. — Она чья теперь?

Главный посмотрел на него.

— Ничья, — сказал он. — Хозяева убежали. По раскладу она наша, вместе с банком. Только на кой-она нам сдалась? Дохлятина, у неё лапа не гнётся, она сегодня еле вышла. Утром бы утилизировали.

— Я её заберу, — сразу сказал Саня

— Зачем? — спросил главный.

— Лечить буду, — сказал Саня.

В бытовке стало тихо. Один из тех, кто стоял у двери, издал короткий звук.

— Она в яму больше не выйдет, — сказал Саня. — Никогда. У неё с ногой всё, это навсегда. Так что вам от неё ноль. А мне она… ну, надо.

Главный отложил ручку.

Он смотрел на Саню довольно долго, по лицу у него ничего не читалось.

— Пиши, — сказал он наконец и снова взял ручку. — Долг такой-то, рассрочка такая-то, первый платёж через две недели. И собака. Собаку отдаю в счёт, за ноль, потому что за неё всё равно никто не даст.

Он записал всё в тетрадь, развернул её и показал Сане.

— Читай, — сказал он. — Сходится?

— Сходится, — ответил Саня.

— Расписываться не надо, — сказал он и закрыл тетрадь.

— Платишь по графику, живёшь спокойно, — сказал главный. — Просрочишь, приду, вежливо один раз напомню. И это, доктор. Я знаю, где ты работаешь.

Саня не понял, чего в этой фразе было больше, угрозы или чего-то другого, и спрашивать не стал.

Кувалду ему вывели через двадцать минут.

Он шёл сам, хромая, с рваными ранами на плече, морде, и на середине пути остановился набрать воздуха. Сане сунули цепь в руки.

У автобусного разворота он сообразил, что они ходили до одиннадцати, а сейчас почти двенадцать. Телефон сел ещё в бытовке. Во внутреннем кармане лежал невручённый свёрток.

— Ну чё, Кувалда, — сказал Саня. — Пешком.

Пёс поднял голову и посмотрел на него.

Они пошли по обочине в сторону города, шли они медленно, потому что быстрее хромой зверь идти не мог. Саня всю дорогу сокращал шаг.

Глава 4

Веня домой не ушёл.

Я нашёл его в подготовительной, за тем же столом, где четыре часа назад он ронял ручку. Халат он снял, остался в свитере, и сидел, склонившись над толстой тетрадью в твёрдой обложке.

На развороте перед ним стояла схема петли, нарисованная набело, с нумерацией узлов и с выноской на правый ствол. Ниже шли колонки цифр и пометки времени.

— Вы что делаете? — спросил я.

— Восстанавливаю, — сказал Веня, не поднимая головы. — Пока помню. Каскад пошёл из петли и распространился против потока, ретроградно. По литературе так не бывает.

— Время откуда? — спросил я.

— Из головы, я по счёту запоминал, — он ткнул карандашом в колонку. — От захвата до первой тревоги две с половиной секунды, от первой до третьей ещё четыре. Волна прошла сеть за шесть с половиной, а по расчётам должна была за девять.

Он наконец поднял голову и покраснел.

— П-простите, — сказал он. — Я сейчас уйду, я просто…

— Сидите, — ответил я.

Я взял стул и сел напротив.

— Вениамин Сергеевич, я скажу один раз, а вы дослушайте, — сказал я. — Сегодня она была бы мертва дважды. Первый раз, на первом переходе, если бы вы не отправили меня в петлю. Я бы полез за осколком в развилку

— Я просто держал, — пожал плечами он.

— Вы поставили пальцы в точку семь-два с первого раза, вслепую, в открытом поле, которого до этого не видели живьём, — я посмотрел на него. — Я работал с ассистентами, которые второй десяток лет в профессии и на такое не способны.

Веня открыл рот, закрыл и уставился в тетрадь.

— А в-вы разорвали сеть на контуры, — сказал он. — Этого нет нигде. Я проверю по базе, но я почти уверен. Про пережатие ствола при каскаде вообще нет ни строчки, потому что при одноствольной сети пережимать бессмысленно, там некуда разбивать. А у неё три. То есть трёхствольная сеть, это не три проблемы, это три возможности, и никто…

Он остановился.

— Михаил Алексеевич, — сказал Веня. — А можно я это опишу?

— Опишете? — вскинул бровь я.

— Статью, — он вцепился в тетрадь. — Не сейчас, я год буду собирать. Каскад в петле и разрыв сети на автономные контуры как метод. Без фамилий! Без клиники, госпиталя, гильдии, вообще без всего. «Наблюдение у самки семи лет». Никто не поймёт, кто и где, я умею так писать, у меня вся диссертация такая.

Я подумал какое-то время.

Метод, который я применил сегодня, в прошлой жизни никто не открывал, я однажды сделал так же и потом дважды повторил. Здесь его вовсе нет, и если Веня его опишет, он достанется всем, кому однажды привезут трёхствольного зверя с каскадом.

— Описывайте, — разрешил я. — Без фамилий, географии и пород, где можно. И перед публикацией дадите прочитать.

— Дам! Обязательно дам!

Он полез за телефоном, уронил его, поднял, и мы обменялись номерами.

Убирая телефон в карман, Веня замялся.

— Михаил Алексеевич. А если у вас в клинике будет что-нибудь… — он пощёлкал пальцами, подбирая слово. — Топологически интересное. Позовёте?

— За время я вам платить не смогу, — предупредил я.

— Я не за деньги! — он замотал головой. — Я за посмотреть.

На том мы и договорились.

Такси я поймал у бокового выезда, в половине второго ночи.

Ехал и складывал итоги. Подпись мне пообещали и не поставили. Экзаменатор у меня теперь такой, о каком я не мечтал, и это тоже пока обещание. Конверт во внутреннем кармане был единственной вещью, которую я держал в руках.

А самым ценным из всего, что случилось за этот день, оказался тощий парень, который сейчас сидел в подготовительной над тетрадкой и вслух ругал литературу шестьдесят девятого года.

Клиника, по моим расчётам, спала.

* * *

В окнах горел свет.

Полный, во всём холле и в смотровой, вместо дежурного, и в два часа ночи это означало одно, что-то случилось.

Я вошёл.

Ксюша стояла у стойки в застёгнутой куртке, Денисов был в пальто, с ключами в руке. На стойке лежал исписанный от руки лист с заголовком «Где искать».

Дальше шли адреса, двор, гаражи за автобусным парком, автомойка, где Саня работал позапрошлой зимой, и ещё несколько строк с вопросительными знаками.

— Михаил Алексеевич! — Ксюша шагнула ко мне. — Вы вовремя! Мы как раз выходим!

— Стоп, — сказал я. — Что произошло?

— Саня пропал! — выпалила она. — Отпросился в половине двенадцатого по личному, на два часа, и всё. Телефон недоступен с двух, я звонила девять раз. Он мне смайлики каждый час шлёт, а тут двенадцать часов ничего, и…

— Я взял такси, — сказал Денисов. — Мы начинаем с гаражей, дальше двор.

Я открыл рот, чтобы распределить, кто куда едет, потому что эти двенадцать часов мне очень не понравились.

И тут открылась дверь.

Саня вошёл спиной вперёд, потому что тянул за собой цепь.

Куртка на нём была в грязи по локоть, на скуле темнело, джинсы мокрые до колена. Он вымотался так, что стоял с перекосом, и от него шёл запах промзоны, который я узнаю в любом состоянии.

За ним, хромая, вошёл пёс.

Шестьдесят килограммов, лохматый, беспородный, с рваным ухом. Он остановился в трёх шагах от порога и опустил голову. Правая задняя стояла на кончиках пальцев. На плече и морде были свежие раны, по всей шкуре старые белые шрамы.

— Мих, — сказал Саня. — Тут такое. Я тебе сейчас всё расскажу.

— Двенадцать часов! — Ксюша пошла на него от стойки. — Двенадцать! Я звонила девять раз! Я адреса выписывала! Мы с Кириллом такси вызвали, ты понимаешь вообще, что…

Она дошла до середины холла и остановилась.

Потому что пёс на её крик поднял голову, посмотрел на неё, присел на передних, прижал уши и перенёс вес ещё дальше от больной ноги.

Ксюша замолчала на середине слова.

Дальше я наблюдал, как в человеке за мгновение одно вытесняет другое.

Она села перед псом на корточки, боком, не глядя ему в глаза, и заговорила своим голосом с придыханиями.

— Ну ты чего. Ну ты чего, хороший, — сказала она. — Никто тут не кричит, тут вообще никто никогда не кричит. Ты посмотри, какой ты большой. Ты сейчас пойдёшь, тебе полотенце тёплое дадим и покушать.

Она подняла на Саню, в глазах ещё стояло всё, что она собиралась ему сказать.

— Потом, — сказала она. — Иди мой руки.

Смотровую развернули.

Осмотр шёл в четыре руки, а Саня стоял у головы и держал.

— Докладывай, — сказал я.

Саня доложил.

— Правая задняя не опирается, хромает не первый день, он на неё только пальцами вставал. Дыхание считал два раза, было сорок, сейчас сорок пять. Нос сухой и горячий, глаза мутные, в углах плёнка. Второй день не ест, это со слов хозяев, сам я не проверял. Раны на плече и морде свежие, часа три им.

Денисов посмотрел на меня.

Год назад этот человек путал бинт с марлей.

— Дальше, — сказал я.

— И вот тут, — Саня положил ладонь на загривок, не касаясь шерсти, в сантиметре над ней. — Вот тут дрожь идёт. Мелкая такая, рябью, и не по мышце, а как бы под ней. Я на осмотрах видел, у нас пациенты так дрожат, когда с Ядром беда. Это же Ядро, да?

— Ядро, — кивнул я.

Эфирограф я гонял двадцать минут, и картина вышла паршивая. Старая трещина в оболочке Ядра, зажившая неправильно, с наплывом по краю. Такие получают от единственного сильного удара и носят годами, потому что зверь после этого живёт и даже работает, только каждая нагрузка идёт через трещину.

— Что там? — спросил Саня.

— Трещина оболочки, застарелая. Плюс воспаление в суставе задней, температура и истощение, — я выпрямился. — Курс месяца на полтора. Оболочку затянем, сустав вылечим до состояния,

— А потом? — спросил Саня.

— А потом ничего, — Я посмотрел на него. — Саня, слушай внимательно. Этот пёс больше никогда не выйдет ни в какую яму. Ни через месяц, ни через год. Один нормальный удар по этой оболочке и она вся разойдётся, он умрёт на месте.

Я стоял и мыл руки, и в голове у меня стояли рядом две картинки.

Вечером, закрытое крыло, бронестекло, тонна отборного веса, гильдия золотой лиги и профессор, восемь дней ведущий записи своей рукой.

Ночью, дворовый боец на столе пет-пункта, приведённый пешком с промзоны на цепи.

Верх пирамиды и её дно.

Осколок Ядра-накопителя и трещина от удара в подвале под гаражами. Разные деньги, этажи и охрана. Болячки при этом одни и те же, и лечится всё это одинаково, потому что зверю всё равно, во что играют его хозяева.

— Как звать-то его? — спросил Денисов, заполняя карту.

— Кувалда, — сказал Саня. — Я до боя не знал. Они его при мне ни разу по имени не позвали, только когда в яму спустили.

Он выдал полный рассказ, я слушал внимательно. Про встречу с корешами на рядах, стрелку, пса и свой доклад им. Про то, как он орал у ямы и как его никто не послушал. Бой, который длился четыре секунды, и про то, как семеро побежали через гаражи.

А потом в рассказе появился шов.

— Ну и забрал я его, короче, — сказал Саня. — Отдали. Им он не нужен был.

— Так просто и отдали? — спросил я.

— Ну да, — сказал Саня. — Дохлятина, говорят, забирай.

Он смотрел мне в лицо и не отводил глаз, врал он при этом пропусками, а не словами. Между «побежали через гаражи» и «отдали» лежал промежуток часа в полтора, из которого не прозвучало ни одной подробности, при том что все предыдущие полчаса он выдавал подробности вагонами.

Я мог надавить и вытащить.

Не стал.

Человек привёл ночью с промзоны больного зверя, отдал за него что-то, о чём молчит, и стоит сейчас передо мной в грязной куртке с разбитой скулой. Если он решил сегодня не говорить, значит, у него есть причина. Дожму завтра или послезавтра, когда он выспится, и дожму мягче.

Пса устроили в дальнем углу старого стационара, потому что в палате нового крыла лежали Кисель и Дизель, и мест у меня больше нигде не осталось для крупных животных.

Пуховик пришёл посмотреть.

Барс вошёл, обошёл лежанку, обнюхал воздух над новичком с расстояния в полметра и остановился. Пёс приподнял голову.

Церемонию границы Пуховик проводить не стал. Он развернулся и ушёл к своей стене, я его понял, границу обозначают тому, кто способен стоять, а этому сегодня надо было спать.

— Завтра, — сказал я вслух.

В три часа ночи клиника наконец легла.

Утро я начал с раздачи задач, потому что к десяти мне надо было быть в ЦФГ.

— Клиника на вас двоих, — сказал я Денисову и Смолиной. — Приём делите как удобно. Экстренное, сразу звоните, я в закрытом крыле, там связь ловит только в тамбуре, но я буду проверять каждый час.

— Кисель — по графику, второй заход по схеме вечером, я поставлю сама, — сказала Смолина. — Дизель на перевязку в двенадцать.

— Саня при новом пациенте, — сказал я. — Кормление дробное, воду не ограничивать, на ноги его не поднимать, вообще никаких подъёмов сегодня. Температуру мерить каждые четыре часа и записывать.

— Понял, — кивнул Саня.

Конверт я отдал Любови Степановне.

Она приняла его двумя руками, заглянула внутрь и перестала дышать.

— Оформляем как оплату за консультацию сторонней организации, — сказал я. — Договор я привезу к вечеру, он будет.

— Михал Алексеич, — она подняла на меня глаза. — Это ж мы Алишеру закрываем. И пошлины. И корма на месяц вперёд.

— И корма, — улыбнулся я.

Любовь Степановна прижала конверт к груди и пошла к своей кассовой книге, светясь так, что ей можно было освещать коридор.

В старом стационаре меня поймал дракон.

«Покровский».

Голос пришёл сам, без моего вызова.

«Окно открылось. Я накопил и держу. Третий сеанс можно проводить сегодня, дальше пойдёт хуже, потому что после накопления я начинаю расходовать».

— Кто? — спросил я.

«Свинка. Мы договаривались, я не передумал, её память самая свежая и самая тяжёлая. Ксюшу вы предупредили?»

— Предупредил вчера, — сказал я.

«Тогда сегодня. Вечером, когда закроетесь».

Настроение у меня после этого стало почти хорошее, что за последние сутки случилось второй раз.

Я пошёл, чтобы сообщить Нюше, и по дороге прикидывал, сколько времени займёт торг. Она напоминала о сеансе каждые полчаса три дня подряд, уже согласовала себе гонорар, яблоки в карамели, полтора десятка, и красный бант в качестве парадной формы.

Дверь я открыл, уже начиная говорить.

— Нюша, собирайся, сегодня…

Тут было пусто.

На мольберте был закреплён лист, начатый вчера вечером, три ряда прямоугольников синим, в правом нижнем углу жёлтое пятно, до которого она не довела линию. Кисти лежали в банке, краски остались не закрыты, синяя подсохла корочкой.

Подстилка в углу была смята. Яблока в кормушке не было.

— Нюша! — позвал я.

Затем прошёл все насквозь, заглянул за стеллаж, посмотрел под стол.

Клинику подняли за две минуты.

Ксюша прошла новое крыло, Саня обшарил подсобку, мойку и склад, Денисов проверил обе смотровые.

Нюши нигде не было.

Пуховик работал молча. Барс опустил морду к полу у входа и пошёл, ведя нос в пятнадцати сантиметрах над поверхностью. По коридору старого крыла. Мимо стационара. Дальше по служебному коридору, вдоль стены, до конца.

У задней двери он остановился.

Это была дверь служебного входа в новое крыло, та самая, через которую бригада Алишера носила материалы и через которую в пятницу вносили Дизеля на носилках.

Пуховик сел перед ней и посмотрел на меня.

Я подошёл и толкнул дверь.

Она оказалась не заперта, и язычок замка стоял в открытом положении.

— Кто запирал вчера? — спросил я.

Стало тихо.

— Я, — сказал Саня. — То есть… я должен был. Я в половине двенадцатого уходил, я через неё выходил, я… я не помню, шеф. Я мог не запереть.

С антресоли сорвался Феликс и приземлился на стойку в трёх шагах от нас.

— Докладываю, — начал он.

Голос у него был сухой, отчётливый и совершенно неживой:

— На вечерней поверке личный состав присутствовал в полном объёме. Единица номер четыре, наименование, мини-пиг, обозначение, Нюша, была отмечена лично мной в двадцать один сорок. Находилась в студии, занималась изобразительной деятельностью, на оклик ответила.

Он переступил лапами.

— Сутки покоя, назначенные мне Екатериной Андреевной, я использовал согласно

Он повторил это дважды, и второй раз голос на середине сорвался.

Я стоял в проёме открытой задней двери.

За ней был двор, серый утренний асфальт, мусорные баки у стены и проезд между домами, а дальше улица, по которой в этот час шли на работу люди.

Свинка, которая три дня подряд каждые полчаса напоминала мне про свой сеанс и торговалась, пропала в то самое утро, на которое назначили этот сеанс.

Следов на асфальте не было.

Глава 5

Первое, что я сделал, закрыл дверь и осмотрел замок.

Язычок стоял в открытом положении ровно потому, что его туда поставили изнутри и не повернули обратно. Царапин на личинке и вмятин на косяке нет, следов на краске у ручки тоже. Дверь не открывали снаружи.

Дверь вчера вечером просто не заперли, как предположил Саня. Сегодня утром её толкнули изнутри, и она поддалась. Или все-таки заперли?

— Кирилл, — сказал я. — Запись со двора есть?

— Есть, — сказал он. Камера над служебным входом, вторая на углу нового крыла.

— Тащи ноутбук сюда, — сказал я.

Смотрели мы втроём, стоя в коридоре, я, Денисов и Саня, у которого лицо было такое, что глядеть на него не хотелось.

Запись нашлась быстро.

В начале седьмого утра, когда во дворе было ещё серо, дверь служебного входа приоткрылась изнутри. В щель просунулось розовое рыло, следом голова, и Нюша вышла. Синий бант у неё на шее был завязан со вчерашнего вечера.

Она сошла со ступеньки, взяла направление наискось через двор и пошла.

Шаг был ровный. Скорость постоянная.

— Отмотай назад, — сказал я. — На пять минут.

Мы отмотали и посмотрели ещё раз. И ещё раз, уже на четверть скорости.

Дверь она открыла сама, поддев рылом снизу, там, где щель. Никого рядом не было. Судя по тому, как на записи не дёрнулась ни одна из трёх кошек, спавших на баках, двор был пуст.

— Ушла сама, — сказал Денисов.

— Да, — согласился я.

В студии я провёл минут пять.

Мольберт стоял, как вчера. На листе три ряда ровных, аккуратных синих прямоугольников, она их выводила по линейке, приложенной копытом. В правом нижнем углу жёлтое пятно, к которому от нижнего ряда шла линия.

Линия обрывалась на середине, кисть вели, и посреди движения копыто ушло вверх, оставив хвостик мазка.

Кисть лежала в банке неотжатая. Синяя краска на палитре стояла открытой и успела схватиться корочкой.

— Любовь Степановна, — позвал я. — Ночная кормушка.

Она возникла в дверях студии заламывая руки, потому что за месяц эта свинья успела стать её личным проектом.

— Пустая! — сказала Любовь Степановна. — Я вчера в девять клала, как положено, яблоко и морковку. Морковка на месте, лежит, а яблока нет. Она его взяла, Михал Алексеич. С собой взяла.

Я вышел обратно в коридор и заговорил, мне надо было услышать это собственными ушами.

— Смотрите, что у нас есть, — сказал я. — Три дня она выторговывала себе этот сеанс и напоминала о нём каждые полчаса. Согласовала гонорар, яблоки в карамели, полтора десятка. Выбрала парадный бант и заранее его надела. Вчера вечером спокойно рисовала.

Ксюша кивала.

— Сегодня утром она встала посреди мазка, — продолжил я. — Взяла яблоко, открыла незапертую дверь и ушла со двора, ни разу не оглянувшись. За несколько минут до двери она рисовала.

— Может, испугалась чего? — спросил Саня.

— Чего? — спросил я. — Двор пустой, в клинике все спали, во дворе тихо. И напуганные звери так не ходят, Саня. Напуганный зверь либо мечется, либо забивается в угол. А эта вышла и пошла по прямой, как по делам.

— Тогда сбежала? — сказал Денисов.

— От чего? — я посмотрел на него. — От отдельной студии, суточного пайка и собственного сеанса, за который она три дня торговалась?

Все молчали.

— От собственного триумфа не сбегают, — сказал я. — Она ушла на своих ногах и не по своей воле. Как это сочетается, я пока не знаю.

Проходя мимо палаты, я заглянул внутрь.

В клинике в этот момент стоял шум, Люба причитала, Ксюша хлопала дверцами, Саня гремел чем-то в подсобке, Феликс отдавал в коридоре распоряжения дребезжащим голосом.

В палате было тихо.

Дизель поднял голову и посмотрел на дверь, потому что его беспокоил шум. Рогалик урчал на пониженных у него между лап. А в коробке, под грелкой, лежал Кисель и спал.

Он спал глубоко, вытянувшись, с расслабленными лапами.

Я присел на корточки у коробки и посмотрел на его лапы, потому что в глаза ему смотреть нельзя даже спящему. Дыхание ровное. Уши тёплые. За всё то время, что в клинике поднималась тревога, этот зверь ни разу не проснулся.

Это ничего не значило.

Полуторамесячный котёнок на третьей неделе курса спит по двадцать часов в сутки, и спать во время шума, это норма, а не улика. Я отметил про себя эту деталь и оставил.

Пуховик ждал у открытой двери.

Команды он не получал. Он опустил морду к асфальту, прошёл от ступеньки метра три, вернулся, прошёл снова и встал, повернув голову ко мне.

Пришла короткая волна, в одно слово.

«…есть…»

След уходил через двор наискось, в проезд между домами.

Я быстро собрал штаб, прямо в холле, потому что дольше было нельзя.

— Пуховик ведёт, — сказал я. — Он на следу, он его держит, всё остальное подстраиваемся под него. Ксюша и Саня идут за ним пешком. Ксюша старшая.

— Поняла, — сказала Ксюша.

— Телефон на громкой, звонок в клинику каждые пятнадцать минут, даже если новостей нет.

— Я возьму воду и намордник, — сказала Ксюша. — На всякий.

— Паскаль сверху, — сказал я. — По заборам, крышам гаражей, смотришь вперёд по ходу и семафоришь. Тебя не видно, значит, ты можешь идти там, где человек не пройдёт.

— Наконец-то, — сказал Паскаль с полки. — Я говорил.

— Ты говорил, — сказал я. — Держись Ксюши и не уходи дальше, чем на два квартала.

Смолина стояла у стойки, уже в халате.

— Приём на мне, — сказала она, не дожидаясь вопроса. — Кисель по графику, Дизель на перевязку в двенадцать, Кувалда на антибиотик. Записанных на сегодня четверо, справлюсь.

— Кирилл, ты на связи, — сказал я. — Все доклады идут тебе, ты сводишь и передаёшь мне, когда я звоню. Записывай время каждого сообщения.

— Понял, — ответил Денисов.

Феликс спикировал со стойки на пол.

— Прошу включить меня в поисковую группу, — сказал он.

— Нет, — сказал я.

— Товарищ Покровский, — голос у него сел. — Единица пропала в моё дежурство. Ночной обход не проводился по моему решению, пусть

— Ты обязан сидеть на связи в штабе, — сказал я. — Ты здесь единственный, кто держит в голове весь личный состав поимённо. Ксюша будет говорить в трубку, Кирилл записывать, а ты сводить и понимать, что сходится, а что нет. В поле ты будешь совой, которая устала. В штабе ты будешь комендантом.

Феликс постоял, глядя в пол.

— Принято, — сказал он и полетел на антресоль.

Часы над стойкой показывали двадцать минут десятого.

В десять меня ждали в закрытом крыле ЦФГ. Эти сутки после каскада, самый критический промежуток, потому что первое время зверь держится на препаратах и на остаточном шоке, а потом начинается то, что-либо пойдёт вверх, либо не пойдёт. Сегодня надо смотреть доступы, оценивать петлю и решать по дренажу.

Заменить меня там некому. Не потому, что я лучший, а потому, что об этом пациенте знают четыре человека, и трое из них не хирурги.

— Я еду в госпиталь, — сказал я.

Ксюша ничего не сказала. Она просто повернулась, на лице у неё было недоумение.

Я объяснил, потому что это надо было в первую очередь себе самому.

— Слушайте все, — сказал я. — Если бы у нас был хоть один признак, что её увели силой. Кровь у двери. Следы подошв. Взлом. Чужая машина во дворе на записи. Я бы сейчас отправил ЦФГ, подпись к чёрту, и пошёл бы с вами, вы все это знаете.

Они внимательно слушали и молчали.

— Признаков нет, — сказал я. — Она вышла сама, на своих ногах, здоровая, час назад её видели камеры. В поиске по улицам от меня нет никакой пользы. Я не иду по следу лучше барса и не бегаю быстрее вас двоих. Я хирург, и от меня польза там, где надо резать и смотреть.

Я взял сумку.

— Поэтому я еду к пациентке, — продолжил я. — Которая может умереть сегодня. А вы идёте за той, которая ушла гулять. Как только вы её найдёте, я бросаю всё и еду сюда.

Смолина коротко кивнула, этот кивок был мне нужен больше, чем всё остальное, потому что она на моём месте приняла бы то же решение и по тем же основаниям.

Ненавидеть себя за него я начал сразу и продолжал следующие три часа.

— Кирилл, протокол связи, — сказал я уже в дверях. — В закрытом крыле сети нет. Я буду выходить в тамбур каждый час, ровно, в начале часа. Если экстренное, звони на пост охраны госпиталя, номер я сейчас скину. Скажешь, что срочно к Покровскому, и не слушай, что тебе ответят в первый раз.

— А они соединят? — спросил он.

— Не знаю, — честно сказал я. — Наглость беру на себя.

Уже в дверях меня достал дракон.

«Покровский. Что с сеансом?»

— Сеанса сегодня нет. Она пропала.

Пауза вышла длинная.

«Я держу накопленное вторые сутки. Держать могу до вечера, дальше начну расходовать, и тогда всё уйдёт впустую. Следующее окно я соберу нескоро».

— Понял, — сказал я. — Если найдём её к вечеру, работаем.

«Если найдёте, я готов».

Пуховик вышел в проезд между домами, Ксюша с Саней двинулись за ним.

Я поймал такси и оно повернуло в другую сторону.

* * *

Барс шёл ровно.

Он держал морду в пятнадцати сантиметрах над асфальтом и не сбивался. Ни одного круга, ни одной проверки в сторону, остановки на перекрёстке дворов. Он шёл так, как ходят по следу, который лежит перед тобой непрерывной линией.

Ксюша с Саней шли следом быстрым шагом и местами переходили на бег.

Через полчаса Саня сказал то, что вертелось у обоих.

— Ксюх, — сказал он. — Она же свинья.

— И? — спросила Ксюша.

— Ну как и, — он показал рукой вбок. — Вон помойка, вторая, кусты, где коты живут, там пахнет так, что у меня в носу свербит. Она бы туда сунулась и от помойки к помойке моталась, лужи бы нюхала, к бабке вон той подошла бы попрошайничать.

Ксюша посмотрела назад, на пройденный путь.

Двор, из которого они вышли. Проезд между домами. Насквозь через следующий двор, наискось, мимо детской площадки. Через арку. Дальше опять наискось.

— След не петляет, — тоже заметила она.

Прохожих Ксюша начала опрашивать со второго двора.

— Извините! Вы свинку не видели? — спрашивала Ксюша. — Розовую, небольшую, с синим бантиком.

— Чего? — отвечали ей.

— Свинку, — продолжала она. — Мини-пига. Она домашняя!

Женщина с пакетами посмотрела на неё как на человека, у которого дела идут не очень, и пошла дальше. Мужчина с коляской сказал, что он тут недавно. Подросток у подъезда снял один наушник, выслушал, надел обратно и сказал «не».

— Она не с рынка сбежала! — крикнула Ксюша ему вслед. — Она наша!

Дворник нашёлся у третьего дома.

Он стоял, опираясь на метлу, закивал, не дослушав вопроса.

— Видал, — сказал он. — Час назад где-то, может, побольше. Иду, значит, а она мимо. Деловитая такая. Прямо как на работу шла, я аж посторонился.

— В какую сторону? — спросила Ксюша.

— Туда вон, — метла показала в проезд. — Прямо и пошла. Я ещё думаю, чья? А она мимо, даже ухом не повела.

Телефон у Ксюши лежал в нагрудном кармане, на громкой связи, через него в клинику шёл весь звук.

— Штаб принял, — сказал в трубке голос Феликса. — Свидетельское показание зафиксировано. Единица «Хамелеон», доложите обстановку с верхней точки.

Паскаль в это время находился на крыше гаражного ряда и передавал Феликсу через маленький радиодатчик в ошейники. Накануне поисков такие получили оба. Денисов лично делал для удалённой связи, вообще хотел сделать сюрприз. Но не вышло, и пришлось достать ошейники сегодня.

— Визуального контакта нет, — отозвался он. — Просматриваю два двора вперёд. Тут крыши идут подряд, я иду по ним. Собак вижу трёх, свиней ноль.

— Продолжайте наблюдение, — распорядился Феликс.

Голос у коменданта на этой фразе прозвучал чуть иначе, чем в первые полчаса, и Ксюша, кажется, поняла почему. В штабе он был при деле, так ему всегда становилось легче.

На четвёртом дворе Пуховик вышел на проезжую часть.

Барс дошёл до края тротуара и повернул носом прямо через дорогу, на другую сторону, где след уходил в следующий двор.

Ксюша встала.

Дорога была оживленная.

— Она здесь переходила, — сказала Ксюша.

— Ага, — сказал Саня.

— Она переходила здесь, — повторила она ещё раз. — Не по зебре. Зебра вон, в тридцати метрах.

Они постояли.

Свинья ростом по колено человеку вышла на две полосы и пошла через них по прямой и прошла.

У Ксюши в этот момент сделалось очень нехорошо в животе.

— Идём, — поторопила она.

Дальше след пересёк ещё две дороги, обе так же, напрямик.

Первое время линия шла с изгибами, сквозь дом не пройдёшь. Но каждый раз, обогнув препятствие, след возвращался ровно на тот же курс, и, если смотреть в целом, получалась прямая, проложенная через город без всякого отношения к тому, как проложены улицы.

Саня остановился, оглянулся и посмотрел назад, туда, откуда они пришли.

— Она не гуляет, Ксюх, — сказал он. — Она идёт. Куда-то конкретно.

* * *

Пропуск сработал, посты пропустили, и в десять ноль пять я вошёл в бокс.

Гидра стояла.

Первый раз за всё время я видел её на всех лапах, так она выглядела иначе, чем лёжа, выше, тяжелее и заметно опаснее. Тонна с лишним живого веса, опирающаяся на пол всей массой.

Средняя голова нашла меня взглядом от самых ворот.

Она поймала меня, когда я ещё стоял в тамбуре за решёткой, и вела до тех пор, пока я не подошёл к барьеру. Позавчера в этом взгляде было ровное оценивающее внимание, каким бойцовые звери смотрят на входящего человека, прикидывая, чего от него ждать.

Сегодня было другое.

Она меня узнала во мне того, кто позавчера три часа спасал её, и это узнавание было спокойным.

Левая голова спала. Правая приподняла губу, но оскал держала вяло, вполсилы.

— Доброе утро, — сказал я.

Работал я час сорок. Лента показателей за сутки, с восемью замерами. Осмотр обоих доступов, снятие повязок, оценка краёв, состояние швов. Пальпация вокруг петли, насколько к ней можно подобраться снаружи. Контроль потоков по трём стволам, отдельно по каждому. Температура. Дренаж, который я решил оставить ещё на сутки.

Всё это время у меня в голове тикали минуты до одиннадцати.

На осмотре второго доступа я поймал себя на том, что уже закончил, а помню только последние несколько секунд. Руки прошли участок сами, а сам я в это время находился во дворах, где барс ведёт по следу двух человек.

Я остановился и переделал весь участок заново, от начала.

В одиннадцать я вышел в тамбур.

Бетонная коробка между двумя постами, полоска сети в одну палку у самой двери лифта. Охрана на меня не смотрела.

Денисов взял на втором гудке.

— След взят, идут уверенно, — доложил он. — Дворник видел её живой, час назад. Прошли уже прилично, направление устойчивое, юго-восток. Ксюша докладывает каждые пятнадцать минут.

Я вернулся в бокс с этими словами в ушах и следующие сорок минут работал уже нормально.

Дронов появился в половине двенадцатого.

Он встал за стеклом наблюдательного окна и стоял там, как обычно, положив руки на поручень.

Потом переговорное щёлкнуло.

— Вы сегодня работаете вполсилы, Покровский, — сказал он.

Я поднял голову.

— Осматриваете вполсилы, — сказал Дронов, не поворачиваясь ко мне. — Один участок вы прошли на автомате и переделали, это к вашей чести. Остальное идёт с задержкой в полсекунды на каждом движении.

— У меня… — я не успел сказать.

— Что у вас случилось, я не спрашиваю. Не моё дело, — он наконец повернул голову. — Спрошу одно. На пациентку вашей половины хватит?

Я подумал, потому что врать здесь не имело смысла.

— Хватит, — сказал я.

— Тогда работайте, — сказал он.

Он остался стоять за стеклом, и работать под этим взглядом было примерно так же удобно, как оперировать на сцене, и при этом мне вдруг стало стыдно перед пациенткой на столе.

Я убрал из головы дворы, барса, телефон и следующие двадцать минут работал целиком.

Кормление шло в двенадцать.

Мясо приносит санитар из бригады, кладёт в кормушку у дальней стены и выходит, потому что подходить к ней и давать с рук никому не разрешено. Сегодня я взял кусок сам.

— Владимир Константинович, я попробую с руки, — сказал я.

— Пробуйте, — ответил он.

Я подошёл к барьеру, положил кусок на раскрытую ладонь, вытянул руку через решётку.

Средняя голова опустилась.

Она шла ко мне медленно, метра полтора, и остановилась в двадцати сантиметрах. Ноздри у неё ходили. Потом челюсть с двумя рядами зубов раскрылась, мясо аккуратно исчезло с моей ладони, кожу она не задела.

Голова поднялась обратно и посмотрела на меня.

У меня за спиной Дронов достал из кармана свою ленту наблюдений и сделал в ней запись.

В двенадцать ноль две я стоял в тамбуре.

Гудки шли долго, три штуки, и за эти три гудка я успел придумать четыре разных плохих варианта.

— Видели двадцать минут назад! — сказал Денисов. — Мужик у гаражей. След свежий, Пуховик ускорился, они перешли на бег. Ксюша говорит, направление держится.

— Двадцать минут, — повторил я.

Я стоял в бетонном тамбуре под двумя камерами, прижав телефон к уху. Двадцать минут, это близко, значит барс идёт по горячему, и расстояние сокращается, они её догонят.

Они успеют.

Глава 6

Свидетели пошли часто.

Бабка у подъезда видела «поросю» и подробно рассказала, что сначала подумала на соседей сверху. Продавщица в киоске видела и даже вышла посмотреть. Мужик у гаражей, копавшийся в багажнике, видел совсем недавно.

— Да минут пятнадцать, — сказал он. — Деловая такая. Я ей кыш, а она даже ухом не повела.

Саня и Ксюша переглянулись.

— Не повела ухом, — сказал Саня, когда отошли. — Ксюх. Она на любой шорох еды отзывается. У неё уши раньше головы работают.

Ксюша не ответила.

Пуховик перешёл на бег.

Каждые метров двести он останавливался, оборачивался и ждал, пока люди подтянутся.

Саня с Ксюшей бежали трусцой и уже задыхались.

Паскаль шёл поверху.

Гаражи здесь стояли рядами, крыши ржавые и горячие от солнца, хамелеон нёсся по ним, перепрыгивая промежутки, семафоря хвостом направление на каждом повороте. С земли он был не виден. С земли было видно только, как на очередной крыше вдруг вспыхивает и гаснет полоска движения.

Дворы кончились.

Начались бетонные заборы с проволокой поверху, склады с воротами в облупившейся краске, площадки с поддонами. Асфальт под ногами сменился щебнем.

Потом под ногой у Ксюши что-то звякнуло.

Она посмотрела вниз. Из щебня торчала ржавая головка рельса, вросшая в грунт, старая, без накладок. Дальше, метрах в двадцати, шла колея.

Товарная ветка.

— Ксюх, — сказал Саня на бегу, и голос у него был не свой. — Куда её несёт-то…

Ксюша не ответила.

Отвечать было нечего, потому что ответ у обоих уже стоял в голове и обоим от него было нехорошо. Три дня назад в старом стационаре сова считала в трансе удары колёс на стыках, а Ксюша выписывала адреса, отмечая на карте всё, что стоит вдоль грузовых линий.

Пуховик вывернул из-за угла крайнего ангара и встал.

И сверху, с ржавой крыши,

— Вон она!

Он заорал в голос, забыв про конспирацию, про то, что он нелегал без чипа, и про все инструкции, какие ему за месяц выдал комендант.

Впереди, метрах в ста, между глухим бетонным забором и колеёй, по утоптанной тропинке шла розовая свинья.

Ровным шагом. Не оборачиваясь.

Синий вечерний бант с блёстками был на ней, сидел ровно и в этой промзоне выглядел так, что у Ксюши перехватило дыхание.

Они побежали.

— Нюша! — закричала Ксюша на бегу. — Нюшенька!

Свинка не обернулась.

Она шла тем же шагом, с той же скоростью, расстояние сокращалось только потому, что бегущий человек быстрее идущей свиньи.

— Нюша! Стой! Это я! — крикнула Ксюша.

Ничего.

Саня обошёл её по дуге, забежал вперёд метров на десять и встал поперёк тропинки, расставив ноги и растопырив руки, как встают, когда ловят курицу.

Нюша дошла до него и упёрлась рылом в кроссовок.

И продолжила идти.

Копытца перебирали на месте, скребли по щебню, рыло давило Сане в ногу, и всё это продолжалось ровно с той же скоростью и с тем же усилием, как будто впереди у неё не стоял человек.

— Э, — сказал Саня. — Нюш. Нюша, ты чего?

Она смотрела вперёд, сквозь него.

Глаза были открыты и были нормальные, только за ними никого не было. Так смотрит зверь под глубокой седацией, у которого рефлексы работают, а всё остальное выключено.

Ксюша упала перед ней на колени прямо в щебень.

Она взяла свинью за морду обеими ладонями, приподняла и заговорила своим голосом с придыханиями, — Нюшенька. Маленькая. Ты чего это, а? Ну ты посмотри, это же я. Это Ксюша.

Копытца скребли.

— Ты чего убежала? Мы тебя ищем полдня, — продолжала Ксюша. — Тут же грязно, ты вся в пыли, ты посмотри на бант, он же был чистый.

Скрежет замедлился.

— Ну Нюш. Ну маленькая моя. Пойдём домой, а? — сказала Ксюша. — Тебе яблоки должны, полтора десятка, в карамели. Ты же сама торговалась.

И тут в свинье что-то отщёлкнуло.

Потом она села на задние лапы и вздохнула.

— Ксюша? — узнала Нюша.

Голос был совершенно обычный.

— А чего это мы… — она повертела головой, осмотрела бетонный забор. Осмотрела колею, Саню, стоящего над ней с растопыренными руками. — А где это мы?

Ксюша молчала.

— А почему я тут? — спросила Нюша. — Я шла? Я шла, что ли? Куда я шла?

Она не испугалась.

В этом было самое неприятное, и Ксюша поняла это сразу. Зверь, очнувшийся посреди чужой промзоны в пяти километрах от дома, должен паниковать, метаться и лезть на руки. Нюша просто удивлялась, спокойно и с любопытством.

— Что ты последнее помнишь? — спросила Ксюша.

— Я рисовала, — сказала Нюша уверенно. — Я клетки рисовала, синие, я до лампы дошла. Потом легла спать. Потом… — она задумалась. — Потом вот. Ты.

— А между этим? — спросила Ксюша.

— А что между этим? — спросила Нюша.

Ксюша посмотрела на Саню.

— А где моё яблоко? — вдруг возмутилась Нюша. — У меня было яблоко! Мне Любовь Степановна на ночь кладёт, я его на утро оставила! Кто съел моё яблоко⁈

Саня отошёл на два шага и достал телефон.

— Кирилл, нашлась, — сказал Саня. — Целая, ходит, разговаривает.

В трубке было слышно, как в клинике что-то происходит.

— Штаб принял, — вклинился голос Феликса, было слышно, что комендант держится из последних сил. — Прошу сформулировать состояние единицы для внесения в протокол. Точной формулировкой.

Саня посмотрел на свинью, которая в этот момент требовала у Ксюши компенсацию яблоками и грозила жалобой в бухгалтерию.

— Ну как сформулировать, — сказал Саня. — Нашлась. Целая. Только это… как будто это не она ходила.

* * *

Такси взяли на выезде из промзоны.

Всю обратную дорогу Нюша сидела у Сани на руках, обёрнутая его же курткой, и болтала без остановки. Бант испорчен и его надо стирать, сеанс сегодня уже точно сорвался, а она готовилась. Про яблоки в карамели, которых теперь полагается не полтора десятка, а два, с учётом морального ущерба и утраченного имущества.

Когда я спросил: почему нарушили конспирацию, Саня ответил, что водитель попался глухонемой. С этим я спорить не стал и велел оставить ему на чай побольше.

Ксюша по его словам сидела рядом и держала руку у неё на спине.

Пуховик всю дорогу сидел на переднем сиденье, развернувшись мордой назад.

Номер я набрать не успел, телефон зазвонил сам. Тогда-то мне всё это и рассказали.

Сперва я стоял в тамбуре, в начале первого, смотрел на экран, где высвечивалось имя Денисова.

— Поймали, — сказал он на выдохе. — Целая. Ходит, говорит, требует яблок. Уже везут.

Я закрыл глаза.

— Что с ней? — спросил я.

— Внешне ничего, — сказал Денисов. — Ксюша говорит, ни одной царапины. Но там… Михаил Алексеевич, там странное. Приезжайте, они через полчаса будут.

Я зашёл обратно в бокс на десять минут.

Записал в ленту всё, что нужно, проверил дренаж, оставил распоряжения по вечернему замеру и по кормлению. Пациентка стояла у барьера и следила за мной.

Дронов ждал у выхода.

Он оглядел меня, телефон в моей руке и дверь за моей спиной.

— Езжайте, — сказал он.

Ни одного вопроса. Он просто отпустил меня одним словом и кивком, я эту услугу запомнил, потому что человек, который сорок лет читает людей, прочитал меня за две секунды и не стал в этом копаться.

— Завтра в десять вернусь, — сказал я.

— В десять, — подтвердил он.

В такси я перебирал версии.

Испуг. Зверь пугается, бежит и прячется в первую же щель, где и сидит, пока не найдут. Нюша не пряталась, она шла по прямой через полгорода. Пугаться было нечего, двор пустой, на записи ни движения, в клинике спали.

Побег. Звери сбегают от голода, боли, плохого обращения и в поисках пары. У этой суточный паёк, отдельная студия, мольберт, парадные банты и человеческий статус в коллективе. Сбегать ей было некуда и незачем.

Выманили. Чем? Еду она бы съела на месте и вернулась. Голос? Свинья не пошла бы на чужой голос через дорогу с трафиком. И главное, как? Через закрытую дверь, которую она сама и открыла изнутри, во дворе, где на записи не было ни одного человека.

Все версии рассыпались об одни и те же факты, после них оставалась дыра.

А в дыре лежала одна деталь, которую мне передал Денисов со слов Ксюши.

Она шла как по нитке.

В клинику я вошёл в половине второго, в холле стоял праздник.

Нюша сидела на стойке, вымытая, с расчёсанной щетиной и в чистом банте, синий уже отправили в стирку и надели

Выглядела она возмутительно здоровой.

— И вот тут я говорю, два десятка! — объясняла она Любови Степановне. — Полтора было по старой договорённости, а теперь два, потому что я утратила яблоко при исполнении и пережила стресс.

— Дам два, — соглашалась Люба. — Дам, дам, всё дам, только не пропадай ты больше.

Я постоял в дверях, посмотрел на это и позвал Ксюшу с Саней в смотровую.

— Рассказывайте с самого начала. Всё, каждую мелочь, — велел я. — Не отбирайте, что важно, а что нет, это я сам.

Слушал я стоя, скрестив руки.

Как барс взял след и вёл, не сбиваясь, след ни разу не петлял, хотя мимо шли помойки, коты и бабки с пакетами. Про дворника, которого она обошла, не поведя ухом, две дороги, которые она перешла напрямик, и про третью.

На этом месте у меня похолодели пальцы.

— Дальше, — сказал я.

Про то, как направление выровнялось в прямую. Про мужика у гаражей и его «кыш». Как Саня встал у неё на пути, и она упёрлась ему рылом в кроссовок.

— И дальше что? — сказал я.

— И дальше она продолжала идти, — сказал Саня. — Ногами перебирала. На месте. В меня упёрлась и шла.

— Долго? — спросил я.

— Пока Ксюха её за морду не взяла, — ответил Саня. — Секунд двадцать.

Я молчал.

— А потом моргнула, — сказала Ксюша. — И всё, стала нормальная. И ничего не помнит, вообще ничего, у неё между «легла спать» и «Ксюша, а где мы» пусто.

Пуховик всё это время лежал у двери смотровой.

Когда я закончил слушать и пошёл за фонариком, он поднялся, дошёл до меня, ткнулся лбом в бедро и ушёл в старый стационар спать. Часовой сдал вахту и отправился отдыхать, вид у него при этом довольный.

— Екатерина Андреевна, — сказал я. — Смотровая, полный протокол. И эфирограф несите.

Осматривали мы её вдвоём, сорок минут, по полной программе.

Нюша была недовольна.

— Я здоровая! — сообщила она, когда я взялся за фонарик. — Я себя прекрасно чувствую. Я гуляла. Пусть меня не щупают, я не пациент, я потерпевшая!

— Гуляла ты полдня по промзоне, — отозвалась Смолина. — Стой ровно.

Сердце, дыхание, температура, норма. Слизистые чистые, тургор кожи в порядке, обезвоживания нет, хотя за столько часов ходьбы оно должно было быть, из чего следовало, что где-то по дороге она пила. Живот мягкий. Копытца слегка сбиты, по краю, без крови.

Зрачки реагировали на свет одинаково, обе стороны, без задержки.

Рефлексы в норме. Реакция на резкий звук нормальная, на движение сбоку нормальная, на имя мгновенная.

— Эфирограф, — сказал я.

Смолина завела датчики, и следующие двадцать минут мы гоняли её Ядро во всех режимах, какие у нас есть, включая тот, которым я смотрел трещину у Кувалды.

Ядро было ровное.

Потоки шли штатно по всем контурам. Оболочка целая, без микротрещин, наплывов и утолщений. Ни следа остаточного возмущения, отпечатка чужого воздействия, которое держится в эфирной ткани сутками и выглядит как рябь на воде после брошенного камня.

Ничего.

Я прогнал ещё раз, на максимальном разрешении, и получил ровно то же самое.

— Чисто, — сказала Смолина.

— В этом и проблема, — ответил я.

Она подняла на меня глаза.

— Екатерина Андреевна, нам не на что показать пальцем, — объяснил я. — Совсем. Если бы зверя опоили, я бы это увидел в крови. Если бы его вели чужой эфирной работой, я бы увидел возмущение. У Маши после омутника осталась хотя бы физика, контроль ставился взглядом, и на другом конце нити лежал живой котёнок, которого мы держали в руках. А здесь пусто.

