Коновал

Глава 1

Коновал

Я пришел в себя сжимая рукоять оружия. Ладонь была шире моей, пальцы толще. Костяшки сбиты, на коже старые шрамы.

У меня на правом большом пальце восемь лет оставался след от укуса алабая, и я машинально глянул туда. Кожа оказалась чистой, знакомого пятнышка возле запястья тоже не было.

Я убрал ладонь и несколько раз пошевелил пальцами. Чувствительность сохранялась, пальцы двигались. Сжал кулак, разжал, коснулся большим пальцем остальных. Мозоли находились не на тех местах, странно все это.

За годы работы ветеринаром я привык в непонятным ситуациям, поэтому сначала всегда проверяю то, что можно увидеть и потрогать. Испугаться я толком еще не успел. Моргнул, перевел взгляд с ближайшей стены на дальний угол. Со зрением все было нормально. Коснулся пальцем кончика носа одной рукой, потом другой. Потоптался на месте. Ноги были длиннее моих, и ощущение собственного роста как-то сбилось — непривычно. Плечи казались шире.

Только после этого я как следует осмотрелся. Я стоял в проходе перед массивной деревянной дверью. Стены были беленые, в светце держали лучину, дальше поставили свечу. Стоп, светец?

Я нехотя отлепил взгляд от старинного прибора. Пол настелили из широких досок, у стены стояла лавка. На мне был длинный кафтан из плотной ткани, под ним рубаха. На ногах высокие сапоги. На поясе было оружие и еще несколько вещей, назначения которых я пока не понимал.

Может я умер? Я ощупал голову. На затылке и висках крови не было, явной припухлости тоже. Челюсть двигалась свободно. После нескольких глубоких вдохов дышалось нормально. Пульс на запястье был частым и ровным, что при таких обстоятельствах меня не удивило.

Гораздо хуже обстояло с памятью. Я помнил свое имя, Арсений. Помнил работу и кабинет. Помнил большое хозяйство, где за день можно было успеть к хромающему жеребцу, потом к корове с температурой, ну а к вечеру еще разбираться с подозрительной партией корма. Квартиру тоже помнил хорошо, как и машину с телефоном. Даже серая кружка с трещиной у ручки никуда не делась из воспоминаний. Все это восстанавливалось легко, пока я не попытался вспомнить последние события перед этим пробуждением.

Сначала заболело в правом виске. Я постоял спокойно и попробовал осторожнее. Вспомнился кабинет, затем разговор по телефону. Дальше были отдельные обрывки, которые никак не удавалось соединить. Стоило сосредоточиться сильнее, как висок начинал заметно сильнее болеть, а за правым глазом появлялась некая тяжесть. Пришлось прекратить.

Такого провала у меня раньше не было, поэтому я вернулся к телу: тут хотя бы понимал, что делать. Провел ладонями по лицу. Борода была короткой и жесткой, челюсть широкой. Нос крупнее моего, на подбородке нащупался небольшой старый шрам. Волосы короче моих. Даже форма ушей отличалась.

Да ладно. Попаданец?

Обычной травмой головы все это не объяснялось. Человек может потерять память, перепутать время или очнуться в незнакомом месте. Длина рук и форма лица от этого не меняются. Однако ж…

Я расстегнул верх кафтана и проверил плечи с грудью, затем бока. Под правыми ребрами был длинный заживший рубец, еще один — на плече. Мышцы рук и спины были развиты. Я достаточно работал с людьми и животными, чтобы понять, что этот мужчина регулярно таскал тяжести и много работал руками. Верхом тоже ездил часто: по пояснице и внутренним мышцам бедер это довольно легко определялось.

Я чуть изменил стойку, поставил левую ногу впереди правой. Так оказалось удобнее. Специально вернулся в прежнее положение и повторил движение с тем же результатом. В моей жизни такой привычки не было.

Почти сразу выяснилась еще одна мелочь. Если немного развернуть левое бедро, я задевал ножны. Ножны? Точно попал.

Вспомнить жизнь этого тела не получалось. Конкретных картин прошлого у меня не было, никаких голосов в голове тоже. При этом я знал отдельные бытовые вещи. Знал удобную стойку с оружием на поясе и умел распределить массу тела после долгой езды. Даже положение плеч для долгого стояния казалось привычным.

При попытке разобраться дальше снова заболело в виске. Я оставил это занятие и внимательно осмотрел ладони. Этот человек либо часто дрался, либо занимался работой, при которой руки регулярно страдали. При такой жизни оружие на поясе выглядело вполне закономерно.

Меня звали Арсением, это я помнил. Владельца этого тела звали так же. Совпадение?

Я закрыл глаза и сосредоточился, однако вспомнить что-нибудь конкретное все равно не получилось. Его имя я просто знал с той же уверенностью, с какой знал удобную стойку или положение ножен при ходьбе. Сначала решил, что после травмы сам цепляюсь за знакомое слово, поэтому мысленно перебрал несколько других мужских имен. Они оставались обычными именами. Арсением звали и меня, и хозяина тела.

Такое совпадение тревожило.

Полную потерю памяти можно было бы объяснить тяжелой травмой. Окажись тело моим, странное место тоже удалось бы списать на провал в воспоминаниях. Здесь я прекрасно знал, кто такой я-Арсений, и одновременно пользовался навыками другого Арсения, который прожил такую жизнь, что обзавелся старыми рубцами и привычками.

Я коснулся пояса и тут же убрал ладонь от рукояти. Пока я не понимал, где оказался и кем был прежний хозяин тела, хвататься за оружие было глупо.

После этого еще раз осмотрел одежду и сапоги, потом обстановку вокруг. На сапогах засохла грязь, ткань пахла дымом. Кожу на рукояти отполировали долгим использованием. Для прежнего владельца тела все это — повседневность. У меня от каждой детали становилось еще больше вопросов.

Я стоял возле какой-то двери. Взглянув на нее, я вдруг понял, что прежний хозяин видел ее много раз. О его прошлом я знал только по отдельным ощущениям. Сейчас я просто знал, что велено держаться у двери, внутрь входить по зову, а приказ отдал какой-то Бельский.

Бельский? Это тот Бельский, который жил в эпоху Ивана Грозного? Фамилия знакомая, подробности давно перемешались с десятками других бояр и воевод. Прежний Арсений знал его иначе. При Бельском надо было внимательно слушать приказ и отвечать по делу. Сказанное надо выполнять с первого раза. Откуда у меня такая уверенность, я не понимал, хотя сомнений в ней не было.

Я осторожно попытался представить Бельского и на несколько секунд вспомнил бородатого мужчину в дорогой одежде. Лица разобрать не удалось. В виске снова заныло. Арсений служил при государевом дворе и видел Бельского

Я внимательно оглядел проход. Прежний Арсений хорошо знал это место: беленые стены и темные балки под потолком были ему привычны. То же относилось к широким доскам пола, светцам и тяжелой двери. А вот мне каждую деталь приходилось заново собирать.

У дальней стены стоял человек. До этой минуты он оставался для меня частью незнакомой обстановки. Теперь стало понятно, что прежний Арсений его знал.

Лицо было знакомым, имя вспомнить не удалось. Зато я знал мелочи, которых по одному взгляду не угадаешь. Этот человек часто поправлял пояс после долгого стояния, зимой у него слезился левый глаз. При начальстве он держал подбородок выше, выслуживался. Видимо, прежний Арсений провел рядом с ним немало часов. Сам мужчина тоже время от времени поглядывал на меня, причем все внимательнее.

Причину я быстро понял. За последние минуты я успел рассмотреть ладони и ощупать голову. Потом проверял равновесие, трогал лицо и несколько раз переступал с ноги на ногу. Для человека, которого поставили караулить дверь, подобная суета выглядела подозрительно.

Я встал так, как привык прежний Арсений. Поставил левую ногу чуть вперед и опустил плечи. Правую ладонь держал возле пояса. В таком положении было удобно долго стоять и при необходимости быстро добраться до оружия.

Служилый у стены еще раз посмотрел в мою сторону, затем поправил ремень и перевел взгляд на проход. Похоже, мне удалось усыпить его бдительность.

Я мысленно повторил то немногое, что уже выяснил. Меня здесь звали Арсением Сухим. О, уже и фамилию вспомнил — Сухой. Я состоял при государевом дворе и выполнял распоряжения Бельского. Сейчас должен был стоять у этой двери. Если уйти самовольно, неприятностей явно не избежать. Внутрь не разрешалось входить.

Когда я попробовал вспомнить имя государя, заболела голова. Я сразу перестал напрягаться. В своей жизни прекрасно знал, кто правил Русским государством во времена Богдана Бельского, однако нескольких знакомых имен для точной даты было мало. После пробуждения в чужом теле было бы хорошо иметь больше информации.

С человеком у стены выходило сложнее. Я понимал, что он знаком Сухому, а степень этого знакомства оставалась неизвестной.

Я попробовал представить обычный разговор Сухого с сослуживцами. Вспомнилось, как кто-то жаловался на холод, а Сухой поправлял ремень на рукавице. Потом молодой служилый рассказывал про больную кобылу и получил пару слов о корме. За общим столом прежний Арсений почти не вступал в разговор, пока к нему не обращались прямо.

Тут я впервые по-настоящему обрадовался характеру человека, в чьем теле очутился: Сухой не отличался болтливостью.

Я проверил это еще на нескольких воспоминаниях. В конюшне Арсений держал повод молодой лошади, пока рядом долго рассказывали, как она дурит под седлом. В конце он коротко сказал что-то о корме. Потом вспомнился тесный стол. Остальные смеялись и переговаривались, Сухой в основном ел. О деле он говорил охотнее, особенно о лошадях. Люди и прочие новости его не занимали.

Для меня такая привычка оказалась редким везением. Мое молчание вполне укладывалось в его обычное поведение.

С речью все было сложнее. Окружающих, по крайней мере в воспоминаниях, я пока понимал, а собственные мысли шли на обычном современном русском. Манеру речи Сухого я представлял смутно. В воспоминаниях его слова были понятными, хотя отдельные обороты звучали непривычно.

Сосед в очередной раз поправил пояс, потер левый глаз и отвернулся к проходу. Я смотрел прямо перед собой и ждал, стараясь держаться так, как держался знакомый ему Арсений Сухой.

За дверью повысили голоса. Кажется, там ссорились.

Сухого поставили караулить вход, а не подслушивать. Человек у стены тоже сохранял прежнюю позу и смотрел в проход, хотя голову чуть повернул к двери, чтобы лучше слышать, видимо.

Там были женский и мужской голоса. Женщину было разобрать труднее. Сквозь толстую дверь можно было понять едва половину слов, и смысл приходилось собирать по обрывкам. Она оправдывалась, говорила быстро и временами сбивалась. Мужчина отвечал гораздо громче. Один раз он отчетливо произнес «государь», потом заговорил о порядке в доме.

Слово «государь» меня уже не удивило. Я знал, что нахожусь при государевом дворе. Зато Сухой знал голос мужчины за дверью.

Я попытался понять, откуда знаю этот голос, и вспомнил другой коридор. Прежний Арсений стоял у стены среди служилых людей, а мимо шел невысокий бородатый мужчина. Сухой знал, что надо уступить ему дорогу и низко склонить голову. Тогда же я вспомнил имя: Иван Васильевич.

Я едва заметно выдохнул. После Богдана Бельского и государева двора Грозный сам напрашивался. Вот попал, так попал.

Женщина за дверью повысила голос. Прозвучало слово «царевич», потом она назвала Шереметевых. Мужчина резко перебил ее. Через несколько секунд кто-то упомянул Ивана.

И тут я вспомнил Репина. В детстве у картины с Иваном Грозным я что называется «завис». Больше всего меня тогда зацепило лицо царя.

Нас притащили в Третьяковку всем классом. Мне было лет одиннадцать или двенадцать. До Репина я успел устать и проголодаться. Заодно пришел к твердому убеждению, что взрослые придумали школьные экскурсии для того, чтобы дети учились терпению. Учительница шикала на задний ряд, где кто-то толкался. Экскурсовод терпеливо рассказывала про художников, а я думал о пирожках в буфете.

У картины с Иваном Грозным я сам задержался.

Крови там не так уж и много было. Сильнее всего я запомнил лицо царя. Он уже сделал что-то непоправимое и теперь прижимал сына к себе, хотя исправить случившееся было невозможно.

Когда половина класса перестала шептаться, экскурсовод рассказала историю картины. Тогда я впервые узнал про царевича Ивана Ивановича и его беременную жену Елену Шереметеву. Потом рассказ дошел до ссоры из-за того, что царь счел ее одежду неподобающей. Сын вмешался. Отец вспылил и пустил в ход посох. Экскурсовод сразу оговорилась, что историки спорят, а обстоятельства известны в основном по поздним и иностранным свидетельствам. Нас в двенадцать лет больше занимал сам рассказ.

Название картины я запомнил: «Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года».

За двадцать с лишним лет я успел забыть половину школьных дат и несколько раз путал год окончания той или иной войны. Зато дату с этой злосчастной экскурсии прекрасно помнил. Никогда бы не подумал, что однажды мысленно поблагодарю ту женщину за добросовестность.

Я осторожно перевел взгляд на дверь. По ощущениям Арсения-тела сейчас как раз осень. Какое-то зловещее совпадение. Неужели за дверью находились Иван Васильевич и женщина из Шереметевых?

Что ж, все же надо напрячься и вспомнить, где именно я нахожусь. Я сосредоточился

Александровская слобода.

Иван Грозный действительно жил здесь подолгу и отсюда управлял страной. Со слободой было связано много событий.

За дверью продолжали спорить. Иван Васильевич говорил о приличии и чести дома. Елена, если я правильно определил ее по фамилии и положению, отвечала очень тихо. Часть фразы разобрать не удалось, потом она упомянула ребенка.

После этого совпадений стало слишком много.

Я все же заставил себя не торопиться. Репин написал картину через три века после события. Экскурсовод предупреждала о спорности версии. По одной дате в названии картины нельзя было судить о точном времени удара. Я помнил популярную историю со школьной экскурсии. Научной монографии по этому вопросу я сроду не читал, хотя после экскурсии ненадолго увлекся Грозным, почитал немного.

Точного числа прежний Арсений мне «не дал». Я попытался восстановить его обычный распорядок и вспомнить недавний церковный день. Снова заболело, но тщетно.

Современные знания помогли ненамного. Я помнил, что царевич умер в ноябре 1581 года, кажется, через несколько дней после предполагаемого удара. Его смерть серьезно повлияла на наследование престола. После Ивана наследником оставался Федор, затем шла история с Борисом Годуновым и Смутой.

Служилый у стены покосился на меня. Видимо, я слишком явно прислушивался. Я вернул взгляд к проходу и принял обычную стойку Сухого. Для него семейная сцена за дверью, вероятно, была государевым делом.

Я попробовал вспомнить, что именно экскурсовод рассказывала о последовательности событий, и понял, что почти ничего не помню. Запомнились беременность Елены и история с ее одеждой. Потом вмешивался царевич, в руках у царя был посох. Кто вошел первым, сколько длилась ссора, где находились слуги и случился ли удар в тот же вечер, не помню.

Иван Васильевич снова заговорил, он сердился.

Женщина за дверью вскрикнула и я повернул голову. Почти следом кто-то с силой ударил деревянным предметом о пол.

Служилый у стены тоже повернулся к двери. Он нахмурился и сказал вполголоса:

— Опять государь на царевичеву жену гневается.

Он сказал это буднично. Значит, Иван Васильевич сердился так и раньше. Это немного меня остудило. Одного домашнего скандала было мало, чтобы решить, что я попал именно в тот эпизод, который через три века написал Репин. Я слишком мало знал о жизни царской семьи.

Иван Васильевич снова что-то сказал. Я заставил себя смотреть в проход. На лавке лежал покров.

Этот покров был там и раньше. Незадолго до того, как я «очнулся», тут были женщины, судя по «воспоминаниям», которые сквозь боль, мне достались. Странная штука: если дать мыслям плыть по течению, то многое легко «вспоминается», но стоит за что-то зацепиться и потянуться, так накатывала головная боль.

Ладно, женщины. Все, вспомнил. Одна несла свернутую плотную ткань. Ее позвали в покои, и она положила ношу на край лавки, чтобы освободить руки.

Сухой знал название — женский покров. Плотную дорогую ткань сложили в несколько слоев, по краю шла широкая отделка.

Какая-то странная ситуация. Зачем я здесь? Предотвратить «убийство»? Так там вроде не все так однозначно, возможно Иван и не убивали, уж столько там версий-то было.

Да и Репин мог написать события совсем иначе, чем они происходили. Даже история с одеждой Елены могла оказаться поздним пересказом.

Служилый рядом снова посмотрел на дверь. Теперь он явно беспокоился. Он несколько раз провел пальцами по бороде и поправил пояс. Потом переступил с ноги на ногу.

— Часто он на нее так? — я тихо спросил.

О рискованности вопроса я подумал уже после того, как произнес его. К счастью, Сухой и прежде говорил мало, поэтому сосед лишь покосился на меня.

— Бывает. Не по нраву ему Шереметевы.

Елена вскрикнула. Служилый рядом выругался себе под нос. Несколько мгновений мы оба смотрели на дверь.

Внутри кто-то тяжело задвигался, потом заговорил Иван Васильевич. Елена ответила совсем тихо.

Сосед провел ладонью по бороде и недовольно покачал головой.

— Она ж дитя носит, срок немалый…

Я перевел взгляд с него на покров. Это выход? Почему бы и нет?

Глава 2

Ноябрь 1581 г.

Я сделал полшага к двери. Оказалось этого достаточно, чтобы услышать обрывки разговора. Иван Васильевич говорил басом, Елена отвечала торопливо. Иногда несколько секунд за дверью никто не говорил.

Потом Иван Васильевич повысил голос.

— … в государевом доме… таком виде…

Дальше удалось разобрать только «Шереметевы» и резкое окончание фразы.

Елена ответила тише:

— … жарко было… при женщинах…

За дверью кто-то ударил ладонью или посохом по дереву. Что именно произошло, по звуку определить было невозможно.

— … говорено тебе…

Елена ответила:

— … не ведала, государь.

Служивый переступил с ноги на ногу. Он смотрел в проход, но голову держал чуть повернутой к двери.

Я почти против воли представил комнату. Иван Васильевич где-то возле входа, Елена перед ним. Сколько между ними шагов и держит ли царь посох в руке, я мог только гадать. В детском рассказе все занимало несколько предложений. А здесь между ними помещались долгие паузы. Женщина пыталась оправдаться, царь отвечал все жестче, а мы стояли в двух шагах от двери и понятия не имели, что там происходит.

— … царевичева жена…

Несколько секунд за дверью никто не говорил.

Елена заговорила быстрее. Среди ее слов удалось различить что-то про женщин, которые были при ней.

Глупая ситуация, если честно. Елена могла снять часть тяжелой одежды из-за жары. Потом пришел Иван Васильевич и счел ее вид непристойным для государева дома. Через четыре столетия такая причина для скандала казалась дикой.

Пришлось напомнить себе, что слышу только обрывки, трудно что-то с уверенностью утверждать.

Иван Васильевич, похоже, подошел ближе к двери. Теперь его слова чуть лучше можно было разобрать.

— … мужу своему честь…

Елена ответила:

— … дитя ношу…

Кажется, царь сам не знает теперь как разрулить ситуацию. Вроде и вскипел, а вроде бы и не на казнь же вести ее теперь. Да и что он вообще забыл в ее комнате?

Ладно, допустим он ее сейчас ударит. Не стоять же мне тут столбом? Я вновь глянул на покров. Раз я не слышу царевича, могу предположить, что его тут нет, иначе что-то да сказал бы.

Очень глупая ситуация, я стою у двери царских покоев в чужом теле, а за ней Иван Васильевич ссорился с беременной невесткой.

Хуже

Если будет удар, то что можно сделать? Сильная тупая травма живота у беременной женщины иногда вначале выглядит вполне терпимо, серьезные последствия проявляются позже. Для этого мне не требовалось быть акушером. За годы работы я достаточно видел животных после ударов и падений. Случаи после давки тоже попадались. По внешнему состоянию далеко не всегда можно было понять, что произошло внутри.

Если экскурсовод передала известную версию хотя бы приблизительно верно, после этой ссоры Елена потеряет ребенка.

Раньше эта часть истории почти не задерживалась у меня в голове. Я вспоминал царевича и удар в висок. Потом был бездетный Федор и династический тупик. Жена Ивана Ивановича оставалась где-то в начале рассказа, причиной будущего конфликта.

Теперь она спорила за дверью и пыталась объяснить царю, почему сняла покров.

— … сраму…

— Государь, я…

Елена замолчала.

Я занервничал. Ну их к лешему, не буду я стоять безучастным тут. Спасать надо.

А царевич так и не появился. За дверью по-прежнему говорили только Иван Васильевич и Елена.

Раньше я почему-то все ждал сына. Из школьного рассказа лучше всего запомнилась именно его смерть, а из-за картины Репина я мысленно начинал всю трагедию с разбитого виска Ивана Ивановича. Здесь до него дело, возможно, еще даже не дошло.

Елена снова заговорила:

— … пощади… дитя…

Ладони вспотели.

Я представил комнату и тут же себя одернул. Обстановки внутри я не знал. Можно было только предположить, что Елена пытается оправдаться, а царь все хуже принимает ее объяснения. Он ведь отвечал так, будто его раздражает сам факт возражений с ее стороны.

Такое я часто встречал. Лет пять назад на хозяйстве привели молодого жеребца. Хозяин решил приучить его проходить через узкий моечный коридор. Конь боялся и блестящего пола, и воды под ногами. Обычная молодая дурь: дать осмотреться, спокойно провести несколько раз — и через пару дней проблема исчезла бы.

Вот только хозяин торопился. Потянул повод на себя, жеребец уперся. Тогда мужик дернул сильнее.

За минуту оба дошли до того, что хозяин уже орал, а жеребец бил передними ногами по перегородке.

Я велел отпустить повод.

Хозяин посмотрел на меня как на идиота. Ему казалось, что стоит ослабить давление, и жеребец победит. Пока мужик все сильнее тянул, пятьсот с лишним килограммов мышц рвались назад. Пришлось самому взять чомбур и дать коню отступить на пару шагов. Потом я провел его по широкой дуге, и через несколько минут жеребец почти спокойно вошел в тот же коридор.

Он успокоился, когда давление ослабло и появилось место для отступления.

За дверью Елена произнесла длинную фразу. Конец удалось разобрать:

— … твоего сына…

Иван Васильевич ответил на повышенных тонах.

Служилый старательно смотрел в проход, потом потер ладонью подбородок.

Несколько секунд за дверью никто не говорил.

По ответам Елены уже было понятно, как меняется ссора. Сначала она объяснялась, потом начала оправдываться. Теперь признала вину. Если Ивану Васильевичу требовалось только почтение, этого должно было хватить, но он отвечал все жестче.

Я вспомнил жеребца в моечном проходе и его хозяина. Тот тоже получил желаемое: конь попятился и перестал рваться вперед. Мужик после этого только сильнее натянул повод.

Сравнение с конем, конечно, хромало. Иван Васильевич полностью отвечал за собственные действия. При этом развитие злости было знакомым. Елена спорила — царь сердился сильнее. Она признала вину, а лучше все равно не стало.

За дверью что-то резко стукнуло.

Я напрягся. По силе звук не походил на удар посохом. Возможно, кто-то задел лавку или поставил что-то на стол. Почти сразу заговорила другая женщина. Она произнесла «государыня» или «государева», точнее определить не получилось. Иван Васильевич ответил ей несколькими словами, и женщина замолчала.

Так, значит, внутри находились другие люди. Кто-то видел происходящее и все равно не решался вмешаться.

Причину я понимал. На ферме почти всегда находился человек, который мог схватить хозяина за плечо и сказать: «Хватит, сейчас угробишь животное». После этого случалась ругань, иногда доходило до драки, зато все-таки можно было вмешаться. В государевых покоях за такое движение голову отрубят, наверное.

Кто-то за дверью быстро прошел несколько шагов, после чего снова все замолчали. Нет, все же надо вмешаться. Интуиция говорит, что это правильное решение. А она, интуиция, никогда меня не подводила.

Встать на пути Ивана Васильевича и приказать ему остановиться я не мог. Сухой перед царем такого права не имел. Хватать государя тоже нельзя. Один резкий захват сразу превратит меня в напавшего на царя человека.

Если дело дойдет до удара, придется попытаться сбить направление и хотя бы на секунду отвлечь Ивана Васильевича.

Полноценного плана из этого не получалось, сведений было слишком мало. Скорее я вспоминал привычку, оставшуюся от работы с животными: если крупное животное уже рвануло вперед, тянуть его прямо на себя поздно. Иногда проще увести движение немного в сторону.

Тьфу, дурацкие ветеринарные аналогии. Хорошо, что я никогда свои мысли вслух не произносил, иначе уволили бы вчерашним днем.

Я перестал вслушиваться в каждое слово. Разговор все равно доходил обрывками, а додумывать за Ивана Васильевича и Елену становилось опасно. Если события действительно шли к тому, о чем рассказывала экскурсовод, мне требовалось понять, что я смогу сделать.

Первым делом я убрал ладонь подальше от сабли.

Сухой привык держать руку возле рукояти, поэтому я то и дело невольно возвращал ее к поясу. Сейчас это опасно. Человеку, который выхватит оружие в нескольких шагах от Ивана Васильевича, вряд ли дадут время хотя бы на писк.

Саблю я решил оставить в ножнах при любом развитии событий.

Гораздо сложнее было понять, чем вообще можно вмешаться, если царь поднимет руку на Елену.

Хватать государя я тоже не собирался. Внутри к тому же находились другие люди. По редким женским голосам ясно, что Елена пришла со служанками. Царские люди там тоже наверняка были. Стоило мне схватить государя, как дальше пришлось бы объясняться связанным, если до объяснений вообще дойдет.

Возле стены на лавке лежал покров. Идея с ним хороша. Ткань была сложена в несколько раз. Если Елена действительно предстала перед царем в том виде, который он счел неприличным, с покровом в руках я мог приблизиться к ней под понятным для окружающих предлогом. Все равно глупо, конечно, но лучшего решения я не нашел. Да и жить хочется, поэтому ищем самый удобный и реалистичный вариант, да и люди

Я мог сказать, что хотел прикрыть царевичеву жену.

Это звучало правдоподобнее рассказа о картине Репина и человеке из двадцать первого века, который решил вмешаться в историю. В руках у меня будет женская одежда, сабля останется в ножнах. Уже кое-что.

Я мог поднять покров за секунду. Второй страж наверняка отреагирует на движение, человек с женской одеждой в руках вызовет меньше тревоги, чем Сухой, хватающийся за клинок.

Дальше рассчитывать заранее я не стал. За этот вечер уже несколько раз принимал догадку за факт. Я не знал комнаты и расположения людей. Любой красивый план мог оказаться бесполезным в первую же секунду.

Если удастся добраться до Елены, прикрыть ее покровом, а дальше действовать по обстоятельствам.

Иван Васильевич снова повысил голос. Но на этот раз я услышал громкие шаги со стуком — видимо посох. Воображение нарисовало царя, шагающего к Елене.

А, все, надоело. Нужно действовать.

Я двинулся к лавке. До покрова оставалось несколько шагов, когда сосед перехватил меня за локоть.

— Куда, Сухой?

Он спросил негромко. Видимо надеялся обойтись без шума и, судя по хватке, считал что этого достаточно. Для прежнего Арсения, скорее всего, так и было бы. Приказ Бельского ясен, рядом товарищ по караулу. Здравый человек остановился бы.

Я хотел только высвободить руку.

Потянул локоть к себе, затем неожиданно для самого себя дернул руку. Плечом вошел ему под грудь и довернул корпус. Все произошло так быстро, что осмыслить движение я успел уже после удара его спины о деревянный косяк.

Служилый широко открыл рот и несколько секунд не мог вдохнуть.

Я отступил и сам был ошарашен произошедшим. Мне доводилось бороться с людьми, когда требовалось удержать животное или вытащить кого-нибудь из стойла. Обычно мы просто хватали друг друга и наваливались весом. Здесь же я совершил легкое движение и короткий поворот корпуса.

Похоже, Сухой прекрасно знал, что делать, когда его хватают.

Разбираться в этом было некогда. Елена снова вскрикнула за дверью. Шаги царя будто отмеряли секунды до катастрофы.

Я подхватил покров с лавки.

Сверток оказался тяжелее, чем я ожидал. Край сразу потянул руки вниз, поэтому пришлось перехватить ткань обеими руками. Ловкость тут не требовалась. Главное, покров уже был у меня.

За спиной служилый шумно вдохнул.

— Сухой…

Он прохрипел мою фамилию или прозвище и оттолкнулся от косяка. Сразу за мной не пошел, после удара ему еще приходилось восстанавливать дыхание.

Я добрался до двери. Пока еще можно было отступить. Вернуться к стене, положить покров на место и надеяться, что сосед после такого обращения с его ребрами не побежит к начальству. Надежда была глупой.

После входа в покои никакого недоразумения придумать не получится. Бельский приказал Сухому стоять снаружи. Точка.

Я нажал на дверь. Дверь оказалась незапертой. Сосед за моей спиной снова набрал воздуха.

— Не ходи…

Он произнес это испуганно.

Последствий он боялся не меньше меня. Наверняка уже представлял, как будет объяснять Бельскому, почему позволил второму караульному вломиться к государю. Объяснение про внезапно свихнувшегося Сухого Бельского вряд ли удовлетворит.

Я приоткрыл дверь.

Из комнаты тянуло теплом, пахло воском и какими-то травами.

Я перестал осторожничать, решился.

Сосед за спиной сказал что-то. Я обернулся: он держался за бок и все-таки шел ко мне. Через пару секунд снова схватит.

Я вошел внутрь и справа оказалась Елена в нескольких шагах от входа. Она действительно была беременна. Живот под одеждой уже заметно выдавался, так что слова караульного про немалый срок не нуждались в пояснениях. Одной рукой Елена придерживала одежду у груди, вторую выставила перед собой ладонью наружу.

Иван Васильевич подходил левее от меня, вполоборота. Невысокий, сухой мужчина с седой бородой. Я столько раз видел его на портретах, что ожидал узнать сразу. Понадобилось несколько секунд, чтобы сопоставить знакомое лицо с живым пожилым человеком в дорогой одежде.

В правой руке он держал посох.

Посох я узнал. Репин верно его изобразил. Древко было длинным и тяжелым, верх массивным. Между Иваном Васильевичем и Еленой оставалось всего несколько шагов. Она отступала, царь шел следом.

Я поднял покров обеими руками и дернулся в пространство между ними.

Женщины у дальней стены прижались друг к другу. Одна держала руки возле лица. Мужчина у окна стоял неподвижно и старался не поворачивать голову. Все следили за государем.

Елена попятилась и задела ногой край лавки. Она едва удержалась на ногах и сразу прикрыла живот рукой.

Иван Васильевич поднял посох.

Я мог ошибаться в рассказе экскурсовода и в дате, но сейчас сомнений не оставалось: царь собирался ударить беременную женщину тяжелым посохом.

— Государь…

Иван Васильевич уже опускал посох. Теперь было ясно, куда придется удар.

Глава 3

— Государь! — заорал я так, что в небольшой комнате заложило уши.

Иван Васильевич повернул голову, однако замах уже продолжался. По положению плеча было понятно, что даже захоти он сейчас остановиться, руку уже не удержит. Он бил сверху и немного сбоку. Я ворвался слишком поздно, чтобы перехватить его руку или успеть оттолкнуть Елену.

Оставалось подставить покров.

Я дернул ткань обеими руками и успел оказаться между ними.

В комнате оказалось теснее, чем я предполагал. От печи шел жар, на подсвечниках горели свечи. Я заслонил Елену.

Теперь я впервые рассмотрел ее как следует. Молодая, гораздо моложе, чем представлялось ранее. Лицо круглое и покрасневшее от слез. Темные волосы почти целиком убраны под головной убор, возле виска выбилось несколько прядей. Богатая одежда сидела неровно, сверху была распахнута сильнее, чем, видимо, позволяли здешние приличия. Одной рукой Елена придерживала ее на груди, второй закрывала живот.

Беременность невозможно было скрыть никаким покровом: живот был большой.

Елена прижалась бедром к лавке, дальше отступать было почти некуда. Перед собой она выставила ладонь. Старый бессмысленный жест: человек понимает, что рукой тяжелую палку не остановить, и все равно закрывается.

Она смотрела на Ивана Васильевича.

А царь… Да, передо мной стоял пожилой мужчина, которому, насколько я помнил, было чуть за пятьдесят. Выглядел он старше. Лицо вытянутое. В бороде уже много седины, на виске выступил пот. Дорогая одежда сразу выдавала положение. Мне сильнее запомнились руки: левая жилистая, с крупными пальцами, правая крепко держала посох.

Портреты к такому не готовили.

В музее можно долго

На мой крик он перевел взгляд ко мне и на миг удивился. Этого хватило, чтобы Елена тоже повернула голову.

Замах все еще продолжался.

Я раскрыл покров как сумел. Ткань была тяжелой и неудобной. Широкий край начал выскальзывать из правой ладони, поэтому я сгреб несколько складок на левое предплечье и выставил руку поперек удара.

Я некстати вспомнил кобылу, которая однажды лягнула меня через толстую дверцу денника. Фанера тогда приняла часть силы, а я потом две недели мог наглядно объяснять коллегам, почему нельзя стоять в таком месте. Покров был мягче фанеры, зато его сложили в несколько слоев.

Другого у меня все равно не было.

Иван Васильевич попытался изменить движение. Кисть немного довернулась, плечо напряглось иначе. Возможно, после моего крика он все-таки хотел остановить удар. Возможно, просто среагировал на человека, внезапно вставшего между ним и Еленой. Для меня это уже ничего не меняло.

Тяжелый конец посоха быстро приближался к предплечью.

Я перевел взгляд на Елену. Она прижалась к лавке и теперь смотрела на меня, совершенно не понимая, откуда взялся вооруженный служилый с покровом.

Благодарности на ее лице не было. Одна растерянность, и вполне заслуженная. На ее месте я тоже испугался бы человека, который только что вломился в царские покои.

Одна из женщин у стены резко вдохнула. Второй караульный вошел следом на пару шагов и остановился возле двери. Остальные тоже оставались на своих местах.

На секунду я надеялся, что Иван Васильевич все-таки удержит руку.

Но он не удержал.

Я плотнее прижал ткань к предплечью и немного повернул корпус, подставляя наружную сторону руки. Этому меня специально никто не учил. Иван Васильевич попал посохом чуть ниже локтя.

Боль пришла с задержкой. Предплечье резко дернуло вниз, затем обожгло до плеча. Кисть на несколько мгновений онемела. Часть ткани выскользнула из руки, меня качнуло вперед, и я едва не столкнулся с Еленой.

Она отшатнулась, однако удержалась на ногах.

Я снова расправил покров и закрыл ее собой уже потому, что оказался именно в таком положении. Левая рука оставалась перед грудью, обернутая плотной тканью. Пальцы плохо слушались.

Профессиональная мысль появилась сама собой: удар пришелся в предплечье, живот Елены он не задел.

Теперь требовалось понять, как она себя чувствует. Дуралей, лучше бы думал как свою шкуру спасти. А то судя по взгляду Грозного, меня сейчас будут убивать.

Елена тяжело дышала и держала ладонь ниже живота. Вокруг губ кожа посветлела, при этом она вполне понимала, что происходит, и переводила взгляд с меня на царя. Крови на одежде не было.

За несколько секунд большего определить я не мог.

Иван Васильевич стоял передо мной, опустив руку. Теперь он смотрел только на меня.

С такого расстояния были видны красные сосуды в белках глаз и влажные от пота седые волосы. Он был в ярости, хотя несколько секунд явно пытался осмыслить происходящее. Какой-то служилый без приказа ворвался в его покои, встал перед царевичевой женой и принял царский удар на себя.

Я держал ее покров и ощущал, как под тканью все сильнее ноет предплечье.

В комнате никто не говорил, пока Иван Васильевич смотрел на меня.

Удар толкнул меня сильнее, чем я ожидал. Рука болела уже до самого плеча, я потерял равновесие и навалился плечом на Елену. Она отступила на полшага и села на лавку.

Мне самому удалось удержаться, выставив правую ногу. От движения часть покрова оказалась у Елены на коленях, и она сразу потянула его на себя. Вот и отлично, заодно и прикроется от царского взора. Чего только раньше не прикрылась чем-то? В одном исподнем была. Или царь ее в ступор ввел? Охотно верю, вон как глазищами буравит. Реально не по себе.

Елена сидела, чуть согнувшись, и смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Дышала часто, ртом, грудь при этом поднималась ровно. Сознание она не теряла: сначала посмотрела на меня, потом на Ивана Васильевича и снова опустила глаза к животу.

Женщины у стены молчали. Одна прижала ладонь ко рту. Другая явно хотела подойти к Елене, однако пока не решалась. Мужчина возле дальней стены опустил глаза, второй страж замер в дверях.

Я тоже молчал и осторожно согнул пальцы левой руки. Получилось. Онемение постепенно сменялось покалыванием, что меня вполне устраивало. Остальное можно будет проверить позже, если такое «позже» вообще появится.

Главное, посох не попал Елене в живот. А срок уже большой.

— Господи милостивый… — прошептала одна из женщин.

Царь стоял всего в двух шагах. После замаха одежда на правом плече немного сбилась. Седая борода возле губ двигалась от тяжелого дыхания. Вблизи особенно хорошо были видны возраст и усталость. При этом слабым он не выглядел. Посох держал одной рукой, а силу удара я испытал на себе.

На Репине Иван Васильевич навсегда остался для меня стариком, который в ужасе прижимает к себе умирающего сына. Но передо мной стоял человек за какое-то время до этого возможного будущего. Он еще считал себя правым.

А какой-то Сухой ворвался без разрешения и помешал ему ударить невестку.

— Ты что сделал? — спросил Иван Васильевич.

Говорил он негромко. Лучше бы, наверное, наорал на меня. Когда человек орет, хотя бы понятно, направление этой злости. После тихого вопроса все в комнате еще внимательнее уставились на царя.

Я опустил голову, как подсказывала привычка Сухого.

— Государь…

Продолжить оказалось трудно. Про беременность, Репина и Смуту говорить нельзя. Слово «защитил» тоже опасно: выходило, что я сам решил защищать царевичеву жену от государя.

Иван Васильевич перевел взгляд на покров, которым прикрывалась Елена.

Второй караульный напрягся. Его положение было еще хуже моего: приказа входить не было, Сухой нарушил службу сам, а остановить его товарищ не смог.

Иван Васильевич посмотрел на мою руку. Под тканью уже нарастала припухлость.

Я молчал. Елена пошевелилась на лавке. Царь сразу повернулся к ней, и она опустила глаза. Одна из женщин наконец решилась подойти, однако Елена остановила ее легким движением ладони.

Теперь она боялась уже и за меня. Слишком внимательно следила за происходящим и, похоже, прекрасно понимала, что удар, предназначенный ей, принял Сухой. Расплатиться за это я мог прямо сейчас.

Иван Васильевич снова повернулся ко мне.

— Подыми зенки, пес.

Я подчинился. Мне встречались люди, которые привыкли получать свое благодаря

Царь перехватил посох и снова поднял руку, теперь в мою сторону.

Левая после первого удара почти не годилась для защиты. Я отвел ее ближе к корпусу и остался на месте. За спиной сидела Елена, справа мешала лавка, поэтому нормально отступить не получалось.

Иван Васильевич поднял посох выше плеча. Никто в комнате не решился заговорить.

Я приготовился сместиться вправо и пригнуться. Принимать второй удар рукой совсем не хотелось. Наверное, так тоже нельзя было делать в этом веке, но жизнь мне дорога, инстинкты, чтоб их.

В коридоре послышался шум. У двери кто-то сказал:

— Царевич.

Иван Васильевич повернул голову.

Я сразу ушел вниз и опустился на правое колено. Покров все еще лежал на предплечье, свободный край оказался на полу. Елена подтянула покров к себе, еще сильнее укрываясь им. Мне же из такого положения было проще броситься в сторону, если царь все-таки решит закончить начатое.

В комнату вошел Иван Иванович.

Лицо показалось знакомым по портретам. После той школьной экскурсии я действительно какое-то время увлекался Грозным и его сыновьями. Потом добрался до книг про опричнину и переписку с Курбским. Увлечение прошло, даты перемешались, зато некоторые лица запомнились.

На картине Репина царевич навсегда остался умирающим в руках отца. В комнату вошел мужчина около тридцати, крепкий и широкоплечий. Двигался он быстро. Темная борода подчеркивала сходство с Иваном Васильевичем. Нос такой же крупный, лицо вытянутое. Глаза сидели глубоко, хотя молодость делала черты резче.

Он вошел уверенно, по хозяйски. Потом посмотрел на жену и остановился посреди шага.

Несколько секунд Иван Иванович видел только Елену. Она сидела на лавке, прижимая покров к груди одной рукой, другую держала на животе. Потом царевич перевел взгляд на меня, мою поврежденную руку и отца с посохом.

На мгновение на лице появился страх.

— Елена?

Она подняла глаза.

Иван Иванович быстро подошел, чуть оттолкнув меня, наклонился к жене и осмотрел ее лицо. Затем взгляд опустился к животу. Как она одета, его явно не интересовало.

— Больно?

— Меня не задело. Сухой…

Елена посмотрела на меня. Царевич тоже повернулся. О как, оказывается мою фамилию-прозвище сами Рюриковичи знают. Неожиданно.

По реакции младшего Ивана было понятно, что Сухого он знает. Он задержал взгляд на покрове и поврежденной руке, потом развернулся и посмотрел на отца.

Иван Иванович разозлился.

Я много раз видел это у людей после испуга за близкого. Царевич выпрямился и сжал правую руку у пояса.

— Отец?

Иван Васильевич чуть ниже опустил посох и перевел взгляд с меня на сына.

Когда они оказались рядом, я вспомнил, почему когда-то так сильно увлекся Грозным после той экскурсии. В книгах между его учеными спорами и жестокими решениями лежали десятки страниц. Здесь все соединялось в одном человеке, который несколько минут назад рассуждал о порядке в доме и тут же пустил в ход посох.

Иван Васильевич все еще злился. Несколько секунд он смотрел на сына так, словно ожидал, что тот сам поймет причину и согласится с отцом. Иван Иванович согласия не показывал, и царь заговорил сам:

— Жена твоя забыла порядок в государевом доме.

Царевич повернулся к Елене. Та сидела тихо, только пальцы на животе немного дрожали.

— Она дитя носит.

— Тем паче должна помнить, кто она.

— И за это ее посохом?

Вот так, догадливый, однако. Или Грозный любит посохом махать? Иван Васильевич вскинул подбородок.

— Ты мне указывать пришел?

Он пока не кричал и от этого становилось только хуже: оба еще слышали друг друга и все равно шаг за шагом заводились. Гены, мать их…

Иван Иванович подошел ближе к отцу.

— Я спрашиваю за жену.

— У меня?

— А у кого же, коли она здесь перед тобой?

Елена сразу протянула руку и схватила мужа за рукав.

— Иван, довольно. Я цела.

Он повернулся к ней и накрыл ее пальцы ладонью. На несколько секунд передо мной оказался просто молодой мужчина, испуганный за беременную жену.

Иван Васильевич внимательно смотрел на них.

По его лицу трудно было понять, что его задело: неповиновение сына или то, что все происходило при свидетелях. Потом Иван Иванович снова выпрямился.

— Ты ее напугал, отец.

— А ты меру забыл.

— Я за свой дом отвечаю.

— Пока я жив это мой дом.

Иван Иванович покраснел. До этого он еще пытался держать голос спокойным, но теперь заговорил с легким клекотом:

— Это и мой дом тоже. И жена — моя. И дитя — мое.

Елена снова потянула его за рукав, однако царевич уже смотрел только на отца.

Я оставался на одном колене в двух шагах от них. О женской одежде оба давно забыли. Передо мной стояли отец и сын, слишком похожие друг на друга и одинаково непривычные к тому, что им не уступают. У Ивана Васильевича была власть. Иван Иванович вырос наследником и тоже не собирался отступать.

Да уж, Репин все же точно изобразил их. «Иван Грозный и сын его Иван».

Передо мной стоял живой и здоровый Иван Иванович, а в руках его отца оставался посох.

Я читал разные версии про их ссору. Одни связывали ее с Еленой, другие считали этот рассказ ненадежным и приводили иные причины, включая военные дела. Сейчас все действительно началось с Елены. Доказать этим историческую версию было нельзя. У отца с сыном явно хватало старых обид, чтобы очень быстро забыть первоначальный повод. Что-то мне подсказывает, что прямо сейчас между ними обиды далеко не нынешние, там явно много чего скопилось.

Иван Иванович сказал что-то о чести жены. Отец перебил его и напомнил, кто перед кем стоит. Через несколько секунд они уже говорили одновременно.

Я смотрел на их руки.

При работе с животными перед дракой важнее всего было положение корпуса. Люди правда лучше прячут намерения, только сейчас никто ничего не скрывал. Царевич подался вперед. Иван Васильевич покрепче взял посох и поставил правую ногу так же, как перед первым ударом.

— Государь, — вырвалось у меня, однако он никак не отреагировал.

Царевич бросил еще несколько слов. Среди них удалось разобрать «жена» и «сын твой». Иван Васильевич резко ответил. На этот раз сын задел его сильнее Елены или меня. Царь смотрел на него как на человека, который посмел

Иван Иванович тоже перестал замечать окружающих.

Грозный вскинул посох.

Да твою ж…

Теперь никакая экскурсия не нужна. Царевич стоял совсем рядом, голова и плечо открыты. Замах он видел, вот только перед отцом не отступил.

Левой рукой я почти ничего не мог сделать. Пальцы онемели, при сгибании локтя боль отдавала в плечо. Хватать государя правой означало навалиться на него всем телом, после чего объяснений мне, скорее всего, уже никто не даст.

С колена я хорошо видел нижний конец посоха.

При замахе Иван Васильевич отвел его назад почти к моему правому плечу. Я сгреб лежавший на полу край покрова. Елена заметила это и сообразила, сбросила с себя, чтобы мне было удобнее. Я обернул ткань вокруг ладони и подался вперед.

Я не успеваю. Иван Васильевич уже наносил удар царевичу.

Я зажал ткань правой рукой и дернул в сторону.

Правой ногой пришлось сильно упереться в пол. С одного колена остановить взрослого мужчину в полном замахе я все равно не смог бы. Мне требовалось только испортить направление удара. Еще раз. Какой же трудный денек выдался, да, Сухой?

От рывка ткань натянулась. Я перехватил ее ближе к посоху, костяшками на мгновение задел пальцы Ивана Васильевича и потянул. В тот момент я думал только о голове царевича и тяжелом конце посоха.

Иван Иванович успел повернуть лицо.

Из-за моего рывка Иван Васильевич задел его вскользь, от верхней части скулы к виску. Царевич дернулся и отступил на полшага, однако удержался. На коже сразу появился порез, из которого кровь потекла по щеке.

Я сумел второй раз за несколько минут защитить этим покровом второго человека. Впору эту ткань в музей отдать, ведь это уже историческая вещь, легендарная. Всегда, когда я нервничаю, мне в голову приходят глупости. Это был тот самый случай. Я хоть и успел скорректировать удар и отклонить его чуть в сторону, но умудрился потерять сознание и распластался между отцом и сыном.

Иван Иванович выпрямился и приложил ладонь к виску. Несколько секунд разглядывал кровь на пальцах, потом перевел взгляд на жену и отца. Сознания он не терял и, похоже, пока сам пытался понять, насколько сильно его задело.

— Иван… — позвала Елена.

Она поднялась с лавки, придерживая живот, и подошла к мужу. Царевич сразу повернулся к ней, коротко коснулся плеча, словно проверял прежде всего ее состояние, и снова посмотрел на отца.

Он перестал спорить. На лице была растерянность человека, который только что понял что произошло. А Иван Васильевич стоял с опущенным посохом напротив.

Несколько мгновений назад он был в ярости. Теперь смотрел на кровь у виска сына и тяжело дышал. Я сразу узнал выражение его глаз.

В Третьяковке именно оно заставило меня задержаться возле картины. Я тогда внимательнее рассмотривал лицо царя. Сильнее всего меня зацепил старик, уже понявший, что натворил.

Историки спорили друг с другом о его характере и нравах, а юному мне страшно нравилось, что через четыре века они все еще не могут окончательно договориться об одном человеке.

Теперь этот человек стоял в нескольких шагах от меня и ничего не объяснял.

У виска блестел пот. Иван Васильевич тяжело дышал и не отрывал взгляда от крови сына. Потом немного ослабил хватку на посохе и сделал полшага вперед. Левую руку поднял, собираясь коснуться Ивана Ивановича, однако остановился.

На Репине отец уже держал сына на руках. Здесь царевич стоял сам, живой, а по щеке текла кровь. Выражение у Ивана Васильевича оказалось тем самым, которое я запомнил в детстве. Я мог путать дату и версии ссоры, зато его лицо на картине прекрасно помнил.

— Иван… — произнес царь.

В голосе не было прежней угрозы.

Царевич поднял на него глаза. Он прижимал ладонь к виску, кровь испачкала пальцы и дошла до бороды.

— Довольно тебе, государь?

Иван Васильевич едва не шагнул к сыну. Левая рука снова поднялась, и на секунду казалось, что он сейчас сам посмотрит рану.

Потом царь обвел взглядом комнату.

Возле стены стояли женщины Елены. Мужчина в богатой одежде держался у окна. В дверях оставался караульный, которого я недавно впечатал в косяк. Все были свидетелями случившегося. Те, кто еще не опустил глаза, сделали это сразу, как только царь посмотрел в их сторону.

Иван Васильевич опустил левую руку и выпрямился. Затем снова крепче взял посох. Он еще несколько раз посмотрел на кровь сына, после чего перевел внимание на окружающих.

Иван Иванович тоже замолчал.

Елена подошла, взяла край покрова и осторожно приложила ткань к его виску.

— Дай, — попросила она.

Царевич позволил ей прижать ткань к порезу и продолжал смотреть на отца. Теперь перед Иваном Васильевичем стоял взрослый сын, которого потряс сам факт отцовского удара. Что делать дальше, он явно еще не решил.

Я все это время оставался распластанным. Левая рука болела от предплечья до плеча, правой я оперся об пол.

Я вспомнил, что во время рывка мои костяшки задели пальцы царя. В тот момент это казалось мелочью: еще немного, и посох пришелся бы царевичу в голову. Сейчас моя рука находилась рядом с государевым посохом

Царевич хотел что-то сказать, однако отец остановил его жестом.

Иван Васильевич опустил взгляд на мою правую руку, потом медленно поднял глаза к лицу.

— Пес моей руки коснулся.

Приплыли. Все, Сухой, отбегался. Теперь тебя точно убьют.

Глава 4

Почти сразу после тихих слов Ивана Васильевича в коридоре заторопились люди. У двери сперва остановился один человек, следом подбежали еще несколько. В покои заглянул еще один служилый, увидел кровь на лице царевича и попятился, освобождая дорогу тем, кто имел право входить к государю.

Среди первых вошел Богдан Бельский. Сухой его знал.

Раньше мне попадалось только несколько коротких воспоминаний о нем, поэтому запомнилась скорее манера держаться возле царя. Теперь Богдана Яковлевича можно было рассмотреть. Человек он немолодой, ухоженный, в хорошем кафтане, но без броской роскоши. Борода аккуратно подстрижена. Он вошел быстро, двигался спокойно и несуетливо. Сначала посмотрел на окровавленный висок царевича, затем на посох в руке государя. После этого перевел глаза на Елену и меня, а уже потом оглядел остальных.

Такого осмотра ему хватило, чтобы понять: случилось что-то скверное.

— Сухого взять.

Двое служилых подошли с разных сторон.

По привычке Сухого я уже начал освобождать правую руку. Вовремя спохватился. Прежний хозяин тела умел хорошо

Я расслабил плечи и позволил себя схватить.

Меня подняли с колена, развернули и прижали грудью к полу. Один служилый держал за ворот, второй завел руки назад. Когда поврежденное предплечье потянули вверх, боль прострелила до плеча.

— Левую ниже, — выговорил я. — Там ушиб.

Служилый уже собирался дернуть сильнее.

— Свяжи так, чтоб держать мог, — распорядился Бельский. — Ломать мне его пока незачем.

Он сказал это вроде спокойно, поврежденный Сухой ему сейчас был ни к чему.

Мне стянули запястья ремнем и оставили лежать на животе. Перед лицом оказались доски пола и сапоги людей, которые еще оставались в покоях. Бельский прошел ближе к двери.

— Кто здесь был до того, как поднялся крик?

После короткой заминки одна из женщин Елены назвала себя и еще двух. Потом ответил второй караульный. Последним отозвался мужчина у окна.

— Кто вошел после?

На этот вопрос уже быстрее отвечали. Что интересно, царь-то молчал, следил за тем, что происходит.

Богдан Яковлевич уточнял, откуда каждый пришел и что успел застать. Ко мне он почти не обращался. Двух служилых, державших меня на полу, ему вполне хватало. Сейчас Бельского больше интересовали свидетели.

Причина была понятна. Государь сорвался при посторонних на беременную жену сына. Потом посох задел самого царевича. Сухой дважды вмешался, причем поставил его у двери именно Бельский. Богдану Яковлевичу надо было знать, сколько людей все это видели.

— Богдан Яковлевич, — произнес Иван Иванович справа.

Говорил он медленно. Бельский повернулся к нему.

— Государь царевич.

— Сухого развяжи. Он жену мою заслонил.

Несколько человек сразу замерли. Бельский ответил после заметной паузы. Перед лицом у меня были только его сапоги, однако причина задержки и так угадывалась. Выполнить просьбу наследника и освободить человека, на которого разгневан Иван Васильевич, он явно опасался. Резко отказать царевичу тоже не мог. А царь все молчал. Вот только что был в ярости, а сейчас молчит. Вот как так-то?

— Государь царевич, государь здесь.

Иван Иванович понял.

— Вижу. А еще знаю, что сделал Сухой. Елену прикрыл, посох отвел.

До этого Иван Васильевич молчал, а тут все же подал голос.

— Довольно, Иван.

— За что его губить? Он мне жизнь сохранил. Сам-то понимаешь это?

Ой, ну куда ты опять лезешь, Ваня? Не зли батюшку. Я едва не выругался. Бельский посмотрел на меня.

Положение сразу стало хуже и одновременно чуть лучше. До слов царевича меня еще можно было считать служилым, который внезапно сошел с ума. Теперь наследник при всех объявил, что Сухой сохранил ему жизнь.

Иван Васильевич повернулся к сыну.

— Я сказал: довольно.

Иван Иванович набрал воздуха для ответа. Елена тихо позвала его, и он обернулся к жене.

Бельский сразу воспользовался паузой.

— Кто службой здесь не поставлен, выйдите. Женщины при ней останутся. Остальным ждать снаружи, пока позовут.

Люди быстро потянулись к выходу, стараясь не толкаться. Богдан Яковлевич уже выяснил, кто видел начало ссоры. Теперь он убирал лишних свидетелей из комнаты.

Когда посторонние вышли, Бельский подошел ко мне и присел рядом.

Лицо оказалось спокойным. Возле глаз морщины, борода аккуратно подстрижена. Не было ни раздражения, ни желания напугать, вот только от этого легче не становилось. Такой человек вполне мог тем же тоном приказать развязать меня или увести во двор отрубить головушку.

— Я тебя куда поставил, Сухой?

— У двери стоять, Богдан Яковлевич.

— А нашел где?

Тут нечего было ответить.

Бельский оглядел связанные запястья и поврежденную руку. Потом повернулся к Ивану Васильевичу.

Теперь я понял, зачем он вслух повторил свой приказ. Богдан Яковлевич сразу обозначил собственное положение. Сухому велели стоять у двери. В покои он полез сам. При этом торопиться с наказанием Бельский не хотел: наследник только что объявил, что обязан мне жизнью.

— Богдан, — снова сказал Иван Иванович, — он за меня кровь принял.

Бельский поднялся и посмотрел на государя, ожидая распоряжения.

Иван Васильевич молчал.

— Держите крепко, — приказал Бельский служилым. — Рта ему не затыкать, коли сам молчит. И чтоб до моего приказа с Сухим никто не говорил.

На этом он отошел.

Меня оставили на коленях перед Иваном Васильевичем. Служилые стояли по бокам, связанные руки тянуло за спиной. Левое предплечье после удара все сильнее болело.

После ухода лишних людей между мной и царем осталось несколько шагов.

Иван Васильевич долго рассматривал меня. Иногда поворачивался к сыну. Иван Иванович стоял возле Елены и держал ткань у рассеченного виска.

Меня всего поражало в Грозном то, что человек способен рассуждать о вере, исправно ходить на службы и при этом совершать вещи, после которых остается только каяться. В двенадцать лет это казалось исторической загадкой.

Передо мной стоял сам Иван Васильевич. Чудовищем он себя явно не считал. Скорее был уверен, что вправе требовать послушания в собственном доме.

— Зачем вошел?

Я заранее выбрал самое простое объяснение, которое мог дать Сухой. О будущем говорить нельзя. Историю с царевичем тоже лучше не объяснять.

— Крик услышал, государь. Покров снаружи лежал. Подумал царевичеву жену прикрыть.

Иван Васильевич прищурился.

— Кто велел?

— Никто.

— Бельский у двери стоять велел?

— Велел.

— А ты вошел.

— Да, дурно сделал, государь.

Я не стал оправдываться. Простому служилому было безопаснее признать дурость, чем начать объяснять царю, почему пришлось нарушить приказ. Я не альтруист так-то, но когда я считаю тот или иной поступок правильным, я лучше его совершу, чем проигнорирую интуицию. Да, от этого мне часто прилетало по жизни, но по-другому я не могу поступить.

Иван Васильевич повернулся к Бельскому.

— Таков он у тебя?

Богдан Яковлевич стоял немного в стороне, сложив руки перед собой.

— Тих был, государь. Службу нес исправно. Самовольства за ним прежде не водилось.

Ответ получился осторожный. Бельский не просил меня миловать. Он только сообщил, что раньше Сухой распоряжения выполнял. Для Богдана Яковлевича это было важно: если государь заподозрит заговор, отвечать придется и начальнику.

Царь снова повернулся ко мне.

— Покровом женщину прикрыть захотел. Допустим. А дальше что? Посох мой чем тебе мешал?

Этого вопроса я ждал.

— Царевич рядом был. Защитил.

Ой, зря я последнее слово сказал, вырвалось.

— От моей руки сына моего защищал?

Вот надо следить

Я вдохнул.

— Я посох увидел, государь. Царевич рядом стоял.

— Это я видел. Зачем покровом прикрыл?

— Боялся, что заденет.

Иван Васильевич скривился.

— Кого?

— Царевича.

Я замолчал. Слова «спасал» или «удар мог убить» только ухудшили бы положение. Царевич стоял рядом с тяжелым посохом, что не понятного-то?

— А моей руки зачем коснулся?

— Случайно. Ткань по древку вверх пошла. Я перехватывал.

— Значит, касался?

— Касался.

Отрицать было бессмысленно. Да и свидетелей достаточно.

Иван Васильевич опустил глаза к моей правой руке.

— И все сам? Никто не учил? Никто слова тебе прежде не сказал?

— Сам.

— Перед дверью с кем-то говорил?

— С караульным.

— О чем?

— О том, что государыня дитя носит.

Я еще не был уверен, насколько правильно назвал Елену, однако Иван Васильевич к обращению не придрался.

Он повернулся к ней. Та стояла рядом с мужем и придерживала одежду у груди. Под царским взглядом опустила голову. Иван Иванович продолжал смотреть на отца прямо.

Иван Васильевич задержался глазами на красной полосе у виска сына, потом снова повернулся ко мне.

— Стало быть, услышал про дитя и полез?

Еще одна опасная формулировка. Если соглашусь, получится, что я заранее счел царя угрозой для беременной женщины.

— Крик услышал, покров увидел. Остальное уже трудно объяснить мне.

Иван Васильевич слегка качнул головой.

— Хитришь.

Доказывать царю собственную глупость было бы совсем уж странно.

— Он и прежде мало говорил, государь, — сказал Бельский. — Спросишь — ответит. Сам речей не заводит.

Вот тут Богдан Яковлевич действительно помог. Молчаливый Сухой, который внезапно совершил дурость, был для него лучше того человека, который заранее задумал вмешаться в государевы дела.

Иван Васильевич продолжал меня рассматривать. Злился он по-прежнему, однако всякий раз после взгляда на сына становился тише. Кровь у виска явно не давала ему покоя.

— Ты понимаешь, что сделал?

— Приказ нарушил. В покои вошел. Государевой руки коснулся.

— И только?

Бельский стоял рядом и молчал.

— Что еще скажешь, то и будет, государь.

Иван Васильевич долго не отвечал. Ему явно не понравились мои слова, но царь здесь решал, как назвать поступок Сухого и какое наказание за него назначить.

Иван Иванович собирался вмешаться, но Елена удержала его за рукав. Царевич нахмурился, однако остался возле нее.

Иван Васильевич прошел к лавке и остановился. Посох он держал ближе к полу, слегка опираясь на него. Потом опять посмотрел на рассеченный висок сына.

Больше ко мне вопросов не было.

Бельский велел оттащить меня к стене и уложить на бок, чтобы поврежденную руку меньше выворачивало. Это он так доброту проявил? Лестно. Так я оказался почти у самого пола. При этом стол, возле которого усадили царевича, оставался в нескольких шагах.

Позвали лекаря, Иван Васильевич повернулся к сыну. Царь держался по-прежнему жестко и сам не подходил к нему. При этом то и дело смотрел на окровавленную ткань у виска. Следил, как Иван Иванович садится и как морщится, когда Елена касается раны.

Лекарь пришел с молодым помощником. Старший говорил по-русски с заметным чужим выговором и вел себя очень осторожно. Лечить наследника перед глазами Ивана Васильевича, наверное, было занятием на любителя.

Помощник принес небольшой ларец и пару сосудов. Поставил их на стол и отступил.

— Смотри, — приказал Иван Васильевич. — Хорошо смотри.

Лекарь поклонился и попросил царевича повернуть голову к свету.

Иван Иванович без особого желания подчинился. Кровь возле виска и на краю бороды уже начала подсыхать, свежая выступала только из рассечения. Лекарь смочил ткань, очистил кожу и раздвинул волосы.

— Болит?

— Когда трогаешь.

— Голова кружится?

— Нет. Делай уже свое дело.

Царевич раздражался, однако отвечал ясно. Он сидел сам и свободно двигал руками. При тяжелой травме головы человек может некоторое время выглядеть вполне сносно, поэтому успокаиваться было рано. Сейчас, по крайней мере, Иван Иванович держался уверенно.

При вопросе о головокружении Иван Васильевич чуть подался вперед. Потом снова выпрямился и положил ладонь на посох. Каждый раз, когда сын морщился, царь поворачивался к нему.

Лекарь закончил очищать рассечение и негромко обратился к помощнику. Тот открыл ларец, достал маленькую баночку и подал ее вместе с узкой деревянной лопаточкой.

Я приподнял голову.

Караульный сразу положил ладонь между лопаток.

— Лежи, Сухой.

Пришлось снова опустить щеку на доски, оставив лицо повернутым к столу.

В баночке было что-то сероватое и густое. По одному цвету все равно ничего не понять. В клинике мне постоянно приносили неизвестные мази и спрашивали, можно ли этим намазать корову или собаку. Здесь тем более гадать смысла не было.

Лекарь нанес средство вдоль края пореза.

Сначала Иван Иванович сидел спокойно, затем резко втянул воздух и отвел голову.

— Щиплет.

— Потерпи, государь царевич.

Лекарь продолжил чуть осторожнее.

Через короткое время кожа вокруг рассечения сильнее покраснела. Царевич хотел коснуться виска, и лекарь отвел его руку.

Некоторые старые ветеринарные составы жгли так, что животное приходилось держать нескольким людям. А это едкое лекарство вполне могли считать особенно полезным. Настораживало что порез выглядел неглубоким, а Иван Иванович после обработки все сильнее морщился.

— Что ему даешь? — сразу спросил Иван Васильевич.

— Средство на рану, государь. Чтоб дурного в ней не было.

— Жжет ему.

— Пройдет, государь.

Иван Иванович раздраженно махнул рукой.

— Закончил?

После ответа сына Иван Васильевич отвернулся и тихо сказал что-то Бельскому. Через несколько секунд снова повернулся к столу. Когда лекарь касался виска, царь всякий раз следил за его руками.

Тем временем помощник поставил рядом небольшой сосуд и взял чашу. Через некоторое время в чаше уже было питье. Парень выглядел напуганным: перед царской семьей даже воду расплескать страшновато.

Помощник был молодым, русоволосым, с узким лицом. Одет гораздо проще людей государева двора. Он выполнял распоряжения лекаря и почти все время следил только за ним.

Лекарь промокнул кровь и осмотрел висок.

— Питье подай.

Помощник подошел с чашей и подал чашу обеими руками.

Иван Иванович ее взял. На правом краю стола остался небольшой сосуд, из которого ему налили питье.

В это время Иван Васильевич заговорил.

— Сухого держать отдельно. Ни с кем ему не говорить до нового расспроса. Сам за него отвечаешь.

Богдан Яковлевич склонил голову. На мгновение сжал губы.

— Будет исполнено, государь.

— И чтоб никто к нему не ходил.

Бельский повернулся к служилым и

За время на полу левое предплечье распухло. Связанная за спиной рука почти не сгибалась. Меня взяли под плечи и потянули вверх. Боль прошла до самого плеча, однако на ноги я встал сам.

Иван Иванович в этот момент сделал первый глоток.

Он резко втянул воздух, несколько раз сглотнул и поморщился. Потом провел языком по губам.

Питье ему явно не понравилось. Помощник поставил чашу на стол и потянулся за водой. От внимания государя парень покраснел и держал посуду обеими руками, явно опасаясь что-нибудь пролить.

Караульный подтолкнул меня между лопаток.

— Иди, Сухой.

Я сделал шаг к двери, потом еще один. Иван Иванович получил воду, прополоскал рот и выпил несколько глотков. Лекарь говорил ему что-то тихо, Елена положила ладонь мужу на плечо.

Иван Васильевич продолжал смотреть на сына. Только когда тот поставил воду и ответил Елене, царь повернулся ко мне.

Он смотрел настороженно.

Я уже успел помешать ему ударить Елену, потом отвел удар от царевича и видел все, что происходило после этого. Для человека моего положения уже слишком много.

Бельский подошел к двери.

— В поруб его. Отдельно. Если кто спросит — сидит по государеву делу.

Потом обратился ко мне:

— Сухой, язык держи. Самому легче будет.

Это больше походило на практический совет, чем на угрозу. Дружбы я за ним, конечно, не искал. Пока живой и молчаливый Сухой создавал меньше хлопот, Богдану Яковлевичу было выгодно оставить меня таким.

В коридоре люди расступались перед стражей. Многие узнавали Сухого, видели связанные руки и сразу отводили глаза. Никто не спрашивал, что случилось в государевых покоях.

Мы прошли несколько переходов и спустились по лестнице, затем вышли во двор. Через вспотевшую одежду сразу пробрал холод. Под сапогами хрустела подмерзшая грязь.

На скользком месте я едва удержался из-за связанных рук. Один из служилых подхватил за плечо.

Потом снова пошли узкие проходы. Наконец старший караульный остановился возле тяжелой двери.

— Развяжи.

С меня сняли ремень. Я осторожно вывел левую руку вперед и прижал к животу. Предплечье заметно распухло. Пальцы двигались, хотя при повороте кисти боль усиливалась.

Стражник открыл дверь и втолкнул внутрь.

У стены стояла лавка. Сверху было небольшое отверстие, откуда немного освещало тесное помещение. На устройство местного поруба мне сейчас было плевать.

Стражник захлопнул дверь и задвинул снаружи засов. После всего произошедшего непривычно было остаться одному.

Я сел на лавку и устроил поврежденную руку на коленях. Правой осторожно ощупал предплечье, потом проверил кисть. Явной деформации не было, чувствительность сохранялась.

Почти сразу я снова подумал об Иване Ивановиче.

Посох задел его вскользь. Царевич удержался на ногах. Все это выглядело обнадеживающе, хотя травма головы настораживает.

После удара лекарь обработал неглубокий порез составом, от которого кожа сильно покраснела. Пока он еще занимался виском, помощник уже приготовил питье. Иван Иванович сделал несколько глотков, поморщился и сразу попросил воды.

Так, вроде ничего не упустил. Что в итоге? Спас царевича и его жену. Из минусов то, что меня могут казнить — с них станется.

Итак, что получается? По школьной версии все выглядело просто: Иван Грозный ударил сына, после чего царевич умер. Сегодня свидетели действительно видели посох и кровь. Если через несколько дней Иван Иванович тяжело заболеет, мало кому придет в голову искать другую причину.

Да не, не может быть, я спас и точка. Иначе зачем все это?

Глава 5

Когда шаги за дверью стихли, я еще немного посидел на лавке, придерживая левую руку правой. Пока меня вели сюда, заниматься ею было некогда. Рядом все время находился Бельский или караул, во дворе пробирал холод, а я ждал, что в любой момент меня развернут обратно к Ивану Васильевичу.

Теперь вокруг были деревянные стены и слабый свет сверху. Времени внезапно оказалось много.

Я осторожно уложил предплечье на колени и начал с самого простого. Согнул пальцы, потом разогнул. Большой слушался хуже остальных, в указательном покалывало сильнее, однако двигались все. Ногтем правой руки провел по ладони и тыльной стороне кисти, проверяя чувствительность. Явного онемения не было.

Кисть оставалась теплой. Я надавил на ноготь указательного пальца и отпустил, когда тот посветлел. Цвет вернулся быстро. С кровотоком, похоже, все было терпимо.

Дальше пришлось заняться местом удара.

Рука распухла заметно сильнее, чем в царских покоях. На наружной стороне предплечья наливался большой багровый кровоподтек. Ближе к локтю кожу слегка содрало. Скорее всего, при ударе складки покрова сдвинулись и грубая ткань протащила по коже. Ссадина уже подсыхала.

Я начал осторожно прощупывать кости от запястья вверх. После прямого удара посохом можно отделаться ушибом, а можно получить перелом, который первое время выглядит совсем скромно.

По наружной стороне боль усиливалась. На самом плотном участке отека я надавил чуть сильнее, и сразу согнулся над рукой.

Пришлось несколько секунд посидеть спокойно.

— Молодец, Арс, — пробормотал я. — Еще раз туда ткни. Для надежности.

Сказал я громче, чем собирался, благо караульный снаружи никак не отреагировал.

Я продолжил чуть осторожнее. Явной ступеньки на кости или смещения не нашел. Локоть сгибался примерно до прямого угла, дальше боль резко усиливалась. Кистью пользоваться получалось.

В целом, вполне терпимый результат. Правда, диагноз «вполне терпимо» в медицине заканчивается разговором о том, что надо сделать снимок.

В прежней жизни я отправил бы такого пациента на рентген. С лошадью тоже искал бы повреждение выше и ниже места удара, затем обеспечил покой. Здесь до рентгена еще несколько веков, а из обезболивания у меня только мат, и то не помогает.

Закрытый перелом я не мог исключить. Значит, руку придется беречь и следить, чтобы своей самодеятельностью не сделать хуже.

Особенно беспокоил отек. После удара мне долго держали руки связанными за спиной, ремень пережимал запястья. Потом пришлось идти по холоду. Если сейчас туго перемотать предплечье, через час можно получить такую компрессию, что посох покажется мелкой неприятностью.

Мне нужна простая поддержка.

Я осмотрел лавку. Сделали ее грубо, один край уже расщепился. Правой рукой раскачал длинную плоскую щепу и отломил. Острый край пришлось обмотать тканью.

Ткань я добыл из нижней рубахи. Одной рукой долго возился со швом, пока не нашел место, где разошлись нитки. Первую полосу оторвал сравнительно легко. Со второй пришлось повозиться, в какой-то момент ткань выскользнула из пальцев.

Я выругался.

Работать одной рукой не удобно. Пришлось зажимать край рубахи зубами, а планку удерживать коленями. В клинике

Планку приложил вдоль предплечья как опору, подложив сложенную ткань. Слишком жестко фиксировать руку при таком отеке не хотелось. Одной полосой закрепил ближе к кисти, другую повязал выше места удара. Потом сразу проверил пальцы. Повязка держала и нигде заметно не давила.

Из оставшейся ткани сделал петлю через шею и уложил туда предплечье. С первого раза вышло плохо: кисть оказалась слишком низко, и руку начало тянуть. Я перевязал петлю короче.

Теперь можно было расслабить плечо.

Я посидел несколько минут, проверяя руку. Пальцы оставались теплыми и двигались нормально. Отек никуда не делся, зато при движении корпуса предплечье больше не болталось. Все это конечно мертвому припарка, но хоть что-то.

Ссадину хотелось промыть, однако воды мне не дали. Если принесут воду, сначала надо будет понять, насколько она вообще чистая.

В помещении было прохладно. Когда после недавней беготни тело остыло, стало заметно хуже. Я застегнул одежду плотнее и устроил поврежденную руку на груди.

Постепенно я привык к боли. Она оставалась сильной, зато теперь было понятно, какие движения ее усиливают.

Я попробовал подняться, помогая себе только правой рукой, и сразу понял еще одну неприятную вещь. Движения, о которых раньше даже не задумывался, теперь требовали осторожности. С одеждой уже возникнут проблемы. Верхом с такой рукой тоже далеко не уедешь.

Сухой до сих пор здорово выручал меня своей силой и привычками тела. Возле царской двери они сработали, помогли. Теперь одна рука висела у меня на груди, и возможности прежнего Арсения сразу сократились.

Когда с рукой стало понятно, я устроился на лавке и попробовал восстановить последние часы по порядку. Я привык разбирать неприятные случаи еще в прежней жизни.

В небольшой клинике иногда можно часами заниматься одним пациентом. А на крупном хозяйстве все иначе. Заболела одна корова — разбираешься с ней. Когда одинаковые симптомы появляются сразу у многих, приходится искать общую причину.

Несколько лет назад почти одновременно начали сдавать телята в отделении молодняка.

Сначала один отказался от корма. К вечеру плохо стало еще одному. На следующий день заболевших оказалось уже несколько, а через сутки заведующий требовал готовить изолятор. Директор звонил мне каждые пару часов и спрашивал, сколько антибиотика заказывать. Глупость какая, у меня все есть же.

Инфекция выглядела вполне разумной версией. Я ее не отбрасывал. Осматривал телят и требовал разделить группы. Только одна деталь не укладывалась.

В дальнем загоне никто не заболел. Возраст тот же, корпус общий. Персонал весь день ходит между секциями. Если зараза уже добралась до соседних групп, почему именно этих телят обошла?

Я сел с зоотехником и стал выяснять, чем кормили каждую группу. Оказалось, в дальнем загоне из-за задержки перевода еще расходовали остатки прежней смеси. Остальным уже открыли новую партию.

После этого пришлось идти на склад. Там сначала уверяли, что с кормом все в порядке и поставщик прежний. Я попросил показать мешки и накладные. К вечеру выяснилось, что при разгрузке перепутали часть товара. Несколько поддонов пришли из другой партии, а кладовщик раздал их вместе с основными.

После смены корма новые случаи почти прекратились. Больных телят, конечно, пришлось лечить.

Молодой врач потом спросил, как я догадался полезть на склад. Никакой особой догадки там не было. Когда одинаково заболевают многие животные, ищешь то, что у них общее. Здоровая группа в таких случаях тоже много о чем говорит.

Сейчас вместо телят у меня был Иван Иванович.

Тьфу, опять в голову эти ветеринарские аналогии лезут.

Посох прошел вскользь по лицу царевича. Иван Иванович удержался на ногах и разговаривал связно. Потом лекарь обработал рассечение возле виска сероватым средством, после чего кожа покраснела сильнее.

Пока старший еще занимался раной, помощник уже приготовил питье. Царевич сделал несколько глотков и попросил воды.

На этом факты заканчивались.

Что находилось в чаше, я понятия не имел. Возможно, обычное придворное средство после испуга. Могло быть что-нибудь горькое на вине. Раздражение возле раны тоже само по себе ничего не доказывало: местные лекари вполне могли считать жжение полезным.

С ударом по голове все было сложнее. В нормальной ситуации я первым делом собрал бы недостающие сведения.

Я усмехнулся.

За несколько часов успел попасть в чужое тело, получить посохом от Ивана Грозного и угодить в поруб. Самое время вдобавок объявить лекарей отравителями.

С этим я решил повременить.

Я повернулся к двери. Толстые доски, за ними караул. До царевича отсюда, наверное, было всего несколько сотен шагов, однако пройти их сейчас невозможно.

Через некоторое время я снова подумал о Бельском. Спокойный, собранный Богдан Яковлевич слишком хорошо знал человека, чье тело мне досталось. В царских покоях он несколько раз внимательно смотрел на меня, и теперь причина казалась очевидной: сравнивал нынешнего Сухого с прежним.

Каким был Арсений?

Я прикрыл глаза и попробовал осторожно потянуться за его памятью. С именами иногда уже получалось. С дорогами тоже. Если давил сильнее, начинал болеть висок, поэтому торопиться не стал.

Я сосредоточился на Бельском и его голосе. Вспомнилось низкое помещение.

У стены сидел человек со связанными за спиной руками. Волосы закрывали лицо, рубаха на плече была разорвана. Возле ног на грязном полу темнела кровь.

Сухой стоял перед ним. На носке сапога тоже засохла кровь. Сейчас этот сапог был на моей ноге.

Человек у стены тяжело дышал. Справа находился Бельский.

— Сухой делает, Сухой не спрашивает, — сказал Богдан Яковлевич.

Буднично, как давно понятное правило службы. Я открыл глаза и посмотрел на свои сапоги.

Что ты там делал, Арсений? Держал человека, пока его били? Может, бил сам?

Я попытался вернуться к тому эпизоду. Прежний Арсений протягивал руку к связанному, тот дернулся. Бельский что-то сказал.

Голова не просто разболелась, она закружилась.

Я прекратил.

Увиденного хватало, чтобы понять главное: Бельский поручал Сухому черные дела. Что именно там происходило, я пока не знал.

Фраза Богдана Яковлевича наверняка звучала не впервые.

«Сухой делает, Сухой не спрашивает».

Теперь его спокойствие после моего задержания воспринималось иначе. Бельский прекрасно знал, как его человек ведет себя после приказа. Знал привычки Сухого и наверняка представлял, что тот никогда не позволит себе при государе.

Сегодня этот человек внезапно повел себя не так, как должен был. Богдан Яковлевич наверняка уже задавал себе вопросы.

Я поправил перевязь и попробовал устроиться удобнее. Почти сразу вспомнился совсем другой эпизод.

Гнедая молодая кобыла мотнула головой, натянув повод. Во дворе было холодно, из ноздрей шел пар. Кто-то хлопнул

Мужчина выругался и поднял плеть. Сухой перехватил его руку.

— Не тронь. Загубишь дурью.

Он сказал это спокойно, даже безэмоционально.

Служилый пробормотал что-то сердитое, правда плеть опустил. Сухой забрал повод и встал возле головы кобылы. Потом положил ладонь ей на шею и подождал. Он несколько раз давал повод слабее, позволяя лошади осмотреть двор. Потом повел ее к воротам по широкой дуге.

Кобыла пошла.

Я открыл глаза.

Получалось занятно. На одном воспоминании у Сухого кровь на сапоге. В другом он останавливает человека, собирающегося ударить испуганную лошадь. Это что, он животных больше любит, чем людей? А он мне нравится.

Дальше вспомнились уже совсем обычные вещи. Прежний Арсений ослаблял подпругу после дороги и поднимал копыто мерину, вычищая грязь. Серого коня еще раз просил провести по двору, потому что тот переднюю ногу ставил осторожно.

После дальней езды Сухой некоторое время шел рядом с лошадью пешком, прежде чем передать ее конюшему.

Я понимал эти действия. Сам делал похожее сотни раз, хотя причины формулировал иначе.

Ветеринаром Сухой, конечно, не был. Он ничего не знал о сухожилиях так, как знал я. Причин хромоты тоже не раскладывал по диагнозам. Зато много ездил верхом и обращал внимание на состояние коней.

Почему именно — пока неизвестно. Возможно, хороший конь стоил для него слишком дорого, чтобы дурным уходом не портить животное. Может, просто привык смотреть внимательнее остальных.

Торопиться с выводами о прежнем Арсении было рано. Мне достались два коротких эпизода, и ни одного я не понимал полностью.

Я знал причины колик и заражения ран. Разбирался в кормлении гораздо глубже прежнего Арсения. Сухой умел увидеть хромую ногу и хорошо обращаться с лошадью.

Разница огромная. Первым перемены в Сухом заметит Бельский. От этой мысли стало неуютно. Богдан Яковлевич наверняка ездил с ним и видел, как тот держится с людьми. Возможно, слышал одни и те же его ответы годами.

А за сегодняшний вечер я уже показал достаточно странностей.

Довольно долго снаружи было тихо.

Потом за дверью заговорили сразу несколько человек. Один спросил про смену, другой ответил. Звякнуло железо, по коридору прошли сапоги. Караульный дважды повторил сменщику приказ: Сухого держать отдельно и разговоров с ним не заводить.

Новый голос показался знакомым. Через несколько секунд человек за дверью выругался на сквозняк, и я вспомнил имя.

Матвей. Следом пришли короткие эпизоды совместных выездов. Потом вспомнилась ругань из-за седла, которое Сухой однажды взял без спроса. Матвей давно знал прежнего Арсения.

Караульные поговорили еще немного, после чего прежняя смена ушла. Минут через десять снаружи отодвинули засов. Матвей вошел с деревянной миской и кувшином. Под мышкой держал кусок хлеба.

Я узнал его. Он посмотрел на перевязанную руку, потом на меня и прикрыл дверь.

— Ну, Арсений, хорошо ты нынче службу справил.

Злость в голосе еще оставалась, однако с посторонним заключенным так явно не разговаривают.

Я осторожно поднялся. Матвей поставил еду на лавку.

— Государь руку так?

— Посохом.

— Знаю уже.

Я взял хлеб правой рукой. Есть хотелось сильно.

— Тебя сюда поставили?

— Сменился.

— По приказу Бельского?

— А по чьему еще.

Матвей садиться не стал. Держался возле двери и время от времени прислушивался к коридору. Приказ Богдана Яковлевича он помнил.

Я отломил хлеб.

— Что мне велено?

— Сидеть и молчать. Кто придет — только по слову Богдана Яковлевича.

— Вновь спрашивать будут?

— Не говорил он.

Я внимательнее посмотрел на Матвея.

Сухой ему доверял. Вспомнилась грязная дорога после похода. Один из двух коней захромал, Матвей ругался из-за оставшегося пути. Сухой потом шел рядом с лошадью пешком, а повод отдал ему. Кажется, я понял почему я-Сухой попал в охрану Елены.

— Матвей.

Он нахмурился.

— Чего?

— Ты меня к Бельскому привел?

Матвей помолчал.

— Чего вспоминать вздумал?

— Голова после всего дурная. Кусками помню.

Ему такое объяснение явно не понравилось.

— Я слово сказал. Давно. Мы тогда больше при конях вертелись. Ты ездил хорошо и молчал где надо. Богдану такие нужны были. Потом он сам тебя к себе взял. Не помнишь?

Вот откуда все начиналось. Сухой пришел к Бельскому не сразу, сначала кони и выезды. Потом служба стала ближе к Богдану Яковлевичу. Матвей когда-то за него поручился. Теперь, если Сухой свихнулся, Бельский вполне мог спросить с человека, который его рекомендовал.

— Потому и злишься? — спросил я.

Матвей резко посмотрел.

— Я тебе тогда добро сделал. Думал, человек ты надежный. А нынче государевой руки коснулся, меня… Богдан спросит, с чего ты такой стал, мне что говорить?

— Правду.

— Какую?

Я промолчал. Матвей криво усмехнулся.

— То-то.

Теперь причина его визита стала понятнее. Он хотел разобраться, что случилось со старым товарищем и во что сам когда-то влез, поручившись за него.

Я съел несколько ложек каши.

— Царевич как?

Матвей сразу повернулся к двери.

— Ты приказ слышал?

— Слышал.

— Так чего спрашиваешь?

— Потому что видел, как его ударили.

— И что теперь?

Он говорил уже тише. Снаружи прошел караульный. Матвей дождался, пока тот удалится.

— Тебе, Арсений, сейчас о своей шее думать надо.

— Думаю. И все равно спрашиваю.

Матвей выругался себе под нос.

— Худо ему.

Я перестал есть.

— Что именно?

— Воды просит часто. Животом мается. Мутит.

Этого я еще не знал.

— Когда началось?

Матвей раздраженно развел руками.

— Я при нем не стоял. От Игната слышал, тот у покоев сейчас. После того как вас разогнали, царевичу хуже сделалось.

— После питья?

— Откуда мне время знать?

Получить точную последовательность не получилось. Для диагноза такой пересказ годился плохо. Сами симптомы все равно настораживали.

— Его рвало?

Матвей выругался. Начал говорить, что Сухому надо о себе думать, а не о царевиче.

— Передай Бельскому одну вещь.

Матвей сразу помрачнел.

— Нет.

— Ты еще не слышал.

— А мне и не надо. Государь велел с тобой слов не иметь, а я уже здесь дольше стою, чем следует. Богдан узнает, что я еще и советы твои понес, оба крайними будем.

— Я лекарям не указываю. Скажи только про чашу.

— Про какую еще чашу?

— Царевич выпил после осмотра. Пока лекарь раной занимался, питье уже приготовили. Потом Иван Иванович сразу воды попросил. Если сейчас хуже, пусть хотя бы того же

Матвей тяжело посмотрел на меня.

— Ты конями занимался, Арсений.

— Занимался.

— Вот и оставь царевичей лекарям.

Я едва не ответил, что с животным после неизвестного средства поступил бы точно так же: наблюдал и не повторял дозу вслепую. Пришлось промолчать. Матвей слишком хорошо знал прежнего Сухого.

— Передай Богдану. Решит он.

— А когда спросит, откуда я это взял?

— Скажешь, от меня.

— И он спросит, чего я с тобой разговаривал.

Тут возразить было нечего. Матвей взялся за дверь, потом остановился.

— Я тебе и так лишнего сказал. Сам тебя когда-то к Богдану притащил, потому и пришел. Еще раз меня за собой потянешь — отрекусь, понял?

— Понял.

Он приоткрыл дверь и прислушался к коридору.

— Матвей.

Тот недовольно обернулся.

— Что еще?

— Если ему хуже станет, скажи мне.

— Совсем разум потерял?

— Скажи.

Матвей сжал губы и вышел.

Снаружи задвинули засов.

От автора: Не забывайте кормить музу автора, нажимая на такой значок: ❤

И да, количество «сердечек» влияет на появление внеочередной проды и вероятность расширения трилогии на большее количество томов)))

Глава 6

Ноябрь 1581 года

Я поправлял край повязки на левой руке, когда снаружи послышались шаги. Следом прошел еще кто-то, по легкой поступи и звону посуды я решил, что служанка, а затем знакомый женский голос потребовал Матвея.

— Открой малость. Я к Сухому.

— Аксинья Лукьяновна, ступай обратно. К нему никого не велено.

— Вижу, служба тебе разуму не прибавила. Я ведь не в пляс его звать пришла.

— Мне Богдан Яковлевич велел не пущать никого.

— Воду тоже нельзя?

Матвей что-то буркнул, и я невольно улыбнулся. Женщину за дверью Сухой знал хорошо. Я «вспомнил» двор с лошадьми у коновязи и ее поставленный голос, которым она могла погнать девку за бельем или заставить служилого не мешаться под ногами.

Аксинья Лукьяновна. Заодно вспомнилась еще одна занятная мелочь: Матвей рядом с ней почему-то всегда становился мямлей. То седло сам подаст, хотя рядом конюший, то за водой вызовется, то в разговор влезет, когда его никто не спрашивал.

За дверью это подтвердилось.

— Давай сюда, — проворчал Матвей. — Я сам передам.

— Еще чего. Полотно уронишь, станет грязным, потом скажешь, так и было.

— Не уроню.

— Сперва руки покажи.

Снаружи засмеялась девушка, пришедшая с Аксиньей. Матвей велел ей молчать, сдвинул засов и приоткрыл дверь. Сам же загородил проход плечом.

За ним стояла Аксинья.

Ух ты! Теперь ясно почему Сухой ее запомнил. Лет тридцать, высокая, крепкая, с густыми каштановыми волосами, которые она собрала под темным платком. Несколько прядей выбились у виска. Кожа светлая, брови темные, а совсем рядом с верхней губой — маленькая родинка, на которой невольно задерживался взгляд. Я поймал какое-то знакомое ощущение. Сухой смотрел туда же не раз.

Пришлось перевести глаза на Матвея. Тот расправил кафтан и чуть приосанился, красуется.

Ага. Значит, родинка не одному Арсению нравилась.

Аксинья заметила мой взгляд.

— Живой, стало быть.

— Пока да.

— И не скажешь, что ума прибавилось.

Говорила она грубовато и с насмешкой. Видать, давно знакомы. Матвей повернулся к ней:

— Давай вещи. И все. Государев приказ я ради вашей болтовни ломать не стану.

О, ревнует? Я сдержал ухмылку.

Она передала ему небольшой кувшин, хлеб и свернутое полотно. Девушка за ее спиной держала второй узелок и старалась заглянуть через Матвеево плечо. Аксинья велела ей отойти подальше.

— Воды теплой принесла, — сказала она мне. — Полотно чистое. Государыня велела руку обмыть. — Чуть тише она добавила, — А хлеб мой, у нее про хлеб речи не было.

Какая забота, однако. Матвей по одному передал вещи. Он мне не позволил близко подойти: выставил ладонь и дождался, пока я отступлю на шаг, прежде чем положить сверток на край лавки.

— Вот так и стой.

— Я уже понял, что дружба наша переживает тяжелые времена.

— А неча друзей подводить…

Аксинья перевела взгляд с него на меня и увидела перевязь.

— Это кто тебе устроил?

— Сам.

Она подошла чуть ближе к двери.

— Покажи.

Я приподнял предплечье. Аксинья внимательно осмотрела повязку, потом мои пальцы.

— Крепко стянул?

— В меру. Если пережать, будет хуже.

— Откуда знаешь?

Уж слишком быстро она спросила. Матвей тоже посмотрел на меня. Эх, Арс, стоит следить за языком.

— У коней ноги видел. И разбитые, и распухшие.

Аксинья пожала плечом и фыркнула.

— Ну да, коней ты и прежде больше людей любил.

Не понял. Это уже ревность, но с ее стороны? Как тут сложно, однако. Только любовных треугольников мне тут не хватало, хотя девушка была в моем вкусе.

— Кони не задают вопросы, оттого и нравятся мне.

— Потому что говорить не умеют.

Матвей кашлянул, напоминая о себе и царском приказе.

— Все. Передали — ступайте.

Аксинья собиралась повернуться, потом взглянула на мою руку еще раз.

— Елена Ивановна спрашивала, сильно тебя государь задел.

— Рука цела. Пальцы двигаются.

— Так и передать?

— Скажи, что переживу.

Она помолчала.

— Хорошо бы и ей эту ночь спокойно пережить.

Я насторожился.

— Что с ней?

Матвей недовольно выдохнул:

— Арсений…

Аксинья тоже посмотрела на него, после чего ответила сама:

— Захворала. Живот тянет. То отпустит, то опять прихватит. Девки вокруг нее бегают, бабку-повитуху зовут.

Я подошел ближе на полшага, Матвей сразу положил руку на дверь, и пришлось остановиться.

— Кровь была?

Аксинья нахмурилась.

— Какая еще кровь?

— У Елены.

— Нет.

— А ребенка чувствует?

Она смотрела на меня сердито. Во странная. Сама же начала про Елену говорит, а теперь сердится. Или провоцировала?

— Ты чего это спрашиваешь?

— Так чувствует или нет?

— Говорила, шевелится.

Можно выдыхать.

— А боль усиливается?

— Я ей в живот не залезала. — Аксинья начинала злиться, но при этом стояла и отвечала, будто она обязана была это делать. — Жалуется временами. Потом отпускает.

— Много ходит?

— А тебе с чего такая забота о бабьих делах?

Спрашивала она по делу. Я посмотрел на Матвея. Тот внимательно слушал, и по его лицу ясно, что еще несколько странных вопросов и Бельский узнает об этом. С другой сторон, я же должен

— Бабьих дел я не знаю, — сказал я. — Со скотиной видел похожее. После удара жеребую кобылу по двору гонять никто не станет. Со стельной коровой то же самое.

Аксинья прищурилась.

— Елену рядом с коровой поставил?

— Я про живот, Аксинья. Если тянет, пусть лежит и греется. Воду давайте, следите за кровью. Если боль станет сильнее или ребенок долго совсем не даст о себе знать — зовите повитух.

— Сам, стало быть, не полезешь?

— Куда? Я людей не лечу.

Матвей отвел глаза, скрывая то ли усмешку. Аксинья продолжала смотреть на меня. Родинка у губы делала ее лицо заметнее, особенно сейчас, когда она поджала губы и пыталась решить, что делать со сведениями Сухого.

— Раньше от тебя таких речей не было.

— Так раньше государь меня посохом не бил, — я хмыкнул.

— И что? От того в бабки произведен?

— Нет. Просто знаю, что беременной после удара покой полезнее беготни.

Она медленно провела пальцем по краю платка и повернулась к Матвею.

— Слышал?

— Я все слышал. Уже жалею.

— А я передам.

Матвей сразу помрачнел.

— Меня в ваши женские дела не впутывай.

— Тебя туда никто и не зовет.

Он покосился на нее, и я опять заметил «плотнический» взгляд. Матвей мог сколько угодно ворчать, но не спешил прогонять Аксинью.

Самое неприятное — мне тоже хотелось, чтобы она еще постояла. Вот только я пока не понимал, кому именно она нравилась сильнее: мне или человеку, чье тело я носил. Глупость какая, меня могут казнить, а я не головой думаю, а другим местом.

Аксинья забрала у девушки пустую корзинку и уже отошла от двери, когда вспомнила еще что-то.

— Раз уж ты в лекари подался, то знай, что царевичу хуже стало. Лежит и все спрашивает, что с ним.

Матвей сразу оборвал:

— Хватит.

Аксинья и сама поняла, что сказала лишнее. Она посмотрела на меня, потом на караульного и ушла вместе с девушкой. Матвей дождался, пока их шаги стихнут, закрыл дверь и вернул засов на место.

Я остался у лавки с теплой водой и чистым полотном. Да, попал…

Почти час я сидел не притронувшись ни к чему, переваривал сведения.

Я отвлекся на голоса. Аксинья вернулась. Она заговорила с Матвеем, и судя по его ответу, второй раз он не собирается уступать.

— Нет, Аксинья Лукьяновна. Ступай обратно. В прошлый раз я и так лишнего дозволил.

— Я от Елены Ивановны.

— Аксинья… Сухого велено держать одного и речей с ним не иметь.

— Мне спросить надо.

— Через меня спрашивай.

Она что-то ответила, я не разобрал. Матвей снова отказал, чуть менее уверенно. Потом Аксинья заговорила совсем иначе. Голос стал мягче, спокойнее, без привычной колкости. Вот вертихвостка, охмуряет бедолагу, а тот и плывет.

— Матвей, ну сам подумай. Я тебе беды хочу? Два слова скажу при тебе и уйду. Елена Ивановна сама велела. Коли после спросят, я скажу, что сама настояла.

Матвей долго молчал. И мне почему-то стало любопытно, как близко она к нему сейчас стоит. Через несколько секунд я разозлился на себя. Царевичу, возможно, становилось хуже, я сидел под замком, а мозг заняться глупостями.

Прекрасно, Арс. Только ревности мне тут не хватало. Причем оставался вопрос, чьей именно. Матвей наконец сдвинул засов и приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы я видел половину его лица и Аксинью за плечом.

— Быстро, — сказал он. — Я слышу каждое слово.

Аксинья тут же вернулась к обычному тону:

— Слушай, это полезно.

Матвей посмотрел на нее с обидой. Я едва удержался от усмешки. Значит, мягкий голос предназначался для служебной необходимости. Аксинья встретилась со мной глазами. Каштановые волосы опять выбились у виска, родинка вновь притянула внимание. Я заставил себя смотреть выше.

— Елена Ивановна велела узнать, что ты скажешь про царевича.

Даже так? Интересный заход. Это я так в ее глазах возвысился?

Матвей кашлянул возле двери, напоминая, что время идет.

Аксинья продолжила:

— Девки там теперь про тебя всякое несут. Одна сказала, Господь тебя вразумил. Другая, что поставил в тот час сохранить Елену Ивановну и царевича.

Я поморщился. Только бы эти слухи не разлетелись по двору.

— Только этого мне и не хватало.

— Чего?

— Чтобы меня святым сделали.

Она хмыкнула.

— Плохой из тебя святой. — Аксинья чуть смягчилась, потом снова стала серьезной. — Елена Ивановна такого не говорит. Только сама видела, что ты за нее полез, потом мужа ее прикрыл. Считает, что раз Господь допустил тебе там оказаться, спросить твоего слова можно.

Вот как так получается, что вроде думаешь, что все плохо, а оказывается, что может быть еще хуже. При Иване Васильевиче подобная известность могла выйти боком.

— Что с царевичем?

Аксинья ответила:

— Людей узнает, говорит нормально. Рвало. Воды просит. Живот схватывает. И во рту с горлом жжет.

Я нахмурился. Рвота после удара по голове меня тревожила и раньше. Жажда тоже сама по себе мало что доказывала. А жжение во рту…

— А жжет после питья?

— Елене сказал, что так, да.

— Сразу начало или позже?

— Не знаю. Она спрашивала, отчего он воду просит, он и ответил.

— Живот до питья болел?

Аксинья раздраженно повела плечом.

— Арсений, я ему живот не смотрела. Что знала, то сказала.

Логично. Аксинья не лекарский журнал и не дежурная медсестра. С нее хватало и того, что принесла сведения.

— А еще того же состава давали?

— Пока нет, насколько знаю.

— Тогда передай Елене: если принесут, пусть муж второй раз не пьет, пока лекарь не скажет, что там.

Аксинья подняла брови.

— Думаешь, от него худо?

— Думаю, что рвота бывает после такого удара. Жажда тоже бывает по разным причинам. А вот если после питья жжет рот и сводит живот, я бы задумался, да человека не поил бы непонятными вещами.

Матвей посмотрел на меня.

— Ты теперь людей лечишь?

Я развел правой рукой. Да, прокол. Видать, Сухой выполнил годовую норму общения за последние два часа.

— Докатился. Ветеринар лечит людей.

Оба уставились на меня. Я это вслух сказал?

— Хм… такое дело, — поправился я. — Скотину если после лекарства рвет и брюхо крутит, второй ковш не наливают.

Матвей медленно покачал головой.

— Что-то еще передать?

— Если чашу после первого питья не вымыли, пусть оставят.

— Зачем?

— Хочу увидеть, что на дне осталось.

— Ты по донышку узнаешь лекарство?

— Нет. Может, вообще ничего не узнаю. Вот только если все выбросят, тогда точно ничего не узнаю.

Она задумчиво повела головой. Кажется, Сухой совсем не похож на сухого.

— Ладно.

— И сосуд, откуда наливали, хорошо бы тоже не трогать.

— Еще что-нибудь? Может, лекарскую палату тебе сюда принести?

— В дверь не поместиться, — огрызнулся я.

Аксинья фыркнула. Матвей посмотрел на меня с явным раздражением:

— Весело тебе?

— Ага, особенно руке.

Аксинья задержалась у двери.

— Чудной ты нынче, Арсений.

— Это все посох.

— Ага, это посох тебе язык развязал?

— Посох… поруб… Когда думаешь, оставят ли голову на плечах, язык сам развязывается.

Она покосилась на Матвея, потом снова на меня. Аксинья хорошо знала прежнего Сухого и сейчас пыталась примерить мои слова к человеку, которого помнила. Я не стал придумывать длинную историю.

— Конями я занимался?

— Занимался.

— Раны видел?

— Видел.

— Живот у них крутило?

— И не раз.

— Ну так чего тебе еще надо…

Аксинья устало качнула головой.

— Дурной.

— Есть немного.

Аксинья уже собиралась уходить, когда я позвал ее.

— Скажи Елене еще одно. Про мои догадки лучше никому не говорить. Чашу пусть отложат.

Аксинья посмотрела на меня еще несколько секунд.

— Передам как сказал.

Матвей взялся прикрыть дверь. Перед тем как щель исчезла, я снова увидел маленькую родинку возле губы Аксиньи. Она поймала мой взгляд и неожиданно чуть улыбнулась.

Матвей это заметил. С этим тоже придется разбираться потом, если вообще переживу нынешний день. Матвей закрыл дверь и вернул засов. Он проводил Аксинью, потом вернулся на место.

Я сел на лавку. Все зависело от того, успеет ли Аксинья передать мои слова раньше возможных отравителей. Эту версию я не мог исключать.

После ухода Аксиньи я успел промыть руку и поправить перевязь. У поруба опять появились люди. Матвей заговорил почтительнее, и через несколько слов я разобрал:

— Государь царевич…

Я поднялся с лавки. Что-то я популярный нынче. Матвей заглянул внутрь, велел мне отойти к стене и шире открыл дверь. Рядом с ним стоял человек Бельского, знакомый по царским покоям. За ним появился Иван Иванович.

Шел сам, не похож на того, каким описывала его Аксинья. Правда двигался он медленнее, губы пересохли, под глазами легли тени. Сделав пару шагов, он прижал ладонь к животу, переждал и только потом выпрямился.

Глаза оставались ясными, это успокаивало.

— Сухой.

Я поклонился насколько позволяла рука. Царевич осмотрел лавку, кувшин и мою перевязь.

— Устроился.

— Насколько дали.

Матвей остался у двери. Человек Бельского встал рядом с ним. Иван Иванович подошел ближе.

— Елена сказала, ты расспрашивал ее про живот.

— Было.

— Аксинья передала, что ты велел мне больше того питья не брать.

— Просил, да.

— С каких пор ты лекарским людям указываешь?

Я ждал вопроса про чашу или рану, а Ивану важнее было понять, что произошло с самим Сухим.

— Никому я не указываю. Да и лекарем не стал.

— Тогда откуда забота? Я тебя помню. Богдан однажды привез человека после расспроса, ты его держал. У того лицо в крови было, и тебя это мало тревожило. А тут смотри ж…

Сухой помнил ту комнату.

— Я… много чего делал по приказу Богдана Яковлевича.

— Делал и молчал. Нынче жену мою бережешь. Меня защитил. И от питья отговариваешь…

— С конями давно я возился.

Я осекся. Вот ведь глупая ветеринарская привычка сравнивать все с ивотными. Тут не тот век, Арс.

Иван прищурился.

— Я тебе теперь конь?

— Нет.

Матвей у двери кашлянул в кулак. У Ивана дрогнул уголок рта.

— Разговорился ты, Сухой.

— День такой. Необычный.

А что еще говорить? Не приученный я с Рюриковичами общаться.

Он посмотрел на мою руку.

— Ладно. Что скажешь, сторониться мне лекарей этих?

Я решил все же расспросить царевича. А что он мне сделает? Ме терять нечего, а я хотя бы буду знать, что все не зря.

— Сознание теряли?

— Нет.

— Сразу мутило?

— Нет.

— В глазах двоилось?

— Тоже нет.

Человек Бельского недовольно спросил:

— К чему ведешь?

— Удар по голове всегда опасен. Только большую часть посоха приняла моя рука, да покров. После удара Иван Иванович стоял, говорил и живот у него тогда не болел.

Царевич снова прижал ладонь к боку.

— А сейчас болит.

— Когда это началось?

— После питья. Сначала горечь была, потом во рту жечь начало. Живот позже прихватило, уже у Елены вырвало.

Это совпадало со словами Аксиньи.

— Такое питье раньше принимали?

— Не припомню.

— А прежде чем вас пользуют?

Иван посмотрел озадаченно.

— Тебе зачем?

— Хочу понять.

Он помолчал, прошел вдоль стены и на обратном пути потер голень.

— Нога болит?

— Давно. Ломит.

Иван несколько секунд смотрел на меня.

— Есть у меня хворь. Давно.

— Какая?

Он покосился на свидетелей и нехотя ответил:

— Френчь.

Я не понял это слово.

— Что?

— Французская хворь. Лекарские люди давно пользуют.

А, сифилис, что ли? Ветеринарный диплом меня не делал венерологом. Про родственные трепонемы я что-то знал по институту.

— Чем лечат?

— Живым серебром. Натирают, дымом пользуют. Прежде пить давали.

Ртуть, значит. Да, с ртутью все понятнее. Тяжелый металл оставался тяжелым металлом в любом веке.

— Десны после лечения болят?

— Бывает.

— Слюны много?

— Бывает. Лекари говорят, это от хвори.

Так тоже могло быть. Человек Бельского слушал внимательно. Иван буркнул:

— Теперь довольно?

— Про вашу френчь я ничего не скажу. Живое серебро мне понятнее. Долго им пользоваться опасно.

— Лекарские люди меру знают.

— Хорошо, если знают. Я пытаюсь понять, отчего вам худо именно сегодня. Старая хворь была раньше, живым серебром вас пользовали раньше. После удара болел висок. Живот прихватило после чаши.

Иван медленно потер бок. Он спросил, зачем я велел оставить первую чашу.

— Посмотреть, что на дне. Может, запах что-нибудь даст. Скорее всего, ничего. Выбросить все равно успеют.

— Что ты хочешь за эту заботу?

О, стадия торговли началась?

— Сейчас хочу остаться живым.

— А после?

— Дожить бы до этого «после». Тогда и подумаю.

Царевич хмыкнул.

— На Сухого похоже.

Иван устало провел пальцами по повязке.

— Все равно чудной ты стал.

До конца он мне не поверил.

— Раз уж про раны столько знаешь, глянь.

Иван повернул голову к свету. Я подошел ближе, Матвей сразу выставил ладонь.

— Тут стой. Из поруба тебя никто не выпускал.

— Света мало.

Царевич велел принести свечу. Через минуту пришла Аксинья с подсвечником. Матвей при ее появлении снова расправил плечи. Аксинья подняла свечу возле виска. Родинка у губы на миг отвлекла, потом я занялся раной.

Рассечение выглядело терпимо: длинное, неглубокое, края уже подсохли. Кожа вокруг покраснела там, где оставалась серая мазь.

— Здесь жжет?

— Да.

По цвету было бессмысленно гадать о составе.

— Сам порез терпимый. Лекарство кожу дерет. Я бы смыл чистой водой и прикрыл чистым полотном.

Он задумчиво кивнул.

— Рот покажите, — сказал я.

— Зачем?

— После питья язык и горло жгло же.

— Смотри уж, коневал…

Аксинья тихо сказала:

— С конями он всегда ладил.

Иван открыл рот. Слизистая была раздражена, десны местами красные, воспалены. Причину по этому не назовешь.

В этот момент царевича скрутило и он ухватился за косяк.

Глава 7

Матвей подхватил его под плечо. Помощник дернулся к ним.

Человек Бельского велел позвать лекаря. Пожилой мужчина появился быстро, подошел к Ивану. Я всматривался в него, но тот никак не походил на какого-то злодея. Царевича увели. Аксинья стрельнула глазками и ушла, виляя юбками.

Ладно, допустим все же, что лекарь отравитель, хотя и не похож. Не сам же он затеял такое дело? Кому это выгодно? Кто там был на очереди за престолом.

Борис Годунов? Да вроде бы нет, рано ему появляться. После смерти Ивана наследником станет Федор, муж Ирины Годуновой. Потом на престоле окажется сам Борис. В принципе, удобная цепочка.

Если Борис действительно затеял убрать царевича, то нужно больше улик.

Тьфу, в детектива я не нанимался. Я ветеринар. Могу лошадь вылечить, а мне тут царевичей и царевн подсовывают.

Я сел на лавку. С Годуновым все оставалось мутно. Выгода у него имелась, и именно это мешало. Зная будущую историю, я легко мог принять любую мелочь за доказательство.

Матвей снаружи кашлянул.

— Арсений.

— Чего?

— Аксинья передала: Елена Ивановна уснула. Живот почти отпустил. Ивану Ивановичу тоже лучше.

— Хорошо.

Он помолчал.

— И чего ты на нее все смотришь?

— Матвей, мне поутру голову с плеч могут снести, чего волнуешься?

Он поворчал и отошел.

Я устроил больную руку на груди. Со старой хворью Ивана я ничего сделать не мог. Если френчь и вправду означала сифилис, лечить ее было нечем. Можно перестать давать ему вредные лекарства. Из-за отсутствия антибиотиков надо выбирать между медленным разрушением организма сифилисом и высоким риском смертельного отравления ртутью.

Не повело все же Ивану. История странная, все вдруг перестало противоречить друг другу. Удар действительно был. Френчь тоже существовала, ртутью Ивана лечили. И высока вероятность того, что еще и травили.

Через несколько минут Матвей сообщил, что первую чашу нашли. Ее успели вымыть, в трещине на дне все же что-то осталось. Яков Михайлович забрал ее себе.

Лекарей расспрашивают.

Я лег на лавку. Спать все равно не получилось бы. Где-то за несколькими стенами лежал человек, который по известной мне истории должен был вскоре умереть.

И причин для этой смерти слишком много. Удар видели все. Старую болезнь знали лекари. Живое серебро Иван получал давно. Еще и ядом небось травят.

Я понятия не имел, что именно подсыпали царевичу. По осадку вещество не определить… До настоящей токсикологии здесь не хватало примерно всего, начиная с посуды и заканчивая лабораторией.

В двадцать первом веке я бы отправил кровь на анализ и узнал бы все. Заодно проверил бы почки, потому что после многократной рвоты и сильной жажды они начинали интересовать меня не меньше живота.

Я потёр здоровой рукой подбородок. Узнать вещество по боли в животе и жажде невозможно. Тем более Иван одновременно получил травму головы и годами терпел «лечение».

Если Иван удержит воду, шанс есть. Если рвота станет реже, ещё лучше. Если Иван начнёт путаться или одна сторона тела заметно ослабеет, придётся больше думать о голове.

Противоядия у меня не было. Промывать желудок человеку, которого уже рвёт после удара в висок, я бы не рискнул. Вызывать рвоту дополнительно тоже. Активированный уголь в кармане не завалялся.

За дверью кто-то торопливо подошёл. Матвей спросил имя, получил ответ и сразу выругался.

— Что там? — спросил я.

Он не сразу отозвался.

— Царевичу стало худо.

Я встал.

— Насколько?

— Игнат от покоев прибегал. Говорит, снова вырвало. Слаб совсем.

— Воду держит?

— Пьёт по малости. Иногда остаётся, иногда обратно идёт.

— Сознание?

— Арсений, я здесь стою. Сам его не видел.

Матвей приоткрыл дверь и остался снаружи. Я сел на край лавки, подальше от порога.

— У покоев лекарские люди сцепились, — продолжил он. — Их как раз допрашивали, когда царевичу хуже стало. Один что-то дать хочет, Яков Михайлович запрещает, всех, кто к питью прикасался, расспрашивают.

Матвей прикрыл дверь чуть сильнее, оставив щель.

— Наши всё равно на посох грешат.

Спорить с этим было трудно. Удар состоялся при свидетелях, через день все узнают, что отец ударил сына, сын слёг.

— После удара головой рвать может, — сказал я. — Так что совсем отбрасывать его нельзя.

— Вот.

Он вдруг понизил голос:

— На женской половине другое пошло. Девки опять про Божий знак говорят.

Я прикрыл глаза. Прохоодной двор какой-то. И откуда он все это знает?

— Передай им, для знамения пусть найдут кого поприличнее.

Матвей перекрестился.

— Ты бы с такими словами осторожней.

Я вздохнул. Матвей уже хотел запереть дверь, когда я спросил:

— Надеюсь, кровь царевичу пускать не собираются?

Он нахмурился.

— А надо?

— В таком состоянии могут и предложить.

— Лекари кровь пускают, когда человеку худо.

— Знаю.

— Тогда чего?

— Его рвёт, он мало пьёт и слабеет. Если сейчас ещё крови выпустить, лучше ему может и не стать.

Матвей сильнее нахмурился.

— Ты опять лекарей учишь.

— Я

Матвей провёл ладонью по бороде.

— Ты раньше с людьми так не возился.

Я сдержал смешок.

— Видать, раньше государева сына у меня на глазах не убивали.

Матвей поскрёб ногтем косяк.

— И то верно.

Матвей покачал головой и запер меня.

Я вернулся на лавку и снова принялся ждать.

Что удивительно, я сумел уснуть. Видимо, стресс взял свое, да и организм все же не железный. Снился какой-то бред, что-то про опричников, судя по общему фону. Если это были воспоминания Арсения, то теперь понятно чего он все время молчал. С таким жутким прошлым, лучше помалкивать, чтобы ненароком не сказать лишнего.

Меня разбудил звук, в коридоре опять заторопились.

Матвей спросил:

— Кто?

Ему тихо ответили. Через секунду он отодвинул засов.

— Богдан Яковлевич.

Я поднялся. Бельский вошёл один. Матвей хотел остаться у двери, только Богдан остановил его взглядом.

— Стой снаружи.

Матвей закрыл за ним. Бельский выглядел хуже, чем несколько часов назад. Кафтан сидел как надо, пояс затянут как обычно, только усталость не прячешь. Сначала осмотрел мою перевязь, потом сел на край лавки.

— Хорошо устроился, Сухой. Караульный твой друг, Аксинья ходит, государева невестка спрашивает совета, царевич сам пришёл. Полезно государю было тебя посохом отходить, видимо.

— Второй раз пробовать не хочу.

Он смотрел на меня несколько секунд. Я его понимаю. Живешь годами бок о бок с человеком и в один прекрасный день он меняется, будто подменили. Радовало, что мы сейчас не в Европе, там за подобное могли сжечь. Хотя, тут тоже могли не церемонится, голову с плеч и всего-то делов.