— Здесь пусто, — подтвердила Смолина.

Я снял перчатки и отошёл к окну.

Во дворе Саня выгуливал Кувалду на коротком поводке, по пять минут, как я вчера велел.

— Смотрите, что мы имеем, — сказал я. — Зверь встаёт посреди дела, берёт с собой еду и уходит из дома по прямой линии. Не реагирует на оклик, на препятствие, она упирается в человека и продолжает идти на месте. Переходит дороги, не глядя. Не помнит ничего с момента выхода. Приходит в себя от голоса того, кому доверяет, и приходит мгновенно.

— Вы это уже видели, — сказала Смолина.

— Я это видел неделю назад, — сказал я.

В дверях смотровой стояли Ксюша и Саня, я не стал их выгонять.

— Маша шла по городу четыре часа с котёнком на руках, — сказал я. — Отвечала нормально, помнила всё, но не могла остановиться. Кисель поймал её взглядом и вшил одну команду. Мы сняли это едой и теплом.

— А тут не было взгляда и контакта, — сказала Смолина.

— И зверя рядом, — дополнил я. — Она вышла из запертого изнутри помещения одна, во дворе на записи никого. Что бы это ни было, оно достало её через стену и на расстоянии.

Слово, которого у меня не было, я подбирать не стал.

— Как это называется, я не знаю, — сказал я. — Я такого не видел ни разу и ни в одном источнике не читал, включая закрытые. У нас есть набор наблюдений и ноль объяснений.

В смотровой стало тихо.

— А кто её позвал? — спросила Ксюша.

Она спросила это негромко, и вопрос был ровно тот, который я собирался оттягивать до вечера.

— И куда, — добавил Саня.

Я сходил в ординаторскую и принёс карту.

Ту самую, Ксюшину, распечатка города, на которой отмечены грузовые ветки, а поверх них, шесть кружков, оставшихся после четвёртого фильтра. Развернул её на смотровом столе, придавил углы лотком и коробкой с перчатками.

— Ксюша, показывай маршрут. От начала.

Она наклонилась над картой.

— Мы вышли отсюда, — палец лёг на клинику. — Дальше через двор, в проезд, вот сюда. Потом сюда, дворами. Тут мы дорогу перешли, вот эту. Потом ещё дворами, тут длинный участок, тут гаражи начались.

— Дальше, — велел я.

— Тут вторая дорога, — продолжила Ксюша. — Тут третья, вот здесь, у автобусного кольца. И дальше уже промзона, мы её нашли вот тут, у забора, там колея идёт.

Она поставила палец на точку у товарной ветки.

Я взял линейку.

Приложил её к карте так, чтобы край прошёл через клинику и через точку у колеи, и первое время просто смотрел, потому что все промежуточные отметки Ксюшиного маршрута легли на этот край.

Все до одной.

Изгибы, которые она делала, обходя дома, укладывались в полосу шириной с палец. По прямой между двумя точками.

Дальше я продлил линию.

Карандаш пошёл от

Я остановился.

Линия прошла ровно через один из шести кружков.

Тот самый, который Ксюша обвела дважды, потому что у этого адреса совпадали все четыре фильтра сразу: здание старше пятидесяти лет, подвальный этаж по документам, круглосуточное тяжёлое оборудование и товарные пути в ста двадцати метрах.

Серое здание с рядами клеток, постом дежурного и зелёной лампой.

Ксюша отступила от стола на шаг.

Я стоял и смотрел на линейку, лежащую поперёк карты, и на карандашную линию под её краем.

— Она шла туда, — заключил я.

В смотровой никто не двигался.

За стеной, в старом стационаре, тяжело вздохнул дракон, и я понял, что он слышал всё от первого слова.

«Я отпускаю, — сказал Вэллор. — Держать больше нечем, оно уходит».

Окно, которое он копил двое суток, закрылось впустую, и в списке потерь этого дня оно оказалось не первым по важности.

— Тогда вопрос у нас теперь другой, — сказал я. — Не кто её позвал. А умеет ли эта лаборатория звать всех своих обратно.

От авторов:

Дорогие читатели! Рубрика про Ваших домашних питомцев возвращается! И сегодня у нас история от читателя Moon Layt:

«Пёс, который не умеет умирать: хроники выживания»

Я никогда не держал собак. В детстве у родителей была кошка, которая ела, спала и была тихоней. Собаки были для меня чем-то из другого мира: громкие, мокрые, дурно пахнущие и требующие постоянного внимания. Поэтому, когда мой друг уехал в Армению и оставил мне свою квартиру, цветы и пса по кличке Арчи, я думал, что это будет просто «присмотреть за порядком». Я ещё никогда так не ошибался.

Арчи — это стихийное бедствие с хвостом и карими глазами, которое девять раз пережило то, от чего у любого другого пса остались бы только воспоминания и сломанные кости. И, как я понял позже, это всё только разогрев перед главным событием.

Первые истории о его живучести мне рассказал отчим друга, когда привёз капли от блох. Оказывается, в молодости Арчи был настоящей катастрофой на лапах.

— Однажды мы отпустили его с поводка побегать, — рассказывал отчим, — а он рванул в кусты, выскочил на дорогу, и его сбила машина. У машины бампер в дребезги, решётка радиатора погнута, а Арчи просто кувыркнулся, встал, отряхнулся — и побежал дальше знакомиться с другой собакой. Даже не скулил.

Это было первое моё удивление.

— А в другой раз, — продолжал он, — мы ехали по трассе. На заднем сиденье, окно приоткрыто сантиметров на пятнадцать. И тут наш красавчик увидел лошадей. Он не раздумывал ни секунды — просто выдавил себя в эту щель, выпрыгнул из машины, приземлился на четыре лапы и рванул к табуну. Подбежал к вожаку — и начал с ним… играться. Вожак пытался его затоптать, а Арчи прыгал вокруг него и думал, что это такая весёлая игра. Спасибо, что у вожака было доброе сердце — или чувство юмора.

После этих рассказов я начал смотреть на Арчи иначе. Этот пёс, который сейчас дрыхнет под столом и кряхтит, когда переворачивается на бок, пережил больше, чем иной боец на передовой. И при этом ни разу не скулил.

Но даже у таких титанов бывают слабости. Я присматривал за ним с февраля, и за это время мы пережили:

— ушной отит от мороси,

— падение на скользком полу после мытья лап,

— и хромоту, которая прошла через пару дней.

А в конце июля я заметил, что он странно дышит, нос стал сухим, а к миске с едой он даже не подходит. Повёз в клинику. Сказали, что в брюшной полости образование. Подозрения были самые страшные.

Две недели. Операция, капельницы, антибиотики, попона, швы. Ночами я сидел с ним, а он смотрел на меня и не отводил взгляд. Три раза я пытался скормить ему таблетки, маскируя их в куриные шарики — он выплёвывал. На четвёртый раз я завернул таблетку в шпротину из масла — и он съел. С тех пор этот метод стал нашим ритуалом.

Прошло полторы недели. Сегодня я получил анализы из Москвы. Образование оказалось не раком, а просто кистой. Просто доброкачественная штука, которую мы вырезали — и больше она никогда не вернётся.

Сейчас Арчи лежит у моих ног, иногда кряхтит во сне, иногда открывает глаза и смотрит на меня — и я вижу в них благодарность. Он стал стройнее, чем был до операции, его мышцы пришли в тонус, а хвост как у молодого пса, поднят трубой.

И знаете, я никогда раньше не писал таких историй. У меня не было собак. Я вообще не считал себя «собачником». Но когда пёс спит у твоих ног, а ты понимаешь, что он живет потому, что ты вовремя заметил, не промолчал и не испугался — это меняет всё.

Арчи — не просто пёс. Он — напоминание о том, что даже в самом нелепом, хаотичном, упёртом существе может жить любовь. И что иногда достаточно просто быть рядом.

Глава 7

Мы молчали. Линейка лежала поперёк карты, карандашная линия уходила от клиники в промзону и упиралась в кружок, обведённый дважды. Все смотрели на этот кружок, и никто не хотел говорить вслух то, что из него следовало.

Я убрал линейку и заговорил первым.

— Разбираем по фактам, — сказал я. — Сколько у нас в клинике зверей, прошедших через ту лабораторию?

— Трое, — сказала Ксюша.

— Поимённо, — велел я.

— Феликс. Паскаль. Нюша, — ответила Ксюша.

— Правильно. Сова, хамелеон и свинья, — я загнул три пальца. — Сегодня утром одного из троих подняли с места и повели через город. Значит, теперь я исхожу из того, что-то же самое может случиться с любым из оставшихся двоих, пока мне не докажут обратного.

Смолина стояла у стола, сложив руки.

— Есть возражение, — сказала она.

— Слушаю, — сказал я.

— Нюша у вас недавно. Её память самая свежая, и попала она сюда позже всех. Сова живёт здесь почти с открытия, хамелеон с весны, — она наклонилась над картой. — Если то, что мы наблюдали, работает как маяк, а зверь при этом отзывается на какую-то оставленную в нём метку, то у метки может быть срок. Тогда свежая горит ярко, а старая уже нет.

Логика была здравая, и я бы сам её выстроил, будь у меня на это лишние десять минут.

— Может быть, — сказал я. — А может быть, дело совсем в

— Эфирограф слеп, — согласилась Смолина. — Я гоняла её во всех режимах, там чисто. Приборов, которые показывают давность метки, не существует.

— Вот поэтому мы работаем от худшего, — кивнул я.

Я повернулся к Ксюше.

— Нюша с этой минуты на особом наблюдении, — сказал я. — В коридор не выходит без сопровождения. Ночует в старом стационаре, вместе со всеми. Студию на это время закрываем. Дверь стационара запирается. Из клиники вообще не выходит, даже во двор, и на крыльцо.

Свинья, до этого стоявшая у стены тихо, немедленно ожила.

— Особое наблюдение? — переспросила Нюша.

— Особое, — сказал я.

— Это статус, — она села и подобрала под себя копытца. — Особое наблюдение просто так не назначают. К нему положено сопровождение, отдельное питание и компенсация.

— Компенсация чего? — спросил я.

— Ограничения свободы передвижения! — сказала Нюша с достоинством. — Я лишаюсь прогулок. Это моральный ущерб. Яблоки. Два.

— Дам! — Любовь Степановна всплеснула руками так, что чуть не смела с полки лоток. — Дам, маленькая, всё дам, два дам, три дам, ты только не уходи больше никуда, я тебя умоляю. Я сегодня чуть не померла.

— Три, — задумчиво сказала Нюша. — Три тоже подходит.

Я посмотрел на дверь смотровой.

За ней, в коридоре, спал Пуховик. Он прошёл сегодня полгорода по следу, довёл людей до цели и после этого сдал вахту.

Ответов у него не было. Он и утром не смог мне ничего сказать.

— Ладно, — сказал я. — Пойду спрошу у того, кто мог хоть что-то почувствовать.

В старом стационаре горел дежурный свет.

Кувалда спал в дальнем углу, вытянув больную лапу вбок. Гамак у окна был пуст, сам хамелеон дремал под потолком на карнизе. С антресоли на меня посмотрел Феликс и отвернулся.

Я подошёл к коробке с Киселем.

Котёнок спал, свернувшись у грелки. За четыре дня он прибавил ещё восемьдесят граммов и стал похож на нормального полуторамесячного котёнка, разве что худого. Я приподнял край пелёнки и посмотрел на эфирограмму, снятую вечером.

Семь точек вместо одиннадцати.

Схема работала. Паразиты отваливались по графику, оболочка Ядра держалась, вес шёл вверх, температура нормальная. К концу третьего захода их вовсе не останется.

Я опустил пелёнку и повернулся к дальней стене.

«Я слушаю», — сказал Вэллор.

— Ты держал накопленное всё утро, — сказал я. — Всё это время твой канал был открыт, ты был, что называется, на приёме. Ты что-нибудь слышал?

«Что именно я должен был услышать?»

— Чужую работу, — продолжил я. — Всплеск. Толчок. Что угодно, что могло поднять свинку с места и повести через город.

Пауза вышла долгая.

«Ничего, — сказал дракон. — Ни единого колебания. Утро было тихое, Покровский, тише обычного, потому что я держал канал и слышал всё, что происходило в радиусе, который тебе лучше не знать. Собаку во дворе через два дома. Ссору на четвёртом этаже напротив. Всё».

— И ничего рядом с ней? — спросил я.

«Ничего рядом с ней».

Голос у него был глухой, и в нём стояло то, чего я раньше у этого зверя не слышал, он был виноват и не умел с этим обращаться, потому что существо с таким самомнением признавало бессилие впервые.

«И это хуже, чем если бы я услышал, — сказал Вэллор. — Если бы был всплеск, я бы знал, что это работа, и знал бы, примерно чья. А раз я ничего не услышал, значит, это лежит вне того, что я вообще способен слышать».

— Ты сам так можешь? — спросил я.

«Как?»

— Дотянуться до головы зверя через полгорода. Заставить его встать и идти по прямой, — сказал я. — Стереть ему память о дороге.

«Нет».

Ответ пришёл сразу, без раздумий.

«Я могу говорить с тем, кто рядом. Могу держать канал и вести чужую память, если зверь лежит передо мной, согласен и я его касаюсь. Через город и без согласия, нет. И в том, что я помню от предков, такого никто не делал».

— Совсем никто? — спросил я.

«Покровский, я помню очень много и очень старого. Там есть разное, включая то, что я тебе никогда не расскажу. Такого там нет».

Он помолчал.

«Это не магия, лекарь. Магию я слышу. Это что-то другое».

Я стоял посреди стационара и смотрел на коробку с грелкой.

Вот же он, лежит. Единственный известный мне вид, умеющий брать чужую голову под контроль. Его механику я знаю, потому что видел эту работу своими глазами неделю назад, взгляд в упор, физический контакт, одна вшитая команда, снимается едой и теплом.

Полтора месяца от роду, триста восемьдесят граммов, спит на грелке и во сне подёргивает лапой.

Всё, что я знаю про ментальный контроль, лежит в этой коробке и умещается в ладонь.

А то, что подняло Нюшу, не оставило ни следа на приборах, не издало ни звука для дракона и работало через стену на другой конец города.

Значит, дело не в магии, которую я умею измерять. Значит, надо работать не как врач.

Я развернулся и пошёл в ординаторскую решать вопрос как администратор.

Денисов разложил на столе бумаги в четыре стопки.

— Запросы от Комаровой, — сказал он. — Пришли за вчера и сегодня. Три штуки.

Бумаги были красивые. Гербовая печать и ссылки на статьи. Первый запрос требовал помесячную сверку отгрузок с оптовой базой за год. Второй, копии всех актов списания за два квартала. Третий, самый вежливый, просил пояснить характер деятельности учреждения в части оказания услуг животным третьей категории и приложить подтверждающие документы.

— На третий отвечаем в первую очередь, — сказал Денисов. — Он с ловушкой. Если ответить коротко, они попросят уточнить и получат право прийти повторно.

— Сколько времени займут все три? — спросил я.

— Дня четыре моей работы, — сказал он. — Я успею.

Ксюша сидела на подоконнике и слушала, по её лицу было понятно, что ей всё это неинтересно.

— Михаил Алексеевич, — не выдержала она наконец. — Ну а с адресом-то что? У нас же есть точка. У нас есть один-единственный адрес, где сошлись все четыре фильтра, и туда упирается линия, по которой она шла. Давайте сходим и посмотрим!

— Как ты это себе представляешь? — спросил я.

— Ночью, — она соскочила с подоконника. — Тихо. Просто посмотреть через забор, что там вообще, есть ли свет, ходит ли кто. Саня меня подсадит, я гляну и всё. Мы даже внутрь не полезем.

Денисов снял очки.

— Ксюша, — сказал он. — Ты понимаешь, что бывает, если вас там заметят?

— Ну прогонят, — сказала она.

— Не прогонят. Вызовут наряд, — он положил очки на стол. — Ночь,

— И что? — спросила Ксюша.

— И то, что у нас в ведомстве лежит заявление о перерегистрации на статус большой Клиники, — Денисов говорил ровно, без всякого нажима, и от этого выходило страшнее. — Когда по сотруднику учреждения приходит любой административный материал, заявка приостанавливается автоматически. Приостанавливается до выяснения, а выяснение занимает от трёх месяцев.

— Полгода, — поправил я.

— В среднем полгода, — согласился Денисов. — А теперь считаем дальше. Комарова прислала три запроса за два дня. Она держит нас на осаде и ждёт ровно одного, любого инцидента, который позволит написать в заключении слово «неблагонадёжность». После этого проверки идут одна за другой, и мы умрём от штрафов и от того, что я перестану успевать отвечать.

Ксюша молчала.

— Он прав, — сказал я. — Ночью в промзону никто не ходит. Мы туда пойдём, но пойдём подготовленными и не так.

— А когда? — спросила Ксюша.

— Когда я буду знать, что там внутри, и когда это перестанет быть прогулкой через забор.

Я сел и продиктовал то, ради чего пришёл.

— Регламент на ближайшие дни. Парадная и служебная двери всё время на ключ, на два оборота, защёлки мало. Днём тоже.

— Клиенты, — сказала Ксюша.

— Клиенты звонят в звонок, ты открываешь и за ними запираешь. Ты старшая по режиму, с тебя и спрошу.

— Поняла, — сказала Ксюша.

— Дальше, — продолжил я. — Ни один говорящий не остаётся в помещении один. Ни на минуту. Феликс, Паскаль, Нюша, всегда с кем-то из людей в поле зрения.

С антресоли в коридоре донеслось хлопанье крыльев, Феликс влетел в ординаторскую.

Выглядел он плохо. Перья на груди лежали неровно, он их не приглаживал. Комендант не приглаживает перья только в двух случаях, и второй я видел на прошлой неделе.

Он сел на край стола и выпрямился.

— Товарищ Покровский, — сказал он. — Прошу вас о следующем.

— Слушаю, — сказал я.

— Прошу запирать меня на ночь в стационаре, — он чеканил слова, и голос у него держался только за счёт этого чеканья. — Дверь на ключ, ключ мне не выдавать ни при каких обстоятельствах. При любых моих просьбах и ссылках на устав, не выдавать. Особо подчёркиваю, даже если я буду настаивать.

В ординаторской стало тихо.

— Ты боишься, что если позовут, ты не удержишься, — сказал я.

— Так точно, — ответил он.

— И что попросишь ключ, — сказал я.

— Я не знаю, что я сделаю, — сказал Феликс. — Свинья, судя по докладу, шла на человека и продолжала идти. Я не свинья, я птица, у меня есть клюв и когти, и я вешу килограмм. Если я в таком состоянии окажусь у запертой двери рядом с Ксенией, я не могу гарантировать…

Он оборвал фразу и уставился в стол.

— Стационар запирается на ночь в любом случае, — сказал я. — Там будут Нюша, Паскаль, Кисель и Кувалда, и там же будет Пуховик. Тебя я туда не отправлю.

Феликс поднял голову.

— Ты спишь в холле, — сказал я. — На спинке стула у стойки, на виду. Свет дежурный, Саня на диване в шести шагах, я в ординаторской с открытой дверью. Если с тобой что-то начнёт происходить, кто-нибудь из нас это увидит, а из-за запертой двери мы не увидим ничего.

— А хамелеон? — спросил Феликс.

— Хамелеон ночует с тобой, в холле. Двое говорящих на виду лучше, чем двое за запертой дверью.

Он молчал.

Для коменданта это было понижением. Место на антресоли он выбирал сам, обстукивая стену клювом, и спускаться оттуда в холл, на общее обозрение, под дежурную лампу, для него означало примерно то же, что для человека, спать в коридоре у всех на проходе.

— Разумно, — сказал Феликс. — Принято.

Он полетел в холл занимать позицию, хотя до ночи оставалось ещё часа четыре.

* * *

Во дворе было холодно, фонарь над крыльцом горел через раз.

Саня выгуливал Кувалду, на коротком поводке, как ему велели, шагом, по кругу, вдоль стены и обратно.

Пёс шёл на трёх лапах.

Правую заднюю он нёс, едва касаясь земли пальцами, и на каждом повороте приседал на левую, компенсируя. За сутки на препаратах отёк в суставе спал, температура упала на градус с лишним, и утром он впервые за двое суток поел сам, но лапу так и не ставил.

На четвёртом круге Кувалда остановился.

Он постоял, перенёс вес назад, примерился и опустил правую заднюю на асфальт.

Целиком. Всей стопой.

Саня застыл с поводком в руке и перестал дышать.

Пёс сделал шаг. Потом второй. Третий и четвёртый, ровных, с нормальной опорой на все четыре, и только после этого снова присел на правую и остановился.

— Ты наступил, — сказал Саня шёпотом. — Ты наступил, слышь? Сам!

Кувалда посмотрел на него.

— Ты вообще красавчик, братан, — Саня присел рядом с ним на корточки и почесал его за целым ухом. — Ты понял, что сделал, нет? Четыре шага. Я считал. Я доку скажу, он такое любит, ему цифры давай.

Дверь клиники открылась, и на крыльцо вышла Ксюша.

Она была в кофте, накинутой поверх халата, и куталась в неё, обхватив себя руками. Постояла на верхней ступеньке, глядя во двор.

— Ксюх! — Саня поднялся. — Ксюх, иди сюда, он лапу поставил! Сам поставил, четыре шага сделал, я не вру!

— Молодец, — улыбнулась Ксюша.

Она не посмотрела на собаку.

Она смотрела на Саню, и смотрела так, как смотрят, когда решение принято заранее и осталось только произнести.

— У тебя скула синяя, — сказала она.

— Ну упал я, — ответил Саня.

— Джинсы были в грязи по колено. Куртка в глине. Ты вчера пришёл в два часа ночи, и тебя не было двенадцать часов, — она говорила ровно, перечисляя, будто зачитывала лист наблюдений. — Ты рассказал всем про яму. Про корешей, про то, как ты орал, про бой, про то, как они убежали.

— Так и было, — сказал он.

— Я знаю, что так и было, — Ксюша спустилась на одну ступеньку. — Только ты пропустил кусок. Между «они убежали через гаражи» и «собаку мне отдали». Ты про всё говорил подробно, а тут перескочил.

Саня открыл рот.

— Да там неинтересно, Ксюх, — сказал он. — Постояли, поговорили, я попросил, они отдали. Скучное всё.

— Скучное, — повторила Ксюша.

— Ну да, — сказал Саня.

Ксюша молчала какое-то время.

— Я пропуск слышу, Саня, — сказала она. — Я целый день сидела и слушала твоё молчание в телефоне. Так что не надо мне про скучное.

Она поправила кофту на плечах.

— Не хочешь, не говори, — сказала она. — Это твоё дело. Я сама спрашивать не буду.

И развернулась к

Саня стоял внизу, у крыльца, с поводком в левой руке.

Правая была в кармане куртки, где во внутреннем шве, лежал маленький свёрток из лавки, который он таскал с собой вторые сутки. Пальцы сжались на нём.

Он открыл рот.

— Ксюх, — сказал он.

— Что? — спросила она.

Она остановилась в дверях, спиной, положив ладонь на косяк.

Саня посмотрел на её спину, на дверь, на собственный кулак в кармане.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной, — ответила она.

Дверь закрылась.

Глава 8

Я стоял в тамбуре с бумагами в руках и придержал эту дверь, потому что Ксюша чуть не снесла меня ею с крыльца.

— Ой. Извините, — сказала Ксюша.

— Ничего, — ответил я.

Она прошла мимо, и я вышел на крыльцо.

Финал разговора я слышал целиком, потому что вышел в тамбур с папкой ровно на середине. Уходить обратно было поздно, а выходить во двор, значило прервать.

Саня стоял внизу и на моё появление даже не удивился.

Кувалда посмотрел на меня, тяжело вздохнул и лёг на асфальт, вытянув больную лапу.

— Он лапу поставил, — сказал Саня. — Четыре шага. Полная опора, я смотрел.

— Хорошо, — кивнул я. — Значит, отёк ушёл. Завтра увеличим прогулку до семи минут, но бегать всё равно нельзя.

— Понял, — сказал Саня.

Я спустился и встал рядом.

— Теперь про долг, — сказал я.

Саня дёрнулся.

— Не начинай, — сказал я раньше него. — Я сейчас скажу, а ты слушай. Бойцовых псов на промзоне никто никому не отдаёт просто так, даже покалеченных. Их забивают или продают, а постороннему человеку в руки с цепью не вручают. Тебе вручили.

Он молчал.

— Дальше, — продолжил я. — На стрелке сорвался банк. Те, кто ставил, убежали. Значит, разница осталась висеть, а висеть ей больше не на ком, потому что из всех, кто пришёл с той стороны, на площадке остался ровно один человек, — я посмотрел на него. — Двенадцать часов, Саня. Из них полтора часа между гаражами и клиникой, о которых ты никому не рассказал. Что ты им подписал?

— Ничего я не подписывал, — Саня ковырнул асфальт носком кроссовка. — У них не подписывают. У них тетрадка.

И дальше он всё выложил.

Бытовку с обогревателем на одной спирали. Человека лет сорока с обычным лицом и тетрадью в клетку. Как ему объяснили расклад по столбикам, спокойно, без угроз. Сумму. Рассрочку с первым платежом через две недели. Как он попросил собаку и как ему её отдали за ноль, потому что дохлятина.

И последнюю фразу, сказанную на прощание.

— «Платишь по графику, живёшь спокойно», — повторил Саня. — И это. «Я знаю, где ты работаешь».

Я стоял и считал деньги. Конверт Дронова Люба оприходовала в кассу как оплату консультации сторонней организации, и из него уже ушли Алишер, пошлины и препараты Киселя. Трогать эти деньги нельзя, любой расход из кассы попадает в книгу, ее через месяц придёт смотреть Комарова, и объяснять ей строку на такую сумму я никак не смогу.

Значит, свои.

У меня оставалось отложенное с частных вызовов, и после этого разговора оно должно было закончиться.

— Сумму назови ещё раз, — попросил я.

Он назвал.

— Хорошо, — сказал я. — Слушай решение. Долг закрывается одним платежом, целиком, в ближайшие дни. Не в рассрочку.

— Мих… — сказал он.

— Помолчи, — перебил его я. — Рассрочка означает, что человек с тетрадкой полгода помнит адрес клиники и имеет повод приходить. Мне не нужен повод, мне нужно, чтобы этот адрес у него из головы вылетел. Закрытый долг забывается быстро. Открытый висит годами и всё это время работает поводом.

Саня переступил с ноги на ногу.

— Плачу я, — сказал я. — Лично я, из своих, мимо клиники и мимо кассы. В бухгалтерию это не пойдёт и в книге не появится. Ты отдаёшь мне частями из зарплаты, сколько сможешь, я буду сам записывать, и это между нами двоими.

— Да я… — не успел договорить Саня.

— И условие, — сказал я. — Если к тебе на улице подойдёт кто-нибудь из них, хоть один раз, хоть просто поздороваться, — ты говоришь мне в тот же день. Не через неделю, не после того, как разберёшься сам. В тот же день. Понял?

— Понял, — сказал Саня. — Мих, слушай. Я ж не для того рассказывал, чтоб ты…

— Я знаю, для чего ты говорил, — сказал я. — Ты вообще рассказывать не собирался.

Он засопел.

— Они бы его там бросили, — сказал он наконец, глядя на лежащего Кувалду. — Утром бы утилизировали, так и сказали. А я… ну не мог я, Мих. Он же живой.

— Знаю, — сказал я.

Мы постояли молча.

— А кому ты… — Саня замялся. — Ну, расскажешь?

— Никому, — сказал я.

— А Ксюхе? — спросил Саня.

— Ксюша при этом разговоре не была, — сказал я. — Но она умная и она уже всё поняла, кроме подробностей. Их от меня она не получит.

Он кивнул.

— Веди зверя в тепло, — сказал я. — Холодно, а у него сустав.

Олеся приехала в восьмом часу с двумя пакетами контейнеров.

В холле немедленно запахло домом. Гречка с мясом и какая-то запеканка, всё это в контейнерах с крышками разного цвета, потому что подбирать их одинаковыми у нас никогда не получалось.

— Ешьте, — велела она, расставляя на стойке. — Все ешьте. Я знаю, что вы тут с утра голодные.

Спорить с ней в такие моменты бесполезно, поэтому мы ели.

— Марина настил приняла, — сообщила Олеся, разливая чай. — Вчера вечером ходила, топала по нему каблуком по всей длине, я думала, доски проломит.

— И как? — спросил я.

— «Нормально сделано, пусть работает». Это высшая похвала, — сказала Олеся. — Она так про своего повара за четыре года один раз сказала.

Саня выпрямился над контейнером.

— Правда? — спросил он.

— Правда. Придралась только к одному, — Олеся сделала паузу. — К порогу. Он у тебя вышел на два сантиметра выше пола, и она сказала, что за такой порог официантка с подносом зацепится один раз, а потом счёт за посуду тебе выставят.

— Она права, — сказал Саня, помрачнев. — Я его завтра сниму и переберу.

— Она так и знала, что ты это скажешь, — ответила Олеся. — Просила передать, чтобы приходил в среду, у неё как раз тихий день.

Про лежанку с золотой вышивкой Олеся не сказала ни слова, потому что та лежала в новой пет-зоне на почётном месте, и половина завсегдатаев уже успела поспорить у стойки, правильно ли на ней написано.

Вечерняя работа шла вокруг нас.

Смолина набирала шприц для Киселя, второй заход по схеме. Денисов менял повязку Дизелю в палате, и оттуда доносилось глухое ворчание, потому что пёс с

— Кирилл, дай сюда, — сказала Смолина, проходя мимо с лотком.

Ворчание прекратилось.

Через открытую дверь я увидел, как шестьдесят килограммов боевой собаки укладывает морду на кушетку и подаёт ей переднюю лапу добровольно, сам, без всякой просьбы.

— Он вас боится, что ли? — спросил Денисов.

— Он у меня дома жил, — сказала Смолина. — Он знает, что торговаться со мной бесполезно.

Из угла холла выбрался Рогалик.

Грелень выкатился на середину, остановился и повёл головой из стороны в сторону, как поворачивают антенну. Постоял. Потом двинулся прямиком через весь холл к столу, за которым Денисов, вернувшись из палаты, разложил перед собой распечатку сроков ответа на запросы Комаровой и зубрил их вслух, водя пальцем.

Рогалик дошёл до его ботинок и лёг на них сверху.

Всем весом, поперёк обеих, придавив к полу и включив урчание на средних оборотах.

— Это что? — спросил Денисов.

— Это диагноз, — сказал я.

— Я не напряжён, — ответил он.

— Кирилл, у тебя третий срок подряд читается вслух, — сказал я. — На «десять рабочих дней» ты повысил голос.

Денисов посмотрел вниз, на меховой батон, лежащий на его ботинках. Попробовал подвинуть ногу. Батон переехал вместе с ногой и лёг обратно.

— Ладно, — сказал Денисов и вернулся к распечатке, продолжая читать вслух, только тише.

Телефон зазвонил в половине девятого.

Номер был незнакомый, городской.

— Михаил Алексеевич? — сказал в трубке знакомый голос, и заикание в нём слышалось отчётливо. — Это Г-гадицкий. Вениамин. Простите ради бога, что так поздно, я знаю, что поздно, но Владимир Константинович велел позвонить лично и я не мог раньше, у нас вечерние замеры…

— Веня. Спокойно, — сказал я. — Что с пациенткой?

— Всё хорошо! — выпалил он. — Показатели ровные весь день, температура норма, оба доступа сухие. Ела сама, дважды, второй раз с руки Владимира Константиновича. По петле изменений нет.

— Дренаж? — спросил я.

— Владимир Константинович снял в шесть вечера, — сказал он. — Сказал, вы разрешили, если отделяемого не будет.

— Правильно сделал, — сказал я.

— И ещё, — Веня набрал воздуха. — Он просил напомнить, завтра в десять.

— Буду, — сказал я.

— Я записал в ленту, что напомнил, — сообщил Веня. — Он велел записать, что напомнил, потому что вы вчера уехали и он не был уверен…

— Веня, — сказал я.

— Да? — ответил он.

— Спасибо, что позвонил, — сказал я.

В трубке помолчали.

— Да не за что, — сказал Веня и отключился.

Смолина ушла в начале десятого, поставив Киселю второй заход и записав время в карту. Денисов собрал распечатку со сроками, сложил её в папку и забрал с собой, потому что собирался дописывать ответ дома.

— Первый вариант привезу к обеду, — сказал он от двери. — Если ночью что, звоните, я на телефоне.

Я доел, отодвинул контейнер и объявил решение, которое принял ещё в смотровой, над картой.

— Я ночую здесь, — заявил я.

Олеся посмотрела на меня и ничего не сказала. Она давно научилась различать, когда я говорю «останусь на пару часов» и когда объявляю.

— Если это повторится, — начал я, — то хочу видеть, как. Своими глазами, с первой секунды: как зверь встаёт с места и что он при этом делает.

— Я с тобой, шеф, — сказал Саня.

— Я его не оставлю, — сказала Ксюша.

Они посмотрели друг на друга через стойку, и оба одинаково быстро отвели глаза.

Олеся собрала пустые контейнеры в пакет.

Уходя, она задержалась у двери и оглянулась на Саню, который в этот момент прилаживал вторую подушку на диван в холле. Взгляд у неё был тёплый и всё понимающий, и я, честно говоря, не знаю, что именно ей успела сказать Ксюша и в каких выражениях, но, судя по этому взгляду, сказано было достаточно, чтобы Олеся считала Саню пострадавшим за хорошее дело.

— Не геройствуйте тут, — сказала она мне на прощание.

Стационар мы заперли в половине одиннадцатого.

Нюша получила два яблока авансом, кроме того возмутилась, что подстилку ей перенесли из студии в общий угол, и через десять минут заснула. Кисель спал в коробке. Кувалда лёг в дальнем углу и вытянул лапу, а Пуховик лёг в двух метрах от него, мордой к двери.

Паскаль переехал в холл и устроился на верхней полке у стойки, откуда долго и обиженно комментировал переселение, пока Ксюша не принесла ему грелку.

Ключ Ксюша убрала в карман халата и застегнула карман на пуговицу.

Верхний свет мы погасили в одиннадцать.

* * *

В холле горела одна лампа, дежурная, над стойкой.

Феликс сидел на спинке стула, поставленного посреди прохода так, чтобы его было видно от дивана, и из коридора старого крыла, и от двери в новое. Место ему указали, и он на нём сидел.

Спать он не собирался.

Комендант работал. Он считал вдохи спящего на диване Александра. Двенадцать в минуту, ровно, с небольшой задержкой на выдохе, как у всех, кто засыпает вымотанным.

Слушал ординаторскую. Там, за открытой дверью, спал главный врач, и дыхание у него было реже. В час ночи он перевернулся на другой бок и не проснулся.

Затем проверил верхнюю полку у стойки. Хамелеон лежал на грелке, свесив хвост, и дышал ровно.

Проверил стационар. Из-за запертой двери шло сопение свиньи, собаки и ровное дыхание барса, который спал так, как спят часовые, тремя четвертями.

Сосчитал часы. Час двадцать. Час сорок. Два ноль пять.

К двум часам ночи Феликс поймал себя на том, что уже трижды за смену проверил, крепко ли держится ключ в кармане халата, висящего на вешалке в двух метрах от стойки.

Ключ был не тот. Ключ от стационара Ксения унесла с собой. На вешалке висел запасной от служебного входа.

Феликс отвернулся от вешалки и стал смотреть в противоположную стену.

В два часа семнадцать минут у стойки раздался шорох.

Комендант развернул голову.

Шорох повторился, коготки по дереву, мягкий стук об пол, шелест по линолеуму. Хамелеон сошёл с грелки, спустился по ножке стойки и вышел на освещённую полосу пола.

Он не маскировался. Он шёл ядовито-зелёным пятном по серому линолеуму, ярче, чем когда бы то ни было за всё время, что Феликс его знал, и оттенка вовсе не менял.

Гребень лежал ровно. Хвост не сворачивался. Глаза, которые у него обычно вертятся независимо и без остановки, смотрели вперёд оба сразу.

Шаг был ровный.

Хамелеон шёл через холл к двери служебного входа, по прямой, наискось через всё помещение, и на пути у него стояла ножка стола, которую он обошёл и вернулся на ту же линию.

— Единица Хамелеон, — позвал Феликс.

Шёпотом, но

— Стой, — сказал Феликс. — Отвечай по форме.

Паскаль шёл.

Он не повернул головы, не дрогнул хвостом и не сменил темпа. Он дошёл до двери служебного входа, упёрся носом в нижний край и начал перебирать лапами на месте, скребя коготками по линолеуму, ровно с тем же усилием, с каким шёл.

Скрип. Скрип.

Феликс расправил когти на спинке стула.

Он мог сбить его с ног одним заходом. Прижать к полу, накрыть крыльями и держать сколько понадобится, потому что сова против хамелеона, это даже не драка, это операция на две секунды.

Затем вспомнил, чем в этом доме заканчивались его самостоятельные решения, как вчера доложил на утренней поверке об отсутствии единицы, потому что ночного обхода не проводил.

Комендант снялся со спинки стула бесшумно, в два взмаха пересёк холл, влетел в открытую дверь ординаторской и приземлился спящему человеку на грудь.

— Тревога, — закричал Феликс. — Зафиксирован эпизод номер два.

* * *

Проснулся я от веса на грудной клетке и от слова «тревога».

— Где? — спросил я.

— Служебный вход, — ответил Феликс. — Единица Хамелеон, состояние аналогичное вчерашнему у единицы Свинья. На команды не реагирует.

Я скинул плед и поторопился к двери.

Паскаль стоял, упёршись носом в нижний край двери, и перебирал лапами. Коготки скребли по линолеуму с сухим отчётливым звуком, одинаковым по частоте, без ускорений и пауз.

Я присел на корточки сбоку от него, не заслоняя дверь.

— Паскаль, — позвал я.

Ничего.

Я протянул руку и положил ладонь ему на спину. Тело было тёплое, мышцы работали, дыхание частое, ровное. Я подвинул его на пять сантиметров вбок.

Он вернулся на прежнее место и продолжил.

С дивана вскочил Саня, натягивая футболку. Следом из старого крыла появилась Ксюша, в халате поверх домашнего, с ключом от стационара в руке.

— Он что… — начала Ксюша.

— Тише, — сказал я.

Я смотрел на этот скрежет и думал.

Мы можем его сейчас запереть. Взять на руки, унести в стационар, посадить в переноску и держать до утра, а он будет перебирать лапами в переноске, пока не сотрёт когти.

К утру он придёт в себя, скажет «а где это я», и мы будем знать ровно столько же, сколько знаем сейчас, то есть ничего.

За неделю у нас два эпизода. Оба мы наблюдали в конце, когда всё уже произошло.

Я встал и снял с крючка ключ.

— Михаил Алексеевич, — сказала Ксюша. — Вы что делаете?

— Открываю дверь, — сказал я.

— Кирилл сказал, что нам нельзя… — она сглотнула. — Ночью, по городу. Если нас увидят с барсом и с ним, если кто-нибудь вызовет…

— Кирилл прав по всем пунктам, — сказал я. — И риск я понимаю лучше вас двоих, потому что вчера сам его объяснял.

Ключ вошёл в замок.

— Но если мы его сейчас остановим, мы останемся полуслепыми, — сказал я. — У нас будет два эпизода, мало наблюдений и вопрос «что дальше». А если пойдём, у нас будет точный маршрут. Который повторили двое. Будем уверены, что Нюша шла не хаотично.

— А если он идёт туда же, куда Нюша? — спросила Ксюша.

— Значит, узнаем точку наверняка, — я повернул ключ. — Одевайтесь. Куртки и заряженные телефоны. Саня, поводок и переноску не берём, берём полотенце.

— Зачем полотенце? — спросил Саня.

— Чтобы завернуть, когда очнётся, — сказал я.

Часы над стойкой показывали двадцать минут третьего.

В десять утра меня ждали в закрытом крыле, у пациентки, у которой шли третьи сутки после каскада, и человек, который отпустил меня вчера одним кивком, ни о чём не спросив. Через семь часов мне предстояло встать к её боксу и работать целиком. Вполсилы Дронов увидит с первого движения, он это уже показал.

Я повесил это на себя вместе с курткой и открыл дверь наружу.

Паскаль перешагнул порог, спустился со ступеньки и пошёл через двор ровным шагом, ядовито-зелёный на сером асфальте, ни на градус не меняя оттенка.

Пуховик догнал нас у выхода со двора.

Как он вышел из запертого стационара, я спросил у Ксюши позже, и ответ был простой, она сама отперла ему дверь, потому что барс сидел перед ней и ждал.

Дальше барс сделал то, чего я ему не приказывал.

Он обогнал хамелеона, пошёл рядом и прижался к нему боком, вплотную, подстроив шаг. Ровно между Паскалем и краем тротуара. На первом же бордюре стало ясно зачем, хамелеон шёл, не разбирая дороги, и уткнулся бы в камень, а барс, чуть довернув корпусом, вывел его на пандус.

Живой щит от углов и ям.

Так мы и пошли.

Впереди ярко-зелёное пятно. Вплотную к нему снежный барс четвёртого уровня, светлый в темноте, как фонарь. Дальше я, за мной Саня с полотенцем через плечо и Ксюша с телефоном в руке.

Ночной Петербург в третьем часу.

Улица была пустая, но пустая по-городскому, где-то ехала машина, у перекрёстка стояло такси с включёнными габаритами, в окне на втором этаже горел свет и виднелся человек с чайником.

Я шёл и думал о том, что прячу нелегалов.

Прячу сову, которая не разговаривает при посторонних, и хамелеона, который умеет исчезать на любой поверхности. Вдобавок держу дракона за фальшстеной и слушаю, как он вздыхает.

И вот я иду по открытой улице ночного города с ярко-зелёным хамелеоном без чипа и со снежным барсом, и любой человек с телефоном в руках может снять это на видео.

Мы прошли квартал. Потом второй.

Паскаль шёл ровно, никуда не сворачивая, обходя препятствия по минимуму и возвращаясь на свою линию. На перекрёстке он вышел на проезжую часть, не глядя, Пуховик придержал его боком, а Саня встал посреди дороги с поднятой рукой, хотя машин не было.

На третьем квартале Ксюша резко остановилась.

Она смотрела в телефон, на карту, и лицо у неё в свете экрана было белое.

— Михаил Алексеевич, — сказала она.

— Что? — спросил я.

— Посмотрите, — она развернула телефон ко мне. — Мы идём не туда.

Я взял телефон.

На экране была карта с нашей синей точкой и с проложенным вручную следом, который она отмечала на ходу. Три квартала от клиники, забирая к северу.

Промзона с товарной веткой, куда шла Нюша, находилась у нас за спиной. Мы уходили от неё, и уходили уже минут двадцать.

Я поднял голову и огляделся.

Река была слева. Мост, который я знал по звуку трамвая, остался позади. Направление читалось однозначно, и оно не имело к утреннему маршруту никакого отношения.

— Ты права, — сказал я. — Район другой. Идём в противоположную сторону.

— Тогда что это значит? — голос у Ксюши поднялся. — Их зовут

Впереди, метрах в десяти, ярко-зелёное пятно шло по тротуару ровным шагом, прижавшись боком к снежному барсу.

— Идём за ним, — сказал я.

Глава 9

Мы пятнадцатую минуту шли за хамелеоном.

Ксюша держала телефон перед собой и подсвечивала экраном асфальт. На карте тянулась линия, которую она отмечала на ходу, и она была прямая.

— Он не сворачивает, — доложила Ксюша. — Вообще. Я третий раз перепроверяю.

— И вектор не тот, — сказал я.

Промзона, куда шла Нюша, лежала совсем в другой стороне.

Я посмотрел на часы.

Третий час ночи. В десять утра мне надо стоять у бокса в закрытом крыле и работать, потому что там третьи сутки после каскада и человек за стеклом, который видит работу вполсилы с первого движения.

А мне предстоят сутки почти без сна.

— Смотрите, что у нас складывается, — сказал я вслух. — Зов взял Нюшу. Сегодня взял Паскаля. Общее у них одно.

— Они говорят, — сказала Ксюша.

— Именно, — подтвердил я. — Феликс, Паскаль, Нюша, трое из лаборатории, и все трое разговаривают человеческой речью. Двоих уже подняли.

— Значит, версия держится, — сказала Ксюша.

— Пока держится, — поправил я.

Саня всё это время смотрел вперёд, в темноту, и молчал.

— Мих, — сказал он наконец. — А Феликс там сейчас один.

Я не ответил.

— Он один в холле, — сказал Саня. — Мы все ушли, стационар заперт. Если его тоже накроет, он же со стула снимется и пойдёт, а дверь запертая.

— Знаю, — сказал я.

— И что тогда? — спросил он.

— Тогда он будет скрестись в дверь, пока мы не вернёмся, — сказал я. — Так же, как этот.

Говорить остальное я не стал, потому что это было хуже и Саня уже посчитал сам. Сова весом с хорошую кошку, с клювом и когтями, запертая в помещении, где, кроме неё, никого нет может наделать глупостей.

Пуховик всё это время шёл вплотную к Паскалю, левым боком, подстраивая шаг под чужой темп.

На выходе из очередного двора барс вдруг ударил хамелеона лапой.

Ударил жёстко, наотмашь, отбросив его на полметра к стене, и сам встал поперёк прохода, перекрыв нас всех разом.

Из арки, без фар, вылетело такси.

Оно проехало в двух метрах, водитель, кажется, нас вообще не увидел. Звук мотора я услышал уже после того, как машина проехала.

Паскаль поднялся с асфальта, потоптался на месте и снова пошёл, ровным шагом, в том же направлении, будто ничего не произошло.

— Он даже не заметил, что его сбили, — заметила Ксюша шёпотом.

— Он ничего не замечает, — сказал я. — Пуховик, молодец.

Барс пошёл дальше, ещё плотнее прижавшись к хамелеону.

Дома вокруг нас редели. Пятиэтажки кончились, началась низкая застройка с гаражами, и она тоже кончилась.

Впереди лежал пустырь.

Паскаль дошёл до середины пустого пятачка и остановился.

Просто встал посреди утоптанной земли с остатками асфальта, между кучей битого кирпича и бетонной плитой, лежащей на боку. Ни забора вокруг, ни здания, ни ворот. Пустое место, каких в городе сотни.

Лапы перестали скрести.

— Не подходим, — сказал я тихо. — Ксюша, свети мимо, не в морду.

Цвет пошёл через некоторое время.

Сначала пятнами, серое проступило на боках и на спине, ядовитая зелень отступила к хвосту и погасла. Через полминуты на земле сидел обычный хамелеон бурого цвета, ровно под грунт, и различал его я только потому, что знал, где искать.

Глаза у него расклеились.

Правый пошёл вбок и вверх, левый остался на месте, дальше оба закрутились каждый по-своему, как им и полагается.

— Так, — сказал Паскаль.

Голос у него был хриплый.

— Так, — повторил он и завертел глазами быстрее. — Стоп. Это где я?

— Пустырь, — сказал я. — Ты дошёл сюда сам, ногами.

— Я лежал на грелке, — сказал Паскаль. — Ксения принесла мне грелку. Я лёг. И вот.

— Между грелкой и этим местом ты помнишь что-нибудь? — спросил я.

— Ничего, — ответил он.

Паскаль постоял, оглядывая пустырь обоими глазами сразу, и я видел, как под этой бурой шкурой поднимается паника.

Потом он с ней справился тем единственным способом, каким умеет.

— Значит, так, — сказал Паскаль. — Прецедент имеется. Свинья прошла полгорода и получила яблоки. Два. С учётом морального ущерба.

— Три, — хмыкнул я.

— Тем более три! — Хамелеон развернулся ко мне корпусом. — А я, между прочим, шёл дальше по времени и в худших условиях, ночью. Я требую эклеры.

— Один эклер в неделю, — напомнил я. — Норма не меняется. У тебя поджелудочная после лукума, ты забыл, а я нет.

— Это форс-мажор! — сказал Паскаль. — При форс-мажоре считают по двойному тарифу!

— Один в неделю, — повторил я.

— Полтора, — сказал он.

— Один, и разговор закрыт, — отрезал я.