— Лекарей расспросили.

Значит, Бельский пришёл за этим.

— Что сказали?

— Помощник его сознался. Какой-то человек встретил его во дворе, назвал имя, дал чудодейственное снадобье от хвори царевича. Обещал излечение, даже наживился на нем, правда обещал навестить после того как царевич выздоровеет — так был уверен в своем снадобье. А помощник-то чего — метит стать лекарем, послушался. Потом выяснилось, что видел он его раньше два раза.

— Где?

— Один раз в сенях, второй во дворе среди людей.

Бельский провёл пальцем по краю пояса.

— Государь хочет закончить дело. Кто-то же должен быть виноват. Ты подходишь.

Я вскинул бровь. Не удивлен.

— Быстро.

— Иван помрёт — Фёдор к престолу ближе. Дитя Елены Ивановны ещё родиться должно. Так что не волнуйся, Государь среди федорова окружения думает заговорщиков изыскать.

Я помолчал. Не сильно отлегло, конечно.

Бельский посмотрел на мою руку.

— Теперь про царевича. Что ты ему можешь сделать?

О как. Меня в лекари назначить собрались?

— А что с ним сейчас?

— Рвало. Воду пьёт по малости. Живот режет приступами, слабость усилилась. Говорит нормально.

Я вкратце расспросил о его состоянии, чтобы понимать масштаб проблемы. Честно говоря, даже не знаю чем помочь. Вылечить не реально, отсрочить его смерть — возможно. Но для этого мне нужна свобода. А Грозный явно не намерен мне ее давать.

Я вкратце объяснил ситуацию, Бельский помрачнел.

— Значит, помочь не можешь.

— Могу попробовать удержать его от худшего. Не давать его травить, живое серебро убрать. Часто и понемногу давать воду. Если вырвет лёжа, повернуть на бок. Следить отдельно за сознанием.

— И всё?

— Пока да.

— Мало.

— Мне тоже не нравится.

Он встал, прошёл до двери и вернулся.

— Френчь его сюда относится?

— Болезнь у него старая, ломота в ногах тоже. Живым серебром его пользуют давно. Это могло ослабить организм.

— Чудно ты вещаешь, Сухой.

Да я знаю, что уже напортачил, но что делать — жить-то хочется. А еще хочется, чтобы мои с виду безрассудные поступки не были напрасными.

У Бельского дрогнул уголок губ.

— Иван Иванович считает тебя дерзким коновалом.

— Это должность. Может назначат им? А то жить охота.

— Сухой.

— Ладно, молчу.

Бельский покачал головой. Что-то пробормотал, что раньше, когда я был молчаливым, был лучше.

В проходе кто-то быстро подошёл. Матвей спросил имя и тут же впустил человека ближе.

— Богдан Яковлевич!

Бельский поднялся.

— Что?

— Царевичу опять худо. Слаб совсем. Яков Михайлович просит вас скорее. И…Государь при нём.

Бельский направился к двери и вышел. Матвей снова меня закрыл.

Я остался один. Через несколько минут люди разошлись, только вдали ещё кто-то торопливо ходил по коридору.

Если это мышьяк, положение могло стать серьёзным очень быстро. Если другой яд — тоже. Я поймал себя на попытке перебрать в голове таблицу симптомов из института и сразу прекратил. Горечь и жжение встречались при разных отравлениях. Рвота тем более. Без анализа это угадайка.

Рассветало. Я находился в полудреме, когда в проходе снова появились люди. Матвей сразу отступил.

Ко мне вошел слуга и сообщил:

— Государь велел вывести Сухого из поруба и привести к сыну. Под охраной.

Мне нацепили цепи на руки и мы вышли из поруба. После нескольких часов в тесной каменной коробке в коридоре было просторно. Люди у стен расступались, разглядывали меня и цепь. Кто-то уже знал, куда ведут Сухого, потому что один служилый перекрестился.

До царских покоев оставалось совсем немного, когда навстречу выбежал еще один человекчеловек.

Матвей и еще один конвоир остановился.

— Что ещё?

— Государь велел скорее.

Мы двинулись дальше.

Служилый держал цепь почти у самого железного кольца. На правом запястье металл натер кожу, левую руку приходилось беречь в перевязи. После нескольких часов в порубе ноги затекли, поэтому первые ступени я прошел осторожно, стараясь не споткнуться и не доставить конвою лишнего удовольствия.

В прошлый раз меня вели сюда ночью. Тогда Александровская слобода запомнилась обрывками: огонь факелов, темные переходы, тяжелые двери, чьи-то лица. Теперь занимался ноябрьский рассвет, и впервые можно было понять, куда именно я угодил.

У крыльца дыхнуло холодомд. Ночью подморозило. На вытоптанной земле затвердели края колеи, мелкие лужи покрылись тонким льдом, а посередине двора сапоги продавливали грязь. С крыш свисали мокрые сосульки длиной в палец.

Люди уже топили печи. Над деревянными кровлями поднимался дым, местами его сыростью прижимало к крышам. За высокими срубами виднелись каменные постройки государева двора, а дальше над всем хозяйством поднимались главы храмов. В потемках я представлял слободу чуть меньше. Вокруг царских покоев кормится, служит и работает целый маленький город.

Конвоир потянул цепь. Пришлось идти.

Справа тянулся ряд деревянных служб. Под тесовыми навесами мужики разбирали привезенные дрова,

Люди не сразу меня замечали. Потом один поднимал голову, шептал соседу, и уже через несколько шагов на цепь глазели все.

Старуха с корзиной остановилась возле стены и перекрестилась.

— Тот самый, — донеслось вслед.

Другой голос ответил:

— Колдун, говорят.

Возле поленницы кто-то тихо возразил:

— Какой колдун? Царевича спас.

Да уж, Арс, весело тут, однако.

За ночь двор придумал мне несколько биографий. В одной я травил государева сына, в другой спасал его по Божьему промыслу.

Матвей шел сзади и после очередного шепота буркнул:

— Не слушай.

Я и сам собирался, потому что впереди вывели лошадей.

Вот тут двор на несколько секунд перестал меня занимать.

Из широких ворот конюшенного двора конюший вывел гнедого мерина. Конь шел по подмерзшей земле, высоко ставил передние ноги и недовольно фыркал. Шерсть на груди еще хранила следы ночной влаги, под брюхом налипла солома. Следом вели серую кобылу под попоной. У нее с дыханием выходил густой пар, на ноздрях выступала влага.

Я невольно сбавил шаг. Гнедой берег левую заднюю, совсем немного. Обычный человек и не обратил бы внимания. На твердом месте конь ставил копыто нормально, а при повороте переносил чуть быстрее.

Конюший тоже заметил, остановил мерина, наклонился, провел ладонью по путу и поднял ногу.

Толковый мужик. Он расчистил копыто деревянным крючком, ощупал стрелку, потом посмотрел выше. Работал он уверенно. Я даже задержался, пока служилый опять не дернул цепь.

— Чего?

— Да конь хромает.

Он посмотрел туда.

— И что?

Матвей сзади усмехнулся:

— Вот теперь ты на себя похож.

Я промолчал.

Возле конюшен пахло сеном и навозом. Этот запах оказался первым за все время, что напомнил прежнюю жизнь чем-то нормальным. В денниках XXI века пахло почти так же, только вместо дыма от печей добавлялась химия для обработки и машинное масло.

У открытых ворот двое мальчишек тащили корзины с овсом. Один поставил свою на землю и полез ладонью внутрь. Я машинально оценил зерно. На вид чистое, сухое. Хороший корм. Рядом под навесом лежали охапки сена, и вот там один край мне уже не понравился: потемневший, слипшийся.

Если такое пролежит еще неделю в сырости, начнутся проблемы.

Хотелось подойти, растереть сено пальцами, понюхать. Вместо этого на руке висела цепь. Очень удачно сменил работу.

Дальше находилась псарня. Сперва собак выдал запах мокрой шерсти, затем из-за плетня показался псарь в овчинной шапке. Он вел на сворке двух длинноногих крупных псов. Одна собака рвалась вперед, вторая ленилась.

Арсений прежний, похоже, тоже понимал в собаках меньше, чем в конях. У первого пса на ухе белел старый рубец. Второму кто-то недавно промывал глаз: шерсть под веком была влажной, зато гноя не видно.

Псарь придержал их, пропуская нас.

Одна собака потянулась ко мне носом.

Служилый отогнал ее сапогом.

Я едва не сказал ему пару слов, потом вспомнил цепь. Пес тоже пережил оскорбление спокойно и потянулся к Матвею.

За псарней стояли хозяйственные клети и амбары, срубы подняли на высоких подклетах. Возле стен лежали жерди, рогожи, пустые короба. Мужики разгружали мешки с телеги; колеса за ночь примерзли к грязи, и двое сначала отбивали землю обухами топоров.

Телеги еще ходили. Настоящий санный путь, значит, будет позже.

Ноябрь здесь ощущался. Люди кутались в кафтаны, дворовые женщины прятали руки в рукава, лошади выпускали пар, а под ногами одновременно были лед и грязь.

Мы прошли мимо поваренного двора.

Там народу оказалось едва ли не больше, чем возле конюшен. На столе под навесом разделывали тушу. Один поварской человек работал ножом, второй собирал мясо в деревянные короба. Баба у двери скоблила миску песком или золой, потом долго ополаскивала водой. Рядом человек тащил чистое полотно.

С чистотой здесь все оказалось сложнее. Люди мылись. Посуду драили. Полотна меняли. Конюший после стойла сполоснул руки у кадки, прежде чем полез в мешок с овсом. Вот тебе и грязное средневековье. Я довольно хмыкнул.

Все выглядело чистым.

Возле колодца двое водоносов наполняли ведра. Один держал коромысло, второй опускал сосуд. Воду брали аккуратно, вокруг настелили доски, чтобы меньше месить грязь. Чуть дальше уже вылили помои в канаву.

Расстояние между чистой водой и грязной оказалось больше, чем я ожидал. Значит, порядок был. Просто его создавали опытом: что воняет, что портит воду, от чего люди чаще хворают. До микробов оставалось еще три века.

Я поймал себя на том, что перестал смотреть на слободу как на «грязное Средневековье».

Кто-то с рассвета кормил сотни людей. Кто-то чистил десятки стойл. Кто-то следил за зерном, мясом, дровами. Псарям надо было кормить собак, конюшне требовались сено и овес, государевым покоям — вода, свечи, белье.

А над всем этим стоял человек, способный одним словом отправить меня обратно в поруб.

Нас уже узнавали почти у каждого строения.

Возле амбара молодой парень проводил меня долгим взглядом и шепнул соседу:

— Заговорщик.

Через двадцать шагов женщина с узлом белья прижалась к стене и перекрестилась.

— Господи, сохрани царевича.

К кому относилась молитва, ко мне или к Ивану Ивановичу, не ясно.

Матвей сказал тихо:

— Еще день так походишь — песни складывать начнут.

Я нахмурился, не смешно так-то.

Чем ближе подходили к государевым хоромам, тем меньше становилось хозяйственного шума. Здесь уже не таскали навоз и не кричали на мальчишек. Служилые стояли у входов, посыльные говорили вполголоса. На ступенях кто-то заранее вытер грязь, возле двери лежала свежая солома для обуви.

Внутри было теплее. Мы прошли сени, потом еще один короткий переход. Запахи двора остались на одежде, а здесь пахло воском и лекарскими травами.

Меня ввели в огромную комнату. Тут горели свечи. Иван Иванович лежал у дальней стены, поверх рубахи его укрыли мехом. Рядом на низкой скамье сидел Иван Васильевич Грозный.

Да уж, с таким взглядом только смертников встречают. Ж-жуть…

Глава 8

Цепь натянули так, что аж плечо заныло. Левая рука на перевязи болтается, правое запястье до мяса о железо сбито — осматривай больного как хочешь, только стрельцу-конвоиру в плечо носом утыкайся. Иван Иванович лежал на широкой лавке под собольим одеялом. С лица он совсем спал: губы запеклись, под глазами залегла синева, словно у утопленника. Углядев меня, царевич скривился. Глаза, однако, не мутные

Грозный сидел тут же, на низкой скамье у изголовья, уперев посох в половицы. Он был каким-то помятым, будто ночь напролет на этом стульчаке просидел. Тяжело поднявшись, царь указал на сына:

— Смотри, Сухой. Чего узришь — все выкладывай.

Я подошел, насколько конвойная цепь пустила, и показал на лоб царевича:

— Снять бы тряпицу.

Худой да бледный лекарь-немец покосился на царя, будто разрешения на плаху спрашивал. Иван Иванович сам нетерпеливо дернул подбородком:

— Развязывай, чего встал.

Помощник подсунул медную миску с водой. Немец принялся сдирать повязку. На виске ткань присохла к волосам; царевич зашипел сквозь зубы и зажмурился. Сама рана подсохла — длинная ссадина, края схватились, крови нет. А вот вокруг виска разлилась нехорошая багровая припухлость, аккурат по тому месту, куда лекарь свое снадобье мазал.

По моей просьбе подручный поднес свечу ближе.

— Расползлась краснота, — не сдержавшись, буркнул я вслух.

Царь шагнул из полумрака:

— Расползлась? С каких пор?

Прикусить бы язык, да поздно. Царевич на меня волком посмотрел, а Бельский у дверей аж весь подобрался.

Иван Васильевич медленно повернул голову к сыну. Царевич нехотя выдавил:

— Я к нему спускался.

— В поруб? — тихо спросил царь так тихо, что мороз по коже продрал.

— Да.

Грозный вскинул глаза на Бельского. Богдан даже не моргнул:

— С моими людьми ходил, Государь. Ни на шаг не отходили.

— Я велел к Сухому никого не пускать!

— Так и меня, выходит, под замок посадишь? — огрызнулся царевич.

Царь долго сверлил сына тяжелым взглядом, потом снова повернулся ко мне:

— За каким бесом ходил?

— Спросить хотел, — процедил царевич. — С чего Сухой вдруг в лекари полез.

— Ну и что, дознался?

— Нет, конечно.

Я не успел прикусить язык и выпалил:

— Да от удара твоего, Государь, ума враз прибавилось.

Царь прищурился. Взгляд у него сделался мутный, таким, наверное, на висельников смотрят перед тем, как табурет выбить.

— Длинный у тебя язык стал, Сухой.

— Богдан Яковлевич тем же попрекает, — брякнул я.

Это у меня нервы расшалились, не виноват я, что лишнее болтаю. Бельский в дверях только желваками поиграл. Государь шутку пропустил мимо ушей, махнув рукой:

— Гляди сына, да не зубоскаль.

Я снова нагнулся к подушкам.

— Жжет тут? — прикоснулся пальцем к вспухшей коже.

— Печет, — бросил Иван.

— Пуще, чем в порубе?

— Так же.

— На меня погляди.

Свеча чадила салом, зрачки толком не разберешь, но глаза за пальцем ходят, не косят и не двоят.

— Руки сожми. Обе разом.

Хватка слабая, вялая, однако пальцы одинаково сжались, ни одна рука не повисла плетью.

— Хватит уж, — обозлился царевич. — Ночью не насмотрелся.

— Ночью другое было. В голове звенит?

— Нет.

— А в брюхе?

Он невольно подтянул руку к ребрам:

— Крутит. То отпустит, то режет, хоть волком вой.

— После того, как испил, началось?

— Говорил уже. Да.

Это ты мне говорил, а Грозный, вон, не слышал, пусть тоже будет в курсе. Царь подошел вплотную, тяжело дыша:

— Сказывай толком, Ваня.

Царевич скрипнул зубами:

— Из чаши хлебнул — рот горечью обожгло. Потом нутро огнем занялось, и наизнанку вывернуло.

Иван Васильевич зыркнул на лекаря:

— До чаши маялся животом?

Немец затряс головой, прижимая локти к бокам:

— Не жаловался Государь царевич, не было жалоб!

— А рвота?

— После чаши, Государь, все после…

Царь повернулся ко мне:

— Стало быть, лоб расшиблен слегка, а нутро от питья горит?

Я задумчиво протянул:

— Лоб рассечен, Государь, кость цела. А вот что внутри головы после удара стряслось — бог ведает, от удара тоже рвать может. Только живот на пустом месте не крутит.

— От питья, думаешь?

— До чаши брюхо не маялось же. Как выпил — в горле запекло, следом кишки связало. Про отраву я не утверждаю, но что есть…

Царь помрачнел:

— Вот ты крутишь, прямо сказать боишься.

— Так соврать не хочу, Государь.

Лекарь влез с дрожью в голосе:

— Великий Государь, от сильного снадобья завсегда в горле дерет! Лекарство силу берет, оттого и тошнота!

— Ты сам-то знаешь, чего в ту чашу намешали? — спросил я немца в лоб.

Тот сглотнул и уставился в половицы:

— Не ведаю… Я сказал…

Тут царевич охнул, захрипел и согнулся в три погибели, поджав колени к самому подбородку.

— Опять! — крикнул царь, подойдя к лавке. — Ваня!

Иван мычал, вцепившись ногтями в живот. Немец кинулся к столику, схватил мутный глиняный пузырек, но я рявкнул:

— Стой! Чего суешь?

— Капли маковые, от боли…

— Те самые, от которых его скрутило?

— Другие, ей-богу, другие!

— Пошел вон, — осадил царь, и немец отшатнулся к стене, пряча пузырек в рукав кафтана.

Минуты через три царевича понемногу отпустило. Он разжал пальцы, уронил голову на подушку, тяжело дыша с присвистом:

— Воды…

Помощник поднес деревянный ковш. Иван сделал два мелких глотка, переждал, выпил еще немного. Нутро воду удержало, обратно не пошло. Я такое у коней с заворотом кишок сотни раз видел: главное — не совать лекарства вслепую, а дать желудку продышаться и понять, какую дрянь в него затолкали. Да уж, в мое время за падеж мерина на плаху не отправляли. А тут…

Царь погладил седую бороду, глядя на сына исподлобья:

— Держится вода?

— Держится, Государь, — ответил я. — Ночью он сказывал, что помалу входит.

Иван Васильевич оглядел меня с головы до ног:

— Ишь, обо всем выведать успел.

— Так тут моя жизнь на волоске висит, Государь. Приходится вертеться.

— Смотри у меня.

Царь повернулся к иконам в красном углу, размашисто положил три креста, потом хрипло окликнул опричника:

— Богдан.

— Здесь я, Государь.

— Пойду на колени встану, к Спасу. От ложа никого не отпускать, глаз с них не спускать.

В дверях Государь задержался, тяжело уперся взглядом в меня:

— Смотри сына, Сухой. Не убережешь…

— Сделаю, что смогу, Государь.

Дверь за царем захлопнулась. Бельский встал у косяка, скрестив руки на груди, немец забился в угол у печи, а царевич на постели тихо застонал и снова потянулся к ковшу.

Иван Иванович пил осторожно, цедя воду мелкими глотками и опуская ковш на край лавки. Пока нутро не выворачивало

Лекарь уже потянулся к виску с чистым отрезом холста, но я перехватил его движение:

— Смой сначала серую дрянь.

Багровая припухлость расползлась на пол-лба, и царевич морщился от непрерывного зуда.

— Пусть рана чистой побудет, — обратился я к Ивану. — До утра хотя бы.

Царевич кивнул немцу:

— Мой.

Служка торопливо подставил медный таз. Серый налет долго оттирали, вымывая въевшуюся мазь из засаленных волос у виска. Иван терпел, изредка дергая щекой, когда грубая ткань задевала ссадину. Когда смыли последнее, он осторожно провел пальцем возле уха и облегченно выдохнул, печь стало заметно меньше.

С царапиной быстро разобрались, а вот дальше начинались потемки, потому что состава зелья из царской чаши я не знал.

— Скажу что и раньше, Государь царевич: какую отраву тебе поднесли, я не ведаю.

Иван приоткрыл тяжелые веки:

На дубовом столике теснился добрый десяток банок и горшков — с лихвой хватило бы уложить в могилу небольшой гарнизон. В моем времени в ветеринарной аптечке хоть наклейки были с дозировкой и сроком годности, а здесь ничего не понятно.

— Стало быть, и противоядья не знаешь? — спросил царевич.

— А откуда ему взяться, если чем травили не знаю? Чудес не бывает.

Иван поморщился, то ли от моих слов, то ли от очередной рези в животе. Пришлось втолковывать на пальцах, что сейчас главное не пичкать нутро всем подряд и смотреть, как организм сам справляется. Поить водой, новые снадобья внутрь не совать, а живое серебро вовсе отставить.

При слове «серебро» немец вскинулся, как ошпаренный. Его обиду понять было легко, ртутью царевича лечили не первый год, а тут приволокли бывшего опричника в цепях со сломанной рукой, и тот с порога ломает заведенный порядок.

— Живое серебро от френчи прописано, — зачастил лекарь с сильным акцентом. — Царевич его издавна принимает, без него болезнь плоть источит!

— А я говорю убрать.

Иван Иванович прищурился, вглядываясь в меня:

— Ты ночью про десны допытывался.

— Допытывался.

— И про зубы спрашивал.

— Спрашивал.

Царевич провел языком по щеке:

— Два зуба еще по осени шататься стали. Один до сих пор пальцами вынуть можно.

Лекарь принялся толковать о дурных соках, немощи плоти и пользе обильной слюны. Спорить с ним о ядовитости ртути было гиблой затеей.

— Французскую хворь я врачевать не нанимался, — прямо сказал я царевичу. — До утра живое серебро отставьте. За ночь эта болячка никуда не денется, а в животе от него толку точно не будет.

По в, Иван Иванович махнул рукой в сторону мисок:

— Уберите. Прочь все снесите.

Служка тем временем потянулся к глиняной плошке со снятым молоком, возле которой лежали сырые яйца.

— Это кому еще? — спросил я парня.

— Царевичу, — испуганно буркнул тот. — Отраве силу сбить, утробу замазать, чтоб не пекло.

— Сырым молоком по обожженным кишкам? — я повернулся к ложу. — Чтобы обратно все вышло?

Иван скривился и прижал ладонь к ребрам, а стоявший у порога Бельский предостерегающе повел бровью, напоминая, перед кем я разеваю рот.

— Молоко тоже выбросить? — тяжело спросил царевич.

На мгновение мелькнула мысль об углях из печи. Нормальный аптечный активированный уголь связал бы часть яда, но совать в изъязвленный желудок печную золу вперемешку со щелочью — глупость. Слизистую во рту и без того разъело.

— Оставьте пока чистую воду, — ответил я. — Молоко, яйца и прочую стряпню унесите.

По знаку царевича со стола убрали все горшки, оставив только кувшин с колодезной водой и чистое полотно. Тут пожилой немец, видимо решив вернуть утраченное влияние, завел речь о кровопускании. Причем, заговорил вкрадчиво, дескать, царевич слаб, голова после отцовского удара гудит, а с дурной кровью уйдет и лишний жар.

Ожидаемо. Посмотрев на объем медной миски, которую немец уже приготовил для жилы, я едва сдержал ругань. После ночной рвоты Иван лежал иссушенный, с запавшими глазами, и под утро почти не мочился. Это же тяжелое обезвоживание, а здешние мудрецы собирались слить из больного последние пол-литра жидкости.

— Кровь трогать нельзя, — хмуро заявил я.

Немец залопотал, доказывая, что голове сразу полегчает. Пришлось оборвать его на полуслове и обратиться напрямую к Ивану:

— Из тебя за ночь вся вода вышла, ноги не держат. Жилу вскроют — сердце не вытянет, прямо тут на лавке и помрешь. Чтобы понимал, когда у мерина брюхо крутит…

Я осекся, чуть не ляпнув лишнее. Пора привыкать к тому, где нахожусь и с кем разговариваю. Иван криво усмехнулся потрескавшимися губами:

— Все на коня меня равняешь.

— С конем хоть проще… — все же вырвалось у меня.

— И кровь скотине без толку не цедишь?

— Только если задыхается. А резать шкуру ради забавы — такое себе…

Немец злобно прикусил губу, но перечить не посмел. Царевич откинулся на постель:

— Прочь нож.

Оглядев лекарскую челядь, я выбрал пожилого мужика с крепкими руками и спокойным, не бегающим взглядом. Пододвинув его к лавке, дал простые наказы: поить царевича по три глотка, сидеть рядом неотлучно и сразу бить тревогу, если начнется сильная рвота, если язык станет заплетаться, отнимется рука или больной перестанет узнавать людей. И главное — примечать, выйдет ли из него вода малой нуждой.

Царевич слушал эти указания с раздражением:

— Теперь служка еще и за моим горшком следить станет?

— Считай, легко отделался: жеребцам при таких коликах надо задний проход деревянным щупом проверять.

Краем глаза я заметил как Бельский закатил глаза. Иван тихо и хрипло рассмеялся, закашлялся, держась за бок, и снова прикрыл веки:

— Воды налей…

Служка ловко подставил ковш. Царевич выпил немного, прислушиваясь к животу, и сделал еще пару глотков, благо, спазма не последовало.

Лекари уволокли из покоя все лишнее, старый немец остался стоять у холодной печи, угрюмо поглядывая на меня исподлобья.

Пристроившись на краю дальней лавки так, чтобы тяжелая цепь не врезалась в натертое запястье, я стал наблюдать. Иван лежал тихо, с закрытыми глазами, дыхание его постепенно выравнивалось, а мужик у изголовья держал наготове чистый ковш, боясь шелохнуться.

Иван Васильевич вернулся из молельни, неся за собой дух восковых свечей. В покое было тихо, служка держал ковш обеими руками, а царевич, сделав пару мелких глотков, тяжело отвалился на подушки. За последние полчаса его больше не выворачивало, да и спазмы меньше тревожили. Можно было хотя бы перевести

Тяжелой походкой подойдя к лавке, Государь размашисто осенил сына крестом и коснулся сухой ладонью его лба:

— Как ты, Ваня?

— Терпимо, — отозвался царевич.

Иван Васильевич цепким взглядом оглядел дубовый стол. Ни плошек с молоком, ни яиц, ни темных склянок на полотне больше не стояло, только деревянная чашка осталась да кувшин. С виска сына немецкую мазь тоже смыли начисто, приложили чистую ткань.

Развернувшись ко мне всем корпусом, царь опперся на посох:

— Сказывай, Сухой.

Без лишних витиеватостей я перечислил все по порядку. Чем проще звучали слова, тем внимательнее слушал Грозный. Дважды переспросил, кто именно велел готовить молоко и кто взялся за нож для кровопускания, но не стал гневаться, отложив эти сведения.

— Дальше что мыслишь делать?

«Дожить бы нам всем до утра», — мелькнуло в голове, но вслух такое говорить самодержцу не рискнул, учусь, однако, держать язык за зубами.

— Поить малыми долями да следить. Ежели опять рвота пойдет, в глазах двоиться начнет, язык отнимется или рука повиснет — все плохо.

— А зелья лечебные? — Государь насупил седые брови.

— Пока отставить в сторону.

— Все?

— Все.

Царь недобро сощурился, чуя в моих словах какую-то недоговорку:

— Прямо выкладывай.

Пришлось говорить без прикрас:

— Не знаю я, Государь, что в чашу подмешали. Отчего сейчас живот крутит — от вчерашнего питья, от ртутной хвори или все разом сошлось — тоже одному Богу ведомо. Голова после удара тоже вещь темная. Потому до утра трогать ничего нельзя: только покой и вода.

Ответ звучал убого, чего уж там. На лавке умирает царский наследник, вокруг стоят доктора с европейским образованием, а безродный опричник предлагает лечить государева сына колодезной водой. Впрочем, Иван Васильевич слушал терпеливо.

— А яд из нутра как выгонять? — хмуро спросил царь.

— А нечем пока выгонять, Государь, — вырвалось у меня прежде, чем успел подумать.

Сказал и тут же мысленно выругался. Царь уставился на меня так, что нужные слова сами собой посыпались:

— Ежели проведаем, какая отрава была, тогда и снадобье сыщется. А вслепую лить — плохая затея. Одно зелье против одной болезни годится, а от другой человека враз уморит.

Стоявший у печи немец даже рта не открыл. После запрета на кровопускание лекарь решил переждать бурю и поглядеть, сколько воли Государь даст узнику из поруба.

— Сам-то возьмешься лечить, если сыну хуже станет? — спросил Иван Васильевич.

— Возьмусь, коли пойму, отчего худо.

— А коли не поймешь?

Я глянул на постель. Иван Иванович лежал с закрытыми веками, но он явно слушал каждое слово.

— Лекарей созову и все, что приметил, начисто расскажу.

Царь словно ждал клятв или бахвальства. Но обещать чудеса в моем положении я не собирался.

— Жить Ваня будет, «лекарь»? — негромко спросил Государь.

Издевается. С другой стороны, вот он, главный вопрос. Я машинально потер ноющее запястье.

— Не знаю, Государь. Врать не стану.

Царевич открыл глаза, а отец даже бровью не повел, впившись в меня взглядом:

— Совсем ничего не ведаешь?

— Лишнего обещать не буду.

Иван Васильевич медленно пригладил бороду пальцами. За правду здесь редко жаловали, однако когда единственный наследник балансирует на краю могилы, стоило прислушаться к правде. А то, что Грозный не самодур, я еще из учебников знал.

Немец попробовал было встрять, забормотав, что оставлять больного без присмотра и капель — великий грех против медицины, но царь оборвал его взмахом руки:

— Ты вчерась питье подавать велел?

— Я, великий Государь, но не моя рука…

— Кто подал — сыщут без тебя.

Вот значит как. Судя по оговорке, лекарь не в курсе где его помощник и все стрелки перевел на него. И как его самого еще в темницу не впихнули на всякий случай. Я покосился на Бельского, тот внимательно слушал все что говорилось в этой комнате. Оглядев покой, царь принял решение:

— До утра Сухого слушать во всем. Лекарям от постели не отлучаться. Задумаете дать каплю снадобья — сперва ему покажите. На рану без его спроса тоже ничего не мазать.

У меня даже плечо перестало ныть от неожиданности.

— Государь… — попытался пискнуть лекарь.

— Никто тебя взашей не гонит, хотя надо бы, — осадил его Иван Васильевич. — Стой и гляди. Только вчера ты напоил царевича чудным зельем, досыта хватило.

Немец низко согнулся:

— Воля твоя, Государь.

Приплыли. Так вчерашний узник поруба получил право распоряжаться у постели наследника. Правда радости от этого никакой не было, на руках оставался полуживой парень с сотрясением мозга, многолетней ртутной интоксикацией и непонятным ядом в желудке.

Иван Васильевич подошел ближе, заглядывая мне в лицо:

— Ежели сыну хуже станет, с твоей шеи голова слетит.

— Понял, Государь.

— А кто мимо тебя что в чашу нальет — рядом с тобой на плаху ляжет.

Лекарские подручные втянули головы в плечи.

Тут подал голос царевич:

— Тятя, я пока в своем уме и говорить могу.

— Вот и подай голос, если Сухой дурить начнет.

— Я за ним с ночи приглядываю, — хрипло отозвался Иван. — От лекарей больше дурости вышло.

Оглядев меня с ног до головы, Государь ткнул посохом в сторону конвоира-стрельца:

— Железо с него скинь. Как он сына лечить будет станет в колодках?

Стрелец засуетился, загремел ключами и со второй попытки отомкнул замок. Стянув кандалы, я принялся растирать сбитое до сукровицы запястье, с наслаждением сжимая и разжимая пальцы.

— Поди, рад? — царь неотрывно следил за каждым моим движением.

— Рад, Государь.

Иван Васильевич тяжело прищурился, в глубине его зрачков мелькнуло что-то опасное:

— Ты прежде шапку мял да в пол глядел, а нынче больно складно баешь.

Вот и от царя прилетело. Стоявший у двери Бельский едва заметно подобрался.

— В порубе посидел, Государь. После этого и не так заговоришь. Времени подумать вдосталь было.

Царь долго вглядывался в меня, словно решая, позвать палачей сейчас или погодить, но все же отвернулся к сыну. Не поверил, конечно, просто отложил до поры.

Царевич снова попросил пить. Взяв ковш из рук служки, я сам отмерил ровно три глотка и подал Ивану. Наследник выпил, со вздохом уронил голову на подушки и смежил веки. Иван Васильевич заботливо поправил соболий мех на его плече, постоял немного и направился к выходу. Бельский бесшумно двинулся следом.

— Богдан.

— Слушаю, Государь.

— Того пса, что склянку отроку передал, из-под земли достань.

— Ищем.

— Живым бери, чтобы до застенка донес на своих ногах.

— Все сделаю, Государь.

Дубовая дверь со скрипом затворилась за самодержцем. Бельский остался в покое, медленно повернулся ко мне и уставился на меня немигающим взглядом.

Глава 9

К полудню я усвоил, с какой пугающей быстротой меняется человеческая участь при государевом дворе. Еще на рассвете стрелец натягивал цепь у меня на запястье, а теперь лекарский отрок, прежде чем сунуть ковш с водой царевичу, испуганно заглядывал мне в глаза и ждал отмашки. Приходилось показывать пальцами, сколько глотков отмерить.

Вот и вся моя внезапная власть над царскими покоями.

Самому Ивану от этих порядков становилось легче, но не сильно. После короткого утреннего затишья его нутро снова взбунтовалось, правда, вывернуло на этот раз одной лишь водой с желтоватой пеной. Опорожнив желудок, царевич долго лежал на боку, подтянув худые колени к животу. Лицо его совсем осунулось, нос заострился, а на виске выступили крупные капли холодного пота. Заставив его прополоскать рот чистой водой, питье я на время отобрал.

Лекарская челядь наблюдала за моей возней с затаенной злобой. Их ремесло веками держалось на понятном правиле: коли знатному человеку худо, надо расшибиться в лепешку, но сотворить хоть какое-то видимое действие. Натереть виски уксусом, влить горячего вина с перцем, вскрыть жилу на руке, наложить горчичник. Я же полдня занимался тем, что связывал им руки и не давал проявлять это усердие.

В моей ветеринарной практике владельцы породистых жеребцов точно так же сходили с ума от вынужденного бездействия: если конь стоит под капельницей, хозяину нужно подергать трубку или всыпать зверю лишнего порошка «для надежности». Людям трудно принять простую мысль, что иногда лучшая врачебная помощь — убрать лишние склянки, дать организму продышаться и не прозевать беду.

Только за спиной у меня сейчас стоял не богатый коннозаводчик, а непредсказуемый Государь всея Руси.

К постели я подходил каждые десять минут. Иван Иванович на оклик отзывался, пальцы на обеих руках сжимал с одинаковым усилием, мути в зрачках не прибавилось. Каждая судорога выматывала его до предела, однако между приступами боль понемногу отступала. К нашему неотрывному надзору царевич относился со все большим ожесточением.

Сильнее всего его бесило помойное ведро.

После первого же приступа служка пристроил деревянную бадью прямо возле изголовья и косился туда всякий раз, стоило больному пошевелиться. Царевич дважды сердито отпихивал посудину сапогом, служка тупо возвращал ее на место, пока я не приказал убрать лохань подальше в угол к печи. Иван проводил ведро взглядом и посмотрел на меня с благодарностью, мало кому понравится лежать под прицелом мужика, напряженно ждущего, когда тебя снова вывернет наизнанку.

Пить царевич требовал беспрестанно — жар в пересохшем рту мучил его сильнее голода. Воду я давал по два мелких глотка, выжидая четверть часа. Иногда она приживалась, иногда нутро не выдерживало, и приходилось снова подхватывать больного под плечи.

За этими хлопотами незаметно утекли добрых три часа. Без привычных часов время приходилось мерить по движению мутного солнечного пятна на дощатом полу, чаду сальных свечей да колокольному звону с надвратной башни. Ближе к полудню желудок скрутило уже у меня самого: после сырого поруба любая горячая похлебка казалась пределом мечтаний.

Еду в покои притащил незнакомый холоп. В грубой деревянной миске дымилась жидкая пшенная каша на воде, рядом лежал ломоть кислого ржаного хлеба и немного пареной капусты.

Примостившись на лавке у выхода, я принялся за еду одной правой рукой. Левая под холщовой перевязью ныла, отдавая тупой болью от локтя к плечу, хотя пальцы шевелились исправно и сильного отека не надуло. Врачевать самого себя времени не оставалось: раз рука держится, доживет.

Запах теплого хлеба дотянулся до постели.

Иван приоткрыл воспаленные глаза и уставился на мою миску с такой немой тоской, в которой безо всяких слов читался волчий голод. Я только выразительно показал пальцем на свой живот, остужая его пыл. Царевич злобно скрипнул зубами и демонстративно отвернулся лицом к стене, словно обиженный дворовый пес, у которого хозяин силой отобрал лакомую кость.

Кормить его сразу после приступа я не рискнул: дал еще пару ложек воды и велел лежать смирно.

Ближе к двум часам дня нутро Ивана наконец успокоилось. Приступы рези стали короче, воду желудок держал уже больше часа, и царевич даже попытался свесить ноги с постели на пол. Пришлось встать у него на дороге, нависнув здоровым плечом. Померившись со мной тяжелым взглядом, наследник тяжело вздохнул и убрался обратно под мех. Бельский в этот момент кивнул мне и ушел. Неужели доверился, наконец?

Я позволил принести царевичу немного теплого варева.

С поварни тем временем попытались притащить целый пир: помимо жидкого варева на подносе высилась копченая стерлядь, сочились медом моченые яблоки, лежал свежий калач и еще пара мисок с жирным взваром. Развернув слугу со всей этой снедью обратно в сени, я оставил только плошку с пустой кашей. Дворовый глянул на меня как на умалишенного, словно я царскую честь втоптал в грязь, благо не посмел спорить.

Ивану досталось всего три деревянных ложки жидкой размазни.

Сглотав их в мгновение ока, он нетерпеливо потянулся за добавкой, но я отодвинул миску. Царевич одарил меня взглядом, сулящим как минимум четвертование, и натянул одеяло до подбородка. Впрочем, здоровая злость на голодный паек радовала.

Следующий час прошел в томительном ожидании, однако каша прижилась без последствий.

К вечеру я позволил скормить ему еще полмиски. Иван ел уже не торопясь, тяжело роняя веки между глотками от навалившейся слабости, но тошнота не возвращалась.

Вместе с самочувствием больного менялось и поведение лекарей. Если поутру немцы оглядывались на старшего доктора, то к сумеркам младший служка сам замирал у постели с кувшином и безропотно ждал моего знака. Другой подручный, собравшись сунуть больному какую-то притирку от жара, сперва ткнул склянку мне под нос и без споров унес ее обратно в сундук.

Никакой гордости эта покорность не вызывала. Чем послушнее лекарская челядь выполняла мои приказы, тем отчетливее я понимал простую вещь: в случае ночного мора вся вина до последней капли падет на мою шею.

В палатах сгустились синие сумерки. Перетерпев очередной короткий спазм в животе, Иван сделал глоток из поданного ковша, откинулся на лавку и выразительно уставился на пустую

Поглядев на его серое, но оживающее лицо, я прикинул, что еще три ложки пшена он за сегодняшний день вполне заслужил.

Ближе к вечеру, когда служка принялся запаливать свежие сальные свечи, в покой бесшумно скользнула Аксинья со свертком беленого холста от Елены Ивановны. У порога она замешкалась, оглядывая комнату: утром Сухой сидел в яме на цепи, а теперь лекарские подручные ловят каждый мой взмах брови. Девка была на диво хороша — статная, с высокой грудью под суконной душегреей и тяжелой русой косой. В жилах Сухого при ее появлении кровь привычно и сладко толкнула в голову, да и я сам, признаться, с трудом отвел глаза от ее плавной походки.

Приняв холст здоровой правой рукой, я негромко поблагодарил. Аксинья мельком глянула на мою перевязь, затем перевела тревожный взор на царевича, лежавшего с закрытыми глазами. Лишних вопросов задавать не стала, только помогла раскатать чистую ткань на краю стола.

Полотно пахло травой, без застарелых пятен и аптечной вони. Лекарский служка сразу потянулся с ножом отрезать лоскут, хотя еще пять минут назад выносил во двор помойную лохань.

— Руки в тазу ополосни сначала, — осадил я парня.

Тот недоуменно захлопал глазами, однако перечить не посмел и торопливо плеснул воды на пальцы. Старый немец проследил за этим и бросил, что от нечистых тряпиц раны у ратников гноятся вдвое чаще.

Толковать местным про невидимую заразу и микробов было без надобности: толковый конюх и без латыни знает, что после гнилого копыта нельзя лезть к жеребенку с немытыми руками.

На закате с поварни приволокли новый кувшин с настоем сушеной малины. Незнакомый холоп понес его прямиком к царевичу, но наш служка встал на пути:

— Сперва на стол ставь.

Холоп недовольно дернул плечом, но подчинился. Служка тут же въедливо допросил его: кто взвар варил, кто через сени тащил и где посуду мыли. Только после этого плеснул на пробу в чашку и подал мне. О, это видимо люди Бельского прониклись и следят за любой утварью в комнате царевича. Радует.

Аксинья, перед самым уходом подошла к постели, бережно оправила мех на груди царевича и тихо передала поклон от Елены Ивановны. Иван открыл воспаленные глаза, тревожно спросив о жене. Аксинья успокоила его вполголоса: царевна отдыхает, дитя в утробе шевелится, повитухи сидят неотлучно.

С лица царевича сошла судорожная складка. Он велел передать супруге, что придет к ней сам, как только встанет на ноги.

Поклонившись, Аксинья выскользнула за дверь.

Ближе к ночи внимание Ивана Ивановича переключилось на то, что творилось за дубовыми дверями покоя. Если весь день его мысли крутились вокруг рези в животе, рвотной лохани и глотков воды, то теперь он чутко вслушивался в скрип половиц в сенях и дважды выспрашивал у слуг, не вернулся ли Бельский. На третий раз и вовсе велел послать за ним верхового.

Эта перемена радовала, когда заболевший человек начинает лезть в дела и рычать на челядь, сил у него явно прибавилось.

Богдан Яковлевич задерживался. Вместо него в покой протиснулся гонец в заляпанном дорожной грязью охабне, от которого разило мокрой конской шерстью. Отвесив царевичу поясной поклон, служилый доложил, что с западного рубежа только что прискакал вестовой.

Иван Иванович мгновенно распахнул глаза:

— От Пскова весть?

Гонец отвечал с оглядкой: грамоту везли через несколько станов, а подробные расспросные речи уже понесли Государю. Царевич рывком сел на подушках, гневно потребовав выкладывать все, что слышал в конюшнях и приказной избе.

Я собрался подойти к ложу, опасаясь, как бы от резкого движения снова не открылась рвота, но передумал: держится сам, молодец. Да и интересно что за вести с Пскова.

Школьная память о тех событиях сохранила немногое: Баторий, осада Пскова, стрельцы устояли, а вся Ливонская война для Грозного кончилась тяжелым миром. Где-то там бились воеводы Шуйские, свистели польские ядра, и тысячи людей расплачивались жизнями за государевы амбиции.

Гонец говорил путано и сбивчиво. Под Псковом ливонские и венгерские полки снова пробили брешь в каменной стене, но защитники встретили их огнем и выбили из пролома. Царевич жадно ловил каждое слово, расспрашивая о воеводах, о подвозе зелья и свинца, о том, сумели ли прорваться на помощь свежие сотни. Услышав, что про запасы хлеба в осажденном городе сведений нет, Иван с досадой хлопнул ладонью по собольему одеялу и велел немедля сыскать дьяка, читавшего грамоту.

Для него эта осада была живым нервом, он знал по именам каждого сотника и помнил численность полков. Отослав служилого, царевич перевел дыхание. Я подал ему ковшик.

Вскоре дверь отворилась, впуская Бельского. Богдан Яковлевич принес более веские вести: Псков держался, панские полки умылись кровью у Покровской башни, и вокруг крепости начиналась вязкая осада.

— Наряд осадный еще бьет по башням? — напряженно спросил царевич.

Бельский устало повел плечом:

— В последней отписке значилось — били. А что в сей час творится, одному Господу ведомо, дорога дальняя.

Он распорядился собрать к ночи всех приказных людей, прибывших с западной дороги. Бельский спорить не стал, принимая волю наследника как должное, хотя тот все еще лежал в исподнем.

— Государь псковские грамоты читал? — в упор спросил Иван.

— Читал, Государь царевич, сам в руках держал.

— И что повелел?

— Людей собирают, заставы укрепляют, — уклончиво отозвался опричник. — Все нужные указы Государь вершит сам.

Ивана такой ответ взбесил, он требовал немедля принести списки полков и саму грамоту. Услышав, что бумаги заперты в государевой опочивальне, царевич откинул меховое одеяло и свесил босые ноги на доски пола:

— Кафтан подай!

Служка у сундука испуганно уставился на меня, не зная, чьему приказу подчиняться. Удивительно, как быстро челядь переложила на мои плечи ответственность за штаны царевича.

Иван уперся ладонями в край лавки, качнулся и встал во весь рост. На миг показалось, что он удержится, но тут худые колени мелко задрожали, лицо посерело, и царевич намертво вцепился в деревянный столбик кровати:

— До батюшки сам дойду…

— На карачках до порога разве что доползешь, — осадил я его, придвигая лавку. — Сядь обратно, покуда не грохнулся.

Иван злобно насупился, но упрямства хватило лишь на пару секунд — слабость взяла свое, и он бессильно опустился на лавку. Служка торопливо поднес ковш, царевич сделал глоток и затих, тяжело переводя дух.

Тут Бельский к моему удивлению меня не осадил, видать сам мечтал пару ласковых ему сказать. Он обронил:

— Ты и прежде под Псков

Иван вскинул на него яростный взгляд:

— Я помню, куда меня не пустили.

В воздухе повисло что-то нехорошее. И меня вдруг настигли воспоминания, уже мои, не Сухого. А ведь в исторических источниках одной из причин той роковой ссоры называли не женские наряды, а яростное требование царевича дать ему войско для снятия осады со Пскова. И вот этот человек сидел передо мной в одной рубахе, дрожа от бессилия и сгорая от жажды броситься на войну вопреки воле Грозного. Безумец он все же.

Поняв, что сегодня до государевых покоев ему не добраться, Иван Иванович велел Бельскому доставить любые свежие вести, как только откроются ворота Слободы. Бывший опричник поклонился и вышел.

Царевич снова дернулся к одежде, но я забрал кафтан из рук служки и бросил обратно на сундук:

— Не гневи Бога. До утра лежи.

— Належался уже, бока болят! — огрызнулся Иван.

Я выразительно указал на его дрожащие икры. Царевич не стал спорить, к счастью, сам залез под мех, но велел положить платье рядом на лавку, чтобы было под рукой.

Устроившись на подушках, он прикрыл воспаленные веки и негромко наказал слуге разбудить его, если ночью прибудет верховой из-под Пскова.

Опустившись на дальнюю лавку, я вытянул ноющие ноги. В моем прежнем понимании царевич Иван был лишь бессмысленной жертвой царского посоха, застывшей на знаменитой картине Репина. Но ведь передо мной оживал упрямый, гордый и опасный наследник огромного царства. Выживет ли он?

После полуночи промежутки между приступами стали заметно длиннее. Иван Иванович ворочался от тупой боли в кишках, тяжело вздыхал и искал прохладное место на подушках, однако затем проваливался в сон на полчаса, а под третьи петухи проспал почти целую сальную свечу.

Привалившись спиной к бревенчатой стене, я следил за его общим состоянием. Рвоты не было, вода прижилась, а просыпаясь, царевич узнавал людей и связно отвечал на вопросы. Руки двигались без судорог, на виске под тканью краснота постепенно бледнела. По моим меркам это тянуло на чистую победу.

Очередной раз открыв глаза, Иван сам протянул руку к ковшу. Служка вскочил, но царевич уже справился без посторонней помощи: отпил три мелких глотка и аккуратно пристроил посуду на край скамьи. Пальцы больше не дрожали мелкой дрожью, как накануне.

Вскоре он негромко потребовал еды.

Получив от меня дозволение на жидкую пшенную кашицу, Иван съел пять деревянных ложек и сам отодвинул плошку в сторону. Этот жест порадовал меня. А ведь вчера царевич набил бы брюхо просто из упрямства, измученное тело само подсказало спасительную меру. Живот еще раз схватило короткой судорогой, но Иван перетерпел ее на правом боку и снова задремал.

Старый немец несколько раз на цыпочках подходил к постели, осторожно щупал пульс на запястье, трогал лоб и проверял повязку. За эти сутки мы притерлись друг к другу.

Перед самым рассветом царевичу приспичило выйти по нужде.

Глиняное судно у лавки он отверг, пришлось поднимать двух дюжих стрельцов. Первые шаги от постели Иван сделал сам, упрямо сжав зубы, и только у самого порога позволил подхватить себя под локти. Вернулся он еле живой, но лег под мех, больше не пытаясь требовать коня и саблю под Псков.

Вернувшись на лавку, служка шепотом доложил: мочи из царевича вышло много, светлой, без кровяной мути. В этот миг внутри наконец отпустило тугую пружину: почки заработали, нутро оживало, и страшная засуха после ночной рвоты отступила.

До рассвета Иван проспал без стона. Я тоже то и дело проваливался в полудрему прямо на досках, привалившись затылком к бревнам. Рука под холщовой перевязью дергала тупой болью, глаза слезились от едкого сального чада, а во рту стоял привкус бесконечной усталости. Меньше двух суток прошло, как меня вытащили из ямы, а казалось, минула целая жизнь.

Под утро царевич проснулся со свежим лицом: губы порозовели, дыхание шло ровно, без хрипов, и он с аппетитом умял еще пару ложек теплого варева. Называть это полным исцелением я бы не рискнул даже про себя. Ушиб мозга никуда не делся, многолетнее отравление ртутью сидело глубоко в печени и костях, а состав яда из чаши так и остался тайной. Однако самый гибельный рубеж мы благополучно прошли.

Иван Васильевич переступил порог, когда слюдяные оконца тронул серый предрассветный свет. Вошел он тихо, оставив свиту в сенях, и сразу двинулся к сыну.

Царевич крепко спал.

Государь долго стоял над ложем, бережно коснулся ладонью горячего лба Ивана и осторожно поправил сбившиеся пряди на виске. Он видел, что вместо вчерашнего полумертвеца с запавшими синими глазами на постели дышит живой человек.

— Давно ли…? — тихо спросил Грозный, обернувшись ко мне.

Я без утайки доложил. Иван Васильевич криво усмехнулся в седые усы:

— Богданов коновал, гляжу, получше иных заморских лекарей.

Немец за печью слышал каждое слово и только ниже опустил голову.

— Что притих, Сухой? — прищурился царь.

— Учусь помалу, Государь, лишнего не болтаю.

— Вот! — он многозначительно поднял вверх указательный палец. — Держись за эту мысль.

Тут царевич пошевелился, распахнул глаза и сразу узнал склонившегося над ним отца. Мгновение он посмотрел сонно, а потом хрипло спросил, не скакали ли новые вестовые от Пскова.

Иван Васильевич хрипло рассмеялся:

— Продрать очи не успел, а все туда же. Выдюжил, значит. Живой.

В этой фразе прорвалось столько неподдельной отцовской муки и облегчения, что я невольно отвел глаза. Вчера этот старик готов был засечь сына до смерти и сгноить меня в застенке, а сегодня сидел у постели, боясь поверить собственному счастью.

Сын еще что-то неразборчиво пробормотал про осаду и снова уснул. Царь остался сидеть у изголовья, а я забился на свою лавку, размышляя о будущем. Если царевич Иван останется жив, вся знакомая мне хроника рассыпается. Не будет никакого слабоумного царя Федора и восхождения Бориса Годунова и, возможно, никакой Смуты. Впрочем, история — дама капризная. Слишком много здесь всего, да и долго ли проживет Иван с такими болезнями и кем-то кто явно хочет его убить.

Скрипнула дверь, впуская Бельского.

По его окаменевшему лицу Государь понял, что вести принесены недобрые. Богдан Яковлевич подошел вплотную и приглушенным голосом доложил: лекарский служка, признавшийся накануне в передаче склянки, на рассвете найден в порубе удавленным в петле. А при повторном досмотре в его соломенном тюфяке вдруг объявился глиняный горшок с серым притиром и сверток с зельем.

Царь зло

— Под твоим присмотром сидел?

— Под моим, Государь, — выдавил Бельский, не поднимая глаз.

Отцовская мягкость слетела с лица Ивана Васильевича:

— Стало быть, взяли татя по делу сына бросили под замок, а к утру он в петле болтается. И все зелья что вчерась не сыскали, нынче у мертвого сами объявились.

Он посмотрел на Ивана и кажется вид спящего сына его слегка отрезвил. Государь негромко приказал:

— Запри Слободу, Богдан, на все ворота запри. И дознайся мне чья собака решила будто в моем доме дозволяется душить людей без царского суда.

Бельский поклонился и метнулся выполнять приказ. А у меня по спине пробежал мороз: заговорщики в царских палатах спешно обрубали концы, и следующим лишним свидетелем в этой цепочке оставался я сам.

Час от часу не легче.

Глава 10

К полудню Иван Иванович вновь потребовал еду, и это радовало. Живот еще крутило, но приступами и ненадолго. После всей этой суматохи я радовался самым простым признакам. Пьет и до нужника ходит сам. На пустую миску злится — жить будет.

Пить я позволил больше, но глотать воду ковшами после суток рвоты не давал. Помощник часто подносил питье, Иван делал по паре глотков. В моем времени я бы развел регидрон по весам, а здесь оставалось либо сыпать соль на глазок, изображая чародея, либо кормить. Я выбрал второе. Частое питье поддержит почки, а нужные соли он доберет из еды.

Старший лекарь под руку не лез. Я велел сварить на воде жидкую овсяную размазню и процедить легкий отвар, никаких добавок. Желудку требовалось понемногу дать пищу и проверить, удержит ли.

С кухни вместе с кашей притащили хлеб и заливную стерлядь. Следом поставили миску с медом. Поварские, видать, сочли оскорблением кормить царского сына пустой крупой. Почти все я велел унести. Стерлядь на серебре смотрелась богато, только царевичу с воспаленными кишками от всей этой роскоши легче не становилось.

Иван съел пять ложек и велел оставить миску рядом. Я поставил ее на лавку у стены: кашу царевич видел, а дотянуться с постели не мог. Он окинул меня волчьим взглядом, правда смолчал. Через полчаса я скормил ему еще немного. Тошноты не было, живот тоже не скрутило. Потом Иван выпил теплого отвара. Продержится до вечера — завтра можно переводить на нормальный стол.

Мысли о яде я крутил всю ночь. Да, я подумал об активированном угле — профессиональный рефлекс ветеринара. Мы заливали его в собак ведрами, если хозяева привозили животное сразу после отравления. Толченый уголь из печки аптечному сорбенту не ровня, да и связывает далеко не всякую дрянь. Против солей тяжелых металлов или едкой щелочи он бесполезен, а Иван сразу жаловался на огонь в горле. Времени ушло столько, что отрава давно вышла со рвотой либо всосалась в кровь.

Молоко и сырые белки я тоже давать не стал. Пока яд неизвестен, попытка напоить больного всем подряд могла добить почки или усилить рвоту. Сейчас царевич глотал нормально, за грудиной больше не пекло. Слюна тоже перестала течь. Оставалось поить его по глотку и понемногу кормить.

Через пару часов Иван уже сидел на лавке, подмяв под себя подушки. Выглядел он почти здоровым, смотрел правда по-прежнему тяжело, и дворовые холопы вжимали головы в плечи. На пустую плошку царевич косился точь-в-точь как мой пациент-доберман после резекции кишки: пес был уверен, что хозяин из вредности морит его голодом. Доберман, правда, не мог отправить хозяина на плаху.

Бельский застал царевича за остатками каши. Богдан Яковлевич шепнул пару слов немцу и подошел к постели. Иван немедля обложил его за скудную кормежку, а Бельский едва заметно усмехнулся. Царевич про Псков, благо, не вспоминал.

Потом Бельский указал мне на дверь. Я успел бросить старшему лекарю:

— Поить вволю, но понемногу. Кашу давать через час по две ложки. Если снова рвать начнет — слать за мной. Руку отнимет или язык заплетется — тоже бегом за мной.

Немец торопливо поклонился, косясь на Богдана Яковлевича.

Бельский повел меня через двор. Мы свернули от царских палат в глубь усадьбы, мимо ледников к людским избам. После духоты покоев ноябрьский холод прохватил до костей. Под ногами чавкала раскисшая земля. За нами в трех шагах молча шли двое дюжих стрельцов Бельского.

Сам Богдан не проронил ни слова. Я тоже помалкивал, «воспоминания» о службе приучили молчать рядом с такими людьми, пока в лоб не спросят.

У сруба стоял караульный с бердышом. Он со скрипом отворил дверь, и стрельцы втолкнули меня внутрь.

В клети пахло сыростью. Под потолочной балкой висел лекарский служка — тот самый парнишка, что подносил царевичу чашу. Ремень охватывал шею, согнутые колени почти касались земляного пола. На лавке лежал его пояс с ножом; возле них кто-то аккуратно расставил несколько глиняных банок. Среди них была и знакомая серая мазь.