Саня подошёл, присел рядом на корточки и развернул полотенце.

— Иди сюда, — позвал он.

Паскаля трясло. Мелко, по всему телу, той дрожью, которая идёт от холода и от перегрузки одновременно, торговался он с этой дрожью, потому что молчать ему было страшнее.

Саня взял его в полотенце и завернул, оставив голову снаружи.

— Свети на лапы, — сказал я Ксюше.

Она посветила.

Когти на передних были стёсаны, все четыре, до мягкого. С задними было хуже, там сошёл край рогового слоя, и на одном пальце выступила кровь.

Похожее я видел двое суток назад на копытцах Нюши.

— Он тоже упирался, как и Нюша, — сказала Ксюша. — В дверь. Оттого и больше повреждений.

— Он упирался в дверь дома, а стёр когти на дороге, — объяснил я. — Асфальт.

Я выпрямился и огляделся.

Пустырь как пустырь. Битый кирпич и плита, по краю кусты, за кустами глухая стена склада без окон.

Здесь ничего не было.

Нюша дошла до промзоны, где стоит здание с подвалом и товарной веткой в ста двадцати метрах, и это хотя бы объясняло, куда её вели. Здесь объяснять было нечего.

Пуховик тем временем работал. Барс отошёл от нас метров на десять и ходил кругами, опустив голову и втягивая носом воздух, круги были неровные, потому что он то возвращался, то заходил шире.

Потом он встал. Резко, на всех четырёх, развернувшись мордой в темноту за плитой, и стоял так, как стоит зверь, который уже всё понял и ждёт подтверждения.

— Тихо, — велел я.

Из темноты вышел зверь. С дальнего края пустыря, из-за кустов, и остановился в пятнадцати метрах от нас.

Размером он был с крупного мейн-куна, но сложен иначе, приземистый, широкий, с короткими лапами и тяжёлым задом. Шерсти на спине у него не было. Сверху лежал плотный слой чего-то похожего на серо-зелёный, свалявшийся в жгуты мох, с проплешинами до

От него шёл запах, который я почувствовал с пятнадцати метров, потому что ветер дул в нашу сторону.

Зверь стоял, не глядя ни на кого. Потом моргнул, повёл головой, и я понял, что он приходит в себя ровно так же, как Паскаль.

А потом он нас увидел.

Он развернулся и ушёл под плиту боком, задом вперёд, вжавшись в землю, забился в щель между плитой и грунтом так глубоко, что фонарь доставал только до его морды.

— Ой, — увидела его Ксюша.

Она отдала мне телефон, обошла плиту по дуге и села на корточки перед щелью, не глядя внутрь.

— Ну привет, — сказала Ксюша.

Тем самым голосом с придыханиями, которым она вытаскивала Кувалду из угла на второй день и которым в этой клинике засыпает всё живое.

— Ты чего туда залез? — спросила Ксюша. — Там же холодно. Там сыро вообще и кирпичи.

Из-под плиты не доносилось ни звука.

— Ты не бойся, — улыбнулась она. — Мы вообще не за тобой пришли, мы своего искали. Вон он, в полотенце сидит, зелёный такой был, а теперь коричневый.

— Я не коричневый, — сказал Паскаль из полотенца. — Я цвета грунта.

— Он цвета грунта, — согласилась Ксюша. — А тебя как звать?

Тишина.

Она сидела перед плитой минут десять, и все время я считал.

Паскаля трясло в полотенце, до утреннего осмотра в закрытом крыле оставалось меньше семи часов, и торопить её было нельзя, потому что зверь под плитой выходил ровно на её голос.

Руки в щель она не совала, внутрь не заглядывала. Она рассказала ему про Киселя, про Кувалду, у которого болит нога и который вчера прошёл четыре шага, про то, что в клинике тепло и есть грелки, и что их хватает на всех, а если не хватит, то Саня принесёт ещё.

Потом под плитой зашуршало.

Он медленно вышел сам, сначала морда, потом плечи. Встал перед Ксюшей, не поднимая головы.

— Вот и умница, — сказала Ксюша.

Мы с Саней стояли не шевелясь.

— Он сейчас скажет что-нибудь? — шёпотом спросил Саня.

За последние месяцы этот человек привык, что звери разговаривают. У него на глазах говорили сова, свинья и хамелеон, и он давно перестал этому удивляться.

— Как тебя зовут? — спросила Ксюша.

Зверь молчал.

— Ну хоть что-нибудь скажи, — попросила она. — Мы тебя не обидим.

Он молчал.

Я присел на корточки в трёх шагах и открылся.

Волна пришла сразу, и была она такой плотной, что я прикрыл глаза.

Слов в ней не было. Шла тяжёлая телесная эмоция, её было столько сразу, что первое время я просто держал.

«Простите…. Я не хотел…. не хотел….»

За то, что вышел и помешал. За то, что от него плохо пахнет, и это стояло отдельным пластом, сильнее всего остального. За то, что нам пришлось прийти сюда ночью из-за него.

Я в это время считал, и то, что у меня выходило, мне не нравилось.

Второй зверь пришёл на ту же точку, той же ночью, тем же ровным шагом, и вышел из этого состояния в ту же минуту, что и Паскаль.

И он не разговаривает.

Значит, речь ни при чём и версия, которую я выстроил и, только что рассыпалась целиком, и на её месте ничего не осталось.

Я снял куртку.

— Саня, полотенце занято, поэтому берём так, — указал я. — Аккуратно, за спину не хватать, там кожа воспалённая, я вижу отсюда.

— А он даст? — ответил он.

— Он даст, — сказал я. — Он всё даст, в этом и беда.

Зверь дал завернуть себя в куртку.

— Возвращаемся, — сказал я.

* * *

В холле было пусто.

Феликс сидел на спинке стула, поставленного посреди прохода. Верхняя полка у стойки была пустая, на ней осталась остывшая грелка. Дверь ординаторской стояла открытой, и там тоже никого.

Связи у коменданта не было.

Телефон, по которому в этой клинике идёт связь, ушёл вместе с Ксенией. Второй ушёл с Александром. Стационар был заперт, ключ уехал в кармане халата. А ошейники с радиоуправлением разрядились, да и вообще не действовали на большом расстоянии.

Комендант остался при исполнении и без единого канала.

Хуже этого он за всю службу ничего не переживал, потому что должность его существует ради доклада, а докладывать было некому.

За запертой дверью стационара завозились.

— Феликс! — позвала Нюша через дверь. — Феликс, ты там?

— Здесь, — ответил комендант.

— А они где? — спросила Нюша.

— Личный состав в количестве трёх человек убыл в город в сопровождении единицы Барс и единицы Хамелеон, — сказал Феликс. — В два часа двадцать одну минуту.

— А зачем? — спросила она.

— Единица Хамелеон подверглась воздействию, аналогичному тому, которому подверглась ты, — сказал Феликс. — Личный состав принял решение следовать за ней.

За дверью стало тихо.

— Как я? — спросила Нюша.

— Как ты, — ответил он.

— И он тоже ничего не помнит? — спросила Нюша.

— Данных нет, — сказал Феликс. — Связь отсутствует.

Дальше он начал вести протокол вслух, потому что делать было нечего, а сидеть без дела комендант не умеет.

— Два часа сорок минут, — сказал он. — Личный состав в стационаре, единица Свинья, единица Кот, единица Пёс, единица Пухлежуй… Дыхание единицы Пухлежуй ровное, шестнадцать в минуту. Единица Кот спит в коробке, положение не менял. Единица Пухлежуй спит.

Дальше он продолжил с другими зверьми.

— А я не сплю, — сказала Нюша.

— Единица Свинья бодрствует, — согласился Феликс. — Три часа ноль минут. Изменений нет.

Протокол он вёл минут двадцать, отмечая каждые пять.

Пухлежуй, спавший на полу рядом со стулом, во сне перекатился и лёг ровно на то место, куда комендант складывал перья, выпадающие при чистке, и где вёл свой невидимый счёт.

Феликс зашипел и перелетел на стойку.

Пухлежуй, не просыпаясь, перекатился следом и лёг под стойкой.

— Три часа пятнадцать минут, — сказал Феликс с достоинством. — Единица Пухлежуй перемещается во сне и создаёт помехи ведению учёта.

К половине четвёртого Нюша начала сдавать.

— Феликс, — сказала она из-за двери, и голос у неё поднялся. — Феликс, открой.

— Не могу, — сказал он.

— Открой, я пойду их искать! — продолжила Нюша. — Я знаю, куда я ходила, я вспомню, я по запаху найду!

— Ключ отсутствует, — отчеканил он.

— Тогда я дверь сломаю! — сказала Нюша. — Это из-за меня всё! Я первая ушла, я! Если бы я не ушла, они бы сейчас спали, и Паскаль бы спал, и никто бы никуда не пошёл!

Дальше за дверью пошёл скрежет.

Свинка толкала дверь, и было слышно, как копытца скользят по линолеуму.

Комендант, у которого в такой ситуации предусмотрена команда «Отставить», спустился со стойки на пол, подошёл к двери вплотную

— Слушай сюда, — сказал он.

Голос у него был ровный и тихий — таким голосом он никогда не разговаривал.

— Устав дежурства по учреждению, раздел третий, — сказал он. — При убытии личного состава на выполнение задачи остающиеся обязаны обеспечить порядок в расположении. Это первое, что там написано.

— Феликс… — сказала Нюша.

— Не перебивай, — сказал Феликс. — Пункт следующий. Личный состав, убывший на задачу, возвращается. Всегда. За время моей службы в этом учреждении личный состав возвращался в ста процентах случаев, включая случай с ямой и случай с поисками единицы Свинья.

За дверью стало тише.

— Пункт следующий, — сказал комендант. — Дежурный по расположению отвечает за тех, кто внутри, и не отвечает за тех, кто снаружи. Так распределены зоны. Снаружи за них отвечает доктор.

— А если он не справится? — обеспокоенно спросила Нюша.

— Он справится, — сказал Феликс. — Далее. Порядок ведения ночного дежурства. Обход помещений производится с интервалом, соответствующим обстановке. Учёт личного состава ведётся поимённо. Записи заносятся в журнал, утверждённый приказом главного врача.

— У тебя журнал есть? — спросила Нюша.

— У меня есть, — ответил Феликс, и в голосе у него возникло то, что появляется у человека, которому дали любимую тему. — Прошитый. С нумерацией страниц. На обложке надпись, внутри графа ответственного. Ответственный комендант.

— Расскажи, что там записано, — попросила она.

И Феликс начал рассказывать.

Он говорил про графы и про то, как оформляется запись, если обход проводился не в полном объёме. Отдельно про разницу между отметкой и записью.

Голос у него шёл ровно, монотонно, без единого подъёма, слова были длинные и скучные.

На четвёртой минуте за дверью перестали ходить.

На шестой оттуда донеслось сопение.

— Единица Свинка уснула, — тихо сказал Феликс, уже для себя. — Три часа пятьдесят две минуты.

Пухлежуй под стойкой давно храпел.

Из-за дальней стены, из старого стационара, пришло глухое.

«Ты сделал то единственное, что можно было сделать отсюда», — сказал Вэллор.

Феликс не ответил.

«Ты удержал стаю», — сказал дракон.

Комендант молча поднялся на спинку стула, сел прямо и стал смотреть на входную дверь, и по нему было видно, что отвечать он не собирается ни при каких обстоятельствах.

Тем временем, в замке повернулся ключ.

* * *

Вернулись мы в пятом часу.

Феликс сидел на спинке стула ровно, как будто просидел так всю ночь, не сдвинувшись.

— Товарищ Покровский, — начал он. — Докладываю. Расположение сдал в целости. Личный состав в стационаре в полном составе, четыре единицы, происшествий нет. Единица Свинка предпринимала попытку покинуть помещение в три часа тридцать минут, попытка пресечена методом разъяснения. Спит с трёх часов пятидесяти двух.

— Методом разъяснения, — повторил я.

— Так точно, — сказал он.

— Принято, комендант, — сказал я. — Работа хорошая.

Он ничего не ответил, только выпрямился ещё сильнее.

Дальше началась работа Зверя с улицы нельзя было класть никуда из того, что у меня есть. Не к Киселю, у которого идёт курс. Не к Дизелю со свежими швами и не к Кувалде на антибиотике.

Неизвестный зверь с улицы, месяцами живший неизвестно где, идёт в карантин, и это не обсуждается.

Карантина у меня не было.

— Нюша, — позвал я. — Студия закрывается. Разворачиваем изолятор.

Из-за двери стационара немедленно раздалось:

— Моя студия⁈ — крикнула Нюша.

Не знаю как давно она проснулась, наверняка услышала звуки нашего прихода.

— Твоя студия, — сказал я в дверь. — Мольберт и краски переносим в стационар, к тебе в угол. Студия становится изолятором на две недели.

— А где я буду рисовать⁈ — спросила она.

— В стационаре, — сказал я. — У тебя там места больше.

— Компенсация нужна, — потребовала Нюша. — Яблоко в день сверх пайка, две недели и статус.

— Какой ещё статус? — нахмурился я.

— Ну какой-нибудь, — сказала она. — У вас же есть какие-нибудь. Напишите мне что-нибудь на бумажке и повесьте.

— Уступила помещение под нужды учреждения, — предложил с антресоли Феликс. — С занесением в журнал.

— Вот! — обрадовалась Нюша. — Вот это. С занесением.

Студию мы развернули за двадцать минут.

Мольберт и банки уехали в стационар, стол вынесли, пол вымыли. Поставили лежанку, обогреватель и переносную лампу. Щель под дверью заткнули свёрнутым валиком одеяла, потому что карантин без порога под дверью не карантин. Ксюша принесла две грелки, потому что одной ей показалось мало.

Зверя развернули из моей куртки на столе в смотровой.

Вблизи он выглядел хуже, чем на пустыре.

Мох на спине оказался настоящим покровом, он рос из кожи, сваливался в жгуты и местами был выдран с корнем. Под жгутами кожа была воспалена, мокла и пахла. Рёбра просматривались все, до одного. Задние лапы стёрты так же, как передние у Паскаля.

Он не сопротивлялся ничему, пока я не тронул спину.

Тогда он дёрнулся всем телом, ушёл вбок и тут же прижался к столу, и по волне, которая от него пошла, я понял, что он извиняется за то, что дёрнулся.

— Тише, — сказал я. — Спину пока не трогаем.

Сканер-браслет я взял по привычке.

Я ничего не ждал, потому что зверь с улицы в таком состоянии чипа не имеет по определению. Я провёл рамкой вдоль холки, больше для протокола.

Сканер пискнул.

Мы с Ксюшей одновременно посмотрели на экран. На экран вышел номер чипа.

Глава 10

Вид. Год постановки на учёт. Регистрационная запись действующая, взносы уплачены по прошлый год. Владелец, фамилия, имя, отчество, номер телефона.

— У него хозяин есть, — удивилась Ксюша.

— Есть, — сказал я.

— Так надо звонить! — она уже тянулась к телефону. — Михаил Алексеевич, у человека пет пропал, он же там с ума сходит, он ищет!

Я посмотрел на часы.

Четыре сорок утра. Звонить в такое время незнакомому человеку можно только в критическое случае, и это как раз он.

— Звони, — кивнул я.

Ксюша набрала и включила громкую.

Гудки пошли длинные.

Мы стояли вокруг стола втроём и слушали, как они идут, первый, второй, пятый, восьмой. Зверь на столе лежал и дышал часто, а Ксюша всё это время держала ладонь у него на боку, там, где не было мха.

Гудки кончились сами.

— Может, спит, — сказала Ксюша. — Ночь же.

Она набрала второй раз.

На этот раз гудки шли ещё дольше, и опять никто не снял трубку.

— Ладно, — вздохнул я. — Днём попробуем ещё. Кирилл приедет, сделаем официальный запрос.

Зверя мы устроили в бывшей студии, на лежанке, с двумя грелками и лампой. Он лёг ровно туда, куда положили, и не двинулся.

— А как его звать-то? — спросил Саня. — В базе имя есть?

— Только номер, — сказала Ксюша. — Кличка не внесена.

— Ну не «единица Мшистый» же его называть, — буркнул

— А почему нет, — сказала Ксюша, посмотрев на спину зверя. — Мшистый и есть.

Так у него появилось рабочее имя.

Часы показывали пятый час.

До выхода в госпиталь оставалось меньше пяти часов, из которых спать имело смысл максимум три, а после такого сна я работаю хуже, чем после нуля.

Я пошёл в ординаторскую и открыл холодную воду.

* * *

В закрытое крыло я вошёл в десять ноль две.

В зеркале лифта на меня посмотрел человек с красными глазами и серым лицом, который выглядел ровно на те сутки, что провёл на ногах.

Гидра стояла посреди бокса на всех лапах, без опоры на стену. Оба доступа были сухие. Кормушка у дальней стены пустая.

— С шести утра, — сказал за спиной Дронов. — Съела всё, что положили. Позавчера мы вливали ей через зонд.

— Значит, условие выполнено, — понял я.

— Значит, выполнено, — согласился он.

Я взял кусок мяса из лотка и подошёл к барьеру.

Средняя голова опустилась мне навстречу, и вот здесь случилось то, чего я не ждал и к чему оказался совершенно не готов.

Препараты ей сняли вчера вечером.

Под той химией, на которой она лежала с ночи операции, эфирный фон гасится начисто, и эмпатический канал у зверя глухой, как заткнутое ухо. Все эти дни я подходил к боксу и не слышал ничего, поэтому и не пытался: с таким же успехом можно слушать спящего под наркозом.

А сегодня химии в ней не осталось, я был на ногах вторые сутки и держать себя закрытым не стал.

И я её услышал. Сразу три потока, идущих от одного Ядра.

Средняя пришла первой. Спокойная, взрослая, в ней стояло простое узнавание, ты тот, кто помог. Тот, кто работал с ней изнутри и вышел.

Правая шла следом, ощетинившись. Недоверие, готовность, оценка расстояния до барьера, и никакой прямой злобы, потому что злобу она держала на другого.

А потом пришла левая. Она спала две трети суток и просыпалась только на еду, и то, что от неё шло, было сонным и тяжёлым, как у щенка, которого разбудили посреди дня. В ней не было арены, песка и двадцати восьми боёв.

Она вообще ничего про это не знала, потому что спала и там.

Я стоял у решётки с куском мяса на ладони и держал это в себе, все три потока сразу, потому что отпустить их означало показать, что со мной происходит.

Одно животное. Одно Ядро. Одна кровь.

Одна голова помнит всё и работает. Вторая копит и держит то, за что ей платят. Третья спит и не знает, чем зарабатывает на жизнь её собственное тело.

Мясо она взяла аккуратно, как и в прошлый раз.

Дронов стоял за стеклом и всё видел. Он не сказал ни слова.

Осмотр я провёл за час.

Оба доступа заживали чисто. Потоки по трём стволам шли ровно, без асимметрии. Петля держалась. Температура нормальная, аппетит тоже, дефекация в норме. Я снял швы с верхнего доступа и оставил нижние ещё на трое суток.

— Заключение, — сказал Дронов, когда я вышел в предбокс.

— Динамика хорошая, — ответил я. — Верхние швы сняты, нижние через три дня. Нагрузку десять суток не давать, дальше можно шагом. На арену раньше двух месяцев её выпускать нельзя, это я пишу вам письменно, чтобы вы отдали это гильдии.

— Напишите, — кивнул он. — Отдам.

Он открыл папку, которую держал под мышкой, и достал бланк.

Я узнал его сразу. Стандартная форма рекомендации для аттестационной комиссии, с полем для номера сертификата поручителя.

Дронов положил бланк на стол и стал заполнять от руки. Писал он медленно, разборчивым почерком человека, привыкшего, что его записи читают другие. Заполнил все графы. Вписал номер своего сертификата, дату. Расписался.

— Держите, — протянул он.

Я взял бланк.

Вторая подпись. Та самая, из-за которой я третью неделю перебирал в голове весь город и не находил ни одной фамилии.

— Спасибо, Владимир Константинович.

— Не за что, — сказал Дронов. — Вы её отработали в полной мере. Теперь условие.

Я поднял голову.

— На комиссии, — сказал он, — вас спросят про разрыв сети на автономные контуры. Спросят обязательно, потому что к тому времени они уже прочитают препринт Гадицкого, я об этом позабочусь.

— Вы знаете про статью.

— Я её и заказал, — сказал Дронов. — Вениамин Сергеевич пишет её с моего ведома и по моей просьбе, в ней не будет вашей фамилии, моей, адреса. Будет описание метода и наблюдение у самки семи лет.

— И что я должен сказать на комиссии?

— Что метод ваш.

Я молчал.

— Не «я где-то читал», не «мне подсказал коллега», — обозначил Дронов. — Ваш. Вы его применили, вы его обосновываете, и отвечаете по нему на вопросы. И там же вы объясните комиссии, почему рекомендация из учебника при трёхствольной сети ведёт к гибели пациента.

— Этот раздел учебника писали вы.

— Я, — подтвердил Дронов. — Четыреста двенадцатая страница. Вам придётся его опровергнуть, стоя перед комиссией, в которой сидят мои ученики.

— Зачем?

Он посмотрел на меня поверх стола.

— Затем, Покровский, что человека, который цитирует чужой учебник, аттестуют на первую категорию, — сказал он. — А высшую дают тому, кто этот учебник поправляет. Ваш возраст и ваш диплом они простят только в одном случае, если вы принесёте им то, чего у них нет.

Я стоял и считал, во что мне это встанет.

Он вешает на меня мишень. Через месяц в зале сидят три человека с высшей категорией и слушают, как двадцатиоднолетний парень с областным дипломом и годом практики в окраинном пет-пункте опровергает раздел действующего учебника и предлагает метод, до которого система не дошла за десятилетия.

Первым вопросом будет, откуда.

И ответа у меня нет. Тот, который у меня есть, я никому не могу сказать в этом городе.

— Я подумаю, — сказал я.

— Думайте, — согласился Дронов. — Только рекомендация уже подписана, и в ней стоит моя фамилия, а я под пустое место фамилию не ставлю.

В коридоре загрохотало.

Дверь предбокса открылась, и внутрь влетел Веня.

Халат на нём сидел так же криво, как в первый раз, волосы стояли дыбом, под глазами лежали тени. В руках он держал стопку листов.

— Михаил Алексеевич! — сказал он. — Я не помешал? Я на минуту! Вот!

Он положил листы на стол.

— Первые двенадцать страниц! — воскликнул он. — Введение, обзор литературы и описание сети. Я всю ночь писал, у меня к пяти утра пошло, я не мог остановиться, я…

— Вениамин Сергеевич, — начал Дронов.

— Да?

— Дышите.

Веня подышал.

— Я прочитаю, — сказал я. — Не сегодня, у меня в

— Можно! Конечно, можно! — он потоптался на месте. — Михаил Алексеевич, а можно вопрос?

— Спрашивайте.

— А можно я к вам в клинику приеду? — выпалил Веня и покраснел до ушей. — Просто посмотреть. Я не буду мешать, я в углу постою. У вас же там… вы говорили, у вас там разное бывает. Мне бы посмотреть на разное. Я не за деньги, я вообще бесплатно.

Мы уже говорили с ним на этот счёт. Но теперь, он решил повторить при начальстве.

За его спиной Дронов очень внимательно рассматривал папку у себя в руках.

Я мысленно перебрал, что у меня сейчас есть в клинике.

Дракон за фальшстеной, размером с крупного пса. Трое говорящих без чипов. Котёнок вида, который в открытых базах вовсе не значится. Боевой пёс третьей категории на долечивании и дворовый боец с промзоны, купленный за долг. И зверь, которого сегодня ночью привели с пустыря по чужому зову.

— Приезжайте, — разрешил я. — В следующую субботу, к двенадцати.

— Правда⁈ — аж не поверил он.

— Правда, — ответил я. — Только одно условие, Вениамин Сергеевич. В моей клинике вы смотрите и молчите. Обо всём, что увидите, вы не рассказываете никому, включая Владимира Константиновича.

Веня посмотрел на Дронова. Профессор продолжал изучать папку.

— Хорошо, — твёрдо ответил Веня.

* * *

Смолина приехала к одиннадцати и обследовала новичка.

Работала она долго, потому что на любое прикосновение зверь вжимался в лежанку и переставал дышать, приходилось ждать, пока он отпустит себя обратно.

Эфирограф она гоняла дважды, во всех режимах.

— Чисто, — сказала она Ксюше, снимая датчики. — Ядро ровное, потоки штатные, оболочка целая. Никакого остаточного возмущения. Ровно то же, что было у Нюши.

— То есть ничего, — вздохнула Ксюша.

— То есть ничего, что мы умеем видеть, — сказала Смолина.

Дальше пошла обычная медицина.

Истощение крайней степени, на грани того, где начинают отказывать почки. Под свалявшимся покровом кожа воспалена, местами до нагноения. Отдельно шли стёртые лапы и зубной камень, из-за которого он давно ел с одной стороны.

Возраст Смолина определила примерно в четыре года и добавила:

— Так выглядит зверь, за которым не смотрели месяцами.

Денисов приехал в двенадцать с первым вариантом ответа на третий запрос Комаровой.

Про ночь ему рассказали в холле, все сразу и наперебой.

Он выслушал молча. Потом сел на стул у стойки, снял очки, положил их на колено и заговорил.

— Я понимаю, зачем вы пошли, — сказал Денисов. — Причина уважительная, и Михаил Алексеевич принял её осознанно, я его знаю. Риск от этого не уменьшился ни на процент, и в следующий раз я хочу знать заранее, чтобы хотя бы сидеть у телефона.

— Так вы и были у телефона, — напомнила Ксюша.

— Я спал, — сказал Денисов. — Мне никто не позвонил.

Он открыл папку и достал чистый бланк.

— Теперь по делу, — сказал он. — Хозяин не отвечает?

— Три раза звонили, — сказала Ксюша. — Ночью два и утром один. Гудки идут, никто не берёт.

— Значит, делаем официально, — сказал Денисов и начал заполнять. — Уведомление владельцу через реестр, с указанием обстоятельств обнаружения и состояния животного. Телефон у нас есть, толку от него ноль, а уведомление через ведомство он обязан получить под роспись, и с этого дня идёт срок.

— Какой срок? — спросила Ксюша.

— Десять рабочих дней на ответ, — сказал Денисов. — Не ответит — зверь получает статус безнадзорного, и дальше мы оформляем его на клинику.

— Десять рабочих, — повторила Ксюша. — Это две недели.

— Две недели, — подтвердил он.

— А до этого что? — спросила она.

— А до этого он чужая собственность, — сказал Денисов. — Помощь мы имеем право оказывать только по неотложным показаниям. Курс лечения за счёт клиники в кассу не провести, пока статус не изменится.

* * *

Во дворе в это время Саня выгуливал Кувалду.

Третьи сутки лечения, шестая минута прогулки. Пёс шёл вдоль стены и на прямом участке поставил правую заднюю и прошёл на всех четырёх восемь шагов подряд.

Саня считал вслух и сбился на седьмом, потому что начал улыбаться.

У двери бывшей студии крутилась Нюша.

Дверь была закрыта и подбита снизу валиком, свинья лежала перед ней на животе уже минут сорок и разговаривала с деревом.

— Эй, — говорила Нюша в дверь. — Ты там? Ты не бойся, я тоже ходила. Меня тоже это самое, я вообще ничего не помню, я шла-шла и раз, а вокруг забор и Санины кроссовки. Тебя как зовут?

Из-за двери шло сопение.

— Ну ты хоть скажи чего-нибудь, — сказала она. — Ты говорить умеешь? Я умею. Я вообще всё умею, я рисую. Хочешь, я тебе покажу, как я рисую? Ксюша под дверь подсунет.

Сопение стало чуть громче.

— Ксюша! — крикнула Нюша через холл. — Он молчит!

— Он не умеет словами, — отозвалась Ксюша.

— А как он тогда живёт⁈ — искренне удивилась Нюша.

* * *

Вернулся я в первом часу, и первым делом мне налили кофе.

За ночь я поспал почти три часа, а рабочий день был ещё весь впереди.

— Подпись есть, — сказал я, доставая бланк из папки. — Заполнен от руки, номер сертификата вписан, дата стоит. Кирилл, проверь формулировки, ты в этом лучше меня.

Денисов взял бланк двумя руками.

— Обе рекомендации в комплекте, Екатерины Андреевны и Владимира Константиновича, — сказал он через минуту. — Могу подавать хоть завтра.

— Подавай, — кивнул я.

— А экзаменатор? — спросила Ксюша.

— Дронов сам будет натаскивать, — обозначил я. — Начинаем на следующей неделе.

Про условие я не сказал ни слова.

Времени на это сейчас нет, а команде хватает и того, что уже есть. Про мишень, которую мне вешают на комиссию, я расскажу Денисову отдельно, когда мы сядем над билетами.

Перед картой я зашёл в изолятор.

Мшистый лежал там же, где его положили, между двумя грелками, и с ночи не сдвинулся ни на ладонь. Миска стояла пустая, и это было единственной хорошей новостью.

Я сел на корточки рядом и осторожно приподнял край покрова на спине.

Кожа под жгутами была влажная и горячая, и, пока я её разглядывал, зверь лежал не шевелясь. Потом от него пошла волна, та же самая, что на пустыре.

Он извинялся за то, что мне приходится это трогать.

— Завтра начнём состригать, — сказал я ему. — Понемногу, по участку в день, под обезболивающим. Будет неприятно, но недолго.

Он ответил волной, в которой извинялся за то, что мне будет с этим неприятно.

Ксюша разложила в смотровой на столе карту, придавив углы лотком и коробкой с перчатками.

— Три маркера, — сказала она. — Красный, синий, зелёный.

— Работай, — сказал я.

Синим — маршрут Паскаля, от клиники, через дворы, мимо гаражей, до пустыря.

Зелёным она провела линию от пустыря в ту сторону, откуда вышел Мшистый, и провела её пунктиром, потому что этот маршрут мы не видели и знали только направление.

Мы стояли над картой вчетвером.

Паскаль на карту смотреть отказался. Он сидел на полке в дальнем углу смотровой, отвернувшись, и когда Ксюша позвала его посмотреть, ответил, что у него нет ни малейшего желания разглядывать место, где он был не в себе.

Пуховик попробовал лечь на карту.

Его согнали. Он сел рядом со столом и стал смотреть снизу.

— Смотрите, — указала Ксюша. — Они разошлись от нас в разные стороны. Красная в одну, синяя в другую. Они никак не пересекаются, они вообще расходятся. Я всю дорогу об этом думала.

— Правильно думала, — кивнул я. — Только линии проведены не до конца.

Я взял линейку. И продолжил:

— Смотри, что мы знаем. Паскаль дошёл до пустыря и там встал. Упираться там не во что, ни забора, ни двери. Он шёл по открытому месту, и его выключили посреди пустого пятачка.

— И что? — спросила она.

— То, что пустырь не цель, — сказал я. — Там не во что упираться. Он просто перестал идти.

Я приложил линейку к синей линии и продлил её карандашом за пустырь, дальше, в сторону, куда он шёл.

— Теперь Нюша. Её перехватили руками. Саня встал у неё на дороге, она упиралась ему в ногу и продолжала перебирать копытцами. Она не дошла.

— То есть красная линия тоже не кончается там, где мы её взяли, — догадалась Ксюша.

— Она кончается там, где мы её взяли, — сказал я. — А идти ей было ещё сколько-то.

Я приложил линейку к красной линии и продлил её карандашом дальше, через промзону, за неё.

Дальше я взял зелёную пунктирную линию и продлил её тоже, назад, от пустыря, в ту сторону, откуда пришёл Мшистый.

Три карандашных луча пошли по карте.

Они сошлись в одной точке, и она лежала далеко за пустырём, в стороне, где на карте начиналось поле, дорога и штриховка садоводств.

Ксюша наклонилась над столом.

— Это не лаборатория, — поняла она.

— Это вообще ничего, — сказал Саня. — Мих, тут пусто. Тут даже домов нет.

— Тут есть точка, в которой сходятся три линии, — сказал я. — Дальше считаем время.

Я взял карандаш и стал писать прямо на полях карты.

— Нюша вышла из клиники в начале седьмого утра. Мы взяли её в промзоне в полдень. Она шла примерно шесть часов.

— Ну, — сказал Саня.

— Паскаль пошёл в два семнадцать ночи и встал на пустыре примерно в три. Он шёл сорок пять минут.

— Так это же по-разному! — сказал Саня.

— Совсем по-разному, — согласился я. — Расстояние тоже разное. Нюша прошла в несколько раз больше.

Я поставил карандаш на точку схождения.

— А теперь смотрите, — продолжил я. — Нюша шла шесть часов и не дошла. Паскаль шёл сорок пять минут и не дошёл. Мшистый пришёл на пустырь из своей стороны и тоже не дошёл, потому что до точки от пустыря ещё далеко.

— Никто не дошёл, — сказала Ксюша.

— Никто, — подтвердил я. — И вот здесь главное.

Я посмотрел на них.

— Паскаль и Мшистый вышли из своего состояния в одно время, — сказал я. — Мы это видели своими глазами, я стоял между ними. Паскаль расцветился, а через полторы минуты из-за кустов вышел зверь, который приходил в себя ровно так же.

— И что это значит? — спросила Ксюша.

— Это значит, что их не отпустили по отдельности, — сказал я. — Их выключили одновременно, обоих, и выключили по времени.

В смотровой стало тихо.

— Таймер, — сказал я. — Сигнал включился, они пошли, сигнал погас, и они встали там, где стояли. Кто был ближе, прошёл меньше. Кто был дальше, прошёл больше. Дошёл бы кто-нибудь до точки или нет — этого никто не проверял, потому что это никого не интересовало.

— А что интересовало? — спросил Саня.

— Не знаю, — сказал я честно. — Может, проверяли дальность. Может, проверяли, кто отзовётся или просто включили и посмотрели, что будет.

Ксюша всё это время стояла над картой и смотрела на три карандашных луча, сходящиеся в пустом месте между полем и садоводствами.

Потом она подняла голову.

— Михаил Алексеевич, — сказала она. — А ведь мы видели троих.

— Троих, — кивнул я.

— Двое наши, которые ходили, а третий пришёл сам, с той стороны, где мы вообще никого не искали. — Она положила палец на точку. — Мы про него узнали только потому, что случайно оказались на пустыре в эту минуту.

К чему она ведёт, я понял на середине фразы.

— Мы нашли троих, — сказала Ксюша. — А откуда мы знаем, сколько их шло сюда той ночью со всего города?

Глава 11

Саня смотрел на карту. Ксюша держала палец на точке между полем и садоводствами и не убирала, будто от этого что-то менялось. Вопрос она задала правильный, и в этом была вся беда, потому что за таким вопросом обычно идёт паника, и в клинике она расходится быстрее любой инфекции.

— Стоп, — сказал я. — Разбираем.

Ксюша подняла голову.

— Сколько зверей поднялось той ночью по городу, мы не узнаем, — сказал я. — У нас нет способа отличить зверя, который ушёл по зову, от зверя, который удрал через дырку в заборе. Зато мы можем посчитать людей.

— Каких людей? — спросила Ксюша.

— Тех, кто их ищет, — сказал я.

Она моргнула, я заговорил дальше.

— Пропавший пет, это всегда человек с телефоном, — сказал я. — Он звонит по клиникам и пишет в местные группы. Нам нужна сводка по заявкам за трое суток.

— Я обзвоню, — вызвалась Ксюша. — Только мне же не станут рассказывать чужие обстоятельства.

— Станут, — сказал я. — Люди по пропажам делятся всем подряд, потому что надеются, что услышавший что-нибудь вспомнит. Дальше отбираешь по двум признакам.

Я взял карандаш и написал на полях карты, под своими расчётами.

— Первое, утро среды или ночь на пятницу, — сказал я. — Второе, зверь ушёл сам и на оклик не отзывался. Всё, что не сходится по обоим пунктам, откладываешь. Машины и открытые калитки не наше.

— А если совпадёт? — спросила она.

— Тогда мы узнаем новое расстояние, — сказал я.

Она уже писала в блокноте.

Я считал в это время другое и вслух не говорил.

Каждая заявка от хозяина — это точка на карте с известным адресом и временем. Десяток

Вторая часть расчёта была хуже. Зверей вроде Феликса и Паскаля по объявлениям никто не ищет, потому что хозяев у них нет. Химера без чипа для города не существует, и всё, что мы соберём, будет заведомо неполным.

Дверь смотровой открылась, и вошёл Денисов, застёгивая пальто на ходу.

— Я в ведомство, — сказал он. — Прямо сейчас.

— Что везёшь? — спросил я.

— Всё, — он поднял папку. — Пакет на статус, обе рекомендации и ответ на третий запрос, дописанный в шесть утра.

— Курьером быстрее, — напомнил я.

— Курьером бумаги ложатся в общую корзину, — сказал Денисов. — А если я прошу отметку о приёме на копии, у меня на руках остаётся документ с датой.

— Езжай, — сказал я.

Он застегнул последнюю пуговицу и остановился в дверях.

— Если сегодня примут, — сказал он. — аттестационную часть я закрываю, и остаётся только сама комиссия.

— Понял, — сказал я.

Про условие Дронова я в этот момент не сказал ни слова.

Уходил Денисов почти счастливым, а такое с ним случается раз в квартал. Портить это известием, что на комиссии мне придётся публично разносить действующий учебник, я до вечера не собирался.

В коридоре меня перехватила свинка.

— Михаил Алексеевич! — сказала она.

Нюша стояла посреди прохода, расставив копытца, и смотрела снизу вверх с таким выражением, с каким приходят требовать положенное по договору.

— Мне обещали статус, — сказала она.

— Обещали, — согласился я.

— Ксюша сказала, будет бумажка, — продолжала Нюша. — С тех пор прошли вечер, ночь и утро. Бумажки нет.

— Сейчас будет, — сказал я.

— С занесением, — уточнила она.

Феликс на антресоли развернулся к нам корпусом.

— Прошу разрешения продиктовать, — сказал комендант. — Формулировка готова со вчерашнего дня.

— Диктуй, — сказал я.

Ксюша села за стойку и открыла ноутбук.

— Справка, — начал Феликс. — Выдана единице «Свинья», в дальнейшем именуемой Нюша, в том, что она добровольно уступила закреплённое за ней личное помещение под развёртывание изолятора. Срок уступки, четырнадцать суток. За единицей сохраняется право на возврат помещения по истечении указанного срока.

— «Добровольно» надо, — сказала Нюша.

— «Добровольно» уже сказано, — ответил Феликс.

— Ещё про яблоко, — сказала Нюша.

— Материальная часть в справку не вносится, — отрезал комендант. — Она проходит по бухгалтерии.

— Люба! — крикнула Нюша в сторону холла. — А по бухгалтерии проходит?

— Проходит, маленькая, проходит! — отозвалась Любовь Степановна.

— Заверено комендантом учреждения, — закончил Феликс. — Дата. Подпись.

— Как ты подпишешь? — спросил я.

Комендант помолчал.

— Печатью, — сказал он. — У Ксении есть штемпель для карт.

Штемпель у Ксюши действительно был, синий, с белой лапой. Справку распечатали, шлёпнули на неё лапу и приклеили скотчем к двери бывшей студии на уровне свиных глаз.

Нюша прочитала её сама, шевеля пятачком, а после позвала Любовь Степановну и заставила прочесть вслух. На второй раз она попросила помедленнее, села перед дверью, подобрав копытца, и слушала с закрытыми глазами.

— «Добровольно уступила», — повторила она. — Хорошо звучит.

— Хорошо, — согласилась Любовь Степановна и вытерла руки о фартук. — Та ты у нас молодец, шо тут говорить.

Я взял из шкафа лоток, машинку, ампулу и пошёл в изолятор.

* * *

В бывшей студии горела одна лампа на кронштейне, и я развернул её в потолок, чтобы свет шёл отражённым.

Мшистый лежал между грелками там же, где его положили ночью, и за шесть часов сдвинулся сантиметров на десять. Миска стояла вылизанная.

Я сел на пол в двух шагах от лежанки и ближе подходить не стал.

— Ксюша, — позвал я.

Она пришла через минуту с полотенцем через плечо и, не спрашивая, двинулась к зверю по полу на коленях, потому что подходить сверху к такому пациенту нельзя.

— Ну привет, — сказала Ксюша. — Мы тебя сейчас стричь будем, ты уж потерпи.

Волна пришла сразу. Она шла от него ровным фоном всё время, и работать я мог, только держа себя прикрытым. Сейчас я приоткрылся и получил всё разом.

Ему было стыдно, что мы сидим на полу и что от него пахнет. Запах он чувствовал сам и знал про него больше моего, поэтому этот плотный глухой пласт шёл сильнее прочих. Отдельно шёл стыд за то, что я взял лоток.

Я закрылся и стал набирать шприц.

— Сначала обезболивающее, — сказал я вслух, потому что зверю полезно слышать спокойный человеческий голос. — Местное, в кожу вокруг участка. Стрижём один участок с ладонь, на сегодня хватит.

— А почему не всего сразу? — спросила Ксюша. — Ему же мешает.

— Кожа воспалена по всей площади, — сказал я. — Снимем мох за раз, получим огромную открытую поверхность у зверя на грани отказа почек. Он потеряет тепло и не удержит жидкость.

Ксюша положила ладонь ему на бок, где мха не было, и заговорила своим голосом с придыханиями.

Иглу он принял без реакции.

Я подождал десять минут, проверил кожу пинцетом и завёл машинку вхолостую, на расстоянии, чтобы звук перестал быть новостью. Зверь дёрнул ухом и больше не двигался.

Первый жгут пошёл тяжело.

Мох рос из настоящих фолликулов, сваливался в плотные шнуры и держал в них всё, что налипло за месяцы. Машинка вязла. Я стриг короткими проходами и складывал срезанное в лоток, а Ксюша подставляла новый.

Под первым пластом открылось ровно то, что я ждал, мокнущая кожа с двумя точками нагноения по краю.

— Обработаем сейчас, — сказал я. — Ничего страшного тут нет, это лечится за неделю.

Я передвинул машинку выше, к холке.

И здесь она пошла свободно, потому что стричь стало нечего.

Поперёк холки и дальше, на шею, шла гладкая полоса голой кожи шириной сантиметра в три, с плотными белыми краями, наплывшими на неё с обеих сторон.

Я отложил машинку и потрогал полосу пальцем.

— Что это? — спросила Ксюша.

Кожа не двигалась, она срослась с подлежащим слоем. По всей длине полосы шла вдавленная внутрь борозда, а по краям её ткань наросла валиками.

Такое я видел в прошлой жизни, в госпитале, у зверей из хозяйств, где на них экономили.

— Это рубец, — сказал я. — Строгий ошейник или металлический фиксатор, судя по ширине и по тому, как легли края.

— Ну ошейник же у многих, — сказала Ксюша.

— От ошейника такого не бывает, — сказал я. — Чтобы ткань наросла валиками, а кожа срослась с подлежащим слоем, надо носить месяцами, туго и не снимая. Рубец идёт по всей окружности шеи и заходит на холку.

Ксюша сидела на полу и смотрела на эту полосу.

— Значит, его… — начала она.

Она не договорила, убрала руку с бока зверя,

— Так его же держали на цепи! — сказала Ксюша. — Месяцами! А потом он ушёл в ту ночь и никто его даже не искал, у него хозяин трубку не берёт, я три раза звонила!

— Ксюша, — сказал я. — Стоп.

Она замолчала.

— Мы знаем только фамилию из реестра, — сказал я. — Кто надевал ему этот фиксатор и когда, нам неизвестно. Зверь мог прожить четыре года у одного человека, а мог пройти через четверых.

— И что теперь, молчать? — сказала Ксюша.

— Теперь так, — сказал я. — Если хозяин появится, про рубец не говорим.

— Почему⁈ — спросила Ксюша.

— Потому что человек, который знает, что мы это нашли, начинает объясняться, — сказал я. — А человек, который думает, что мы ничего не видели, говорит сам. Я хочу услышать его версию, пока он не знает, что у нас есть под мхом, — сказал я. — Поняла?

Ксюша поджала губы.

— Поняла, — сказала она.

Обработку я сделал сам, участок закрыл и уложил зверя обратно между грелками.

Последняя волна пришла, когда я мыл руки. Он извинялся за то, что мне пришлось увидеть эту полосу.

На обратном пути я заглянул в палату.

Дизель поднял голову и зарычал, как рычал на всех с самого поступления, кроме Смолиной, у которой он жил дома.

— Дизель, — позвал я.

Рычание оборвалось.

Пёс вздохнул всей грудью и подал заднюю лапу, потому что за неделю выучил, что за именем следует осмотр, а за осмотром сухарь из кармана Сани.

Швы были чистые, отёка нет, температура нормальная.

— Через три дня снимем, — сказал ему я.

* * *

В бытовку, где на Саню повесили долги, я приехал один.

Ксюша осталась на телефоне, Саня работал с Кувалдой, а привести с собой кого-то из них означало, что деловой разговор превратится в разборку.

Таксист высадил меня у автобусного разворота и быстро уехал. Дальше я шёл пешком между складом и забором, по той дороге, по которой Саня двое суток назад вёл на цепи хромую собаку.

Внутри бытовки работал обогреватель на одной спирали, на стене висел календарь позапрошлого года.

Главный сидел за столом.

Лет сорока, в неприметной куртке и с лицом, которое через полчаса не вспомнишь. Он посмотрел на меня, и я понял, что он знает, кто я.

— Покровский, — сказал он. — Из клиники.

— Из клиники, — подтвердил я.

— Садись.

Я сел напротив, положил на стол пакет и открыл его.

— Сумма долга, та, что вы назвали Александру, — сказал я. — Здесь часть. Наличных больше у меня с собой нет.

Пересчитывать он не стал. Он посмотрел на пакет и стал ждать продолжения, потому что человек с частью суммы всегда приезжает с предложением.

Считал я это ещё в такси.

Отдать всё я мог. Личных денег хватало впритык, а у клиники оставался бы конверт Дронова, из которого уже ушли Алишер, пошлины и препараты Киселя. На месяц с просевшей кассой не осталось бы ничего, а клиника без подушки на первой же неприятности начинает работать плохо.

Второе соображение мне нравилось больше.

Разовый платёж закрывает вопрос и обнуляет знакомство. А у этих людей есть собаки, и судя по Кувалде их никто не лечит. Человек с тетрадкой сегодня сидит напротив меня и считает, а через полгода он может посчитать в мою пользу.

— Предлагаю иначе, — сказал я. — Остаток закрываем работой.

— Какой работой?

— Моей, — сказал я. — Ваши звери, я их лечу. Приём и хирургия, всё по моему прейскуранту, и каждый визит идёт в счёт остатка, пока остаток не кончится.

— Без бумаг? — уточнил он.

— Без бумаг, — сказал я. — Я вас не спрашиваю, откуда зверь. Вы меня не спрашиваете, что я записываю в карту.

Он взял чашку и отпил. Я продолжил:

— Эфир я не разгоняю. Ни один зверь после меня не станет злее и сильнее прежнего, потому что это делается стимуляторами, а от стимуляторов у вас через год ляжет всё поголовье, я такое видел не один раз. Запрещённого я не колю, ни за какие деньги.

Судя по всему, это условие ему не понравилось.

— И третье, — сказал я. — Зверя, который выйдет от меня, вы в яму не поставите. Ни одного, никогда. Вылечил — значит, он у вас живёт, работает сторожем, спит под столом, что хотите. На песок он не возвращается.

— А если он сам рвётся? — спросил главный.

— Тем более, — сказал я.

— А что тогда останется?

— Всё остальное, — сказал я. — Раны, суставы, оболочка Ядра, желудки и зубы. То, от чего ваши звери на самом деле выходят из строя.

Он молчал и смотрел в чашку.

— Встречный вопрос, — сказал главный. — Ты понимаешь, кого берёшься лечить?

— Понимаю, — сказал я.

— И совесть не жмёт?

— Жмёт, — сказал я. — Только зверю всё равно, чья на нём цепь. Сустав у него болит одинаково.

Он поставил чашку, придвинул тетрадь, открыл на нужной странице сразу, без поиска, провёл пальцем по столбику и остановился на строке.

— Считаю я так, — сказал он. — Деньги я получу один раз, а врач нужен постоянно. Прошлой зимой три собаки слегли одна за другой, я возил их к деятелю с рынка, он колол им что-то из шприца без наклейки. Две выжили.

— И где деятель?

— Нет деятеля, — сказал он.

Он взял ручку и вычеркнул строку одной ровной чертой до конца страницы, а сбоку написал что-то короткое, чего я со своего места не разобрал.

— Расписок мы не даём, — сказал главный. — Вычеркнул при тебе, этого достаточно.

— Достаточно, — сказал я.

Я подвинул пакет, он убрал его в ящик стола не считая, и этим сказал о себе больше, чем всем разговором.

— Теперь моё условие, — сказал я.

— Слушаю.

— К Александру на улице никто не подходит, — сказал я. — Долг закрыт, адрес клиники в этой связи забыт. Когда вам понадобится врач, вы звоните мне и не подходите к моему санитару у подъезда.

— Логично, — сказал он. — Принято.

Я записал номер на листке из его же тетради и отдал.

— Плановое по звонку, — сказал я. — Экстренное везите сразу, с чёрного входа, двое сопровождающих максимум.

— Понял, — сказал он и сунул листок в карман. — И это, Покровский. Кувалда как?

Я остановился в дверях.

— Живой, — сказал я. — Отёк ушёл, лапу ставит, через полтора месяца будет ходить нормально.

— В яму он не пойдёт, — сказал главный.

— Не пойдёт, — согласился я.

— Ну и хорошо, — сказал он и придвинул к себе тетрадь.

Такси я поймал у разворота и всю дорогу считал, во что мне это встало.

Клиника, которая строилась на том, чтобы лечить

Денисову я об этом не скажу. Он будет прав в каждом слове, которое мне ответит, и от его правоты ничего не изменится.

Смолиной, пожалуй, скажу. Позже.

За окном такси кончились гаражи, за ними склады, а дальше пошли обычные дома с обычными людьми. Я сидел и напоминал себе, что человек с тетрадкой теперь мой должник ровно в той же степени, в какой я его.

Утешение вышло так себе.

* * *

Денисов вернулся из ведомства в третьем часу и вошёл через служебный вход, хотя пользовался им от силы дважды за всё время работы.

Пальто он не снял, прошёл в ординаторскую, положил папку на стол и сел, глядя в стену.

Ксюша заглянула в дверь.

— Кирилл? — обратилась она.

— Позже, — сказал он.

Она посмотрела на его лицо и ушла к телефону, откуда через минуту снова пошли гудки и заученное вступление про клинику и пропажи.

Денисов открыл папку.

Сверху лежала копия заявления с круглой отметкой о приёме, а под ней второй лист, выданный ему в окне, со штампом красной краской.

«Рассмотрение приостановлено. Требуется уточнение».

Он снял очки и стал считать вслух, потому что считать про себя у него не получалось.

— Две недели на уточнение, — сказал Денисов пустой комнате. — Ответ рассматривают тридцать дней. Если придёт хоть одно замечание по запросам Комаровой, они сошьют всё в одно производство, и переподача уйдёт на квартал…

— Кирилл, — сказала Смолина.

Она вошла, взяла со стола лист с красным штампом и стала читать.

Читала она секунд восемь.

— Выдохни, — сказала Смолина.

— Екатерина Андреевна, вы не понимаете, — сказал Денисов. — Это приостановка. Это красная печать.

— Это стандартная отметка, — сказала она. — Я получала такую четыре раза, один раз на аккредитацию отделения и трижды на переоформление допусков.

Денисов надел очки обратно.

— Четыре раза? — удивлённо спросил он.

— В Синдикате её ставят всем, — сказала Смолина. — Она означает, что в пакете нет справки о материально-технической базе. Форма четыре-бэ. При подаче её не требуют, требуют после, потому что так устроен порядок.

— Покажите, где это написано, — сказал Денисов. — Я читал приказ трижды.

Смолина взяла у него из папки распечатку, перевернула две страницы и положила перед ним, ведя пальцем по строке.

— Приложение четыре, — сказала она. — В самом приказе его нет, оно в перечне приложений. Его не читают, потому что перечень идёт после подписей.

Денисов посмотрел в строку, снял очки во второй раз и положил их на колено.

— Я читал текст, — сказал он. — Я не читал то, что после подписей.

— Никто не читает, — сказала Смолина.

Она вышла и вернулась с двумя чашками, поставила одну перед ним и села напротив, повернув к столу стул для клиентов.

— Справка делается за час, — сказала она. — Акт ввода крыла и накладные на оборудование у тебя есть. Отвезёшь завтра, штамп снимут в тот же день.

Денисов взял чашку двумя руками.

— Я думал, что всё предусмотрел, — сказал он.

— Все так думают, — сказала Смолина. — Я на своём экзамене на категорию завалила первый билет. Полностью. Стояла и молчала.

Он поднял голову.

— Вы? — спросил он.

— Я, — сказала Смолина. — Мне было двадцать шесть, я знала предмет лучше двоих из комиссии и не могла произнести ни слова, потому что у меня тряслись руки и я думала только о том, что они это видят. Вытянул меня третий вопрос, практический.

— И что дальше? — спросил он.

— Мне поставили категорию и посоветовали подтянуть теорию, — сказала она. — Теорию я знала. Я не знала, как стоять перед людьми.

Она отпила чай.

— Ты выдержал комиссию Комаровой три часа и ни разу не сбился, а от красного штампа сел в пальто и уставился в стену. Это несоразмерно.

Денисов молчал, глядя в чашку.

— Спасибо, — сказал он.

— Пей, пока горячий, — сказала она.

Дальше разговор свернул на билеты для Покровского и на то, кто из них будет гонять его по эфирной хирургии. Денисов начал улыбаться, а очки на колене так и остались лежать.

Ксюша сидела в холле. К этому часу она обзвонила девятнадцать номеров. Районный приют ответил, что заявок много всегда, передержка на Ржевке дала три обращения за неделю, и все три оказались с открытыми калитками.

На двадцатом номере она бросила телефон и полезла в сеть.

Своего зверя она в списке не искала, потому что своего уже нашли. Искала она чужих, по той же ночи, и открыла группу ровно за этим.

Группа районных объявлений открылась на середине ленты, Ксюша листала, читая даты и первые строки. На четвёртом экране она остановилась.

Объявление было не про чужого. Выложили его сегодня утром, фотография приземистого мохнатого зверя, снятая в квартире, на светлом ковре. Ниже две строки, пропал в ночь на пятницу, ушёл со двора сам, на кличку не отзывался, просьба сообщить за вознаграждение.

Ксюша перечитала эти строки дважды, открыла карточку, которую завёл Денисов, и сверила номер телефона со строкой из реестра.

Номер совпал.

Она набрала его в третий раз за сутки, и на этот раз трубку взяли на втором гудке.

Разговор занял несколько минут.

Ксюша вошла в ординаторскую, где Смолина и Денисов сидели над билетами, и остановилась в дверях с телефоном в опущенной руке.

— Хозяин Мшистого, — сказала она. — Он приедет через час.

Глава 12

Такси высадило меня у крыльца, и я увидел, что у клиники уже стояла чистая недешёвая машина, брошенная поперёк проезда тем, кто торопился.

В холле у стойки стоял мужчина лет сорока в приличном пальто. Стрижка у него была аккуратная, телефон он держал экраном к себе и не убирал. Ксюша заполняла карточку. Смолина стояла в дверях смотровой, скрестив руки, и в разговоре не участвовала.

— Вот и Михаил Алексеевич, — представила меня Ксюша. — Главный врач.

Мужчина повернулся ко мне.

— Пахомов, — сказал он. — Сергей Витальевич. Ох, спасибо вам. Я вам сейчас всё оплачу, вы даже не представляете, я с ночи не сплю.

Он подошёл и протянул тёплую сухую руку.

— Как он? — спросил Пахомов. — Живой хоть?

— Живой, — сказал я. — Расскажите, как он пропал.

— Да как! — Пахомов развёл руками. — Сегодня ночью вывел его во двор, у нас двор закрытый. Отвернулся на минуту, поворачиваюсь, нет его. Я до утра потом ходил и звал.

— Он на кличку идёт?

— Всегда шёл, — ответил он. — Граф, я его Графом зову, он с полуслова

Я посмотрел на Ксюшу.

— Сходится, — сказала она. — Вид, год постановки на учёт, владелец. Клички в реестре нет, поле пустое.

— Так я и не вносил, — сказал Пахомов. — А надо было?

— Вносят обычно. Но не обязаны.

Он засмеялся, смех вышел длиннее нужного. За разговор он трижды посмотрел мимо меня, на дверь бывшей студии.

— Слушайте, — сказал Пахомов. — Давайте я его сейчас заберу, а? У меня машина внизу, там тепло, я его быстро довезу. Он же там один, он же с ума сходит без меня.

— Не сходит, — сказал я. — Он спит между двумя грелками и с утра поел.

— Ну всё равно, дома-то ему лучше.

— Сергей Витальевич, ваше животное поступило ночью, с улицы, с неизвестным анамнезом, — сказал я. — Такой зверь проходит карантин четырнадцать суток, изолятор уже развёрнут. До конца срока он не передаётся никому, включая владельца.

— Так я же владелец!

— Поэтому я вам и объясняю, — сказал я. — Другого бы я уже проводил до двери.

Пахомов посмотрел на телефон в своей руке, будто там могло быть написано возражение.

— Я сам уколы умею ставить, мне покажите, я всё сделаю.

— Дело не в уколах.

— Я приплачу за домашнее наблюдение. Приезжайте ко мне, сколько скажете, столько и заплачу.

— Деньги тут ни при чём, — сказал я.

— Ну хоть на выходные! Он же скучает.

Четвёртый заход, и все четыре про то, чтобы забрать сегодня. Чем зверь болен, он не спросил ни разу.

— Сергей Витальевич, ваше животное истощено, — сказал я. — Рёбра пересчитываются, и это не одна ночь на улице. Расскажите, чем вы его кормили.

Пахомов замолчал.

Я держал паузу, потому что после такого человек либо рассказывает, что случилось у него дома, либо ничего не говорит.

— Он у меня привередливый, — сказал Пахомов. — Не ел ничего. Я и корма менял, и с ложки давал.

— Понятно, — сказал я.

За моей спиной Ксюша очень аккуратно положила ручку на стойку, и я знал, чего ей это стоило.

— Значит, две недели, — сказал Пахомов.

— Две недели, — подтвердил я.

— Да, конечно. Закон есть закон, — сказал он, и на этом всё кончилось, хотя минуту назад он заходил на цель в четвёртый раз. — Что мне подписать?

Ксюша дала ему бланк.

Заполнял он стоя и на строке с адресом остановился: написал название улицы, зачеркнул, вписал другое, а номер дома поставил не сразу.

— Переехал недавно, — сказал Пахомов, не поднимая головы. — Всё путаю.

— Бывает, — сказал я.

Он расписался, отдал бланк и убрал в карман собственную ручку.

— Тогда я через две недели.

— Мы позвоним заранее, — сказал я.

Пахомов кивнул, попрощался со всеми сразу и вышел.

Он не спросил, можно ли взглянуть через стекло, не оставил ни подстилки, ни еды, и, судя по звуку со двора, завёл машину сразу после того, как за ним закрылась дверь.

Ксюша дождалась, пока звук уйдёт со двора.

— Михаил Алексеевич, — начала она.

— Говори, — сказал я.

— Я так боялась, что вы его отдадите, — сказала Ксюша. — У меня руки под стойкой тряслись. Он же врёт. Он про еду начал, а сам ни разу не спросил, чем зверь болен, я считала! И этот след под мхом…

— Я знаю, Ксюша, — сказал я.

— И что теперь? — спросила она.

— Теперь у нас две недели, — сказал я. — Мы успеем узнать всё, что нужно, и я успею подготовить бумаги. Ты молодец, что промолчала.

Смолина отклеилась от косяка.

— Адрес он вписал со второй попытки, — сказала она.

— Заметил.

* * *

Олеся пришла в восьмом часу, и в этот раз с ней пришла кастрюля.

— Борщ, — объявила она, ставя её на стойку. — Марина отдала половину, у неё сегодня на новую позицию все кинулись, а борща сварили на полный день. Тарелки где?

Тарелки нашлись, и двадцать минут клиника ела.

— Настил приняли окончательно, — сказала Олеся, разливая. — Марина сегодня ходила по нему с гружёным подносом и сказала, что он не играет и не скрипит.

Саня выпрямился над тарелкой.

— А порог? — спросил он.

— А порог она тебе оставила, — сказала Олеся. — Ждёт завтра с утра и просила передать, что инструмент у неё свой.

— Я всё равно свой возьму, — сказал Саня. — У неё стамеска тупая, я видел.

— Вот сам ей это и скажи, — сказала Олеся.

— Не, — сказал Саня. — Я лучше молча переберу.

Кувалду он повёл во двор в половине девятого.

Я вышел на крыльцо с тарелкой, потому что походку надо было посмотреть своими глазами, а не по докладу.

Пёс прошёл круг вдоль стены целиком, ставя правую заднюю полностью, он остановился один раз у мусорных баков по собственной надобности.

— Восемь минут, — сказал Саня. — Круг без остановки. Ну то есть с одной, но он там нюхал.

— Записывай отдельно время прогулки и число полных опор, — сказал я. — Мне это через неделю понадобится для схемы.

— Уже пишу, — сказал Саня и вытащил из кармана сложенный вчетверо тетрадный лист, разлинованный от руки, с колонками и датами.

Я посмотрел и вернул, ничего не сказав, потому что человек, который год назад путал бинт с марлей, сейчас вёл нормальный лист наблюдений, и хвалить его вслух означало испортить дело.

В холле Ксюша разбирала на стойке коробку с одноразовыми пелёнками.

— Ксюх, ты бы эти не брала, — сказал Саня. — Бери которые с зелёной полосой, они на грамм плотнее, а стоят так же.

— Откуда ты знаешь, что на грамм? — спросила она.

— Я коробки таскаю, — ответил Саня. — И про них всё знаю. Ну возьми в следующий раз с зелёной.

— Возьму.

Разговор был пустой и за трое суток первый, в котором они не спотыкались на паузах. Правую руку Саня при этом всё время держал в кармане куртки, и куртку он на ужин так и не снял.

Я сел за угловой стол и достал двенадцать страниц Вени.

Читал я их сорок минут, с карандашом.

Обзор литературы он собрал за одну ночь, пятнадцать источников, и по каждому короткая ремарка о том, где именно автор ошибся. Описание сети шло с той самой схемой, которую он рисовал на доске по памяти.

На девятой странице стояла фраза, из-за которой я отложил карандаш.

«Термин лабиринт, употребляемый в отношении многоствольной эфирной сети, представляется неудачным, поскольку лабиринт предполагает существование верного пути. При каскаде верного пути не существует, и задача оператора состоит не в поиске выхода».

Заикающийся парень в халате не по размеру писал текстом человека, который лет двадцать читает лекции.

Я сделал одиннадцать пометок, из них три по существу. В одной он приписал мне намерение, которого не было, я тогда просто

Денисов подошёл в десятом часу и положил передо мной распечатку.

— Билеты, — сказал он. — Программа этого сезона, сорок вопросов, я разбил их на четыре блока по дням.

— Штамп сняли? — спросил я.

— Завтра сниму, — сказал Денисов. — Справка четыре-бэ, час работы.

— Хорошо, — сказал я.

— Давайте завтра сядем, с утра, до приёма, — сказал он. — Я читаю вопрос, вы отвечаете, а я отмечаю, где вы уходите от формулировки.

— Завтра, — согласился я.

Про условие Дронова я снова промолчал.

Говорить об этом надо было в начале разбора, с билетами на столе, а не в десятом часу вечера, когда человек второй день живёт на красной печати и на форме четыре-бэ. Завтра сядем, тогда и скажу.

Олеся уехала в одиннадцатом часу, я проводил её до такси.

— Ты остаёшься? — спросила она.

— Остаюсь, — сказал я. — Оба раза они шли ночью. Если поднимется кто-то ещё, я хочу видеть, как это начинается, а не догонять по следу через полгорода.

— Спать ты, конечно, не будешь, — сказала она.

— Буду дремать с блокнотом, — сказал я. — Это почти то же самое.

— Это совсем не то же самое, — сказала она и села в машину.

В холл я вернулся и объявил, чтобы услышали все:

— Я ночую здесь. С блокнотом и часами. Если сегодня начнётся, я записываю с первой секунды.

* * *

В старом стационаре после отбоя трое не спали.

Кувалда уснул в дальнем углу на первой минуте, Кисель спал в коробке под грелкой, Пуховик лежал у двери с закрытыми глазами и слушал коридор. Феликс сидел на верхней полке стеллажа и делал вид, что несёт службу.

Нюша ходила от мольберта к двери и обратно, шесть шагов туда и шесть обратно, копытца щёлкали по линолеуму. На восьмом круге Паскаль сказал с грелки, не открывая глаз, что от этого звука у него портится характер.

— У тебя он и так испорчен, — сказала Нюша.

— У меня он выдержанный, — ответил Паскаль.

Нюша дошла до двери и села.

— Я не могу заснуть, — сказала она. — Я лежу и думаю. Я помню, как взяла яблоко. Вот прямо чувствую, оно холодное было, с той стороны кормушки. И всё. Дальше сразу забор и Санин кроссовок.

— Это мы уже слышали, — сказал Паскаль.

— Я не про это, — сказала Нюша. — Меня пугает другое. Я не помню, было мне страшно или нет.

Хамелеон промолчал.

— Понимаешь? — продолжала Нюша. — Помнила бы я, что мне было страшно, я бы знала, что там было плохо. А я вообще ничего не помню. Вдруг меня там били?

— Тебя никто не бил, — сказал Паскаль. — Тебя нашли за четыре часа с целыми копытами и с бантом.

— С грязным бантом, — возразила Нюша.

— Бант отстирали, — сказал Паскаль.

— Ты тоже не помнишь.

Паскаль поднял голову с грелки.

— Я помню главное, — сказал он. — Когти целы. Почти. И компенсация назначена, пусть и в возмутительном объёме, потому что человек, оценивающий ночной переход в один эклер, моих когтей на себе не носил.

Он говорил бодро, и хвост у него лежал ровно, а глаза при этом смотрели в одну точку, оба сразу, на дверной косяк, и не двигались.

Заметил это только Феликс.

Комендант спустился на пол, между лежанкой свиньи и грелкой хамелеона, оба на него посмотрели, потому что ночью он с полки обычно не сходил.

— Прекратить, — сказал Феликс.

— Мы просто разговариваем, — сказала Нюша.

— Это уже не разговор, — сказал Феликс. — Вы допрашиваете самих себя. Я наблюдаю это со вчерашнего вечера и до сих пор считал, что вмешательство не требуется.

Он расправил крылья, сложил их обратно и заговорил тем голосом, которым зачитывал протоколы.

— Довожу до сведения личного состава, — сказал комендант. — Боец, отбившийся от строя по независящим от него причинам, возвращается в строй. Так было со мной, когда меня подобрали под дверью в клетке, и с хамелеоном, который явился сюда без документов и с претензиями.

Нюша молчала.

— Личный состав не бросают, — сказал Феликс. — За единицу «Свинья» вышли трое людей и барс. За единицу «Хамелеон» вышли те же трое и барс, ночью, с риском для учреждения. Это порядок, установленный в данном расположении.

— А если оно опять? — спросила Нюша.

— Тогда за тобой выйдут снова, — сказал Феликс. — В этом учреждении никто не остаётся один на один с врагом. Ни разу за всё время моей службы этого не случилось, и статистику я веду с первого дня.

Паскаль перевёл на него оба глаза, и на этот раз глаза разъехались нормально, каждый по своей траектории.

— Пафосно, — сказал он.

— Точно, — ответил Феликс.

Он выпрямился, поднял голову и отчеканил:

— Служу Покровскому пет-пункту!

В стационаре стало тихо.

— Служу, — повторила Нюша шёпотом.

Паскаль фыркнул, повозился на грелке, устраиваясь поудобнее, и уже из полудрёмы добавил тихо, так, чтобы можно было потом сказать, что ему послышалось:

— Служу.

Пуховик у двери приоткрыл один глаз, оглядел всех троих и закрыл обратно.

Феликс дождался, пока сопение свиньи станет ровным, и поднялся на полку.

* * *

После отъезда Олеси я лёг в смотровой на кушетку и поставил будильник на час ночи. Спал я урывками, вздрагивая от каждого звука со двора, но два часа всё-таки взял. На вторые сутки без сна, этого мало, но моему молодому организму оказалось достаточно, чтобы перезагрузиться. Возьму свое на выходных.

Блокнот я положил на стойку в начале второго, часы поставил рядом и заварил чай. Оставил один дежурный свет над стойкой.

Саня спал на диване, накрывшись пледом с головой, Феликс сидел на спинке стула посреди прохода вторую ночь подряд. Дверь стационара была заперта, а ключ лежал у Ксюши в кармане халата, который она с себя так и не сняла.

Первую отметку я поставил ровно в два.

«02:00. Тишина. Дыхание в стационаре ровное. Хамелеон в холле, спит. Комендант на посту».

Вторую в половине третьего.

«02:30. Без изменений».

Считал я вот что.

Первый эпизод начался около шести утра в среду, второй в два семнадцать ночи на пятницу. Между ними примерно сорок четыре часа, это число не давало мне ничего, потому что двух точек мало для любого интервала. Разложить их можно было и на двое суток без малого, и на четыре промежутка по одиннадцать часов.

Ближайшие расчётные сроки выходили на половину четвёртого и на четверть шестого.

«03:30. Тишина».

Ничего не произошло.

Я прошёл до двери стационара и постоял, слушая. За дверью сопела свинья и глубоко дышала собака. Паскаль лежал на грелке в

Феликс посмотрел на меня и ничего не сказал.

«04:00. Тишина. Обход выполнен, изменений нет».

Ещё через полчаса я допил остывший чай и стал думать про то, что означает пустая ночь.

Сначала показалось, что это хорошая новость. Потом я довёл мысль до конца, и хорошая новость кончилась.

Работай зов сам по себе, у него была бы периодичность, и сегодня он бы сработал, а мы бы сидели с секундомером и мерили. Механизм удобен тем, что его можно вычислить.

Тишина говорила о другом. Вчера кнопку нажали, а сегодня решили не нажимать. Между двумя эпизодами кто-то посмотрел на результат, сделал вывод и выбрал паузу, и предсказать это чужое решение я никак не мог.

«04:40. Тишина. Вывод: процессом управляют вручную. Расчёт интервалов бессмыслен».

Я поставил точку, закрыл блокнот и потянулся, потому что до утреннего разбора билетов оставалось четыре часа, а спать мне следовало хотя бы два.

И в эту секунду пришла волна. Она исходила из бывшей студии, через закрытую дверь с валиком одеяла под ней, и была такой плотной, что я взялся за край стойки.

Извинений в ней не было.

За сутки я привык, что от этого зверя идёт одно и то же тихое виноватое бормотание, и держал себя прикрытым, чтобы оно не мешало работать. Сейчас через ту же дверь шло другое, и адресовано это было не мне.

Зверь, который целые сутки просил прощения за собственное существование, предупреждал.

Глава 13

Про предупреждение я решил в первое мгновение, оно оказалась нервным.

Волна шла секунд двадцать, слов в ней не было. Была темнота, в которой ничего не разобрать, спешка, от которой сводило рёбра, и позади что-то громко и по-человечески кричало. Всё остальное упиралось в одно, уходить, пока держат лапы.

Я стоял, держась за край стойки, и разбирал это на составные части.

Опасности в клинике не было. Дверь заперта, Феликс на спинке стула не шевелился, Пуховик в стационаре не издал ни звука, а он поднимает всех раньше меня. Значит, происходило это внутри зверя.

Я взял ключ и открыл изолятор, стараясь не греметь.

Мшистый лежал между грелками там же, где я его оставил вечером. Бок ходил слишком часто для спящего, передние лапы дёргались короткими рывками, как у собаки, которой снится бег. Выстриженный участок белел в темноте.

Он спал.

Волна шла из сна и была сильнее всего, что он передавал мне днём, потому что наяву он себя держал.

Я присел у лежанки и негромко назвал его по имени.

Зверь дёрнулся всем телом, поднял голову, открыл глаза, и ужас оборвался. На его месте пошло привычное виноватое бормотание. Он извинялся за то, что разбудил, и за то, что от него столько шума.

— Спи, — сказал я. — Всё в порядке.

Он опустил морду на лапы и закрыл глаза, я посидел рядом ещё какое-то время, пока дыхание не выровнялось.

Я запер дверь и вернулся к блокноту.

Строку, на которой закончил, я перечёркивать не стал. Ниже я написал отдельно, крупно, чтобы утром увидеть сразу.

«Он убегал».

Потом посмотрел на эту строку и дописал вторую.

«Остальные шли вперёд ровным шагом. Этот бежал в панике. Не сходится».

Нюша шла шесть часов, не сбиваясь и не оглядываясь, и когда Саня встал у неё на дороге, она продолжала перебирать копытцами, упираясь ему в кроссовок. Паскаль шёл так же. Зверь в изоляторе видел во сне бегство.

Я подчеркнул это дважды, потому что расхождение в наблюдениях стоит дороже совпадения.

До рассвета я поставил ещё несколько отметок, и все они были пустые.

Окно из чёрного сделалось серым, а после белым. Из стационара донеслось сопение, за ним стук копытец и голос Нюши, потребовавшей объяснить, до каких пор её будут держать взаперти.

Я закрыл блокнот.

Двое суток почти на пяти часах сна тело держит легко. Голова у меня при этом была тяжелая, и она знала, что легко будет ровно до того момента, когда станет поздно.

* * *

Смена собралась к половине девятого, Любовь Степановна первым делом поставила передо мной кофе и посмотрела так, что кружку я взял без разговоров.

— Михаил Алексеич, — сказала она. — Вы на себя в зеркало-то глядели?

— Не успел, — честно ответил я.

— И не глядите, — сказала она. — Расстроитесь.

Я допил и подождал, пока все соберутся в холле.

Все подошли. Денисов с папкой, Смолина в халате, Ксюша с блокнотом, Саня с ящиком инструментов, который он собрал ещё вечером. Феликс сидел на антресоли, Нюша встала у стойки.

— Короткое объявление, — сказал я. — Ночь я сегодня отсидел в клинике, делать это дальше не буду.

Ксюша подняла голову.

— Геройство тут ни при чём, — сказал я. — Наблюдатель на третьи сутки без сна пропускает ровно то, ради чего сидит, а потом полдня доказывает себе, что ничего не было. Мне такой наблюдатель не нужен, вам такой главный врач тоже.

— Что предлагаете? — спросил Денисов.

— График, — сказал я. — По одному человеку на ночь. Дежурный не спит, сидит в холле при дежурном свете и ставит отметку в журнал каждые полчаса, даже если ничего не происходит. Пустая отметка, это тоже наблюдение.

— А если происходит? — спросила Ксюша.

— Тогда будишь меня первым, — сказал я. — Смолину с Денисовым не трогаешь и сама не разбираешься.

— Я беру первую, — сказал Саня.

Он сказал это, не дав мне закончить фразу, и по нему было видно, что решил он ещё до объявления.

— Вторую я, — подняла руку Ксюша.

— Бери, — сказал я. — Дальше по кругу, и я там наравне со всеми.

Денисов открыл папку и достал чистый лист.

— Тогда вопрос по табелю, — начал он. — У нас в положении об оплате прописан полуторный коэффициент за ночные часы, и с первой же ночи я обязан его начислять, иначе при проверке это будет неоформленная переработка.

— Начисляй, — кивнул я.

— Тогда мне нужен приказ, — сказал Денисов. — Один лист, с датой и с вашей подписью. Сделаю к обеду.

— Люба, а вы? — спросила Ксюша.

Любовь Степановна вытерла руки о фартук.

— Та шо я, — сказала она. — Мне ночью сидеть, только давление портить, я в мои годы и днём-то не всегда. Но кормить дежурного я буду. С вечера термос с горячим и бутерброды, это за мной, и никто тут больше на кухню не лезет.

— Принято, — сказал я.

От стойки послышалось решительное сопение.

— Внесите меня в график, — сказала Нюша.

— Нюша, — начал я.

— Я хочу сидеть в засаде, — сказала она. — Я тихая,

С антресоли раздалось короткое хлопанье крыльев.

— Отказано, — сказал Феликс.

— Почему это? — спросила Нюша.

— Единица, подвергшаяся воздействию, к несению караульной службы не допускается, — сказал комендант. — Основание, устав. Караульный, который сам может уйти с поста, караульным не является.

— Тогда внеси это в мою справку, — сказала она.

— Что именно? — спросил Феликс.

— Что я отстранена, — сказала Нюша. — По инвалидности. Пусть будет написано, что я хотела, а меня не пустили по состоянию здоровья.

— Формулировку подготовлю к вечеру, — сказал комендант.

— С занесением, — сказала Нюша и ушла к миске.

Денисов дождался, пока в холле станет тихо.

— И последнее, коротко, — сказал он. — Третий запрос я закрыл. Первый и второй висят, по ним срок идёт, и через восемь дней я обязан отдать ответы, иначе она получает право на внеплановый выход. Я это держу, просто чтобы вы помнили, что оно есть.

— Помню, — сказал я.

* * *

За билеты мы сели после того, как разошлись утренние приёмы.

Денисов положил передо мной распечатку, сел напротив, надел очки и стал похож на человека, который сдаёт собственный экзамен.

— Работаем так, — обозначил он. — Я читаю вопрос дословно, как он будет звучать у комиссии. Вы полностью отвечаете. Я отмечаю места, где вы уходите от формулировки.

— Читай, — сказал я.

Первый билет был про допуск к самостоятельной работе в закрытом контуре, и я ответил.

— По сути верно, по форме нет, — сказал Денисов. — Вы сказали «пускать никого нельзя». В ответе должно звучать «допуск ограничен кругом лиц, определённым приказом руководителя учреждения».

— Это одно и то же, — хмыкнул я.

— Для протокола нет, — сказал Денисов. — Комиссия слышит бытовую речь и ставит вопрос повторно, а каждый повторный вопрос, это минус в графе «владение нормативной базой».

Второй билет был про журнал учёта сильнодействующих препаратов, здесь я заговорил нужным языком с первой фразы, потому что вёл такой своими руками десять лет.

— Третий, — сказал он. — Многоствольные эфирные сети, каскадные сбои, порядок действий оператора.

Я начал отвечать и остановился на середине фразы.

Смолина в это время стояла у окна и разбирала карты, Ксюша сидела за стойкой в двух шагах, дверь была открыта. Лучшего состава для этого разговора я бы не собрал. Откладывать дальше означало соврать всем троим ещё на день.

— На третий я отвечу, но сначала вы кое-что узнаете, — сказал я. — Позавчера, когда Дронов дал рекомендацию, он поставил условие. Я вам его не передал.

Денисов снял очки.

— Условие такое, — сказал я. — На комиссии я обязан изложить метод разрыва сети на автономные контуры и заявить его своим. Как собственную разработку, от первого лица. И там же, при комиссии, опровергнуть четыреста двенадцатую страницу учебника, по которому эти люди учились.

— Чьего учебника? — спросила Ксюша.

— Его, — сказал я. — Дронова.

В ординаторской стало тихо.

Денисов положил очки на стол.

— Значит так, — вздохнул он. — Первое, что произойдёт, я вам скажу заранее. Как только вы произнесёте «мой метод», кто-нибудь из комиссии спросит, откуда у двадцатиоднолетнего врача без категории метод, до которого не дошли в Синдикате. И вопрос этот будет совершенно законный.

— Знаю, — сказал я.

— Вы не знаете главного, — сказал Денисов. — Отвечать на него нечем. Публикаций у вас нет, научного руководителя тоже, лаборатории за вами не стоит. Единственное, что у вас есть, это выжившая пациентка в закрытом крыле, о которой на комиссии нельзя произносить ни слова. Вы сами это говорили. Если вы промолчите, вас завернут по этике, и это хуже, чем провал по теории, потому что этику пересдают через год.

— А если он не станет заявлять? — спросила Ксюша.

— Тогда его не пустят на высшую, — сказала Смолина.

Она отложила карты и подошла к столу.

— Дронов жесток по форме, — сказала она. — По существу он прав, и я скажу почему. В двадцать один год на высшую категорию не проходят по стажу, стажа у вас нет. Проходят по вкладу. Комиссии нужно предъявить что-то, чего до вас не было, иначе она физически не сможет обосновать решение в протоколе. Вклад у вас есть ровно один, и это метод.

— Он не мой, — облзначил я.

— Он ваш, — сказала Смолина. — Вы его применили первым. Всё остальное, разговор о том, кто на чьи ошибки посмотрел.

Ксюша всё это время слушала, переводя взгляд с одного на другого, и не выдержала.

— Я, наверное, глупость скажу, — начала она.

— Говори, — сказал я.

— Я не понимаю, в чём проблема, — сказала Ксюша. — Метод работает. Гидра жива, она вчера стояла и ела сама, вы же нам рассказывали. Какая комиссии разница, откуда он взялся, если из-за него зверь остался жив? Пусть его хоть таксист придумал.

Ответить ей было нечем.

В том мире, где живёт Ксюша, метод оценивают по тому, кого он вытащил. У комиссии его оценивают по фамилии, которая стоит первой, потому что от неё зависят публикации, патенты и очередь на кресло заведующего. Объяснять это ей я не стал, хотя поняла бы она прекрасно.

— Никакой, — сказал я. — Разницы никакой. Просто спрашивать будут не про это.

Денисов надел очки обратно и придвинул распечатку.

— Тогда меняем план подготовки, — сказал он. — Я беру формулировки и нормативку, четыре блока по дням, как договаривались. Но третий билет вы теперь отвечаете как автор, и это отдельная работа.

— Хирургию беру я, — сказала Смолина. — Начнём сегодня после приёма. Я достаточно сидела в этих комиссиях с той стороны стола и знаю, куда они бьют.

— И куда? — спросил я.

— В границы применимости, — сказала Смолина. — Спросят, при каком числе стволов метод перестаёт работать. Ответа у вас нет.

* * *

Ксюша положила блокнот на стол между распечаткой билетов и картой.

Блокнот был исписан с двух сторон, с загнутыми уголками и колонкой галочек на полях, и открыла она его сразу там, где начинался отбор.

— Девятнадцать номеров, — сказала она. — Всего заявок по пропажам мне назвали двадцать шесть. Под оба ваших признака попали три.

— Читай по порядку, — велел я.

— Первый, соседний район. Заявку приняли в приюте со слов соседки, хозяев на месте не было. Кто открывал дверь и когда, никто не помнит, направления тоже никто не видел. Я его отложила.

— Правильно.

— Второй, Гражданка, — продолжала она. — Мужчина, зовут Роман. Зверь ушёл в ту самую ночь из квартиры, дверь на площадку он открывает лапой. Хозяин с тех пор не спит и обзванивает всё подряд. Не нашли.

— Дальше, — сказал я.

— Третий, — сказала Ксюша, и на этом слове голос

Денисов поднял голову от бумаг.

— Как вернулся? — спросил он.

— Сам, — сказала Ксюша. — Под утро приполз и скрёбся в дверь. Она и звонит-то не для того, чтобы искать. Просто он вернулся другим.

Я взял блокнот и прочитал её записи.

Записывала она хорошо, со слов хозяйки и без пересказа. Зверь встал ночью, подошёл к двери и начал скрестись. Она открыла, решив, что ему надо во двор, он вышел, не оглянувшись. Вернулся сам, спустя время, и с тех пор в ногах у неё не спит.

— Он приоритет, — сказал я.

— Почему он? — спросил Денисов. — Вернувшийся ведь уже дома. Второй до сих пор где-то на улице.

— Потому что он единственный, кто прошёл маршрут от начала до конца, — сказал я. — Остальные наши наблюдения обрываются посередине. Нюшу мы взяли руками, Паскаль встал на пустыре, Мшистого подобрали в кустах. Своим ходом никто не вернулся. А этот вышел, прошёл, встал и пришёл обратно, и на нём первом видно, чем всё это кончается.

Смолина кивнула.

— И он живой свидетель состояния после, — сказала она. — Осмотреть надо сегодня.

— Ксюша, звони, — сказал я. — При нас, на громкой.

Она набрала и переключила динамик.

Трубку сняли, голос был тихий и настороженный, как у человека, которому по телефону в основном врут.

Ксюша представилась, назвала клинику и сказала, что они звонили вчера по объявлению.

— Да-да, — сказала Тамара Ивановна. — Я помню. Я вам, наверное, лишнего наговорила, вы уж простите старуху.

— Вы ничего лишнего не сказали, — ответила Ксюша. — Мы хотим его посмотреть. Сегодня после обеда сможете приехать?

В трубке помолчали.

— А это дорого? — спросила Тамара Ивановна.

— Осмотр по прейскуранту, — сказала Ксюша и посмотрела на меня.

Я кивнул.

— Приеду, — сказала старушка. — Я его в переноске повезу, он теперь на руки не идёт.

Ксюша положила трубку и записала время в журнал.

— Теперь второй адрес, — сказал я. — Гражданка. Поедешь ты.

— Одна? — спросила Ксюша.

— Одна, — сказал я. — Ты умеешь разговаривать с людьми в таком состоянии лучше всех нас, и тебя он впустит. Записывай, что мне нужно.

Она перевернула страницу.

— Первое, точное место, где зверь спал, — сказал я. — Где именно стояла лежанка и в какой стороне от неё окно. Второе, когда он вышел и откуда хозяин это знает. Третье, направление. Куда он пошёл от подъезда и чем это подтверждается, домофон, магазин напротив, парковка.

— И ещё одно, — сказала Смолина. — Спросите, что зверь делал в предыдущие сутки.

— Записала, — сказала Ксюша. — Я поеду сразу, он дома, с работы отпросился.

— Возьми такси, — сказал я. — Из кассы.

Она собралась, натянула куртку и вышла, а я взял из шкафа лоток с машинкой и пошёл в изолятор.

* * *

Саня приехал в кафе с ящиком.

Достался он ему от отца вместе с квартирой и долгами, и вёз его Саня через полгорода в автобусе, потому что стамеска у Марины была тупая, а объяснять ей это он не собирался.

Порог он снял за десять минут.

Марина вышла из кухни, встала в трёх шагах и стала смотреть, как он работает. Про инструмент она ничего не сказала, про стружку на свежем настиле тоже. Постояла и ушла обратно.

Саня выдохнул только тогда, когда за ней закрылась дверь.

Он уже понял за эту неделю, как здесь устроено. Если Марина стоит и молчит, всё делается правильно, а если бы неправильно, он услышал бы об этом сразу и в подробностях.

Старую планку он выкинул, выстрогал новую из обрезка, оставшегося от настила. Снял лишнее, примерил, снял ещё и приложил снова. На четвёртый раз он с нажимом провёл ладонью по стыку и нигде не запнулся.

Он сел на корточки и посмотрел на порог сбоку, на просвет. Щели не было.

Саня собрал стружку в пакет и вытер пол.

Марина пронесла через зону поднос с посудой, вернулась за вторым и в третий раз прошла уже с пустыми руками.

— Нормально сделано, — сказала она.

Саня кивнул и стал складывать инструмент.

Марина взяла тряпку и начала протирать соседний столик, стоя к нему спиной.

— Ты не думай, — сказала она. — У нас девки тебя уважают.

— За что? — спросил Саня.

— Порог тут ни при чём, — сказала Марина. — Говорят, ты у своего Михаила как правая рука. Что тебе всё поручают. Решала, говорят.

Саня почувствовал, как у него горят уши, и начал очень внимательно укладывать стамески по гнёздам, хотя они и так лежали правильно.

— Да ну, — сказал он. — Я санитар.

— Ага, — сказала Марина. — Санитар.

Она перешла к следующему столику.

Саня закрыл ящик, застегнул куртку и сунул руку в карман, проверяя ключи.

Пальцы наткнулись на свёрток.

Крафтовая бумага смялась за эти дни по углам, бечёвка держалась. Он вытащил свёрток, положил на раскрытую ладонь и постоял какое-то время.

Момента опять не было.

Сегодня она уехала, вернётся вечером усталая, а подходить с этим к человеку, который весь день ездил по чужим квартирам, глупо. Завтра тоже найдётся причина. Он это понимал и всё равно убрал свёрток обратно в карман.

Марина видела этот жест целиком.

Она ничего не спросила.

* * *

Второй участок я взял на боку, ниже первого.

Зверь вёл себя спокойнее, чем вчера. Он не вздрогнул на иглу, лежал так, как лежит пациент, который на второй раз уже знает порядок действий.

Первый участок выглядел прилично.

Мокнущее ушло, обе точки нагноения подсохли, краснота осталась по краю. Мазь работала, и значит, можно было идти дальше, по участку в день, не рискуя обвалить ему теплообмен.

Ксюши рядом не было, зверя мне придерживала Смолина. Халат она сменила на карантинный ещё в коридоре, натянула перчатки, не дожидаясь напоминания.

— Значит, ты убегал, — сказал я ему вслух, когда она вышла за стерильными салфетками.

Глава 14

Говорить с ним словами было бессмысленно. Он их не различал и ответить не мог. Сделал я это потому, что человек, который работает молча, начинает додумывать.

Волна пришла в ответ на интонацию.

Она была слабее ночной и глуше, но собрана из того же самого. Темнота, спешка, и надо уходить.

Я отложил машинку и сел на пол.

Названия тому, что я собирался сделать, не было. Проверка на раздражитель, только подавал я его себе, а смотрел на зверя.

Сначала я подумал о еде, о миске с тёплой кашей, которую он вчера вылизал дочиста.

Фон не изменился.

Фон стал ровнее и чуть теплее.

Дальше пошли грелки, лампа, повёрнутая в потолок, запертая дверь, за которой тихо.

Ничего.

Тогда я вызвал в памяти вчерашний холл. Приличное пальто, аккуратную стрижку, телефон, повёрнутый экраном к себе, и голос, который обещал заплатить любые деньги.

Волна ударила так, что я упёрся ладонью в пол.

Испуг я снимал с полусотни зверей в этой комнате и знаю, как он устроен, короткая вспышка, за ней спад и настороженность. Здесь спада не было. Всё, что у зверя оставалось, свернулось в одну точку и приготовилось умирать.

Я закрылся и посидел, пока не выровнялось дыхание.

Мшистый лежал, вытянув морду на лапы, и смотрел на меня.

— Понял, — сказал я.

Выводы я расставил в том порядке, в каком они годились для протокола.

Зверь бежал от человека, который вчера стоял в моём холле, называл его Графом и четыре раза заходил на то, чтобы забрать его домой сегодня же. Под мхом рубец от фиксатора, который носили месяцами, запись в реестре сделана на ту же фамилию.

По отдельности ни одно из этого ничего не доказывает. Вместе они складываются в картину, которую я обязан подтвердить или разрушить, и на это у меня есть тринадцать дней карантина.

Смолина вернулась с салфетками и остановилась в дверях, потому что я всё ещё сидел на полу.

— Что? — спросила она.

— Когда он приедет за зверем, я хочу, чтобы в холле в этот момент стояли двое, — сказал я. — Кроме меня.

— Он приедет через две недели.

— Он приедет раньше, — помотал головой я. — Такие приезжают раньше срока, чтобы посмотреть, не переменилось ли настроение.

Смолина положила салфетки на столик.

— Камеры пишут всегда, — сказала она.

— Знаю, — сказал я. — Поэтому мне и нужны двое рядом. Запись показывает, кто что сделал, но не показывает, кто что понял. Если он начнёт говорить лишнее, я хочу, чтобы это слышали живые люди, которых потом можно позвать.

— Тогда одним из двоих буду я, — сказала Смолина.

Я не стал спорить.

Из всех, кто у меня есть, она одна умеет стоять в углу и запоминать разговор дословно, и её показания в любой инстанции весят больше моих, потому что за ней двенадцать лет Синдиката, а за мной год работы и подозрительно молодое лицо.

* * *

Тамара Ивановна приехала на такси и вошла в холл, обеими руками прижимая переноску к животу.

Любовь Степановна завела карту с торжественным видом.

Она достала новый бланк вместо распечатанного на обороте, взяла хорошую ручку и переспросила отчество дважды. Платный первичный приём по записи за последние недели у нас случался нечасто.

Старушка была маленькая, в вязаной кофте под пальто, и переноску на стол поставила очень осторожно.

— Открывайте, — указал я. — Доставать я его сам не буду.

Она откинула крышку.

Тапок сидел, вжавшись в дальний угол переноски, и не пошевелился. Войлочный сурок восьми лет, размером с крупного кота, с плотным серым покровом, который у здорового зверя лежит ровными валиками. Валики были на месте, и на этом хорошее кончалось.

— Он теперь всегда так, — сказала Тамара Ивановна.

Я подставил ладонь ко входу и стал ждать, через полминуты он вышел сам, потому что деваться было некуда.

Осмотр занял несколько минут.

Подушечки были сбиты до крови на всех четырёх лапах, ровно, без единого пореза. Так стирает лапы зверь, который шёл долго по твёрдому и не останавливался. Кожа на загривке при щипке расправлялась медленно, дёсны были бледные и сухие.

— Обезвоживание, — сказал я. — Он много прошёл и после этого почти не пил.

— Он и не ест толком, — сказала Тамара Ивановна.

— Это исправляется, — сказал я. — Лапы заживут за неделю, капельницу поставим сегодня, дома будете мазать и надевать на ночь носки. Физически с ним ничего страшного не произошло.

Она сидела на краешке стула и смотрела на меня.

— А голова? — спросила она.

Вот здесь начиналось то, ради чего она приехала.

— Расскажите ещё раз, — сказал я. — Как он вернулся.

— Скрёбся в дверь, — сказала Тамара Ивановна. — Я открыла, он вошёл и прошел мимо меня. Мимо. Он у меня восемь лет спит в ногах. А тут прошёл в ванную и залез за стиральную машинку, там щель у стены. И сидит.

— А ушёл он во сколько? — спросил я.

— В два, — сказала она. — Я на часы посмотрела.

— А вернулся когда? — спросил я.

— Так я опять на часы глядела, — сказала Тамара Ивановна. — Двадцать минут пятого. Я думала, всё, не придёт.

— Сколько уже сидит? — спросил я.

— Со вчерашнего дня, — сказала она. — Я его зову, а он не отзывается. Я ему миску туда ставлю, он ест, когда я выйду. Я туда фонариком посветила, а он весь дрожит. Он же уже старый. Я думала, он меня забыл.

Голос у неё держался ровно до последнего слова, а на нём она замолчала и стала смотреть в сторону.

Я приоткрылся.

От зверя шёл ровный сплошной шум испуга, без адреса и картинки.

Дальше я сделал то же, что в изоляторе. Подумал о старушке в вязаной кофте, о её руках на переноске.

Шум не усилился и не ослаб, и вот это как раз было важно, хозяйка не проходила у зверя ни по одной графе. Ни угроза, ни спасение. Она просто не участвовала в том, что с ним произошло.

— Он вас не забыл, — сказал я.

— Так, а что тогда? — спросила она.

— Он не помнит эти часы, — сказал я. — Вышел из дома, шёл, пришёл в себя неизвестно где, и между этими двумя точками у него ничего нет. Вас он не боится. Он боится того места в собственной голове, где должно лежать, что с ним было, и где пусто.

Тамара Ивановна помолчала.

— Как контузия, — сказала она.

— Похоже, — кивнул я.

— У меня муж такой пришёл, — сказала она. — Потом отпустило через полгода.

Я записал это в карту отдельной строкой, потому что она сказала точнее, чем сказал бы я.

— Что мне делать? — спросила она.

— Обрабатывать лапы два раза в день, я распишу, — сказал я. — Из щели за машинкой не вытаскивать, он сейчас выбрал себе единственное место, где ему не страшно, отнимать его нельзя.

— Так он там и останется, — сказала она.

— Не останется, — сказал я. — Отнесите туда его лежанку, поставьте так, чтобы он мог на неё лечь, не выходя из щели. Миску поставьте рядом, воду тоже. И сидите сами в ванной.