От неожиданности меня чуть не вывернуло. Во дурной, Бельский, предупреждать же надо. Я сделал пару вздохов не смотря на покачивающееся тело.

Бельский встал в дверях, заслонив свет:

— Ну? Сказывай, сам в петлю полез али помог кто?

Чего? Это он мне? Я тебе судмедэксперт и сыщик в одном флаконе? А не слишком ли много требуют от бывшего опричника?

Я мысленно махнул рукой и подошел к висельнику. Вскрывать собак и скотину мне доводилось сотнями раз, видел я и удушенных животных. С человеческим трупом прежний опыт не помогал. Благо, насмотренность фильмов позволяла не так близко воспринимать труп, все же я от неожиданности так отреагировал вначале.

— И сам мог, Богдан Яковлевич, — ответил я, осмотрев узел и багровый затек под ремнем. — Чтобы удавиться, высоко висеть не надо. Подогнул ноги, ремень сдавил шею — сознание быстро потерял, дальше вес тела додушил. Банки на лавке больно складно стоят. Их явно выставили напоказ, чтобы мы сразу нашли.

К телу и вещам я не притрагивался. Ногти у мертвеца были целы, под ними чисто. Похоже, ремень от шеи он не отдирал. Я хмыкнул, хоть какая-то польза от сериалов, могу с умным видом разглядывать возможные улики.

— Прежде чем парня вынимать, надо караульных потрясти, — добавил я. — Кто ночью к клети подходил? Кто вошел первым и переставлял ли горшки?

Бельский нахмурился. Ему надо было сразу назвать виновного, а я мялся с ответом.

— У царевича ты бойчее языком ворочал, — оборвал

— У царевича «больной» был живой, — ответил я. — Ошибку там видно и еще можно поправить. Мертвец же ничего не подскажет. Набрешу тебе сейчас сгоряча, ткну пальцем в первого попавшегося и сам же потом виноватым останусь.

Бельский смерил меня тяжелым взглядом. Он постоял, разглядывая синюшное лицо служки, и сплюнул под ноги:

— Пошли.

Перед выходом я задержался возле скрюченного парня и ремня. Банки с мазью так и стояли на лавке. Все это я постарался запомнить до мелочей, после чего вышел под серое ноябрьское небо.

Даже под дождем легче не стало, хотя со скотиной все было проще. Если дохла корова или падала лошадь, я занимался делом: выяснял причину и при необходимости вскрывал брюхо. Выводы запоминал на будущее.

С человеком оказалось хуже. Я же помню этого висельника. Его можно было обвинить в чем угодно: с поджатыми коленями он висел на перекладине и уже никому не возразил бы.

Неделя задалась: Государь с умирающим царевичем, теперь вот висельник. Такими темпами дойдет и до коровьего мастита — хоть передохнуть дадут.

Бельский шел молча, не оглядываясь. Мы миновали двор и поднялись на крытое крыльцо. Богдан привел меня в небольшую клеть с дубовым столом и лавкой; у стены стоял сундук. Стрелец остался караулить у входа.

Богдан Яковлевич сел за стол и указал мне на лавку. Заговорил он не сразу. Молчать Бельский умел выжидательно: иной от такого начинал говорить еще до самого допроса.

Прежний Сухой, должно быть, легко выдерживал такой взгляд. А вот мне пришлось приложить усилие. Я сел, пристроив больную руку на колене; под повязкой от сырости опять заныло. Я все еще помнил синюшные пальцы служки и горшки на лавке.

Наконец Бельский поднял голову:

— Я тебя, Арсений, давно знаю. Потому и чудно мне.

Он провел широкой ладонью по старой зарубке на столе.

— С конями ты дело знал, тут спору нет. В походе первым видел, коли жеребец шаг ломает. Мог копыто расчистить, засечку промыть. За гнилое сено конюшему в морду давал. Возле коневалов вертелся. Я не лез: знает человек службу — и ладно.

Богдан уставился на меня:

— Только дальше конюшни ты прежде носа не совал.

А, вот оно что, начался допрос. Отступать было некуда, и я выбрал самый простой ответ, он уже пару раз помогал:

— Так меня прежде к царским детям и не звали.

Бельский поморщился:

— Вот то-то и оно. Поставили к постели — Сухой про живое серебро рассуждает, лекарям заморским руки связывает. Еще и про удар в темя знает. Над мертвецом встал и сразу осторожничать начал, ровно грамотный приказной.

А ведь Бельский всерьез говорил. Он проверял каждое слово и явно искал, где я проколюсь.

— С живым виднее, Богдан Яковлевич, — сказал я заученную отмазку.

— Чем виднее?

— Живой откликается. Воды дал — держит либо рвет. С конем так же: бережет ногу — снимаешь подкову и ищешь причину. Мертвец смолчит. Ежели с первого взгляда ошибся, так дураком и останешься.

Бельский слушал нахмурившись.

— Откуда в тебе эти рассуждения взялись?

Откуда-откуда…

— От стойла, — буркнул я.

Он скривил губы. Мне приходилось держаться за то немногое, в чем я был уверен. Прежний Сухой действительно много понимал в лошадях. Я без раздумий мог перехватить нервного жеребца за храп или поднять бабку, когда конь берег ногу. Помнил даже запахи дегтя и сена.

— За столько лет насмотришься, — добавил я. — Один конь от дурной травы брюхом мается. Другому рану мажут чем попало, а через три дня гной хлещет. Люди лаются, а ты на коня смотришь. Поневоле запомнишь.

Бельский помолчал, разглядывая меня из-под бровей.

— Под Владимиром помнишь кобылу рыжую?

Вопрос был с подвохом. Висок отдало болью. Я вспомнил мокрую рыжую шерсть и отек над путом.

— Правую заднюю берегла, — сказал я. — После переправы сильнее разнесло. Ты тогда велел с обоза другую взять.

Бельский прищурился:

— Не велел я. Ты сам ее скинул, а мне уж на ночлеге доложили.

Я повел плечом:

— Стало быть, спутал. Давно было.

Он не стал ловить меня на слове, напомнил следом о гнедом мерине, которому кузнец хотел резать плечо из-за хромоты. Тут я вспомнил имя кузнеца — Федька Кривой — и камешек у стрелки копыта под замятой подковой.

Я рассказал только то, что сразу вспомнилось, и не стал увлекаться подробностями.

Старую службу я помнил достаточно хорошо, и Бельский немного успокоился. Теперь он хотел понять, откуда конюх набрался лекарских знаний.

— Ладно, копыта, — медленно проговорил он. — Раны конские тоже ладно. Почему ты запретил пускать царскому сыну кровь? Откуда это конюху знать?

На этом вопросе я едва не попался. Стоило заговорить про давление или потерю плазмы — и меня потащили бы в пыточную. Ладно, сейчас подберем нужные слова.

— Кони после нутряного кровотечения и поноса быстро сдыхают, — ответил я, глядя на него. — В обозе раненые стрельцы гибли так же. Если человек от боли едва дышит, а ему еще жилу вскрывают, он быстрее сдохнет. Отчего так — Бог весть, зато связь прямая.

Бельский поскреб бороду:

— А про сребро откуда догадался?

— Десны у него гнили, слюна текла. Ежели от мази рот в язвах, большого ума не надо, чтобы понять: отрава.

Он принял ответ, а потом внезапно назвал имя:

— А Семена Овцына помнишь?

Я не успел подготовиться. Голову пронзила боль, я оказался в темной избе из памяти Сухого. На земляном полу лежал мужик со связанными за спиной локтями. Лицо превратилось в сплошной синяк, губа была разбита до зубов. Прежний Сухой стоял над ним. На правом сапоге темнела кровь, он медленно вытирал тряпицей костяшки кулака.

В висок ударило так, что я дернулся.

— Вспомнил? — негромко спросил Бельский.

— Избу помню, — выдавил я сквозь боль. — Мужика на полу в веревках и себя возле него.

— Имя его знаешь?

— Нет, — с трудом ответил я. От боли меня повело.

— За что брали?

— Не помню, Богдан Яковлевич. Как отрезало. Видать, посохом выбило.

Бельский дожимать не стал, меня замутило еще сильнее.

— Тот человек после твоих рук все сказал, — негромко сказал он. — И он такой был не один.

Висок снова отдало болью. Я так понимаю, что на опричной службе прежний Сухой был палачом

— Прежний Арсений попусту языком не трепал, — продолжил Бельский. — Глазом примечал, помалкивал. Про коней я верю: ты и раньше ошибки подмечал. Сидит передо мной тот же Сухой. Шрамы твои, старое помнишь, почти. Только нутро точно чужое вставили.

Я смолчал. Бельский сразу почуял бы вранье про Божью волю или ушиб головы.

— Сам в себе не разберусь, — ответил я. — После царского удара в голове все путается.

Бельский долго сверлил меня взглядом, затем посмотрел на перевязанную руку и поднялся:

— Ладно. Пошли.

До конца он мне не поверил, но к счастью за нож не хватался, значит поживу еще. Я вспомнил достаточно, поэтому самозванцем Бельский меня не объявил, уверен Богдан станет следить за мной еще пристальнее.

У порога Бельский обернулся и тяжело посмотрел на меня, прищурившись. При следующем случае он проверит меня делом.

Бельский повел меня обратно в царские палаты. По дороге я прикидывал, что будет дальше. После расспросов о прежней службе Богдан Яковлевич вряд ли проникся ко мне доверием. Государь сегодня миловал, завтра отправлял на плаху. Раз с утра голову не сняли, день удался.

В царский покой Бельский вошел первым, меня впустили следом. Иван Васильевич сидел за дубовым столом, на котором лежала груда судных грамот. Одну он отодвинул рукой, унизанной перстнями. В его глазах я был служилым холопом, которому подыскивают правильное применение.

Бельский доложил: Сухой старую службу помнит и в конях смыслит. Лишнего из него не вытянешь.

Государь выслушал его и уставился на меня:

— Стало быть, Арсений, в лекари ты не просишься? Все, что умеешь, от кобыл перенял?

— От скотины многое видно, государь, — ответил я, глядя в пол перед его сапогами. — Когда годами за табуном ходишь, примечаешь, от какой травы утробу рвет и отчего рана гниет.

Я пожал плечами, ничего более путное в голову не лезло. Иван Васильевич слушал, не шевелясь. Кажется, Государя сейчас мало занимали чудеса и святые откровения.

— Сына моего ты от смерти отвел, пока немцы вокруг скакали, — негромко проскрипел он. — То благо. Но в лекари я тебя не верстал. Богдан сказывает, ты в конском деле смышлен. Вот на конюшне и посидишь. Не в поруб же тебя…

Царь скомкал край грамоты и глянул исподлобья:

— Хромает конь — лечи. Сдохнет — сам шкуру снимешь. К сыну без спроса не подходи, сами позовут. На конском навозе твою мудрость проверим. После царевича-то легче должно быть.

На этом аудиенция кончилась.

Расклад вышел простой: плаху сменили на работу по специальности под присмотром. С конного двора меня выпускали по приказу, на ночь запирали в клети. Человек Бельского должен был ходить за мной по пятам. Оружия мне, само собой, не вернули.

Бельский вывел меня во двор и сдал приставленному стрельцу, по дороге объяснив порядок. Над конюхами самовольничать не разрешалось. О любом подозрительном деле надо было сразу сообщить Богдану.

После пыточных воспоминаний и царского взгляда я готов был считать эту конюшню курортом.

Конный двор Александровской слободы устроили основательно. Просторные бревенчатые конюшни стояли в два ряда: в одном держали верховых коней, в другом тягловых. В проходах конюхи убирали стойла. Под навесом кузнец осаживал подкову на копыто рослого мерина.

Конюхи знали свое дело, царские лошади стоили целых деревень, и за ними ходили как за малыми детьми. В стойлах было сухо, сбруя висела в тепле на крюках.

Старшим конюхом оказался жилистый мужик с окладистой седой бородой. Его имя я вспомнил сразу — Савелий. Прежний Арсений, похоже, не раз чистил с ним копыта.

Стрелец Бельского передал царский наказ. Савелий выслушал, покосился на повязку у меня на руке и спросил:

— За советом к нему ходить али сам полезет?

— Больных показывать. Инструмент давать, но в драку его не пускать.

Савелий принял ответ. Ему было плевать на царские тайны, лишь бы я не мешал работе и под копыта не лез. Благо, он знал, что я толковы с конями, поэтому особых претензий ко мне у него не было.

Мы пошли вдоль стойл. Я молчал, пока Савелий по-деловому перечислял хвори: вороной мерин после гоньбы не пьет, рыжая трехлетка бережет левую ногу. Старик знал каждого коня по кличке и повадке, а хромоту сразу определял.

Лезть со своими порядками я не спешил. Конюхи знали дело: стойла чистили досуха, за копытным рогом следили. Мне бы сначала посмотреть на руки работников, только потом открывать рот.

У одного денника кузнец подчищал трещину на роговой стенке копыта. В другом кобыле промывали содранный на переправе бок. Волос вокруг раны аккуратно остригли, сверху положили чистую холстину. Причин вмешиваться у меня не было.

Возле кормового сарая я притормозил. Сено было сухим и пахло лугом. От мешков с овсом у стены тянуло сыростью.

Савелий перехватил мой взгляд:

— С обоза зерно подмокло. Сухое перебрали, это к стенке смели. Обозным клячам по горсти скармливаем.

— Покажи, — попросил я.

Савелий пожал плечами и развязал мешок. Зерно слиплось, благо плесенью пока не пахло.

— Если пойдет затхлостью — лучше не давать, — осторожно сказал я. — Даже обозным. Кишки спалит, потом всем двором замучаетесь павших закапывать.

Старик посмотрел на меня с ухмылкой:

— Знамо дело. Гниль в корыто не сыплем.

К сумеркам мне отвели закуток в пустой людской избе при конюшне. Там стояли кадка с водой и лавка, а вместо тюфяка выдали мешок с соломой. Стрелец Бельского сел на пороге, положив бердыш на колени.

Свободы мне отмерили ровно до конюшенного забора. После петли и плахи отличный был расклад.

К вечеру я уже разобрался в порядках конного двора. У дальней стены конюхи разгружали подводы с овсом, возле кузни насаживали подкову.

Лезть сюда с переустройством я пока не собирался, я тут на птичьих правах. При Конюшенном приказе кормились сотни людей: кто ведал фуражом, кто ковкой. У каждого имелась родня или покровитель по службе. Сунешься учить их жить — в лучшем случае получишь вилами в бок в темном проходе, в худшем снова окажешься у Бельского.

Савелий как раз показывал мне жеребцов после перехода, когда из соседнего ряда прибежал молодой парень:

— Дядь Савелий! Воронец мается! То ляжет, то вскочит!

Савелий сразу бросился туда, я поспешил следом.

Воронца я узнал. Прежний Сухой знал этого темно-гнедого жеребца; у заднего венчика белела отметина. Конь был своенравный и чужих к морде не подпускал, но сейчас забыл про гонор.

Похоже, у него начались колики. Одного этого слова для диагноза мало: причиной мог оказаться обычный спазм после сырого зерна или заворот кишок.

Один из конюхов держал Воронца за недоуздок и дергал чумбур вверх всякий раз, когда конь сгибал передние ноги.

— Пусти, — велел я. — Ведро из-под ног убери. Повалится — расшибется.

Савелий гаркнул на людей, чтобы расчистили проход, и сам перехватил повод у морды.

Я протянул коню ладонь, а когда тот обнюхал ее, огладил взмокшее плечо. Жеребец узнал руку Сухого, хотя по-прежнему косился налитым глазом. Пальцами я прижал лицевую артерию под нижней челюстью и стал считать удары. Пульс частил за шестьдесят — для крупного коня это было много.

Я оттянул верхнюю губу. Слизистая пока оставалась розовой. После нажатия на десну светлое пятно снова налилось кровью примерно за две секунды. С кровообращением пока был порядок.

Затем я наклонился и прижался ухом к левому боку сразу за последним ребром.

Конюх у недоуздка вытаращился на меня как на юродивого, но под взглядом Савелия смолчал. Жаль стетоскопа у меня нет. Слева кишечник урчал, иногда внутри переливалась жидкость.

Я перешел на правую сторону и прижался ухом в области слепой кишки. Справа было совсем тихо — плохой признак.

— Когда навоз от него брали? — спросил я Савелия.

Отвечали сразу двое. За утренний навоз они ручались, дальше никто уже не знал, от кого куча.

— Говорите по очереди и только то, что точно знаете, — оборвал я.

Я вытащил из конюхов подробности, и все выглядело паршиво. Жеребец полдня проходил под седлом и вернулся в мыле. Ему дали пару глотков, затем повели на расчистку и забыли напоить. Сена в кормушке почти не оказалось. Час назад молодой конюх пожалел голодного зверя и сыпанул двойную пайку овса.

Савелий показал мерку. Столько овса после тяжелой езды, да еще натощак, могло скрутить и здорового коня.

— Зерно откуда брал? — спросил я, повернувшись к парню.

Тот втянул голову в плечи:

— Из нижнего мешка… у стены который.

Парень взял тот самый подопревший овес. Конюхи зашумели: одни предлагали выбросить мешок, другие заговорили про дурной глаз.

— Мешок убрать и никому не давать, — сказал я. — Сырое зерно могло навредить. Конь пересох в дороге, сена не получил, потом набил кишки овсом натощак.

Савелий нахмурился:

— Думаешь, забило нутро?

— Либо корм встал колом, либо расперло его.

Воронец шумно выдохнул и опустился на колени. Конюх дернулся его поднимать, но я остановил парня рукой:

— Пусть ляжет. Только смотри, чтоб не бился.

Конь вытянулся на боку и замер на полминуты, затем судорожно попытался перевернуться через спину. Мы с Савелием навалились на повод, не дали жеребцу перевернуться и подняли его.

— Чем поить? — хмуро спросил Савелий. — Есть масло конопляное. Отец мой еще селитру с квасом давал.

— Селитру забудь. С маслом обождем: если корм встал у самого желудка или желудок уже расперло, от масла его быстрее разорвет.

Савелий огладил бороду:

— А как узнаешь, где встало?

Я буркнул ответ, старик ошарашенно уставился на меня. Да, вот такая работа у ветеринара. Грязная, вонючая, зато жизнь спасающая. Почти как у врачей, только для животных.

Глава 11

Савелий смотрел на меня так, словно впервые услышал, что коня можно осматривать еще и с той стороны. Я пожал плечами, возможно так и есть. В любом случае, профессия у меня такая.

— Пока туда лезть не стану, — добавил я. — Сначала еще посмотрим, вот если хуже будет, тогда уж выбирать не приходится.

Савелий заметно приободрился. Кажется, перспектива участвовать в моем способе обследования пугала его.

Жеребец вел себя спокойнее. После последнего приступа он тяжело дышал, низко держал голову и временами переступал задними ногами, не пытался бросаться на пол. Я снова положил ладонь ему на шею. Под мокрой шерстью ходили мышцы, от кожи тянуло теплом и потом.

— Ну что, артист, отвоевался? — пробормотал я. — Давай теперь хотя бы пять минут поживем как-нибудь скучно что ли. Мне скучные пациенты нравятся.

Воронец повернул ухо и ткнулся губами в рукав.

Я наконец-то столкнулся со на знакомой работой. Пациент тут, конечно, историю болезни не расскажет, зато все остальное покажет. Боль есть — видно. Отпустило — тоже. А если врач ошибся, спорить конь точно не станет. Максимум наступит.

За спиной заговорили коновалы. Седой мужик, которого звали Микитой, стоял на своем, при таком жаре раньше кровь пускали и иногда после этого лошади поправлялись. Второй, помоложе, требовал водить жеребца, пока тот совсем не перестанет ложиться. Савелий слушал обоих, но поглядывал на меня. Я удивленно слушал эту чушь — уже второй раз кровь пустить хотят в этом веке. Вот же душегубы.

Микита охотно вспомнил тяжелого мерина, которого несколько лет назад раздуло после нового сена. Мерин потел, бил копытом, падал. Ему пустили кровь, потом всю ночь водили, к утру живот отпустил.

Я не стал влезать и доказывать, что мерин вполне мог поправиться независимо от кровопускания. Сам Микита этого знать не мог, я тоже того коня не видел. Зато рядом другой старик вспомнил похожий случай, когда кровь выпустили, водили до рассвета, а лошадь все равно пала.

Вот теперь разговор стал полезным.

— Значит, кровь одна не решает, — сказал Савелий.

Я только согласился. У Воронца и так был тяжелый день, мало воды и теперь сильный пот. Отбирать еще и кровь — глупость же.

С проводкой оказалось примерно то же самое. Помогала она, чтобы конь в приступе не расколотил себя о стену или перегородку. Если Воронец спокойно стоит либо спокойно лежит, заставлять его наматывать круги до дрожи в ногах никакой пользы не даст.

— А как же кишки? — снова спросил один из коновалов. — Старики говорили: залежится — завернутся.

— Если бы от лежания кишки заворачивались, половина лошадей после сна не вставала бы.

Савелий фыркнул в бороду. Я тоже понял, что сказал громко и грубовато. Поэтому чуть смягчил тон и продолжил:

— Когда бьется и катается, надо его поднимать. Это нужно ради него самого. А когда тихо лежит — пусть силы

На меня покосились, но раз Савелий не одернул, решили не перечить. Чувствую себя неловко от этого, но уж лучше так, чем в порубе. С другой стороны, мне вообще нравилось, что эти люди спорили не ради спора. У каждого имелись свои случаи, свои удачи и свои погибшие лошади. Просто никто не собирал все это в кучу для анализа. Один видел, как помогло масло. Второй — как помогла долгая ходьба. Третий вспомнил коня после кровопускания. А тех, кто поправился бы и сам, никто отделить не мог.

Я поймал себя на мысли, что из Савелия и пары таких стариков можно было бы вытянуть материала на приличный журнал наблюдений. Потом посмотрел на мокрого Воронца и мысленно дал себе по рукам. Сначала вылечи одного жеребца, великий преобразователь. До переустройства русской ветеринарии еще хотя бы до ужина доживи.

Воронец внезапно потянулся к ведру.

Я сразу перестал думать о будущем и посмотрел, как он пьет. Жеребец сделал несколько глотков, поднял голову, постоял, потом снова опустил морду к воде. Никто его не торопил. Корм мы убрали совсем, а чистую воду оставили доступной.

— Много дать? — спросил молодой парень.

— Сам возьмет сколько захочет. Только ведро под ноги не ставь.

Воронец выпил немного и отошел. Хорошо. Не победа, даже близко, зато раньше он к воде вообще интереса не проявлял. Я усмехнулся, по иронии судьбы и царевича, и коня я «лечу» одним и тем же способом — водой.

Я снова проверил пульс под нижней челюстью. Все еще частый, однако по ощущениям уже не увеличивается. Потом оттянул губу, прижал пальцем десну и дождался, пока вернется цвет. Савелий следил за моей рукой, а так как я эту процедуру делал повторно, то пояснил на всякий случай, в этом нет секрета:

— Смотрю, как кровь возвращается. Когда коню совсем худо, цвет идет медленнее. Еще сухость здесь видно.

Старик попробовал сам на соседнем спокойном мерине, сравнил и сразу понял, что я имею в виду. Так было проще, не рассказывать про капилляры, а дать человеку посмотреть собственными глазами.

Воронца снова слегка прихватило. Он повернулся к животу, постоял, пару раз переступил и опустил голову. Я ждал худшего, однако через минуту он успокоился сам.

Микита первым заметил:

— Слабее вродя.

— Похоже.

Колики очень спонтанная штука, иногда слабеют, но четверть часа напоминают о себе с удвоенным рвением.

Я приложил ухо к животу в нескольких местах. Справа по-прежнему было тихо, зато совсем пустым живот уже не казался. Где-то внутри прошел длинный перекат, потом еще один. Для человека со стороны звучит примерно никак. А для ветеринара — почти музыка.

— Слышишь чего? — тихо спросил Савелий.

— Слышу. Работает.

— Хорошо?

— Конечно. Лучше, чем тишина.

Старик впервые улыбнулся. Через какое-то время жеребец снова пошевелился, лег поудобнее. На этот раз подогнув ноги под себя. Конюх дернулся по старой привычке, Савелий сам остановил его.

— Пусть лежит. Сухой сказал, коли тихо — силы бережет.

Я посмотрел на старика с благодарностью. Присев возле Воронца, я провел ладонью по морде и почесал под челюстью. Жеребец прикрыл глаза. Я продолжал что-то тихо ему рассказывать — про то, что овес теперь придется заслужить, что порядочный пациент должен лежать смирно.

Федька прислушивался все внимательнее.

— Он тебя понимает?

— Конечно. Особенно про овес.

Парень серьезно посмотрел на Воронца, и я усмехнулся.

— Голос понимает, — пояснил я. — Когда спокойно говоришь, ему тоже легче становится. Слова он не понимает, а вот интонации…

Савелий опять посмотрел на меня как-то странно, словно узнавал старого Сухого и одновременно видел впервые.

Так прошло еще с полчаса. Воронец лежал, потом сам поднялся, несколько минут спокойно постоял и снова потянулся к воде. Пульс все еще был выше нормы, пот на шее подсох, дыхание стало ровнее.

Самое приятное случилось позже, жеребец ткнулся мне мордой в грудь и начал искать губами карман.

— Нет там ничего, обжора. И если после всего этого ты сейчас потребуешь овса, я сочту тебя выздоровевшим.

Савелий тихо рассмеялся, с облегчением в голосе.

Воронец начал вести себя естественно, что радовало. Сначала повторно полез ко мне в карман, потом заинтересовался сеном у соседнего стойла и даже попытался оттеснить меня, когда я в очередной раз полез к морде. Час назад на подобное хамство у него сил не хватало, поэтому возмущаться я не собирался. Нахальство у больного животного всегда радует ветеринара.

Я отвел его голову от сена и почесал под гривой.

— Рано. Один раз уже наелся так, что вся конюшня вокруг тебя пляшет. Теперь терпи.

Воронец недовольно шевельнул губами у моего рукава и отвернулся. Федька, который следил за нами с другого конца стойла, ухмыльнулся. Похоже, разговоры нового Сухого с конем его забавляют.

Я снова проверил жеребца, Воронец дышал тяжело, через несколько минут успокаивался. Я потрогал шерсть, пота меньше, спина подсохла.

Я присел возле стены. В углу находился стол, вокруг которого уместились коновалы с помощниками, отдыхали. Они повторно пересказывали события вокруг Воронца тем, кого не было несколько часов назад. Я прислушался, собирая картину событий повторно. Один принес воду после работы и помнил, сколько Воронец выпил. Другой убирал стойло и видел мочу. Федька после возвращения выкидывал навоз и уверенно сказал, что его было меньше обычного. Даже время они восстановили по понятным им вещам: сменили лошадей у ворот, принесли вечерний корм, позвали людей к другой конюшне.

Воронец тем временем снова повернул голову к животу. Я подошел, ожидая продолжения. Жеребец переступил два раза, напрягся, затем шумно выдохнул и остался стоять. Через минуту уже тянулся мордой ко мне.

Приступ получился слабее. Но в любом случае радоваться поведению Воронца пока рано. Я послушал живот. Справа, где раньше звуков не было, теперь время от времени проходили тихие перекаты, слева работа кишечника лучше слышалась.

Микита опять сунулся рядом и тоже приложил ухо к боку.

— Теперь громче, — объявил он.

— Есть такое, да.

— Значит, отпускает?

Я покосился на него.

— Значит, внутри хотя бы что-то двигается. Рано еще радоваться.

На этот раз он спорить не стал. Зато через пару минут сам начал объяснять молодому конюху, что слушать надо в нескольких местах. Вот так и распространяется зараза под названием любопытство.

Появился Бельский, он не вмешивался, только время от времени подходил к Воронцу и проводил рукой по шее. Богдан Яковлевич явно хотел услышать, что жеребец спасен, однако не

Я же все больше думал о том, что сделал бы в прежней жизни.

При такой боли проверил бы желудок зондом. У лошади с этим особая неприятность: если желудок переполняется, освободиться от содержимого привычным для человека способом она почти не способна. В клинике длинная гибкая трубка через нос давала бы и информацию, и возможность снять давление. Здесь нужной трубки у меня, разумеется, не было.

Я спросил у Савелия, есть ли что-нибудь длинное, гибкое и полое. Старик сначала решил, что мне понадобилась часть упряжи, потом принес свернутую кожаную трубку, которой пользовались совсем для другой работы. Следом нашлась еще одна, тоньше.

Первую я согнул, провел пальцем по краю и сразу вернул. Кожа грубая, шов ощутимый, длины мало. У второй край был еще хуже. С таким успехом можно помочь жеребцу и заодно подарить ему новую травму где-нибудь по пути к желудку.

— Не годится? — спросил Савелий.

— Нет, я бы своему врагу даже не посоветовал бы такое использовать.

Старик посмотрел на трубку, потом на Воронца и отложил ее. Мне понравилось, что он даже не спросил, куда именно я собирался ее провести. Видимо, решил больше не испытывать судьбу лишними вопросами.

Оставался еще один метод, который мог дать много информации руками. Савелий уже имел несчастье услышать о нем, поэтому при одном моем задумчивом взгляде на круп жеребца слегка напрягся.

Я усмехнулся.

— До этого еще не дошло.

— А коли дойдет?

— Тогда постараемся сохранить достоинство. Мое хотя бы частично.

Федька прыснул, а Савелий проворчал что-то про чудных коневалов. На деле решение было вполне серьезным. Воронец оставался нервным, одна моя рука до сих пор нормально не работала, привычной фиксации и средств, которыми я пользовался раньше, здесь не было. При нынешней динамике польза от такого обследования не оправдывала риск. Если пульс полезет вверх, боль усилится или живот начнет раздуваться, тогда да, придется делать грязную работу.

Через некоторое время Бельский все-таки подошел ко мне. Не выдержал, видать.

— Савелий говорит, легче ему.

Я посмотрел на жеребца. Воронец стоял у воды, опустив морду почти до края ведра. Выпил несколько глотков, потом лениво потянулся к моему плечу и попытался ухватить губами ткань.

— Да, лучше, успевает пить, отдыхать и одежду мне портит. Пока это все, что могу сказать.

Богдан Яковлевич провел ладонью по морде Воронца. Жеребец ткнулся ему в грудь, и Бельский немного расслабился.

Савелий добавил уже от себя:

— И боль реже. Три раза считал: промежутки длиннее.

Воронец внезапно потянулся через перегородку к сену соседнего мерина. Пришлось перехватить его за недоуздок и вернуть голову обратно.

— Даже не мечтай. Аппетит твой я оценил, рано еще.

Жеребец недовольно фыркнул мне в грудь и снова полез проверять карман.

Недавно он почти не интересовался ничем, кроме собственного живота. Теперь у него появились дела.

К полуночи Воронец стоял возле перегородки и с таким вниманием следил за сеном соседа, что мне даже стало немного жаль, причем его я сильнее жалел, чем царевича, вот же парадокс. Разглядывая его пушистые ресницы, я буквально слышал его мысли в которых главной несправедливостью мира жеребец считает пустую кормушку.

Я подошел, отвел его морду и почесал под гривой.

— Ну прости, надо чуток потерпеть.

Воронец ткнулся мне в грудь и принялся проверять губами завязки на кафтане. Наглец.

Савелий заметил перемену. Когда жеребец спустя некоторое время сам опустился на подстилку, старик только придержал повод, убедился, что тот спокойно устраивается, и отступил.

Воронец лег на грудь, потом вытянулся на боку. Ногами не бил, голову к животу почти не поворачивал. Я сел на низкую лавку неподалеку, где при необходимости мог быстро подняться, и вытянул ноги. Левая рука к ночи разболелась, спина после всего дня тоже напоминала, что тело Сухого хоть и крепкое, запасных частей к нему никто не приложил. Благо, кормили тут хорошо, что удивляло. Или это на фоне поруба так кажется. Но в царских хоромах меня тоже не баловали. Но там и статус был у меня вроде другой. А тут я при конюшне, еще и слухи какие-то ходят обо мне. Что самое забавное, покров, которым я защитил и Елену, и Ивана, сберегли, какие-то мистические свойства ему придают. Это Федька-балаболка растрепал все. Я еле сдержал вздох отчаяния, только проблем с церковью мне не хватало.

Жеребец повернул голову в мою сторону. Я подошел, протянул руку, провел ладонью по лбу, и он снова уложил морду на подстилку.

— Лежи, лежи. Сегодня твоя работа — ничего не делать. Справишься.

Федька усмехнулся, а Савелий только зашел и услышал мой комментарий. Он сел напротив на деревянную колоду. Некоторое время он молча наблюдал за Воронцом, потом спросил:

— Ты по чему сперва понял, что худо? Не по тому же, что мы?

Вопрос мне понравился, кажется, он пытался понять порядок моих мыслей.

— По тому же. Просто смотрел сразу на несколько вещей. Если конь один раз лег — мало о чем говорит. Если лег, вспотел, сердцебиение частит, живот почти молчит, а через четверть часа боль сильнее — это плохо. Потом смотришь еще раз. Важно, куда все идет.

Савелий погладил бороду и перевел взгляд на жеребца.

— А сейчас?

— Сейчас приступы реже. Дышит спокойнее, к воде сам идет, сеном интересуется. Брюхо опять же — работает. Все вместе лучше того, что было.

Я специально не добавил «значит, прошло». Савелий и без объяснений понимал осторожность: слишком много лошадей видел за жизнь.

Он вспомнил мерина, который однажды после похожих приступов к ночи успокоился, а под утро снова начал валиться. Другой, наоборот, всю ночь маялся, а утром уже просил корм. Мы сравнивали случаи недолго, и впервые за весь вечер я поймал себя на странном ощущении: рядом со мной сидел вовсе не темный мужик из XVI века, которого надо чему-то учить, а опытный конюх с огромной памятью на животных. Мне оставалось только раскладывать его опыт.

Очень хотелось спросить, записывает ли кто-нибудь такие случаи, у каких коней приступы повторяются, после какого корма, какой работы. Хорошо бы проверять поставки и выдачу зерна. А ведь после истории с царевичем это неплохой способ выяснить, сколько видов неизвестного снадобья существует в Московском царстве.

Воронец внезапно поднялся. Мы оба насторожились, однако жеребец всего лишь постоял несколько секунд и направился к воде. Выпил, прошел вдоль стойла и снова сунул

— Видишь? — тихо сказал Савелий. — Есть хочет.

— Вижу. Но не дам.

— Злой будет.

— Да? Значит, силы появились.

Старик рассмеялся. Здесь мне было проще шутить, ведь никто не умирал у меня на глазах прямо сейчас и ни один Государь не ждал за дверью решений его проблем.

Прошло еще какое-то время. Я проверил его, пульс продолжал снижаться, слизистые выглядели нормально, живот звучал гораздо живее. Повезло мне с пациентами, однако. Сами справляются. Не думаю, что это будет долго продолжаться, по закону подлости, в какой-то момент все может пойти вразнос. Я задумался над тем, что мне нужны инструменты, снадобья. Нужна какая-то сумка или мешок. Вот разошелся, мечтаю уже о собственном деле, когда над головой еще висит занесенный меч в руках Государя.

В этот момент Федька, который менял подстилку у входа, остановился и посмотрел в угол стойла.

— Дядька Савелий…

Старик подошел к загону. Я поднялся и сразу понял причину общего интереса.

Воронец наконец оставил навоз.

На несколько мгновений возле совершенно обычной конской кучи стояли два взрослых мужика с выражением такой сосредоточенности, будто читали высочайший указ Царя.

Я присел, посмотрел количество и плотность. Навоза было меньше обычного и суше, чем хотелось, зато содержимое кишечника явно двигалось.

Федька спросил с надеждой:

— Значит, выздоровел?

— Назовем так: навоз вышел.

Парень озадачился.

— А это разве не одно?

— Если бы все было так просто, коновалам можно было бы платить мешком овса раз в год и больше не держать.

Мальчишка фыркнул.

Воронец стоял довольный, будто на ипподроме первым прискакал.

И тут мне вспомнился институт.

На третьем курсе нас отправили на практику в хозяйство, название которого я уже успел подзабыть, зато коровник запомнил. В одну из первых ночей у коровы после тяжелого отела начались проблемы, и мы с одногруппником до рассвета дежурили. Когда все наконец наладилось, идти в домик практикантов сил не осталось. Я улегся на сложенные мешки в проходе, приятель устроился рядом на каком-то старом ватнике.

Проснулся я от того, что через перегородку теленок старательно обсасывал рукав моей куртки.

Я тогда орал, отбирал руку, ругался на запах и обещал, что никогда в жизни больше не стану спать в коровнике. Наш преподаватель, пришедший утром, посмотрел на мокрый рукав и сказал, что раз теленок сосет все подряд, значит, с аппетитом у него порядок, а куртка — небольшая плата за образование.

Обещание продержалось года два.

Я усмехнулся и вернулся к Воронцу. В сравнении с порубом Александровской слободы даже коровник из студенческой практики сейчас вспоминался как гостиница.

Через некоторое время я разрешил дать жеребцу немного хорошего сена. Именно немного. Савелий сам отмерил маленькую охапку и поставил перед Воронцом. Жеребец принял корм с таким видом, словно добился наконец справедливости после долгих притеснений.

Овес оставили, не хотелось проверять его желудок этим.

Бельский подошел под вечер. Воронец узнал хозяина и ткнулся мордой ему в плечо. Богдан Яковлевич провел ладонью между глаз, потом осмотрел коня. Я заметил, что он знает, где жеребца чесать и как тот любит ставить голову.

— До утра останешься тут? — спросил он.

О как. Серьезно? У меня есть выбор?

— Останусь. Если снова прихватит, будет лучше если я буду тут же.

Бельский хотел еще что-то сказать, потом просто велел своему человеку быть рядом и ушел.

Савелий предложил мне ночевать в небольшой каморке при конюшне, только я попросил оставить дверь открытой. Оттуда Воронца было слышно, а до стойла — несколько шагов. Спать рядом с жеребцом на подстилке я точно не собирался: шесть сотен килограммов этого пациента могут создать ситуацию, где надо будет лечить самого врача.

В каморке нашлась широкая лавка, овчина и несколько мешков, которые Савелий велел подложить под бок. Для другого человека запах конюшни вряд ли сошел бы за уют. У меня же впервые после попадания возникло приятно чувство — мне не надо прислушиваться к каждому шагу за дверью.

Я лег, подложил здоровую руку под голову и успел подумать, что преподаватель из института все-таки оказался прав тогда.

На следующей мысли я уже уснул.

Проснулся я от звука, Воронец жевал сено. Но больше всего меня радовало, что никто не тащил меня к царевичу, не спрашивал, отчего человек умирает после неизвестного снадобья. За стеной просто работали челюсти здоровеющего жеребца.

Я полежал еще немного на лавке, проверяя, насколько сильно затекла спина. Спал я, судя по всему часов шесть-семь, чего со мной в этом веке еще не случалось. Савелий нашел для меня овчину, под бок подложили мешки, а из конюшни всю ночь тянуло знакомым запахом сена и лошадиной шерсти. Курорт просто.

Воронец встретил меня добрым фырканьем, глаза следили за каждым движением людей. Увидев меня, жеребец сразу сунул морду вперед и полез к рукаву.

— Даже здороваться разучился. Сразу завтрак клянчишь.

Он потянулся к пустой кормушке и демонстративно провел губами по краю. Видимо, решил, что я недостаточно хорошо понял намек.

Савелий сообщил, что ночью новых приступов не было. Жеребец пил, дважды оставлял навоз, большую часть времени стоял или спокойно лежал. Я быстро прошелся по знакомым признакам: пульс уже гораздо ближе к нормальному, рот влажный, десны хорошего цвета, живот вполне бодро работал. После ночи Воронец выглядел настолько хорошо, что позволил себе толкнуть меня, пока я слушал бок.

— Вот, узнаю пациента. Вчера помирал, сегодня уже игриво толкается.

Я разрешил дать еще немного хорошего сена. Савелий отмерил сам и проследил, чтобы молодой помощник верно выполнил свою задачу.

Неужели все обошлось? Неужели можно вздохнуть спокойно? Ох, чувствую, это всего лишь затишье…

Глава 12

Спокойно мы проработали ровно до тех пор, пока к Воронцу не направился Федька с ведром. Еще минуту назад мальчишка поил из него старого серого мерина в соседнем ряду, который тоже хворал. Потертый край и темную веревку на дужке я запомнил. Мерин тогда дважды кашлянул, облил водой губы, после чего Федька сполоснул ведро у колоды и налил свежей.

У стойла я перехватил мальчишку:

— Серого этим же поил?

Федька спокойно объяснил, что посудину ополоснул как положено и набрал чистой воды. Оправдываться ему в голову не приходило: сделал то, чему учили. Серый кашлял уже третий день, зато ел исправно, и работу ему убавили.

Разговор услышал Савелий. В общей

Наше появление его не взволновало. Мерин жевал сено, одним ухом следил за проходом и явно считал людей существами, которым приспичило испортить ему нормальный завтрак. За несколько минут он кашлянул всего раз. Возле правой ноздри подсохла слизь; дышал мерин нормально и охотно тянул корм из яслей.

Термометра здесь, разумеется, не водилось; ладонь заменяла его примерно так же, как палец — весы. Осмотрев рот и проведя рукой под челюстью, я послушал дыхание, после чего решил не изображать великого врачевателя. Дыхательные пути могли раздражать сухой корм или пыль, мерин мог простыть после дороги; исключать начинающуюся заразу тоже было рано. По одному осмотру разницы не определишь. Однако водой после него поить Воронца в любом случае не стоило. Федьке хватило простого объяснения: серому оставляем свое ведро, для остальных берем другое. Даже если опасаюсь зря, два лишних ведра хозяйство переживет.

Савелий пожал плечами и не стал спорить. Кашляющие лошади здесь попадались часто: одна прокашляется пару дней и оправится, другая тянет носом неделю, а иной раз следом заболевает полряда. Старик упомянул об этом между делом и собрался уходить, зато я расспросил, куда обычно ставят таких коней и чьими щетками их чистят. Оказалось, место выбирали по свободному стойлу, утварью пользовались общей. Отделяли ее при чесотке или гнойной ране, когда уже в глаза бросалась хворь.

Порядок был понятный, только явную болезнь каждый распознавал на свой лад. Мы пошли вдоль рядов, меня занимали уже люди: кто каких лошадей обслуживает и что переносит от одной к другой.

На рядах Савелия придраться оказалось почти не к чему. Люди держали подстилку сухой и вовремя убирали навоз. Корм перед раздачей они перебирали, заболевшего коня старик рано замечал. Про каждого мог рассказать что-нибудь полезное: этот после дальней дороги пьет жадно, тот на твердой земле бережет старое копыто. Люди годами запоминали привычки своих лошадей и каждый день этим пользовались.

Через два ряда я все-таки не выдержал, хотел сделать замечание. В нескольких стойлах лошади промочили солому под задними ногами, тяжело пахло мочой, а молодой конюх лишь подкидывал сверху свежую. Савелий объяснил, что троих работников с утра отправили разгружать государевы возы. Оставшиеся вывели рабочих лошадей и разнесли корм, до полной уборки руки пока не дошли.

Замечание я оставил при себе. В моем времени я часто приезжал в хозяйство с умным лицом, а через десять минут узнавал, что половина работников заболела, насос сломан и один трактор возит то корм, то навоз. С тех пор прежде выяснял причину и лишь затем советовал. В Слободе такая осторожность помогала сохранить и голову и добрые отношения.

Дальше мне не понравилось место у колоды. Навоз временно складывали поблизости, а после дождя люди размесили вокруг жидкую грязь и туда же ставили ведра. Один парень положил черпак на землю, затем снова зачерпнул им воду. По словам Савелия, раньше навоз носили к дальней стене, только теперь работников меньше стало. Зимой эта колода особенно важна: другой водозабор часто прихватывает морозом. Причина понятная, только лошадей все равно поили рядом с навозной жижей.

У гнедой кобылы нашлась другая беда. Молодой конюх чистил ей шею общей щеткой, хотя шерсть местами обломалась, а кожа покраснела. До нее парень успел пройти той же щеткой трех лошадей. Запасные лежали в кладовой, шагах в тридцати. Тут я проникся уважением к постоянству человеческой природы: меняются цари и деньги, люди носят другую одежду, зато тридцать шагов до запасной щетки все так же превращаются для работника в дальний поход.

Причину раздражения не ясна. Кожу могла натереть упряжь, под шерстью могли завестись паразиты. Возможно, начиналась зараза. Для решения со щеткой точный ответ пока и не нужен: эту оставили возле кобылы, за чистой парень все-таки сходил.

После этого особенно бросалось в глаза, сколько раз за утро люди разносят по конюшне одни и те же ведра и щетки, скребницы и тряпки. В одном ряду утварь держали аккуратно, в соседнем брали то, что лежало ближе. Работников всюду недоставало, и каждый спешил закончить свое.

Государев конный двор помойкой, конечно, не был. Под толковым старшим люди работали чисто и внимательно. Когда рук недоставало или за работой слабее следили, удобству понемногу уступали: подкидывали свежую солому поверх мокрой и оставляли навоз поближе. Каждую такую поблажку считали пустяковой.

Мысленно я уже насобирал два десятка улучшений, однако не лез со своим «ценным мнением». Отличная судьба для вчерашнего узника: утром получить работу, к вечеру объяснить государевым людям, как дурно они жили, а ночью можно познакомиться с очередным неизвестным снадобьем. Нет уж, повременю пока. Надо заняться лишь тем, что требовало мало усилий: подозрительным кормом и грязью возле воды, мокрой подстилкой и отдельной утварью для заболевших животных.

Заметив, что вопросы закончились, Савелий спросил, много ли худого я нашел. Он будто мысли мои читал, либо я слишком плохо держал покер-фейс. С другой стороны я нашел бед меньше, чем ожидал. Здесь многое делали толково, а беда начиналась, когда людям приходилось выбирать, какую работу успеть. Старик выслушал ответ. Мы уже повернули к Воронцу, когда у дальней стены кашлянула рыжая кобыла. Вытянув шею, она через несколько секунд повторила.

Я подошел и спросил из какой утвари ее поили.

Федька показал на ряд одинаковых ведер у стены.

После второй кашляющей лошади я попросил собрать свободные ведра, Федьку отправил отставить те, из которых поили серого и рыжую. Мальчишка принес из кладовой первое попавшееся, налил воды и понес по проходу. К середине в ведре осталась половина воды из-за трещины у самого дна.

— Теперь понятно, отчего его никто не брал, — сказал я.

Федька смутился, Савелий фыркнул в бороду и послал его за другим. Следующие два ведра оказались крепкими. Для начала хватит: кашляющим оставляем отдельную посуду возле их рядов и по двору ее больше не таскаем.

С кормом управились еще быстрее. После истории с Воронцом люди уже отставили подозрительный овес, я только попросил поверх обычных завязок перетянуть мешки толстой бечевой. К вечеру работник устанет, забудет что ему оворили и схватит то, что лежит ближе. Я насмотрелся на такое вдоволь.

Оставалось заменить мокрую солому в двух стойлах и отвадить людей от привычки складывать свежий навоз возле воды. Тут нами и занялся Ермолай, отвечавший за несколько рядов

Выслушав Савелия, Ермолай с усталостью посмотрел на меня.

— Солому чаще менять велишь, навоз дальше носить, ведра по рядам искать. Людей мне откуда взять? Троих государевы возы разгружать забрали, еще двое с утра у ворот с конями. Сейчас остальных за соломой пошлю — кто здесь управится?

Я его прекрасно понимал. Вдвоем мы прошли к самым сырым стойлам. В первом Ермолай сам ткнул сапогом в подстилку и согласился, что солому пора менять. В соседнем стойле лошадь успела испачкать лишь верхний слой, ниже солома еще оставалась сухой. Можно было снять его и обойтись меньшей охапкой свежей. Ермолай видел свои ряды каждый день, поэтому спорить с ним я не собирался.

За пять минут мои великие преобразования усохли до земного размера: в двух стойлах люди заменят солому сейчас, остальные Ермолай проверит. Работники управятся своими силами, казну и подвиги можно оставить в покое.

Из-за навоза мы дольше препирались. Ермолай отвел меня к дальней стене, куда его носили прежде. Идти далеко, людей мало. Поглядев на колоду и размешанную вокруг жижу, я предложил разбирать старую кучу постепенно, когда работники вернутся с разгрузки. Для свежего навоза выбрали место дальше по проходу. Носить туда выходило ближе, чем к прежней куче, а от воды грязь отодвигалась.

Такой порядок Ермолай принял: сегодня его люди успеют и лошадей вывести, и двор убрать.

С ведрами договорились столь же просто. Запас имелся, хотя на каждую голову отдельной посудины все равно не хватало. Раздавать ее всем подряд я и не собирался. Серому мерину и рыжей кобыле с кашлем выделили по ведру, щетку после кобылы с раздраженной кожей оставили у ее стойла. Всех подозрительных животных переставлять в один ряд тоже не стали. Дыхательная хворь у одного и кожная у другого могли только прибавить нам забот.

После этого Ермолай заметно успокоился. Видимо, до разговора он ждал, что новый Сухой предложит освободить половину конюшни, а рядом выстроить еще одну.

Пока люди носили солому, старший несколько раз поглядывал на Воронца. После того, что я видел сейчас, вчерашний вечер и впрямь можно было принять за дурной сон. Жеребец стоял у перегородки и требовал корм, а каждого человека с сеном провожал тоскливым взглядом.

— Из-за него вчера пятеро полвечера здесь торчали, — вспомнил Ермолай. — Сегодня двое свои дела догоняют.

Он посмотрел на работников с соломой, что-то прикинул и пробормотал:

— Выходит, иной раз лишнюю охапку принести дешевле.

Мне понравилось, что Ермолай сам посчитал работу своих людей и пришел к этому выводу.

Я предложил несколько дней придерживаться нового порядка только здесь. Если кашляющие лошади продолжат появляться, будем искать дальше. Может оказаться, что отдельными ведрами мы ничего не изменим, и тогда одной возможной причиной станет меньше.

Савелий припомнил прошлую зиму. Сначала закашлял один мерин, через несколько дней заболели еще трое в том же ряду. Первый быстро оправился, другого освобождали от работы. Чем именно хворали лошади, теперь уже никто не определит. Воду им тогда носили общую. По одному случаю ничего не докажешь. Ермолай отмахнулся: зачем ему доказательства, если можно даром попробовать делать по новым правилам?

На том и сошлись. Люди перетянули дурной овес заметной бечевой, кашляющим выделили свои ведра. В двух стойлах конюхи сменили мокрую солому и стали относить свежий навоз подальше от колоды. Ермолай раздал работу, Савелий присмотрел за своими рядами. Остальные сразу занялись привычными делами.

Первую оплошность допустил Федька. Принеся два одинаковых ведра, через несколько минут он забыл, какое оставили серому. Савелий выругался, парень предложил сделать надпись углем и тут же осекся. Читал он кое-как, писал еще хуже; остальных мальчишек грамоте учили явно не ради конской посуды.

Я подумал о зарубках, затем попросил принести обрезки веревки. На ведрах для подозрительных животных мы завязали возле дужки по два крупных узла, на щетках сделали такую же метку коротким шнуром. Федька провел по узлам пальцами и одобрил: ночью нащупает даже при слабом свете.

Ермолай дернул бечеву, проверяя крепление, и велел Федьке показать метки другим помощникам. За минуту все разобрались.

Вскоре мальчишка снова отправился к Воронцу. По привычке потянулся к ближайшему ведру, нащупал два толстых узла и сразу взял соседнее. Мы с Ермолаем одновременно это заметили. Старший тут же подозвал работника со свежей соломой и отправил его в следующее сырое стойло.

После обеда Федька перестал притворяться, что оказывается рядом случайно. К нему пристроились еще двое мальчишек из соседних рядов. Теперь вся троица ходила за мной и Савелий из-за этой ситуации посмеивался в бороду. Один нес щетку или веревку, двое других ухитрялись находить срочное дело возле каждой лошади, к которой я подходил. Во дают мальчишки. Тут работы вагон и маленькая тележка, а они отлынивают.

Первый настоящий урок устроил нам гнедой мерин: после короткой поездки он начал осторжно ступать на левую переднюю ногу. Он едва заметно хромал, человек со стороны мог бы и пропустить, а Федька сразу полез вперед.

— Копыто надо глянуть. Может, камень набил.

Мысль здравая, и я предложил ему показать, как он это делает.

Обрадованный Федька подошел к мерину и сразу ухватился за ногу. Конь спокойно навалился на нее всем весом. Мальчишка потянул сильнее, мерин уперся, затем дернул ногу назад. От посадки в солому Федьку спасла перегородка, за которую он успел ухватиться.

Двое приятелей заржали, да и я не удержался.

На институтской практике постоянно такое происходило. Стоило студенту один раз поднять копыто у старой кобылы, которой все равно, кто и зачем таскает ее за ноги, как через пять минут будущий врач подходил к молодому жеребцу с уверенностью главного профессора по копытам. И первая же попытка заканчивалась полезным уроком.

— Силой с ним тягаться пустое дело, — объяснил я Федьке. — В нем таких, как ты, шестеро, упрямства и того больше. Добейся, чтобы он сам ногу отдал.

Подойдя сбоку, я положил ладонь на плечо мерина и медленно провел вниз, чтобы конь чувствовал мою руку. Затем слегка надавил плечом, заставляя его перенести вес на другую сторону, скользнул ладонью ниже и попросил ногу. Мерин почти сразу ее отдал.

Во второй попытке Федька без спешки повторил все по порядку. Когда конь поднял ногу, я показал мальчишке, как держать ее ближе к себе и куда повернуть колено. Стоять надо так, чтобы при рывке

— Вот здесь стой, если не хочешь узнать, каково это летать спиной вперед.

Парень отскочил, Федька прыснул, мерин дернул ухом. К человеческой глупости он, похоже, привык.

Железным крючком я вычистил копыто, показывая, где грязь можно убирать смело и где лучше осторожнее работать, после чего отдал инструмент Федьке. В одной из борозд мальчишка нашел небольшой острый камешек. Проверив подошву, мы прошлись рукой выше по ноге. Ни местного жара, ни припухлости я там не нашел, явной боли мерин тоже не показал.

По проходу его провели еще раз. Шаг стал ровнее, хотя считать камешек причиной хромоты рано. Сегодня мерина освободим от тяжелой работы и снова осмотрим вечером. Будет вести себя также — придется дальше искать.

Федька расплылся в улыбке, точно собственными руками вылечил всю государеву конюшню.

Тут в конюшню вошла Аксинья. Она стояла у входа со свертком в руках и наблюдала, как трое мальчишек окружили мерина, а новый Сухой по локоть в конской грязи объяснял им, куда ставить ноги. Встретившись со мной взглядом, она улыбнулась.

— Тебя, гляжу, к людям вовсе не подпускают.

— Угу, считай, повысили.

Аксинья подошла и протянула сверток. Внутри она принесла хлеб с холодным мясом, рядом положила луковицу. Кто-то все-таки вспомнил, что коновал тоже относится к живым существам.

— Матвей велел передать. У тебя с утра крошки во рту не было.

— Полезный человек. Наблюдательный.

— Он просил еще поглядеть, как ты тут. У самого дела.

Значит, поручение было лишь одной причиной. Аксинья осмотрела перевязанную руку, затем задержала взгляд на кафтане, который я успел украсить соломой и следами от конских губ.

— В палатах ты выглядел поприличнее.

— Так там и лошадей рядом не было.

Старый Сухой знал эту улыбку. Аксинья стояла близко, тело отозвалось. Пришлось заняться свертком, чтобы она не прочла лишнего по моему лицу. Я сполоснул руки, и умыл лицо, ведро для этих нужд было рядом.

Мерин сразу потянулся к хлебу, и я прикрыл еду локтем.

— Этому нельзя. Он сегодня слишком высокого мнения о своих заслугах.

Оглядев сначала коня, затем меня, Аксинья заметила:

— Похоже, здесь таких двое.

Она сказала это с легкой улыбкой. О как. Флирт?

— Меня первый раз за день кормят. А этот, — я мотнул головой в мерина, — уже ел сегодня.

Аксинья сохраняла серьезное лицо, хотя с трудом сдерживала смех. Я тоже рассмеялся.

Краем глаза я заметил мальчишку. Федька слишком уж внимательно следил за нами, поэтому я отправил его еще раз провести мерина по проходу. Аксинья заметила любопытство мальчишки и отвернулась, пряча улыбку.

Перед уходом она проверила мою перевязь. Кровь давно подсохла, свежих пятен под тканью не было.

Она ушла наказав следить за собой. Странная девушка. Но красивая, да. А какая походка. Несколько секунд я смотрел ей вслед с совершенно идиотской улыбкой. Прошедший мимо Савелий заметил это, благо, промолчал.

После еды мальчишки снова потянулись к копытам, теперь уже по одному. Старый мерин терпеливо позволил двоим потренироваться. Когда подошел третий, конь счел учение затянувшимся и начал переносить вес именно на ту ногу, которую у него просили.

— Ногу мне не дает, — пожаловался мальчишка.

— А ты его попросил или сразу полез?

Парень задумался, провел ладонью по плечу мерина и добился, чтобы тот перенес вес. Со второй попытки конь отдал ногу. Мальчишка смотрел на поднятое копыто с восторгом человека, который только что сам до чего-то додумался.