— Как это сидеть? — она не

— На табуретке, — сказал я. — С вязанием, по часу утром и вечером. Молча, не зовя его и не заглядывая за машинку. Пусть привыкнет, что вы рядом и ничего от него не хотите. Он выйдет сам, скорее всего ночью.

Она записывала за мной огрызком карандаша и дважды переспросила про мазь.

Капельницу мы поставили тут же. Зверь лежал под ней смирно, Тамара Ивановна всё это время держала палец у него на загривке, не гладя, просто касаясь.

Расплачивалась она у стойки.

Сумма вышла полная, с осмотром, инфузией и препаратами, и Любовь Степановна выбила чек и отсчитала сдачу.

Скидку я не сделал.

Было мгновение, когда я чуть не сказал Любе про пенсионный тариф, но я придержал. Пожилой человек, которому в такой ситуации срезают половину счёта, слышит одно, зверь безнадёжен, и врач не берёт денег за то, чего всё равно не будет. Я это видел в прошлой жизни столько раз, что научился останавливаться.

Полный счёт означает, лечим, будет результат, а в четверг на перевязку.

— В четверг, — сказал я ей на прощание. — И позвоните раньше, если он выйдет сам.

— Позвоню, — сказала Тамара Ивановна.

Она уехала, я вернулся в ординаторскую и записал на полях карты то, что имело значение.

Зверь поднялся в два часа ночи, на семнадцать минут раньше Паскаля. Встал он около трёх, как и все, то есть туда шёл примерно час, а обратно добирался почти полтора, потому что шёл уже сам, уставший и не по прямой.

* * *

Дверь на Гражданке открыли на второй звонок.

Мужчина был лет тридцати пяти, помятый, в свитере с растянутым воротом. В правой руке он держал телефон.

— Из клиники? — спросил он. — Заходите. Роман.

— Ксения, — отозвалась Ксюша.

В квартире было прибрано и пусто. На кухне стояла кружка с недопитым чаем, а в коридоре у стены стояли две миски и лежанка с продавленной серединой.

— Он здесь спал? — спросила Ксюша.

— Всегда, — сказал Роман. — Я ему в комнату таскал, а он обратно в коридор.

Ксюша достала блокнот и стала записывать. Место лежанки, стена справа от двери, окно кухни на ту сторону двора.

— Он дверь сам открывает? — спросила она.

— Сам, — сказал Роман. — Внутреннюю лапой поддевает, я замок так и не поменял. Подъездная тоже не закрывается второй год.

— Вы спали? — спросила она.

— Спал, — сказал он. — Проснулся, а его нет.

— Откуда вы знаете, когда он вышел? — спросила Ксюша.

Роман сел за стол и повернул к ней телефон.

— Камера пишет, — сказал он. — Я у соседа выпросил.

На записи был серый мутный подъезд снаружи. Дверь приоткрылась, из щели выбралось приземистое тело, спустилось по ступенькам, не задержавшись ни на одной, и пошло по двору.

Ксюша смотрела и держала палец над кнопкой.

Зверь шёл ровно.

Он не обнюхал ни один куст, не свернул к машинам, не притормозил у мусорных баков, возле которых тормозит любой зверь. Он прошёл двор по прямой, мимо детской площадки, и вышел в арку.

— Куда это? — спросила Ксюша.

— На Пискарёвский, — сказал Роман. — Через арку и всё, прямо. Он туда никогда не ходил, мы всегда в другую сторону гуляли, там сквер.

— То есть он пошёл на север.

— На север, — сказал он.

Ксюша отмотала запись, посмотрела ещё дважды и записала отдельной строкой, что зверь ни разу не оглянулся на дверь.

Про предыдущие сутки Роман сказал, что всё было как всегда. Ел, гулял вечером, спал.

— У меня всё, — сказала Ксюша и закрыла блокнот.

Она встала, Роман встал вместе с ней, и в коридоре, уже у двери, он вдруг посмотрел на неё так, что она остановилась.

— Скажите, — сказал он. — Есть шанс?

Ксюша молчала.

Она умела говорить с людьми, у которых зверь на столе, и с теми, у кого зверя уже нет. Ни одной фразы она сейчас произнести не могла, потому что этот человек вторые сутки спал одетым и держал телефон в руке на случай звонка.

— Я не знаю, — ответила она. — Правда не знаю. Мы такого раньше не видели.

Роман кивнул.

— Но мы этим занимаемся, — решительно добавила Ксюша. — Прямо сейчас. И если мы найдём хоть что-то, я сама вам позвоню, в любое время.

Роман закрыл за ней дверь.

Вниз по лестнице Ксюша шла быстро, повторяя про себя цифры номера одну за другой, потому что пока считаешь цифры, лицо держится.

* * *

Вернулась она к семи, карта к этому времени была развёрнута на столе в смотровой.

Стояло на ней то же, что и вчера. Наша клиника с двумя метками, красной и синей, потому что отсюда ушли двое. Пустырь. Зелёный пунктир, которым Ксюша отметила, откуда вышел Мшистый. Днём я добавил ещё одну метку, квартиру Пахомова.

Собрались все. Смолина, Денисов, Ксюша, Саня, приехавший из кафе с ящиком и не успевший занести его в подсобку. Любовь Степановна принесла чайник, поставила его на подоконник и осталась в дверях. Феликс слушал с антресоли в коридоре, не показываясь. Пуховик лёг под стол.

С полки спустился Паскаль и подошёл к столу сам, впервые с той ночи. Он влез на угол карты, посмотрел на метки обоими глазами и остался сидеть.

— Дописывай, — сказал я. — Две новые.

Ксюша взяла маркеры и поставила Тамару Ивановну за парком, а следом Гражданку, и от неё провела линию строго на север, по записи с домофона.

— А эта чья? — спросила она, показав на новую метку.

— Пахомова, — сказал я. — И здесь оговорка. Адрес взят из бланка, который он заполнял у нас. Улицу он на середине зачеркнул и вписал другую, номер дома поставил не сразу. Я этой точке не верю.

— Тогда убираем? — спросила она.

— Держим, — сказал я. — И помним, что она может стоять не там. Убрать её мы всегда успеем, а если она окажется настоящей и мы её не нанесли, мы потеряем день.

Мы встали над картой.

— Сначала время, — сказал я. — Все, кто снялся с места в последнюю ночь, сделали это в один и тот же час. Паскаль у нас, зверь на Гражданке, сурок за парком. Разница между ними считается минутами, и это уже не совпадение.

— А Мшистый? — спросил Саня.

— Со слов хозяина, той же ночью, — сказал я. — Хозяину я не верю, но здесь ему врать незачем, он это сказал, еще не поняв, о чём мы спрашиваем.

— А Нюша? — спросила Ксюша.

— Нюша выпадает, — сказал я. — Другое утро, время суток, другая длительность. Её мы держим отдельной строкой и в общий ряд не суём.

Денисов записывал.

— Дальше выключение, — сказал я. — Паскаль

— Значит, таймер, — сказал Денисов.

— Да, — согласился я и взял линейку.

Дальше я собирался сделать то же, что делал вчера. Продлить лучи вперёд, добавить два новых и посмотреть, как они лягут на ту точку между полем и садоводствами.

Я приложил линейку к синей линии. Затем к линии с Гражданки.

— Михаил Алексеевич, — обратилась Смолина.

Я поднял голову.

Она стояла с другой стороны стола, чуть наклонив голову, и по лицу было видно, что она третий раз перечитывает про себя одно и то же и не верит.

— Вы лучи не туда ведёте, — сказала она.

— В смысле?

Смолина поставила палец на нашу клинику.

— Здесь у вас две метки, — сказала она. — Красная и синяя. Оба зверя вышли из одного здания. Из одной двери, если совсем точно.

— Из одной, — сказал я.

— Красная пошла на юго-восток, — сказала Смолина и провела пальцем. — Синяя на север. Вперёд эти две линии расходятся. Они никогда не сойдутся. Из одной точки два расходящихся луча вперёд не пересекаются.

Она подняла палец и вернула его обратно на клинику.

— Сойтись они могут только в одном месте, — сказала Смолина. — Здесь. Там, откуда вышли.

В смотровой стало тихо.

Я смотрел на карту, мне понадобилось какое-то время, чтобы признать очевидное.

Вчера я стоял над этим столом и продлевал линии карандашом, пока они не сошлись. Синюю за пустырь, красную за промзону, зелёную обратно, в ту сторону, откуда пришёл Мшистый. Они сошлись, я обвёл точку и построил на ней теорию.

Всю прошлую жизнь я разносил ординаторов за то, что они сначала ставят диагноз, а потом подбирают под него анализы. Вчера я сделал ровно это, на вторые сутки без сна, стоя перед четырьмя людьми, которые мне поверили.

— Екатерина Андреевна права, — сказал я. — Я ошибся.

Денисов перестал писать.

— Точки между полем и садоводствами не существует, — сказал я. — Я её нарисовал сам. Я взял три линии, продлил каждую в ту сторону, в какую было удобно, и получил пересечение, которое получил бы с любыми тремя линиями, если тянуть их достаточно долго. Точки сбора нет.

— Так, а куда они шли? — спросил Саня.

Я посмотрел на карту заново, уже без линейки.

Из нашей двери выходили две линии и расходились. Оставались три, и каждая из них начиналась у чужого дома. Я повёл пальцем по той, что шла с Гражданки строго на север, по Пискарёвскому, и палец пришёл в наш квартал. Я повёл по линии от парка, той, где сурок развернулся на полдороге. Она легла рядом.

Третью вести было незачем. Мшистый прошёл её сам и встал в кустах на пустыре.

— Они сходятся, — сказал я. — Только не там, где я вчера рисовал.

— А где? — спросил Денисов.

Я поставил карандаш на нашу метку.

— Здесь, — указал я. — Трое шли сюда. Зверь с Гражданки, сурок за парком и Мшистый. Ни один не дошёл, всех выключили по дороге, и Мшистого выключило на пустыре в ту же минуту, что Паскаля.

— Погодите, — сказала Смолина. — Паскаль на этот пустырь пришёл отсюда.

— Пришёл, — сказал я. — А Мшистый шёл к нам и встал на том же месте. Они встретились в одной точке, потому что двигались навстречу друг другу.

Никто не сказал ничего.

Пять линий и одна точка, и стрелки на них смотрят в противоположные стороны. Двоих отсюда гнало, троих сюда вело, и делалось это в одну ночь, и кончилось в одну минуту.

— Значит, дело не в том, куда они шли, — сказала Смолина.

— Дело в том, что все пятеро привязаны к одному адресу, — понял я.

Ксюша стояла над столом и смотрела на карту, я видел, как она ведёт глазами от точки к точке, от Гражданки к парку, от парка к нам, и как она возвращается на нашу метку и остаётся на ней.

Потом она подняла голову.

— Михаил Алексеевич, — осторожно сказала она. — Что им нужно от нашей клиники?

Глава 15

Ответить сразу я не смог.

Спросила она коротко, а на такие вопросы отвечать всегда тяжелее. Я стоял над картой, смотрел на пять линий, на нашу метку между ними и понимал, что честного ответа у меня нет.

— Не знаю, — честно сказал я.

— Совсем? — спросила Ксюша.

— Совсем, — кивнул я. — Знаю только то, что видно на бумаге. Из всех домов в этом списке двоих выгнало одно место. Троих вело сюда же. Наша дверь стоит посередине, и это уже не мнение, это подтверждает чертёж.

Саня переступил с ноги на ногу.

— И что теперь? — спросил он.

— А теперь самое неприятное, — сказал я. — Сегодня мы с этим ничего не сделаем.

Денисов поднял голову от блокнота.

— Как ничего?

— Так, — сказал я. — У нас нет адреса, механизма и ни одного прибора, который хоть раз что-нибудь показал, эфирограф все три эпизода чист. Всё, что у нас есть, это пять линий и время. Проверять такое можно единственным способом, дождаться ночи и посмотреть, поднимется кто-нибудь или нет.

— Я бы предложил иначе, — сказал Денисов.

Он перевернул страницу.

— Я предлагаю систему перекрёстных проверок, — продолжил он. — Первое. В каждом помещении контрольные метки, полоса муки на пороге, утром смотрим, кто её пересекал. Второе. Роман с Гражданки и Тамара Ивановна ведут журналы наблюдений по нашей форме и ежедневно передают данные. Третье. Реестр всех клиник района и запрос сводок по типовой форме. Четвёртое…

— Кирилл, — оборвал я.

Он остановился.

— Сколько у нас входных данных? — спросил я.

— Пять точек и три эпизода, — ответил он.

— Сколько раз сигнал повторялся при нас? — спросил я.

Денисов помолчал.

— Дважды, — сказал он. — Плюс вчерашняя пустая ночь.

— Вот, — сказал я. — Ты строишь сеть наблюдений на пять точек и три события. Она даст гору бумаги, в которой утонет всё, что действительно случится. Мука на пороге покажет, что ночью прошёл Пухлежуй, потому что он ходит везде.

— Значит, ничего не делаем, — без радости сказал Денисов.

— Значит, делаем одно, — сказал я. — Дежурим. Один человек, живые глаза, отметка каждые полчаса. Когда событий станет хотя бы шесть, тогда система заработает, и я первым попрошу тебя её собрать.

Смолина отклеилась от стола.

— Он прав, — согласилась она. — В Синдикате половина исследований проводилась именно так. Строили методику под три случая и

Денисов посмотрел на свои записи, вздохнул и закрыл блокнот.

— Хорошо, — сказал он. — Но реестр клиник я всё-таки сделаю. В свободное время.

— Делай, — сказал я.

График у нас уже был.

Составили его утром, Денисов подписал у меня приказ, первая строчка в нём стояла с половины девятого, потому что Саня вписался в неё, не дав мне договорить.

— Значит, так, — сказал я. — Расходимся. Всем спать.

— А если… — начала Ксюша.

— Если начнётся, Саня разбудит меня звонком, и я приеду за двадцать минут, — сказал я. — Ксюша, тебя это касается отдельно. Ты сегодня полдня ездила по чужим квартирам и таскала на себе чужое горе, а это работа тяжелее, чем кажется. Домой и спать.

Ксюша хотела возразить, посмотрела на меня и не стала.

Дальше произошло то, чего я не планировал.

Любовь Степановна принесла из подсобки термос. Следом появились бутерброды, завёрнутые в бумагу, и пакет с сушками.

Денисов положил на стойку журнал.

Он был новый, в твёрдой обложке, с расчерченными от руки графами, время, отметка, наблюдение, подпись. Рядом легла ручка.

— Форму заполнения я расписал на первой странице, — сказал Денисов. — Образец во второй строке. Не отступайте от него, пожалуйста.

Саня взял журнал двумя руками.

— Понял, — сказал он. — Каждые полчаса.

— И не геройствуй, — строго велел я. — Если что-то покажется, сначала звонишь и только после этого смотришь.

— Понял, — повторил Саня.

С антресоли раздалось хлопанье крыльев.

— Комендант принимает дежурство совместно, — объявил Феликс. — Для усиления.

— Тогда принимай, — сказал я.

Феликс спустился на спинку стула, стоявшего посреди прохода, и развернулся к двери.

Денисов задержался, чтобы ещё раз показать Сане, где ставить подпись. Ксюша вернулась от двери за шарфом и на обратном пути постояла немного возле Сани. Люба ушла последней, дважды напомнив, что бутерброды с сыром лежат сверху, а с колбасой снизу.

Свет в клинике я гасил сам.

Осталась одна лампа над стойкой. Под ней сидел Саня, положив перед собой журнал и ручку. На спинке стула сидела сова и смотрела на дверь.

* * *

Смена собиралась медленно.

Первым пришёл Денисов, было видно, что он не выспался. Следом Смолина, у которой это читалось только по тому, что она молчала дольше положенного. Ксюша появилась в девять, зевая в шарф.

Я спал дома шесть часов подряд, впервые за неделю, и организм на это отреагировал тем, что решил спать дальше и обиделся, когда его подняли.

Один человек в холле выглядел иначе.

Саня стоял у стойки, свежий, с мокрыми после умывания волосами, в чистой футболке, которую он, судя по всему, принёс с собой в рюкзаке ещё вчера. Он подождал, пока все соберутся, и торжественно положил передо мной журнал.

— Дежурство сдал, — сказал он.

Я открыл журнал.

Записи шли ровным столбиком, ни одна не пропущена, время проставлено, подпись под каждой. Почерк был крупный и старательный, с нажимом, и к третьей странице он стал заметно ровнее, чем на первой.

Графу «наблюдение» Саня заполнял добросовестно.

«00:00. Тихо. Феликс сидит. Пуховик прошёл в холл, посмотрел, ушёл обратно».

«01:00. Тихо. Кисель во сне пищал два раза и перестал».

«03:00. Пухлежуй пукнул во сне. Феликс сказал, что это не относится к делу».

«03:30. Тихо. Феликс чистил перья и смотрел осуждающе».

«04:00. Тихо. Проверил стационар и изолятор. Мшистый спал спокойно, не дёргался».

Я дочитал до конца и закрыл журнал.

— Отлично сделано.

— Правда? — спросил Саня.

— Правда, — сказал я. — Я таких журналов читал сотни, и большинство были хуже. У тебя отдельно стоит время, факт и отдельно то, что ты подумал. Это ровно то, что нужно.

Саня стал одного цвета со своей футболкой, только наоборот.

— Разрешите доклад, — сказал Феликс с антресоли.

— Докладывай, — кивнул я.

— Дежурство несено согласно уставу, — сказал комендант. — Пост не покидался. Личный состав без оснований не будился. Замечаний по несению нет. Единица Александр к караульной службе годна и может нести её самостоятельно.

— С занесением? — уточнил Саня.

— Да, — подтвердил Феликс.

Из-под стойки послышалось возмущённое сопение.

— А мне? — спросила Нюша.

Она вышла на середину холла и встала, расставив копытца.

— Что тебе? — спросил я.

— Мне результаты ночи почему не доложили? — возмутилась Нюша. — В графике я не стою, ладно, я отстранена, у меня и справка есть. Но я живу в этом учреждении и имею право знать, что было ночью, пока я спала.

Феликс развернулся к ней всем корпусом.

— Довожу до сведения, — сказал он. — За истекшие сутки происшествий не зафиксировано. Личный состав на месте. Подъёмов не было.

— Совсем никаких? — уточнила Нюша.

— Совсем, — ответил Феликс.

— Ну хорошо, — сказала она, подумав. — Тогда я спокойна.

Нюша ушла на кухню, и оттуда сразу же донеслось, как она объясняет Любови Степановне, что в такой обстановке ей необходимо усиленное питание.

Я подождал, пока в холле станет тихо.

— Теперь главное, — сказал я. — Сегодня у нас обычный рабочий день.

Ксюша посмотрела на меня.

— В смысле? — спросила она.

— В прямом, — сказал я. — Никаких карт, обзвонов и поездок по адресам. Мы принимаем пациентов, делаем перевязки, выписываем препараты и ведём документацию.

— А если…

— Если поднимется кто-то ещё, мы узнаем об этом ночью и займёмся, — сказал я. — А днём мы ветеринарная клиника. Четыре дня мы ею почти не были, и я это чувствую по кассе, стационару и по вашим лицам.

Денисов кивнул с явным облегчением.

Люба вынесла из-за стойки журнал записи и потрясла им в воздухе.

— Михал Алексеич! — сказала она. — А у нас на сегодня шестеро!

— Сколько? — уточнил я.

— Шестеро записанных, — сказала Любовь Степановна. — Та это больше, чем за всю прошлую неделю! Двое по объявлению в группе, двое от Гольдмана и ещё пара с младенцем своим, они вчера звонили, я на десять поставила.

— С каким младенцем? — спросил я.

— Та с петом, — сказала она. — Молодые. Голос такой, знаете, испуганный.

— Тогда эти мои.

Пришли они за десять минут до времени.

Ему было чуть за двадцать пять, ей примерно столько же. Оба сели на кушетку одновременно, поставили переноску на пол и взялись за неё, каждый со своей стороны.

— Здравствуйте, — сказал я. — Что случилось?

— Он перестал разговаривать, — печально ответила девушка.

В смотровой стало очень тихо.

Я стоял к ним лицом и видел всё сразу. Ксюша, вошедшая с картой, остановилась в дверях и побледнела так, что проступили веснушки. Смолина в коридоре встала и очень аккуратно положила свою карту на подоконник. С антресоли пропало всякое движение.

Я открыл карту на первой странице, потому что руки в такие моменты должны быть чем-то заняты.

— Давайте

— Нас или его? — спросил парень.

— Всех.

— Артём. Это Даша. А это Бублик, — сказал парень.

— Открывайте Бублика, — указал я.

Даша откинула крышку переноски, и я выдохнул, не успев себя остановить.

Из переноски на меня смотрел совершенно обычный пушистый пет. Тёплый бытовой вид, каких в городе десятки тысяч, с круглыми глазами и с той упитанностью, которая говорит о хозяевах больше любого анамнеза. Нет эфирного рисунка, отметин и намёка на лабораторию.

Такой зверь физически не способен произнести человеческое слово, у него для этого нет аппарата.

— Так, — сказал я. — А теперь объясните мне, в каком смысле он перестал разговаривать.

Артём полез в рюкзак и достал общую тетрадь.

Она была толстая, в клетку, с обтрёпанными углами, он открыл ее с середины, где страницы уже разбухли от чернил.

— Вот, — сказал он. — Мы месяц вели.

Я взял тетрадь.

На развороте от руки была расчерчена таблица. Слева одна графа, справа другая, дата сверху. Слева шли звуки, записанные так, как их услышали: «мрр-мрр, два коротких», «уууу, одно длинное, к концу выше», «пф, через нос». Справа стояла расшифровка.

«Два коротких мрр, хочет есть».

«Одно длинное ууу, к концу выше, хочет на руки».

«Пф через нос, недоволен, но не сильно».

«Мрр длинное с перерывом, просит открыть балкон».

Дальше шли уточнения другим почерком, женским: «проверено 14-го, подтвердилось», «а вот это не всегда, три раза из пяти».

Записи шли ежедневно, месяц подряд, без пропусков. К третьей неделе появился столбец «сомнительные», куда они складывали то, в чём не были уверены.

— И три дня назад всё кончилось, — сказала Даша. — Он молчит. Совсем.

— Он и раньше молчал иногда, — сказал Артём. — Но чтобы три дня подряд ни звука, такого ни разу не было.

— Ест? — спросил я.

— Ест, — сказала Даша. — Только очень медленно. И осторожно как-то.

— Понял, — сказал я. — Смотрим.

Осмотр я начал с общего, как всегда, и уже на третьей минуте знал, куда идти дальше.

Зверь был здоров. Сердце ровное, дыхание чистое, живот мягкий, вес даже избыточный на пару сотен граммов.

А когда я взялся за морду и попробовал раскрыть ему челюсти, он упёрся спокойным и определённым нежеланием, я сразу отпустил, взял налобник, попросил Дашу подержать и зашёл со стороны щеки.

Всё было видно с первого взгляда.

Слева, на верхней челюсти, десна над третьим зубом вздулась и покраснела, и по краю шла узкая полоска гноя. Зуб при лёгком нажатии двинулся. Зверь дёрнул головой.

— Нашёл, — сказал я и выпрямился.

— Что там? — спросил Артём.

— Воспаление десны и подвижный зуб, — сказал я. — Скорее всего, началось с застрявшей травинки или щепки, дальше присоединилась инфекция. Ему больно.

— А голос? — спросила Даша.

— А голос тут ни при чём, — сказал я. — Урчание и попискивание идут на резонансе, у него при этом работает вся передняя часть морды. Когда там воспаление, каждый звук отдаёт в зуб.

Артём и Даша посмотрели друг на друга.

— То есть это просто зуб, — сказал Артём.

— Просто зуб, — подтвердил я. — Гель на десну три раза в день, пять дней. Через пять дней приходите, снимем камень и решим по этому зубу, останется он или нет. Гель стоит триста сорок рублей, чистка две тысячи.

— И он опять начнёт? — спросила Даша.

— Дня через два, — сказал я. — Может, раньше.

Они помолчали.

Я ждал благодарности, а получил другое, и понял это по тому, как Даша закрыла тетрадь и стала убирать её в рюкзак, стараясь не смотреть на Артёма.

— Значит, словарь не нужен, — сказал Артём.

— В каком смысле? — спросил я.

— Ну мы же думали, — сказал он и запнулся. — Мы думали, он у нас особенный. Что он правда говорит, просто по-своему. А это, получается, он просто урчит. Как все.

— Мы месяц сидели, — тихо сказала Даша. — Каждый вечер.

Вот здесь я отложил карту.

В прошлой жизни через мои руки прошло столько хозяев, что я потерял им счет, помню из них немногих. Тех, кто врал про кормление. Женщину, которая держала кота на весу, чтобы не помять пальто.

Тех, кто месяц вёл тетрадь, я не помню ни одного.

— Артём, Даша, — сказал я. — Послушайте меня внимательно.

Они подняли головы.

— Ваш словарь не про речь, — продолжил я. — Он про то, что вы месяц каждый вечер садились и смотрели на своего зверя. Слушали его. Записывали, проверяли себя, отдельно отмечали то, в чём сомневались. Вы вели наблюдение, и делали это лучше, чем половина людей с профильным образованием.

— Так он же всё равно не говорит, — сказал Артём.

— Не говорит, — согласился я. — Зато вы заметили, что он замолчал, на третий день. Понимаете, что это значит?

— Что? — спросил Артем.

— Что вы принесли его с воспалением, которое обычно приносят через две недели, когда зверь уже не ест и опухла половина морды, — сказал я. — Ваш пришёл сегодня, и через пять дней он будет здоров. Сделал это не гель, это сделала ваша тетрадь.

Даша посмотрела на рюкзак, куда только что убрала тетрадь.

— Тетрадь ведите дальше, — сказал я. — И принесите её мне через пять дней, я посмотрю, что изменилось в звуках после чистки. Мне это интересно профессионально.

— Правда интересно? — спросил Артём.

— Правда.

Артём нёс переноску, Даша шла рядом и писала в тетради на весу, а у стойки попросила Любу продиктовать название геля по буквам.

Дверь за ними закрылась.

Ксюша дошла до стула у стойки и села.

— Господи, — сказала она. — Михаил Алексеевич, как же мне было страшно эти десять минут.

— Мне тоже, — сказал я.

— Вам? — она подняла голову. — По вам вообще ничего не было видно.

— Это называется опыт. Он не убирает страх, он убирает лицо.

Из стационара раздался грохот.

И был такой, будто уронили стеллаж.

Я добежал первым, Ксюша за мной, Смолина вышла из второй смотровой на ходу снимая перчатки. Дверь стационара была приоткрыта, и из-за неё неслось то, что я слышал в этой клинике только один раз, во время истории с Шипучкой.

На полу лежала опрокинутая коробка из-под расходников.

Рядом с ней валялась крышка от Саниного контейнера, а вокруг нее было размазано то, что осталось от последнего бутерброда с колбасой.

Над всем этим шёл бой.

Феликс заходил от окна с набором высоты, коротко и зло разворачиваясь на подлёте. Паскаль сидел на верхней полке стеллажа, вжавшись в угол, и держал наготове язык.

— Оставить продовольствие! — командовал Феликс. — Продовольствие числится за дежурным!

— Дежурный ушёл домой! — орал Паскаль. — Продовольствие оставлено без присмотра! Это трофей!

— Это хищение с поста! — сказал Феликс.

Сова

Он оттолкнулся от полки, и по обеим сторонам его тела раскрылось то, что я до сегодняшнего дня считал скорее декоративным элементом. Этим хамелеон почти не пользовался.

Крылья были широкие и кожистые, с тремя длинными пальцами по краю, и размах у них оказался такой, что кончиками он доставал от стеллажа до противоположной стены. Бурая шкура пошла на них пятнами, потому что окрас он в этот момент не держал.

Хамелеон завис под потолком. Держался он там тяжело, работая всем корпусом, на его морде было полное удовлетворение собой.

Кувалда залаял из угла. Пухлежуй проснулся под столом, посмотрел вверх и на всякий случай начал облизываться.

— Нарушение! — заявил Феликс, проходя мимо. — Полёты в закрытом помещении запрещены!

— Каким пунктом? — крикнул Паскаль.

— Общим! — ответил он.

— Общего пункта не существует! Ты его только что придумал! — сказал Паскаль.

— Он существует в силу здравого смысла! — ответил Феликс.

— Оба вниз, — велел я.

Они меня не услышали.

Тогда я сделал не повысил голос, а убрал из него всё, кроме приказа, и сказал ровно три слова.

— Немедленно, — строго сказал я. — На пол.

Феликс мгновенно сел на подоконник.

Паскаль сходил вниз дольше, и было видно, что посадка даётся ему тяжелее взлёта. Он опустился на стол, сложил крылья тремя движениями, поморщился и убрал их обратно под кожные складки на боках, где они и лежали всё это время.

Ксюша стояла в дверях с открытым ртом.

— Ты умеешь летать, а ведь раньше ты только изредка с их помощью прыгал, — сказала она.

— Я хамелеон, — гордо заявил Паскаль. — А не курица.

Смолина подняла с пола коробку и поставила её на место.

— Разбираем, — сказал я. — Из-за чего драка?

— Из-за бутерброда, — сказал Феликс. — Который был оставлен на посту и, следовательно, относится к имуществу учреждения.

— Который лежал в контейнере, — сказал Паскаль. — Брошенном. Всё, что брошено посреди стационара, принадлежит тому, кто первым до него дошёл. Это не воровство, это находка.

— Бутерброд был с колбасой, — уточнил Феликс.

— И что?

— Ты вегетарианец, — сказал комендант. — Ты объявил об этом при свидетелях. Такой же как и я!

Паскаль помолчал.

— Я объявил, что не ем мясо в присутствии Нюши, — сказал он. — Это разные вещи.

Ксюша фыркнула и вышла в коридор, чтобы не мешать.

Я сел на табурет напротив стола.

Спрашивать я собирался про другое, этот вопрос крутился у меня в голове с той минуты, как раскрылись крылья.

— Паскаль, — сказал я. — Почему ты их прячешь?

— В смысле? — спросил он.

— Ты живёшь здесь третий месяц, — сказал я. — Я тебя осматривал, оперировал, держал тебя в руках. Я знал про складки на боках и считал их кожными. Ты редко показывал мне крылья и кому-либо ещё в этой клинике.

Паскаль поёрзал на столе.

— Они втягиваются, — сказал он.

— Куда? — спросил я.

— В складки, — сказал он. — Целиком. Так теплее. Спать с ними снаружи невозможно, они мёрзнут и вообще мешаются, а сложенные они лежат вдоль рёбер и не занимают места. У нас все так делают.

— Кто все? — спросил я.

— Мой вид, — сказал Паскаль. — Кто бы он ни был.

— А развернуть крылья?

— А развернуть долго и больно, — сказал он. — Там мышцы, которые в сложенном состоянии стоят месяцами. Их сводит. После вот такого, — он мотнул головой в сторону потолка. — Я потом сутки хожу боком и ною. Поэтому я их без крайней нужды не достаю.

— То есть ты можешь взлететь в любую минуту, — сказал я.

— Могу, — ответил Паскаль. — Просто не хочу.

Дальше он говорил что-то ещё, Феликс ему возражал, а я сидел на табурете и смотрел на его бока, под которыми теперь ничего не было видно.

Мысль пришла целиком.

Той ночью Паскаль прошёл сорок пять минут по городу пешком. По асфальту, бордюрам, через пустырь с битым кирпичом, и когда мы его нашли, когти на передних лапах были стёрты до крови.

У него всё это время были рабочие крылья.

Он мог подняться над первым же забором, срезать пустырь по прямой, и, судя по тому, что я видел, долетел бы вдвое быстрее и целым.

Он шёл ногами.

Дальше я разложил остальных, и все сходилось.

Нюша шла шесть часов на копытцах, хотя свинья такого размера способна на короткий рывок, которым при желании сбивают с ног человека. Она не бежала. Асфальт за парком сбил подушечки на всех четырёх лапах, ровно, без единого пореза. Войлочный сурок копает и пролезает в щель шириной с ладонь, и ни того, ни другого он в ту ночь не делал.

Мшистый прошёл свою дорогу и лёг в кустах.

Ни один из них ничего не использовал, кроме простой ходьбы.

— Кирилл! — позвал я. — Дай блокнот.

Денисов принёс.

Я это записал.

«Паскаль имеет функциональные крылья. Скрывает по бытовым причинам. В ночь эпизода прошёл маршрут пешком, крыльями не пользовался».

«Нюша, шагом. Тапок, шагом, лапы стёрты равномерно. Мшистый, шагом».

«Ни один зверь под сигналом не применил специальную моторику, доступную ему в обычном состоянии».

«Вывод: сигнал управляет только базовым движением. Он умеет вести, но не умеет пользоваться зверем».

Я перечитал последнюю строку.

Радости она мне не принесла, потому что означала две вещи сразу. Первая, та штука не всесильна, она грубая, и это хорошая новость. Вторая, сложного ей и не требуется, ей достаточно, чтобы зверь дошёл.

— Это важно? — спросил Денисов, заглядывая через плечо.

— Очень, — сказал я и закрыл блокнот. — Но сегодня мы этим не занимаемся.

— Но вы же только что… — начал Денисов.

— Записал, — сказал я. — Записал и убрал. Сегодня обычный день, я обещал.

Из холла донёсся голос Любови Степановны.

— Михал Алексеич! — крикнула она. — Тут письмо из ведомства!

Конверт лежал на стойке.

Плотный, серый, с оттиском вместо марки.

— Откуда? — спросил я.

— Курьер утром привёз, — сказала Люба. — Я в ящик положила и забыла, ей-богу, забыла.

Денисов аккуратно вскрыл конверт. Он читал, я видел, как у него меняется лицо, сначала оно стало сосредоточенным и внимательным, а после с него ушёл весь цвет.

— Уведомление, — сказал он.

— Читай вслух, — велел я.

— «Ответ на запрос номер один принят к рассмотрению, — прочитал Денисов. — Установлено, что документ подписан ненадлежащим лицом. Требуется переподача за подписью руководителя учреждения. Ответ, подписанный заместителем, к рассмотрению не принимается».

В холле стало тихо.

— И что это значит? — спросила Ксюша.

— Это значит, что четыре дня работы можно выбросить, — сказал Денисов.

Он положил лист на стойку и снял очки, и вот тут он взорвался.

— Подпись

— Значит, не посмотрели, — сказал я.

— Да, — согласился он. — Это ошибка их канцелярии. Стопроцентная ошибка канцелярии, и по этой ошибке мы теряем время, потому что срок исчисляется с даты подачи, а подача признана недействительной.

— Сколько осталось? — спросил я.

Денисов посмотрел на календарь.

— Семь дней, — сказал он. — Было восемь.

Он сел за стойку, придвинул чистый лист и снял колпачок с ручки.

— Я буду отвечать, — сказал он.

Отвечал он сорок минут.

Я за это время принял двоих и выписал направление на анализ, и каждый раз, проходя через холл, видел одно и то же, Денисов сидит над листом и переписывает абзац заново.

Задача у него была из самых неблагодарных. Указать чиновнику на его ошибку, не дав ему ни единого повода обидеться. Каждое слово в таком письме взвешивается дважды, потому что от него зависит, ляжет бумага сверху стопки или в самый низ.

— Готово, — сказал Денисов. — Слушайте. «Направляем повторно. Одновременно обращаем внимание, что доверенность на право подписи, оформленная в соответствии с пунктом четвёртым, приложена к первичной подаче листом три и, вероятно, не была учтена при регистрации входящего. Просим при рассмотрении принять во внимание дату первичной подачи».

— Хорошо написано, — сказал я.

— Три часа сэкономил бы, если бы они читали приложения.

В дверях ординаторской возникла Любовь Степановна с двумя чашками.

Одну чашку она поставила Денисову, вторую себе, посмотрела на исписанный лист и покачала головой.

— Ой, Кирилл Андреич, — сказала она. — Да шо вы мучаетесь.

— Я не мучаюсь, — сказал Денисов. — Я формулирую.

— Та я вижу, як вы формулируете, у вас уже вон третий листок в корзине, — сказала Люба. — Слухайте сюда. У меня там Леночка сидит.

— Где сидит? — спросил он.

— В канцелярии ихней, — сказала Любовь Степановна. — Мы с ней весной рассадой менялись, она мне помидоры, я ей перец сладкий. Хорошая женщина, у неё внучка родилась в марте.

Денисов посмотрел на неё поверх очков.

— Любовь Степановна, — сказал он. — Вы предлагаете решить вопрос по знакомству?

— Я предлагаю позвонить, — сказала она.

— Это неформальный канал. Мы под проверкой, у нас всё должно идти в рамках регламента. Любой звонок в канцелярию при желании трактуется как попытка воздействия на должностное лицо.

— Так я ж не воздействовать, — сказала Люба. — Я ж по-человечески.

— По-человечески как раз и трактуется, — сказал Денисов.

Смолина вошла с картой в руке, и по лицу её было видно, что последнюю минуту разговора она слушала.

— Кирилл, — начала она.

— Екатерина Андреевна, я… — он не успел закончить.

— Тебе шашечки или ехать? — спросила Смолина.

Денисов замолчал.

— Я задаю простой вопрос, — сказала она. — У тебя в руке идеальное письмо. Оно уйдёт сегодня, ляжет в общую стопку и будет рассмотрено в порядке очереди. За это время срок либо истечёт, либо нет. Любовь Степановна предлагает позвонить женщине, которая эту стопку раскладывает. Ты хочешь быть правым или хочешь, чтобы клинику не закрыли?

— Это разные вещи? — спросил Денисов.

— Иногда да, — сказала Смолина.

Он посидел еще какое-то время, глядя на свой лист.

Потом снял очки, положил их на стол и кивнул Любови Степановне.

— Звоните, — согласился он.

Разговор занял минуту.

— Леночка? Это Люба из пет-пункта, здравствуй, дорогая. Как ты? А внучка как? Та ты шо. Уже сидит? Ну ты гляди. А зубик? Ой, это ничего, у нас у Валечки в семь месяцев только полез, и ничего, вон уже в институте… Лен, слухай, у тебя там наша бумажка застряла, с подписью которая. Ага. Ага, с доверенностью, она третьим листом лежит. Та я ж и говорю, что лежит. Ну посмотри, солнышко. Ага. Ага. Ну спасибо тебе. Целую.

Она положила трубку.

— Всё, — сказала Любовь Степановна. — Завтра с утра проведёт как надо. Говорит, у них девочка новая на входящих, она приложения не смотрит, ей не сказали, что надо смотреть.

Денисов сидел с письмом в руках.

Письмо было безупречное, вежливое и жёсткое, насколько допустимо, без единого лишнего слова. Оно никому больше не требовалось.

— И что мне с ним делать? — спросил Денисов.

— В папку, — сказал я. — Пригодится.

— Когда?

— Когда у Леночки не будет внучки.

Люба собрала чашки и уже в дверях остановилась.

— А кстати, — сказала она. — Вы геккона нашего когда последний раз видели?

Глава 16

Вопрос повис. Я стоял с картой в руке и честно пытался вспомнить, и не мог. Слишком много всего свалилось за последнее время, а задачу следить за гекконом я перепоручил сотрудникам.

— В четверг, — сказала Ксюша неуверенно. — Или в среду.

— Он на батарее сидел, — вспомнил Денисов. — В коридоре. Я его видел, когда шёл с распечатками. Только я не помню когда.

— Так третий день его нет! — сказала Любовь Степановна. — Я потому и спрашиваю. У меня сверчки со склада уходят, я их каждый вечер отсыпаю, а последние три дня как стояла банка, так и стоит.

— Может, он не ест, — предположил Саня, который не захотел уходить после дежурства.

— Гекконы едят всегда, — возразил я.

Вот здесь мне стало неприятно.

Пепельный геккон жил у нас с весны, с того дня, когда я выманил его шоколадной конфетой из винтажной плиты, которая морозила суп и плевалась огнём. Тихий, размером с ладонь, он никого не трогал и никому не мешал, и потому его никто не замечал.

— Ищем, — велел я. — Всё бросаем и ищем.

— У меня приём, — сказала Смолина.

— Двенадцатичасовой перенеси на час, — сказал я. — Люба, звони, извинись, скажи, оборудование.

— Та скажу, — сказала Люба. — А шо, если комиссия придёт, я как его списывать буду? Он же сверчков ест на общую сумму, а по бумагам его нет. Мне ж это в конце квартала объяснять!

— Люба, — сказал я. — Мы его не будем списывать. Мы его найдём.

Клинику мы перевернули за час.

Начали с очевидного, батареи, подоконники, тёплые углы, щели за шкафами. Ксюша светила фонариком под плинтус, Саня отодвинул от стены холодильник и полез за него с головой, Денисов разбирал коробки в подсобке, попутно составляя опись содержимого, потому что иначе он не умеет.

Феликс взял на себя организацию.

— Расположение делится на шесть квадратов, — объявил он с антресоли и перечислил все шесть. — Кухня в ординаторской седьмой. Кухню осматривает лично комендант.

— Шо это ты кухню себе взял? — спросила Люба.

— Кухня стратегический объект, — сказал Феликс.

Нюша предложила

Искали мы больше часа.

Обнаружился он там, куда никто не заглядывал, нашел его Саня.

В подсобке у стены стоял старый автоклав. Он не работал, с тех пор как мы купили новый, и стоял там потому, что перешёл в разряд запасных. Задняя решётка держалась на двух саморезах, за ней шёл блок теплообменника, и в этом блоке, между двумя рядами трубок, лежал пепельный геккон, вытянувшись во всю длину и абсолютно довольный жизнью.

— Так он же не работает, — сказал Саня.

— Он не работает, но он стоит у стояка, — сказал я, потрогав трубу. — Здесь под штукатуркой идёт горячая вода. Тут постоянно градусов тридцать пять. Это самое тёплое место во всём здании.

— И он тут три дня? — спросил Саня.

— Он тут, скорее всего, давно, — сказал я. — Просто раньше он выходил есть, а последние дни, видимо, нашёл, чем питаться на месте.

Я посветил фонариком глубже.

В углу блока лежала аккуратная кучка сухих панцирей, и по количеству было видно, что сверчки со склада уходили не только в банку Любови Степановны.

— Люба, — сказал я. — У вас кто-нибудь мог просыпать контейнер?

— Та в среду просыпали, — сказала она из-за спины. — Саня локтем задел. Мы собрали.

— Плохо собрали, — сказал я.

Геккон открыл один глаз, посмотрел на фонарь и закрыл обратно.

Доставать его пришлось с двух сторон, отвинтив решётку, только он цеплялся пальцами за трубку до последнего. На ладони он весил как мокрый носовой платок, был тёплый и слегка липкий.

Осмотр занял несколько минут. Кожа гладкая, глаза чистые, хвост полный, живот сытый, вес выше весеннего процентов на пятнадцать.

— Здоров, — сказал я. — Здоровее нас всех вместе взятых.

Я посадил его на палец, он обхватил его всеми четырьмя лапами, повернул ко мне голову, и вот тут встал вопрос, который я откладывал с весны.

Чипировать нельзя, вид полулегальный. Провести пациентом не выйдет, он здоров. Записать клиническим питомцем тоже не выйдет, для этого нужен паспорт. Держать его в теплообменнике сломанного автоклава можно ровно до первой проверки, которая заглянет в подсобку и спросит, что это ползает по нашим трубам.

А ещё он пол жизни прожил в плите.

— Ксюша, — сказал я. — Найди мне телефон Антонины Петровны.

— Хозяйки вашей квартиры? — спросила Ксюша. — А зачем?

— Проверить одну мысль.

Трубку хозяйка сняла быстро.

— Антонина Петровна, добрый день, — сказал я. — Это Покровский, Михаил Алексеевич, мы у вас квартиру снимаем.

— Ой, Михаил, — встрепенулась она. — Что-то с квартирой?

— С квартирой всё хорошо. Я по другому поводу. Помните, я у вас из плиты зверя достал?

В трубке помолчали.

— Помню, — сказала Антонина Петровна.

— Он у нас в клинике живёт с тех пор, — сказал я. — Вылечили, откормили, всё в порядке. Вопрос такой. Вы не хотите забрать его к себе?

Пауза вышла долгая.

Я успел подумать, что зашёл не с той стороны, и уже начал складывать в голове отступление, когда она заговорила.

— А он большой стал? — спросила она.

— Чуть побольше, чем весной, — сказал я.

— А ест что? — спросила она.

— Сверчков. Раз в два дня, стоит копейки, — сказал я.

— А он тёплое любит? — спросила Антонина Петровна. — Ну, чтобы возле батареи.

— Он вообще без тёплого не живёт, — сказал я. — Мы его сегодня в теплообменнике нашли, он туда залез, потому что там тридцать пять.

— Значит, всё-таки в плиту залез бы снова.

И вот по тому, как она это сказала, я все понял.

Историю про бешеную плиту она рассказывала мне в изложении для арендаторов, техника старая, с характером, вы уж извините, зато цена хорошая. Слышал я в ней только цену. Сейчас женщина объясняла мне, что в её квартире что-то жило, шебуршало по ночам за духовкой, морозило суп и плевалось огнём при чужих, а потом пришёл ветеринар и всё починил.

— Антонина Петровна, — сказал я. — Приезжайте посмотреть. Ничего не обещаю и ни к чему не обязываю, просто посмотрите. Если не сложится, он останется у нас, ему тут неплохо.

— А когда можно? — спросила она.

— Хоть завтра.

— Завтра я к сестре. А во вторник можно?

— Во вторник можно.

— Я тогда во вторник, — сказала Антонина Петровна. — Михаил, а он меня не испугается? Он же меня не знает толком.

— Он вас знает лучше, чем вы думаете, — сказал я.

Я положил трубку и посмотрел на палец.

Геккон сидел на нём и смотрел на меня одним глазом, второй у него в это время был занят изучением потолка.

— Ну что, — сказал я ему. — Во вторник, значит.

— Михал Алексеич, — сказала Любовь Степановна из-за спины. — А в журнал я его как запишу?

— Пока никак, — сказал я. — Со вторника запишите как выданного владельцу.

* * *

Третий участок я взял на другом боку, симметрично второму.

Зверя было не узнать. За три дня он прибавил почти килограмм, и это при том, что кормили мы его строго по расчёту, малыми порциями и шесть раз в сутки. Кожа на первых двух участках подсохла и порозовела нормальным цветом. Дёсны стали влажными. Он сам поднимался на лапы, без помощи, и утром прошёл по изолятору два круга.

Ксюша принесла лоток и села на пол в двух шагах от лежанки, как садилась все эти дни.

И вот здесь случилось то, чего до сегодняшнего дня не было.

Мшистый поднял голову, посмотрел на неё и сделал шаг.

Шаг был короткий и неуверенный, он перенёс вес и остановился, будто проверяя, можно ли. Следом сделал второй. И лёг снова, только теперь его морда оказалась в полуметре от её колена.

Ксюша замерла с лотком в руках.

— Михаил Алексеевич, — сказала она шёпотом. — Он ко мне подошёл.

— Вижу, — сказал я.

— Он же ни разу…

— Ни разу, — согласился я. — Не двигайся и не тяни к нему руку. Пусть он сам решит, что дальше.

Ксюша сидела не шевелясь.

Волна шла всё это время, я держал себя приоткрытым, потому что работать со стрижкой на такой площади вслепую я уже не мог.

Извинения никуда не делись. Шли тем же ровным фоном, что и все дни, тихие и глухие. Простите, что от меня столько возни. Простите, что вы опять на полу.

Этот фон я знал наизусть и научился класть его на дальний план, как кладут шум вентиляции.

Сквозь него шло новое.

Оно было слабое, неровное и очень осторожное, первые полминуты я не мог его опознать, потому что от этого зверя

Я взял машинку и включил её, чтобы иметь повод помолчать.

Работали мы двадцать минут. Зверь лежал спокойно, Ксюша придерживала его за плечо и говорила ему всякую ерунду про то, какой он будет красивый, когда его достригут, и что она уже заказала ему шампунь.

На середине третьего участка у неё в кармане зазвонил телефон.