Дальше пошли вопросы поинтереснее. Федька спросил, зачем я провел рукой по всей ноге, если камень оказался в копыте. Другой мальчишка хотел узнать, можно ли сразу определить больное место.

На том же мерине я показал порядок осмотра. Сначала ведем рукой сверху вниз, проверяем, нет ли припухлости и местного жара. Затем нажимаем в разных местах и смотрим, как конь ставит ногу. Когда выше все спокойно, беремся за копыто. Порой больное место находишь сразу; случается, осматриваешь коня еще раз.

Следующего коня выбрал Савелий. Молодой вороной жеребец запомнился мне привычкой коситься на людей и прижимать уши. Я подошел слева и положил руку ему на плечо, однако старик меня остановил:

— Сперва с другой стороны. Этот слева дурит. В прошлом году упряжью сильно содрали, потом еще держали худо.

Савелий подошел справа, дал жеребцу обнюхать ладонь и почесал у холки. Тихо поговорив с ним, только тогда старик двинулся к ноге. Конь терпел. Я повторил порядок Савелия и получил тот же результат.

Спорить тут было не о чем. Я знал анатомию лошади, Савелий знал привычки именно этого жеребца.

— Значит, к каждому по-разному подходить? — спросил Федька.

— Каждого надо понять, — ответил Савелий.

Я и не подумал с этим спорить.

К вечеру Федька снова попросил гнедого мерина. Подошел, провел ладонью от плеча вниз и дождался, пока конь перенесет вес. Получив копыто, мальчишка устроил его на руке и взял крючок. Грязь вычищал уверенно и не суетился.

Стоя рядом, я доедал оставленный Аксиньей хлеб. Федька закончил копыто, опустил его на солому, и поправлять мальчишку мне не пришлось.

Появился Бельский. Услышав хозяина, жеребец высунул морду из стойла, потянулся к Богдану Яковлевичу и сразу принялся корм выпрашивать. Бельский погладил его по шее, расспросил Савелия про его состояние, затем велел провести коня по двору. Воронец шел охотно, на живот не оглядывался и провожал людей совершенно здоровым, корыстным взглядом.

— Завтра под седло пойдет? — спросил Бельский, когда жеребца вернули на место.

— Утром еще посмотрю. Если ночь пройдет спокойно, дадим легкую работу. Корм тоже станем прибавлять понемногу, овсом его сразу нагружать рано.

Богдан Яковлевич махнул головой. Ради одного Воронца он мог уехать через пять минут, однако возле двух стойл Ермолай распоряжался сменой сырой подстилки, а парень нес навоз мимо колоды дальше по проходу. Бельский остановился. Проследив, куда пошел работник, он осмотрел ведра возле стены и заметил два с толстыми узлами на дужках.

— Что у вас тут за новый порядок?

С вопросом он обратился к Ермолаю.

Утром старший рассказал бы про мою затею намного выразительнее, но сейчас отвечал строго по делу. Два коня кашляют, поэтому посуду для них отделили. Кобылу с больной кожей чистят отдельной щеткой. Там, где люди с утра не успели убрали мокрую солому, свежий навоз от колоды относят чуть дальше.

— Сам придумал? — спросил

— Сухой предложил. Я сперва не согласился, — честно признался Ермолай. — Думал, людей по двору загоняет. Прикинули, работы вышло терпимо. Несколько дней так поживем, а там и видно будет.

Богдан Яковлевич мельком взглянул на меня и снова повернулся к Ермолаю.

— Лошадей с места на место таскали?

— Которых можно. Кашляющих вместе собирать не стали. Сухой говорит, хвори у них могут быть разные, еще друг от друга наберут.

После этого голос Бельского стал мягче:

— Мешки зачем отдельно положили?

Про овес рассказал Савелий. После Воронца люди перебрали запасы, отложили в угол несколько мешков с сыростью и затхлым запахом, а поверх завязок добавили толстую бечеву. Теперь разницу можно было определить даже руками.

Подойдя к одному мешку, Бельский сунул внутрь ладонь, растер между пальцами несколько зерен и понюхал. Потом спросил Ермолая, мешают ли метки при выдаче корма.

— От веревки хлопот нет, — отозвался тот.

Хозяйственный человек этот Ермолай. Нравится он мне.

Дальше Бельский медленнее пошел. Возле дальнего ряда один мальчишка держал переднюю ногу мерина, а сидевший на корточках Федька показывал, где очистить грязь, там уже давно все выскоблили и им больше процесс нравился.

Заметив Бельского, Федька сразу подобрался, но копыто не бросил, молодец. Мальчишка осторожно опустил ногу мерина на солому и лишь тогда выпрямился.

— Давно умеешь? — спросил Богдан Яковлевич.

— Сегодня Сухой показал.

Бельский посмотрел на второго мальчишку, который уже ждал очереди возле другого мерина. Савелий пояснил, что молодые с утра вертятся рядом, спрашивают про ноги и копыта, а Сухой показывает, что умеет. Вреда нет, по крайней мере, мальчишки стали осторожнее хватать коней за ноги.

— Сами пришли? — уточнил Богдан Яковлевич.

— Кто же их звал? — усмехнулся Савелий. — Любопытные, в их годы все такие.

Теперь Бельский обратился ко мне:

— Зачем ты их учишь?

— Лошадей здесь много, рук всегда мало. Научится Федька вычищать камни и замечать худое — меня ради каждой мелочи звать не придется. Увидит что похуже, позовет старших.

Понаблюдав, как Савелий ставит второго мальчишку сбоку от коня, Богдан Яковлевич спросил Ермолая, прибавилось ли из-за учеников возни. Тот подумал и признался, что пока мальчишки крутятся возле Сухого в свободное время. Станут пропускать кормление или уборку — он сам разгонит их.

— Польза будет, пусть ходят, — решил Бельский. — А разогнать всегда успеется.

После этого он направился к воротам, однако по дороге его задержал молодой конюх из дальнего ряда. Парень прошел мимо меня к Савелию и спросил, можно ли завтра вывести кобылу после старой хромоты. Старик подозвал меня:

— Сухой, глянь утром Марену. Парень говорит, нынче лучше ходит.

— Погляжу.

Вскоре еще один человек попросил осмотреть старую потертость под седлом, пока ее снова не разбередили работой. Федька вдобавок вспомнил про рыжую кобылу и спросил, считать ли ночью приступы кашля.

Я отвечал по ходу и особого значения этому не придавал. В конюшне люди начали спрашивать нового коновала. Расту, видать.

За этим молча следил Бельский. Вскоре Ермолай тоже заметил, сколько людей за несколько минут по собственной воле подошло ко мне. Работники получали ответы и возвращались к делам, Федька побежал за очередным ведром.

Постояв еще немного, Богдан Яковлевич подозвал меня:

— Завтра до обеда отсюда никуда.

— Мне и сегодня далеко ходить нельзя было.

Шутку он пропустил мимо ушей.

— После обеда понадобишься. Куда ехать, скажу завтра.

Я пожал плечами. Даже интересно, куда это мы поедем.

После отъезда Богдана Яковлевича Ермолай проверил, куда люди сложили свежую подстилку, а Савелий прошел по своим рядам. Я осмотрел кобылу с потертостью и заглянул к кашляющим. При мне обе дышали спокойно.

Только к ночи я добрался до каморки возле конюшни. Здесь имелись лавка с овчиной и крыша над головой, пахло лошадьми вместо сырой земли — не то, что в порубе. Рука после дневной возни ныла, поэтому я осторожно снимал кафтан. Хотелось лечь и несколько часов никого не лечить.

Я уже устроился на лавке, когда к каморке кто-то подошел. По голосу за дверью узнал Федьку:

— Сухой уже спать лег?

Оставленный у конюшни человек Бельского ответил, что я еще не ложился.

— У Марены нога опять горячая. Я спросить хотел, до утра ждать или Савелия поднимать.

Я собирался отозваться, но стражник заговорил первым:

— Ты Федор чей будешь?

Федька назвал отца и ряд, где служил.

— А тебе зачем знать?

Человек Бельского ответил:

— Богдан Яковлевич велел знать, кто к Сухому приходит. И ты мне должен в этом помочь.

Глава 13

Утром Федька держался со мной тихо, с Мареной, видать сам разобрался, либо Савелия позвал. Парень отвечал по делу и сразу же находил занятие подальше. Служивый явно его напугал. Во дурной.

В целом, ситуация странная. Человек Бельского хотел знать, кто приходит к Сухому и чем Сухой занят. Федьку поставили перед обычным для здешней жизни выбором: старший велел — исполняй. Поэтому допрашивать мальчишку я не собирался. Стоит спросить, что именно ему приказали, и мы уже вдвоем будем скрывать правду. А там еще объясняй Богдану Яковлевичу, почему коновал учит его людей скрытности.

Я осмотрел кашляющего мерина. Потом спросил Федьку, кашлял ли тот ночью, и отправил его к корму. Через четверть часа парень оттаял, сознание ребенка пластично, поэтому ему сложно держать в короткой памяти указы служивого.

Я быстро проверил Воронца. Жеребец переступал копытами у перегородки и полез в поисках съедобного.

На звоннице уже звонили к службе. После очередного удара Савелий снял шапку, перекрестился и велел мальчишкам заканчивать с кормлением. Люди возле рядов тоже засуетились: кто-то оттирал грязь с сапог, двое молодых конюхов торопливо вычищали солому с кафтанов.

Сперва я решил, что меня это не касается. Вчера Бельский велел до обеда оставаться при конюшне. Нарушать распоряжение человека, который вытащил меня из поруба и все еще присматривался ко мне, было дурной затеей.

Разобраться помог тот самый служилый, что оставался ночью у двора. Он подошел сам и сообщил, что к обедне Сухому положено идти вместе с государевыми людьми, а после службы — вернуться.

Федька тут же притащил мой более приличный кафтан. Наверное, это из того дома, где жил Сухой. Савелий нашел на плече соломинку, а на боку пришлось оттирать след конской морды. Парень попытался отряхнуть рукав ладонью и лишь размазал пыль. Савелий отобрал

Из конного двора мы вышли небольшой группой. Со мной шли Савелий и Федька, следом несколько конюхов со служилыми из соседней службы. Замыкал всех человек Бельского. Раньше по Слободе я шел так, что я больше смотрел, что вокруг конюшни происходит. Сейчас идти было легче, мы шли мимо служб и дворов.

За воротами царские слуги сновали между строениями. У одного крыльца двое дьяков разбирали листы, дальше кузнецы стучали молотами. Через проезд провели пару оседланных коней, из соседнего двора слуги вынесли корзины с хлебом. В стороне люди с бумагами спорили вполголоса и показывали друг другу записи.

Царская резиденция мало походила на крепость, где все только молятся и ждут государева гнева. Здесь каждый был занят своим делом, чаще всего никак не связанным с моими нынешними неприятностями.

В одной из служебных палат певчие разбирали распев. Старший выслушал общий кусок и остановил их. Одному велел повторить строку, затем вместе с ним запели остальные.

Я невольно сбавил шаг.

Пели хорошо, даже слишком хорошо для людей, которые просто собрались перед службой вспомнить распев. Певчие держали голоса так красиво и вступали вовремя. Старший сразу определял, кто сбился. За открытой дверью лежали книги. Вместо нот на листы нанесли какие-то смутно знакомые знаки.

Федька проследил за моим взглядом.

— Государевы певчие. Перед обедней сходятся.

Он сказал это так, как сказал бы про кузнецов у горна.

Я спросил, все ли они живут здесь. Федька знал немного. Часть певчих состояла при государевом дворе, старшие учили молодых. Чаще других поминали попа Федора Крестьянина. При его имени Савелий добавил, что тот в распевах велик мастер. Больше объяснять никто не стал, да и мне хватило пояснений.

Старший снова остановил певчих и показал одному из молодых место в книге. Тот спел строку один, затем ее повторили все. Теперь старший позволил им петь дальше.

При Иване Грозном я ожидал палачей и стрельцов. Даже иностранный авантюрист удивил бы меня меньше профессиональных певцов, которые часами разбирают церковную музыку.

— Государь их сам слушает? — спросил я.

Федька даже удивился вопросу. Оказалось, Иван Васильевич любит пение и понимает в нем достаточно, чтобы поправлять певчих. Савелий подтвердил это с такой простотой, что сомневаться не приходилось. Для них царское умение петь было е обычным.

За эти дни Иван Васильевич успел показать себя с самых разных сторон. Он мог сорваться на сына, а потом часами сидеть возле его постели. Мог остыть и не срубить головушку тому, кто против его воли пошел — что вообще нонсенс. Теперь выяснилось, что и церковное пение государь знает лучше многих.

К собору сходились со всех сторон. Чем ближе мы подходили, тем сильнее люди различались по положению. Одни шли свободно, с сопровождением, остальные заранее уступали им дорогу. Толкаться или выяснять очередь никому не требовалось: каждый знал свое место.

Тут я вспомнил, как мало знаю о церковной службе. Крещение да редкие походы на Пасху вряд ли подготовили меня к воскресной обедне при дворе Ивана Васильевича.

Я уже приготовился повторять за Савелием, но «Сухой» меня опередил. Я успел снять шапку, механически, будто по памяти тела. Пальцы я сложил иначе, чем привык в прежней жизни: два вверх, остальные к ладони. Перекрестился с поклоном и только потом понял, что собственно делаю.

Попробовал еще раз, уже сознательно, и пришлось подумать, куда деть пальцы.

Пока я не вмешивался, память тела все делала правильно. С седлом было так же, тело знало, пока я не начинал думать. Стоило разобрать движение по частям, как все становилось чужим. Примерно так чувствует себя человек, который вдруг пытается вспомнить, какой ногой первым ступает на лестницу.

Федька смотрел безэмоционально. Для него Сухой просто перекрестился перед храмом, как делал это всегда.

У входа наша группа разделилась. Савелий придержал нас, чтобы пропустить людей высокого чина. Дорогие кафтаны и оружие объясняли далеко не все. Дорогу уступали тем, чье место при государе знали, а младшие сами отходили в сторону при появлении старшего.

Мы вошли позже.

Внутри Покровского собора люди стояли по чинам еще строже. Впереди находились те, к кому во дворе я бы и подойти не решился. Дальше собирались служилые попроще, у задней стены — дворовые нашего круга. Савелий повел меня к знакомым.

Впервые я стоял там, где весь государев двор был передо мной. Степень близости к царю определялась по месту каждого человека.

Савелий оказался впереди, Федька — сбоку. Первое время я больше следил за ними. Поклоны повторял и крестился вместе со всеми. Потом Сухой снова начал выручать меня. Два перста я складывал не успевая подумать, и только в незнакомых местах приходилось коситься на соседей.

Один раз я все-таки опоздал. Федька тихонько тронул меня за рукав и тут же поклонился вместе с остальными. Я повторил на полсекунды позже. Парень отвел глаза.

От долгого стояния заболели ноги. Воскресная обедня XVI века мало походила на мои редкие походы в церковь прежней жизни. Мужчины вокруг часами молились и клали поклоны. От свечей и людского дыхания становилось душно, пахло ладаном. Я понемногу переносил вес с ноги на ногу и утешал себя тем, что ночные дежурства возле тяжелого отела бывали хуже. Там еще и копытом можно было получить.

Спасали певчие. В соборе они пели в полную силу и точно вступали после чтения — я заметил это из «воспоминаний» Сухого. Но даже человек, далекий от церковной музыки, сразу понимал, сколько в этом мастерства. Привычной мне песенной простоты тут не было, свое дело эти люди учили годами.

Федька один раз наклонился ко мне и тихо сообщил, что поют те самые государевы певчие, мимо которых мы проходили утром. На этом разговор закончился. Савелий оглянулся, в храме даже мальчишки старались держать язык за зубами.

С появлением Ивана Васильевича люди впереди склонились и освободили проход. Следом за государем прошли несколько человек высокого чина. В палатах он мучился возле больного сына и срывался на окружающих. Но здесь держался уверенно, Государь знал церковный порядок.

Во время пения Иван Васильевич в одном из положенных мест вступил вместе с певчими. Сперва я решил, что показалось, но через несколько строк он запел снова. Голос у него был низкий и крепкий, распев он явно знал. Певчие продолжали и не пытались подстроиться. Окружающие слушали Государя как должное. Вот это да, не

На школьных уроках о такой подробности не говорили, да и в учебниках не читал. Там Иван Грозный брал Казань и вел Ливонскую войну. Потом шла опричнина, а в конце почти непременно показывали картину Репина с посохом. Здесь же этот человек пел рядом с людьми, которые учили церковную музыку всю жизнь.

Я невольно вспомнил о своем пациенте. На службе он, к моему облегчению, отсутствовал. После последних суток несколько часов в душном храме ослабили бы его. Иван Васильевич поклонился и поднялся позже стоявших рядом. Я отвернулся к иконам: разглядывать его в такой миг было неловко. Есть какое-то таинство в этом, сокровенность некая, никогда об этом не думал, а здесь — надо же, кто бы мог подумать.

Дальше я уже с трудом разбирал знакомые и непонятные слова. Сухой помнил порядок лучше меня, а я перевел внимание на окружающих, стараясь откровенно не пялится, а больше наблюдать боковым зрением. С некоторыми уже встречался мельком, остальных совсем не знал. Здесь Федька оказался полезным.

Я осторожно указал взглядом на мужчину неподалеку от Государя. Ему было немного за двадцать. Федька тихо назвал царевича Федора Ивановича. Лицом он заметно походил на отца, только черты мягче.

Я сразу вспомнил о нем, как об исторической личности, это же младший брат моего пациента, муж Ирины Годуновой. После смерти Ивана Васильевича именно Федор, кажется, станет царем. Еще я помнил его набожность и слабый интерес к государственным делам. При нем заправляли другие, но собственным школьным обрывкам я уже не доверял, уж слишком необычно все в реальности.

Федор держался скромно и явно знал службу. Среди бояр он почти не привлекал внимания.

Чуть дальше стоял мужчина постарше, примерно моих лет или немного моложе. Богатым кафтаном среди бояр никого не удивишь. Зато рядом с царской семьей случайных людей не держали. Я спросил Федьку, кто это. Не знаю почему он рисковал и отвечал, я бы удивился таким вопросам, но видать ему уже говорили, что я отхватил посохом от Царя, может потому и списывал мое незнание. Федька тихо шепнул мне: Борис Федорович Годунов.

О как. Тот самый. После Федора Борис Годунов сам станет царем, затем начнется Смута. Все вспомнят погибшего царевича Дмитрия, потом появятся самозванцы. А ведь через несколько лет от этого человека будет зависеть судьба страны. Или уже не будет? Смог ли я сдвинуть историю? Ладно, Ивана я спас, но сколько тот еще проживет при его болезни? Но ведь и ребенка от Шереметевой вроде как спас. А кто там? Если девочка, то трон займет Федор, а после — Годунов. А если мальчик? Да уж, задачка.

Годунов был еще молод и держался уверенно среди бояр при сильном Государе.

Как я потом узнал, боярином Борис Федорович стал недавно, Государь его жалует, еще бы, если его сестра замужем за царевичем Федором.

Теперь я понял, почему люди стояли именно так. На расстоянии нескольких шагов находились царевич с шурином. В учебниках их фамилии потом окажутся рядом в главах про конец династии Рюриковичей и Смуту.

Когда обедня закончилась, я поначалу решил, что самое трудное уже позади. Ноги после долгого стояния ныли, а от распевов и чтения я уже мало соображал. Хотелось выйти на воздух и хотя бы минуту постоять как удобно телу.

Савелий лишил меня этой надежды. Наши остались на месте и ждали, пока ближе к выходу разойдутся бояре и государевы люди повыше чином. Никто никого не подгонял, старших пропускали сами. Я держался возле Савелия и старался лишний раз не вертеть головой. За несколько дней уже усвоил: если человек при дворе не знает, куда ему идти, искать дорогу глазами ему ни к чему.

На паперти дышалось легче. Я размял затекшие руки. Уже собирался вместе со своими возвращаться к конюшне, когда Савелий придержал Федьку. Во внутреннем дворе слуги освобождали проход.

Сначала прошли слуги с охраной. За ними появились женщины. Они держались своим кругом, отдельно от мужчин. Приблизиться к ним без причины никому из нашего ряда в голову не пришло бы. Богатые одежды меня уже мало занимали. Порядки оказались новыми: государев дом находился в нескольких десятках шагов, а его женская половина оставалась для меня почти недоступной.

Я не узнал никого.

Федька, напротив, смотрел внимательно. По двору шли давно знакомые ему люди.

— Которая государыня? — спросил я тихо.

Федька удивленно на меня посмотрел, надо же, все же смог его озадачить. Он показал взглядом на молодую женщину ближе к середине.

Сперва я решил, что неправильно его понял.

Мария Федоровна Нагая оказалась моложе, чем я ожидал. Рядом с пятидесятилетним государем она казалась почти девчонкой. При словах «жена Ивана Грозного» я почему-то представлял взрослую царицу с тяжелым лицом, знакомым по поздним портретам. Здесь среди придворных дам шла молодая женщина, и от разницы в возрасте мне стало немного не по себе.

Мария Нагая позже родит Дмитрия, младшего сына Ивана Васильевича. Ребенок погибнет в Угличе, а его смерть потом будут разбирать историки. Писатели тоже возьмутся объяснять через нее начало Смуты. Самозванцы и поляки еще вспоминались, зато кто чего признавал и от чего отрекался, я благополучно забыл. Еще бы, меня же в этот период только сам Грозный интересовал. Кто ж знал, что и иная информация пригодится?

Передо мной была будущая мать царевича Дмитрия. Сейчас Дмитрий еще даже не родился. Мария Федоровна шла среди своих женщин. Я отвел взгляд. Интерес к молодой жене царя в моем положении могли объяснить совсем иначе, а рассказывать кому-нибудь про будущий Углич я точно не собирался.

Чуть позади шла другая женщина, старше Марии, хотя тоже молодая. Сухой наконец-то помог, он помнил ее Ириной Федоровной, женой царевича Федора.

Теперь даже при моих дырявых знаниях истории я лучше понимал, как поднялся Борис Федорович. В соборе он стоял возле государя. Из будущего я помнил только то, что когда-нибудь Годунов сядет на русский престол. Его родная сестра уже вошла в царскую семью, сам Борис недавно получил боярство.

Трудно было представить, что через несколько лет об Ирине станут писать в учебниках. Сейчас это была молодая женщина со своей свитой, особого внимания ей не оказывали. В мое время при фамилии Годуновых сразу вспоминался конец династии и Смута, а здесь все выглядело гораздо проще.

И почти сразу мимо прошла Аксинья.

Она шла в стороне от знатных женщин, среди дворцовой прислуги, своей знакомой походкой. Потом Аксинья повернула голову. На таком расстоянии разговаривать было невозможно. Вздумай

Аксинья тоже посмотрела на меня. На секунду она задержала взгляд на кафтане, который Савелий утром очистил от соломы. Потом едва улыбнулась.

Я ответил ей тем же и вспомнил, что рядом стоит Федька.

Мальчишка сегодня собирал достаточно сведений. Савелий подозвал Федьку помочь одному из старших, и парень отошел.

Пока ждали, я вспоминал службу. Среди молитв несколько раз называли митрополита Дионисия, Московского и всея Руси. Сперва я пропустил имя мимо ушей, а теперь сообразил, почему при дворе нет патриарха. Его здесь пока и быть не могло.

До учреждения Московского патриаршества оставались годы, насколько я помню про это время. Верховным русским иерархом сейчас был митрополит Дионисий.

Интересно, а бывает ли Дионисий в Слободе и часто ли приезжает к Государю.

Савелий наконец повел нас от собора.

К конюшне я вернулся с ощущением, что за это утро нахватался информации для размышления больше, чем за последние несколько лет прежней жизни.

Проверку двора я сократил до необходимого. Воронец чувствовал себя хорошо, у кашляющих лошадей ничего нового. Подозрительный овес по-прежнему держали отдельно, ведра различали по узлам. Ермолай сообщил, что возле воды больше не складывают свежий навоз. Люди сами выполняли договоренное. Я прошелся по рядам и проверил, не придумал ли кто лишнего. К счастью, все было хорошо.

Я вернулся к мыслям об утре. Борис Федорович пока выглядел обычным молодым боярином. За ним я вспоминал мертвого Дмитрия и самозванцев. Еще одну вещь я почему-то помнил очень хорошо: при Годунове начнется Великий голод.

В начале семнадцатого века после нескольких неурожаев торговцы поднимут цены на хлеб, люди станут умирать тысячами. Кажется, беда продлится несколько лет. Странно, про Великий голод я помнил, а остальную историю Годунова не очень.

Я присел на край деревянного настила у стойла и попытался посчитать. До голода оставалось около двадцать лет — солидный кусок человеческой жизни и несколько поколений для стада.

Долгий срок. Но так много можно всего сделать за это время.

Коровами голод не отменишь. После холодных дождей гибнет хлеб и портится сено. Зимой следом за людьми дохнет скот.

И все же работы здесь хватало на годы. Сколько телят теряют из-за плохого кормления коров перед отелом? Сколько ягнят гибнет в первые дни? Поросят давят матки, птицу выкашивают болезни, которые люди разносят по двору общей посудой. Я пока знал лишь государеву конюшню и уже за сутки нашел достаточно ошибок.

А если заниматься этим годами?

За это время можно отобрать лучших маток и подобрать производителей. При хорошем корме и уходе молодняк будет гибнуть реже. В дурной год людей придется учить сохранять здоровое племенное ядро, иначе первыми зарежут животных, от которых потом пришлось бы восстанавливать стадо.

Разводить стоило разный скот. Корова требовала одного корма, овца иначе использовала пастбище. Свинью можно было кормить иным кормом. Птица превращала дворовые отходы в яйца.

До великих чудес тут далеко. Сейчас из десяти телят в хозяйстве могут вырасти шесть. Подними это число до восьми — за двадцать лет в масштабе уезда так можно сохранить тысячи голов.

Я начал считать поголовье в масштабах уезда и усмехнулся. А ведь меня могли обратно посадить в поруб, но после похода в храм я мысленно размножал русских коров до Смутного времени. Подозрительно быстро я занялся уездным поголовьем.

И все же. На скоте можно было еще и заработать. За шкуры и шерсть дадут деньги. Продавать можно мясо и живых животных. Если за годы увеличить поголовье в государевых и монастырских хозяйствах, часть лишнего скота удастся отправить туда, где за него дадут серебро или хлеб. А я ведь примерно знал, когда ждать беды.

Можно было заняться и коневодством: разводить лошадей для пашни или войны. Со временем дошли бы до дорогих породистых коней. От этих перспектив я даже вздохнул. С учетом времени, в которое я попал — хотелось этим заняться.

Хранить зерно двадцать лет невозможно, даже если построить амбар размером с Кремль. Часть запасов съедят мыши или разворуют люди. Остальное испортится от сырости либо потеряет качество. Значит, старое зерно надо постоянно выдавать и продавать, а новое засыпать взамен. Ближе к известным мне годам можно начинать увеличивать резерв.

Покупать хлеб внутри страны перед самым неурожаем поздно: торговцы поднимут цены раньше, чем приказные люди поймут размер беды. За год-два до нее зерно можно закупать через купцов за пределами Руси, пока где-нибудь еще собирают хороший урожай. Одного огромного московского склада все равно мало. Запасы придется держать ближе к дорогам и городам, а зерно постоянно обновлять.

Я понятия не имел, какой объем зерна можно привезти дорогами и сколько возов потребуется одному городу. Другие страны могли пострадать от тех же холодов, а если беда охватит половину Европы, покупать будет почти негде. Для государственных запасов понадобятся приказные люди и огромные деньги. Хлеб надо закупать и охранять, за учетом тоже кому-то придется следить. Одного ветеринара рядом с амбаром явно маловато.

Двадцати лет хватало. Начать следовало здесь и уменьшить падеж хотя бы в одной конюшне. Потом можно взяться за другое хозяйство. Если получится, придется учить людей, и лет через десять у меня, возможно, появится право говорить о таких вещах с кем-нибудь помимо конюхов.

Я дошел в мыслях до племенных стад и государственных запасов, когда у кормовой появился Федька. Рядом с ним стоял человек Бельского. Что, неужели докладывает? Но я ведь ничего не гвоорил, что можно доложить. Вопросы задавал, да, но они не могли спровоцировать аж доклад начальству. Или мелкий прохвост выслуживается?

Я машинально погладил гнедого по шее. Мерин повернул голову и ткнулся носом в мое плечо: выпрашивал ласку. Он вовремя вернул меня к тому, чем мне пока действительно позволяли заниматься.

Богдан Яковлевич просто собирал сведения о человеке, который несколько дней назад вел себя совсем иначе. Так я себя успокоил.

До сих пор сам Бельский интересовал меня главным образом как начальник, от которого зависела моя шея. Теперь я вспомнил кое-что еще.

А ведь Богдан Яковлевич был одним из самых близких людей Ивана Васильевича. Он ведал делами, которых рядовому служилому лучше даже не касаться. За последние дни я встречал его рядом с царем и лекарями чаще многих. Еще я помнил фамилию Бельского в связи с последними часами самого Грозного.

Кажется, позднее его вместе с Годуновым подозревали в причастности к смерти царя. Одни писали об отравлении, другие об удушении. Возможно, все это было

Да уж, прекрасная компания для человека, решившего разводить овец ради спасения России.

Проверить воспоминания было негде, поэтому я поступил с ними так же, как с остальными сомнительными знаниями о будущем: учел и на веру принимать не стал.

Федька закончил отвечать, и человек Бельского ушел со двора. Мальчишка вернулся к лошадям и некоторое время старательно занимался ведром, хотя там давно все было сделано.

Минут через десять ко мне подошел другой служилый. Он передал распоряжение Богдана Яковлевича немедля явиться к нему.

Замечательно. Просто отлично, Арс.

Глава 14

Ноябрь 1581 года

Александровская слобода, покои Ивана Грозного

Иван Васильевич с утра знал, что сын вновь потребовал бумаги о Пскове. Еще вчера Иван Иванович сам прошел из своих покоев в соседнюю палату, отказался от помощи, поел с аппетитом и только после часа разговора попросил сесть. Сегодня лекарские люди жаловались, что становится труднее удержать его в постели.

Государь этому радовался. Несколько дней назад он вслушивался в дыхание сына и боялся тишины. Иван сердился, спорил, требовал дел и уже расспрашивал, когда ему позволят сесть на коня. Оттого Государь и радовался. До прежней силы было далеко, однако можно было быть спокойным о здоровье царевича.

Мысль о богомолье Иван Васильевич не считал ни ссылкой, ни продолжением болезни.

Иосифо-Волоцкую обитель он хорошо знал. На дорогу нужно время, зато государев сын поедет не гонцом: малыми переходами, с остановками, запасными лошадьми, людьми и всем необходимым. Если устанет — раньше остановятся. Если погода испортится — переждут. После нескольких дней взаперти, такая поездка вернет Ивану ощущение обычной жизни, не отнимет силы.

Была и другая причина, о которой Государь предпочитал пока не говорить даже самому себе. Ему с сыном надо немного разойтись.

Перед глазами до сих пор вспоминался тот вечер. Разгоряченное лицо Ивана, собственный посох в руке, движение, которое уже нельзя было вернуть. Потом кровь. Сын, споривший так, что готов был стену прошибить, теперь лежит.

Иван Васильевич корил себя не за то, что разозлился на сына. Государь обязан был остановиться. Царевич мог спорить, мог просить, мог предлагать иной путь, однако последнее слово оставалось за отцом и Государем. Иначе власть превращается в торг, а что бывает, когда вокруг государева места каждый тянет в свою сторону, Иван слишком рано узнал.

Он еще ребенком видел взрослых мужей, которые говорили от его имени, распоряжались возле него, сводили счеты и ждали когда малолетний великий князь будет во всем слушаться. Одни исчезали, другие приходили им на смену. Кто сегодня кланялся, завтра уже решал, кого пустить к государю. Такое не забывалось.

Правда посох тут был ни при чем.

Можно было приказать. Можно было удалить сына из палаты. Можно было закончить разговор и вернуться к нему через час. Вместо этого Иван позволил гневу выплеснуться и он едва не заплатил за одну вспышку тем, чего не вернешь.

Повторять такое он не хотел.

Поездка в монастырь давала сыну дело, достойное его положения: благодарение за избавление от смерти, молитва о будущем ребенке, за Псков и воинство. Елена поедет вместе с мужем. После случившегося она держалась возле Ивана Ивановича, и Государь видел в этом пользу. В дороге они побудут рядом, вдали от споров и боярских разговоров.

Оставалось подобрать людей.

Богдан Бельский пришел после утреннего разбора бумаг. Иван Васильевич первым делом спросил о сыне и получил тот же ответ, который уже слышал от слуг: ночь прошла спокойно, ел хорошо, ходит сам, голова ясная. При разумном пути дорогу он выдержит.

Тогда государь перешел к Сухому.

— Что про него еще узнал?

Бельский не много говорил. Царевич поправляется после того, как Арсений запретил другие лекарства. В конюшне старшие приняли несколько новых порядков Сухого, хотя сперва спорили, мальчишки за ним ходят и учатся тому, что он показывает.

Иван Васильевич помнил прежнего Арсения. Тот не был глуп. Умел делать порученное, хорошо держался в седле, знал, когда следует промолчать. Богдан ценил его за надежность. Человек, который умеет выполнить грязное дело.

Теперь Сухой больше говорил, объяснял, спорил там, где прежде исполнил бы приказ. Старые конюхи слушали его, а молодые следом таскались. При этом кое-что из собственной жизни он с трудом вспоминал.

Бельский рассказал и о вчерашнем.

В церкви Арсений спрашивал, кто из людей у государева места. Ивану Васильевичу это не понравилось.

— Бориса он раньше видел?

— Видел. И не раз.

— Федора Ивановича знает?

— Должен знать.

Иван Васильевич провел пальцем по краю лежащего перед ним листа. Одна странность еще могла быть случайностью, но несколько — требовали внимания.

— К Годунову подходил?

Богдан ответил, что нет. Ни к Борису, ни к его людям. Записок не передавал, слуг не расспрашивал, про выезды и охрану не узнавал. Государыню и Ирину видел издали.

— Значит, спрашивает тех, кого должен знать, а делать с этими именами ничего не делает.

Бельский согласился.

Иван долго молчал. Подозрение само по себе еще не вина. Если человек готовит дурное, рано или поздно ему придется перейти от вопросов к поступкам. Пока Сухой после своих странных вопросов возвращался к лошадям, копался в корме и объяснял конюшенным мальцам свое коновалье дело.

Странный путь для человека, который решил подобраться к престолу.

— Ты его спрашивал, отчего память потерял?

Богдан рассказал о предыдущих проверках. Одни старые вещи Арсений вспоминал сразу, другие — только после подсказки. Оружие держал привычно, с лицами и именами выходило не так ловко.

Иван Васильевич хорошо знал, что после жара и ранения люди меняются. Одни забывают слова, другие начинают бояться того, чего прежде не замечали, третьи потом годами мучаются головной болью. Поэтому одна перемена Сухого ничего не доказывала.

Гораздо важнее было другое: можно ли поставить его возле сына.

Иван снова подумал о дороге в Иосифову обитель. Обычный коневал в сопровождении будет в любом случае. Лекаря тоже пошлют. Сухой же видел царевича в самые тяжелые часы, успел понять, что ему вредило, а что помогало.

Это говорило в его пользу. А против него говорило все остальное.

— Приведи Сухого, — решил Иван. — Хочу еще раз на него посмотреть.

Бельский сразу понял, что речь идет не о наказании. Государь велел пока никому ничего о поездке не говорить.

Богдан ушел. Один из его людей отправился к конюшне.

Иван Васильевич снова взял бумаги, однако прочитать успел лишь несколько строк. В палату вошел

Дьяк поклонился и сообщил, что прибыл гонец с западного направления, с вестями от Пскова.

Гонца провели, не давая ему ни умыться, ни сменить дорожный кафтан. Иван Васильевич увидел засохшую грязь на сапогах, красные от ветра глаза и еще до того, как дьяк подал письмо, почувствовал знакомое напряжение. От Пскова давно ждали дурных вестей, слишком там намешано всего.

Печать была цела. Государь вскрыл письмо и медленно читал, задерживаясь там, где воеводы писали о последних приступах. Псков устоял. Баторий снова не взял города, людей потерял много, часть орудий отвел, уже не было прежнего напора у осадных работ. На этих строках Иван впервые за утро позволил себе выдохнуть. Значит, все, что туда свозили заранее, все железо, хлеб, порох, люди, которых он оставил Шуйскому, потрачено не зря. Пускай теперь польский король посидит под стенами и посчитает собственных мертвецов.

Радость продержалась недолго. Дальше шли подводы, фураж, поврежденные дороги, железо для починки, новые люди, сменные кони. Зима приближалась, окрестности вычерпали основательно, а войско, даже когда стоит на месте, ест каждый день. Иван Васильевич дочитал до конца, вернулся к середине и затем расспросил гонца уже о том, чего воевода на бумаге мог не заметить: где грязь, на каких дорогах хуже с кормом, часто ли меняют лошадей, сколько обозов видел навстречу. Гонец устало отвечал, без долгих размышлений, рассказывал то, что видел своими глазами.

Бельский вернулся, когда дьяк уже записывал распоряжения. С ним вошел Сухой. Арсений поклонился и встал у стены, явно ожидая неприятного разговора. Иван Васильевич заметил напряжение в плечах и усмехнулся. Наверняка решил, что сейчас спросят про его расспросы, он ведь не дурень, знает, что тут всем все известно. Пусть пока постоит. Иногда полезно посмотреть на человека, когда тот не знает, зачем его позвали.

Государь успел дать несколько приказов по псковским нуждам, когда у дверей появился человек царевича. Иван Иванович просил позволения войти. Тут Иван Васильевич понял, чем закончится спокойное утро.

Сын вошел и отец невольно всмотрелся в него. Шел прямо, помощи не искал, цвет лица вернулся, глаза стали живыми. После той ночи, когда Иван лежал почти без сил и каждое движение давалось с трудом, перемена радовала. Государю даже пришлось удержать себя от слишком явной улыбки.

Иван Иванович поклонился, попросил письмо и прочел его. Он уткнулся в письмо надолго, дважды вернулся к одному и тому же месту. Отец знал этот взгляд, сын уже прикидывал, где можно двинуть людей и чем воспользоваться после неудачи неприятеля.

— Псков выстоял. Сейчас их там и давить, пока после приступов опомниться не успели.

Говорил без слабости, которая еще резала слух. Потом попросил дать ему людей и отпустить к Пскову. Шуйский держится, противник ослаблен, помощь именно сейчас нужнее, чем через месяц. Иван Иванович напомнил, что ездил в походы раньше и способен выдержать дорогу.

Отец слушал и чувствовал, как одновременно хочется обнять его и выгнать из палаты.

Вот ведь поднялся. Еще несколько дней назад едва воду удерживал, а теперь уже собирается отбирать у Батория победу. Иван Васильевич хорошо понимал эту тягу. Сам, услышав об ослабленном враге, первым делом думал, где ударить. В этом сын был весь в него, и именно потому уступать ему сейчас было опасно.

— До Пскова ты доедешь, — сказал государь. — В том сомнения нет.

Иван Иванович явно ожидал другого начала и даже чуть смягчился.

— Тогда позволь.

— Дорога — не все. Приедешь туда наследником. Шуйский командует войском, а рядом встанешь ты. Кто будет решать, чье слово первое, если взгляды разойдутся? Ты скажешь, что подчинишься наказу. Верю. А десяток людей возле тебя начнет шептать, что царевичу негоже слушать воеводу.

Сын возразил, что никаких споров не допустит. Он просит полки не для того, чтобы отнимать власть у Шуйского, а чтобы ударить вместе с ним.

Иван Васильевич подавил в себе первую вспышку раздражения. Слишком легко сын говорил о том, что не допустит. Людей нельзя держать в кулаке одним обещанием. Государь слишком рано узнал, как быстро возле всякой власти появляются советчики, каждый со своей правдой и собственной выгодой.

— Ты сейчас думаешь о враге. Я обязан думать еще и о тех, кто встанет вокруг тебя.

— Значит, я годен только на то, чтобы читать бумаги и сидеть здесь?

Вот здесь сын был прав.

Иван Васильевич резко повернулся к нему. Он нахмурился так, что дьяк невольно отступил. Государь увидел это движение боковым зрением и еще сильнее разозлился.

— Не переиначивай мои слова.

Иван Иванович тоже вспыхнул. В нем накопилось слишком многое, и слабость, и лекарства, и запреты, да и отец.

— А как их понимать? Я прошу дело — мне дают постель. Прошу войско — мне опять говорят ждать.

Иван Васильевич потянулся туда, где стоял посох. Само движение было привычным, когда разговор надо закончить, когда испытывают волю Государя.

Он остановил руку на полпути и опустил ее. Перед глазами встал совсем другой Иван — на постели, да с кровью у виска.

Государь тихо заговорил.

— В тот день я вспылил, не подумавши. Второго раза не будет. Но и ты пойми: я не стану соглашаться со всем, чего ты потребуешь.

Сын смотрел немного удивленно.

— Я не прошу соглашаться со всем.

— Вот и хорошо. Тогда услышь отказ как государево решение, а не как обиду отца. Под Псков сейчас не поедешь.

Это прозвучало жестко, Иван сам почувствовал, как вернулась уверенность. Власть для него никогда не была правом приказывать. Сына он хотел сохранить, а не сломать.

Еще несколько минут Иван Иванович спорил уже без особого задора, просил хотя бы допустить его к псковским бумагам, дать следить за снабжением и ответами воевод. На это отец согласился. Здесь сын действительно мог быть полезен.

Пока они говорили, Иван Васильевич обратил внимание на Сухого. Все остальные следили за словами и лицами. Арсений иначе смотрел на царевича. Когда Иван Иванович вошел, взгляд Сухого прошел по походке. После долгой речи задержался на руке, которой царевич один раз оперся о край стола. Потом — на груди, когда дыхание участилось.

Сначала Государя это даже задело. Он с сыном говорит о войне, а коневал считает, как тот ноги переставляет. Потом Иван понял, что именно видит.

Сухой продолжал делать то же, что делал ранее

Иван Иванович простоял весь разговор, мыслил ясно. Сын поклонился и ушел сердитым, хотя прежней ярости в нем уже не было. У двери даже не замедлил шага.

Иван Васильевич проводил его глазами, затем посмотрел на Бельского и Сухого. Решение, которое утром казалось одним из возможных, теперь стало гораздо яснее. Ивана Ивановича надо занять, пусть побудет несколько дней вдали от Слободы.

Бельский стоял рядом, Сухой ждал у стены. Иван уже собирался вернуться к разговору, ради которого его вызвали, когда вошел дворовый слуга и доложил Бельскому, что у гонца с западной дороги возникла заминка. Лошадь после перегона привели к конюшне, после снятия седла она начала беречь переднюю ногу, а ямской человек требует коня обратно: до своего яма ему еще возвращаться, там сменных голов мало.

Иван сперва хотел вспылить и велеть конюшенным самим разобраться. Потом посмотрел на Арсения. Все, что Государь знал о его работе, пока пришло со слов: Бельский рассказывал про Воронца, конюхи — про корм, лекарские люди — про царевича.

— Пойдем, — сказал Иван. — Заодно увижу, что ты там с конями делаешь.

Сухой поклонился, явно озадаченный тем, что прлисходит. Государь заметил, как у Сухого ушло напряжение из плеч.

Во дворе пахло мокрой землей и навозом. Гнедого мерина расседлали. Тот стоял, опустив голову, потом переступил. Рядом сердито переминался широкий в плечах ямской человек лет сорока, с дорожной грязью на сапогах. Он низко поклонился.

Арсений подошел к мерину, однако к ноге не сунулся.

— Откуда его взяли?

Ямщик назвал ям и добавил, что до Слободы быстро шли: гонец вез срочную весть.

— До этого сколько стоял?

— Дык, как положено.

— Сколько?

— С полдня, может, меньше. Утром другого человека вез.

Арсений спросил, далеко ли тот ходил, когда мерина поили, чем кормили перед нынешним перегоном и кто затягивал подпругу. Ямщик отвечал все менее охотливо, косясь на Государя. Иван слушал недолго и тоже начал раздражаться.

— Сухой, ты его лечить будешь или родословную изучать?

Арсений повернул голову к Государю.

— Если он утром уже ходил и мало отдыхал, это одно. Если свежим вышел и захромал только сейчас — другое. Я потому и спрашиваю.

Иван махнул рукой, позволяя продолжать.

Ямщик, поняв, что отделаться двумя словами не выйдет, начал подробнее рассказывать. Утром мерин сделал короткий перегон, вернулся, постоял. Потом пришел человек с приказом дать лучшую из свободных лошадей. Перед выездом коню насыпали овса, воды дали немного, чтобы в дороге не тяжел был. Седлал помощник, торопились.

После этого Арсений осмотрел животное. Провел рукой по шее, посчитал что-то, несколько раз провел мерина шагом по двору. Потом снял потник, раздвинул шерсть на холке и присел к передней ноге. Ивану подробности были малоинтересны, зато он отметил порядок действий, Сухой выяснил, что с конем делали, и только потом полез искать, где у того болит.

На холке оказалась свежая натертость. Левая передняя подкова плохо держалась, один край уже отходил. Арсений поднял копыто еще раз, попросил подать клещи и показал место ямщику.

— Тут гвозди разболтало. До яма он, может, и дойдет. А может, сорвет подкову раньше.

— Подкуем там, — ответил мужик. — Мне домой надо. Если эту оставить, на яме опять дыра. Сегодня еще государев человек пойдет — чем его везти?

Он не сердито говорил, устало. Иван Васильевич спросил:

— Сколько у тебя сейчас свободных лошадей?

Ямщик назвал число, потом добавил еще двух, которых лишний раз старались не трогать: один старый, второй недавно потянул ногу. Если гнедого оставить здесь, следующего гонца придется посадить на коня, который сегодня уже ходил.

Арсений поднялся и отряхнул ладони.

— А если этот вернется и по дороге совсем захромает, сколько он у тебя потом простоит?

Мужик пожал плечами.

— Кто ж знает. Если подкову только сорвет — день. Если копыто разобьет — дольше.

Арсений снова подошел к мерину и объяснил, что сейчас видит две беды: конь устал после двух выходов за день, а седло натерло кожу. Само по себе это поправимо. Если добавить еще один быстрый перегон и плохо держащуюся подкову, можно получить хромого коня на несколько дней, а то и дольше.

Ямщик потер щеку и внимательно посмотрел на мерина.

— Так мне что, пешком назад идти?

— Зачем пешком? — вмешался Иван. — Другого дадут до твоего яма. Этого оставим здесь, пока подкову поправят и холка подсохнет.

Мужик поклонился и тут же сказал:

— Государь, другой тоже чей-то. Я привезу его к себе, а хозяин потом спросит.

— Пусть с меня спросит, — ухмыльнулся Царь.

Ямщик перестал спорить, только попросил коня, который сможет вернуться тем же днем. Иван Васильевич велел конюшенным подобрать подходящего.

Арсений распорядился мерина не кормить овсом сразу. Дать спокойно отдышаться, потом напоить, позже предложить хорошего сена. Подкову снять и поставить заново, натертую холку оставить в покое.

Иван смотрел на него и начинал понимать, почему Бельский говорил о Сухом с таким раздраженным интересом. Обычный коневал давно бы уже мазал холку или ругался на подковщика. Этот сначала выспросил все.

— Ты всегда столько спрашиваешь? — поинтересовался Государь.

Арсений усмехнулся.

— Когда дают время — да. Лошадь же сама не расскажет.

Ямщик, успокоившись, вернулся к своей заботе:

— Только если так каждого оставлять, Государь, у нас правда коней не хватит. Сегодня этот, завтра другой.

Иван посмотрел на Сухого. Тот ответил после короткой паузы:

— Он прав. После всякой потертости с работы снимать нельзя. Здесь мерин дважды ходил, устал, подкова плохо держится, холка натерта. Все вместе мне не нравится. По отдельности я бы его оставлять не стал.

Государь спросил ямщика:

— Если этот конь вернется завтра на твой ям целым, тебе легче будет?

— Конечно легче.

— А если сегодня догонишь и потом неделю лечить станешь?

Мужик поморщился.

— Тогда хуже.

Царь больше ничего не добавил. Арсений еще раз осмотрел ногу и попросил утром показать мерина ему перед отправкой. Если хромота останется, путь отложат. Если пойдет ровно и подкова будет в порядке, вернут на ям.

Государь уже собирался уходить, когда остановился.

— Сухой, много таких по дороге губят?

Арсений посмотрел на ямщика, потом на мерина.

— Не знаю, Государь.

— Совсем?

— Про эту лошадь могу сказать. Про остальных — нет.

Бельский, стоявший чуть поодаль, перевел взгляд на Царя. Иван Васильевич еще раз посмотрел на гнедого мерина и велел конюшенным

К бумагам о западной дороге Иван Васильевич вернулся уже после двора. Мысль о гнедом мерине сама по себе его занимала мало; одна лошадь для государства ничего не решала. Царь позвал дьяка и спросил, как отмечают лошадей, выбывших из службы. Тот ответил обстоятельно: павших считают, хромых и испорченных помечают, при нехватке подают сведения и просят замену. Причину иногда записывают, особенно когда случается что-то заметное, только общего порядка тут нет.

— На трех ямах к Псковской дороге велишь рядом писать, отчего коня оставили, — распорядился Иван. — Захромал, подкову сорвал, холку сбил, после какого перегона. Что люди сами знают, то и запишут. Через месяц принесешь.

Дьяк уточнил, какие ямы взять. Государь выбрал из самых нагруженных и на этом закончил. Приставлять к делу новых людей, заводить отдельные книги или гонять Сухого по дороге он не собирался. Если из записи выйдет толк, разберутся дальше. Если выйдет пустая трата чернил — тем и кончится.

Стоявший рядом Бельский, усмехнулся.

Иван Васильевич покосился на него, от чего тот сделал невозмутимое выражение. При дворе все охотно советовали, особенно когда совет мог дать новую должность, землю или людей в распоряжение. Сухой сегодня посмотрел одного коня, сказал про одного коня и на вопрос о всей дороге ответил, что не знает. Для человека Богдана это было едва ли не самой странной чертой из всех.

К полудню вновь пришел Иван Иванович. После утреннего разговора отец ждал от него либо обиды, либо нового захода на Псков. Сын сделал иначе: принес несколько приказных выписок, сел у стола и спросил, какие подводы сейчас идут на запад. Сердился еще, это было видно по тому, как коротко отвечал, когда разговор уходил в сторону, зато к прежнему спору не возвращался.

Иван Васильевич тоже его не тронул. Если оба уже успели наговорить лишнего, второй раз проверять, кто из них упрямее, смысла не было.

Они почти час разбирали псковские нужды. Царевич спрашивал толково, иногда слишком широко, один раз предложил снять людей с места, которое отец считал важнее оставить прикрытым. Иван объяснил почему. Сын поспорил, потом согласился. Обычная работа, которой Государь когда-то понемногу его учил, а теперь все чаще ловил себя на том, что перед ним сидит взрослый мужчина.

Усталость все-таки пришла. Иван Иванович откинулся на спинку кресла, потер висок и попросил воды. Через несколько минут он снова полез к бумагам.

Отец смотрел на него и окончательно решился.

— К Пскову пока поедут мои люди. Тебе будет другая дорога.

Царевич сразу поднял глаза.

— Какая?

— В Иосифову обитель. С Еленой.

По лицу сына Иван Васильевич понял, что первым движением тот принял это за очередную попытку убрать его подальше.

— На богомолье?

— А куда же еще в обитель едут? Поблагодаришь за то, что жив остался. За дитя помолитесь. За Псков тоже. Несколько дней в дороге тебе сейчас полезнее.

Иван Иванович помолчал.

— Государь считает, что я дорогу выдержу?

— Я сегодня сам видел, сколько ты простоял и сколько просидел за делом. Выдержишь. Только поедешь не гонцом. Где потребуется — остановитесь, лошадей смените. Захочешь часть пути верхом — садись, почувствуешь усталость — пересядешь.

Царевич чуть улыбнулся.

— А ты что думал, тебя на воз положат и одеялами завалят?

У сына вырвался смешок. Иван Васильевич тоже улыбнулся, хотя через мгновение вспомнил Елену, и настроение переменилось.

Невестка после той ссоры почти не отходила от мужа. Иван видел ее всего несколько раз: молодая, испуганная, старается держаться как положено царской невестке и всякий раз следит, где находится Иван Иванович. На Государя она смотрела почтительно, только прежней легкости на ее лице уже не было. Тут Ивану было за что себя корить. С сыном он хотя бы мог спорить открыто.

— Елену бери обязательно, — сказал Иван уже спокойнее. — Ей тоже из Слободы выбраться надо. И тебе рядом с ней лучше будет.

Царевич посмотрел внимательнее, словно хотел понять, сколько отец вкладывает в эти слова. Потом ответил:

— Она обрадуется.

Иван Васильевич не показал своего облегчения.

— Скажешь ей сам. Я после поговорю.

Он уже представлял, как будет говорить с невесткой, и этот разговор ему не нравился, легче было приказать.

Царевич вернулся к дороге: когда выезжать, сколько брать людей, где ночевать. Царь отвечал. Подготовку поручит Бельскому, конюшенным велит подобрать спокойных сменных лошадей, в пути будут обычные государевы люди и лекарь. Поразмыслив, Государь решился и приказал Сухого взять с собой, пусть следит, коневалом будет при царевиче.

Из соседней палаты уже несли новые выписки по Пскову, где-то в женской половине сын сейчас рассказывал Елене про дорогу. Через несколько дней все это снова перемешается: монастырь, царевич, беременная невестка, странный коневал и люди Богдана.

Государь велел позвать дьяка и спросил, сколько понадобится времени, чтобы подготовить ночевки по дороге к Иосифовой обители.

От автора: Не забывайте нажимать этот значок ❤ если Вам нравится эта история)))

Глава 15

Ноябрь 1581 года

Проснулся я раньше, чем планировал. Вчера впервые удалось долго рассмотреть Грозного со стороны. Вышло неудобно. Иван Васильевич оказался сложнее. Он мог за несколько вдохов разогнаться до состояния, при котором окружающие начинали нервничать, а потом сам себя остановить. Тот удар по сыну он помнил. И все равно уступать Ивану Ивановичу только из-за собственного чувства вины государь тоже не собирался.

С царевичем дело выглядело проще. Иван Иванович заметно ожил и ходил сам. Мыслил ясно, с отцом о Пскове энергично спорил. В дальний поход под осажденный город я бы его сейчас не отпустил. И наверное дорогу с остановками и сменой лошадей он вполне мог выдержать.

На этом внутренний разбор царской семьи я решил закончить. Мне и собственной судьбы хватало.

За несколько дней меня помотало изрядно. А тут сейчас предстояло ехать в Иосифо-Волоцкую обитель вместе с царевичем и его беременной женой.

Свободнее я при этом не становился.

Оружия мне так и не вернули. Куда и с кем идти, решали за меня. Я сел на лавке и осторожно размял пальцы левой руки. Рану тянуло. Повязка за ночь сбилась. Сначала надо выяснить, что именно мне предстоит тащить с собой и когда все начинается.

За мной пришли. Человек Бельского появился у конюшни, когда я еще разговаривал со старшим конюхом насчет Воронца. Передал, что Богдан Яковлевич

Бельский оказался в той же небольшой палате. На столе перед ним лежала бумага с именами и какими-то пометками. Он дождался, пока я поклонюсь, и сразу перешел к делу.

— Сегодня начнут готовиться к дороге. Поедешь при конюшенных людях царевича. Место тебе покажут.

— Когда выезд?

— Как соберут двор княгини и людей Ивана Ивановича. Торопить ее никто не станет. Думаю, несколько дней есть.

Я прикинул, что делать с рукой и конями. Все мои богатства вместе с одеждой помещались почти в один узел.

— Что брать?

Богдан посмотрел с легкой усмешкой.

— Что у тебя есть, то и бери. В дороге накормят, коня с постелью дадут. Лекарские вещи к себе не тащи. При царевиче будет лекарь. Он отвечает за лечение. Ты смотришь коней. Увидишь у Ивана Ивановича то же, что было прежде, — сразу говоришь.

Я прислонился плечом к стене, стараясь не задевать левую руку.

— Кому именно?

— Старшему при людях царевича либо лекарю. Если мой человек будет рядом, скажешь ему. Выбирать долго не придется.

— А самому Ивану Ивановичу сказать можно?

Бельский помедлил.

— Если видишь, что ему дурно, говори.

Богдан вернулся к бумаге.

— От обоза далеко не отходишь. На ночлеге место получишь вместе с конюшенными. Если понадобится куда-то отлучиться, скажешь старшему. В деревнях и на постоях сам по чужим дворам не ходи.

— А монастырь?

— Там тебе тоже покажут, где стоять.

— Приятно, когда жизнь распланирована.

Он поднял глаза.

— Могу вернуть в поруб. Там проще распорядок.

— Благодарствую, уж лучше в монастырь.

Бельский хмыкнул и снова занялся списком. Мы уже почти закончили.

С официальной причиной поездки все было гладко. После тяжелой болезни царевича и на фоне войны благодарственное богомолье выглядело естественно. Елена носила ребенка и тоже имела понятный повод ехать.

И все же результат получался занятный. Из Александровской слободы на несколько дней уезжал сам Иван Иванович, вокруг которого уже наверняка расплодилось достаточно слухов. Вместе с ним ехала Елена, из-за которой началась та ссора. При обозе ехал и я: видел начало истории и потом дежурил у постели царевича. Еще я успел узнать, что неизвестный помощник лекаря умер.

Это еще ничего не доказывало. Иван Васильевич вчера вполне ясно показал, зачем хочет отправить сына подальше от Пскова и собственной палаты. Несколько дней рядом с отцом вполне могли закончиться новым спором.

Я вполне мог искать второй смысл там, где хватало первого, только после последних дней простым объяснениям не доверял.

— Богдан Яковлевич.

Он оторвался от списка.

— Что еще?

— Я правильно понимаю, что из Слободы сейчас уезжают все, кто видел ту ссору?

Бельский посмотрел на меня.

— Неправильно понимаешь.

Кажется, этот вопрос был лишним.

— И умнее будешь, если впредь подобных вопросов задавать не будешь.

На этом Богдан отпустил меня.

Во дворе таскали к конюшням охапки сена и проверяли упряжь.

Я пошел обратно к лошадям и решил пока оставить государственные тайны государственным людям.

С утра возле конюшен прибавилось людей. Подводили верховых и выводили упряжных. К конюшням таскали седла с потниками, следом несли ремни и мешки с овсом. У стены складывали запасную сбрую и подковный инструмент, возле телег — сундуки со свертками. Вещи царевича собирали отдельно. Особо укладывали лекарские припасы, к ним добавляли дорожную посуду, теплую одежду, корм на первые переходы и церковные дары. Я ожидал карету с десятком всадников и несколько телег, а увидел целое хозяйство.

Савелий нашел меня среди этой суеты и ткнул пальцем в первый ряд.

— Под царевича выбирают. Глянь, коли Государь тебя для того и оставил.

Мне стало интересно. До сих пор лошади шестнадцатого века попадались мне по одной, от Воронца до ямского мерина. Теперь передо мной стояло несколько десятков животных разного назначения. Наконец было с чем сравнивать.

Первым бросался в глаза высокий вороной жеребец, ухоженный до блеска. Шея длинная, ноги хорошие. Голова легкая, сам жеребец — красавец.

— Аргамак? — спросил я.

Савелий одобрительно посмотрел.

— Аргамак. Хороший.

Здесь так называли дорогих восточных верховых, их происхождение ценилось почти так же, как сами качества коня. Такой под царевичем смотрелся правильно, быстрый и дорогой, под стать седоку.

Чуть дальше стоял совсем другой конь. Ростом он не вышел, шея самая обычная. Грудь у него была широкая, ноги сухие. Круп тоже был крепким. На фоне аргамака выглядел простаком. Я попросил провести его по двору и отметил хороший свободный шаг.

— Откуда?

— Ногайский, — ответил Савелий. — Давно у нас.

А этот был уже интереснее с практической точки зрения.

В мое время люди, далекие от лошадей, почему-то часто представляли боевого коня огромным. Что-то между тяжеловозом и памятником, чтобы копыта размером с тарелку и всадник сверху выглядел героически. Для московского служилого человека такой подарок стал бы хорош примерно до первой дальней дороги.

Война здесь была конной. На одной лошади ехали, на другой везли запас. Сменный конь мог понадобиться в любой день. Всех требовалось кормить, а корм еще надо было где-то взять. Чем больше туша, тем больше она съедает. Степные лошади были выносливы и хорошо выдерживали длительную работу. Овса им нужно было меньше, чем рослому красавцу.

Я провел рукой по спине ногайца. Сотни лет люди оставляли в производители тех животных, которые выживали и работали в нужных им условиях. Так шел обычный отбор, хотя хозяин слова «селекция» никогда не слышал.

— Под кого его ставят?

— В запас царевичу. Если верхового сменить придется.

Хорошо. Аргамак годился для выезда, а в долгой дороге такой степняк мог оказаться полезнее.

Дальше держали лошадей попроще. Людям двора давали крепких верховых, а под телеги ставили спокойных меринов и кобыл. Многие подошли бы и для крестьянского хозяйства: на них можно возить и пахать. Строгого современного разделения на десятки пород здесь не было. Коня прежде всего оценивали по тому, откуда он, как сложен, что умеет и для чего годится.

Раньше мне это казалось очевидным, хотя толком я об этом не думал: для каждой работы требовался свой конь.

Служилому человеку нужен верховой, который долго несет всадника. На яму особенно важна выносливость. Крестьянину скорость вообще может быть делом десятым: ему нужно спокойное животное, которое способно тянуть соху с телегой на том корме, который хозяйство сумеет заготовить.

А государев двор хотел все сразу:

Вот тут я и упирался в настоящую проблему.

Лошадей стране нужно огромное количество, а хорошая лошадь за один год не вырастает. На войне лучших теряли быстро. Сначала выбирают крепкого жеребца, потом несколько лет растят и берегут ему ноги. Приучают к седлу, а затем к шуму оружия. После этого он может пропасть в одном походе из-за раны, дурной дороги, голода или человека, который решил, что конь железный.

Я оглянулся на ряды и впервые понял, почему Москва так охотно берет лошадей из степи. Купить готового хорошего коня быстрее, чем ждать собственного несколько лет. Только зависеть от чужих табунов тоже удовольствие сомнительное.

И вот здесь ветеринар во мне начал ворочаться. Если бы мне дали лет двадцать и право на разведение, лучших кобыл для верховой и дорожной службы я держал бы отдельно от рабочих. Записывал бы хотя бы, от какого жеребца получен молодняк, кто из потомства оказался крепким, у кого посыпались ноги, кто спокойно выдерживает тяжелую работу.

А ведь здесь половина конюхов знала происхождение хорошего жеребца лучше собственной родни, однако все держала в голове. Умрет старик — вместе с ним потеряется кусок хозяйственной информации. А это плохо.

— Чего задумался? — спросил Савелий.

— Считаю, сколько лет надо, чтобы из плохого коня сделать хорошего.

Он усмехнулся.

— Плохого не сделаешь. Хорошего от хорошего растить надо.

Я посмотрел на него.

— А записываете, от кого жеребята?

— Хороших помним.

— Всех?

Савелий посмотрел на меня с легким сожалением.

— Арсений, у меня людей меньше, чем ты вопросов задаешь.

Тут я урезал свой мысленный план государственного коневодства.

Среди лошадей первой смены мне показали гнедого мерина, который три дня назад оступился во дворе. Хромоты почти не осталось, только на крутом развороте он берег ногу. Я предложил отправить его запасным, и Савелий сразу согласился. Затем мы дошли до пары под тяжелую дорожную колымагу. Один конь работал вчера, второй отдыхал, и я уже хотел разнести их по разным упряжкам, когда старший конюх из людей царевича остановил меня.

— Эти вместе давно ходят. Рыжий горяч, серый его держит. Разведешь — больше беды получишь.

Попросил провести пару и убедился: старик прав. Рыжий рвался вперед первые шаги, серый шел ровно, и через несколько десятков саженей оба выровнялись.

Поэтому оставил их вместе. Я ценил людей, которые действительно знают свою работу и вовремя меня поправляют.

С телегами тоже нашлось занятие. Одну из телег женского двора нагрузили заметно тяжелее. Перекладывать сундуки никто не хотел: за каждым был свой человек с ключом и счетом. Зато мешки с кормом и несколько свертков удалось перенести туда, где еще оставалось место. Возница сам показал, что можно снять, чтобы потом ничего не искать.

К вечеру я заменил двух сомнительных животных в первой смене и еще одного отправил в запас. Остальное люди сделали сами, причем большую часть — раньше, чем я успевал открыть рот, здесь хватало опытных людей и хороших лошадей. Слабость хозяйства была в другом. Опыт хранил каждый для себя, лучших животных разбирали по разным службам. В походах постоянно теряли поголовье, а нового хорошего коня приходилось растить годами.

Задумавшись, я чуть не столкнулся с Аксиньей. Она оказалась там, где я меньше всего ожидал встретить знакомого человека, — посреди женских сборов. До этого мне казалось, что в хозяйстве Елены она занимается всем понемногу: приносит еду, передает поручения, находит нужных людей, сует мне чистое полотно. Теперь выяснилось, что «понемногу» я понял неправильно.

Во дворе перед палатами стояли раскрытые сундуки. Женщины носили белье, теплые вещи, обувь, ткани, свечи, мешочки с сушеными яблоками и еще десяток вещей. Назначение многих с первого взгляда оставалось загадкой. Одни считали и связывали свертки, возле корзины две женщины спорили. Аксинья распоряжалась посреди этой суеты, и подходить к ней с праздным разговором хотелось все меньше.

— Этот сундук закрыть, — распорядилась она. — Ключ мне. Свечи переложить отдельно, сверху ничего тяжелого не ставьте. Княгинины башмаки кто унес?

Ей ответили сразу с трех сторон. Я остановился возле стены. Аксинья меня увидела, только не спешила приветствовать.

— Если по делу пришел, говори. Если глазеть — отойди, проход загородил.

Тон был такой, что прежний я, пожалуй, действительно отошел бы.

— Я еще не решил, по делу мне или нет.

Она даже не улыбнулась.

— Решишь — скажешь, — бросила она и отвернулась к очередному сундуку.

До сих пор я не видел работу Аксиньи со стороны. Она знала, какой сундук принадлежит Елене, а какой ее женщинам, что отправят вместе с сней. Помнила, у кого лежит запас белья и кому передавали ключи. За свечами она тоже следила. При этом, никакого списка у нее не было перед глазами.

В моем прошлом у нас работала Тамара Петровна, по должности заведующая хозяйством в медблоке. Через два дня без нее хирурги начали бы искать стерильные простыни в холодильнике, а корм для стационара почему-то обнаружился бы возле бухгалтерии. Аксинья напомнила ее. Тамара Петровна распоряжалась запасами для операций и пачками перчаток. Аксинья распоряжалась мехами, свечами, полотнами и дорожными сундуками.

Одна из женщин принесла свернутую меховую одежду. Аксинья развернула край и сразу нахмурилась.

— Это откуда?

— Из княгининых.

— Какого сундука?

Женщина назвала. Аксинья сама подошла к сундуку, перебрала вещи сверху и попросила подать еще один сверток. Второй мех оказался плотнее и явно дороже.

— Вот этот я клала, — сказала Аксинья. — Кто поменял?

Первая служанка сразу начала оправдываться, что она только укладывала, а Марфа велела хороший оставить в Слободе. Дорогой, жалко пачкать в дороге, поездка ведь ненадолго.

Аксинья позвала Марфу. Та пришла с видом человека, уверенного в собственной правоте. Объяснила примерно то же самое: в монастыре княгиня все равно будет в теплых палатах, мех можно взять похуже, а хороший поберечь.

Аксинья даже голос не повысила.

— Если Елена Дмитриевна захочет оставить хороший, она сама скажет. Ты зачем решила за нее?

— Я для бережения.

— Свое береги. А этот вернуть в дорожный сундук.

Марфа хотела продолжить, однако Аксинья уже повернулась к женщине с ключами.

— Запиши, какой положили и кто менял укладку. А то потом половину дня искать будем, отчего в одном сундуке одно, а в другом другое.

Через несколько минут хороший

Я невольно усмехнулся, и она это заметила.

— Что смешного?

— Понял наконец, почему здесь все еще можно что-нибудь найти.

— Иди уж, понятливый.

Аксинья все-таки чуть улыбнулась.

— В конюшне тоже все сами знают?

— Нет. Там Савелий. Теперь понял: в каждом хорошем хозяйстве должен быть человек, которого остальные стараются не сердить лишний раз.

— Ступай к своему Савелию.

— Уже поздно. Я теперь знаю, кто здесь страшнее.

Аксинья фыркнула и снова занялась делом, правда говорила уже мягче.

Через минуту она глянула на мою левую руку, уйти я уже не успел.

— Покажи.

— Что?

— Повязку.

За день полотно посерело от пыли. Пока лазил среди лошадей и телег, о собственной руке вспоминал только тогда, когда начинало ныть.

— Нормально все.

— Садись.

— Там лошади…

— Проживут без тебя чуток.

— Ты не знаешь наших лошадей.

— Зато тебя знаю.

Спорить я не стал и сел на лавку возле стены. Аксинья принесла воду и чистое полотно, потом села рядом. Она развязывала старую повязку и через мое плечо продолжала командовать женщинами.

— Тот сундук уже можно закрыть. Ключ мне принесите. И сушеное туда больше не кладите, прошлый раз потом все травой пахло.

— Ты вообще отдыхаешь? — спросил я.

— Когда такие, как ты, не мешают.

Она сняла грязное полотно и недовольно посмотрела на руку.

— Кто тебе так перевязал?

— Очень хороший человек.

— Руки бы ему оторвать.

— Вот теперь даже обидно. Мне нужны мои руки.

Аксинья наконец рассмеялась. Потом легонько шлепнула меня чистым полотном по плечу.

Она промыла кожу. Боли почти не было, только неприятно тянуло при некоторых движениях.

И тут я вдруг «вспомнил»: Аксинья стоит у колодца в черном платке, рядом говорят о покойном муже. Сухой держится в стороне и знает, что сегодня подходить не следует. Через миг Аксинья снова перевязывала мне руку.

Аксинья была вдовой. Это знал прежний Сухой. Муж умер несколько лет назад, с тех пор она осталась при женском дворе. По местным меркам после вдовства к женщине относились как после наступления старости. Девкой Аксинью уже давно никто не считал, замужней тоже. Вдова занимала отдельное положение.

Старой она никак не выглядела. Шестнадцать давно минуло, и прекрасно. По моим меркам передо мной сидела молодая женщина, у которой впереди целая жизнь, а здесь рядом с девчонками лет пятнадцати ее уже принимали за старуху.

Аксинья поймала мой взгляд.

— Чего опять?

— Думаю.

— Опасное дело.

— Есть такое, да.

Она стала накладывать новое полотно.

— Про что думаешь?

Стоило промолчать, но я спросил:

— Вдова — это, значит, уже все?

— Что все?

— Ну, молодость кончилась и остается меха пересчитывать?

Аксинья повернулась ко мне всем корпусом.

— Ты чего несешь?

— Пытаюсь понять.

— Я вдова. Мне перед кем красоваться?

Я сдержал ухмылку.

— Это ты зря решила. Я, выходит, весь день тут хожу совершенно напрасно.

Она несколько секунд просто смотрела на меня, потом заметно покраснела. Я даже сам удивился, насколько удачно получилось.

— Дурак, — сказала Аксинья и отвернулась к полотну.

— Зато зрение пока хорошее.

После этого Аксинья еще сильнее покраснела. Дальше я продолжать не стал.

Аксинья закончила перевязку и проверила, свободно ли двигаются пальцы. Потом резко поднялась.

— До вечера эту руку в грязь не суй.

— Постараюсь.

— Плохо стараешься.

— Теперь-то у меня появилась дополнительная причина.

Она снова стояла возле сундуков и распоряжалась ключами, только теперь старалась не поворачиваться в мою сторону. Я поднялся с лавки, проверил повязку и пошел обратно к конюшням.

У самых дверей она все-таки окликнула:

— Арсений.

Я обернулся.

— Повязку потом покажешь.

— Обязательно.

Эх, хороша, девица все же. Весь день я ходил с довольной физиономией. К вечеру возле лекарских вещей появился новый служка.

Старший лекарь проверял дорожный сундук перед отправкой. Рядом стоял незнакомый плотный мужик лет тридцати пяти с короткой темной бородой. Держался он спокойно, одежда простая, почти такая же, как у десятка дворовых людей, и поначалу я решил, что после смерти прежнего помощника просто нашли замену.

Лекарь называл нужные в дороге вещи. Новый человек подавал свертки со скляницами и иногда путался, где что лежит. Зато за людьми вокруг следил внимательно. Любые полотна и воду принимал сам, расспрашивал принесших. Стоило лекарским людям отвернуться, как служка прикрывал сундук.

Я насторожился. Имя нового служки я узнал случайно. Старший лекарь попросил:

— Тихон, подай малый сверток, тот, что у края.

Тихон подал сверток и снова прикрыл крышку. Я постоял еще немного и пошел дальше. Если это обычный служка, узнаю потом. Если человек Богдана, все равно ничего интересного мне сейчас не расскажет.

Утром подготовка уже подходила к концу. Возницы принимали телеги, конюхи выводили первую смену. Мне показали моего коня — крепкого темно-гнедого мерина с широкой спиной и добрым характером.

Я осмотрел мерина, проверил подпругу. Савелий стоял рядом.

— Хорош? — спросил он.

— Хорош.

— Тогда чего морда недовольная?

— Я рассчитывал на коня посложнее, в знак уважения.

Савелий хмыкнул.

— Уважение будет, коли доедешь и никого по дороге не растеряешь. Этот людей не боится. Тебе еще на чужих коней смотреть, зачем свой дурной нужон?

Вот, здравая мысль. Я погладил мерина по шее и признал поражение. Лучший конь для ветеринара тот, о котором вспоминаешь только во время кормления.

Место мне определили рядом с конюшенными людьми, ближе к запасным лошадям и телегам со сбруей. До царевича рукой не подать, зато при необходимости меня быстро найдут. Я уже собирался проверить пару животных из второй смены, когда возле ворот появился Бельский.

Он разговаривал с человеком из охраны, потом долго слушал дворового приказчика. Ждать пришлось несколько минут. Тихон тем временем принял от женщины кувшин и расспросил о ней знакомых слуг. Только после этого он поставил воду рядом с лекарем.

Когда Богдан освободился, я подошел.

— Есть вопрос про лекарских людей.

Он сразу посмотрел с прищуром.

— Что случилось?

Интересно. После смерти служки тема ему явно была важна.

— Пока ничего. Там новый человек, Тихон. В лекарствах плавает. К сундуку никого не подпускает, воду принимает сам да с расспросами. Я подумал, этот — твой.

Бельский отвел меня в сторону от ворот. Рядом как раз разгружали мешки с овсом, люди ходили туда-сюда,

— Да, Тихона поставил я, — сказал он. — Лекарю сказано, что служка проверенный.

— Значит, правильно понял.

— После того помощника больше по-старому не будет. Питье царевича принимают только от известных людей. Снадобья лежат закрытыми. Когда лекарю что понадобится, Тихон откроет при нем, потом снова закроет. На ночлеге ключ сдаст старшему из моих.

Я прекрасно понял, что именно он сделал.

— Разумно. Мне что делать, если возле лекарских вещей окажется незнакомый?

— Скажешь Тихону или моему старшему. Сам туда не лезь. Еще что-нибудь?

— Пока хватит.

— Тогда иди к своим коням. Перед выездом еще раз первую смену посмотришь.

Богдан отпустил меня без каких-либо угроз, что радовало.

Через пару часов все заняли места. Телеги подтянули ближе к воротам, первую смену вывели во двор. Я успел проверить своего мерина, потом прошел вдоль запасных. Один конюх подтянул подпругу, пришлось попросить ослабить. На соседней телеге возница спорил из-за мешка с кормом. Кто-то искал потерянный повод.

Когда я вернулся к своему месту, Тихон как раз заканчивал с лекарским сундуком. Старший лекарь стоял рядом и называл вещи, которые понадобятся в первый день. Тихон уложил последнюю склянку, дождался, пока лекарь проверит содержимое, закрыл крышку и проверил замок рукой.

Потом снял ключ со шнурка и подошел к одному из людей Бельского.

Тот спрятал ключ под одежду. Тихон и лекарь промолчали.

Я повернулся к своему мерину и взял повод. Вроде все неплохо складывается, но почему у меня плохое предчувствие?

Глава 16

Из Слободы выбрались уже после рассвета. Передовые ушли раньше, за ними выпустили часть верховых, потом телеги, сменных лошадей и людей, которым надо было держаться при возах. Я ехал возле конюшенных, поэтому довольно быстро перестал смотреть на башни за спиной и занялся тем, что на первых верстах сразу видно наспех оседланного коня. Легко понять, кого вчера гоняли больше всех.

Мой гнедой мерин хлопот не доставлял. Шел без нервозности, в толчее на соседей не лез. Зато вокруг работы хватало. У одного верхового через полчаса пути пришлось поправлять сползавшую подпругу, другой туго затянул повод и заставлял молодого коня держать голову выше чем нужно. Конюхи знали своих животных и многое поправляли сами, мне оставалось вмешиваться там, где могли начаться проблемы.

На первой остановке люди долго поили большой обоз. Лошадей подводили партиями, чтобы возле воды не устроить давку. Пока последние пили, первых уже отводили к сену. Возницы проверяли сбрую, люди менялись местами, кто-то подтягивал ремень на хомуте, кто-то вычищал забившуюся грязь из копыта.

Шереметева переносила путь хорошо. Ее повозку вели осторожно, на сложных местах возницы придерживали лошадей. Царевич часть дороги ехал верхом. Когда ряды сближались, он сидел в седле уверенно, а на остановках сам спешивался, чтобы поговорить с ближними. После недавней болезни такие мелочи имели значение, хотя лезть к царевичу с осмотром я даже не собирался.

Возница телеги с вещами Елены начал на каждой остановке заглядывать под кузов, а потом шел рядом и прислушивался к ходу колеса. Когда он полез туда в очередной раз, я подъехал ближе.

— Что там?

Седой мужик выпрямился и вытер ладонь о полу кафтана.

— Ось старая. Показывал еще в Слободе.

Я спешился и заглянул под телегу. В дереве темнела давняя трещина, забитая грязью. Возница пока мог вести телегу. Впереди начинались глубокие колеи и частые повороты, там ее будет мотать в стороны еще сильнее.

— Другую просил?

— Просил. Сказывали, и эта дойдет.

Он говорил как-то обреченно, но и не жалуясь. Видимо, повторял одно и то же уже не первый раз.

К нам подошел старший над повозками. Возница снова показал ось, тот посмотрел и нахмурился.

— До ночлега дотянуть надо. Там плотник есть.

— Сними часть поклажи, — сказал я. — Хотя бы самое тяжелое.

Старший оглянулся на соседние телеги.

— Разложим сейчас по чужим возам, вечером начнем искать, где что лежит. Пропадет хоть одна вещь — с меня спросят. До двора доберемся, там переложим как следует.

В принципе, логично. Вещи дорогие, за каждую отвечал отдельный человек. Поломку оси этим отложить было нельзя.

Пока мы разговаривали, с передней части обоза вернулся всадник в темном кафтане. Его сразу заметили старшие. Один подошел сам, второй освободил дорогу. Мужчина остановил коня возле телеги и спросил, почему задержались.

Старший объяснил про ось и про плохую дорогу впереди.

— Телега сейчас идет? — спросил всадник.

— Идет, Василий Григорьевич.

— До ночлега сколько?

— К вечеру должны быть.

Возница снял шапку.

— Василий Григорьевич, я утром говорил, ось плохая. По ровному она еще идет, а дальше ж колея.

Тот взглянул на него, потом снова на старшего.

— Двоих людей дай к телеге. На тяжелом месте помогут. У ночлега ось смените.

Я остался рядом. Хотелось понять, почему не потратят полчаса на перегрузку чтобы потом не оказаться со сломанной телегой посреди леса. Странно, как-то.

Тот, кого назвали «Василий Григорьевич», перехватил мой взгляд.

— Ты кто?

— Арсений Сухой. При государевой конюшне.

Он оглядел мою одежду, задержал взгляд на мерине и снова повернулся ко мне.

— Коневал?

— Да.

— Тогда за лошадьми и смотри. Телеги тебе не поручали.

Сказано было буднично. Я даже сразу не нашел, что ответить, да и отвечать смысла не было. Возница полез на козлы, старший махнул остальным трогаться.

Я вернулся к своему месту. Савелий догнал меня через несколько минут.

— Чего Зюзин к тебе прицепился?

— Это Зюзин?

— Василий Григорьевич. Думный дворянин. Ему государь дорогу и стражу поручил.

Теперь я его вспомнил. Утром он объезжал ряды с распоряжениями, заодно проверял охрану. Работал быстро. При любой задержке через несколько минут люди уже знали, что и как делать.

Савелий проводил его взглядом.

— С ним лучше делать с первого раза, без расспросов.

— Это я уже понял.

Дальше дорога была тяжелее. Лошади тянули телеги через размокшую колею, возницы иногда спешивались и шли рядом. Я несколько раз оглядывался на ту самую повозку. Седой мужик действительно вел осторожно, на ямах придерживал пару, людей просил идти возле колес.

Во второй половине дня колеса попали в глубокую колею. Рывок переломил ось, правую сторону кузова бросило на землю. Возница сразу осадил лошадей и крикнул задним, чтобы остановились. Вот глупо же, можно же было избежать.

Я

Люди снимали поклажу. Сундуки приходилось передавать с рук на руки, свертки складывали на сухое место у края дороги. Женщины из людей Елены следили, чтобы ничего не потеряли. Старший над повозками ругался и искал, куда поставить тяжелый сундук, который утром не хотел перекладывать.

Зюзин приехал вскоре после остановки. Он выслушал доклад, велел передним телегам идти дальше, оставил охрану при людях Елены, приказал распределить часть вещей по свободным местам. Он быстро наладил работу, этого у него было не отнять.

Когда дорогу освободили, Василий Григорьевич спросил:

— Чья телега?

Старший показал на седого возницу.

— Его.

— Если что испорчено, с него все взять. Телегу починить и к утру вернуть в обоз.

Мужик снова снял шапку.

— Василий Григорьевич, я ось утром показывал. Мне сказали вести.

— Слышал.

— Другую телегу мне не дали.

Зюзин повернулся к старшему.

— Плотника ему оставь и двоих людей. Остальные пусть догоняют.

Возница постоял, потом недовольно надел шапку.

Я вспомнил утренний разговор и все-таки сказал:

— Он предупреждал же.

Зюзин узнал меня.

— Кони целы?

— Целы.

— Вот и следи за ними, чтобы и дальше были целыми.

После этого он спросил старшего, успеют ли остальные телеги доехать засветло.

К ночлегу добрались перед темнотой. Иван Иванович и Елена Ивановна приехали раньше, для них уже приготовили двор. Лошадей разместили под навесами и в сараях, стражу расставили по местам. Зюзин ездил от ворот к двору царевича и разбирался с завтрашним выходом.

Сломанную телегу привели попозже. Когда я после кормления прошел к лошадям, седой возница еще работал. Плотник держал лучину, двое помогали стягивать временную накладку на оси. Возле стены стояла миска с остывшей кашей.

Старший над повозками подошел к ним и спросил имя возницы.

Тот отложил топор, назвался и снова взялся за работу. За ночь мороз схватил размешанную грязь, и утром лошади легче шли по твердой колее. Ближе к полудню на открытых местах земля снова стала мягкой. Я держался возле запасных коней, когда впереди один из конюхов вывел гнедого мерина из ряда и повел его по краю дороги.

Сначала гнедой насторожил меня шагом. Левой передней мерин опирался уверенно, а правую ставил осторожно. На рыхлой земле это почти сглаживалось, на утоптанной проявлялось снова.

— Давно так?

— Сейчас заметил. Утром ровно шел.

Я спешился.

Провел ладонью от плеча вниз, ощупал сухожилия и суставы. Припухлости и жара не было, на ощупывание мерин не реагировал. Правую переднюю отдал спокойно.

Причину я нашел. Одного ухналя — подковного гвоздя — не хватало, у второго наружный конец приподнялся над копытной стенкой. Подкова оставалась на месте, только наружная ветвь отходила от рога. Под нажимом пальца она едва заметно двигалась. У края стенки уже откололся небольшой кусок.

Такой пустяк на стоящей лошади легко пропустить. При каждом шаге вес мерина расшатывал железо все сильнее. Еще несколько верст по колее — и следующий ухналь вышел бы вместе с новым куском рога.

Позвали кузнеца. Он пришел с инструментами, присел возле мерина и после короткого осмотра принял у меня копыто. Разговаривать тут было особенно не о чем.

Сначала он поддел и выпрямил загнутые снаружи концы ухналей, чтобы гвозди могли выйти тем же ходом. Затем взялся клещами у самой стенки. Первый вышел легко. Второй пришлось тянуть под тем же углом, под каким его когда-то забивали; стоило повернуть клещи чуть в сторону, и мерин сразу попытался забрать ногу. Кузнец отпустил клещи и поставил копыто удобнее. Со второй попытки гвоздь вышел ровно, следом кузнец снял подкову.

Теперь можно было рассмотреть само копыто. Кузнец вычистил крючком мокрую землю из бороздок, я протер поврежденное место пучком пакли. По краю стенки торчал размочаленный рог. Скол оказался неглубоким, до живой ткани не дошел.

Со стороны именно это в ковке и кажется самым странным: кузнец прибивает подкову гвоздями, конь стоит спокойно. Наружную часть копытной стенки защищает толстый слой рога. Ухналь нужно провести в этом слое и вывести сбоку. Если забить гвоздь слишком прямо, он приблизится к чувствительным тканям с сосудами и нервами.

Возле скола одно из старых отверстий расширилось, стенка вокруг него стала хуже. Я осторожно сжал этот участок клещами вместе с краем подошвы. Мерин остался спокоен. Когда я сжал чуть глубже, он напряг плечо и потянул ногу к себе. Кузнец провел ногтем рядом со старым отверстием.

— Здесь новый не пойдет.

Он взял копытный нож и снял только рыхлый рог тонкими короткими полосками. На плотном крае кузнец отложил нож. Я держал ногу и прикидывал, сколько здоровой стенки осталось вокруг повреждения.

Потом кузнец взял старую подкову и приложил снизу.

До скола она подходила этому копыту. Теперь под наружной ветвью не хватало опоры, одно отверстие под ухналь оказалось почти напротив поврежденного места. Кузнец показал, куда хочет отвести железо. Я отметил на стенке участок, через который новый гвоздь мог выйти с хорошим запасом от чувствительной части.

Дальше работал уже он. На обочине раздули небольшой горн. Помощник подсыпал древесный уголь и взялся за мехи. Кузнец нагревал только ту часть подковы, которую собирался править. Железо постепенно покраснело, и он перенес его клещами на наковальню.

Кузнец правил ветвь на краю наковальни небольшими ударами и понемногу поворачивал подкову. За каждый проход он менял форму совсем немного. Потом дал железу остыть и приложил к копыту.

У переднего края почти не осталось зазора. На второй правке кузнец развел ветвь так, чтобы носок ушел вперед. При новой примерке между поврежденным краем копыта и железом остался небольшой просвет, а здоровая стенка опиралась на подкову.

Оставалось перенести одно отверстие под ухналь.

Кузнец опять нагрел нужное место и пробойником сделал новое отверстие в стороне от старой дырки. После поправки с обратной стороны он остудил железо. Передо мной лежала все та же подкова, только теперь она подходила уже к этому копыту — со свежим сколом и разбитым старым отверстием.

Когда кузнец приложил ее в последний раз, я проверил край пальцами. Давления на поврежденном месте не было.

Первый ухналь он поставил там, где стенка сохранилась лучше всего, и вбил снизу под углом. После нескольких ударов острие вышло на наружной стороне копыта. Кузнец сразу остановился. По месту выхода можно было понять почти все. Если острие

Второй вышел немного выше первого. Третий приходился ближе к сколу. Здесь кузнец сначала только наживил гвоздь и проверил направление. Мерин даже не попытался забрать ногу, пока кузнец выводил острие на выбранном участке стенки.

Лишние концы ухналей кузнец откусил клещами. Оставшиеся короткие хвостики загнул вниз и плотно прижал к рогу. Так он зажал подкову между головками гвоздей снизу и загибами снаружи. Потом провел ладонью по копыту: выступающего металла не осталось.

Зюзин подъехал, когда работа уже подходила к концу. Посмотрел на поднятую ногу и спросил кузнеца:

— Когда пойдет?

— Сейчас проведем. Коли ровно ступит — сразу и пойдет.

— Остальным ждать незачем. Двух конюхов и охрану здесь оставить.

Через несколько минут возницы повели передние телеги дальше. Зюзин уехал вместе с ними.

Я поставил копыто на землю. Мерин немного постоял, потом конюх повел его по твердому краю дороги. Первые шаги мерин сделал осторожно, вскоре удлинил шаг и начал опираться на обе передние с равным усилием.

Провели еще раз, теперь туда и обратно. Мышцы на плечах работали как надо, правое копыто опускалось уверенно. На повороте конь тоже оперся на эту ногу и не попытался уйти от нагрузки.

Кузнец в последний раз поднял ногу. Загибы ухналей сидели плотно, а сколотый участок оставался свободным от железа.

Кузнец убрал молоток и клещи. Помощник засыпал жар золой, чтобы можно было собрать горн.

Мерин пошел за уходящим обозом. Через десяток шагов правая передняя уже звучала так же, как левая.

На третий день я уже привык к такому дорожному режиму. Утром людей поднимали затемно, пока во дворах возились с лучинами и разводили огонь. Конюхи шли к лошадям раньше, чем кухонные люди успевали раздать еду. После ночевки надо было проверить ноги, снять налипшую грязь с копыт, посмотреть, как конь берет корм, привести в порядок сбрую. Только потом кухонные люди раздавали то, что успели приготовить к выходу.

Я быстро вернулся к старой профессиональной привычке: животные ели раньше меня. В полдень остановились возле небольшого села. Часть лошадей отвели к воде, остальным дали передохнуть у дороги. Я задержался с одной упряжной парой и пришел к еде, когда большую часть уже разобрали.

Кухарка поскребла половником по дну котла.

— Каши малость осталось.

— И на том спасибо.

Она уже собиралась положить мне в миску то, что удалось собрать со стенок, когда подошла Аксинья с женщинами Елены Ивановны за их долей еды.

— Ему налей из второго котла, — сказала она кухарке. — Он при конях был.

Та полезла под полог и достала горшок с еще горячей похлебкой.

Я посмотрел на Аксинью. Чуда, а не девушка.

— Спасибо.

— Ешь, пока не остыло.

Ее уже спрашивали, куда отнести еду для женщин при Елене Ивановне. Аксинья пересчитала горшки и ушла вместе со служанками. Больше мы в тот день почти не пересекались.

Мне почему-то понравилось это. Аксинья помогла между делом, не превращая случившееся во что-то особенное.

После остановки обоз снова пошел через деревни. Поначалу меня разбирало обычное любопытство: какие дома, как ставят сараи, чем крыши перекрыты, где держат скот. Через несколько деревень я уже считал оставшихся лошадей и взрослых мужиков.

Возле одного двора мужик грузил дрова на широкую телегу, в которую запряг единственную старую кобылу. Та исправно тянула, хотя по возрасту ей уже полагалось работать налегке. У другого хозяин переставлял хороший хомут с одной лошади на другую. Второй хомут висел рядом, весь в старых заплатах.

Чуть дальше у дороги стоял пустой двор. На хлеву просела крыша, ворота кто-то подпер жердью. Савелий знал местного старосту и спросил у него, где хозяева.

— Старшего с подводой взяли, — ответил тот. — Потом младшего. Один конь вернулся, людей нет. Баба с малыми к родне ушла.

Говорил он об этом так, как рассказывают о давно известном несчастье.

В следующей деревне два мальчишки вместе со стариком вытаскивали воз из грязи. Взрослых мужиков поблизости не было. На вопрос нашего возницы про овес хозяин ответил, что корм остался только для своих лошадей.

— Раньше продавали, — добавил хозяин. — Теперь самим мало. Двух коней прошлой зимой отдали, одного весной обратно привели.

Лошадь во дворе действительно была одна.

В книгах про войну все это занимало несколько строк. У людей забрали подводы вместе с лошадьми, самих отправили к войску. Здесь за каждой такой строкой виднелось хозяйство.

Прежде всего я считал потери в лошадях. Если в деревне остается единственный хороший конь, его уже нельзя заменить на следующий день. На нем возят дрова с сеном, весной пашут. Начнет хромать — хозяева уже не справятся с частью работ. Поэтому хозяин бережет старый хомут, сам смотрит ноги, кормит лучше и все равно заставляет работать больше, чем хотелось.

На следующую ночь нас разместили в большом селе. Ивану Ивановичу отвели лучший двор, людей Елены Ивановны устроили рядом. Остальных распределили по соседним дворам и хозяйственным постройкам. После нескольких дней пути все делалось привычно: возницы ставили телеги в порядке завтрашнего выхода, конюхи снимали сбрую, мокрые ремни развешивали под крышей, лошадям давали отдышаться перед кормлением.

После обхода я получил миску каши и устроился на лавке возле стены. Доесть не успел. У сарая напротив хозяин двора разговаривал с людьми Зюзина.

В сарае до самой крыши лежало хорошее сухое сено.

— Василий Григорьевич, у меня зима впереди, — говорил хозяин. — Корова с двумя телушками да конь. Берите сколько надо государевым людям, только оставьте скотину прокормить.

Зюзин подошел, когда его человек уже осмотрел запас.

— Сколько здесь?

Старший над кормом назвал примерное количество.

— Своего сколько осталось?

— Дня на три хватит. Дальше тоже купить можно, если по дворам найдем.

Зюзин сразу распорядился:

— Свой запас пока не трогать. Отсюда возьмите на завтра.

Хозяин подошел ближе.

— Василий Григорьевич, это мне до весны. Уже один раз осенью брали.

Зюзин спросил у старшего:

— Сколько возов нужно?

— Три.

— Три и бери.

Хозяин стоял совсем рядом.

— Оставь хотя бы два. Я потом где искать стану? Здесь у людей у самих мало.

Зюзин уже объяснял своему человеку, в какую телегу складывать корм, чтобы утром не задерживать выход.

Я поднялся с лавки. Что-то мне этот деятель начинал не нравится.

— Ладно, бери два. Государевы пока оставь.

Он сказал это старшему и пошел дальше.

Хозяин тихо выдохнул.

Минут через десять со двора вывели рыжего мерина.

Ухоженный рабочий конь с ровными ногами и широкой грудью бросался в глаза. К хомуту он привык, да и кормили его хорошо. Хозяин сразу подошел к чужой телеге, возле которой держали Рыжего.

— Куда Рыжего?

Человек Зюзина поправлял постромки.

— Пойдет под государев воз. У нашей пары одна кобыла устала.

— Так у вас запасные есть.

Тот ничего не ответил и дождался Зюзина. Василий Григорьевич выслушал доклад.

— Государеву пару менять? — спросил он.

— Можно запасного поставить. Только дальше дорога хуже, лучше бы их поберечь.

Зюзин посмотрел на рыжего мерина.

— Этот потянет?

— Потянет.

— Тогда его ставь. Запасных пока не трогай.

Хозяин взял своего коня за повод.

— Василий Григорьевич, другого у меня нет. Второго летом с подводой забрали, так и не вернулся. На этом все хозяйство.

Зюзин обратился к человеку при телегах:

— До следующей смены сколько?

— Полдня.

— Там замените.

— Василий Григорьевич, мне его потом искать где? — хозяин все еще держал повод. — Про того тоже говорили, что вернут.

Зюзин даже спорить не стал.

— Запиши, чей конь. Прогонные деньги, так уж и быть, выдай.

Человек достал дощечку.

— Имя?

Хозяин помолчал, потом назвался.

Зюзин уже спрашивал у старшего охраны, сколько людей выставили у дальних ворот.

Хозяин постоял возле Рыжего еще немного, затем сам взялся за сбрую. Заново подогнал хомут: поправил подкладку и перетянул ремень. Возница хотел помочь, мужик отвел его руку.

— Я сам. Ты потом смотри, здесь коня натирает, если хомут съедет. После подъема дай ему отдышаться, воды сразу много не давай.

— Сделаю.

Хозяин еще раз провел ладонью по шее коня и передал повод.

У соседнего навеса люди Зюзина грузили два воза сена. Государственные телеги с собственным кормом стояли дальше во дворе, укрытые от сырости. Рыжего мерина запрягли вместо уставшей кобылы, а ее отвели к запасным лошадям.

На следующий день остановку сделали чуть раньше. Впереди начинался длинный спуск, а до приготовленного ночлега оставалось совсем немного. Возницы отвели телеги к краю дороги, и я вместе с конюхами занялся упряжью. Сначала подошел к паре, которая везла повозку Елены Ивановны. После нескольких дней пути у таких лошадей надо смотреть уже не только ноги. Под хомутом легко пропустить натертое место.

Обе кобылы стояли спокойно. Я ощупал плечи под хомутами и попросил возницу чуть ослабить ремень на правой. Он сделал как велено: за время дороги люди привыкли, что я по делу подхожу к упряжи.

— Сухой, постой.

Я обернулся. Иван Иванович шел вместе с Еленой. За последние дни царевич заметно окреп: на остановках ходил сколько хотел. Значительную часть перехода держался верхом и пересаживался только в самые долгие часы. Елену на разбитой дороге поддерживал под локоть. Под зимней одеждой живот пока почти не выступал.

Я поклонился и отступил от кобылы.

— Как идут? — спросил царевич, глядя на упряжь.

— Хорошо. У правой хомут тесноват, сейчас поправили.

Иван Иванович посмотрел на лошадей, потом на жену.

— Отец правильно сделал, что дал нам коневала.

Елена улыбнулась и задержалась напротив меня.

— Я тебя поблагодарить не успела. Все хотела сама сказать.

Я растерялся. Передо мной стояла женщина, которую несколько дней назад я закрыл от царского посоха. Рядом был ее муж, которого тоже защитил собой. Сказать можно было многое, только все казалось лишним.

— Хорошо, что все обошлось.

— Для тебя тогда тоже могло плохо кончиться.

— Могло.

— И ты все-таки встал.

У меня не было времени обмозговать свои поступки. Я так считал правильным.

— Думать было некогда.

Елена больше расспрашивать не стала. Иван Иванович усмехнулся.

— У постели он тоже долго не рассуждал. Снадобья запретил, потом еще и лекарей припугнул.

— Они слишком торопились лечить, — сказал я пожимая плечами, вспоминая предложение о «кровопускании».

Царевич рассмеялся во весь голос.

Елена улыбнулась мужу. Спереди людей уже звали к повозкам, и царевич пошел первым. Она задержалась еще на несколько секунд.

— Спасибо тебе, Арсений.

На этот раз я просто поклонился.

К ночлегу добрались засветло. Для царевича приготовили большой двор с двумя сараями и хлевом; у забора были навесы. Часть сопровождения разместили у соседей. Зюзин сразу занялся стражей. У ворот поставил людей посменно, отдельно закрыл проход к жилью Ивана Ивановича и Елены, велел держать свободным выезд, проверил проход между сараями. Конюшенных разместили ближе к лошадям, чтобы ночью не бегать через весь двор.

Мне досталась клеть вместе с Савелием и двумя конюхами. Мой дорожный мешок лежал на лавке. Я даже не подумал, кто принес его с телеги. В дороге вещи постоянно перекладывали: утром грузили, вечером разносили по дворам. На следующий день опять тащили к возам. Нож я держал при себе, остальное богатство Сухого состояло из одежды да нескольких мелочей.

До темноты я занимался лошадьми. Одна после подъема долго тяжело дышала, поэтому зерно ей пока отложили и дали понемногу сена. Другой пришлось очистить венчик от засохшей грязи. Потом я наконец получил горячую кашу и посидел с конюхами у стены. До клети добрался уже после еды.

Савелий устраивался у дальней стены. Один из конюхов уже снял сапоги и развешивал мокрые портянки. Я вспомнил про свои: на последнем спуске пришлось слезать возле застрявшей телеги, и ноги успели промокнуть.

Сухая пара лежала в мешке, завернутая в запасную рубаху. Я потянул ткань на себя, и пальцы уперлись во что-то твердое.

Сначала подумал, что туда попала пряжка или мелочь из сбруи. Развернул рубаху — внутри лежало золото.

Я сел на лавку и поднес находку ближе к лучине.

На ладони лежала запона с темно-красным камнем и мелким жемчугом по краю. С обратной стороны были крепления для одежды. Сегодня днем Елена Ивановна застегивала ею верхнюю одежду в нескольких шагах от меня.

Я завернул запону обратно и оглянулся. Савелий стоял ко мне спиной и вытряхивал солому из овчины. Второй конюх уже улегся, третий возился с поясом. За дверью дежурил стражник.

Мешок весь день возили на телеге вместе с вещами конюшенных. На остановках его никто специально не охранял. Вечером кто-то принес его сюда. Найти человека, который успел засунуть запону внутрь свернутой рубахи, теперь можно было разве что чудом.

Я снова взял украшение. Что это? Подарок Елены? Или чье-то

А в мешке оставлять нельзя.

Если вещь просто украли, вор выбрал удивительное место для хранения. Если ее положили сюда специально, рано или поздно кто-то должен был предложить поискать именно здесь.

К двери подошли новые стражники. Один негромко назвал другого по имени, затем люди поменялись местами.

Я так и сидел на лавке, держа запону Елены Ивановны в ладони.

А я только начал успокаиваться, входить в местную жизнь, наслаждаться работой…

Глава 17

Ночь я провел скверно. Золотая запона лежала под рубахой, завернутая в кусок полотна, и при каждом шуме за дверью я просыпался с одной мыслью: пришли. За ночь несколько раз менялась стража, кто-то проходил через двор, один раз возились у соседнего сарая. В клеть никто так и не вошел.

К рассвету вариантов осталось немного. Пойти с находкой к Зюзину я не мог, тот не будет вникать, быстро назначит виновного и все. Выбросить золото во дворе еще хуже: найдут возле нашего ночлега, а там доказывай, что не верблюд. Хранить дальше тоже нельзя. Значит, запоне надо вернуться к хозяйке и желательно без свидетелей.

Я точно помнил ее на Елене. Красный камень у горла, мелкий жемчуг по краю; такие вещи мой глаз замечал хотя бы потому, что среди имущества Сухого ничего похожего по цене отродясь не водилось. Следовательно, украшение сняли уже вечером. После этого кто-то добрался до моего дорожного мешка, развернул одежду и спрятал запону.

Кто именно, я пока даже гадать не буду, сначала факты, потом версии. Если жеребец вдруг начинает хромать, нормальный человек смотрит ногу, а не придумывает ему болезнь. С людьми хотелось поступать так же, хотя они сильно усложняли работу.

Во дворе начали собираться еще до рассвета. Конюхи выводили лошадей из сараев, возницы подгоняли телеги ближе к воротам, кухонные люди раздавали хлеб тем, кто успевал поесть. Из дома, где ночевала Елена Ивановна, женщины выносили вещи.

Меня такая суматоха устраивала. Пару, предназначенную для повозки Елены, вывели одной из первых, и я пошел к ней совершенно законно. После ночевки осмотрел ноги, провел ладонью по плечам, проверил, как лошади шагают. На правой кобыле подкладка под хомутом сбилась к краю. Возница снял хомут, поправил ее и снова запряг.

Пока занимались лошадьми, я краем глаза следил за погрузкой. Два сундука вынесли закрытыми. Рядом с повозкой поставили широкий дорожный короб, куда женщины складывали то, что могло понадобиться в пути: теплую накидку, платки, рукавицы, пару небольших свертков. Его пока оставили открытым, потому что из дома продолжали что-то приносить.

Туда я и собирался вернуть запону. Лезть в запертый сундук было бы безумием, а среди одежды золотая застежка могла смотреться гармонично. В дороге такое случалось постоянно: вещи снимали в одной повозке, ночью уносили в дом, утром собирали заново.

Аксинья находилась возле короба почти все время. Она проверяла, что уже вынесли, отправила одну женщину обратно в дом, велела другой отнести узел к соседнему возу. Я занимался кобылами и ждал, стараясь лишний раз в ее сторону даже не смотреть.

Удобная возможность сама появилась. Аксинью позвали к повозке Елены, одна служанка ушла в дом, вторая понесла сверток. Возница в это время полез под передок проверять крепление упряжи. Возле открытого короба на несколько мгновений никого не осталось.

Я снял с седла ремень и пошел вдоль телеги, держа запону в ладони под полотном. Возле короба нагнулся, переложил край меховой накидки и сунул маленький сверток между ней и сложенной одеждой. Полотно тут же забрал обратно.

На все ушло несколько секунд, а внутренние часы отсчитывали вечность.

Когда я выпрямился, Аксинья уже шла обратно. Она посмотрела сперва на меня, потом на упряжь.

— С лошадьми что?

— Да все хорошо.

Она больше ничего не спросила. Подошла к коробу, сама уложила сверху еще один сверток и подозвала двух служек. Те закрыли крышку, подняли короб и поставили его на повозку.

Запону никто не увидел.

Я вернулся к своему мерину, пристегнул ремень и только тогда обнаружил, что пальцы крепко сжаты. А ведь в прошлой жизни мне доводилось вытаскивать из собак рыболовные крючки, принимать тяжелые роды и ловить перепуганную овчарку в процедурной. А вот спрятать кусок золота среди женских вещей оказалось нервным занятием.

Обоз тронулся вскоре после восхода. Первые версты я прислушивался к тому, что происходит позади. Вдоль ряда кто-нибудь пускал коня — я ждал окрика. Один из людей Зюзина проехал мимо к передним телегам, потом появился сам Василий Григорьевич. Он остановил растянувшийся участок обоза, поговорил со старшим над возами, отправил двух всадников вперед и продолжил объезд.

В мою сторону он даже не посмотрел. До остановки никто из людей Елены ко мне тоже не подъехал.

На привале вернулась тревога. Женщины открыли тот самый короб прямо возле повозки. Одна достала теплую накидку, другая рылась среди свертков; Аксинья стояла рядом и помогала искать какую-то вещь. Я находился у коней достаточно далеко и видел только руки да верхнюю часть короба.

Сейчас, подумал я. Вот сейчас.

Женщина нашла то, что искала. Короб снова закрыли.

Вот так, Арс, никто не позвал.

После этого я задумался. Если кто-то рассчитывал устроить обыск утром, спрятали ее на редкость глупо. Я мог полезть в мешок еще ночью, мог отдать одежду Савелию, переложить вещи на другой воз или оставить все до монастыря. Человек, придумавший подставу, скорее всего, и рассчитывал, что несколько дней я вообще не доберусь до этого свертка.

Тогда торопиться ему незачем.

На этом я заставил себя остановиться. Придумывать, что должно было случиться через день или два, можно до бесконечности. Фактов пока хватало только на то, что запону у меня могут найти позже. При каких обстоятельствах — понятия не имею.

Пришлось вернуться к работе. Савелий показал кобылу, которая плохо ела, и я прошел с ней несколько десятков шагов, осмотрел рот, живот, осмотрел навоз. Ничего тревожного. Дорога продолжалась, лошади требовали внимания.

К полудню вокруг запоны по-прежнему никто не поднял шум. Зюзин дважды проехал вдоль обоза, занимаясь дорогой. Аксинья оставалась при Елене Ивановне. На короткой остановке сама Елена вышла из повозки пройтись,

На ее одежде я заметил другую застежку.

Больше смотреть туда не стал. Поправил повод на своем мерине и поехал дальше вместе с конюшенными. Тот, кто спрятал запону в моем мешке, рассчитывал на долгую игру, а свой первый ход я ему уже испортил.

К последнему переходу дорога всем порядком надоела. Утром люди вставали еще в темноте и делали то же, что вчера и позавчера: сворачивали постели, выносили из изб дорожное добро, запрягали лошадей, затягивали ремни на возах. От одежды тянуло дымом и овчиной; сапоги после вечерней просушки утром все равно оставались сырыми внутри. Возницы спорили между собой, успеем ли засветло добраться.

Савелий мечтал о таком сарае, где лошадей можно поставить сразу, а не ходить по дворам с просьбами принять еще пару. Я бы тоже с удовольствием несколько дней смотрел на одних и тех же животных в стойлах, а не на ходу. После четырех переходов уже было видно, кому дорога дается тяжелее: один конь медленнее доедал корм, другой дольше отдыхал после подъема, третий бодро выходил из сарая.

А про запону-то за весь день никто и не вспомнил.

Я сперва прислушивался к каждому окрику, потом самому стало противно. Свое дело я сделал: золото лежало среди вещей Елены Ивановны, а человек, который засунул его ко мне, пока молчал.

Иван Иванович почти весь утренний переход провел верхом. За несколько дней он заметно окреп, хотя ближние все еще следили за ним. На остановках царевич спешивался, проходил немного пешком, один раз сам подошел к повозке Елены и долго говорил с ней через открытую дверцу. Когда она вышла размяться, Иван придержал ее за руку. Ехали ради нее спокойно, на разбитых местах повозку пропускали.

Женский двор к последнему дню тоже устал. Утренние сборы мало напоминали первые, когда Аксинья проверяла каждый узел и заставляла перекладывать плохо уложенную одежду. Теперь женщины старались прежде всего ничего не забыть и вовремя погрузиться. Один сверток запихнули сверху, другой пришлось держать на коленях до остановки, и никто из-за этого не устроил разбирательства. Я несколько раз видел Аксинью возле повозки Елены; она занималась своими делами и выглядела совершенно обычно. По крайней мере, пропажа золотой запоны женский двор на уши пока не поставила.

К полудню остановились у деревни. Лошадей отвели к воде, людям раздали хлеб и горячую похлебку. Я успел съесть половину миски, когда возле дороги появились Зюзин и старший над конной стражей. Перед ними стоял молодой служилый человек, которого я помнил по одной из ночевок. Парень держал шапку в руках и старался смотреть прямо перед собой.

Разговор начался раньше, чем я подошел к нашим коням, поэтому первые слова пропустил.

— На карауле спал? — спросил Зюзин.

Парень заговорил сбиваясь:

— Задремал малость, Василий Григорьевич. Меня Федька сразу поднял. Я с позавчерашнего вечера во второй страже стоял, вчера весь день верхом, а ночью опять…

Зюзин повернулся к старшему.

— Спал?

Тот помедлил.

— Спал. Недолго. Я его сменил, как узнал.

— Десять батогов. Сегодня к караулу не ставь, другого возьми.

Молодой человек поднял голову.

— Василий Григорьевич, я службу не бросал. Только присел у стены, глаза сами…

Зюзин уже спрашивал старшего, кто стоит следующей ночью при задних телегах. Парень остался перед ним с недоговоренной фразой.

Наказание откладывать не стали. За сараем нашли свободное место, двое стражников взяли батоги. Я не пошел смотреть, однако далеко уходить тоже было некуда: мои лошади стояли рядом. Батоги — толстая палка или прут, которые в старину использовали как орудие для телесных наказаний. Поэтому это наказание не слабое, удары слышались отчетливо. Парень сперва молчал, после нескольких раз все же вскрикнул.

Зюзин в это время находился у дороги. Он обсуждал с возницами, как провести телеги через низкое место впереди, и даже головы не повернул.

Через некоторое время наказанного привели обратно. Он осторожно надел кафтан и скованно двигал плечами. Старший действительно освободил его от караула и отправил ехать при телеге, так что формально Зюзин даже учел его состояние. Только причина, по которой человек уснул после нескольких суток дороги и ночных смен, Василия Григорьевича явно не занимала.

Я задержался возле парня, когда тот пытался забраться на телегу. После батогов садиться ему было больно, поэтому он сперва поставил ногу на ступицу, потом подтянулся руками. Один из товарищей молча подхватил его под локоть.

Савелий тоже смотрел.

— За сон на страже всегда так? — спросил я тихо.

— Бывает и хуже. Царевич же в дороге.

Он сказал это как-то безэмоционально. Для него ничего необычного не случилось.

Мы тронулись дальше. Через час наказание осталось позади вместе с деревней, а Зюзин снова ездил вдоль рядов, проверяя, чтобы телеги не растянулись. С его стороны все действительно работало: караульный, который заснул, больше сегодня не нес стражу; на место поставили другого; обоз шел дальше в том же порядке. А у меня от этого порядка настроение лучше не становилось.

После полудня вокруг начали попадаться другие дворы. Сначала я заметил на дороге тяжелую подводу с мешками зерна. Возница заранее свернул к обочине, пропуская нас, а на вопрос Савелия ответил, что везет монастырское. Через несколько верст встретили еще две телеги, теперь с сеном. Потом мимо прогнали коров, и один из пастухов назвал село, принадлежавшее обители.

Чем ближе подходили, тем чаще попадались признаки большого хозяйства. Возле дворов стояли исправные телеги, под навесами лежали запасные колеса, стога ставили большие и аккуратные. На одном подворье я насчитал пять взрослых лошадей, еще две молодые ходили за изгородью. Дальше мужики запрягали пару крепких меринов в воз с бочками. После деревень, где одна старая кобыла оставалась на все хозяйство, разница бросалась в глаза.

— Это уже монастырские земли, верно? — спросил я Савелия.

— Они самые. Тут у обители сел хватает.

Я раньше представлял монастырское богатство довольно расплывчато: земля, крестьяне, хлеб, какие-то амбары. Теперь видел, из чего оно складывается. Кто-то должен заготовить эти возы сена, свезти зерно, вырастить рабочих коней, починить телеги, держать скот зимой. Если подводы постоянно ходят между селами и обителью, одних лошадей для такой работы требуется немало.