— Извините, — сказала Ксюша и посмотрела на экран. — Ой. Это Тамара Ивановна.

— Ставь на громкую, — сказал я.

Она положила телефон на пол между нами и нажала.

— Алло! Ксюшенька, это вы? — Голос в трубке дрожал.

— Я, Тамара Ивановна, — сказала она. — Что случилось?

— Да ничего не случилось! — сказала Тамара Ивановна и заплакала.

Ксюша посмотрела на меня.

Плакала старушка долго, я слушал этот плач очень внимательно, потому что он бывает разный.

— Вы простите меня, — сказала она. — Я старая дура, я просто сразу решила вам позвонить.

— Рассказывайте, — сказал я.

— Михаил Алексеевич? Это вы? Ой. Я всё сделала, как вы велели, — сказала Тамара Ивановна. — Всё до последнего. Лежанку в ванную отнесла, поставила у самой щели, чтоб он мог лечь и не выходить. Миску рядом. И сидела.

— Сколько сидели? — спросил я.

— Вчера вечером час и сегодня утром час, — сказала она. — С вязанием сидела, как вы сказали. Молчала. Ой, как же трудно молчать, вы не представляете, у меня всё внутри рвалось его позвать.

— Представляю, — сказал я. — И что?

— А ночью он вылез, — сказала Тамара Ивановна.

Ксюша прижала ладонь ко рту.

— Я не спала, я слушала, — продолжала старушка. — Ночью слышу, скребётся. Лежу и не встаю, думаю, только не спугнуть. А он вышел из ванной, дошёл до комнаты, постоял. И обратно, на лежанку свою. И лёг. Сам лёг, понимаете? Не забился, а лёг, как раньше ложился.

— Понимаю, — сказал я.

— А утром поел, — сказала Тамара Ивановна. — При мне. Я стою на кухне, а он ест и на меня поглядывает.

— В ногах пока не спит? — спросил я.

— Пока нет, — сказала она, и в голосе снова дрогнуло. — Но он же лёг. Он же сам.

— Тамара Ивановна, — сказал я. — Слушайте меня. Это очень хороший результат, и он ранний. Я рассчитывал на такое к среде, а у вас это на вторые сутки.

— Правда?

— Правда, — сказал я. — Дальше так же. Ничего не меняйте, не форсируйте, из ванной лежанку пока не выносите. Мазь продолжайте два раза в день, лапы у него сейчас начнут чесаться, это нормально, значит, заживает. И жду вас в четверг.

— Приеду, — сказала Тамара Ивановна. — Ой, я вам там носочки связала, вы не подумайте, я вам не в оплату, я просто…

— Носочки возьму, — легко согласился я.

Она попрощалась и положила трубку.

Ксюша сидела на полу и вытирала глаза.

— Я сейчас, — сказала она. — Я просто.

— Сиди, — велел я.

Я посмотрел на телефон, на выстриженный бок под своей рукой и на зверя, который лежал в полуметре от её колена.

Радоваться, положа руку на сердце, было особо нечему. Ведомство завернуло наш ответ, Дронов ждёт выступления, которое я не готов произнести, пять линий на карте сходятся на моей двери.

А в частном секторе за парком старый войлочный сурок этой ночью сам вылез из-за стиральной машинки и лёг на лежанку.

— Это первая хорошая новость за четыре дня, — сказал я вслух.

— Первая, — согласилась Ксюша.

Со двора донёсся голос Сани.

— Ксюх! — крикнул он. — Выйди на минуту!

* * *

Саня стоял посреди двора и держал Кувалду на поводке.

Пса он вывел по расписанию, всё честно, восьмая прогулка за день, и придраться было не к чему. Тем не менее выводил он его на десять минут раньше срока и потом ещё четыре минуты стоял на месте, не решаясь позвать.

Речь у него была готова с утра.

Он собрал её в автобусе, отредактировал в подсобке и проговорил дважды, глядя в тёмную дверцу автоклава, за которым, как выяснилось позже, всё это время лежал геккон. Речь получилась короткая и толковая: последние дни он вёл себя странно, дело было не в ней, а в истории, которую он не имел права рассказывать и которая теперь закончена.

Дверь клиники открылась.

Ксюша вышла на крыльцо, натягивая куртку на один рукав, и все заготовленные слова у Сани вылетели из головы разом, целиком, без остатка.

— Ну? — сказала она. — Что случилось?

Саня открыл рот.

Оттуда не вышло ничего.

Он постоял так секунду, сунул левую руку в карман куртки, вытащил свёрток и протянул его вперёд, держа на отлёте, как держат горячее.

Крафтовая бумага была мятая по углам, а бечёвку на ней перевязывали раза три, это читалось по вмятинам.

— Это что? — не поняла Ксюша.

— Это тебе, — сказал Саня.

Она спустилась с крыльца, вытирая руки о полы куртки.

— По какому поводу?

— Ни по какому, — ответил Саня.

Разворачивала она медленно, бечёвка была затянута насмерть.

Внутри лежала кожаная накладка на плечо.

Тёмная, толстая, с мягкой изнанкой, скроенная так, чтобы ложиться от ключицы до лопатки. По краю шли два ремешка с пряжками, чтобы затягивать под мышкой. Верхний слой был жёсткий, гладкий и на ощупь скользкий.

Ксюша молчала долго.

Шипучка ездила у неё на плече второй месяц. Кислотный мимик держался за неё когтями и время от времени, когда его что-то пугало, подтекал, и с этим ничего нельзя было поделать, потому что от природы он так устроен. За два месяца он привёл в негодность два халата, куртку и рубашку, в которой она приехала на смену в первый день.

Жаловалась она на это ровно один раз, в мае, вслух, при всех, и больше ни разу.

— Саня, — начала она.

— Это не пробивается, — сказал Саня быстро. — Я проверял. У Петровича взял с полстакана того, что от Шипучки в поддоне остаётся, и лил на образец два дня. Оно не берёт, только матовеет сверху.

— Ты лил на него кислоту?

— На образец, — сказал Саня. — Мне шорник на Разъезжей дал кусок, сказал, испытывай сколько хочешь. Я потом с этим куском к нему пришёл, он посмотрел и сказал, что тогда надо два слоя.

— А ремешки?

— Ремешки я сам, — сказал он. — Он крой сделал, а пряжки и подгонку я. Ты только скажи, если жать будет, я переставлю, там дырки я на глаз бил.

Ксюша провела пальцем по краю накладки.

— Я же

— Ты в мае говорила.

— В мае.

— Ну вот, — сказал Саня.

Ксюша подняла голову.

— Ты сколько его в кармане носишь?

Саня посмотрел в сторону.

Вот на это ответ у него был, придуманный не сегодня.

— Долго, — сказал он. — Я его забрал ещё до всего. А потом у меня началась эта история, и я не мог. Понимаешь, я хожу, у меня в кармане подарок, а я тебе вру каждый день. Я не мог тебе его отдать, пока врал. Это как… — Он поискал слово и не нашёл. — Ну неправильно это.

— А теперь?

— А теперь всё закрыто, — сказал Саня. — Совсем. Михаил Алексеевич закрыл, я отдаю с зарплаты. Ко мне никто не подойдёт, и врать больше не про что.

Ксюша посмотрела на накладку. Потом на него.

Романтический момент продержался ровно полторы секунды.

Кувалда, всё это время сидевший рядом и добросовестно ждавший, набрал полную грудь воздуха и оглушительно чихнул, обдав Санины джинсы всем, что у него было.

Из приоткрытого окна первого этажа немедленно высунулся пятачок.

— Ой, — сказала Нюша с искренним интересом. — А что это он ей дал? Яблоки?

— Отставить наблюдение, — раздалось из форточки над ней.

— Я не наблюдаю, я мимо шла!

— Ты не можешь идти мимо, ты стоишь на подоконнике, — сказал Феликс. — Отставить разговоры в строю.

— Какой строй, — возмутилась Нюша. — Я одна!

— Строй из одной единицы тоже строй.

Ксюша засмеялась.

Смеялась она в голос, запрокинув голову, и вместе с этим смехом с неё сошло то, что копилось четыре дня и что она таскала на себе по чужим квартирам.

Она шагнула вперёд, взяла Саню за отворот куртки и крепко, коротко поцеловала его.

— Спасибо, — сказала она. — Дурак ты.

— Ага, — сказал Саня.

Ксюша забрала свёрток, поднялась на крыльцо и скрылась в дверях, и уже оттуда крикнула, что примерит прямо сейчас и чтобы он никуда не уходил.

Саня остался стоять посреди двора.

Выражение лица у него при этом было такое, что Кувалда посмотрел на него с беспокойством и на всякий случай ткнулся носом в колено.

Дальнейшее заняло четыре минуты.

Нюша сошла с подоконника и доложила Любови Степановне, что Саня подарил Ксюше яблоки и что ей, Нюше, яблок не дарил никто и никогда. Любовь Степановна уточнила детали и сообщила Смолиной, что молодёжь помирилась. Феликс с антресоли добавил, что имело место вручение предмета неустановленного назначения с последующим нарушением дисциплины, и что сам он этого не видел, поскольку наблюдал за двором.

К тому времени, как Саня завёл Кувалду обратно в стационар, знали все. Денисов сделал вид, что не знает.

* * *

Совет я собрал в семь, когда закончился приём.

— Садитесь все, — сказал я. — Разговор будет короткий и неприятный.

Сели в холле. Смолина на стуле для клиентов, Денисов за стойкой с блокнотом, Ксюша на подоконнике, Саня на диване. Люба принесла чайник и осталась стоять. Феликс занял антресоль. Нюша легла посреди прохода, чтобы всем мешать и всё слышать.

— В субботу к нам приезжает Гадицкий, — обозначил я.

— Это который заикается? — спросила Люба.

— Который эфирный тополог с тридцатью одной операцией на многоствольных сетях, — сказал я. — Он приезжает работать над препринтом. Пробудет здесь весь день, и ходить будет там же, где ходим мы.

— До субботы шесть дней, — сказал Денисов.

— Поэтому и начинаем сегодня, — сказал я. — А теперь давайте вслух посчитаем, что у нас находится в здании.

Я загнул палец.

— За фальшстеной у нас дракон, — начал я.

Загнул второй.

— В коридорах у нас три говорящих зверя, ни один из которых не имеет документов и два из которых имеют мнение по любому вопросу, — продолжил я.

— Я имею мнение обоснованное, — сказал Феликс.

— В подсобке у нас нелегальный геккон, который до вторника числится теплообменником, — продолжил я. — В изоляторе у нас зверь на карантине, о котором нельзя рассказывать посторонним. Я ничего не забыл?

— Нет, — сказала Ксюша.

— Значит, нужна маскировка, — понял Денисов.

Феликс снялся с антресоли и приземлился на спинку стула.

Я понял, что совершил ошибку, ровно тогда, когда он расправил крылья.

— Объявляю подготовку к плановому мероприятию, — сказал комендант. — Наименование: «Легендирование личного состава». Прошу утвердить план в трёх частях.

— Феликс, — вздохнул я.

— Часть первая, — продолжал он. — Отработка молчания. Личный состав находится при постороннем тридцать минут, не произнося ни слова. Норматив первого дня десять минут.

— Десять минут молчать? — переспросила Нюша. — Я не смогу.

— Часть вторая, отработка легенды, — сказал комендант. — Каждая единица получает роль и придерживается её без отклонений.

— А третья? — спросил Саня.

— Третья закрытая, — сказал Феликс. — Потому что я её ещё не придумал.

Паскаль всё это время лежал на грелке у стойки и делал вид, что спит.

— Меня в это не включайте, — сказал он, не открывая глаз.

— Единица «Хамелеон» включается в план на общих основаниях, — сказал Феликс.

— Единица «Хамелеон» является хамелеоном, — сказал Паскаль и открыл оба глаза. — Я умею становиться узором на обоях и батареей. Один раз я четыре часа был вешалкой, и на меня повесили пальто. Мне ваши тренировки не нужны.

— Тебя видно на движении, — сказала Смолина.

— Я не буду двигаться.

— Ты не сможешь не двигаться. Ты за последние две минуты трижды поменял позу.

Паскаль подумал.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен на тренировку. Но роль я выбираю сам, и роль у меня будет «отсутствие».

Нюша поднялась с пола.

— А мне роль? — воскликнула она.

— Тебе роль обычной свинки, — сказал я. — Ты декоративная свинка при клинике. Ты хрюкаешь, ходишь, ешь и всё. Ни одного слова при постороннем.

Пауза вышла оскорблённая.

— Это примитивно, — пожаловалась Нюша.

— Зато надёжно, — сказал я.

— Михаил Алексеевич, — сказала она проникновенно. — Я не могу играть обычную свинью. Мне нужна внутренняя опора. Дайте мне роль драматической свиньи со сложной судьбой.

— В чём разница? — спросил Денисов.

— В глазах, — сказала Нюша. — Обычная свинья просто смотрит. А драматическая свинья со сложной судьбой смотрит так, что человек думает, с этой свиньёй что-то было.

— Вот именно этого нам и не надо, — сказал я.

— Ну хоть немножко судьбы, — взмолилась она.

— Ни грамма судьбы, — велел я. — Ты обычная свинка, у которой всё хорошо и никогда ничего не происходило.

Нюша легла обратно и уставилась в потолок с видом актрисы, которой досталась роль второго стражника.

Из-за фальшстены в конце коридора раздался вздох. Его слышали все, потому что кварцевый купол хорошо проводит низкие частоты, а Вэллор к этому времени вырос настолько, что вздыхал ощутимо.

«Я притворюсь кирпичом, — сказал он. — Это моя лучшая роль. Я репетирую её каждый

Все засмеялись, включая Денисова.

— Правила простые, — сказал я, когда стало тише. — Первое, при постороннем никто не говорит. Второе, при постороннем никто не летает. Третье, в изолятор и в подсобку никто не заходит, я закрою обе на ключ. Четвёртое, если Гадицкий что-то замечает, я реагирую, а вы молчите и делаете лица попроще.

— Мне лицо попроще не сделать, — сказала Нюша.

— Тебе особенно, — настоял я.

Смолина всё это время сидела и смотрела в сторону коридора, в конец, где стояла фальшстена, и по её лицу было видно, что она давно не слушает.

— Михаил Алексеевич, — обратилась она.

— Да? — сказал я.

— Всё это не имеет смысла.

В холле стало тихо.

— В каком месте? — спросил я.

— Целиком, — сказала она. — Вениамин Сергеевич эфирный тополог. Не хирург, не диагност и не инспектор. Он специалист по строению эфирных сетей, и он тридцать один раз работал на многоствольных.

— И что? — спросил я.

— И то, что вы планируете прятать от него говорящую свинью, — сказала Смолина. — Свинью он, может быть, и не заметит, стену не увидит, она акустическая. А Ядро за ней он почувствует с порога.

Я открыл рот и закрыл.

— Насколько с порога? — спросил я.

— С крыльца, — сказала Смолина. — Михаил Алексеевич, вы понимаете, чем занимается человек, который тридцать один раз залезал в многоствольную сеть? Он умеет читать чужой эфир так, как вы читаете рентген. У него это профессиональный навык, и он не выключается. Он войдёт в холл, и первое, что он почувствует, будет источник в конце коридора. Он не сможет его не почувствовать, даже если очень захочет.

— Он подумает, что это пациент, — сказал Денисов.

— Недолго, — сказала Смолина. — Потом он сравнит это с тем, что видел на своей операции, и поймёт, что таких пациентов в частных клиниках не держат.

Я сел на подлокотник дивана. Феликс на спинке стула медленно сложил крылья.

— То есть план не работает, — сделал вывод я.

— Да, — подтвердила Смолина. — Молчать можно сколько угодно. Ядро молчать не умеет.

— И что тогда? — спросила Ксюша.

Я посмотрел в конец коридора, на дверь кладовки. За ней стояла фальшстена, а дальше, под кварцевым куполом, лежал дракон, выросший за последний месяц ещё на треть.

— Тогда его надо экранировать, — сказал я. — За шесть дней.

— Чем? — спросил Денисов.

Ответа у меня не было.

* * *

Денисов приехал на дежурство за двадцать минут до срока.

Приехал он с двумя сумками и разгружался обстоятельно. Из первой появились термос, кружка, коробка с бутербродами, нарезанными на равные части, и пакет с сушками. Из второй распечатка билетов, три маркера разного цвета, линейка и клетчатый плед, отглаженный по сгибам.

Плед он расстелил на диване, разгладил ладонью и сел на стул.

Первую отметку он поставил ровно в полночь, дождавшись её по настольным часам.

«00:00:00. Заступил. Тишина».

Дальше он открыл распечатку и начал зубрить.

Про себя у него не запоминалось со студенческих лет, материал ложился только вслух. Он негромко и отчётливо читал, ведя пальцем по строке, и время от времени повторял абзац второй раз.

— «Пункт четырнадцать. Учреждение обязано обеспечить условия хранения и учёта сильнодействующих препаратов в соответствии с приказом, включая раздельное хранение, опечатываемый шкаф и ведение журнала по установленной форме…»

В час ночи Нюша вышла в холл, дошла до середины прохода и легла, положив пятачок на копытца.

— Ты спи, — сказал Денисов.

— Мне так спится, — ответила Нюша. — Читай.

В два на грелку у стойки перебрался Паскаль, лёг, свесив хвост, и полминуты изучал распечатку одним глазом.

— Скучно у вас написано, — сказал он.

— Это нормативный акт, — ответил Денисов.

— Оно и видно.

В три с антресоли спустился Феликс. Комендант сел на край стойки, развернулся к Денисову и застыл в позе полного внимания, и Денисов, надо отдать ему должное, не сбился ни на слово.

— «Пункт двадцать два. Работа в ночное время оплачивается в повышенном размере. Конкретные размеры повышения устанавливаются локальным нормативным актом учреждения, но не могут быть ниже установленных законодательством…»

Феликс поднял голову.

— Повторите, — сказал он.

Денисов повторил.

— Ещё раз, — сказал Феликс. — Медленнее.

Денисов повторил медленнее.

Сова помолчала.

— Это самая полезная ночь за всю историю учреждения, — объявил Феликс.

— В каком смысле? — спросил Денисов.

— В прямом, — сказал Феликс. — Продолжайте.

Дальше пошло то, чего Денисов предвидеть не мог.

Он читал про рабочее время, сверхурочную работу и про компенсацию за выходные, и с каждым пунктом сова на стойке становилась внимательнее, а к четвёртому начала кивать.

— Стоп, — сказал Феликс на середине абзаца. — Зафиксируйте.

— Что зафиксировать? — спросил Денисов.

— Всё, что вы сейчас прочитали, — сказал комендант. — Кирилл Андреевич, я служу в этом расположении с весны. За это время личный состав поднимался по тревоге в ночное время четырежды. Первый раз при поступлении бойцового пса. Второй раз при уходе единицы «Свинья». Третий и четвёртый, известные вам события.

— И что? — спросил Денисов.

— И то, что ни один из этих подъёмов не был оплачен, — ответил Феликс.

— Феликс, речь идёт о работниках, — сказал Денисов. — Работник это лицо, состоящее в трудовых отношениях. Вы не подписывали трудовой договор.

— Я исполняю обязанности коменданта с ведома руководителя учреждения. Вы сами полчаса назад читали пункт, где сказано, что фактическое допущение к работе с ведома работодателя приравнивается к заключению договора. Я запомнил дословно, могу повторить.

Денисов открыл рот и закрыл его. Потом снял очки, что за эти сутки случилось с ним второй раз.

— Формально ты прав, — сказал он медленно.

— Я знаю, — сказал Феликс.

— Фактически личный состав систематически недооценивают, — сказал комендант. — За ночные тревоги нам не платят, за несение постовой службы тоже. И работу в выходные нам не компенсируют. Сегодня, между прочим, воскресенье, и я нахожусь на посту.

Нюша подняла голову с копытц.

— А правда, — сказала она. — Мне вообще ни разу ничего не платили.

— Тебе платят кормом, — сказал Паскаль с грелки.

— Корм это натуральная форма оплаты, — немедленно отозвался Феликс. — Она допускается, но не может превышать двадцати процентов от общей суммы. Кирилл Андреевич, подтверждаете?

— Подтверждаю, — сказал Денисов и тут же понял, что сделал.

— Значит, восемьдесят процентов личному составу не выплачиваются, — заключил комендант.

— Я это не в том смысле подтвердил! — сказал Денисов.

— Формулировка зафиксирована, — сказал Феликс.

Паскаль сел на грелке.

— Погодите, — сказал он. — Мне вот интересно. А эклеры считаются натуральной формой?

— Считаются, — сказал Феликс.

— Тогда у меня к учреждению серьёзные претензии, — сказал Паскаль. — Мне выплачивают один эклер в неделю. Один. При том, что за ночной переход, повлёкший утрату когтей, компенсация должна быть отдельной.

— Вношу в требования, —

— Куда вносите? — спросил Денисов.

Комендант развернулся к нему.

— Учитывая изложенное, — сказал он, — объявляю о создании первичной профсоюзной организации личного состава Покровского пет-пункта. Состав: комендант, единица «Свинья», единица «Хамелеон». Председатель, комендант. Возражения есть?

— Нет, — сказала Нюша.

— Воздерживаюсь, — сказал Паскаль. — В смысле, согласен, но пусть будет записано, что я воздержался.

— Постойте, — сказал Денисов.

— Требования, — сказал Феликс, не слушая. — Пункт первый. Компенсация за ночные подъёмы в натуральной форме, яблоки, единице «Свинья», из расчёта одно за подъём, с сохранением диетических ограничений.

— Двумя, — сказала Нюша.

— Одним, — отрезал Феликс. — Пункт второй. Компенсация за ночные подъёмы единице «Хамелеон»: эклер, с сохранением недельного лимита, установленного лечащим врачом по медицинским показаниям.

— Это грабёж, — возмутился Паскаль.

— Это компромисс, — сказал Феликс. — Пункт третий. Размещение в холле учреждения портретов личного состава в рамках, как признание вклада, поскольку денежная форма для нас неприменима.

— Каких портретов? — спросил Денисов.

— Фотографических, — сказал Феликс. — Мой в анфас.

— Мой в профиль, — сказала Нюша. — С правой стороны, я с правой лучше.

— Записывайте, Кирилл Андреевич.

Денисов посмотрел на журнал, поднял глаза на сову.

Поступить иначе он физически не мог. В графе «наблюдение» полагалось фиксировать всё существенное, обращение личного состава к дежурному под это подпадало, а не внести его означало нарушить порядок ведения журнала, который он же вчера и расписал на первой странице.

— Это же абсурд, — сказал Денисов.

— Это профсоюзное движение, — сказал Феликс.

Денисов взял ручку.

«03:30. Обращение личного состава. Комендант заявил о создании первичной профсоюзной организации. Требования, три пункта, изложены ниже. Принято к сведению дежурным, передаётся руководителю учреждения».

Все три пункта он записал полностью, с формулировками, потому что сокращать чужое обращение при внесении в журнал тоже нельзя, и внизу поставил подпись и время.

— Благодарю, — сообщил Феликс.

— Феликс, — сказал Денисов, откладывая ручку. — Вы понимаете, что Михаил Алексеевич это прочитает?

— Рассчитываю на это.

В четыре Нюша уснула прямо в проходе, Паскаль дремал на грелке, свесив с неё половину себя, Феликс смотрел в тёмное окно.

«04:00. Тишина. Личный состав спит, кроме коменданта. Замечаний нет».

Денисов налил последнюю кружку из термоса и нашёл место, на котором остановился.

В двадцать минут пятого над входной дверью звякнул колокольчик.

Денисов поднял голову.

Дверь была заперта на два оборота, он проверял её лично в полночь и записал это в журнал. Но у некоторых был свой ключ.

В холл вошла Смолина.

Она была в пальто, с сумкой через плечо, и на волосах у неё лежала изморось. Она закрыла за собой дверь, повернула ключ и только после этого посмотрела вглубь холла и увидела за стойкой Денисова.

Оба замерли.

— Кирилл? — сказала Смолина. — А почему ты?..

Глава 17

Денисов сбился на середине пункта.

Он снял очки, положил их на распечатку и первое время просто моргал, потому что после трёх часов чтения, видел хуже, чем соображал.

— Екатерина Андреевна, — сказал он. — Доброе… ночи.

— Утра уже, — сказала Смолина.

Она стояла у двери, не снимая пальто, с сумкой на плече, от неё тянуло холодом и уличной сыростью. За стойкой сидел тот, кого здесь быть не должно, завёрнутый в клетчатый плед по самые плечи.

— Ксюша поменялась со мной, — сказал Денисов. — Вчера утром, в коридоре. У неё после разъездов глаза слипались уже к семи, а я всё равно не спал бы.

— Приказ переписали?

— Нет, — сказал Денисов и на этом слове заметно погрустнел. — Мы решили, что это несущественно. Состав дежурных прежний, количество тоже. Я посчитал, что вносить изменение в приказ из-за перестановки внутри графика избыточно.

— Михаил Алексеевич знает? — спросила она.

— Не докладывали.

Смолина сняла пальто и повесила его на крючок у двери.

— Значит, узнает утром, — сказала она.

— Узнает, — согласился Денисов.

Он поправил плед и вдруг сообразил, что не задал ни одного встречного вопроса.

— А вы почему здесь? — спросил он. — Сейчас половина пятого.

Смолина поставила сумку на стойку.

— Я легла в девять, — сказала она. — Проснулась в три и поняла, что больше не засну. Полежала час, посмотрела в потолок и решила, что лежать без толку глупее, чем ехать работать.

— В четыре утра? — спросил Денисов, плохо скрывая удивление.

— В моём возрасте это называется рано лечь, — сказала Смолина.

Она открыла сумку, достала оттуда пачку бланков и ручку.

— У меня одиннадцать незаполненных карт, — сказала она. — За неделю. Первичные осмотры, повторные, двое от Гольдмана. Я всё это время писала на клочках и в черновом журнале, потому что днём между приёмами карту нормально не заполнить. Кое-как я писать не хочу.

— Одиннадцать, — повторил Денисов.

— Да, — подтвердила Смолина. — Кирилл, ты сам на прошлой неделе сидел с красной печатью. Если Комарова придёт с внеплановым и откроет картотеку, каждая пустая графа это отдельный пункт в акте. Не общая претензия, а именно отдельный пункт, и по каждому отдельный штраф.

— Я знаю, — сказал Денисов.

— Вот поэтому я здесь, — ответила Смолина.

Она подошла к шкафу с картотекой и открыла нижнюю дверцу.

— Помочь? — участливо спросил Денисов.

— Справлюсь за час. Занимайся своей нормативкой.

Денисов надел очки и придвинул распечатку.

Нюша в проходе подняла одно ухо, посмотрела на свет от лампы, вздохнула так, что это услышали оба, и заснула обратно. Паскаль на грелке даже не шевельнулся.

Феликс на спинке стула развернулся к Смолиной всем корпусом и не мигая стал на неё смотреть.

Он не сказал ни слова.

Докладывал комендант только руководителю, и об этом порядке он помнил всегда.

* * *

Через двадцать минут выяснилось, что часа не хватит.

Смолина сидела на полу у нижней полки, вокруг неё стояли четыре стопки, вынутые из шкафа и разложенные по коврику. Нашлось из них пока четыре карты. Требовалось одиннадцать.

Она перебрала обе полки дважды.

Алфавитного порядка в картотеке не было. Хронологического тоже. Карты стояли группами, разделёнными картонками без подписей, и внутри каждой соседствовали фамилии, не сходившиеся ни по одному признаку.

— Тут Березина и сразу за ней Ушаков, — сказала Смолина. — Между ними Гольдман. Кирилл, объясни мне логику.

— Логики нет, — ответил Денисов от стойки.

— Логика есть всегда. Люба находит любую карту за десять секунд.

Денисов посидел ещё немного и отложил распечатку.

Он подошёл, присел на корточки рядом со стопками и попросил разрешения взглядом. Смолина подвинулась.

Дальше он молчал.

Он взял верхнюю стопку и просмотрел её насквозь, читая одни фамилии и первые строки. Со второй сделал то же самое. Потом положил их рядом и стал переводить взгляд с одной на другую.

— Есть, — сказал Денисов.

— Что есть? — спросила Смолина.

— Она кладёт рядом тех, кто одинаково

Смолина посмотрела на него.

— В смысле? — спросила она.

— В прямом, — Денисов взял из первой стопки три карты и разложил их веером. — Что общего? Все трое платят наличными и всегда полную сумму, не спрашивая цену заранее. Вот эта стопка, — он тронул вторую. — Безнал. Тут все юридические лица и трое частных, которые платят с карты и требуют чек. Вот эта, третья, должники и рассрочка, тут даже уголок загнут, видите?

— Вижу, — сказала Смолина.

— Четвёртая тонкая. Тут четыре карты, и все четыре это люди, которые торгуются на каждом приёме. Люба их держит отдельно, чтобы заранее посмотреть, о чём торговались в прошлый раз.

— А пятая? — спросила она.

Денисов вытащил пятую стопку, самую аккуратную, перевязанную аптечной резинкой.

— Гольдман и те, кого он присылает, — сказал он. — Отдельно от всех, включая его собственную карту в первой стопке. У него их две.

Смолина взяла у него карты и просмотрела сама.

— Она ведёт бухгалтерию, — сказала Смолина. — Прямо в картотеке.

— Она ведёт бухгалтерию везде, где может, — чуть усмехнулся Денисов. — У неё в голове нормальный учёт, просто он не совпадает ни с одной методичкой. Какие карты вам нужны?

Смолина назвала одиннадцать фамилий.

Денисов достал девять из них. На десятой он задумался.

— Селиванова, — сказал он. — Это которая приходила с хорьком и всё время спрашивала, точно ли не будет побочек?

— Она, — сказала Смолина.

— Тогда она в шестой.

— Есть шестая? — спросила Смолина, вскинув бровь.

— Есть, — Денисов вытащил из-за разделителя тонкую стопку из пяти карт. — Я не сразу понял, что это. Тут все, кто задаёт больше десяти вопросов за приём. Люба их держит отдельно, чтобы закладывать им лишние двадцать минут в расписание.

Смолина взяла карту и посмотрела на Денисова.

— Стопка ипохондриков, — сказала она.

— Я бы не стал так формулировать вслух, — хмыкнул Денисов.

Работать они сели прямо там, на полу.

Смолина писала. Денисов разложил перед собой черновой журнал, свои распечатки, её клочки и диктовал по порядку, дата, вес, температура, назначение, дозировка, кратность. Она вносила, он проверял за ней и сразу говорил, если находил расхождение.

На пятой карте проснулась Нюша.

Она встала, потянулась передними копытцами, обошла обоих по кругу и остановилась у стопок.

— Доброй ночи, — сказала Нюша. — А что вы делаете?

— Работаем, — сказала Смолина.

— Ночью?

— Ночью, да.

Нюша подумала.

— Значит, ночная смена, — поняла она. — А в ночную смену положено питание. Это Кирилл сам читал вслух, я слышала. Про компенсацию.

— Тебе положен твой обычный рацион, — сказал Денисов, не поднимая головы. — В обычное время. И у тебя строгая диета, назначенная Михаилом Алексеевичем.

— А половинку яблока? — спросила Нюша

— Нет, — сказал Денисов.

— А четвертинку?

— Нюша, — включилась Смолина.

— Я просто уточняю границы, — сказала Нюша с достоинством.

Границы она уточнила и, ничего не получив, легла между ними. Причём точно посередине, на разложенные карты, придавив собой третью стопку и перекрыв Денисову дорогу к стопкам, так что каждую следующую карту ему приходилось обносить вокруг свиньи по большой дуге.

— Ты специально, — сказал Денисов.

— Мне тут тепло, — отозвалась Нюша и закрыла глаза.

Через десять минут она решила устроиться поудобнее.

Свинка приподнялась, развернулась на месте и на развороте задела пятачком чашку Денисова, стоявшую на полу у стопок. Чашка упала набок, и чай пошёл под бланки.

— Стой! — велел Денисов.

— Я не двигаюсь, — сказала Нюша, не открывая глаз.

Испорченных бланков оказалось три, и одну карту, уже наполовину заполненную, пришлось переписывать с начала, потому что чернила на мокрой бумаге поплыли.

Чашку Денисов после этого держал в руке.

К половине шестого осталось четыре карты, и разговор сам собой ушёл в сторону.

— Екатерина Андреевна, — сказал Денисов. — Можно личный вопрос?

— Можно, — сказала она.

— Почему вы пишете от руки? У нас стоит программа, я её сам ставил. Там шаблоны, автозаполнение по прошлому приёму, выгрузка в отчёт одной кнопкой. Вы её ни разу не открыли.

Смолина дописала строчку и поставила точку.

— В мой третий год в Синдикате умер пациент, — сказала она. — Грифон, восемь лет. Умер он от того, что ему ввели препарат в дозировке, рассчитанной на вес в четыре раза больший. Ошибку сделал заведующий отделением, лично, в четыре утра, после суток на ногах.

Денисов отложил ручку.

— А через два дня, — продолжала Смолина, — я открыла электронную карту и увидела там правильную дозировку. Ту, которая должна была быть. Шаблон поправили задним числом, в системе не осталось ни следа, потому что журнал изменений вёлся тем же отделом, который эту правку и внёс.

— И что было дальше? — спросил он.

— Ничего. Владельцу сообщили о неблагоприятном исходе на фоне тяжёлого состояния. Заведующий работает до сих пор, я видела его фамилию в прошлом году в составе аттестационной комиссии.

Она перевернула карту и начала следующую.

— С тех пор я пишу от руки, — сказала Смолина. — Чернилами, с датой и подписью. Такую карту тоже можно подделать, но для этого надо прийти в помещение, взять её из шкафа и переписать целиком моим почерком. Это, по крайней мере, требует усилий.

Денисов молчал.

— Занеси в программу, если хочешь, — сказала она. — Только после того, как я напишу.

— Занесу, — кивнул Денисов.

Он подвинул к себе следующий клочок и вдруг усмехнулся.

— У меня, между прочим, тоже есть, — сказал он.

— Что есть? — спросила Смолина.

— Своё проклятье, — сказал он. — Я не запоминаю про себя. Совсем. С первого курса. Я могу прочитать страницу глазами десять раз, и в голове ничего не останется, а вслух с двух раз ложится намертво.

— Поэтому ты сегодня читал вслух Трудовой кодекс сове? — спросила Смолина. Ей уже всё поведали.

— Я читал его себе, — сказал Денисов. — Сова присоединилась.

— И что теперь у тебя есть?

— Профсоюз.

Смолина засмеялась впервые за эту ночь, но негромко, чтобы не разбудить свинку.

Последнюю карту она подписала в четыре минуты седьмого.

Одиннадцать штук легли стопкой на стойку, каждая с датой, назначением, подписью, и Денисов, не спрашивая, разложил их обратно в шкаф по системе Любови Степановны, а не по алфавиту.

Смолина поднялась с пола, держась за полку.

— Теперь я должна тебе час жизни, — сказала она.

— Вы мне ничего не должны, — ответил Денисов.

— Должна. Я бы искала эти карты до восьми и нашла бы максимум девять. Поеду переоденусь, к приёму вернусь.

Она сняла с крючка пальто.

Феликс на спинке стула проводил её взглядом до двери и продолжал смотреть на дверь ещё минуту после того, как та закрылась.

* * *

Про обмен я узнал в половине девятого, из журнала. Денисов положил его передо мной на стойку, раскрыв на первой странице

— Так, — начал я.

— Мы поменялись, — сказал Денисов.

Ксюша, стоявшая у кофейника, обернулась.

— Это я попросила, — призналась она. — Михаил Алексеевич, я правда не вытянула бы.

— И правильно, что попросила, — кивнул я.

Оба посмотрели на меня с некоторым недоверием.

— Я не про то, что вы поменялись, — сказал я. — Поменяться было разумно, и Кирилл отдежурил хорошо, я журнал прочитал. Я про то, что меня не поставили в известность.

— Состав дежурных не изменился, — обозначилДенисов.

— Кирилл. Представь, что вчера ночью сюда пришла Комарова с внеплановым. Такое бывает, ночные проверки в её праве, и она этим пользовалась в позапрошлом месяце у Гольдмана. Она заходит и видит на стене график, в котором на эту ночь стоит фамилия Ксюши. За стойкой сидишь ты. Что она пишет в акте?

Денисов открыл рот и закрыл его.

— Что документация не соответствует фактическому положению дел, — сказал он.

— И это будет отдельный пункт, — сказал я. — К нашим трём. Поэтому правило вводится жёсткое и без исключений, замены только через меня. Меняйтесь сколько хотите, я не против, мешать не буду. Это дело пяти минут и двух росписей тех, кто меняется, главное заранее скажите. Сейчас я оформлю задним числом, распишитесь, что вы поменялись сменами, но больше так не делать.

— Понял, — сказал Денисов.

— Поняла, — добавила Ксюша.

— Отлично, — сказал я и стал читать журнал дальше.

Читался он хорошо.

Отметки шли ровно, каждые полчаса, ни одного пропуска. Наблюдения короткие и по делу. В четыре двадцать значилось прибытие Смолиной и заполнение карт, и Денисов честно вписал туда и себя, отметив, что поста при этом не покидал, поскольку шкаф стоит в холле.

Везде было пусто.

Вторая ночь подряд без единого движения, это означало, что никаких выводов у нас по-прежнему нет.

А потом я дошёл до отметки в половине четвёртого.

Я прочитал её один раз и второй. После этого поднял брови и зачитал вслух, потому что читать такое про себя было бы нечестно по отношению к остальным.

— «Обращение личного состава, — прочитал я. — Комендант заявил о создании первичной профсоюзной организации. Состав: комендант, единица „Свинья“, единица „Хамелеон“. Председатель, комендант. Требования, пункт первый, компенсация за ночные подъёмы в натуральной форме, яблоки, единице „Свинья“, из расчёта одно за подъём. Пункт второй, компенсация единице „Хамелеон“, эклер. Пункт третий, размещение в холле портретов личного состава в рамках как признание вклада, поскольку денежная форма неприменима».

В холле повисло молчание.

Ксюша поставила чашку, чтобы не расплескать. Саня, вошедший с улицы, остановился в дверях. Люба вышла из-за стойки с полотенцем в руках.

— Кирилл, — сказал я. — Почему это оформлено как официальное обращение?

Денисов страдал, явно не зная как ответить. Он выпрямился, свёл руки перед собой и заговорил тем голосом, каким объясняются в инстанциях.

— Устав дежурства, — сказал он. — Пункт седьмой, который я сам вчера расписал на первой странице журнала. Дежурный фиксирует все существенные события смены, включая обращения личного состава. Оно ко мне и поступило. Я не имел права его не занести.

— А сократить? — спросил я.

— Сокращать чужое обращение при внесении в журнал нельзя. Это уже искажение.

С антресоли послышалось удовлетворённое шевеление.

— Кирилл Андреевич действовал строго по инструкции, — заявил Феликс. — Претензий к дежурному у профсоюза нет.

— Спасибо, — сказал Денисов без всякого выражения.

Я закрыл журнал.

— Хорошо, — сказал я. — К этому вернёмся через полчаса. Сначала сводка, чтобы все понимали, где мы находимся.

Все повернулись ко мне.

— По ведомству, — начал я. — Наш ответ по первому запросу лежит у Леночки в канцелярии. Сегодня она его проводит, и с этого момента срок считается с даты первичной подачи. Ждём подтверждения. Кирилл, как только придёт, скажешь всем.

— Скажу, — подтвердил Денисов.

— По второму запросу срок идёт, шесть дней. Кирилл готовит ответ, помощь нужна, говори сразу.

— Пока справляюсь.

— По зову, — сказал я. — У нас три события. Утро среды, ночь на пятницу и та пустая ночь между ними, которая тоже событие, просто отрицательное. Пять точек на карте. Два подряд пустых дежурства.

— И что это значит? — спросила Ксюша.

— Ничего, — сказал я. — С тремя событиями работать нельзя. Я вчера объяснял Кириллу и повторю для всех, на такой выборке любая версия подтверждается, потому что подтверждать её нечем. Нам нужно шестое событие, а лучше десятое. До тех пор у нас есть один инструмент, и это ночные дежурства.

— То есть мы просто ждём, — пожал плечами Саня.

— Мы ждём, — кивнул я.

Мне это давалось тяжело, я решил сказать вслух, потому что команда, которой врут про лёгкость, перестаёт верить и в остальное.

— Ждать почту из ведомства и ждать ночей это сейчас наша главная работа, — сказал я. — Мне такая работа не нравится. Я привык, что если проблема есть, в неё надо лезть руками, а тут лезть некуда. Но это так, и я предпочитаю, чтобы вы это слышали от меня.

— А сегодня? — спросила Люба.

— А сегодня мы обычная клиника, — сказал я. — Сколько записано?

— Пятеро, — сказала Любовь Степановна. — И Игорь Васильевич от Гольдмана на одиннадцать, он второй раз переносил, теперь точно едет.

— Значит, работаем, — сказал я.

Все начали расходиться, и в этот момент с антресоли раздалось короткое хлопанье крыльев.

— Личный состав ждёт ответа по требованиям, — сказал Феликс. — Сегодня.

Я посмотрел наверх.

Сова сидела на краю антресоли в позе, которую я за последние месяцы научился безошибочно читать. Ждать до завтра она не собиралась, забывать тоже.

— Через полчаса, — ответил я. — Здесь. Приходи с составом.

* * *

Стол переговоров у нас получился из стойки регистрации.

Я сел со своей стороны, на высокий табурет. Напротив, на приёмной тумбе, устроился Феликс. Слева от него встала Нюша, справа лёг Паскаль, свесив хвост с края.

Денисов сел сбоку, с чистым листом и ручкой.

— Протоколирую, — сказал он. — Заранее предупреждаю обе стороны, что записываю дословно.

— Так и надо, — гордо подтвердил Феликс.

Я положил перед собой журнал дежурства, раскрытый на нужной странице.

— Сразу условимся, — сказал я. — Спорить дольше, чем договариваться. Я не собираюсь объяснять вам, что профсоюз в ветеринарной клинике это абсурд, вы мне на это ответите шестью пунктами, и мы просидим до обеда. Поэтому едем по существу. Пункт первый.

— Пункт первый, — подхватил Феликс. — Компенсация за ночные подъёмы в натуральной форме. Яблоки. Единице «Свинья», из расчёта одно за подъём.

Нюша выпрямилась.

— Обоснование, — сказала она. — Я поднималась по тревоге дважды. Один раз я в этой тревоге сама участвовала, но я же

— По второму разу тебе дали половину яблока в тот же вечер, — напомнил я.

— Половину, — повторила Нюша с нажимом.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда давайте я объясню, как это будет считаться, и вы решите, устраивает вас это или нет.

— Слушаем, — сказал Феликс.

— У Нюши строгая диета, — сказал я. — Дело тут не в жадности. Мини-пиги склонны к ожирению печени по породе, я вижу её анализы. У неё есть недельная норма фруктов, и эта норма не увеличивается ни за какие заслуги.

— Значит, отказ, — отрезал Феликс.

— Значит, перераспределение, — сказал я. — Норма остаётся прежней. Но в ту неделю, когда был ночной подъём, вся недельная норма фруктов выдаётся одним куском в один день. Целое яблоко, крупное, за один раз.

Нюша молчала некоторое время.

— А сколько это по весу? — спросила она.

— Примерно вдвое больше того, что ты обычно получаешь за раз, — ответил я.

— А если два подъёма за неделю? — спросила Нюша.

— Тогда два дня по целому яблоку, — сказал я. — А в остальные дни фруктов нет вообще.

— А если три подъёма? — спросила она.

— Нюша, — сказал я. — Если у нас за неделю случится три ночных подъёма, яблоки будут волновать нас в последнюю очередь.

Она подумала ещё.

— Я хочу два, — согласилась Нюша.

— Одно, — сказал я. — Крупное. Из тех, что Люба берёт на рынке, а не из коробки.

Такие ей нравились больше всего.

Нюша посмотрела на Феликса, он в её сторону даже не повернулся.

— Согласна, — сказала Нюша.

— Записываю, — отчитался Денисов. — «Пункт первый удовлетворён частично. Компенсация в форме единовременной выдачи недельной нормы фруктов в день, следующий за ночным подъёмом. Медицинские ограничения сохраняются».

— Пункт второй, — сказал Феликс. — Единица «Хамелеон». Эклер.

Паскаль приподнял голову с хвоста.

— Отказ, — сказал я.

— Основание? — спросил Феликс.

— Поджелудочная. Паскаль, ты сам помнишь, чем кончилась история с лукумом. Ты потом неделю сидел на воде и рисе. Один эклер в неделю это не жадность руководства, это предел, за которым начинается панкреатит, и с этого предела я не сдвинусь ни на грамм ни за какие требования.

— То есть моя работа ничего не стоит, — сказал Паскаль, вдруг став видимым.

— Твоя работа стоит ровно столько же, сколько её работа, — сказал я. — Просто платить я тебе буду не тем, чем ты хочешь, а тем, от чего ты не сляжешь.

— И чем же? — спросил он.

— Печёной тыквой.

В холле стало тихо.

— Чем-чем? — переспросил Паскаль.

— Тыквой, — повторил я. — Запечённой, без сахара, масла, порезанной кубиком, тёплой. Сладкая, мягкая, для тебя безвредная.

— Это овощ, — сказал Паскаль. — Мне предлагают в качестве компенсации за ночной переход овощ.

— Тебе предлагают то, что ты сможешь съесть без последствий, — сказал я. — Хочешь, попробуй сначала. Люба, у нас есть тыква?

— Полтыквы дома лежит, — отозвалась Любовь Степановна из-за стойки. — Завтра принесу запечённую, у меня духовка нормальная, а тут я в это железо лезть не буду.

— Значит, завтра, — сказал я.

— Сутки, — сказал Паскаль. — Я жду овощ на пробу сутки. Не дольше…

Он повозился, устраиваясь поудобнее, и оба его глаза сошлись на мне.

— Хорошо, — сказал он. — Я соглашаюсь. Но требую внести в протокол отдельной строкой, что согласие дано под давлением руководства и при отсутствии альтернатив.

— Вносите, Кирилл Андреевич, — сказал Феликс.

— Вношу, — сказал Денисов и, надо отдать ему должное, ни разу не улыбнулся.

— Пункт третий, — продолжил Феликс. — Размещение в холле учреждения портретов личного состава в рамках.

— Отказ, — ответил я.

Феликс расправил крылья и сложил их обратно.

— Обоснование, — сказал он.

Вот здесь я перестал шутить.

— Феликс, — сказал я. — В холл ходят чужие люди. Каждый день, с девяти до восьми. Хозяева, курьеры, представители поставщиков, инспекторы, комиссии. Через этот холл за прошлый месяц прошло человек триста.

— Я знаю.

— На моей стене не может висеть фотография зверя, которого по документам ГосВетНадзора не существует. Ни в рамке, ни без рамки, ни в углу, ни за стойкой. Потому что первый же человек, который на неё посмотрит и задаст вопрос, поставит нас в положение, где придётся врать в лицо. А второй не задаст вопрос вслух, а запомнит и позвонит куда следует.

Нюша перестала топтаться на месте.

— То есть нас нельзя показывать, — сказала она тихо.

— Пока нельзя, — кивнул я.

В холле сделалось совсем тихо, и я понял, что сказал это неудачно, но исправлять было бы хуже.

— Уточняю, — сказал Феликс. — Отказ по существу или отказ по обстоятельствам?

— По обстоятельствам, — сказал я. — Целиком и полностью по обстоятельствам. Появятся документы, повешу первым же делом. Даю слово.

Комендант помолчал.

— Кирилл Андреевич, — обратился он. — Внесите отказ с обоснованием. Формулировка: «Отказано по обстоятельствам непреодолимого характера, связанным с отсутствием правового статуса личного состава. Вопрос переносится на период после легализации».

— Внёс, — отчеканил Денисов.

— Профсоюз считает такую формулировку удовлетворительной, — сказал Феликс.

Денисов дописал последнюю строку, перечитал протокол про себя, кивнул и развернул лист ко мне.

— Подписывайте, — сказал он. — И вторая сторона тоже.