Дорога стала шире и наезжаннее что ли. Нам навстречу попались монастырские служки с пустыми возами, потом еще одна подвода с мешками. Возницы узнавали друг друга, переговаривались на ходу, спрашивали, свободен ли проезд у ворот. Наши конюхи тоже оживились: впереди наконец были постоянные конюшни, кормовые запасы и

Под вечер дорога поднялась вверх. Впереди показались стены обители. До них оставалось еще пройти, однако люди сразу зашевелились: возницы осматривали крепления на поклаже, старшие собирали растянувшихся, женщины приводили одежду в порядок перед въездом.

Я смотрел немного в сторону от стен. Ниже дороги стояли хозяйственные постройки, возле них двигались подводы, а за изгородью паслись лошади. Одних взрослых я насчитал больше десятка, прежде чем склон закрыл часть загона.

Над перелеском потянулся долгий колокольный звон. Сначала я решил, что попали к вечерней службе, однако Савелий снял шапку и перекрестился.

— Царевича встречают.

Звонили долго, чем ближе подходили, тем отчетливее слышался большой колокол, а возле последних дворов уже стояли монастырские люди и показывали, кому куда сворачивать. Передовые всадники ушли к воротам, обоз придержали, чтобы телеги не полезли следом всей массой.

У самой обители все разделилось. Конюшенным показали дорогу к хозяйственным дворам, подводы отвели дальше, телеги с дарами оставили ждать своей очереди. Люди Зюзина заговорили с монастырскими служителями об охране еще до того, как Иван Иванович спешился.

Женскую часть к воротам обители не повели.

Повозка Елены Ивановны свернула раньше, к большому монастырскому двору за стенами. Вместе с ней ушли Аксинья, служанки и часть охраны. Для них заранее приготовили жилье, туда же понесли сундуки и дорожные короба.

— А внутрь им нельзя? — спросил я Савелия.

Он посмотрел на меня с удивлением.

— Бабам в обитель? Здесь с этим строго.

Мужской монастырь оставался мужским даже для жены наследника.

Иван Иванович прежде чем идти к воротам, подошел к ее повозке. Я находился достаточно далеко и слов не слышал. Он постоял возле открытой дверцы, что-то сказал жене, потом переговорил с человеком, отвечавшим за ее охрану, и лишь после этого вернулся к своим.

Встречали его уже по другому чину.

Перед воротами стоял игумен с братией. Несколько монахов держали кресты и иконы, остальные выстроились позади. Иван Иванович сошел с коня заранее и дальше пошел пешком. Я видел, как он поклонился, как игумен благословил его крестом. Потом царевич подошел под благословение, и после первых приветствий вся процессия двинулась внутрь.

Судя по тому, как они говорили, Евфимий Турков царевича знал. Иван Иванович обратился к нему по имени, игумен спросил, как Государь отец, как наследник перенес дорогу. О недавней болезни он тоже явно слышал.

— Господь миловал, отче Евфимий. Крепче стал, сам видишь.

— Вижу. В прошлый твой приезд мне трудно было за тобой поспевать.

Иван Иванович улыбнулся.

— Дай срок.

Они пошли дальше, к храму. Никаких длинных расспросов о здоровье у ворот Евфимий устраивать не стал. Для царевича сначала была положена служба, а уже потом покои и отдых.

Мне смотреть на все это долго не дали. Один из монастырских служителей уже собирал наших конюшенных.

— Верховых сколько?

Савелий назвал число. Следом спросили про подводных, запасных и тех, кому после дороги нужен отдых. Вопросы шли один за другим, причем спрашивали именно то, что требовалось для размещения: кому отдельное стойло, сколько приготовить сена, сколько лошадей завтра останется на месте.

Мы повели животных к конюшенному двору.

Масштаб я оценил у входа. Под одной крышей помещалось больше лошадей, чем иной раз собиралось во всем небольшом селе. Рядом стояли сараи с кормом, дальше виднелся еще один двор. Служители принимали приезжих по группам, каждому старшему показывали место. Один человек считал головы, другой запоминал, где поставили государевых.

Такая организация радовала. Я прошел вдоль наших животных вместе с Савелием. Большинство нормально выдержало переход. Троих решил на следующий день оставить в покое. У гнедого мерина из задней смены после последних подъемов дыхание восстанавливалось долго. Серая кобыла чуть хромала. Еще одна упряжная кобыла после дороги плохо ела.

Монастырский служитель, принимавший лошадей, выслушал и переспросил:

— Этих троих завтра не брать?

— До утра посмотрим. Гнедого я бы точно оставил.

— Корм им как остальным?

— Сена дай сколько съедят. Овса меньше, раз работать не будут.

Он подозвал молодого парня и велел передать на кормовой двор, каких лошадей отдельно поставить. Потом спросил у Савелия, откуда прибыли остальные и сколько овса давали в дороге. За час мы почти все закончили.

Я уже собирался идти к своему мерину, когда услышал за спиной голос:

— А отчего гнедого оставляешь?

Евфимий успел закончить встречу царевича и теперь шел через хозяйственный двор с двумя монахами. Я поклонился.

— После переходов плохо отдыхает. Подъем проходит, все уже дыхание выровняли, а он еще стоит. Есть начинает с запозданием.

Игумен посмотрел на гнедого.

— Хромает?

— Нет. Просто переход ему дается тяжелее.

— А в Слободе каким был?

Я обернулся к Савелию. Тот знал коня лучше меня.

— Крепкий. Под седлом хорош, резвый. Дальних дорог почти не было.

Евфимий выслушал и спросил:

— Значит, здесь его впервые так долго погоняли?

— Похоже на то.

Игумен еще раз посмотрел на животное. Гнедой в это время спокойно жевал сено и на больного был не очень-то и похож.

— Если посторонний человек на него посмотрит, скажет: хороший конь.

— Да, — согласился я. — Для короткой работы, может, отличный. А в дальнем переходе соседний мерин его переживет, хотя с виду проще.

Евфимий заинтересовался.

— Отчего же?

— От многого зависит. Как сложен, как дышит, сколько раньше работал, чем кормили, как быстро восстанавливается. И характер тоже. Один сам силы бережет, другой в начале прет, а к вечеру уже никакой.

Евфимий повернулся к монастырскому служителю:

— Наших подводных тоже по-разному держат?

— Конечно, отче. Старый конюх знает, кого далеко посылать, кого по ближним селам.

— А если старого конюха нет?

Служитель пожал плечами.

— Другой спросит. Люди-то помнят.

Игумен задумался и ушел.

После ужина я снова вышел к конюшням. Спать хотелось зверски, ноги после дороги болели, однако в незнакомом хозяйстве полезно пройтись вечером. У государевых лошадей выбрали навоз, подстелили солому, разнесли сено. За стеной кололи лед у водяной колоды, от дальних сараев возвращались люди с пустыми корзинами, возле кузницы двое мужиков разбирали приготовленное на завтра железо.

Днем я видел этот двор отрывками, большая конюшня, куда поставили наших лошадей, составляла только часть хозяйства.

За ней находился еще один двор, дальше тянулись навесы для подвод, сараи с кормом и отдельные загоны. Рабочих меринов держали ближе к выезду, молодняк — в стороне от постоянного

Возле загона пожилой конюх заводил двух годовиков. Длинноногий вороной тащил человека к соседям и пытался сунуть морду через ограду. Мужик коротко перехватил повод, осадил его и только тогда заметил меня.

— Этот ваш? — спросил я.

— Наш.

— От какой кобылы?

— От Красавки.

Ответ последовал сразу.

— Жеребец?

— Сивко. Из-под Ржева его приводили лет шесть назад.

Я показал на рыжую кобылку, которая была чуть дальше.

— А та?

— Пегая принесла. Пегая сама от Рыски, Рыску еще при прежнем игумене держали.

— Всех так помнишь?

Мужик посмотрел на меня с удивлением.

— А как иначе? Хорошую кобылу с каким попало жеребцом сведешь — два года потеряешь.

Вот тебе и люди, которым попаданец сейчас торжественно объяснит основы коневодства. Старик понятия не имел о генетике, зато цену плохой случки знал. Материнскую линию держал в памяти минимум на три поколения, а про лучших жеребцов мог рассказать, какие ноги они давали потомству и какой нрав чаще переходил к жеребятам.

Я еще несколько минут расспрашивал его и выяснил, что здешние конюхи вполне осознанно оставляют молодняк от удачных кобыл, бракуют слабых, подбирают производителей, контролируют что из такого подбора получается. Все знакомое, только вместо племенной карточки — память людей, которые десятилетиями работают с одним табуном. Вот и как тут прогрессорствовать?

— А если тебя завтра в другой двор отправят?

— Значит, Фома помнить будет.

— А Фому?

Старик прищурился.

— Ты чего, коневал, хоронить нас пришел?

Я хмыкнул. Разговор оборвал Савелий. Он искал ремень от одного из государевых седел, случайно попавший вместе с монастырской сбруей в соседний сарай. Я пошел с ним и по дороге увидел еще одну сторону здешнего хозяйства. Под навесом лежали запасные колеса и оглобли, на стене висели хомуты нескольких размеров, отдельно складывали старые части сбруи, которые еще можно было починить. При монастыре постоянно ходили десятки подвод, и следы этой работы встречались повсюду.

Ремень нашелся у седого конюха, которого я раньше не видел. Он был среднего роста, зато плечами мог поспорить с хорошим кузнецом. Пальцы толстые, ногти коротко срезаны, на левой кисти старый рубец. На наше седло он взглянул один раз и сразу отдал Савелию.

— Государево. Ваши сюда вечером положили.

Потом уставился на меня.

— Ты Сухой?

— Я.

— Коневал?

— Да.

— Завтра пригодишься.

Я хотел спросить для чего, однако со стороны двора подошел Евфимий. Игумен, похоже, совершал обход: по дороге остановился у кормового сарая, поговорил со служителем, затем заглянул к нам.

— Уже познакомились?

— Да, — ответил седой. — Руки завтра посмотрим.

Мне такая рекомендация понравилась.

— А что с руками?

Конюх повел нас за сарай. В отдельном загоне стоял молодой темно-гнедой жеребец. Крупный, уже хорошо набравший тело, с мощной шеей. При нашем появлении подошел к жердям, вытянул морду, а когда старик приблизился, попытался прихватить его за рукав.

Тот заранее убрал руку.

— Вот этот.

— Что с ним?

— Холостить пора.

Я присмотрелся. Жеребец был явно здоров, насколько можно судить с нескольких шагов. Для разведения его почему-то не собирались оставлять.

— Чем провинился?

— Ничем. Нам такого жеребца не надо. Мать хорошая, отец обычный. Сам крепкий, под работу сгодится. Только норов лезет наружу. Кобыл чует — удерживай вдвоем, двух парней прихватил зубами. Еще год протянем, дурнее станет.

Решение выглядело совершенно обычным хозяйственным расчетом. Жеребцов требуется гораздо меньше, чем кобыл; каждого крепкого самца производителем никто держать не станет. Мерин спокойнее в работе, проще рядом с другими лошадьми, меньше хлопот в дороге.

— Когда?

— Утром.

— Кто делает?

Седой ткнул большим пальцем себе в грудь.

— Я. Еще двоих возьму. Валить тоже сами умеем.

Я участвовал в кастрациях и видел разные способы фиксации, правда, чую, что здешняя работа имела совсем другой набор средств, без анестезии, современных препаратов, а главное — жеребца придется уложить и удержать силами людей. Ошибка при повале легко ломает кость коню, а человек может получить копытом так, что до летального исхода недалеко будет

Учить местных я не собирался. Седой прожил возле лошадей большую часть жизни и жеребцов наверняка холостил больше, чем я за всю практику. Мне хотелось сначала посмотреть, как именно они валят.

— Утром приду, — сказал я.

— Приходи. Только под ногами не стой.

Евфимий усмехнулся:

— Государев коневал, а ты его уже со двора гонишь.

— Пусть сперва покажет, что умеет.

Я пожал плечами.

— Правильно так-то.

Старик после такого ответа подобрел и даже решил показать еще одного жеребца. В дальнем стойле оказался высокий гнедой с красивой головой и тонкой кожей. На него я сразу обратил внимание: конь выглядел дороже всего, что стояло рядом.

— Этого тоже завтра? — спросил я.

Седой аж рукой махнул.

— Этого попробуй тронь — приказчик тебя самого оскопит. За него серебра отдали столько, что мне страшно называть.

Евфимий остановился возле стойла.

— Только жеребец тех денег пока не знает.

— А что с ним?

— Красив, хорош ходом, привезен из хороших мест, — ответил конюх. — Кобыл ему лучших давали. Третий год ждем большого приплода.

— И как?

Старик скривился.

— Хуже, чем от нашего старого Чалого. Некоторые кобылы после него опять гуляют, жеребят выходит мало. Из тех, что выросли, пока ни одного такого, ради которого его и брали.

Евфимий посмотрел на дорогого производителя и совершенно серьезно произнес:

— Еще год так поработает — отдадим тебе. Сделаешь самого дорогого мерина на Волоке.

Седой расхохотался.

— Такой мерин хоть телегу игумена возить должен.

Я тоже засмеялся. Жеребец тем временем сунул морду в кормушку и занялся сеном, равнодушный к обсуждению собственного мужского будущего.

— А если серьезно? — спросил я.

Евфимий пожал плечами.

— Серьезно его пока никто резать не даст. Конь дорогой, здоровый, покупали ради приплода. Конюхи гадают: одни на кобыл грешат, другие на жеребца. Потом как-нибудь посмотришь и его.

На этом разговор о дорогом гнедом закончился. Евфимий ушел к внутреннему двору, седой стал запирать сарай. Мы с Савелием двинулись обратно. Перед тем как лечь, я еще раз заглянул к своим лошадям, проверил гнедого после дороги и только потом отправился спать.

Утром монастырский

Глава 18

До завтрака я пришел к конюшенному двору. В стойлах раздавали сено, в проходах убирали навоз, у открытых дверей белел пар от конского дыхания. Мороз за ночь прихватил землю. Я бы с удовольствием проспал еще час, только вчерашний разговор с Евфимием и обещанное холощение подняли меня раньше монастырского колокола.

Терех уже занимался жеребцом. Седой коновал работал не один: рядом стояли трое взрослых помощников, один держал коня на недоуздке, еще двое готовили место за сараем. Никто не собирал любопытных, мужики двигались по привычке, как наши хирурги перед плановой операцией, только вместо халатов на них были овчинные кафтаны, а вместо операционной — двор.

Я подошел к темно-гнедому. Вчера из-за изгороди он казался крупнее, при хорошем свете я разглядел его. Молодой, хорошо обросший к зиме, с широкой грудью и сильным крупом. Жиром его не раскормили, мышцы под шерстью прощупывались. На передних ногах копытный рог чистый, бабки крепкие.

Терех дал мне закончить осмотр, хотя по лицу было видно, что все это он уже проделал раньше.

Я попросил помощника придержать голову и осторожно прошел рукой под живот. Жеребец напрягся, переступил задними, прижал уши.

Жеребец недолго терпел. Когда я отошел, он резко развернул голову и попытался прихватить меня зубами. Помощник успел укоротить повод.

— Вчера Федота достал, — сказал Терех, показывая на молодого мужика с заштопанным рукавом. — Через кафтан щипнул. Кожу содрал.

— За это холостите?

Терех хмыкнул.

— За укус коня резать — лошадей не напасешься. Нам он жеребцом ни к чему. Мерином работу найдет.

Ответ был настолько хозяйственным, что я сразу вспомнил собственных клиентов, которым приходилось объяснять про гормоны, драки, побеги за кобылами, содержание рядом с другими лошадьми. Здесь считали проще, производителей требовалось несколько, а рабочих коней — много.

Терех сам продолжил, пока помощник водил жеребца шагом по двору:

— Матка у него добрая, в телеге ходит крепко. Отец тоже исправный, только таких у нас хватает. Оставишь всех жеребцами — потом загон строй и двух мужиков приставляй. А толку? Кобыл все одно каждому не дадут.

— На племя лучших выбираете?

— А кого еще? — Терех посмотрел на меня. — У одного ноги лучше, другой потомство дает крепкое, третий ростом вышел, а дети от него дрянь. Ради красивой морды овес не сыплют.

— Того красавца тоже овсом кормят, — сказал я.

Терех прищурился.

— Того тронуть пока никто не даст. За него серебра столько отдали, что, если я нож рядом положу, меня самого повалят.

Один из помощников усмехнулся. Терех махнул рукой в сторону дальних стойл.

— Третий год лучших кобыл к нему водят. Некоторые потом опять гуляют. Жеребят мало, великого чуда среди них тоже не видать.

— Еще год подождет?

— Может, и подождет.

Молодого жеребца тем временем снова поставили у стены. Он нервничал больше прежнего: переступал, тянулся к соседним стойлам, дважды попытался прихватить повод зубами. Терех попросил людей вывести его за сарай.

Я пошел следом и только там понял, сколько работы они сделали до моего прихода.

Площадку выбрали на ровной земле. Соломы набросали толстым слоем, большие камни убрали, телегу откатили. Рядом не осталось ни колод, ни оглобель, ни хозяйственной рухляди, об которую конь мог разбить ногу. Даже место для людей Терех продумал заранее: с одной стороны хватало пространства отойти при рывке, с другой стенка сарая находилась достаточно далеко.

Он принес свернутую толстую веревку и передал одному из помощников. Тот медленно пропустил всю длину через ладони, проверяя потертости. Потом Терех сам осмотрел петли и один участок велел перевязать заново.

Мне стало по-настоящему интересно. В современной практике повал большого животного тоже сложная штука. Самая опасная часть начиналась когда лошадь ложилась: где стоят люди, куда уйдет корпус, что окажется под ногами, кто держит голову. Только современному врачу многое облегчали препараты и оборудование.

Седой поставил одного человека у головы, второго отправил к боку. Федоту с зашитым рукавом велел отойти дальше.

— Ты вчера уже полез… На сегодня хватит.

Парень спорить не стал, видимо, урок на плече еще болел.

Терех провел жеребца по площадке, посмотрел, как тот ставит ноги, после чего подвел к краю соломы, а потом подозвал меня.

— Сухой, раз пришел работать, стой здесь. Смотри на круп и на веревку. Потянем — держи. На руку конец не мотай.

— Да знаю.

— Вот и хорошо.

Я усмехнулся и взял свободный конец. Жеребец почувствовал веревку на ноге и подобрался. Терех остановился, дал ему переступить, погладил по шее, попросил помощника чуть ослабить повод. Никто не торопился. Старик ждал, пока конь перестанет пятиться.

Я следил за ним и постепенно понимал, что лучше лишний раз не открывать рот. Терех не объяснял каждое движение, зато видел жеребца. У меня было образование, хирургическая практика, а у него — столько повалов…

— Класть будем налево, — сказал Терех, когда жеребец успокоился. — Голову держит Микита. Степан берет здесь. Сухой остается на месте. Если пойдет на тебя, веревку бросай и уходи, ты Государю нужнее.

Он еще раз проверил, где стоят люди. Я перехватил веревку. Под ногами у жеребца хрустела примятая солома; он водил ушами, косился на нас. Кажется, он явно понимал, что привычной прогулкой дело не кончится.

Я уже было подошел ближе, рассчитывая хотя бы помочь с веревкой, однако старик ткнул пальцем в край площадки:

— Так, встань там. Оттуда все увидишь.

— Чего это? Руки вроде на месте.

— Думаю, тебя надо в сторону. Микита со Степаном со мной который год валят. Они знают, куда я шагну, я знаю, куда они побегут. А тебя еще угадывать придется.

Возразить было нечего. Я отошел к стене сарая, откуда видел площадку целиком.

Жеребец стоял на соломе и относился к происходящему с настороженным любопытством. Микита держал его за недоуздок возле головы, Степан работал с длинной толстой веревкой. Терех никуда не спешил. Провел ладонью по ноге, поправил петлю, заставил помощника переступить на полшага и снова оглядел землю вокруг.

В моей голове слово «повал» почему-то рисовало несколько здоровых мужиков, которые дружно наваливаются на коня и надеются победить числом. Здесь никто силами не мерился.

Веревку провели так, чтобы в нужный миг ограничить движение одной из ног. Третий помощник ждал. Жеребец переступил.

Терех поднял ладонь, останавливая людей.

Еще шаг. Конь

— Сейчас? — тихо спросил Степан.

— Рано.

Я невольно усмехнулся. Две минуты назад мне казалось, что главным человеком здесь будет тот, кто сильнее тянет, а оказалось, главным был старик.

Терех смотрел на ноги. Когда жеребец переступил ногами, старик коротко сказал:

— Бери.

Дальше все заняло несколько секунд.

Помощники выбрали веревку, жеребец попытался снова переступить и обнаружил, что ногу не поставишь куда хотелось. Он вскинул голову, подался в другую сторону, Микита пошел вместе с ним. Терех оказался у плеча и направил движение туши.

Конь еще попробовал вернуть равновесие. Почти получилось.

Терех спокойно дождался следующего шага.

И вот тогда огромный гнедой неожиданно оказался на боку.

Никакого красивого падения, конечно, не вышло. Жеребец плюхнулся на солому, задрал голову и будто решил, что произошла чудовищная ошибка, которую окружающие должны исправить.

Люди вокруг считали по-другому. Микита удерживал голову, Степан с товарищем занялись ногами.

Я стоял в стороне. У Тереха отсутствовали седативные препараты, зато имелось то, что никаким оборудованием не заменишь: он отлично знал поведение лошади. По одному движению крупа он понимал, что жеребец сейчас попробует сделать. Заранее отводил помощника на полшага. Ослаблял путы, когда требовалось, и снова выбирал слабину, если конь начинал собираться.

Я в такой компании был лишним, поэтому меня правильно оттеснили.

И это, надо признать, слегка задевало профессиональную гордость.

Совсем слегка. Когда жеребец улегся и перестал предпринимать попытки встать, Терех обошел его кругом. Проверил голову, положение ног, саму веревку, потом посмотрел на помощников.

— Все целы?

— Целы.

Терех показал ладони.

— Пальцы?

Степан поднял руки. Микита тоже.

Я решил, что старик издевается, однако лица у остальных оставались совершенно серьезными.

— Первый раз кто валит, — пояснил Терех, заметив мой взгляд, — тот после коня смотрит, цел ли конь. Кто давно валит, тот сперва пальцы считает. Конь после подождет.

Я невольно посмотрел на собственные руки. Все десять пальцев присутствовали, причем благодаря тому, что Терех не дал мне проявить инициативу.

Жеребец лежал, только косил глазом на людей и время от времени сердито раздувал ноздри. Чувствовал он себя явно обманутым.

К кастрациям я привык за годы работы. Собаки, коты, лошади — процедура обычная, причины понятные, польза во многих случаях тоже. Головой я все это принимал совершенно спокойно.

Остальная мужская часть моего организма каждый раз бунтовала.

В прошлом, если кастрацию мог провести коллега, я никогда особенно не рвался отбирать у него эту честь. Вовсе не из страха крови. Я спокойно вскрывал абсцессы, принимал тяжелые роды и доставал из животных вещи.

Тут дело было другое. Стоило посмотреть на пациента и подумать, что именно сейчас с ним собираются сделать, как внутри появлялось совершенно нелепое мужское сочувствие. Врач говорил: «Обычная операция». Мужчина отвечал: «Сам ложись».

Жеребец посмотрел на меня совершенно выразительными глазами.

— Я тебя понимаю, дружище, — пробормотал я.

Терех услышал.

— Чего?

— Говорю, конь хороший.

— Хороший, ага. А мерин будет еще лучше.

Старик произнес это с таким спокойствием, что я решил дальше молча сочувствовать.

Терех вновь прошелся вдоль жеребца и велел помощнику поправить положение ноги. Никакой торопливости.

Да уж… Передо мной старый коновал вместе с тремя помощниками только что буквально валил коня. Насколько одно происходило от другого, я судить не брался: этимолог из меня примерно такой же, как из Тереха специалист по антибиотикам. Однако после увиденного название профессии приобрело наглядный смысл.

Я столько времени слышал его как уничижительное: коновал — плохой врач, грубиян, человек с сомнительными навыками. А здесь это был мастер, причем мастер хороший.

Терех посмотрел на меня и, видимо, решил, что государев специалист уже достаточно насмотрелся.

— Ну что, Сухой? А у вас в Слободе так валят?

— У нас проще.

— Слабее кони?

— Хитрее люди. Коня лучше успокаивают, чтобы он сам хотел валится.

Терех задумался.

— Зельем?

— Вроде того.

— Это хорошо. Только коли зелья нет, все равно валить придется.

Тут он был прав.

Я подошел на пару шагов ближе, когда Терех разрешил. Жеребец лежал, люди заняли свои места, никакой суеты вокруг уже не было. Старик проверил путы в последний раз и попросил помощника принести приготовленное полотно.

Терех развернул на куске холста свои инструменты и сразу обозначил мое место в сегодняшней работе.

— Игумен велел тебе показать, как у нас делают. Смотри. Если беду увидишь — скажи.

Меня такой порядок вполне устраивал.

Инструментов оказалось немного, хорошо заточенный нож, еще один про запас, деревянные лещетки, небольшой молоток, веревка и полотно. Лещетки я взял только посмотреть. Две гладкие деревянные половины, которые стягивали вместе, чтобы пережимать семенной канатик.

— Сам делал? — спросил я.

— Эти отец еще выстругал. Я только подправлял. Другие есть, потоньше.

Видимо, некоторые элементы профессии передавалась вместе с инструментом.

Я посмотрел на приготовленное ведро. Вода стояла холодная, на поверхности плавал клочок соломы.

— Терех, горячей воды можно достать?

Он сразу понял, к чему я веду, и недовольно покосился.

— Опять государевы порядки?

— Мои. Руки вымыть, нож обдать, холст свежий взять.

— Я полжизни режу без этого.

— Вот. А чтобы вторую половину тоже дорезал, стоит прислушаться.

Терех фыркнул, правда спорить не стал. Велел Федоту принести котелок из поварни. На этом вся моя санитарная реформа и закончилась: никакого смысла рассказывать про бактерии человеку, для которого доказательством служили собственные глаза.

Горячую воду принесли. Терех вымыл руки, промыл инструмент и взял свежий холст. Ворчал он при этом с таким видом, будто я заставил его перестроить половину монастыря.

— Еще скажешь, бороду обрить.

Микита у головы кашлянул, пряча улыбку. Терех посмотрел сначала на него, потом на меня.

Терех начал работу без лишних разговоров. Я не следил за каждым движением ножа; нужды в этом не было. Гораздо интереснее оказалось наблюдать за самим мастером. Перед разрезом он еще раз проверил, как закреплена нога, затем нащупал нужное место пальцами и только после этого взялся за инструмент. Помощники знали, когда подать лещетки, когда придержать, когда отойти. Никто не пытался торопить старика.

Знал Терех много.

Там, где я мысленно видел сосуды, ткани и риск кровопотери, он говорил: «Возьмешь выше — конь дольше мучиться будет», «зажмешь плохо — кровь не уймешь», «поторопишься — потом сам к хозяину поедешь объясняться».

Я сразу заметил кровь. Ее было больше, чем

— Терех.

— Вижу.

Он даже головы не поднял. Проверил положение лещеток, подождал немного и снова посмотрел.

Я подошел на шаг ближе, остановился там, где не мешал.

— У тебя так часто бывает?

— Бывает. Здесь иной раз сильнее идет. Потому дальше сразу не лезу.

И снова никакой лекции по анатомии ему не требовалось. Старик просто знал: если кровь идет вот так, надо ждать; если начинает слабеть — все идет как следует; если продолжает лить, придется разбираться.

Несколько минут никто не шутил. Терех следил за пережатым местом, я — за кровью и состоянием самого жеребца. Дыхание оставалось ровным для лежащего связанного животного, слизистые выглядели нормально. Микита разговаривал с конем тихим голосом и гладил его между глазами.

Потом Терех сказал:

— Теперь можно.

Я ничего не разрешал и не запрещал. Он сам принял решение, а я с ним согласился.

Я стоял у головы, куда безопаснее было смотреть моему мужскому самолюбию, и время от времени проверял самого коня. Терех один раз попросил меня посмотреть, устраивает ли меня кровь. Я подошел, убедился, что ничего тревожного уже нет, и вернулся обратно.

— Странный ты коновал, — заметил старик.

Работу он закончил быстро.

Терех распускал путы в том же порядке, в каком накладывал, и никому не позволял торопиться. Жеребец пробовал подобрать ноги под себя.

Глава 19

Ноябрь 1581 года

Иосифо-Волоцкая обитель

Дождь зарядил надолго. В хозяйственном дворе все еще работали, государевых лошадей кормили до монастырских, меняли подстилку, сушили сбрую, проверяли привязи. Потом люди один за другим расходились под крыши. Остались сторожа, несколько конюхов да те, кому выпало ночное дежурство.

Федька как раз надеялся, что его сегодня пронесет.

Терех быстро разрушил его надежду. Подозвал его к двери конюшни, сунул небольшой фонарь и велел перед сном сходить к гнедому, которого холостили.

— Посмотри, ест ли. Воду пил — тоже глянь. Кровь опять сильно пойдет либо на ноги подняться не сможет — беги за мной. А уши прижимает — близко к морде не суйся. После всего этого он кусачий будет.

Последнее объяснять Федьке не надо было. Он видел, как этот самый жеребец еще до этого едва не прихватил Федота за плечо. Федька был уверен, что причин для доброго отношения к людям у коня стало еще меньше.

Мальчишка спрятал фонарь под полой кафтана и побежал через двор. Пока добрался до первого сарая, вода просочилась за ворот и потекла между лопаток. Он выругался про себя, переступил глубокую колею и назад решил возвращаться другой дорогой, под навесами. Терех мог сколько угодно говорить, что хороший конюх сырости не боится; сам старик почему-то спал в сухой клети.

Впрочем, долго злиться на него Федька не умел. Сегодня Терех впервые позволил ему почти весь день держаться рядом, пока работали с государевым коневалом. Сам Арсений Сухой стоял тут же, смотрел, спрашивал, иногда говорил что-то, после чего Терех ворчал, а опосля все-таки делал по-суховски.

Федька до сих пор не решил, что больше всего ему нравится в Сухом.

Он знал Арсения только по рассказам. Государевы конюшенные поведали этих рассказов столько, что мальчишка не знал чему верить. Говорили, Сухой служил еще при прежних опричных и Богдан Бельский держал его для таких дел, о которых лишний раз не спрашивают. Один возница уверял, что Арсений как-то привел троих связанных изменников один, хотя посылали с ним еще двух людей. Куда делись двое, возница не знал, зато говорил шепотом, пугая Федьку.

Другой рассказывал, что Сухой способен убить человека ударом сапога.

Вот тут Федька сомневался. Одного — пожалуй. Если хорошо попасть. А двоих подряд — уж вряд ли.

А вот история про царевский посох сомнений не оставляла. Слишком много людей твердили одно и то же. Государь разгневался на Елену Ивановну, царевич полез заступаться, а Сухой оказался между ними. Получил по руке, прикрыл царевну и потом еще остался рядом, когда Иван Иванович слег.

Дальше начиналась самое интересное. Одни говорили, царевича что чуть не долечили до смерти. Другие уверяли, что кто-то дал ему яд. Кто-то сказывал про лекарского помощника, которого потом нашли мертвым. Во всех рассказах Сухой каким-то образом оказывался рядом и заставлял делать так, как он велит.

Федьке это нравилось. Убить человека, если верить старшим, в государевой службе умели многие. А заставить царских лекарей слушаться коневала — вот дело.

Сам Арсений оказался совсем не таким, каким Федька представлял человека Бельского. По двору ходил спокойно, оружием перед людьми не бренчал, на окрики редко оборачивался. Зато коня мог долго рассматривать. Распущенную подкову в дороге первым заметил. Здесь спорил с Терехом из-за горячей воды перед холощением, потом стоял рядом и следил и за кровью, и дыханием.

А еще Сухой слушал. Это Федька заметил.

Терех старше, при монастырских лошадях всю жизнь, и молодой государев человек вполне мог бы начать показывать, чему его при дворе научили. Арсений вместо этого смотрел, как старик валит жеребца, и рот попусту не раскрывал. Потом уже спросил про лещетки, про кровь, про уход. Федька тогда решил, что настоящий мастер, видно, потому и мастер, что умеет отличить дело от пустой похвальбы.

Самому ему до такого было далеко.

Сегодня утром он оставил скребницу у чужого стойла и вспомнил о ней только опосля кормления, жаль Терех нашел раньше. Обошлось без подзатыльника потому, что рядом оказался Сухой. Старик уж поднял руку, потом заметил коневала и ограничился обещанием однажды привязать Федьке потерянную скребницу к поясу вместе с кормушкой.

Арсений тогда усмехнулся и ни слова не сказал.

Федька после этого скребницу больше не выпускал из рук, аж до самого обеда.

Когда-нибудь он тоже хотел стать коневалом. Не просто человеком, который умеет наложить снадобье на содранную кожу или выдернуть камешек из копыта. Чтобы привели к нему коня, а он по походке понял, где беда. Чтобы старшие слушали, да государевы люди знали его имя.

Про Бельского, изменников и сапоги Федька в мечтах пока не заходил. Тут бы сначала стоило научиться не путать недоуздки.

Он миновал сарай с сеном и свернул к длинной хозяйственной постройке. Через двор было ближе идти, только там вода стояла почти по щиколотку. Под навесом лежали сложенные на зиму оглобли, снятые колеса и старые хомуты, которые собирались чинить весной. Здесь ветер доставал меньше, пахло древесиной.

Федька пригнул протиснулся между телегой и стеной. До конюшни оставалось

За телегами кто-то говорил.

Федька остановился. Их было двое. Один стоял ближе к краю навеса, другой дальше, возле стены. Лица в темноте было трудно разобрать. По голосам Федька понял, что один старше и выше положением. Второй осторожно отвечал ему, иногда быстро, юудто оправдывался.

Федьке чужие разговоры были ни к чему, поэтому он хотел выбраться наружу и обойти сарай под дождем, когда услышал знакомое имя.

— Сухой все время мешает.

Федька остался у стены.

В любой другой раз он бы ушел, только имя Сухого прозвучало слишком уж к месту.

Мужчина, стоявший ближе к краю навеса, оправдывался. Федька видел его только сбоку: широкие плечи под намокшей тканью, рукоять оружия у пояса, сапоги доброй кожи. Второй почти все время оставался в тени. Иногда тот поднимал руку, и на пальце поблескивал перстень. Федька перестать шевелиться. Перед таким человеком конюшенный мальчишка был — никто и звать никак.

— Я в первый раз передал вовремя, — говорил служилый. — Раньше и передать было нельзя. Она только к себе ушла.

— Государь поверил?

— А ему много и не требовалось. Сказали, что жена царевича ходит перед людом в чем попало, государь сам захотел увидать.

Старший тихо выругался.

— Хотели ссоры. Получили полдвора видоков. Еще и Сухой этот…

— А кто мог знать, что он туда сунется?

— Для того людей вокруг и держат, чтобы знать.

Федька от страха закрыл глаза. Смысл услышанного складывался медленно. Про тот день в Слободе рассказывали так, что Федька мог повторить все почти слово в слово. Государь увидел Елену Ивановну недостаточно одетой, разгневался, стукнул посохом, Сухой принял гнев на себя, дальше полез царевич, потом снова Сухой. Выходило, государь оказался возле ее покоев не случайно. Кто-то дождался нужного времени и отнес ему весть.

Тем временем под навесом продолжали спор.

— Если бы государь только выгнал ее от сына, нам и этого хватило бы, — сказал старший. — Или запер, отправил к родне, устроил такую ссору, чтобы Иван за жену отца возненавидел. Ты зачем теперь рассказываешь мне, куда он должен был посохом приложиться?

— Я такого не говорил.

— Говорил. Ты все считаешь, что одним ударом можно было бы все решить. С государем так не получится. Он сегодня ударит, завтра простит, послезавтра велит привести обратно. Нам нужен был разлад, а не гадание, кого он там покалечит.

Федька чуть подался вперед. Он хотел провалится под землю от того знания, что получил. Эти двое не знали, что сделает царь. Они рассчитывали, что добром встреча не кончится. Государев нрав им был достаточно знаком.

Служилый ответил после небольшой паузы:

— Все равно вышло бы лучше, кабы Сухой не влез. Царевич сам уже на отца шел.

— Сам. И остался жив.

— Тогда еще никто не знал, чем кончится.

— После-то знали…

Дождь за краем навеса бил по земле сплошной серой полосой. Федька почувствовал, как по затылку потекла холодная вода: крыша здесь протекала, но отодвинуться ему было нельзя. Он только втянул голову в плечи.

Разговор перешел на царевича.

— После удара лекарские люди сказали, что ему худо, — произнес служилый. — Тогда и сделали, как было велено.

— Сделали плохо.

— Он питье получил.

— Один раз.

— Должно было хватить.

Старший что-то сказал. Федька различал край его лица, только понять, кто перед ним, все равно не мог. Борода, шапка, темная одежда — таких при государевом дворе десятки, если смотреть издали.

— Если бы хватило, Иван сейчас лежал бы в земле. А он в монастырь на коне приехал.

Служилый заговорил резче:

— Потому что Сухой лекарей перетряхнул. Убрал все, что давали. Воду сам велел носить. Кто от коневала такого ждал?

— Оправдываешься. Опять?

— Я говорю, что случилось.

— А случилось то, что наследник жив.

Федька перестал думать о мерине.

Служилый прошел несколько шагов под навесом и остановился совсем близко к телеге, за которой прятался мальчишка. Федька видел мокрый подол его кафтана и ножны. Захоти мужчина пройти еще немного — увидел бы перепуганного мальчишку.

К счастью, он повернул обратно.

— С лекарским все было чисто, — сказал он. — Чего теперь вспоминать?

Старший сразу ответил:

— Чисто? Бельский уже в Слободе людей таскал на расспрос. Помощник прожил бы еще день — заговорил бы. После его смерти вопросов больше стало.

— Живым оставить?

— Раньше убрать.

— Раньше-то он молчал.

— Значит, следить надо было лучше.

Служилый пробормотал ругательство.

— Я следил. Он начал метаться после того, как царевич пришел в себя. К лекарю полез, потом к одному из дворни. Еще немного — дошел бы куда следует.

— Все равно, зря ты его повесил. Умыкнуть для начала, дабы понять до чего удумал.

Федька с трудом удержался, чтобы не отшатнуться от стены.

Служилый чуть повысил голос, но дождь все равно хорошо скрывал звуки:

— А что оставалось? Он видел человека, который принес питье. Имя мог вспомнить. Пузырек при нем оставили, остальное тоже. Пусть бы думали, что сам в это полез, испугался и петлю на себя накинул.

— Не подумали.

— Откуда мне было знать, что Бельский начнет разбирать каждую тряпку?

— Бельский потому и жив до сих пор, что этими делами занимается.

Дальше несколько слов заглушил особенно сильный порыв дождя. Федька услышал только «лекарь», «чужой человек» и снова «склянка».

Мальчишка боялся, что сердце, которое пыталось выпрыгнуть из груди, предаст его и служивые заметят мальца.

Он теперь узнал еще и то, что помощника лекаря убили.

Тот самый человек под навесом либо сам затянул ему петлю, либо стоял рядом, когда это делали. Значит, все, о чем шептались после смерти царевича… Федька мысленно поправился. После болезни царевича. Иван Иванович ведь выжил. Благодаря Сухому.

Тут ему стало еще страшнее.

До этой минуты разговор можно было принять за что угодно: придворную пакость, попытку поссорить царя с сыном, месть Елене Ивановне. Эти двое спокойно обсуждали смерть лекарского служки.

Федька стал прикидывать путь до конюшни. Если выйти назад, придется пройти вдоль стены, потом через открытый двор. До караула ближе, только там спросят с него. А он никого не хотел видеть, а то ведь мало ли кто проговориться, что Федьку видали в это время.

К Тереху идти тоже было страшно. Терех человек уважаемый, только против знатного господина он

Сухой — другое дело. Он служит Бельскому. Сухой уже один раз полез во все это. Если половина рассказов про него правда, он хотя бы поймет, что делать.

Федька собирался тихо отползти назад, когда старший снова назвал Арсения.

— А Сухой после того помощника что-нибудь нашел?

— Ничего.

— Уверен?

— Да.

Старший помолчал.

— Он все время оказывается рядом.

— И я об этом твержу.

— Говорить поздно. Сделано?

Служилый ответил тише, и Федьке пришлось вытянуть шею.

— Сделано. Как условились.

— Никто не видел?

— Никто.

Федька крепче сжал край кафтана. О чем именно они говорили, он не понял. Мальчишка стоял у стены, стараясь даже ногой лишний раз не шевельнуть. Уходить было страшнее, чем оставаться. Стоило задеть доску или опрокинуть что-нибудь в темноте, и двое под навесом сразу поняли бы, что рядом все это время их подслушивали.

Служилый сказал:

— Дальше тянуть тоже дурно. При царевиче он день ото дня все крепче садится.

Старший задумчиво ответил:

— Запона у него лежит?

— Я сам положил. На ночлеге, когда он к лошадям ушел. Мешок в телеге оставался, возле него один возница крутился. Дождался, пока тот отвернулся, сунул глубоко под одежду и завязал обратно.

— Хорошо положил?

— Не выпадет. Если токмо сам полезет — найдет.

— Рано ему находить.

Федька нахмурился. Он не понимал о чем речь.

Служилый переступил с ноги на ногу.

— Я все одно не понимаю, зачем было золото таскать. Прижать его можно проще.

— Ты уже делал проще.

После этих слов второй мужчина примолк. Старший продолжил:

— Мертвый Сухой сам по себе нам мало даст. Иван жив. Жена при нем. Ребенка носит. Еще и Бельский после каждой смерти начнет землю носом рыть. Нам надо, чтобы Иван сам от Сухого отвернулся.

— За украденную запону?

— За одну запону человек жену не убивает и верного слугу тоже. Она нужна после.

Федька подобрался. Разговор про украшение оказался только началом.

— После чего?

— После того, что увидит.

Служилый помолчал, потом усмехнулся:

— К Елене его хочешь привести?

— Сам он к ней ночью не пойдет.

— Значит, позовут.

— С каким делом?

Старший раздраженно фыркнул. Потом служилый сказал:

— У нее кобыла есть. Та рыжая, что вместе с женским двором пришла. Елена ее еще от отцовых людей получила, сама смотреть ходит. А недавно слух пустили де кобыла-то жеребой стала.

— И?

— Заболеет кобыла. Сухого позовут.

— Сильно заболеет?

— Смотря что сделать.

Старший сразу оборвал:

— Лошадь не губи. Дохлая кобыла ни к чему, конюхи начнут искать причину, а Сухой тем более полезет разбирать. Нам надо, чтобы он возле нее повозился и решил, что дело поправимое.

Федька впервые за весь разговор подумал о Терехе. Старик за лошадь, нарочно испорченную, собственными руками мог бы человека прибить, а потом уже думать знатный тот аль простой. Только сейчас Терех спал далеко отсюда и ничего не слышал.

Служилый заговорил уже деловее:

— Можно вечером дать ей такого, от чего живот прихватит. Малость. Будет переступать, на брюхо смотреть, потеть. Коновал придет и задержится.

— Ты опять за свое. После лекарского я никаких склянок видеть не хочу.

— Тогда корм.

— Разберись сам. Главное, чтобы лошадь осталась жива.

Второй тихо проворчал что-то себе под нос, однако спорить дальше не стал.

— Допустим, Сухой пришел к кобыле. Елена-то при чем?

— Ей скажут, что с любимой лошадью худо. А та еще и понесла. Бабы, они такие, забеспокоится. Ночь, все уже разошлись. Она сама выйдет.

Федька мысленно перекрестился.

Служилый остался недоволен:

— А если она сама выйдет тепло одетая, со всеми своими бабами?

— Тогда ничего не будем делать. У нас времени достаточно. Елену среди ночи поднять нетрудно. Сегодня кобыла, завтра еще что-нибудь. Рано или поздно выйдет поспешно.

— И Сухой будет во дворе при лошади. Что Ивану с того?

— Подумай, дурья твоя башка. Царевичева жена в исподнем да на конюшне с коневалом.

Даже Федька представил немудреную задумку.

— Достаточно, чтобы Иван вошел и увидел Сухого возле жены ночью.

— Она может уже одеться.

— Может.

Старший ответил спокойно, будто не придумывал каверзу.

— А может выйти наспех, в домашнем, волосы кое-как убрать. У нее лошадь бьется животом — долго наряжаться станет? Мы не знаем. Потому и нужен случай, а не скоморошье представленье.

Служилый хмыкнул:

— А царевича кто туда приведет?

— Тот, кого он знает. Скажет, что Сухой ночью возле Елены. Больше ничего.

— Иван спросит зачем.

— Пусть спрашивает. Ему ответят: сам увидишь.

Федька вспомнил Ивана Ивановича на дороге. Царевич говорил с женой тихо, помогал ей на разбитой дороге. Представить, что он вдруг кинется убивать человека, было трудно. Видимо, служилый думал так же.

— А если войдет и сперва разберется?

— Значит, разберется.

— Тогда вся затея впустую.

— Нет. Тогда найдется запона.

Федька даже рот приоткрыл.

Старший пояснять долго не стал:

— Иван увидел ночью Сухого у жены. Потом узнает, что в мешке Сухого подарок от его жены. Ежели это было бы от благодарности — она бы при царевиче его преподнесла бы. А так — это ж полюбовник ее. После такого пусть коневал рассказывает хоть до утра, зачем ходил к кобыле.

— Тогда и о родстве Ивана с не рожденным еще ребенком будет слушок, дескать ндитя у наследника — не его.

Федька стоял с открытым ртом. Весь мир закрутился вокруг, он и в мыслях не мог представить такого коварства.

Служилый снова вернулся к главному:

— Думаешь, Иван его ударит?

— Может. Он-то в царя нравом.

— А если не ударит?

— Посадит под стражу. Выгонит от себя. Перестанет пускать к лекарям. Рассорится с женой. Любой исход лучше нынешнего. А там и сами доделаем начатое.

— Елену тронет?

— Может.

— Беременную?

— Если допустит мысль, что ребенок не его, то даже не обратит внимания.

Федька вдруг понял, что эти люди просто собираются толкнуть людей в ссору и взять то, что получится.

Служилый потер сапогом землю.

— Если ребенок все-таки родится, дальше хуже будет.

— Потому и надо быстрее. Пока Иван жив, Федор остается вторым. Родится сын — за Иваном появится еще один.

— Федор тихий.

— Федор слушает. С ним договориться можно. Этот станет государем — сам решать полезет.

— Может, такой и нужен.

Старший резко повернулся к нему.

— Ты о государстве вспомнил?

Служилый промолчал, потом пробормотал:

— Я о том, что Иван крепче стал.

— Благодаря Сухому.

Дождь за навесом немного ослаб. Федька различал уже отдельные капли, падавшие с края крыши в лужи.

— Ладно. Когда? — вдруг спросил служилый.

— Пусть Сухой покрутится возле царевича, пусть Иван привыкнет, что тот рядом. Потом одна ночь все перевернет.

— Завтра?

— Посмотрим.

Федька стоял у стены и уже почти не помнил, зачем вообще вышел ночью к конюшне. Он слушал еще несколько мгновений, потом осторожно отодвинулся от щели между телегами. Хватит. Он итак слишком многое узнал. Нужно все Сухому рассказать.

Федька решил пробираться к клетям, где разместили государевых конюшенных. Отсюда имелось два пути. Короткий проходил через открытый двор, второй шел вдоль задней стены сараев, потом через старый навес к конюшне. Сейчас разумнее было держаться темноты.

Под ногами лежали обрезки оглобель, старые хомуты; Федька знал этот навес давно и обычно проходил здесь даже впотьмах. Оставалось обогнуть телегу и добраться до задней стены.

За перегородкой служилый что-то спросил про кобылу. Старший ответил, слов Федька уже не разбирал. Мальчишка переставил ногу, потом еще одну и попробовал боком пройти между бочкой и сложенными деревяшками.

Сапог попал краем в лужу. Вода хлюпнула под подошвой.

Разговор не оборвался. Федька остановился. С крыши лило, возле края навеса вода барабанила по деревянной колоде, во дворе ветер шевелил створку сарая. Можно было надеяться, что мужчины спишут звук на дождь.

Он осторожно отступил.

Локоть задел жердь, которую кто-то поставил к стене. Федька успел поймать ее обеими руками, только нижний конец все же стукнул по доске.

— Кто там? — спросил служилый.

Сердце готовилось выпрыгнуть из груди. Федька бежал.

Он проскочил между телегами и выскочил под дождь. Позади послышались торопливые шаги, затем мужчина окликнул его:

— Эй, малый! Стой!

Федька припустил еще сильнее.

Через десяток шагов он понял, что его догонят, поэтому он резко свернул к кормовым сараям.

Здесь он был дома. Между двумя амбарами оставался узкий проход, которым редко пользовались, в середине торчал выступ, дальше приходилось протискиваться боком возле сложенных дров. Федька проскочил туда.

Служилый за спиной выругался. Через несколько мгновений послышался треск сучьев — тот полез следом и зацепил поленницу.

Федька вынырнул в маленький двор за конюшней. Отсюда до клетей государевых людей можно было пройти через сами стойла, потом пересечь двор у гостевых построек. За последние несколько дней он бегал здесь десятки раз за водой, кормом и сбруей, поэтому в темноте ориентировался лучше преследователя.

В конюшню Федька влетел через боковую дверь. Ближайшие лошади задвигались, одна всхрапнула и дернула привязь. Мальчишка сразу сбавил шаг: нестись между крупами и получить копытом сейчас было бы особенно обидно.

— Малый, стой! — позвал служилый. — Дурь не твори. Скажешь, что слышал, и разойдемся.

Федька тихо пошел дальше между стойлами.

«Разойдемся», ага, так Федька и поверил. Лекарский помощник, наверное, тоже надеялся с кем-то разойтись.

Мальчишка выбрался через дверь. Мокрый кафтан отяжелел, вода хлюпала в одном сапоге. В груди уже саднило, зато погоня отстала. Федька пересек узкий проход между сараями, пригнулся под навесом и увидел впереди огонь возле гостевых клетей.

Туда.

Арсений должен быть там, он спасет. Опричники бывшими не бывают. Федька даже представил, как сейчас ввалится к Сухому весь мокрый, начнет рассказывать про убийство царевича, запону и неизвестного господина с перстнем. Лишь бы успеть.

До Сухого оставалось совсем немного.

Глава 20

Меня разбудил звук у двери, такой тихий, что сперва я не понял в чем дело. В обители и после отбоя кто-нибудь ходил по дворам: караульный менялся, конюх проверял стойла, служка тащил воду. Я собирался повернуться на другой бок, когда снаружи послышалось тяжелое дыхание, а следом кто-то заскреб ладонью по доске.

Я поднялся, накинул кафтан и отодвинул засов.

На пороге лежал Федька.

Он лежал боком, подтянув ноги, мокрые волосы прилипли ко лбу. Один сапог был весь в грязи, ладонь содрана, пальцы второй руки прижимали кафтан под ребрами. Я успел подумать, что мальчишка свалился где-то во дворе и добрался сюда за помощью, потом увидел кровь между его пальцами.

— Федька?

Он открыл глаза и попытался приподняться. Я придержал его за плечо.

— Лежи. Что с тобой?

Ответить он не смог.

Я распахнул дверь пошире и крикнул в проход, чтобы звали лекаря и кого-нибудь из караула. Потом опустился возле Федьки. Тянуть его за руки было нельзя, поэтому я подхватил мальчишку под плечи и таз, перенес через порог и положил на пол.

Он весил неожиданно мало.

Утром этот же малец крутился возле Тереха, пытался все увидеть воочию и заглядывал мне через плечо. Приходилось отгонять, когда лошадь могла ударить. Федька отходил на два шага и через минуту снова оказывался рядом. Его рука лежала у меня на колене, а пальцы еле двигались.

Я разрезал ткань вокруг раны. Странная рана. Будто клинок сбоку вошел под нижними ребрами. Узкий вход, глубину не определить. Живот напряжен, дыхание поверхностное, пульс частый и слабый. Кожа холодная, хотя в помещении было тепло.

Внутреннее кровотечение. Возможно, печень, крупный сосуд, селезенка, если удар пришелся с другой стороны, хотя… Да какая, к лешему, разница. Здесь даже хирург с нормальным инструментом имел бы мало времени, а у меня и подавно его нет.

Я сложил чистую тряпицу и прижал к ране. Федька дернулся.

— Потерпи, малой.

Сразу стало противно от собственного голоса. Ветеринарная привычка: говоришь животному спокойным тоном, хотя прекрасно знаешь, что оно не понимает слов. Лошади слышат голос и иногда перестают биться от этого. Федька же понимал каждое слово.

— Сейчас лекарь придет, — добавил я.

Он посмотрел на меня. В глазах появилось узнавание, и на секунду мне показалось, что сил у него больше, чем кажется. Федька попробовал вдохнуть глубже, поморщился и шевельнул губами.

Я наклонился к нему.

— Су… хой…

— Здесь я. Чего ты?

Федька хотел сказать еще что-то. По движению губ я даже попытался угадать слово, только воздуха у него уже не хватило. Пульс под пальцами пропал, потом вернулся двумя слабыми толчками. Я позвал его по имени, растер ухо, снова нащупал шею, хотя уже

В дверях стояли двое. Первым вошел караульный из людей царевича, за ним монастырский служка с фонарем. Они застали меня на коленях возле мальчишки.

— Лекаря нашли? — спросил я.

— Побежали за ним.

Караульный подошел ближе и посмотрел на Федьку. Тот уже не дышал.

Я еще раз проверил пульс. Потом убрал руку.

Служка перекрестился.

— Господи прости…

Караульный ничего не сказал. Он смотрел то на меня, то на мальчишку. Потом тихо спросил:

— Это он тебя звал?

Я поднял голову.

— Что?

— Слышал у двери. «Сухой» сказал.

Я вздохнул.

— Меня.

Караульный задержал взгляд на моем лице, после чего велел служке привести старшего. Со стороны все выглядело скверно: ночью возле моей двери умирает мальчишка с ножевой раной, я стою над ним в крови, а его последнее слово…

Лекарь пришел вместе с несколькими людьми. Он опустился возле Федьки, приложил ухо ко рту мальца, затем к груди и почти сразу выпрямился. Делать ему было нечего.

Позже всех появился Терех. Видимо, его подняли в конюшне.

Старик протиснулся через дверь, увидел лежащего Федьку и остановился. Я впервые заметил, насколько стар он на самом деле. Обычно Терех двигался быстро, крепко ругался, за лошадью следил так, что молодые возле него выглядели сонными. Сейчас он медленно опустился возле мальчишки и провел пальцами по его мокрым волосам.

— Я послал его, — сказал он.

Никто не ответил. Терех поднял на меня глаза.

— К мерину. После вечери велел сходить, поглядеть, как стоит. Микита там оставался, а Федька все просился сам проверить.

Он говорил ровно, только ладонь так и держал у мальчишки на голове.

— Дурак старый. Сам бы дошел.

— Терех…

— Чего?

Я ничего подходящего не придумал.

Появление Зюзина сразу изменило порядок. Василий Григорьевич пришел наскоро одетым, с двумя своими людьми. Осмотрел помещение, спросил караульного, что тот видел и слышал, затем обратил внимание на мой рабочий нож.

— Этим одежду резал? — спросил он.

— Этим.

Один из его людей взял нож с пола и завернул в кусок ткани. Зюзин больше ничего про него не сказал.

— Арсений останется здесь до государева слова. Возле двери двоих. Из людей моих. Если кто станет звать его к коням либо к лекарям, сперва ко мне.

Я ожидал чего-то подобного и только покачал головой.

Терех попросил забрать Федьку.

Зюзин посмотрел на старика, затем позволил. Меня никто не вязал. Оружие, которое было при мне, забрали, у выхода встали двое.

Минут через двадцать подняли Ивана Ивановича.

Царевич вошел, кафтан он застегнул только до половины, волосы были наспех собраны. Следом держались двое ближних людей.

Он сначала подошел к Федьке. Терех встал и поклонился. Я просто склонил голову. Меня не покидало ощущение неправильности происходящего.

— Кто этот мальчишка? — спросил Иван.

— При конюшне. Мне помогал, Государь царевич.

— Почему ночью здесь оказался?

Терех тяжело вздохнул.

— Я его к мерину отправил. Поглядеть после холощения. До Сухого зачем пошел, не знаю.

Иван посмотрел на меня, потом на кровь возле порога. Караульный коротко передал все, что слышал — прибежал после моего крика, застал Федьку живым, услышал «Сухой».

Царевич спросил у меня только одно:

— Ты его до этой ночи чем-то обидел?

— Нет. Он за мной хвостом ходил, учиться хотел.

Терех подтвердил:

— Так и было.

Иван больше к этой теме возвращаться не стал. Он подозвал Зюзина и заговорил уже о другом:

— Затвори ворота, никого не выпускать. Старшие пусть соберут своих людей и скажут, кого среди них нет. Кто ночью стоял у дворов, кто ходил к конюшням, кто менялся на карауле — всех найти.