Пауза вышла долгая.

Я расписался и подвинул лист на середину стойки, все трое посмотрели на него, а потом друг на друга.

У Нюши были копытца, у Феликса крылья.

— Я могу поставить отпечаток, — предложила Нюша. — Копытом. С краской.

— Отпечаток копыта собственноручной подписью не считается, — сказал Денисов.

— А клюв? — спросил Феликс.

— И клюв тоже, — ответил Денисов.

— На меня можете не смотреть, — сказал Паскаль. — У меня суставы гнутся в другую сторону. Я держу ветку, ручку я не удержу.

Денисов вздохнул, придвинул лист обратно и расписался внизу сам.

Под своей подписью он аккуратно вывел строчку, которую я потом вспоминал ещё долго.

«С чьих слов записано верно. Подписано дежурным по учреждению за лиц, не имеющих физической возможности подписания».

— Копию мне, — указал Феликс.

— Копию в дело, — сказал Денисов. — А вам я зачитаю вслух, когда попросите.

* * *

Игорь Васильевич приехал в одиннадцать, вошёл в смотровую первым, а переноску занёс следом.

Был он лет пятидесяти, в хорошем пальто, из тех клиентов, которых присылает Гольдман. Такие приезжают с готовым диагнозом и с папкой, которая у него действительно была.

На стол он выставил три коробки корма.

— Вот, — сказал Игорь Васильевич. — Это последний. До него был вот этот, до него вот этот. Все три гипоаллергенные и беззерновые, один вообще на насекомом белке. Полтора месяца, Михаил Алексеевич, и без толку. Никак эта аллергия не проходит.

— Показывайте зверя, — велел я.

Из переноски вышел серебристый лисокот.

Красивый, крупный, ухоженный до последнего волоска, по нему сразу было видно

— Чешется постоянно, — сказал хозяин. — И чихает. Особенно ночью и утром.

— С какого числа? — спросил я.

— С начала сентября, — сказал он и достал из папки распечатку. — Я вёл записи. Вот, по дням. Тут отмечено, когда чихал, сколько раз чесался, когда сменили корм.

Я взял распечатку. Записи были подробные, с датами и с фотографиями, распечатанными на цветном принтере, по ним отлично читалась динамика, ровная линия, ничего не менялось ни от одного корма.

— Хорошая таблица, — кивнул я. — Смотрим зверя.

Осмотр занял несколько минут.

Уши были чистые до розового, без единой пробки и запаха, и это почти закрывало пищевую версию, потому что при настоящей аллергии уши воспаляются в первую очередь.

Глаза ясные, без выделений.

Межпальцевые промежутки чистые. Живот нормальный. А вот кожа на боках была сухая до шелушения, и когда я развёл шерсть, под ней пошла мелкая перхоть.

Расчёсы шли только там, где зверь дотягивался задней лапой.

— Игорь Васильевич, — сказал я. — Это не пищевая аллергия.

Глава 18

— Как не аллергия? — удивился хозяин. — Он же чешется!

— Чешется он от сухости, — сказал я. — А сухость это не диагноз, а следствие. Ответьте мне на два вопроса, и мы, скорее всего, закроем тему. Первый, чем вы его моете?

— Мою хорошим, — сказал Игорь Васильевич и оживился. — Вот тут я как раз не экономлю.

Он назвал марку. Которую я знал. Профессиональная линейка, глубокая очистка, применяется у выставочных животных перед показом и после, с обязательным восстанавливающим бальзамом, которого он, судя по всему, не использовал ни разу.

— Как часто? — спросил я.

— Через день, — сказал он с гордостью. — Он же чешется, я думал, надо чаще мыть, чтобы аллерген смывать.

Я положил ручку.

— Второй вопрос, — сказал я. — Что нового появилось дома в конце августа или начале сентября?

Игорь Васильевич задумался.

— Ничего, — сказал он. — Ремонта не было, мебель не покупали. Хотя нет, погодите. Увлажнитель.

— Какой? — спросил я.

— Хороший, — сказал он. — Ультразвуковой, мощный, на сорок квадратов. Мне сказали, что при аллергиях полезно, чтобы воздух не сухой. Я его как раз в конце августа купил.

— Где он стоит? — спросил я.

— В гостиной. — ответил он.

— А где спит зверь? — спросил я.

Игорь Васильевич открыл рот.

— В гостиной, — сказал он. — На своём месте. У окна.

— А увлажнитель? — спросил я.

— Тоже у окна, — сказал Игорь Васильевич совсем тихо. — На тумбочке. Прямо над ним.

— Разбираем по порядку, — сказал я. — Шампунь этот работает как задумано, он все смывает. Всю грязь, всё лишнее и заодно весь защитный жир с кожи. Его используют раз в месяц перед выставкой и всегда с бальзамом. Вы моете им через день полтора месяца. Кожа у зверя обезжирена до основания, отсюда сухость, шелушение и зуд.

— Я же для него… — сказал он.

— Знаю, — сказал я. — Дальше увлажнитель. Ультразвуковой распылитель выдаёт водяной туман, а вместе с ним всё, что растворено в водопроводной воде, соли жёсткости, хлор, минералы. Взвесь мелкая и оседает в радиусе метра. У вас она полтора месяца оседает прямо на морду спящему зверю. Отсюда чихание по ночам и утрам.

Игорь Васильевич сел на стул.

Сказать это можно было по-разному. Есть врачи, которые в такой момент получают удовольствие, и я в прошлой жизни таких видел достаточно, чтобы твёрдо знать, что этого делать нельзя. Человек передо мной полтора месяца тратил деньги и время, вёл таблицу и покупал корма на насекомом белке, и делал он это по незнанию.

— Игорь Васильевич, — сказал я мягко. — Вы полтора месяца лечили зверя от того, чем сами же его и наградили. Это очень частая история, я такое вижу каждый месяц, и почти всегда у самых внимательных хозяев.

— Почему у внимательных? — спросил он.

— Потому что невнимательный ничего не покупает, — сказал я. — Он просто не замечает, что зверь чешется.

Он помолчал.

— Что делать-то? — спросил Игорь Васильевич.

— Мыть раз в месяц, — сказал я. — Этим же шампунем, если он вам нравится, но обязательно с бальзамом из той же линейки. Увлажнитель перенести в другой угол комнаты, минимум три метра от лежанки, заливать в него кипячёную воду или дистиллят. Вернуть обычный корм, хороший, вот эти три уберите, они вам не нужны и стоят как крыло от самолёта. Плюс жирные кислоты в добавке, я выпишу, курс шесть недель.

— И всё? — спросил он.

— И всё, — сказал я. — Чихать перестанет за неделю. Шерсть восстановится за полтора месяца, не раньше, жировая плёнка нарастает медленно.

Игорь Васильевич смотрел на свои три коробки.

— А таблицу вы зря убрали, — сказал я. — Таблица ваша хорошая. Я по ней за минуту увидел, что смена корма ничего не даёт. Без неё пришлось бы вас полчаса расспрашивать, и половину вы бы не вспомнили. Ведите дальше, принесите через шесть недель.

Он немного распрямился.

— Буду вести, — сказал он.

Всё это время в дверях смотровой происходило второе действие, которого я старался не замечать.

Нюша отрабатывала роль.

Она встала в проходе, ровно напротив дверного проёма, аккуратно села, подобрала копытца и уставилась на Игоря Васильевича немигающим взглядом. Обычная декоративная свинка при клинике, которая молчит и ничего не делает.

Примерно раз в минуту она тяжело и протяжно вздыхала.

На четвёртом вздохе Игорь Васильевич обернулся.

— А что с ней? — спросил он.

— Ничего, — сказал я.

— Она смотрит.

— Смотрит, — согласился я.

Нюша вздохнула ещё раз, глубже прежнего, и медленно отвела взгляд в сторону.

Игорь Васильевич заметно занервничал.

В дверях возникла Ксюша с картой.

— Она просто задумчивая порода, — сказала Ксюша.

— Задумчивая? — переспросил хозяин.

— Очень, — сказала Ксюша. — Селекционная особенность. Они всегда так сидят.

Игорь Васильевич посмотрел на свинью ещё раз, и в этот момент по коридору прошёл Пуховик.

Барс шёл по своим делам, из стационара на кухню, и на ходу, не сбавляя шага, аккуратно взял Нюшу зубами за бант и утащил её из прохода в сторону, ровно настолько, чтобы она перестала быть видна из смотровой.

Возмущённое сопение донеслось уже из-за угла.

— У вас интересно, — сказал Игорь Васильевич.

— Стараемся, — ответил я.

Мы выставили полный счет, по прейскуранту, с осмотром, консультацией и добавкой.

Уходя, он забрал две коробки корма, а третью оставил.

— Отдайте кому-нибудь, — сказал Игорь Васильевич. — Мне на эти коробки больно смотреть.

Дверь за ним закрылась.

— Ксюша, — сказал я. — Запиши марку шампуня в чёрный список. Не то чтобы он плохой, но я его вижу третий раз, и все три

— Куда записать? — спросила она.

— Заведи отдельный лист и повесь у стойки, — сказал я. — «Спрашивать на первичном приёме». И туда же ультразвуковые увлажнители, с пометкой про расстояние до лежанки.

* * *

Смолина взялась за билеты после обеда.

Она пришла в ординаторскую с распечаткой и села напротив меня.

— Билет третий, — сказала она. — Многоствольные эфирные сети, каскадные сбои, порядок действий оператора. Начинайте.

Я начал.

Говорил я минут пять, и говорил, как мне казалось, хорошо. Определение каскада. Механизм лавинного распространения. Логика разрыва сети на автономные контуры с изоляцией повреждённого ствола. Порядок действий по шагам.

Смолина слушала, не перебивая.

— Принято, — сказала она, когда я закончил. — Теперь вопрос комиссии. При каком максимальном числе стволов ваш метод перестаёт работать и приводит к каскадной смерти?

— Смотрите, — сказал я. — Метод основан на том, что оператор удерживает точки разрыва одновременно. Количество точек равно количеству стволов минус один. Соответственно, ограничение упирается в то, сколько точек оператор физически способен держать в один момент, а это, в свою очередь, зависит от…

— Стоп, — прервала Смолина.

Я остановился.

— Михаил Алексеевич, вы сейчас рассуждаете, — сказала она. — Рассуждение комиссию не устроит. Вы стоите перед тремя людьми, двое из которых учились по методичкам Дронова, и вам задают вопрос, на который есть ответ в виде числа. Комиссии нужна цифра и источник.

— Цифры у меня нет, — сказал я.

— Вот, — сказала Смолина. — Это и есть ответ, который вы дадите. Вопрос в том, что вы скажете следом.

Я откинулся на спинку стула.

Дальше врать не имело смысла ни ей, ни себе.

— Я не знаю, — сказал я. — Я работал максимум на трёх стволах. Гидра была первая, и она же была тройная. На большем я никогда не работал.

— Хорошо, — сказала Смолина. — Это честно. И это провал.

— Почему провал? — спросил я.

— Потому что метод, границы применимости которого автор не знает, комиссия не примет как вклад, — сказала она. — Его примут как удачный случай. Такое в протокол не пишут.

Я посмотрел на распечатку.

— Значит, надо получить цифру, — сказал я.

— Получить её можно только одним способом, — сказала Смолина. — На живой многоствольной сети. Не на теории, модели, а на статистике реальных случаев, где такие сети рвались, и где кто-то фиксировал, на каком стволе всё посыпалось.

— И где есть такая статистика?

— Нигде, — ответила Смолина. — В открытом доступе нет. В Синдикате это закрытые протоколы отделения эфирной хирургии, и мне их сейчас никто не даст.

Я сидел и смотрел на неё.

Потом до меня дошло, и я даже засмеялся.

— Екатерина Андреевна, — сказал я. — Единственный человек в стране, у которого есть доступ к статистике таких сетей, приезжает к нам в субботу.

Смолина открыла рот и закрыла его.

— Тридцать одна операция, — вспомнила она.

— На многоствольных, — сказал я. — И он их все описал, у него шестьдесят листов черновиков и обзор литературы на пятнадцать источников. Он знает, на каком стволе рвётся, потому что он это видел тридцать один раз.

— И он приезжает к нам добровольно, — сказала Смолина.

— И бесплатно.

Из дверей раздался голос Денисова.

— Фиксирую, — сказал он.

Он стоял в коридоре с папкой под мышкой и, судя по всему, слушал последние полминуты.

— Что фиксируешь? — спросил я.

— Задачу, — сказал Денисов. — Михаил Алексеевич, вопросы к Гадицкому готовьте заранее и списком. Письменно. У вас будет один день и человек, который приедет с собственной повесткой, ему нужен препринт. Если вы начнёте импровизировать, вы получите три ответа из десяти и вспомните остальные семь в понедельник.

— Резонно, — сказал я.

— Список я жду завтра. И не позорьтесь импровизацией, вам через неделю на комиссию.

* * *

Четвёртый участок я взял сразу после приёма, потому что откладывать стрижку на вечер значило сбить весь график.

Мшистый встретил меня на ногах.

Он стоял посреди изолятора, между грелками и миской, и когда я открыл дверь, сделал два шага навстречу и остановился. Три дня назад он вовсе не поднимался при моём появлении.

Он прибавил ещё двести граммов. Первые два участка заросли коротким подшёрстком нормального цвета, борозда от фиксатора на холке стала суше и уже не выглядела свежей.

Работали мы минут двадцать, и он ни разу не дёрнулся.

Волна шла ровная и спокойная, с той же тонкой благодарностью, которая пробилась в субботу и с тех пор никуда не делась.

В конце я сделал проверку, потому что должен был знать, изменилось что-то или нет.

Я вызвал в памяти приличное пальто, аккуратную стрижку и телефон, повёрнутый экраном к себе.

Ответ пришёл мгновенно и был точно таким же, как в первый раз. Всё, что у зверя оставалось, свернулось в одну точку и приготовилось умирать, никакие три дня грелок и каши на это не повлияли.

Я закрылся, вымыл руки и вышел.

Дверь изолятора я запер, ключ убрал в карман, потому что в субботу здесь будет ходить посторонний человек, и объяснять ему, кто лежит за этой дверью и почему у него на холке рубец от металлического фиксатора, я не собирался.

* * *

Вэллором мы занялись в четыре, когда закончился приём.

Собрались втроём, я, Смолина и Саня, потому что Саня в любой задаче, где надо что-то перенести и подпереть, стоит троих.

Разговор шёл в коридоре старого крыла, у двери кладовки.

За дверью стояла фальшстена, а за ней, под кварцевым куполом, лежал дракон. Вёл он себя тихо, потому что днём обычно спал.

— Начнём с теории, — сказала Смолина. — Глушить его бесполезно, я объясню почему. Ядро не излучает наружу, как лампа. Оно меняет фон вокруг себя, фон меняется сразу во всём объёме. Экран для такого пришлось бы делать замкнутым, из материала, которого у нас нет и который стоит как это здание.

— Значит, не глушить, — сказал я.

— Зашумлять. Это старый приём Синдиката, им пользуются, когда возят опасный груз через город. Рядом с тем, что нельзя показывать, ставят законный сильный источник. Человек со стороны слышит суммарный фон и раскладывать его на составляющие не начинает, потому что у него уже есть объяснение.

— Объяснение у нас одно.

— Да, — согласилась Смолина. — Ваш барс.

Пуховик лежал в стационаре рядом с Кувалдой и спал.

Разбудили мы его вдвоём, объяснили задачу, получили длинный взгляд из-под лапы и в итоге договорились на условиях, которые он выставил сам, плед, и чтобы никто не трогал.

Плед Саня принёс из холла и постелил в кладовке, вплотную к фальшстене.

Пуховик прошёл внутрь, обошёл плед по кругу, лёг и вытянул лапы.

Уровень у

Это много. По документам он единственный из всех наших зверей, кто проходит по разряду сильных фамильяров, у него оформлен полный пакет, чип, паспорт, отметки, и фонит он здесь на совершенно законных основаниях.

— Я на крыльцо, — сказала Смолина. — Дайте мне три минуты.

Она вышла.

Мы с Саней остались в коридоре и молчали, потому что мешать человеку, который слушает эфир, нельзя даже разговором вполголоса.

Она вернулась.

Постояла в дверях, потёрла переносицу и посмотрела мимо меня.

— Стало тише, — сказала Смолина.

— Но? — спросил я.

— Но разницу он услышит. Михаил Алексеевич, я стояла на нижней ступеньке. Барс даёт ровный плотный фон и действительно его размазывает. Только за ним всё равно стоит второе, и оно ниже, тяжелее и совсем другой природы.

— Насколько заметно?

— Мне заметно с крыльца, — сказала Смолина. — А я в эфирной топологии практик, а не специалист. Веня услышит с тротуара.

Саня посмотрел на дверь кладовки.

— А если два барса? — спросил он.

— Второго барса у нас нет, — ответила Смолина.

— А если поближе?

— Он лежит вплотную, — сказала она. — Ближе только внутрь.

Я потёр лицо ладонями.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда так. Мы не спрячем его целиком, это ясно. Значит, надо думать, как объяснить.

В этот момент из кладовки послышалось шевеление.

Пуховик встал.

Он потянулся, зевнул во всю ширину челюстей, посмотрел на нас троих совершенно спокойно и без всякого раскаяния, взял плед зубами за угол и потащил его к выходу.

— Куда? — сказал Саня.

Барс прошёл мимо нас по коридору, волоча плед за собой, свернул в стационар и устроился там рядом с Кувалдой, аккуратно расстелив добычу мордой и лапами.

Денисов вышел из ординаторской ровно в этот момент и проводил свой плед взглядом до самой двери стационара.

— Я его постираю, — сказал Саня.

— Не надо, — сказал Денисов. — Уже неважно.

Задание он выполнял десять минут.

— Ему скучно, — сказала Смолина.

— Скучно, — согласился я. — Он ляжет там в субботу, если попросить, но лежать он там будет ровно до того момента, пока ему не станет неинтересно. Это часа через полтора.

— То есть у нас нет ни экрана, ни лежащего барса, — сказала Смолина.

— Да, — кивнул я.

* * *

Феликс спустился в холл, когда я разливал остатки чая.

Он сел на спинку стула посреди прохода, дождался, пока все посмотрят на него, и объявил:

— Третья часть плана открыта, — сказал он.

— Какого плана? — спросил Саня.

— «Легендирование личного состава». Часть третья, которую я вчера не мог огласить по причине её отсутствия. Сегодня она есть.

Я поставил чайник.

— Слушаем, — сказал я.

Феликс развернулся ко мне.

— Прятать источник — тактическая ошибка, — сказал он.

— Продолжай, — сказал я.

— Вы третий день пытаетесь сделать так, чтобы гость не почувствовал то, что он обязательно почувствует, — сказал Феликс. — Это заведомо проигрышная задача. Всё, чего вы добьётесь, это того, что он почувствует и начнёт искать уже с подозрением, потому что человек, от которого что-то прячут, замечает это задолго до находки.

— И что предлагаешь? — спросил я.

— Показать с порога, — сказал комендант. — И объяснить, не дожидаясь вопроса.

В холле стало тихо.

— Поясни, — сказал я.

— Человек, нашедший одно объяснение, второе не ищет, — сказал Феликс. — Это основа маскировки. Если гость входит и первое, что он слышит, это ваши слова о том, что у вас тут фонит, и вот от кого, вопрос у него закрыт. Ответ у него будет готов прежде вопроса, и дальше он станет думать о своём препринте.

Смолина медленно поставила чашку.

— Он прав, — сказала она.

— Схема простая, — продолжал Феликс. — Единица «Пуховик» в субботу с утра занимает пост в холле. На виду, у стойки, на своём пледе. Гость входит. Вы встречаете его на пороге и первой же фразой сообщаете о фоне.

— Формулировка? — спросил я.

— Формулировка ваша. Я предложил бы такую: «Извините заранее, у нас тут фонит, это мой фамильяр, четвёртый уровень, готовится к переходу на пятый, он весь день в холле».

Я прокрутил это в голове.

Схема держалась на правде, барс четвёртого уровня у нас есть, фонит он по-настоящему. Сказанное на пороге закрывало тему, потому что человеку неловко возвращаться к вопросу, о котором его уже предупредили. А главное, Веня ехал сюда работать над статьёй, и голова у него была занята ею.

— Екатерина Андреевна? — спросил я.

— Это закроет первые пятнадцать минут, — сказала Смолина. — Может быть, полчаса.

— А потом? — спросил я.

— А потом он ходит здесь весь день, — сказала она. — Он будет сидеть у вас на приёме, ходить по коридору, пить чай на кухне. Рано или поздно он окажется в конце коридора, у той двери, и там разница станет очевидной даже без сравнения. Барс в холле, а тяжёлое стоит здесь и не двигается.

— Сколько у нас времени до этого момента? — спросил я.

— Полдня, — сказала Смолина. — Может, меньше.

Я посмотрел на дверь кладовки в конце коридора.

— Значит, план принимается, но он неполный, — сказал я. — Пуховик закрывает вход и первые часы. До пятницы мы обязаны найти второе законное объяснение, почему у нас тут фонит, как на полигоне. Такое, которое выдержит вторую половину дня.

— Какое? — спросил Саня.

— Не знаю, — сказал я. — Знал бы, сказал.

— Тогда все думаем, — сказала Смолина. — До пятницы четыре дня.

Феликс всё это время сидел на спинке стула и явно ждал паузы.

Паузу он дождался.

— Поправка, — сказал комендант.

— Какая? — спросил я.

— Единице «Пуховик» назначен пост. Дежурит в холле, полный рабочий день, с утра и до убытия гостя. Пост подлежит оплате.

Я поставил чашку.

— Феликс.

— Вношу единицу «Пуховик» в состав первичной профсоюзной организации, — сказал он. — Основание, привлечение к несению службы по распоряжению руководства.

— Он мой фамильяр.

— Это отягчающее обстоятельство.

— В каком месте отягчающее? — спросил я.

— Эксплуатация родственников, — сказал комендант. — При наличии родственной связи между работодателем и работником отсутствие оплаты выглядит хуже, а не лучше. Кирилл Андреевич, подтверждаете?

Денисов, сидевший за стойкой, поднял голову.

— Формально родственная связь тут ни при чём, — сказал он. — Но по существу…

— Кирилл, — сказал я.

— Молчу, — сдался Денисов.

— Требование будет заявлено в письменном виде, — сообщил Феликс. — Завтра.

Он снялся со спинки стула и поднялся на антресоль.

Пуховик, всё это время лежавший в стационаре на пледе, поднял голову, посмотрел в сторону холла, ничего не понял и лёг обратно.

* * *

В кабинете Дронова стоял остывший чай.

Веня сидел на краю стула, положив на колени блокнот. Он бывал в этом кабинете редко и каждый раз волновался.

— Значит, суббота, — сказал Дронов.

— С-суббота, — подтвердил Веня. — К двенадцати. Я в-возьму черновики, обзор

— Зачем вам приём?

— Мне нужен м-материал по обычным сетям, — сказал Веня и заговорил быстрее, как всегда, когда речь шла о деле. — У меня в обзоре дыра. Все тридцать один случай это тяжёлые многоствольные, а нормы по одноствольным я беру из учебника, а учебник старый. Я хочу посмотреть живые эфирограммы обычных петов, штук двадцать, чтобы было с чем сравнивать.

Дронов слушал, не перебивая.

Он стоял у окна, спиной, по нему нельзя было ничего понять. Это его свойство за тридцать лет усвоили все его аспиранты.

— Условия, — сказал Дронов.

— Я п-помню.

— Повторите.

Веня опустил глаза в блокнот, хотя знал наизусть.

— В тексте статьи не должно быть фамилий, — сказал он. — Ни вашей, ни М-михаила Алексеевича. Клиника не называется. Случай описывается как наблюдение у самки семи лет без указания места и лечащего врача. Методика излагается от третьего лица, без указания авторства.

— И? — спросил Дронов.

— И я не обсуждаю эту работу ни с кем до публикации, — сказал Веня. — Нигде.

— Правильно, — сказал Дронов.

Веня закрыл блокнот и посидел молча.

Потом всё-таки спросил.

— Владимир Константинович, — сказал он. — А почему?

— Что почему? — переспросил он

— Почему нельзя фамилию, — сказал Веня. — Я п-понимаю, почему нельзя вашу, вы объяснили в п-прошлый раз. Но почему нельзя его? Владимир Константинович, эта гидра была бы мертва. Я её видел. Он спас. Один человек, руками, за несколько часов. И его фамилии нигде не будет?

Дронов молчал.

— Меня же спросят, — сказал Веня. — Меня первый же рецензент спросит, откуда наблюдение. Я скажу, что не могу указать, это ослабит статью, п-понимаете? Слабая ссылка это слабая статья.

— Статья будет сильной.

— Она будет анонимной!

— Вениамин Сергеевич, — осадил Дронов.

Веня замолчал.

Дронов повернулся от окна и долго смотрел на него.

— Его фамилия прозвучит, — сказал Дронов. — В другом месте и в другой день.

— В каком? — спросил Веня.

— В том, где она будет весить, — сказал Дронов. — Ваш препринт прочитают триста человек, из них двести по диагонали. Есть залы, где одно произнесённое имя стоит трёх публикаций, и я не собираюсь тратить это имя на сноску в обзоре.

Веня открыл рот.

— Идите, — сказал Дронов. — И везите ему полную таблицу по стволам. Ту, которую вы для меня делали в августе.

— Она же закрытая, — сказал Веня.

— Она моя, — сказал Дронов. — Я разрешаю.

Веня вышел из кабинета, и уже в коридоре открыл блокнот и начал писать на ходу.

Он писал список вопросов, которые задаст в субботу.

К лестнице список дошёл до одиннадцатого пункта, на ступенях появился двенадцатый, на площадке между этажами Веня остановился, потому что страница кончилась, а вопросы нет.

Он перевернул её и стал писать на обороте.

* * *

Смолина приехала в двенадцатом часу.

Я стоял в холле с курткой в руках и понимал, что впервые за много дней еду домой в нормальное время и что мне от этого почему-то неловко.

— Подводим итог, — сказал я. — Быстро, для всех, кто ещё не ушёл.

Ксюша задержалась у стойки. Денисов застёгивал портфель.

— Зов стоит, — сказал я. — Две пустые ночи подряд, шестого события нет, работать не с чем. Дежурства продолжаются, ночь Екатерины Андреевны, завтра моя.

— Бумаги? — спросила Ксюша.

— Бумаги стоят, — сказал я. — Ответ по первому запросу у Леночки, ждём проведения. По второму Кирилл пишет, срок шесть дней.

— Шесть, — подтвердил Денисов.

— По субботе есть план, — сказал я. — Пуховик в холле, я встречаю Веню на пороге и сам говорю про фон. Первые часы это закрывает. Вторую половину дня закрывать нечем, и это дыра, о которой все думают до пятницы.

— А завтра? — спросила Ксюша.

— А завтра отдаём геккона, — сказал я. — Антонина Петровна приедет. Люба готовит журнал.

Я надел куртку.

— Всё, — сказал я. — Я спать. Первый раз за неделю в своей кровати и не в четыре утра.

Смолина уже сидела за стойкой.

Журнал она открыла на новой странице и вывела первую строку своим ровным почерком.

«00:00. Тихо. Заступила».

Я вышел в тамбур, и в этот момент за спиной, в холле, послышалось короткое движение воздуха.

Феликс слетел с антресоли.

Он сел на спинку стула, стоявшего напротив стойки, развернулся к Смолиной и застыл.

— Комендант принимает дежурство совместно, — сказал он. — Для усиления.

— Принимай, — сказала Смолина, не поднимая головы.

Она продолжала писать.

Я уже взялся за ручку уличной двери, когда Феликс подал голос, и тон у него был тот самый, каким он зачитывал протоколы.

— Екатерина Андреевна, — сказал комендант. — У меня есть к вам один вопрос по существу.

Ручка была у меня в руке.

— Какой? — спросила Смолина.

— Он касается факта вашего прибытия в расположение сегодня в четыре часа двадцать минут утра, — сказал Феликс.

Я остановился. Стоял в темноте, около двери, но было слышно каждое слово.

Комендант вёл наблюдение за расположением, это была его служба, он никого об этом не спрашивал. Смолина взрослый человек и фам-тех, объясняться перед совой ей не требуется. Что бы там между ними ни происходило, касалось это двоих, и моего участия не предполагало.

Я потянул уличную дверь.

В спину, через щель, донёсся голос Смолиной, спокойный и без единого лишнего звука.

— Я слушаю тебя, комендант, — сказала она.

Дверь за мной закрылась.

Глава 19

В половине первого в холле было тихо.

Смолина сидела за стойкой и писала.

Перед ней лежал журнал, рядом стояли часы, и в свете единственной лампы её почерк ложился ровными строчками, без единой помарки. Вторую отметку она поставила минуту назад.

«00:30. Тихо. Обход выполнен. Изменений нет».

Феликс слетел с антресоли беззвучно.

Он сел на спинку стула, стоявшего напротив стойки, сложил крылья и развернулся к ней всем корпусом, и Смолина дописала строчку до конца, а уже потом подняла голову.

— Слушаю, — сказала она.

— Екатерина Андреевна, — сказал комендант. — Продолжаю вопрос, поставленный при заступлении. Он касается факта вашего прибытия в расположение сегодня в четыре часа двадцать минут утра.

— Продолжай.

— Излагаю установленное, — сказал Феликс. — Вы находились в расположении с четырёх двадцати до шести часов десяти минут. В графике дежурств на эту ночь вы не значились. Приказом к работе в указанное время не привлекались. Работу выполняли, а именно заполнение одиннадцати карт, из которых одну переписывали дважды.

— Всё верно.

— Оплата за эти часы вам не начислена, — сказал комендант. — И не будет, потому что документа, на основании которого её можно начислить, не существует.

— Не будет, — согласилась Смолина.

Феликс помолчал ровно столько, сколько нужно, чтобы стало

— Следовательно, вы пострадавшая сторона, — сказал он. — От имени первичной профсоюзной организации личного состава Покровского пет-пункта предлагаю вам вступить в её состав.

Смолина отложила ручку.

Смеяться она не стала. Над комендантом смеются один раз, а потом перестают, потому что он всегда прав по форме и почти всегда прав по существу.

— Не могу, — сказала Смолина.

— Основание? — спросил Феликс.

— Я старший врач, — сказала она. — Кроме Михаила Алексеевича в этом здании нет никого, кто по должности стоит выше меня. Я подписываю назначения, распределяю приём и веду отчётность по своему направлению.

— Это не основание для отказа.

— Это основание, — сказала Смолина. — Де-факто я представитель работодателя. Человек, который отдаёт распоряжения работникам, не может состоять в профсоюзе этих же работников. Он будет представлять обе стороны сразу и в первом же споре окажется против самого себя.

Феликс наклонил голову.

— Уточняю, — сказал он. — Запрет юридический или моральный?

— Оба, — сказала Смолина.

Пауза вышла долгая.

Ответ комендант обдумывал всерьёз. Лазейку он в нём не искал, хотя поискать было можно, и это Смолина оценила отдельно, потому что человек, который в такой момент начинает торговаться, разговора не заслуживает.

— Аргумент принимается, — сказал Феликс. — Профсоюз снимает предложение.

— Спасибо.

— Прошу занести в журнал.

Смолина взяла ручку.

— Диктуй, — сказала она.

— «Профсоюзная организация направила приглашение о вступлении. Приглашённая сторона отклонила его в связи с конфликтом интересов, обусловленным должностным положением. Претензий к отклонившей стороне организация не имеет».

Она записала это дословно, поставила время и подпись и развернула журнал к нему, потому что читать он умел лучше, чем большинство людей полагает возможным для совы.

Феликс прочитал и остался доволен.

— Комендант, — сказала Смолина.

— Слушаю.

— Почему ты пришёл с этим ночью?

Феликс не ответил сразу.

Он посмотрел в тёмное окно и снова на неё, а Смолина за эти секунды успела подумать, что вопрос вышел бестактный и лучше бы она его не задавала.

— Потому что ночью человек отвечает честнее, чем днём, — сказал комендант.

— Это наблюдение или правило?

— Наблюдение, — сказал Феликс. — Я веду его с первого дня службы. Днём человек в этом расположении отвечает так, как ему удобно перед остальными. Ночью остальных нет, и он говорит так, как думает. Это моё единственное преимущество перед руководством, и я им пользуюсь.

Смолина посмотрела на него.

— То есть ты выбираешь время, когда с человеком имеет смысл говорить.

— Так точно.

— Это, комендант, называется тактика.

— Это называется служба, — сказал Феликс.

Он снялся со спинки стула, поднялся на антресоль и там развернулся к двери.

Смолина посидела ещё немного и закрыла журнал.

— Если бы могла, вступила бы, — сказала она тихо, скорее себе, чем ему.

С антресоли не донеслось ни звука, и она так и не узнала, услышал он или нет.

* * *

Смену Смолина сдавала в половине девятого, и по ней было видно всё.

Она держалась ровно, говорила по делу и ни разу не зевнула, и именно это меня и насторожило, потому что человек, который на исходе суток без сна выглядит собранным, обычно уже не контролирует, сколько именно он не спал.

— Третья пустая, — сказала она, положив журнал. — Отметки все, обход каждые два часа, изменений нет. Нюша поднималась в три, попросила воды и ушла спать.

— Что-нибудь заметили? — спросил я.

— Ничего, — сказала Смолина. — Абсолютная тишина.

Я закрыл журнал.

— Езжайте домой, — сказал я.

— Я до обеда останусь, у меня три повторных.

— Повторных ваших я приму сам, — сказал я. — Екатерина Андреевна, вы легли позавчера в девять, встали в три и с тех пор на ногах. Это тридцать часов с одним перерывом на переодеться.

— Двадцать девять.

— Тем более, — сказал я. — Домой. Появляться раньше восьми вечера я вам запрещаю, и это не просьба.

Смолина посмотрела на меня.

Спорить она умеет так, что после хочется извиниться первым, и я приготовился, но она вдруг кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — В восемь.

— В восемь.

Она собрала сумку и в дверях остановилась.

— Михаил Алексеевич, — сказала Смолина. — В журнале есть запись про профсоюз. Прочитайте, чтобы вас это не застало врасплох.

— Уже прочитал.

— И?

— И я ничего не скажу, — сказал я. — Это ваше дело.

Она вышла, и я подумал, что за последние дни это второй раз, когда я решаю ничего не говорить, и оба раза это оказывается правильно.

Сверху раздалось хлопанье крыльев.

Феликс спустился к стойке, держа в клюве сложенный вдвое лист, и положил его передо мной с той аккуратностью, с какой кладут документ, а не бумажку.

Лист был исписан рукой Денисова.

«Требование первичной профсоюзной организации личного состава Покровского пет-пункта. Об оплате несения поста единицей „Пуховик“ в субботу. Основание: привлечение к несению службы по распоряжению руководства учреждения. Форма компенсации: натуральная. Расчёт прилагается».

Расчёт действительно прилагался.

Ниже шла таблица, тоже рукой Денисова: продолжительность поста в часах, коэффициент за работу в выходной день, итог, переведённый в яблоки по курсу, который они, судя по всему, вывели сами.

— Кирилл это писал под диктовку? — спросил я.

— Кирилл Андреевич оформлял, — сказал Феликс. — Формулировки мои, расчёт его. Он отказался считать в эклерах и потребовал единой натуральной единицы. Мы приняли яблоко.

— Разумно.

— Он предупредил, что участие в оформлении не означает поддержки требования, — добавил комендант. — Это внесено отдельной строкой внизу.

Я перевернул лист.

Строка была внизу и действительно отдельная: «Оформлено дежурным по учреждению по просьбе обратившейся стороны. Позицию учреждения не выражает».

— Рассмотрю вечером, — сказал я.

— Срок? — спросил Феликс.

— Сегодня, — сказал я. — До конца дня получишь ответ. Сейчас у меня два дела, которые двигать нельзя, и профсоюз в них не входит.

— Принято.

Он поднялся на антресоль, и в этот момент из-за стойки вышла Любовь Степановна с журналом записи.

— Михал Алексеич, — сказала она. — Антонина Петровна на десять.

— Помню.

— Я ей приданое собрала, — сказала Люба. — Лоток пластиковый, витамины, сверчков на две недели в контейнере и памятку надо ещё, Ксюша напишет.

— Напишет, — сказал я. — Ксюша, слышала?

Ксюша стояла у кофейника с чашкой в руках и не двигалась.

— Михаил Алексеевич, — сказала она.

— Что?

— А геккона в подсобке нет.

В холле стало тихо.

— С какого времени? — спросил я.

— Я не знаю, — сказала Ксюша. — Я его вчера в обед видела в последний раз, он в решётке лежал, я в подсобку заходила за пелёнками и посветила фонариком, чтобы проверить. Он был. А сегодня утром я пришла, посветила, и его нет.

— Ты искала?

— Я посветила и всё, — сказала она. — Я думала, он глубже забился. А потом Люба сказала про десять часов, и я пошла посмотреть нормально,

Саня уже стоял в дверях с грелкой в руках.

— Так, — сказал я. — Слушаем задачи. Саня, грелку готовь, она понадобится в любом случае. Ксюша, садись и пиши памятку, спокойно и подробно, как будто ничего не происходит.

— Я лучше искать буду.

— Ты будешь писать памятку, — сказал я. — Кирилл, у тебя второй ответ Комаровой, и он важнее геккона, потому что срок горит, а геккон в здании.

— Вы уверены? — спросил Денисов.

— Проверю через пять минут, — сказал я и пошёл в подсобку.

* * *

Решётку я откручивал сам, потому что второй саморез сидел криво и Саня в прошлый раз его чуть не сорвал.

На часах было двадцать минут десятого.

Отвёртка пошла легко, решётка снялась, и я посветил фонариком внутрь блока теплообменника, между двумя рядами трубок, где три дня назад лежал совершенно довольный жизнью пепельный геккон.

Там было пусто.

Я посветил глубже, обшарил лучом бока, снял вторую решётку с другой стороны корпуса и посмотрел насквозь.

Пусто везде.

На дне блока лежала кучка сухих панцирей, старая, слежавшаяся, и больше ничего.

— Нету, — сказал Саня из-за плеча.

— Нету, — подтвердил я.

Ксюша стояла в дверях подсобки.

— Это я, — сказала она.

— Что ты?

— Я вчера дверь подсобки не закрыла плотно, — сказала Ксюша. — Я точно помню, выходила с коробкой и толкнула её ногой, а она не защёлкнулась. Я потом слышала, как она хлопнула от сквозняка, и не пошла проверить. Михаил Алексеевич, это я его выпустила.

— Я подниму всех, — сказал Саня. — Феликса подключим, он квадраты нарежет, как в тот раз, а Люба на улицу выйдет, посмотрит вдоль дома.

— Отставить, — сказал я.

Оба посмотрели на меня.

— Отставить панику, — повторил я. — Оба. Ксюша, ты дверь не закрыла, я услышал, к этому вернёмся вечером и разберём отдельно. Саня, никого мы поднимать не будем.

— А если он на улице?

— Сначала думаем, а бегаем после, — сказал я. — Зверь размером с ладонь. Если мы сейчас впятером начнём двигать мебель и заглядывать под шкафы, мы его затопчем, так и не найдя, и это не фигура речи.

Я сел на ящик у стены и посветил фонариком на дверь.

— Смотрим факты, — сказал я. — Ксюша, какая щель под дверью подсобки?

Она присела и посмотрела.

— Пальца два, — сказала Ксюша.

— Значит, дверь тут ни при чём, — сказал я. — Он ушёл бы под ней в любом случае, хоть плотно она закрыта, хоть нет. Геккон пролезает в щель, в которую пролезает его череп, а череп у него в толщину меньше сантиметра.

Ксюша выпрямилась.

— То есть я не виновата?

— Ты не закрыла дверь, и это отдельно плохо, потому что в подсобке стоят препараты, — сказал я. — Но к геккону это отношения не имеет. Он ушёл сам и повторил бы это при любой двери.

Она выдохнула так, что стало слышно в коридоре.

— Дальше, — сказал я. — Куда он мог уйти. Саня, входная дверь на ночь запирается?

— На два оборота, — сказал Саня. — Я сам вчера запирал, при Смолиной.

— Служебная?

— Тоже.

— Щели под ними?

Саня подумал.

— Под входной порог, там резинка, — сказал он. — Под служебной… там сантиметр, наверное. Или меньше.

— Проверим, — сказал я. — Но, скорее всего, он в здании. И вот здесь начинается главное, поэтому слушайте оба внимательно.

Я выключил фонарик.

— Мы ищем не зверя, — сказал я. — Мы ищем градусы.

— В смысле? — спросила Ксюша.

— В прямом. Геккон не идёт на еду, — сказал я. — Он вообще никуда не идёт за едой, он ждёт, пока еда придёт к нему. Он холоднокровный, и тепло для него условие, при котором он вообще способен переваривать и двигаться. Если в его точке стало холоднее хотя бы на три градуса, он снимается и уходит.

— А почему в решётке стало холоднее? — спросил Саня.

Я положил ладонь на трубу, которая шла за корпусом автоклава под штукатуркой.

Труба была комнатной температуры.

— Вот поэтому, — сказал я. — В субботу я об неё грелся, когда доставал пелёнки, она была горячая. Саня, кто трогал вентиль?

Саня открыл рот и закрыл его.

— Я, — сказал он. — В понедельник утром. У меня под мойкой в подсобке текло по капле, я перекрыл ветку, чтобы поменять прокладку. Прокладку поменял, а вентиль обратно не открыл.

— Иди открой.

Он вернулся через минуту.

— Открыл, — сказал Саня. — Михаил Алексеевич, я…

— Ты нашёл причину за двадцать секунд, — сказал я. — Разбор будет вечером, вместе с дверью. А сейчас важнее другое: труба остывала весь понедельник, и ушёл он этой ночью, когда стало окончательно холодно. Значит, ушёл он недалеко и не спеша.

Все закивали.

— Поэтому ищем мы так, — сказал я. — Составляем список самых тёплых мест в здании и обходим их по убыванию температуры. Всё остальное не смотрим вообще, даже если очень хочется.

Ксюша достала блокнот.

— Первое, — сказал я. — Новый автоклав в стерилизационной. Он работает каждый день, у него корпус держит тепло часами.

— Записала.

— Второе. Решётка холодильника в ординаторской, задняя стенка. Там всегда за тридцать.

— Второе.

— Третье. Котельный узел в конце коридора старого крыла, там проходят трубы.

— Третье.

Я помолчал.

— И четвёртое, — сказал я. — Кварцевый купол.

Ксюша подняла голову.

— Так туда же нельзя.

— Туда никому нельзя, — сказал я. — Но там тридцать восемь градусов и постоянная влажность, потому что купол работает с увлажнением. Это самое тёплое место не только в здании, а, возможно, во всём квартале. Если он туда добрался, он там.

— А как он туда доберётся? — спросил Саня. — Там же стена.

— Вот это и есть самый интересный вопрос, — сказал я. — Но задавать его будем, когда дойдём до четвёртого пункта. Сначала три первых.

Я встал и достал телефон.

— Кому вы звоните? — спросила Ксюша.

— Антонине Петровне, — сказал я.

— Сейчас? Михаил Алексеевич, может, мы сначала найдём?

— Нет, — сказал я и набрал номер.

Трубку она сняла быстро.

— Антонина Петровна, доброе утро, — сказал я. — Это Покровский. У меня к вам просьба и одна новость, начну с новости. Зверь в здании, но он ночью ушёл со своего места и спрятался. Мы его ищем, и я почти уверен, что найдём в ближайший час. Вы можете приехать не к десяти, а к одиннадцати?

В трубке помолчали.

— А он не потерялся? — спросила Антонина Петровна.

— Из здания он не выходил, — сказал я. — Двери заперты, окна закрыты. Он внутри и сидит где-то в тёплом месте.

— Ну так это и хорошо, — сказала она с явным облегчением. — Я тогда на рынок успею, я как раз думала, когда мне за творогом. К одиннадцати приеду.

— Спасибо.

— И вы не переживайте,

Я положил трубку.

Ксюша смотрела на меня с выражением, которое я знаю хорошо, потому что вижу его каждый раз, когда объясняю молодым врачам, зачем говорить владельцу правду до, а не после.

— Объясняю, — сказал я. — Она пожилой человек, который возьмёт себе зверя и будет за него отвечать одна. Единственное, что у неё будет, когда что-то пойдёт не так, это мой номер и уверенность, что я не вру.

— Так мы бы нашли и она бы не узнала.

— Она приехала бы к десяти и увидела пять человек, которые бегают по клинике и делают вид, что всё в порядке, — сказал я. — И запомнила бы это навсегда. Один раз соврать проще, чем потом два года быть тем, кому верят.

Ксюша записала что-то в блокнот, и я сделал вид, что не заметил.

Из холла донеслось решительное сопение.

— Я слышала, — заявила Нюша, входя в подсобку. — Я всё слышала. Я участвую.

— Нюша.

— Я маленькая и низкая, — сказала она. — Я вижу под шкафами лучше вас всех.

— Ты сама шире того шкафа, под который собираешься заглядывать.

— Это в мою пользу, — сказала Нюша. — Меня трудно сдвинуть.

Я посмотрел на неё сверху вниз и вспомнил, что три дня назад ей отказали в дежурстве, вчера не дали портрет, а сегодня в клинике происходит единственное интересное событие за неделю.

— Есть задача, — сказал я.

Нюша подобралась.

— Мы будем обходить помещения по очереди, — сказал я. — Пока мы этим заняты, кто-то должен держать холл. Если зверь выйдет в холл, а мы все в другом конце здания, он уйдёт под стойку, и оттуда мы его будем доставать до вечера.

— И что надо делать?

— Стоять в холле и смотреть на пол, — сказал я. — Никого туда не пускать без меня. Если увидишь его, не двигайся и зови голосом.

— Это пост? — уточнила Нюша.

— Пост.

Она развернулась и пошла в холл строевым шагом, насколько это вообще возможно для мини-пига, и по дороге громко сообщила Феликсу, что назначена на пост в холле лично Михаилом Алексеевичем.

— Принято к сведению, — донеслось с антресоли.

Начали мы со стерилизационной, потому что она ближе всего к подсобке.

Новый автоклав стоял на своей тумбе, отработавший утренний цикл и ещё тёплый. Корпус у него двойной, между стенками идёт слой изоляции, и в этот слой снизу ведут два технологических выреза под кабель.

— Отходи, — сказал я Сане.

— Я только посмотреть.

— Сначала обесточим.

Я щёлкнул автоматом на щитке, вытащил вилку из розетки и только после этого вернулся к аппарату.

— Запоминай, — сказал я. — Всегда так. Аппарат, у которого есть нагревательный элемент, перед вскрытием корпуса отключается двумя способами: вилкой и автоматом. Не потому, что я перестраховщик, а потому, что вилку может воткнуть обратно человек, который не знает, что ты внутри.

— У нас тут никто не воткнёт, — сказал Саня.

— У нас тут Нюша ходит и любит носом всё поправлять, — сказал я.

Саня подумал и согласился.

Панель я снял двумя винтами, посветил внутрь и провёл рукой по нижнему краю изоляции.

Тепло там держалось приличное, градусов тридцать, и место было бы для геккона идеальным, если бы не одно обстоятельство: изоляция стояла сплошным слоем, и щели между ней и корпусом хватало разве что на муху.

— Пусто, — сказал я.

— Может, он глубже?

— Глубже некуда, там войлок, — сказал я. — И войлок целый, а он бы его помял.

Панель я поставил обратно, включил автомат и воткнул вилку.

Ординаторская заняла ещё меньше времени.

Холодильник стоял в углу, задняя стенка у него открытая, с решёткой конденсатора, и вот там теплее всего в клинике после автоклава, потому что компрессор работает почти постоянно.

Щуп термометра я завёл между рёбрами решётки.

— Тридцать один, — сказал я.

— Хорошее место, — сказал Саня.

— Отличное, — согласился я и посветил фонариком.

Между решёткой и стеной лежал ровный нетронутый слой пыли, по которому было видно, что там за полгода не прошла даже мышь.

— Люба нас убьёт за такой слой, — подметил Саня.

— Люба сюда не дотягивается, — сказал я. — Это моя зона ответственности, и я её проиграл. Скажешь ей после субботы.

До котельного узла мы дошли в десять минут одиннадцатого.

Узел стоял в тупике старого крыла, за фанерной дверцей, которую я открывал раза три за всё время. Внутри шли трубы, стоял насос и висел старый расширительный бак, и жара там была такая, что я сразу снял халат.

Термометр показал тридцать четыре.

— Ну вот же, — сказал Саня. — Теплее, чем у холодильника.

Я присел и потрогал трубу ладонью.

Провёл рукой по кирпичу за трубой и по полу.

— Нет, — сказал я. — Здесь его нет и не было.

— Почему? Тут тридцать четыре!

— Тут тридцать четыре и абсолютно сухо, — сказал я. — Потрогай пол. Пыль как порох.

Саня потрогал.

— Гекконам нужна влажность, — сказал я. — Без неё у них идёт неправильная линька. Старая кожа не отходит целиком, а рвётся клочьями, и на пальцах остаются кольца, которые пережимают сосуды. Через два месяца зверь без пальцев. Он этого не знает и знать не может, но он это чувствует и в сухое тепло не пойдёт.

— То есть он выбирает не самое горячее.

— Он выбирает тёплое и влажное, — сказал я. — В теплообменнике автоклава была вода в трубах и был конденсат. Здесь ничего нет.

Мы вышли из котельной и постояли в коридоре.

Дверь кладовки была в трёх шагах.

— Значит, четвёртый пункт, — сказал Саня.

— Значит, четвёртый, — сказал я.

Под куполом тридцать восемь градусов и постоянное увлажнение, потому что Вэллору так положено по его собственной физиологии, и мы это поддерживаем с самого начала. Такого места нет больше нигде в этом здании, а если рассуждать честно, то и в этой части города.

— А как он туда попал? — спросил Саня.

Вот это и был единственный вопрос, который меня по-настоящему интересовал.

— Никак, — сказал я. — Если стена сплошная, никак. Алишер клал.

— Было дело.

— Значит, где-то она не сплошная, — сказал я.

Саня оглянулся на дверь кладовки и посмотрел на меня.

— Так это плохо, — сказал он.

— Это очень плохо, — сказал я. — И это гораздо важнее геккона.

Глава 20

Я объяснил по дороге, коротко, потому что времени было мало.

Щель в кладке шириной хотя бы с палец пропускает всё сразу. Воздух, а значит, в кладовке появляется сквозняк, который сушит купол. Звук, а значит, фальшстена, которую мы делали акустической, свою работу выполняет наполовину. И эфирный фон, потому что фон гасится

— В субботу тут будет человек, который читает эфир как рентген, — сказал я. — Если у нас в стене дырка, он не почувствует источник, он его увидит.

Саня остановился.

— Так, а что делаем?

— Открываем, — сказал я. — Прямо сейчас.

— Прямо сейчас? У нас же геккон, и Антонина Петровна через полчаса.

— Геккон за этой стеной, — сказал я. — Я в этом почти уверен, и, значит, заглядывая к Вэллору, мы решаем обе задачи разом. Ксюша!

Ксюша выглянула из холла.

— Повесь на дверь табличку, — сказал я. — «Технический перерыв, пятнадцать минут». И запиши время, когда повесила.

— А если кто придёт?

— Пусть подождут в холле, Нюша их развлечёт, — сказал я. — Только на приёмный лист смотри, у нас до одиннадцати никого нет.

Стену Саня открыл.

Изнутри пошёл тёплый влажный воздух, и вместе с ним запах, который стоит везде, где долго спит крупный зверь.

— Ого, — сказал Саня.

— Тихо, — сказал я. — Он спит.

За фальшстеной было полутемно.

Свет шёл от самого купола, мягкий, ровный, чуть желтее дневного, и в этом свете кладовка была похожа на что-то среднее между теплицей и лежбищем.

Вэллор занимал угол почти целиком.

За последний месяц он снова вырос. Сейчас он был размером с крупную собаку, сложенный кольцом, с уложенным поверх лап хвостом, и чешуйчатые пластины на его боку поднимались и опускались медленно и глубоко.

Я вошёл внутрь и встал у самого входа

Саня остался снаружи, потому что двоим там уже было тесно.

Геккона я увидел сразу.

Он лежал на боку дракона, в ложбинке между двумя пластинами, вытянувшись во всю длину, и был он там настолько на своём месте, что первые секунды я просто стоял и смотрел.

Пепельная шкурка на тёмной чешуе почти сливалась. Хвост он свесил вниз, в промежуток между пластинами. Лапы разложил по сторонам, как раскладывают руки в горячей ванне.

Вэллор открыл один глаз.

«Могли бы и постучаться», — сказал он.

Голос его я слышу внутри головы, и за эти месяцы привык, но до конца так и не свыкся.

— Доброе утро, — сказал я вслух.

«Я слышал, как вы там скребётесь, — сказал Вэллор. — Сначала у котельной, после в коридоре. Александр ходил за отвёрткой, у него шаги тяжёлые».

— Извини, — сказал я. — Дело срочное.

«Какое?»

Я показал пальцем.

Дракон повернул голову к собственному боку, и на морде у него встало такое искреннее удивление, какое на драконьей морде вообще возможно.

«Это что?» — спросил Вэллор.

— Это геккон, — сказал я. — Пепельный. Живёт у нас.

«Он там давно?»

— Со вчерашней ночи, я думаю.

Вэллор помолчал.

«Я думал, у меня новая пластина растёт, — сказал он наконец. — С этой стороны чесалось со вчерашнего вечера. Я решил, что просто время подошло».

— Он у тебя чесался?

«Он у меня шевелился, — сказал Вэллор с достоинством. — Я не придал значения. У меня много где шевелится, я расту».

Саня за стеной фыркнул и тут же затих.

Дракон повернул голову к проёму.

«Александр, я тебя слышу», — сказал он.

— Извините, — сказал Саня.

«Ничего. Я тоже смеялся бы».

Я подошёл ближе и присел на корточки в полуметре от бока.

Снимать геккона голыми руками нельзя, и по двум причинам сразу. Первая: у меня руки холоднее, чем-то, на чём он лежит, и разница в градусах для него это сигнал тревоги. Вторая, и главная: у пепельных гекконов хвост при испуге отходит мгновенно, а отрастает потом три месяца, и отрастает короче.

— Саня, — сказал я. — Полотенце из стерилизационной, маленькое. Прогрей его под краном и отожми досуха.

— Насколько горячей?

— Чтобы руке было приятно, но не жгло.

Он принёс полотенце через две минуты.

Я развернул его на ладони, дал ткани секунду, чтобы отдать лишнее тепло воздуху, и стал подводить руку сбоку, снизу вверх, вдоль пластины.

Двигался я медленно. Настолько, что через полминуты у меня заныло предплечье, но в такой работе всё решает равномерность: зверь отзывается не столько на приближение, сколько на его рывок.

Геккон приоткрыл один глаз.

Я остановился и подождал, пока он его закроет.

Потом подвёл полотенце вплотную, коснулся им кончика хвоста и всей нижней части тела, и когда он почувствовал под собой тёплое, он сделал то, что делают все ящерицы: переступил на новую поверхность сам, не отрывая от старой всех лап сразу.

Через восемь секунд он был у меня в ладони.

Я подвернул край полотенца, накрыв его сверху, и выпрямился.

«Ловко», — сказал Вэллор.

— Опыт, — сказал я.

«Оставьте его здесь».

Я посмотрел на дракона.

Сказал он это ровно, без всякого нажима, и именно поэтому я сначала промолчал.

«Он тёплый, — сказал Вэллор. — Не в смысле температуры, температура у меня своя. Он тёплый в другом смысле…»

— Я понимаю, — сказал я.

«Понимаешь?»

— Понимаю, — сказал я. — Ты сидишь тут один, за стеной, и слышишь всё, что происходит снаружи, но не участвуешь ни в чём. Я знаю, чего это стоит, и я не притворяюсь, что не знаю.

Дракон молчал.

— И всё-таки его ждут, — сказал я. — Через полчаса сюда приедет женщина семидесяти лет, которая его ждёт. Она уже Семёнычем его назвала, в честь покойного соседа, который любил сладости и тепло, как и он.

«И что у неё есть, чего нет у меня?»

Вот на это отвечать надо было честно, потому что дракон отличает жалость от аргумента лучше, чем большинство людей.

— У неё есть окно, — сказал я. — Батарея, на которую можно лечь. Лампа, под которой греются днём. Миска, которую наполняют по часам. И человек, который будет разговаривать с ним вслух каждый день, даже зная, что он не ответит.

«А здесь?»

— А здесь купол, — сказал я. — Здесь тридцать восемь градусов и ты. Тебе он нужен, ему ты нравишься, и я это вижу. Но кормить его ты не сможешь, и на одном тепле он проживёт месяца три.

Вэллор снова помолчал.

«Хорошо, — сказал он. — Забирайте».

— Спасибо.

«Передайте ему, — сказал дракон, — что место на моём боку за ним сохраняется».

— Передам, — сказал я и не стал уточнять, что геккон человеческой речи не понимает, потому что это было бы мелко.

Дальше я занялся тем, ради чего, собственно, и открывали стену.

Щель я нашёл за полторы минуты.

Она была там, где купол примыкает к старой кирпичной кладке, в дальнем углу, у самого пола. Кварцевое основание стоит на подставке, а та упирается в кладку, и в этом месте старый кирпич выкрошился, оставив продольную полость сантиметров сорок длиной.

Ширина у неё была в палец.

Я посветил в

— Саня, — позвал я. — Иди сюда и посмотри.

Он вошёл и посмотрел.

— Ух, — сказал Саня. — Это же сквозняк.

— Это сквозняк, звук и фон, — сказал я. — Через эту дырку у нас с тобой ушла половина смысла всей стены. Дому сто лет, кладка старая, а мы поставили рядом источник, который держит тридцать восемь градусов и влажность. Кирпич такого не любит, он от этого разрушается быстрее.

Саня потрогал полость пальцем.

— Заделать надо, — сказал он.

— Заделать намертво, до пятницы, — сказал я. — Раствор бери ремонтный, быстротвердеющий, у Алишера был мешок. Заполняй в два приёма, с проливкой, и не халтурь в дальнем конце, туда неудобно лезть, и именно поэтому туда никто не лезет.

— А это закроет фон?

— Не закроет, — сказал я честно. — Фон идёт сквозь кирпич, ему щель не нужна. Мы уберём сквозняк, уберём звук и уберём вот этот прямой канал, по которому проходит зверь размером с ладонь. Гадицкий всё равно услышит.

— Тогда зачем?

— Затем, что это дырка в стене, за которой лежит дракон, — сказал я. — Она мне не нравится сама по себе, безо всякого Гадицкого.

* * *

Антонина Петровна приехала ровно в одиннадцать.

Приехала она на такси и вышла из машины с тремя вещами: сумкой с рынка, из которой торчал пучок укропа, пластиковой переноской и свёрнутым пледом под мышкой.

— Здравствуйте, Михаил, — сказала она. — Я плед взяла, чтобы ему в машине не дуло.

— Здравствуйте, — сказал я. — Проходите, он в смотровой.

Была она маленькая, в бежевом пальто, с той аккуратной причёской, которую пожилые женщины делают раз в неделю и потом берегут. Переноску она несла обеими руками, хотя внутри было пусто.

В смотровой я включил лампу и подвинул к столу стул.

— Садитесь, — сказал я. — И положите руки на стол, ладонями вверх.

— Зачем?

— Он будет садиться на ладонь, — сказал я. — Ему нужно, чтобы ладонь была тёплая и не двигалась.

Антонина Петровна села и положила руки.

Руки у неё были сухие, с проступившими венами и с коротко стриженными ногтями, и лежали они на столе спокойно, потому что человек, который тридцать лет что-то делает по хозяйству, руками владеет лучше, чем думает.

Геккона я принёс в том же полотенце.

— Готовы?

— Ой, — сказала она. — А он меня не испугается?

— Он уже сидит у вас в ладони и греется, — сказал я.

Она посмотрела вниз.

Пепельный геккон стоял у неё на ладони, всеми четырьмя лапами, развернувшись мордой к запястью, и хвост его лежал вдоль её пальцев.

Перебрался он туда, пока я говорил.

— Ой, — повторила Антонина Петровна совсем тихо. — Он тёплый.

— Это вы тёплая, — сказал я. — У вас руки сухие и тёплые, поэтому он пошёл сразу. С холодными руками я бы вас к нему не подпустил, он бы дёрнулся.

Она сидела не шевелясь и смотрела на свою ладонь.

Времени я ей дал столько, сколько потребовалось, а это около полутора минут, и когда она подняла голову, глаза у неё были мокрые.

— Он маленький какой, — сказала она.

— Он взрослый, — сказал я. — Просто вид такой.

Потом она вытерла глаза свободной рукой и достала из сумки два листа.

Листы были исписаны с обеих сторон.

— Я вопросы записала, — сказала она виновато. — Вы не сердитесь, я много написала. Я вчера полночи сидела.

— Читайте, — сказал я и сел напротив. — Мы никуда не торопимся.

Разбирали мы её список сорок минут.

Чем кормить и как часто. Где брать сверчков, сколько они стоят и почему нельзя фарш. Какая нужна лампа, обычная или специальная, и сколько часов в день ей гореть. Как быть, если зверь два дня не ест, и как быть, если он линяет. Ставить ли террариум на подоконник, когда окно выходит на юг. С какого возраста его можно давать в руки внукам.

Отвечал я подробно, потому что человек, который написал два листа вопросов, эти ответы запомнит.

Ксюша принесла памятку.

Памятку она написала на двух страницах, крупным шрифтом, с разбивкой по дням недели и с телефоном клиники в шапке, и Антонина Петровна прочитала её при нас целиком, шевеля губами, и в двух местах попросила пояснить.

— Теперь главное, — сказал я, когда список кончился.

Она отложила листы.

— Слушаю.

— Этот зверь нелегальный, — сказал я. — У него нет паспорта, нет чипа и нет владельца по документам. Вид у нас не зарегистрирован, происхождение неизвестно, и оформить его сейчас невозможно.

— И что это значит? — осторожно спросила Антонина Петровна.

Вот этот ответ уже мог изменить всё.

Глава 21

— Это значит три вещи, — ответил я старушке. — Первое, в государственную клинику вы его не несёте ни при каких обстоятельствах. Даже если будет казаться, что дело срочное.

— А если и правда срочное? — спросил она.

— Второе. Если что-то случилось, вы мне звоните в любое время суток.

Она посмотрела на меня. Кивнула.

— А третье? — спросила она.

— Третье, никому не рассказывайте, что он живёт у вас, — сказал я. — Соседям, участковому, знакомым. Если спросят, у вас ящерица из зоомагазина, обычная, порода неизвестна.

— А внукам?

— Внукам можно. Только объясните им, что про него нельзя говорить в школе.

Антонина Петровна кивнула, по ее лицу было видно, что она все поняла.

— Я так и думала, — произнесла она. — Что он какой-то не такой.

Дальше мы дошли до денег, и вот тут начался спор.

— Сколько я вам должна? — спросила она, доставая кошелёк.

— Нисколько.

— Михаил, — начала настаивать она.

— Антонина Петровна, — сказал я. — Мы его лечили по моей инициативе, я его сам доставал. Он жил у нас и ел наших сверчков, за которые я вам счёта не выставляю. Мы его сегодня искали час, потому что он ушёл из-за того, что у нас перекрыли стояк. Мне не за что брать с вас деньги.

— Так это же работа, — продолжала она.

— Это моя работа с моим зверем.

— Я так не могу, — помотала головой Антонина Петровна. — Вы мне сделали, я вам должна, а иначе я к вам больше не приду, потому что мне будет неудобно.

Спорить я не стал, потому что оно било прямо в то, ради чего я вообще всё это затевал, то есть чтобы она звонила.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда бартер.

— Какой? — спросила она.

— В этом месяце вы возьмёте с меня за квартиру на две тысячи меньше.

Она подумала.

— А вам не мало? — спросила Антонина Петровна.

— Мне нормально.

— Тогда договорились, — сказала она с явным облегчением. — И вы Олесе скажите, что это я вам

— Скажу, — пообещал я.

Люба вынесла приданое.

Оно состояло из пластикового лотка с крышкой, банки витаминного порошка, контейнера со сверчками на две недели и отдельного пакета, в котором лежала грелка.

— Грелка Санина, — пояснила Любовь Степановна. — Он говорит, вам нужнее, у него ещё есть.

— Спасибо, — искренне ответила Антонина Петровна.

Геккона она неслана ладони сама, в переноску он перешёл спокойно. Она укрыла её пледом, взяла сумку, попрощалась со всеми по очереди. Дверь за ней закрылась.

Ксюша постояла у окна, глядя, как отъезжает такси, и повернулась ко мне.

— Одной нелегальной проблемой в клинике меньше, — сказала она.

— И одной дыркой в стене тоже, — кивнул я. — До субботы Саня её заделает. Надеюсь.

* * *

В час дня я взял пятый участок. И Мшистого было уже не узнать. За пять дней он прибавил больше килограмма, поднимался на все четыре без раскачки, ходил по изолятору сам, когда его никто не видел, что я знал по смещению подстилки.

Ксюша принесла миску и поставила её у лежанки.

Раньше эта миска стояла нетронутой, пока мы находились в комнате. Он ждал, пока за нами закроется дверь, и только после этого начинал есть, и по эмпатическому фону в такие минуты шло глухое напряжение, когда могут застать за чем-то стыдным.

Сегодня он сразу подошёл к миске, опустил морду и спокойно стал есть при нас, не поднимая головы.

Ксюша замерла с лотком в руках.

— Он ест, — сказала она совсем шёпотом.

— Вижу, — ответил я.

— Он же никогда… при нас… — пробормотала она.

— Никогда, — согласился я. — Не двигайся и не разговаривай с ним. Пусть доест.

Ел он минуты три.

Волна в это время шла ровная, тёплая и совершенно спокойная, без единого извинения, я стоял с машинкой в руке и ждал, потому что портить это было нельзя ни при каких обстоятельствах.

Стричь мы начали, когда он доел и сам лёг.

Работа заняла двадцать минут, он снова ни разу не дёрнулся. Пятый участок открыл кожу нормального цвета, без воспаления, потому что этот бок был чище остальных, я обошёлся одной обработкой.

Проверку я делать не стал.

А когда уже собирался, то даже поймал себя на том, что уже вызываю в памяти приличное пальто и телефон, повёрнутый экраном к себе, и остановился ровно на середине.

Смысла в этом сегодня никакого не было.

Позавчера я получил ответ, вчера тот же самый, и третий раз подряд гонять через зверя то, от чего у него внутри всё сворачивается в точку и готовится умирать, ради подтверждения того, что и так ясно, я не собирался.

Есть вещи, которые не проверяют несколько раз для достоверности.

— Всё, — сказал я. — Завтра будет шестой.

— А сколько их всего выходит? — спросила Ксюша.

— Ещё три, — сказал я. — К субботе останется один, но в выходной мы сюда заходить не планируем.

* * *

В два часа Любовь Степановна принесла стеклянный контейнер.

Он был завёрнутый в два полотенца, она несла его через холл на вытянутых руках с таким видом, будто в нём лежало что-то, что может остыть от одного неосторожного слова.

— Тёплая ещё, — объявила Люба. — Я в семь утра поставила, в восемь достала и завернула. Где этот, который овощ не ест?

Паскаль лежал на грелке у стойки.

Он не пошевелился, но оба его глаза одновременно развернулись к контейнеру, что у него означает крайнюю степень интереса.

— Я здесь, — сказал он.

Люба поставила контейнер на стойку и сняла крышку.

Кубики были тёмно-оранжевые, ровные, размером с ноготь, от них пошёл пар. Пахло печёной тыквой.

— Пробуй, — указал я.

— Я пробую исключительно для протокола, — сказал Паскаль. — Чтобы иметь основания для последующей претензии.

— Пробуй для протокола, — согласился я.

Он сполз с грелки, подошёл к стойке, посмотрел на кубики одним глазом, свёл на них оба и взял верхний.

Съел он его быстро.

Потом остановился, и по нему было видно, что происходит внутренняя борьба между вкусовыми ощущениями и заранее заготовленной позицией.

Второй кубик он взял молча. Третий взял, уже не притворяясь.

— Требую внести в протокол пересмотр оценки, — сказал Паскаль, облизываясь.

— Записано, — сказал Денисов от стойки.

— А это каждый вторник будет? — спросил Паскаль.

— Это будет после каждого ночного подъёма, — сказал я. — Как договаривались.

— То есть ради этого надо, чтобы что-то случилось, — задумчиво сказал Паскаль.

— Не надо, — сказал я. — Даже не думай.

Из коридора послышался быстрый стук копытец.

Нюша вошла в холл на скорости, каким-то образом узнав про тыкву на другом конце здания, остановилась у стойки и уставилась на контейнер.

— Так, — сказала она. — А это что?

— Это компенсация, — сказал Паскаль.

— Компенсация назначена профсоюзу, — немедленно заявила Нюша. — Я член профсоюза. Значит, тыква положена всем. Мне тоже.

— Компенсация назначена лично мне, — сказал Паскаль. — В пункте втором прямо написано, единице «Хамелеон».

— Так это же было про эклер! — сказала Нюша.

— Эклер заменён тыквой в том же пункте, — сказал Паскаль. — Пункт персональный.

— Феликс! Он жадничает!

С антресоли раздалось шевеление.

— Профсоюз рассматривает обращение, — отозвался Феликс.

— Тут и рассматривать нечего, — сказала Нюша. — Мы одна организация. Если организации дали тыкву, ее делят.

— Организации не давали тыкву, — напомнил Паскаль. — Тыкву дали мне.

Спор пошёл по второму кругу, через какое-то время я понял, что если не вмешаюсь, они дойдут до вопроса о том, кто из них больше сделал для учреждения, а это тема, после которой в холле неделю будет неуютно.

— Стоп, — отрезал я.

Все замолчали.

— Разбираем как врач, а не как работодатель, — сказал я. — Нюша, слушай внимательно.

— Слушаю, — сказала она с обидой.

— Это не компенсация, — сказал я. — Это лечебное питание по показаниям, и то, что мы записали его в протокол как форму компенсации, сути не меняет.

— Какое ещё лечебное? — спросила она.

— У Паскаля больная поджелудочная, — сказал я. — После истории с лукумом у него был острый приступ, и он неделю сидел на воде и рисе. Ему нельзя сахар, жир и нельзя ничего из кондитерского. Запечённая тыква без масла для него единственная сладкая вещь, которую он может есть, не рискуя лечь снова.

Нюша молчала.

— А у тебя, — продолжил я, — диета по печени. У мини-пигов ожирение печени идёт по породе, у тебя в анализах уже есть цифры, которые мне не нравятся. Тыква содержит сахара. Немного, но содержит, и в твою недельную норму она не помещается.

— То есть мне нельзя, потому что я больная, — опечалилась Нюша.

— Тебе нельзя, потому что я не хочу, чтобы ты стала больной, —

— Комендант? — спросила Нюша, и в голосе у неё была последняя надежда.

Феликс спустился на спинку стула.

— Квалификация верная, — сказал он.

— Что⁈ — спросила она.

— Довожу до сведения, — сказал комендант. — Профсоюз признаёт медицинские ограничения, установленные лечащим врачом, обязательными и не подлежащими обсуждению в рамках трудового спора. Требование единицы «Свинья» о распространении на неё выплаты, назначенной по медицинским показаниям, отклоняется как необоснованное.

Нюша посмотрела на него.

— Предатель, — сказала она.

— Председатель, — поправил Феликс.

Она развернулась и ушла в дальний угол холла, там легла мордой к стене.

Паскаль доел четвёртый кубик.

— Я, между прочим, могу поделиться, — сказал он.

— Не надо, — указал я. — Ей действительно нельзя.

— Я не ей. Я в принципе.

Люба закрыла контейнер, отнесла его к холодильнику и вернулась с блюдцем, на котором лежали три ломтика огурца.

Она молча поставила блюдце перед свиньёй в углу.

— Это что? — спросила Нюша, не поворачиваясь.

— Та огурец, — сказала Любовь Степановна. — Ноль калорий, ешь сколько хочешь. Красиво порезала, между прочим.

Нюша повернулась, посмотрела на блюдце и съела огурец.

— Ладно, — сказала она. — Но обида остаётся.

— Пусть остаётся, — сказала Люба.

Денисов дождался, пока в холле станет тише, и подошёл ко мне с папкой.

— Между делом, — сказал он. — Второй ответ Комаровой готов. Четыре листа, две ссылки на приказ, приложения на шесть страниц. Уходит сегодня, курьером с отметкой о приёме на копии.

— Срок? — спросил я.

— Пять дней, — сказал Денисов. — Уложились с запасом. Подпишите.

Я подписал.

* * *

Список вопросов мы сели писать в половине четвёртого.

Денисов принёс распечатку с моими набросками, положил её на стол, надел очки и сразу же начал вычёркивать.

— Это не вопрос, — сказал он.

— Который? — спросил я.

— Первый, — сказал Денисов. — «Работает ли ваш метод на сетях больше трёх стволов». Михаил Алексеевич, на такой вопрос отвечают «да» или «нет», и оба ответа вам ничего не дадут.

— Мне нужен факт, — сказал я.

— Вам нужно, чтобы он заговорил, — сказал Денисов. — Формулируйте так, чтобы он не мог ответить одним словом. Не «работает ли», а «на каком стволе у вас начинался каскад».

Я посмотрел на него.

Вот эту вещь я знал прекрасно, знал лет сорок и сам объяснял её ординаторам, а сейчас сидел и делал ровно ту ошибку, от которой предостерегал.

— Пиши, — сказал я.

Писали мы час.

Из шестнадцати моих набросков он оставил четыре и все их переписал, а к концу у нас получилось девять вопросов, каждый из которых начинался со слов, требующих рассказа.

Три из них были главные.

«На каком по счёту стволе у вас начинался каскад в тридцати одном случае? Сколько раз это был второй, сколько третий, сколько дальше?»

«Сколько точек разрыва вы держали одновременно, и на какой точке вы теряли контроль?»

«Чем вы фиксировали момент срыва? Эфирографом, приборами или глазами оператора?»

— Последний зачем? — спросил я.

— Затем, что от этого зависит достоверность всей его статистики, — сказал Денисов. — Если он фиксировал глазами, то его тридцать одна операция это тридцать один рассказ. Если прибором, то это данные, и на них можно сослаться в протоколе перед комиссией.

— Ты растёшь, — сказал я.

— Я читаю нормативку по ночам, — чуть улыбнулся Денисов. — Это даёт побочные эффекты.

Список он переписал и убрал в папку.

— Теперь вторая задача, — сказал я.

— Фон, — сказал Денисов.

— Да, — подтвердил я. — Пуховик закрывает вход и первые часы, дальше дыра. Нам нужен на субботу мощный законный источник, который перекроет всё здание целиком и на весь день.

— Где мы его возьмём? — спросил Денисов.

Я достал телефон.

Гольдман снял трубку, по фону было слышно, что он в машине.

— Михаил Алексеевич! — сказал он. — Рад слышать, что у вас?

— Просьба, — сказал я. — Нужен пет на субботнее утро. Не пациент. Мне нужен зверь с максимально мощным Ядром и с идеальными документами, который просто побудет у меня в клинике несколько часов.

В трубке помолчали.

— Максимально мощным это насколько? — спросил Гольдман.

— Насколько получится, — сказал я. — И бумаги должны быть безупречные, потому что смотреть на него будет человек, который в этом понимает.

— Объяснять будете? — спросил он.

— Не буду, — сказал я.

— Тогда не спрашиваю, — сказал Гольдман, и вот за это я его и ценю. — Есть такой. Бык-тяжеловоз, четвёртый уровень, кличка Титан. Принадлежит частному охранному предприятию, они его держат для расчистки эфирного контура на объектах.

— Расскажите про него, — сказал я.

— Зверь абсолютно законный, — сказал Гольдман. — Чип, паспорт, страховка, допуск на работу в жилой зоне, ежегодная аттестация. Бумаги у них в порядке, потому что с их клиентурой иначе нельзя.

— Уровень точно четвёртый? — спросил я.

— Четвёртый по аттестации, — сказал Гольдман. — Но вы поймите разницу. Ваш барс четвёртого уровня это хищник среднего размера с плотным ровным фоном. А это бык весом под тонну, у которого Ядро работает на расчистку, то есть он умеет давить собой чужой фон. Он фонит как трансформаторная будка, делает это он специально, это его работа.

Я закрыл глаза и представил себе, как это выглядит с крыльца.

Выходило хорошо.

— Он мне подходит, — сказал я. — Что для этого нужно?

— Я договорюсь, — сказал Гольдман. — Они мне должны за прошлый год. Скажу, что зверю нужен плановый осмотр в частной клинике, это даже правда, у него срок подходит. Приедет к десяти.

— К десяти хорошо, — сказал я. — И мне нужно, чтобы он стоял у меня до вечера.

— До вечера? Осмотр там на час.

— Осмотр на час, — сказал я. — Оформим полную диагностику с наблюдением, эфирограф в двух режимах, повторный контроль через четыре часа после нагрузки, письменное заключение. Это законная процедура, и она честно занимает день.

— Они за такое платить не станут, — обозначил он.

— Я не выставлю счёт, — сказал я. — Всё за мой счёт, а заключение они подошьют к следующей аттестации.

— Тогда согласятся, — сказал Гольдман. — Они за бумагу удавятся. Теперь предупреждения. Записывайте, Михаил Алексеевич, это серьёзно.

Я взял ручку.

— Первое, — сказал он. — Водят его двое. Всегда, это условие ЧОПа, и вы их не переспорите. Оба здоровые, в форме, и они будут стоять рядом с ним всё время.

— Принято.

— Второе. В дверь он проходит не во всякую. Померьте свой проём, если меньше метра десяти, он не войдёт.

— Померяю.

— И третье, — сказал Гольдман. — Самое главное. Бык органически не переносит птиц.

Я перестал писать.

— В каком смысле не переносит? — спросил я.

— В прямом, — сказал Гольдман. — У них порода такая, вывели на подавление воздушных, и с тех пор реакция осталась. На саму птицу

— Насколько сразу? — спросил я.

— Мгновенно, — сказал Гольдман. — В позапрошлом году он на объекте снёс голубятню. Она, благо, была пустая в этот момент все сидели на козырьке. Снёс он её целиком, вместе со стойками. Так что если у вас в клинике есть птицы, уберите их в закрытое помещение и заприте.

— Принял.

Я поблагодарил его и положил трубку.

Некоторое время я сидел молча и считал, что у меня получается на субботу.

В клинике будут находиться одновременно, эфирный тополог, который читает чужой фон как рентген и приедет с полным блокнотом вопросов. Двое сотрудников охранного предприятия. Бык-тяжеловоз четвёртого уровня весом под тонну, который атакует на хлопанье крыльев. Дракон за фальшстеной. Барс на пледе в холле. Говорящая свинья, играющая обычную. Хамелеон в роли отсутствия.

И сова, с которой еще надо договориться на молчание.

— Кирилл, — сказал я. — Померяй, пожалуйста, входной проём.

— Уже, — сказал Денисов, не поднимая головы. — Метр двадцать четыре. Пройдёт.

Сверху раздалось короткое хлопанье крыльев.

Феликс сел на край антресоли и развернулся ко мне.

— Я всё слышал, — сказал он. — И мне не нравится последний пункт!

Глава 22

— Я догадался, — ответил я Феликсу.

От него другого можно было и не ожидать.

— Уточняю один момент, — сказал комендант. — Вопрос о моей неподвижности обсуждался в моём присутствии и без моего участия. Это некорректно.

— Феликс, — осадил я.

— Я имею право на особое мнение, — сказал он.

— Хорошо, — согласился я. — Ты его выскажешь. А потом в субботу с девяти утра будешь сидеть в закрытом помещении за закрытой дверью, потому что зверь весом в тонну не разбирает, кто именно хлопнул крыльями. Даже твои тихие взмахи услышит.

— Я могу не хлопать, — заявил он.

— Ты хлопаешь всегда, когда спускаешься, — ответил я. — Слегка, но это слышно

— Я могу спускаться реже, — сказал Феликс.

— Ты можешь не спускаться совсем, — строго сказал я. — Один день.

Феликс помолчал.

— Прошу занести в журнал, что мера принята из соображений безопасности, а не в качестве взыскания, — сказал он.

— Занесу лично.

* * *

Денисов приехал к дому Смолиной в восемь вечера.

Он пошёл пешком на четвёртый этаж, потому что в лифте у него всегда возникало ощущение, что он опаздывает.

В руке он держал одну карту.

Ту самую, которую они переписывали в шестом часу утра после того, как её залило чаем. Он обнаружил ошибку в семь вечера, когда перед отправкой пакета Комаровой сверял выборочные карты с черновым журналом, он делал так всегда и никогда не пропускал.

В черновом журнале стояло «три раза в день».

В карте, написанной её рукой, стояло «два раза в день».

Смолина открыла дверь в домашнем, с полотенцем на плече, по ней было видно, что она только что из душа.

— Кирилл? — удивилась она.

— Екатерина Андреевна, — сказал он. — Прошу прощения за поздний визит. Карта Селивановой.

Он протянул ей лист.

Смолина взяла, посмотрела на строку и сразу всё поняла. Женщина даже охнула.

— Я сверял перед отправкой, — сказал Денисов. — Пакет Комаровой ушёл, я его проверял отдельно, там всё чисто, это я нашёл случайно.

— Это я написала, — сказала она.

— А я продиктовал.

— Кирилл, диктовал ты правильно. Я помню голос.

— Я сам уже не помню, — сказал он. — Екатерина Андреевна, я в тот момент восемнадцать часов не спал и читал вслух сразу с трёх листов. Я не могу утверждать, что назвал кратность верно.

— А я не могу утверждать, что расслышала, — сказала Смолина. — Мы оба виноваты, спорить об этом бессмысленно.

Они постояли молча на площадке.

— Что с пациентом? — спросила она.

— Я звонил Селивановой в семь двадцать, — сказал Денисов. — Спросил одно, сколько раз в день она даёт препарат по назначению. Даёт два, начиная с вечера понедельника. Схему я ей не менял, не имею права.

— Правильно.

Она достала телефон и набрала прямо на площадке.

Смолина представилась, сказала, что ошибка в карте её, назвала правильную кратность и продлила курс на три дня, потому что препарат работает накопительно и двое суток недодачи надо закрыть.

Потом выдохнула.

— Хорошо, — сказала она. — Правку вносим сейчас.

— Здесь?

— А где ещё? Подоконник вон.

Подоконник в подъезде был старый, с облупившейся краской.

Смолина положила на него карту, достала из кармана халата, висевшего у двери, свою ручку и зачеркнула неверную строку одной чертой, так, чтобы прежняя запись читалась.

Ниже она написала правильную кратность.

Рядом вывела «Исправленному верить», поставила дату, время и подпись.

— Распишись и ты, — сказала она.

— Я не имею права, не назначал, — сказал Денисов.

— Ты сверял, — сказала Смолина. — Пиши: «Расхождение выявлено при сверке с черновым журналом».

Денисов подумал и расписался.

— Завтра идём к нему вместе, — сказала она.

— К Михаилу Алексеевичу? — спросил Денисов.

— К нему. С утра, до приёма, вдвоём, и рассказываем сами. Он это найдёт максимум через неделю, у него привычка листать карты, когда он думает о чём-то своём.

— Согласен, — сказал Денисов.

— И говорить будем оба, — добавила она. — Не так, что ты берёшь на себя, а я стою рядом. Оба.

— Согласен, — повторил он.

Смолина свернула карту и отдала ему.

Потом посмотрела на него и сделала шаг в сторону от двери.

— Зайди на чай, — сказала она.

Денисов посмотрел на часы. Смотрел он на них дольше, чем нужно, чтобы увидеть время, и Смолина это заметила.

— Не могу, — сказал он. — Через час мне отправлять второй ответ Комаровой.

— Ты же сказал, что он ушёл.

— Ушёл курьером сегодня днём, — подтвердил Денисов. — А в восемь я получил от них уведомление, что входящий зарегистрирован, и к нему приложена опись. Её надо сверить с тем, что я отправлял. Если они что-то не внесли, я должен написать об этом сегодня, потому что завтра это будет считаться принятым.

— Это ведь формальность, — сказала она.

— Это формальность, из-за которой в прошлый раз у нас потерялась доверенность третьим листом. Я не отдаю бумагу непроверенной.

Смолина посмотрела на него.

— Тогда в другой раз, — сказала она.

— В другой раз с удовольствием, — Денисов даже чуть улыбнулся.

Он попрощался и пошёл вниз. Смолина закрыла дверь и осталась стоять в прихожей.

Шаги дошли до площадки третьего этажа и остановились.

Стояли они там долго. Секунд двадцать, может, тридцать, за это время внизу никто не проходил, дверь подъезда не открывалась.

Потом шаги пошли дальше.

Смолина сняла с плеча полотенце и улыбнулась.

* * *

Я принял дежурство в одиннадцать вечера, прошло оно по всей форме,

Феликс встретил меня у стойки.

— Инструктаж, — объявил он.

— Феликс, я в этой клинике главный врач, — сказал я.

— Инструктаж проходят все, — сказал комендант. — Александр проходил, Кирилл Андреевич проходил, Екатерина Андреевна тоже. Отсутствие инструктажа у руководителя создаёт прецедент.

— Проводи, — неохотно разрешил я.

Потом стоял у стойки и слушал, как мне зачитывают порядок несения дежурства. Оставлять пост нельзя. Личный состав поднимается по тревоге в установленной последовательности. Принимать пищу вне отведённого времени дежурный права не имеет, кроме случаев, когда пищу принёс он сам.

— Вопросы? — спросил Феликс в конце.

— Ни одного, — сказал я.

— Распишитесь в ознакомлении, — сказал Феликс и указал на журнал, который непонятно как сюда притащил.

Я расписался.

— Теперь по существу, — сказал я, откладывая ручку. — Требование по Пуховику. Ты просил ответ до конца дня.

Комендант подобрался.

— Слушаю, — сказал он.

— Требование удовлетворяю. Пост в холле в субботу засчитывается как рабочая нагрузка, я это подтверждаю письменно.

— В яблоках? — уточнил Феликс.

— Нет, — сказал я. — И вот почему. Пуховик снежный барс с четвёртым уровнем, у него свой рацион, рассчитанный по весу и по нагрузке, яблоки в этот рацион не входят. Компенсировать ему пост едой я не могу.

— Тогда какая форма?

— Свободный вечер воскресенья, — сказал я. — С шести и до утра он не выходит на пост, никто его не зовёт и не трогает. И никаких тренировок, он уже поди от них устал, они ведь не прекращались. Плед остаётся при нём. Место он выбирает сам, включая моё кресло.

Феликс подумал.

— Форма нестандартная, — сказал он.

— Форма соответствует потребностям работника, — отчеканил я. — Именно так и надо считать компенсацию, а не по единому курсу в яблоках.

— Довод принимается, — сказал комендант. — Оформляю как удовлетворённое полностью.

— Оформляй.

Первую отметку я поставил в одиннадцать сорок.

Дальше пошла ночь, она была совершенно пустая. Три обхода, ровное дыхание в стационаре, Паскаль на грелке, Феликс на спинке стула, Пуховик у двери в палату.

В час ночи из коридора раздался крик.

— Началось! Я чувствую! — кричала Нюша из коридора. — Началось, началось, оно опять!

Я вскочил, опрокинув стул.

Дальше работал. Я поднял Пуховика, обошёл стационар и изолятор, проверил каждого зверя, посчитал дыхание у Киселя и у Кувалды. Барс всё это время шёл рядом и ни разу не встал, хотя чужое он чует раньше меня. Потом я вышел на крыльцо и постоял там какое-то время, слушая улицу.

Улица была пустая.

Я проверил замки на обеих дверях, обошёл окна и вернулся в холл, где Феликс уже сидел на спинке стула в полной готовности, а Паскаль стоял на грелке на всех четырёх лапах.

Нюша стояла посреди прохода.

— Рассказывай, — сказал я.

Она молчала.

— Нюша, — сказал я. — Что ты почувствовала?

— Ничего, — сказала она.

В холле стало очень тихо.

— Совсем ничего? — спросил я.

— Совсем, — сказала Нюша. — Михаил Алексеевич, я соврала.

Я поставил стул на место и сел.

— Продолжай, — сказал я.

— Мне было скучно, — сказала Нюша очень тихо. — Я лежала и не спала, я подумала, что если будет ночной подъём, то мне положено большое яблоко. По правилам. Мы же вчера договорились, что за подъём выдают целое.

— И ты решила устроить подъём? — спросил я.

— Я решила, что немножко можно, — очень честно сказала Нюша. — Я думала, вы посмотрите, ничего не найдёте, и всё. И яблоко.

Феликс на спинке стула шевельнулся.

— Молчи, — сказал ему я.

Комендант не сказал ни слова.

Я слез со стула и сел перед свинкой на корточки, чтобы наши головы оказались на одном уровне.

— Слушай меня внимательно, — сказал я. — Запомни навсегда.

Нюша смотрела в пол.

— Тревога работает один раз, — сказал я. — Не в том смысле, что её можно объявить только однажды. В том смысле, что у неё есть одна ценность, и эта ценность в том, что ей верят.

— Я поняла, — ответила она.

— Ты не поняла. Дальше самое важное. Если ты будешь поднимать нас ради яблока, то через три раза случится одна из двух вещей. Либо в ту ночь, когда сигнал придёт по-настоящему, тебе не поверят и потеряют пятнадцать минут на сомнения, и этих пятнадцати минут может не хватить.

— А вторая?

— А вторая хуже, — сказал я. — Мне придётся бежать все равно проверять. Каждый раз. Потому что я не могу позволить себе решить, что вот эта тревога ложная, а я на всякий случай досплю. Это моя работа, и я её сделаю даже тогда, когда буду точно знать, что ты врёшь.

Нюша подняла голову.

— То есть я вас всё равно подниму, — сказала она.

— Всё равно поднимешь, — ответил я. — И на четвёртый раз я приду к тебе злой и невыспавшийся, вот тогда я тебе что-нибудь скажу такое, чего говорить не хотел. И за ложный вызов уже не будет яблока.

Она заплакала.

Плачет мини-пиг некрасиво и громко, Паскаль отвернулся, а Феликс стал смотреть строго в окно.

— Простите, — сказала Нюша. — Простите, я не подумала. Я правда не подумала, что вы всё равно побежите.

— Я знаю.

— Я больше не буду, — сказала она. — Никогда. Совсем.

— Верю.

Она вытерла морду о собственное плечо, что у неё выходило плохо, и повернулась к антресоли.

— Комендант, — сказала Нюша. — Занеси в журнал.

— Что занести? — спросил Феликс.

— Ложная тревога, — сказала она. — В час ночи. Объявила единица «Свинья». Созналась сама, через две минуты. Так и пиши: созналась сама.

Феликс посмотрел на меня.

Я кивнул.

Комендант продиктовал Нюше формулировку, чтобы она услышала её целиком, и я записал в журнал под её диктовку всё, включая последнюю фразу.

«Созналась добровольно до начала разбирательства».

— Так честно? — спросила Нюша.

— Да, — сказал я.

Спать она легла в холле, у стойки, потому что в стационар идти отказалась.

Я сидел рядом на полу, пока она не заснула, потому что она ещё дважды поднимала голову и спрашивала, точно ли я не сержусь.

На середине второго раза из коридора вышел Пуховик.

Барс подошёл, обнюхал свинью, посмотрел на меня и лёг рядом с ней, привалившись боком, и после этого она заснула.

Я вернулся за стойку.

«01:40. Ложная тревога, разобрано. Личный состав спит. Изменений нет».

«02:30. Тихо».

«03:30. Тихо. Обход выполнен».

«04:00. Тихо».

В двадцать минут пятого зазвонил дежурный телефон.

Звук в пустом холле оказался такой громкий, что Нюша вскинулась во сне, а Пуховик поднял голову.

Я взял трубку на втором гудке.

— Пет-пункт Покровского.

— Это Роман, — сказал голос. — С Гражданки. Вы меня помните? К нам девушка приезжала, Ксения.

Я сел прямо.

— Помню, — сказал я. — Слушаю вас.

— Он вернулся.

— Когда? — спросил я.

— Роман, — сказал я. — Сейчас я задам три вопроса, отвечайте коротко.

— Давайте.

— Ранен? — спросил я.

— Нет. Я его всего осмотрел, фонариком светил. Целый. Ни царапины.

— Истощён? — продолжил я.

— В том-то и дело, что нет, — сказал он. — Он в весе, как был. Даже чистый, представляете? Он четверо суток где-то ходил, а шерсть чистая, только лапы стёртые. И сытый. Я ему миску поставил, он понюхал и не стал.

— Вас узнал? — спросил я.

Пауза в трубке вышла длинная.

— Узнал, — сказал Роман. — Он на имя пришёл сразу, и в квартиру зашёл сам, и на своё место лёг.

— Но? — спросил я.

— Но он ведёт себя не так, — сказал Роман. — Я не знаю, как объяснить. Он меня узнал, а как будто… Он на меня смотрит и не подходит. Раньше он бы уже на коленях лежал, а сейчас лежит в коридоре и смотрит. Он чужой стал. Понимаете?

— Понимаю, — сказал я. — Роман, вы у меня второй с такой проблемой.

— В смысле второй? — спросил он.

— В ту же ночь, что и ваш, из дома за парком ушёл войлочный сурок, — сказал я. — Он вернулся сам, той же ночью, в двадцать минут пятого. Целый, сытый, с равномерно стёртыми лапами. Хозяйка сказала мне про него ровно то, что вы сейчас, узнал и не подошёл.

Роман молчал.

— У вашего лапы тоже стёрты? — спросил я.

— Тоже, — сказал он. — Я ещё удивился, что без порезов.

Я записал это и подчеркнул.

Сурок прошёл дорогу за час двадцать и вернулся в ту же ночь. Зверь с Гражданки шёл четверо суток, и всё это время где-то ел, спал и остался чистым.

— Что мне делать? — обеспокоенно спросил Роман.

— Ничего, — сказал я. — Вообще ничего до утра. Поставьте воду рядом с местом и ложитесь спать, даже если не заснёте.

— А потом?

— А потом мы приедем, — сказал я. — Вдвоём, я и Ксения. Ждите нас к семи.

Я положил трубку.

В холле было тихо. Свинка спала у стойки, барс рядом с ней, комендант на спинке стула смотрел на меня и молчал.

Я придвинул журнал и написал в графе наблюдений полностью, потому что сокращать такое было нельзя.

«04:20. Звонок владельца с Гражданки. Зверь вернулся домой самостоятельно, спустя четверо суток после ухода. Ранений нет. Истощения тоже. Вес сохранён, покров чистый, лапы стёрты. Владельца узнал, в квартиру вошёл сам. Изменения в поведении со слов владельца существенные».

Я перечитал написанное и добавил внизу отдельной строкой.

«Шестое событие. Второй случай возвращения с изменением поведения. Первый, сурок за парком, вернулся в ту же ночь. Разница по времени отсутствия: четверо суток».

Ближе к шести утра взял телефон и набрал Ксюшу. Она сняла, сонная, и я услышал, как она садится в кровати.

— Собирайся, — сообщил я. — Выезжаем к семи.

От авторов

Дорогие читатели! Двенадцатый том подошёл к концу. И в первую очередь мы хотим поблагодарить Вас за активность и поддержку от всего коллектива пет-пункта Покровского. Вместе мы вырастем в большую клинику!

Уже прошло двенадцать томов, можно оглядеться на результат, с которым Вы нам помогли. Почему Вы? Потому что без Вас эта история никогда не была бы написана. Не появился бы Паскаль, Феликс, Нюша и другие.

Поэтому мы хотим, чтобы Вы осознавали свой вклад. И знали, что Вы — лучшие.

p. s., а авторам для счастья и лайка хватит.

p. p.s. продолжение уже по ссылке ниже. Налетаем!

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Лекарь Фамильяров. Том 12