Потом обратился к монастырскому человеку:

— Отцу Евфимию передай пусть своих людей расспросит сам и пришлет к Василию Григорьевичу того, кто отвечает за ночную стражу.

Зюзин хотел что-то добавить, Иван поднял ладонь.

— Коли человек с ножом ходит рядом с моим двором, мне надо знать, кто его пропустил.

Вот тут все и зашевелились.

Через несколько минут из коридора уже слышались шаги и голоса. Одни уходили к воротам, другие будили государевых людей. Зюзин давал распоряжения своим, монастырский служка побежал к игумену.

Меня оставили там же.

Иван перед уходом задержался возле двери.

— Сухого пока держать здесь. Не бить и не вязать.

На этом все.

Терех ушел и унес с собой тело мальчишки, а я остался сидеть у стены между двумя караульными. На полу сохранились мокрые следы от сапог и темное пятно там, где я пытался удержать кровь.

Терех вернулся, дверь была приоткрыта. Он вошел молча, посмотрел по сторонам на моих «охранников», снял мокрую шапку и потер ее в руках.

— Микита у мерина всю ночь был, — сказал он наконец. — Федька к нему не приходил.

Больше старик ничего не добавил. Вот так

Тереха ушел. Один из людей Зюзина устал стоять и сел на лавку в коридоре, второй встал у косяка так, чтобы видеть меня. Дверь никто не запирал, веревок тоже не принесли. Формально я сидел в своей комнате, только стоило подняться и сделать пару шагов к выходу, караульный смотрел на меня взором вепря.

Я попросил таз с водой и к моему удивлению, служивый отправил служку за ним. Кровь на пальцах успела подсохнуть и забилась под ногти. Я оттирал ее медленно, ногтем проводил по ногтю, потом заметил тонкую царапину на костяшке и вспомнил, как утром Федька возле мерина лез руками куда не надо. Терех рявкнул, а я поймал мальчишку за запястье и переставил ладонь выше.

Я ополоснул руки еще раз. Вода порозовела, потом стала почти чистой. Вот и все, что осталось от человека на моих пальцах.

Через некоторое время пришел один из старших людей Зюзина, которого я видел в дороге. Он сел напротив, спросил, когда вернулся после вечери, с кем шел от конюшни и кто приносил мне еду. Я назвал двоих государевых конюшенных и монастырского служку. Потом он попросил показать руки, осмотрел кафтан и спросил про оружие.

— Нож был?

— Рабочий. Им Федьке одежду разрезал. Его уже взяли.

— Еще?

— Второй коновальский лежит среди инструмента.

Тот тоже забрали до разбирательства. Мужчина спросил, ссорился ли я с Федькой, приходилось ли бить его, жаловался ли мальчишка на меня другим. Я ответил, что отгонял его от лошадей, когда лез под ноги, а чтобы бить — не было такого.

—

Старший выслушал и ушел. Через полчаса появился другой человек и спросил почти то же самое, только начал с конца: кто принес еду, во сколько я лег, выходил ли потом. По всему выходило, что рассказы собирают порознь и сверяют. Вполне разумный способ. Особенно с учетом того, что в этом веке половина следствия держалась на свидетельских показаниях.

К рассвету выяснилось, что после вечери меня действительно видели здесь. Федьку возле моей комнаты раньше никто не замечал, а до мерина он так и не дошел. Двое у двери при этом остались: Иван Иванович велел ждать его слова, и люди Зюзина исполняли приказ.

За окном понемногу светлело. По коридору ходили люди, несколько раз кого-то приводили на расспрос, доносились сердитые голоса. Один конюх долго доказывал, что проспал всю ночь и свидетелем тому половина клети. Мне принесли хлеб и теплую похлебку. Я съел пару ложек, посмотрел на корку хлеба и вспомнил еще одну совершенно ненужную сейчас вещь.

Федька собирал такие корки после еды и таскал молодой кобылке. Позавчера я поймал его возле стойла, когда он уже совал ей второй кусок. Мальчишка приготовился получать нагоняй, а вместо этого пришлось объяснять, почему нельзя лошади пихать все подряд. Федька выслушал и спросил:

— А что можно?

Хороший был мальчишка. Ему мало было услышать запрет, хотел знать, как правильно.

Я доел похлебку. Ел через силу.

Еще вчера собственное положение казалось мне вполне удачным. После поруба особенно. Я остался жив, ходил своими ногами, Бельский считал Сухого полезным, царевич помнил, кто вытаскивал его после той дряни, а Государь хотя бы выслушивал мои слова. В конюшне постепенно проникались уважением ко мне. Для попаданца, начавшего новую жизнь с царского посоха и тюремной ямы, все складывалось прилично.

Достаточно было посмотреть на двух вооруженных мужиков у двери, чтобы оценить успех по-новому.

Я сейчас не мог сходить к Тереху. Не мог узнать, куда отнесли Федьку. Если бы из конюшни прибежали за мной из-за больной лошади, караульный сперва отправил бы человека к Зюзину. Мое ремесло, знания и вся накопленная польза заканчивались у этого косяка, потому что царевич одним приказом велел оставить меня здесь.

Федькина жизнь держалась на еще меньшем. Терех кормил его, учил, ругал, иногда прикрывал от гнева других. При конюшне у мальчишки имелась работа, койка и перспектива через несколько лет стать настоящим помощником коновала. Но что-то случилось, из-за чего его убили.

Я вспомнил его лицо на пороге. Федька добрался до моей двери, хотя уже едва держался. Он успел выговорить только мое прозвище. Теперь другие люди решали, что означало это слово, а сам мальчишка лежал где-то у монастырских.

Самое неприятное заключалось в том, что я от него ушел совсем недалеко.

Бельский знает меня и пока держит при себе. Хорошо. Царевич обязан жизнью, Елена Ивановна тоже помнит, кто влез между ней и посохом. Государь позволил заниматься конями. Высоких знакомых для одного коновала набралось неожиданно много, только ни один из этих людей не был моим.

У Бельского свои дела и свои люди. Иван Иванович сегодня верит мне, а завтра может решить иначе. Елена Ивановна способна попросить за меня, Государь может одним словом перечеркнуть любую просьбу. Я жил за счет их расположения и все чаще забывал, насколько быстро такое расположение меняется.

Как это изменить?

Собственный двор? Нет. Земля? Нет. Люди, которые едят мой хлеб и потому пойдут за мной? Тоже нет. Даже нож, которым я вчера работал возле лошадей, сейчас лежал у людей Зюзина.

Я усмехнулся про себя. В моем веке вопрос личной безопасности решался замком на двери, полицией. Да хотя бы пониманием, куда бежать, если кто-то решил тебя прирезать. А в этом веке дверь вообще не помогала, для кого-то это вовсе не преграда.

С этим надо что-то делать.

Прятаться в конюшне и надеяться, что большие люди забудут про Сухого, уже поздно. Меня видел Царь, знает наследник, Бельский следит за каждым шагом. Да и Федька, похоже, получил ножом из-за меня. Иначе не шел бы ко мне и не звал бы меня. Не верю я, что его смерть не связана со мной.

Уйти в угол и стать незаметным после всего случившегося не получится.

Значит, оставался другой путь.

Я начал считать, что у человека моего положения вообще может быть своим. Дом. Люди. Земля или иной доход, который позволяет этих людей кормить. Чин, из-за которого тебя слушают. Служба, где отвечаешь за дело сам, а не числишься. Все это находилось выше моего нынешнего места, причем насколько выше, я пока представлял смутно.

Боярином человека вроде меня за пару удачных лечений, разумеется, никто не сделает. Тут даже знание будущего не поможет. Я впервые подумал о боярстве не как о красивом старом слове из учебника. В этом мире оно означало вполне понятную вещь, согласно которой у тебя было максимум прав, если не считать князей и царский род.

В любом случае, до боярина мне было далеко.

Под утро караульные сменились. Новый служилый вошел, оглядел комнату и спросил у прежнего:

— Этот?

— Этот.

Мужчины поменялись местами, старый ушел завтракать. Новый сел у двери, положив рядом оружие, и больше мной не интересовался.

Я лег поверх покрывала. Я лежал и слушал шаги в коридоре, при этом раз за разом возвращался к одному и тому же. Федька. Перед смертью он искал именно меня.

От этой мысли я всякий раз упирался в Ивана Ивановича.

Ладно бы речь шла только о посохе. Я оказался рядом, полез между Государем и Еленой Ивановной, сбил второй удар, царевич отделался раной. Такое еще можно списать на случай. Потом Иван начал сдавать уже совсем по другой причине: старая хворь, живое серебро, лекарские мази, неизвестное питье. И снова рядом оказался я, коновал, которому хватило ума хотя бы перестать пихать в больного яд.

Я знал его прежнюю судьбу. Он умер, наследником стал Федор. Дальше всплывал Годунов, потом смерть Федора, какая-то каша с самозванцами, поляками, Москвой и Смутой. Я помнил одно — Иван Иванович в моей истории до трона не дожил.

Здешний Иван жив, ехал верхом, интересовался Псковом, спорил с отцом, сердился. Его уже хоронили в моей памяти, а здесь он оказался вполне живым человеком со скверным характером и больными деснами.

И рядом была Елена Ивановна.

На дороге она осторожно слезала с коня, Аксинья все время держалась поблизости и

В той истории, которую я знал, этого ребенка тоже не было.

Если Елена доносит и родит сына, после Ивана Ивановича появится еще один наследник. Живой человек, которого в моем прошлом вообще не существовало. Да, если будет дочь, тогда это иной разговор. Но сейчас-то есть шанс на сына.

Я сел, потер лицо ладонями и сразу поймал взгляд караульного. Тот стоял у двери, завернувшись в кафтан, и смотрел на меня со скукой. Я никуда не собирался, поэтому он быстро потерял интерес.

Мысль о предназначении мне не нравилась.

Я насмотрелся на людей, которые находили знаки судьбы в болячке любимой собаки. Один хозяин уверял, что его пес заболел после дурного взгляда соседки. У пса оказался съеденный носок и кишечная непроходимость. Там все решалось просто: рентген, операция, носок на столе.

Я попал в тело человека, который оказался возле одной из самых известных смертей русской истории. Потом сумел эту смерть отсрочить. После этого царевича попытались лечить и опять пришлось вмешиваться.

Если все это случайность, то случайность какая-то уж очень странная.

Я усмехнулся. Так можно дойти и до мысли, что Господь лично выписал мне направление в Александровскую слободу.

А может, меня действительно занесло сюда из-за Ивана.

Не обязательно ради великой Руси, спасения мира и прочей дребедени, которая приятно ласкает эго. Я вообще пока с трудом понимал, что происходит за пределами нескольких дворов, конюшни и царской семьи. Зато Иван Иванович был рядом, и его судьбу я знал.

Он уже пережил многое, значит, стоило хотя бы следить, чем его кормят, чем поят, что дают лекарские люди и как меняется состояние. Здесь я был способен принести настоящую пользу, даже понимая собственный предел. Человеческим врачом я за одну ночь не стал, зато отравление, обезвоживание, раны, лихорадку и дурное лечение видел достаточно, чтобы заметить опасность раньше многих здешних.

С Еленой сложнее. Беременность женщины и жеребость кобылы роднит физиология, а дальше начинаются такие различия… Лезть в роды я бы стал только при совсем уж крайней нужде. Зато питание, нагрузку, покой, признаки кровотечения, жар, обмороки и откровенно вредные снадобья сумею распознать. Если мне вообще позволят находиться рядом.

Потом вспомнился Иван Васильевич.

Сколько ему осталось в моей истории? Пару лет? Три? Точную дату я уже не помню. Знал только, что после смерти старшего сына Государь прожил сравнительно недолго, а затем началось царствование Федора.

По нынешним меркам Иван уже считался человеком в возрасте, хотя выглядел крепким. Жизнь у него тоже была такая, что одному перечислению хватило бы на несколько болезней: походы, посты, вспышки ярости, постоянное напряжение, тяжелая пища, лекарства, которые сами по себе яд. При дворе сына годами мазали ртутью. С чего мне было считать, что государева аптечка устроена разумнее?

Лезть к царю с советами глупо, значит, придется смотреть и ждать случая.

В голове понемногу выстроилась вполне земная работа. Удержать Ивана Ивановича. Помочь Елене пройти беременность, если допустят. Присмотреть за Государем, когда появится возможность. На Россию целиком я пока замахиваться не собирался. Мне бы с одной семьей разобраться.

На этом месте пришлось снова усмехнуться. Семья, конечно, попалась удобная для начинающего: царь, наследник, беременная царевна и человек с ножом где-то рядом.

К полудню у двери остался один человек, а вскоре убрали и его. Пришел Зюзин, сообщил, что мои слова подтвердили трое, и мне разрешили ходить по монастырскому двору. За ворота пока нельзя, к царевичу и государевым людям — только по зову. Он сказал все деловым тоном, как распоряжение о смене подвод, после чего ушел заниматься своими делами.

Я первым делом отправился в конюшню. Терех сидел у стойла вчерашнего мерина и молча вертел между пальцами маленький костяной свисток.

— Федькин, — сказал старик, когда я подошел. — Сам вырезал. Думал, лошади на него идти станут.

— Шли?

— Куда там. Один жеребчик от него чуть привязь не порвал.

Терех спрятал свисток за пазуху и занялся конем. Я помог осмотреть рану, проверил, как мерин ставит задние ноги, спросил про воду и корм. Животное выглядело терпимо, Микита ночью работу делал как следует. Я бы задержался возле стойла дольше, расспросил бы о соседних лошадях, посмотрел бы хромую кобылу. Но все валилось из рук. Каждый раз, когда рядом мелькал мальчишка примерно Федькиного роста, я невольно оборачивался.

Меня бесила моя немощность. Мне надо сменить статус. Из грязи в князи, как говорится. Только князем здесь за хорошую службу не становились. Для этого надо было правильно родиться, желательно лет за сто до собственного появления на свет и в подходящей семье. Значит, поговорку придется слегка поправить.

Боярин. Я сам усмехнулся своему размаху. Все же вернулся к той же мысли. А других вариантов нет ведь. Неделю назад меня вытащили из поруба, вчера я стоял рядом со старым коновалом на холощении жеребца, а сегодня уже примерял боярскую шапку.

С другой стороны, при Грозном высоко поднимались. Даже моих школьных знаний хватало, чтобы это помнить. Опричнина давно закончилась, зато бывшие опричники никуда не испарились. Кто-то получил земли, кто-то придворные места, кто-то сумел удержаться возле Государя. Василий Грязной всплывал в памяти. Зюзин тоже явно родился не с правом распоряжаться всем вокруг, однако сейчас одного его слова хватало, чтобы командовать здесь.

Я знал еще один пример. Бельский.

Когда Бельский входил в комнату, окружающие сразу понимали, чье слово там будет весить больше. При этом князем Богдан не был. Значит, дорога существовала.

Как именно она устроена, придется выяснять на ходу. Я пока даже придворные чины путал и мог запросто принять должность за родовое звание. Лезть с этим к первому дьяку тоже глупо: вопросы человека часто рассказывают о нем больше, чем ответы. Лучше сперва смотреть.

Я вышел во двор, собираясь дойти до кухни, когда навстречу попался молодой служилый из людей царевича.

— Арсений Сухой?

— Я.

— Иван Иванович требует тебя к себе.

Вот и первая проверка моей замечательной будущей карьеры.

Я поправил кафтан и пошел за ним. После ночного убийства государевых людей стало заметно больше, откуда только появились — не понятно. У ворот стояли вооруженные служилые, возле хозяйственных построек попадались люди Зюзина, а монастырская братия старалась обходить их стороной. Расспрос продолжался, только меня в него больше не втягивали.

Пока шли, я снова вернулся мыслями к боярству.

Сухой умел выполнять грязные поручения Бельского. Это уже давал некоторый плюс прежнему хозяину тела, однако такой дорогой я идти не хотел. Умение тихо ломать людям ребра в темных сараях вряд ли стоило превращать в главный талант.

Может, лошади?

Сколько их было у государя, я даже примерно не представлял. Сотни? Тысячи, если считать по разным дворам, табунам, походным запасам и молодняку? Армии тоже нужны кони, обозам нужны кони, гонцам, воеводам, государевой свите.

Мне даже самому стало интереснее. Лечить лошадь я умею. Следующий уровень — устроить работу так, чтобы десяток коновалов умел в «диагностику». Потом научить еще десяток. Наладить хотя бы простейший учет: от какого жеребца крепкий молодняк, у какой кобылы раз за разом проблемы, где чаще портят ноги, в каком дворе за зиму теряют больше коней. Местные знают огромное количество полезного, только знания сидят в головах отдельных стариков. Терех умрет — половину своего опыта унесет с собой, если не успеет передать мальчишкам.

Я вспомнил Федьку.

Передал.

Служилый, который вел меня, оглянулся:

— Чего отстал?

— Иду.

Пришлось прибавить шаг.

Если заниматься этим всерьез, одного меня не хватит. Нужны ученики. Потом человек, который умеет писать и считать. Потом несколько дворов, где мои порядки соблюдают постоянно, а не три дня после царского приезда. Значит, рано или поздно появятся люди под моей рукой.

Но все равно, для воплощения всего этого нужна власть. Боярство.

Мы прошли через внутренний двор. Возле входа в покои царевича стояло четверо вместо прежних двух. Один узнал меня и ничего не спросил, второй все равно проверил у провожатого, действительно ли Иван Иванович посылал за Сухим.

Пока ждали, я вдруг подумал, что самым коротким путем наверх может оказаться вовсе не Государь, а царевич. Иван Иванович меня знает. Я помог ему тогда. Елена Ивановна тоже помнит Сухого. Если будущий царь станет считать меня своим человеком, все изменится гораздо быстрее.

Вот только пока я оставался человеком Бельского.

И тут уже начиналось интересное. Богдан Яковлевич вряд ли обрадуется, если его служилый внезапно решит сменить хозяина. Да и царевичу еще надо внушить свою полезность.

Провожатый переговорил с человеком у двери, затем вернулся ко мне.

— Подожди здесь.

Я остался в сенях. Из комнаты царевича доносились голоса, разобрать слова не получалось. Один раз заговорил сам Иван Иванович, и по тону стало понятно: разговор внутри идет совсем не мирный.

Через несколько минут дверь открылась. Мимо меня прошел человек Зюзина, которого я видел ночью. Лицо у него было явно недовольное.

Служилый выглянул наружу:

— Сухой, входи.

Я переступил порог.

Иван Иванович стоял возле стола. Перед ним лежало что-то небольшое, прикрытое куском полотна. Царевич поднял голову и посмотрел на меня.

За последние дни я видел его злым, больным, упрямым и уставшим.

Так он на меня еще не смотрел.

Глава 21

Иван Иванович смотрел на меня исподлобья. За последние дни я успел увидеть его злым, измученным, упрямым, даже растерянным, а такого выражения еще не встречал. Он стоял у стола, опираясь ладонью о край, и осторожно переминался с ноги на ногу. Я поклонился и остался у двери.

— Подойди, Сухой. Федька к мерину так и не пришел.

— Знаю. Терех сказал.

— До караула ему было ближе, чем до тебя. Да и до конюшни тоже. А он пришел к твоей двери. Зачем?

Вот так, значит, с главного начал. Я хотел ответить «не знаю», и осекся. Иван хотел понять, что могло заставить мальчишку, истекая кровью, тащиться через двор именно ко мне.

— Я все время об этом думаю, — сказал я. — Тереха он давно знал. Если бы дело было в лошади или какой драке с конюшенными, скорее побежал бы к нему. Ко мне…

Я пожал плечами нахмурившись. Иван сел, положив руки на колени.

— Почему именно тебе? — задумчиво протянул он, уставившись в пол.

— Кто ж его знает. Он последние дни за мной хвостом ходил. Внимал…

Я поморщился.

— Если его уже ударили, а он все равно шел, значит, куда-то очень хотел дойти, это похоже на правду. Почему выбрал меня — может, испугался идти к караулу. Может…

— Почему караула испугался?

— Откуда мне знать? Я вслух перебираю. Может, никого он не боялся. Может, просто знал, где сплю.

Царевич некоторое время молчал. Потом спросил:

— Когда мне дали то питье, ты говорил, что не знаешь, яд это или лекарство.

— И сейчас так сказал бы. Тебе после него стало хуже — это видел. Что было в чаше мне неизвестно.

— Помощник лекаря мог знать.

— Мог.

— Потом его нашли мертвым.

Я покосился на Ивана. Какой-то мозговой штурм.

Несколько дней назад так расспрашивал его отец. Иван Васильевич у постели сына интересовался не только мазями и снадобьями, а тем, кто принес питье, кто передал, кто рядом был, кто видел помощника?

Сын спрашивал почти о том же.

— Получается так, — сказал Иван. — Мне дают питье, после которого я едва выжил. Помощника потом находят удавленным. Теперь режут Федьку, а он перед смертью идет к тебе. Я хочу понять, это три разных дела или одно и то же.

— Я бы тоже хотел понять. Пока связать их нечем.

— Совсем?

— Помощник мог знать, что-то, да. Федька мог что-то тоже знать. Между этими двумя «мог» пропасть.

Иван нахмурился.

— Отец как-то сказал: когда помирает человек, сперва узнай, кому он мешал.

Вполне в духе Ивана Васильевича.

— Для государя, наверное, разумно так рассуждать. Я устроен чуть иначе. Если три лошади в одном стойле слегли, то первым делом полезу в кормушку. И только потом стану разбираться, кто там напортачил.

— А здесь куда полез бы?

Я почесал лоб.

— Сперва понял бы, что вообще связывало Федьку с помощником. Я их вместе ни разу не видел. Потом попробовал бы выяснить, зачем Федька шел ко мне. Только это уже работа Зюзина и людей Евфимия. Я-то как могу помочь?

Я запнулся. Перед глазами снова появился Федька у порога, мокрые волосы, грязь на щеке.

Иван заметил паузу.

— Он за тобой правда все время ходил?

— Последние дни — постоянно. Терех ругался,

— Значит, доверял.

— Возможно.

Царевич опустил глаза.

— Зюзин считает, что тот человек мог остаться в обители. Ворота затворили быстро. Евфимий поднял своих, приезжих тоже пересчитали.

— Вот пусть и разбираются. Я коневал, Иван Иванович. По лошади еще могу понять, откуда хромота пошла. А здесь половины людей по имени не знаю.

Иван подошел к окну, постоял немного, глядя во двор, потом спросил:

— После моей болезни ничего странного не видел?

— Ничего такого.

Иван немного прошелся по комнате и снова сел. Вид у него оставался недовольный, только теперь я хотя бы понимал причину. Его бесило, что вокруг него один за другим умирают люди.

Иван вздохнул, потер виски и заявил:

— Ладно. Другое спросить хочу.

— Куда тебя Бельский после обители денет?

— Обратно при государевы конюшни, полагаю. Что Богдан Яковлевич решит, то и будет.

— А сам куда хочешь?

Вопрос оказался неожиданным. Обычно меня не спрашивали, что я умею, где был и чей человек. Мое собственное желание мало кого занимало.

— При конях мне дело знакомое.

— Это я вижу. Я о другом спрашиваю. У меня при дворе конюшня своя есть. Кони верховые, запасные, в дорогу идут. Коневалы тоже есть. Хочу отца просить, чтобы тебя ко мне приставил.

Я несколько секунд переваривал услышанное. Этот тот случай, когда «мысли материальны»? Я еле сдержал радостный возглас.

— При конях?

— Да, при моих.

Иван говорил об этом так буднично, что я сперва даже не понял, насколько удачно все складывается.

— Занеможет конь, захромает, рану получит — тебя звать. В путь пойду, тоже будешь при конюшне. Молодых, коли найдутся с головой, научишь тому, что сам знаешь. Старших трогать не станешь, у них своя служба.

Все выглядело разумно. Мне давали работу, которую я умел делать, не специально придуманную должность для меня.

— Это могу.

— Терех сказал, ты вчера возле него не поучал, смотрел внимательно.

— А зачем? Повал он делает лучше меня.

Иван усмехнулся.

— Вот. Понимаешь? Потому и хочу тебя взять. Только сперва отец должен позволить.

Про отца Иван вовремя напомнил. Я уже успел мысленно пристроиться при царевичевой конюшне и даже представить, кого взять учеником.

— А Бельский?

— Что Бельский?

— Я его человек.

Иван отпил воды.

— С отцом поговорю. Коли Государь велит служить при мне, Богдан Яковлевич исполнит.

Звучало просто. Для царского сына, наверное, так оно и было.

Я потер большим пальцем край перевязи на ладони.

— Богдан Яковлевич может спросить, чем мне прежняя служба стала плоха.

— Стала?

— Мне нормально жилось, пока меня в поруб не посадили.

Иван улыбнулся, потом снова стал серьезен.

— Я тебя у Бельского против его воли тянуть не стану. Отец решит. Может, вообще скажет оставить все как есть.

Я усмехнулся. Иван взмахнул рукой, дозволяя уйти. Я поклонился и вышел в сени. Там ждали двое людей из ночной стражи; разбирательство по Федьке продолжалось, и Иван явно собирался вернуться к нему сразу после меня.

От царевича я вышел с ощущением, к которому отвык: впереди наконец появились перспективы, а не очередная неприятность. Государь мог отказать, Бельский мог возразить, да и сам царевич после разговора с отцом мог получить совсем иной ответ. Все это я понимал. И все же предложение само по себе заманчивое.

Вчера я сгоряча добрался мыслями до боярства, выспись я хотя бы часа три, наверное, сам бы над собой посмеялся. Боярин из коновала получался примерно такой же естественный, как архиерей из конюшенного мальчишки.

С другой стороны, при Иване Васильевиче люди поднимались.

Историю опричнины я помнил обрывками. Малюта Скуратов, Василий Грязной, еще несколько фамилий. Кто из них каким родом вышел, когда получил поместья и что именно делал при государе, сейчас я бы не восстановил. Главное удержалось: Грозный любил вытаскивать наверх тех, кто был нужен ему лично, и на старые родословные он редко смотрел.

За примером далеко ходить не надо.

Богдан Яковлевич Бельский князем отродясь не был. Прежний Сухой ходил под его рукой, причем, судя по обрывкам памяти, поручения там встречались такие, о которых лучше молчать.

Значит, Богдан когда-то тоже начинал гораздо ниже нынешнего места.

Зюзин был другим примером. Василий Григорьевич не производил впечатления человека, которому хотелось кому-то нравиться. Ему хватало того, что порученное исполнялось. В дороге он распоряжался людьми, подводами, лошадьми, караулом; ночью после смерти Федьки царевич первым позвал именно его. Никто не спрашивал, почему Зюзин имеет право отдавать такие распоряжения.

Я дошел до конюшни. После сырой ночи там пахло сыростью. Микита выводил молодого гнедого. Вчера тот прихрамывал, и Терех оставил его отдыхать.

— Проведи, — попросил я.

Микита повел коня вдоль стены. Гнедой ставил больную ногу осторожничая, хотя вчерашней заметной хромоты не осталось. Я провел ладонью вдоль сухожилий, сравнил обе ноги, попробовал припухлость пальцами.

— Сегодня под седло не ставь. Шагом поводить, потом в стойло. К вечеру еще глянем.

Обычная работа. Один конь, одна нога, один человек рядом.

Именно так я и привык жить годами. Привели собаку — разбираешь собаку. Привели лошадь — работаешь с лошадью. Закончил с одним пациентом, зовут к следующему.

При дворе царевича можно было попробовать иначе.

Я оглядел стойла. Здесь стояло всего несколько десятков монастырских коней, а у Ивана Ивановича их наверняка больше. Верховые, сменные, дорожные, кобылы, жеребцы, молодняк. К ним еще седла, подпруги, корм, подводы, люди, которые все это таскают, чинят и раздают.

Вылечишь одну хромую кобылу — хозяйка порадуется. Спасешь дорогого жеребца — тебя запомнят подольше. А вот если после дальних переходов у царевичевых коней станет реже сбивать спины, если жеребята лучше переживут первую зиму, если захворавшую лошадь будут показывать в первый день, а не после трех суток у пустых яслей, тогда пользу заметят во всем дворе.

Для этого никаких чудес из будущего не надо. Надо следить, чтобы овес не отдавал затхлостью. Сено с прелью пускать мимо кормушки. Ведра мыть, больных ставить отдельно, после тяжелого перехода проходить по рядам и смотреть ноги, холку, дыхание. Проверять седло. Молодняк зимой держать так, чтобы жеребята росли, не мерзли.

Здешние конюхи многое знали и без меня. Терех вчера за одно утро показал, как легко современный специалист может оказаться учеником. Мне хотелось добавить к их опыту другое — смотреть не только на одну лошадь, а на то, почему беда

— Чего гнедого уже отпустил? — спросил подошедший Терех.

— Лучше стал. Завтра посмотрим.

Старик потрогал ногу сам и согласился.

Я спросил:

— Терех, а много у вас коней с весны пало?

Он покосился на меня.

— С чего вдруг мертвых считать начал?

— Хочу понять.

— Чего понимать? Старых в этом году два. Жеребенка одного по весне потеряли, другой от хвори ушел. Еще кобыла после жеребости тяжело легла, ту выходили.

— А записывает кто?

— Евфимий велит писать. Келарь знает, сколько овса вышло, сколько жеребят получили, сколько скота пало. Ему все надо знать.

Игумен нравился мне все больше и больше.

— Эти записи посмотреть можно?

— Мне-то почем знать? Спроси у него, коли даст.

Я усмехнулся. Если свести вместе то, что уже записывают, можно узнать немало. Где чаще теряют молодняк. После какой зимы падеж выше. Какие кобылы год за годом приносят крепких жеребят, а какие требуют больше ухода. Может, и по жеребцам что-то найдется, если отмечают происхождение приплода.

Тут понадобится грамотный человек. Потом еще кто-то, кто способен ходить по стойлам и замечать мелочи.

Я оглянулся на Микиту. Он как раз очищал копыто у соседнего мерина. Вчера рядом обязательно торчал бы Федька и совал голову под руку, чтобы лучше видеть.

Терех проследил за моим взглядом, однако промолчал.

— Молодых у вас много? — спросил я спустя немного времени.

— При конюшне?

— Кто учится.

— Когда как. Один год трое, другой один. Кто к лошади сердцем не лежит, долго тут не держится. А кто лежит, того еще надо научить, чтобы коня своей любовью не угробил.

Прозвучало знакомо. Если Иван действительно добьется своего, можно взять пару таких мальчишек. Одному показать, как каждый день смотреть аппетит, другого приучить проходить вдоль лошадей и искать сбитые спины, припухшие ноги, тяжелое дыхание. Через несколько месяцев они раньше меня будут замечать часть бед.

Потом таких станет больше.

И в какой-то момент Сухой окажется нужен уже не потому, что сам умеет вправить, промыть или распознать колику. Он будет нужен потому, что при нем несколько других людей тоже начнут работать лучше.

Вот такое Государь наверняка поймет. Иван Иванович тем более.

До вечера я еще успел посмотреть старую кобылу с опухшим суставом и мерина, которому натерли холку седлом. Терех попутно рассказал, откуда берут овес и кто отвечает за монастырские табуны летом. Я слушал внимательно обычного, потому что впервые примерял увиденное не к одному больному коню.

К вечеру в конюшне стало спокойнее. Коней напоили, в ясли разложили сено, конюхи принялись заканчивать дневную работу. Я вышел во двор, вдохнул прохладный воздух и поймал себя на том, что мысленно уже перебираю, с чего начал бы у царевича.

Сначала просто посмотреть его конюшню. Узнать людей, корм, лошадей, привычки. Найти то, что хорошо работает, и только потом лезть туда.

Если Иван Васильевич согласится, у меня появится такая возможность.

Утром Сухого держали под караулом. К вечеру царский сын сделал щедрое предложение и судя по отсутствию хоть какого-либо соглядатая от Бельского, я еще и получил свободу.

Разбудил меня стук в дверь. После Федьки я спал так, что любой шорох в коридоре вытаскивал из сна. На этот раз пришлось всего раз провести ладонью по лицу, чтобы сообразить, где нахожусь.

— Сухой! — позвали снаружи. — Вставай скорее. Из женского двора.

Я натянул бродни — высокие сапоги с мягким голенищем, стянул ремешком на голени, и отодвинул засов.

На пороге стоял молодой служка в темном мокром кафтане. Лицо показалось знакомым. Он попадался мне возле ворот. Чем именно занимался, вспомнить я не смог, здесь за последние дни перед глазами прошло столько челяди, конюхов, караульных и возниц, что половина лиц уже перемешалась в голове.

— Что стряслось?

— Кобыла Елены Ивановны захворала. Та, жеребая. То ложится, то встает, копытом бьет, на брюхо смотрит. Взмокла вся.

Сон с меня слетел.

— Когда началось?

— Недавно. Конюх сперва сам возле нее ходил, потом велел человека искать.

— Ела вечером?

— Говорят, ела.

Я начал одеваться, расспрашивая подробности. Но тот не сильно много знал. Нормально, от посыльного я и не ожидал истории болезни.

Я прихватил нож, полотно, сумку с тем немногим, что имел как коновал, и вышел следом.

У калитки нас остановили.

После смерти Федьки караул усилили, и теперь люди царевича внимательно смотрели даже на тех, кого знали. Старший поднял фонарь, осветил мое лицо, затем посыльного.

— Куда среди ночи?

— В женский двор. Кобыла Елены Ивановны животом мается, — ответил служка. — За коневалом пришел.

Караульный посмотрел на меня.

— Срочно?

— По его словам — да. Жеребая. Если все так, ждать до утра дурная затея.

Старший еще раз оглядел служку. Караульный что-то буркнул и велел нам возвращаться через ту же калитку.

Мы вышли за стену. Дождь едва моросил, зато дорогу успело развезти. Я шел за служкой, выбирая места посуше, и мысленно перебирал причины колики у жеребой кобылы. Корм, вода, резкая смена рациона, глисты, перекрут, смещение кишечника — список приятнее от размышлений не становился. Особое удовольствие состояло в том, что из привычных способов диагностики у меня имелись глаза, руки и уши.

Женский двор находился совсем рядом.

У конюшни нас никто не ждал с речами. Один мужик держал рыжую кобылу на поводу и ходил с ней вдоль стены. Лошадь была действительно плоха: шерсть на шее и груди слиплась от пота, она переступала, один раз резко потянулась мордой к боку, потом попыталась лечь.

— Давно так? — спросил я у конюха.

— После полуночи началось. Сначала подстилку скребла, потом легла, вскочила. Есть перестала.

Я провел рукой по шее, посмотрел десны, проверил пульс. Потом послушал живот с обеих сторон и попросил еще провести ее шагом. Кобыла шла сама, боль явно беспокоила, хотя до тяжелого приступа пока было далеко.

— Сено убери. Воду оставь. По двору до одури не гоняй. Хочет идти — води спокойно. Начнет сильно валиться, биться, опять вся потом пойдет — сразу человека за мной.

Конюх покосился на округлый живот.

— А жеребенок?

— Про жеребенка сейчас только гадать. Нам бы кобылу успокоить.

Я пробыл возле нее еще какое-то время. Рыжая пару раз дернулась лечь, потом прошла несколько кругов ровнее, перестала так часто оглядываться на живот. Пульс оставался учащенным, зато хуже ей при мне не становилось.

Срочности на ближайшие минуты я уже

— На рассвете приду еще раз, — сказал я конюху. — До тех пор смотри, следи за навозом.

Тот согласился и повел кобылу дальше.

Я вытер руки и повернулся к служке.

— Пошли обратно.

Он не двинулся.

— Госпоже скажешь сперва.

— Чего ей говорить? Кобыла терпит. Утром скажу, коли вызовет.

— Мне велели тебя после осмотра провести.

Я нахмурился.

— Кто велел?

Служка повел плечом.

— Из дома сказали. Госпожа за жеребенка боится.

Ответ вышел какой-то скользкий. Вроде все по делу, а ухватиться не за что.

— Передай сам: сейчас кобыла на ногах, боль немного отпустила. До утра смотреть надо.

— Я конюх, что ли, объяснять ей? Потом меня же спросят, чего Сухого привел и назад увел.

Он сказал это с такой служивой досадой, что я даже усмехнулся. Действительно, посыльному меньше всего хотелось отвечать за мои решения.

— Ладно.

Мы вышли из конюшни.

До жилых покоев было совсем близко. Пока шли, неприятное чувство вернулось. Причины я толком не находил. Кобыла настоящая, конюх настоящий, приступ я видел собственными глазами. Посыльного узнают на монастырском карауле и здесь, у внешнего двора. Даже если кто-то хотел вытащить меня ночью за стену, устраивать ради этого настоящую колику у жеребой кобылы было слишком уж хлопотно.

Хотя после Федьки…

Я оглянулся на конюшню. Рыжую еще водили под навесом.

— Елена Ивановна сама к ней не выходила? — спросил я.

— Ночь же.

Разумно.

— Тогда чего меня к ней тащить ночью?

Служка остановился.

— Сухой, мне велели привести тебя. Я привел. Хочешь — сам у двери скажи, что не пойдешь.

Раздражение у него выглядело настоящим. Человек промок, поднялся среди ночи, сбегал до монастыря, дождался, пока я возился с лошадью, и теперь хотел сдать поручение с рук.

Я пошел дальше. У крыльца служка меня оставил.

— Туда.

Он ушел прежде, чем я придумал следующий вопрос.

В сенях горел один светильник. Из соседней комнаты вышла женщина лет сорока, накинув поверх рубахи плотную одежду. Кажется, я видел ее среди челяди Елены еще в дороге.

Она посмотрела на мои мокрые сапоги и спросила:

— Про кобылу?

— Про нее.

— Проходи.

Больше она ничего не сказала.

И это как раз было страннее всех прежних объяснений.

Я ожидал, что меня оставят здесь, позовут кого-нибудь из женщин, я передам состояние лошади и уйду. Вместо этого женщина взяла светильник и пошла в глубину дома.

Пришлось идти за ней. Первую дверь мы прошли. Потом вторую.

Я начал считать, сколько шагов отделяет меня от выхода.

В доме было тепло. На лавке лежала сложенная женская одежда, возле стены стояли небольшие башмаки. Конюшенный запах остался далеко позади.

Тут даже самому тупому коновалу становилось понятно: меня ведут совсем не туда, где мужчина вроде Сухого должен слоняться ночью.

— Постой, — сказал я.

Женщина обернулась.

— Я здесь скажу. Передашь Елене Ивановне.

— Мне велено провести.

— Кем?

Она нахмурилась.

— Что ты пристал? Сказали.

Опять ни одного имени.

Я увидел в окне монастырские стены, кажется там была кавалькада всадников с факелами. Странно. Хотя, ночь, дождь, монастырь забит государевыми людьми. Мало ли кто ездит по делу.

Женщина уже дошла до следующей двери.

— Здесь.

Женщина открыла дверь. Я все еще мог развернуться.

Вместо этого переступил через порог. В горнице горели две свечи. На лавке у стены была разобрана постель.

Елена Ивановна повернулась ко мне.

Она явно только встала: волосы свободно лежали по плечам, поверх домашней сорочки была наскоро наброшена теплая одежда.

Я остановился.

Елена посмотрела мне в лицо, и глаза у нее расширились.

— Арсений?..

Глава 22

— Кобыла, — сказал я наконец. — Рыжая, жеребая. Животом мучилась. Сейчас отпустило немного. Меня после осмотра сюда привели, сказали, ты велела сама рассказать.

Елена Ивановна придержала у груди наспех наброшенную одежду. За несколько мгновений удивление сменилось настороженностью.

— Я никого за тобой не посылала.

— Служка пришел в монастырь. Лицо знакомое, возле вашего двора видел. Через караул провел, к конюшне отвел. Кобыла и вправду больна.

— А меня подняли потому, что ты будто бы просишь говорить со мной. Сказали, с жеребенком плохо и через людей передавать не хочешь.

Я почесал бороду, с каждым ее словом чувствуя себя все глупее. Еще несколько минут назад ночной вызов выглядел обычным хозяйственным переполохом. Даже лишняя просьба зайти к хозяйке находила объяснение: любимая кобыла, жеребенок, беременная женщина волнуется. Теперь выходило, что Елена ждала меня по моему зову, а я пришел по ее.

— Может, кто напутал, — произнес я, хотя сам уже понял что чушь какая-то. — Один сказал второму, второй третьему, к тебе дошло одно, ко мне другое.

— Что можно было так перепутать?

Хороший вопрос.

Я подошел было к двери. Проще всего сейчас найти служку и разобраться, кто кому что велел. В доме уже слышались шаги, только шли они с другой стороны, из глубины женских покоев.

Дверь распахнулась, и в горницу вошла Аксинья. В одной руке она держала небольшой кувшин, другой придерживала платок. Увидев меня, она остановилась так резко, что вода плеснула на пальцы.

— Ты здесь откуда?

— От кобылы.

Да, глупый ответ. А что я мог еще сказать. Правда же.

Аксинья перевела взгляд на Елену Ивановну. Та сказала:

— Я его не звала. Ему сказали, что звала. А мне — что он требует меня поднять.

Несколько секунд Аксинья молчала. Потом поставила кувшин на лавку.

— Меня тоже из дома вывели.

— Куда? На ночь глядя? — спросила Елена.

— За горячей водой. Прибежала девка, разбудила, сказала, ты велела принести из поварни, пока травницу будят. Я еще удивилась: вода у нас своя есть, в сенях котел стоит. Подумала, мало ли что тебе понадобилось.

Она посмотрела на кувшин, потом опять на меня.

— А травницу никто не будил, видать…

У меня в голове начали собираться неприятные совпадения.

Аксинья подошла к окну и осторожно отодвинула край занавеси.

— Свет у ворот.

Снаружи и я слышал лошадей. Несколько всадников въехали во внешний двор, караульные громче заговорили. Один голос перекрыл остальные, ему что-то ответили возле ворот.

На миг я подумал об Иване Ивановиче и тут же решил, что ему среди ночи под дождем больше заняться нечем, что ли.

— Кто там? —

Аксинья продолжала смотреть через щель.

— Пока не вижу.

Она сказала это тихо, пальцы на занавеси побелели от напряжения. Через несколько мгновений во дворе окликнули кого-то из царевичевых людей.

Аксинья отпустила ткань.

— Госпожа, одеваться надо.

Елена нахмурилась.

— Я и так одета.

— К мужу так выйдешь?

Мне стало по-настоящему неуютно. Елена-то спросони, в одном исподнем. Даже не соображает, что перед мужчиной так. Да и я хорош, не отвернулся даже, все никак не привыкну, что тут другие нравы.

Елена тоже поняла. Она посмотрела сперва на себя, потом на меня.

Мне хватило этого движения.

Перед глазами сразу возник другой вечер. Елена в исподнем, Иван Васильевич с посохом. Я между ними. Потом кровь на лице царевича.

Второго такого опыта мне хватило бы до конца жизни.

— Елена Ивановна, — сказал я, — вопросов сейчас не задавай. Дозволь сделать по-моему, а потом разберемся.

Она схватила первое же попавшееся под рукой и прикрылась — это оказалась какая-то шаль.

— Что ты хочешь делать? — испуганно прошептала она.

— Для начала чтобы ты была одетой.

Аксинья уже открывала сундук.

— Вот это верно. Госпожа, сюда иди.

Елена сделала шаг и остановилась.

— А ты?

— А меня здесь вообще быть не должно.

Со двора донесся еще один голос. На этот раз ближе. Кто-то спрашивал про покои Елены Ивановны.

Я посмотрел на дверь. Выход через сени мне что-то разонравился. Если в дом действительно шел Иван Иванович, встретиться с ним нос к носу в спальне жены было отличным способом проверить, унаследовал ли он от отца рефлексы бития.

Елена, похоже, вспомнила тот же случай.

— Арсений, я сама ему скажу, что тебя сюда привели.

— Скажешь. Только сперва оденься.

— Я сказала, что объясню.

— Ага, я уже один раз понадеялся, что люди объясняются…

Она замолчала.

Я не собирался читать ей нравоучения. Просто слишком хорошо помнил короткий промежуток между первым взглядом Грозного и первым ударом. Ветеринар быстро учится дистанции. Когда жеребец прижимает уши и разворачивает круп, поздно рассуждать, хороший ли у него характер. Сначала уходишь из-под копыта, только потом выясняешь причины.

Аксинья достала платье поплотнее и помогла Елене просунуть руки в рукава.

— Быстрее, госпожа. Волосы потом уберу.

Елена подчинилась, хотя по лицу было видно, сколько вопросов она сейчас держит при себе.

Я осмотрел горницу. Одна дверь в сени, через которые меня привели. Окно выходило во двор с другой стороны дома. Первый этаж, до земли невысоко.

— Ты что задумал? — спросила Аксинья, проследив за моим взглядом.

— Вернусь к кобыле.

Она поняла сразу.

— Через окно?

— Через дверь нельзя.

Я подошел к окну и осторожно выглянул. Не получится, оно не открывается. Под стеной тянулась узкая полоса земли, дальше начинался огородный плетень. В стороне темнела хозяйственная постройка, за ней уже конюшня. Пробежать можно быстро.

Со стороны крыльца заговорили совсем близко.

Аксинья резко повернулась к Елене и принялась застегивать платье.

— Это они.

— Кто?

— Царевичевы люди. Голос Семена узнала.

Аксинья подбежала и схватила меня за грудки, потом посмотрела на окно и потащила меня в сторону. Тут было волоковое окно. Такое окно представляло собой небольшую горизонтальную щель, прорубленную в двух соседних бревнах сруба. Изнутри оно открывалось и закрывалось с помощью деревянной задвижки-волока, которая «волочилась» по специальным пазам. Окно открывали в основном для проветривания и выпуска дыма, если изба топилась «по-черному», а в сильные холода закрывали наглухо. Теоретически я мог пролезть.

— Если Иван спросит, говорите как было. За мной пришли к больной кобыле. После осмотра привели сюда. Ничего придумывать не надо.

Елена посмотрела прямо на меня.

— А если он спросит, отчего ты так ушел?

— Скажи тоже правду. Побоялся второй раз оказаться между тобой и Иваном.

Она едва заметно поморщилась, правда не стала спорить.

Я открыл створку. В комнату сразу потянуло дождевой сыростью.

— Арсений.

Я оглянулся.

Елена стояла возле Аксиньи, уже в платье, та торопливо собирала ей волосы.

— Осторожнее там.

Я хмыкнул. Со стороны сеней хлопнула наружная дверь.

Я перебрался через оконце, нащупал сапогом выступ в стене и спрыгнул. Земля после дождя размокла, нога ушла в грязь почти по щиколотку, зато устоял. Наверху Аксинья уже закрывала окно.

У переднего крыльца раздались мужские голоса. Я выдернул сапог из жижи и побежал.

До конюшни я добрался быстро, хотя после прыжка из окна сапоги набрали столько грязи, что на каждом шаге приходилось вытаскивать ноги из жижи. У жилого дома уже говорили мужчины. Я различал отдельные слова и старался туда не смотреть. Если среди приехавших Иван Иванович, скоро он сам решит, где меня искать.

Рыжая стояла в проходе одна.

Я остановился. Конюха, которому велел остаться при ней, нигде не было. Фонарь висел возле стойла, корм из яслей убрали, ведро с водой стояло там, где я оставил. Значит, человек ушел недавно и, похоже, торопился.

— Эй! Конюх!

Из соседнего стойла фыркнула лошадь. Человек так и не отозвался.

Рыжая беспокоилась сильнее прежнего. По шее выступил пот, она переступала передними ногами, оглядывалась на живот. Потом подогнула ноги, собираясь лечь. В проходе места хватало, поэтому я придержал повод подлиннее и дал ей опуститься. Кобыла полежала на груди, вытянула шею, через полминуты поднялась и тут же потянулась мордой к правому боку.

Вот тебе и «полегчало».

Я провел ладонью по шее, послушал живот с обеих сторон, пощупал пульс под челюстью. Справа кишечник почти не слышался, слева еще работал. Пульс частый, десны нормальные. Пока лошадь держалась крепко и хорошо реагировала на меня, хотя боль вернулась.

Конюх мог отойти по нужде, сбегать за водой или получить чей-то приказ. После нынешней ночи последний вариант мне нравился меньше остальных, только гадать было некогда.

Я повел кобылу по проходу. Насильно гонять ее кругами смысла не имело; спокойный шаг иногда помогал, а если захочет лечь спокойно, пусть ложится там, где не разобьет себе голову о стену.

Со стороны дома я услышал знакомый голос и сразу узнал Ивана Ивановича.

Я похолодел. Значит, всадники у монастыря были царевича. У дома заговорили громче. Потом несколько человек направились к конюшне. Я остался возле рыжей. Бежать дальше было уже и глупо, и поздно.

Сначала в дверях показались двое вооруженных людей. Один быстро оглядел стойла, второй посторонился, пропуская царевича.

Иван вошел следом.

Под глазами лежали темные следы, слабым его сейчас назвать язык бы

Царевич увидел меня и остановился.

Я поклонился, не выпуская повода.

— Государь царевич.

— Сухой.

Он негромко произнес имя. Я сразу понял, насколько близко подошел к настоящей беде.

— Мне сказали, ты среди ночи у моей жены. Я приезжаю, Елена в своих покоях, Аксинья при ней, а Сухой из окна ушел. Объясняй.

Он держал руку на рукояти. Опасно, Арс, ох опасно.

— Был у Елены Ивановны, государь царевич. Меня после осмотра кобылы туда отвели. Сказали, госпожа сама велела рассказать, что с жеребенком.

— Елена говорит, никого за тобой не посылала.

— Она и мне так сказала. А ей передали другое: якобы я сам просил разговора.

Иван подошел ближе. Один из его людей двинулся за ним, второй остался у входа. Мне хотелось отступить, только позади стояла кобыла, и я остался на месте.

— А через окно зачем полез?

Он говорил жестче.

— Услышал, что люди подъехали. Вспомнил Александровскую слободу.

Я посмотрел ему в лицо.

— Когда отец твой, государь царевич, увидел Елену Ивановну в исподнем. Я тогда оказался рядом. Ты тоже.

Иван густо покраснел. Один из людей у двери отвел глаза.

Я поспешил объяснить, пока царевич не решил, что попрекаю его отцом.

— Я о себе говорю, государь царевич. Тогда все случилось так, что никто не успел толком объясниться. Сегодня Елена Ивановна поднята с постели, я стою в ее горнице, а снаружи приезжают люди. Попросил Аксинью помочь госпоже одеться, сам ушел туда, куда меня сперва и звали, — к кобыле.

Иван приблизился еще на шаг.

— От меня, значит, в окно?

— Из комнаты твоей жены, государь царевич. От тебя все равно бы никуда не ушел.

Царевич долго смотрел на меня.

— Дверь же рядом была.

— У крыльца уже стояли твои люди. Вышел бы через сени — встретились бы там. После того, чем закончился прошлый раз, решил сперва уйти из горницы, а после отвечать на вопросы.

Иван все еще был зол. Я видел это по лицу, по тому, как он держал плечи, как смотрел на меня. Только теперь он явно сомневался: слишком многое в этой ночи нуждалось в объяснениях, а я хотя бы оказался именно там, откуда, по моим словам, все началось.

Рыжая резко потянула повод.

Я придержал ее, дал развернуться и обратился к царевичу:

— Дозволь кобылой заняться. Ей опять хуже.

Иван посмотрел на животное. На шее у кобылы блестел пот, она оглянулась на бок и заскребла копытом подстилку.

— Делай.

Я отвел ее от стены, еще раз послушал живот, затем медленно провел по проходу. Один из царевичевых людей оказался рядом и протянул руку к поводу.

— Сбоку стой, — предупредил я. — Коли ляжет, под ноги не суйся.

Тот посмотрел на Ивана. Царевич разрешил жестом.

Кобыла прошла несколько шагов и остановилась. Я дал ей постоять, провел рукой по мокрой шее. Она тяжело дышала, зато на землю больше не рвалась.

Иван следил за нами. Я вдруг подумал, что сейчас не кобылу выгуливаю, а самого Ивана, чтобы тот подостыл и успел подумать.

— Такая была, когда тебя позвали?

— Сильнее потела. Ложилась, вставала, на живот оглядывалась. Конюх был здесь при ней.

— Где он?

— Когда я вернулся, уже никого не нашел. А я ему велел до утра от кобылы не отходить.

Царевич осмотрел конюшню.

— Имя знаешь?

— Нет. Сегодня впервые с ним говорил.

Иван сжал губы. Я снова пощупал пульс. Частый, хотя уже ровнее. Через несколько минут кобыле полегчало.

Иван подошел ближе.

— Елена эту кобылу сама выбирала. Из отцовских.

Царевич посмотрел туда, где прежде стоял конюх.

— За тобой кто приходил?

— Молодой служка. Я его раньше возле ворот видел. Имени не знаю. Через монастырский караул провел, сюда привел. После осмотра сказал, что Елена Ивановна желает сама услышать про жеребенка.

— А кобыла уже хворала?

— Да, государь царевич. Я сам видел приступ.

Иван подошел к рыжей, потрогал мокрую шею и тут же убрал руку, когда она переступила. Потом снова посмотрел на меня.

— Лечи, Сухой. Из двора никуда не ходи.

Я поклонился.

— Как велишь, государь царевич.

Он остался возле входа, а я снова повел кобылу по проходу.

Неужели пронесло?

Глава 23

Я опять провел рыжую по проходу. Иван Иванович остался возле входа и молчал, хотя явно собирался продолжить разговор. Один из его людей принес воды, я дал кобыле выпить понемногу и приложил ухо к животу.

Царевич дождался, пока я закончу.

— Ты говорил, за тобой приходил служка. Какой?

Я описал его.

— В монастыре его пропустили?

— Караульный признал, государь царевич. Нас обоих расспросил. Служка сказал про жеребую кобылу, я подтвердил, что с такими признаками ждать опасно. После того и выпустили.

Иван нахмурился.

— Отсюда к Елене он тебя повел?

— Да. Когда осмотрел кобылу, велел мне самому рассказать госпоже про жеребенка. Я сперва отказался, хотел передать через него. Он уперся: мол, приказано привести. Я пошел.

— И имени так и не спросил.

Хороший вопрос.

— Не спросил.

Иван отвернулся. Мне показалось, сейчас он опять вернется к окну и моей ночной прогулке по женским покоям, однако со двора торопливо вошла Аксинья.

Она остановилась перед царевичем и поклонилась.

— Иван Иванович, Елена Ивановна просила сказать еще раз: Сухого она к себе не звала.

— Это я от нее слышал. Где ты сама была, когда он пришел?

Аксинья посмотрела на меня, потом ответила:

— Меня из покоев увели. Пришел человек, сказал, госпожа велела сходить к конюшне и самой узнать, что с рыжей. Я пошла. Возле конюшни меня завернули к хозяйственному двору, там никто про приказ не знал. Пока обратно добралась, Арсений уже стоял у госпожи.

Иван выслушал ее молча.

— Кто тебя послал?

— Того человека знаю в лицо. При дворе он крутился и раньше. Чей именно — не скажу. Я решила, что от наших пришел.

— Елена что слышала?

— Ей через женщину передали, что Сухой сам требует говорить о кобыле. Будто с жеребенком

Аксинья замолчала. Я тоже ничего не добавил.

Иван прошел вдоль стойла и остановился возле рыжей. Та повернула голову, понюхала его рукав и снова принялась жевать губами. Царевич погладил ее по шее, потом спросил:

— А конюх куда делся?

— Когда я вернулся из покоев, его уже не было.

Иван подозвал человека у двери.

— Найдите.

Искать долго не пришлось. Минут через десять конюха привели из-за хозяйственных построек. Тот пришел запыхавшийся, с грязью на коленях и сразу снял шапку.

— Государь царевич, я к ней сейчас вернуться хотел. Меня послали…

— Кто послал?

Конюх сглотнул.

— Человек пришел, сказал, старший велит в хозяйственный двор бежать. Там коня привели чужого, хромого, людей не хватает, а у рыжей, мол, Сухой сам остался.

Я повернулся к нему.

— Меня здесь уже не было.

— Так мне сказали. Я еще глянул: ты вроде к дому пошел. Думал, вернешься сейчас.

— Человека знаешь?

— Видал раньше. Он при приезжих ходит. Имени не знаю.

Иван начал задавать вопросы без прежней горячности. Мне кажется, его останавливало от того, чтобы прибить меня, только то, что он не верил в мою вину, хотя улик при желании достаточно.

Где стоял тот человек, когда говорил с конюхом? Откуда пришел? Куда пошел потом? Конюх отвечал, путался в мелочах, несколько раз повторил, что ослушаться приказа старшего побоялся. Ничего особенно полезного из него не вытянули.

Зато у меня перед глазами собралась дурная картина.

Меня вытащили из монастыря, отвели к Елене. Елену заранее подняли. Аксинью убрали из комнаты. Конюха убрали от стойла. Слишком много хлопот.

Иван, похоже, думал о том же.

— Сухой.

— Государь царевич?

— Когда кобыла заболела, кто мог об этом знать?

— Конюх, люди при дворе. Кто проходил мимо, тоже мог увидеть. Она не тихо хворала.

— Значит, ее могли просто использовать.

Я пожал плечами.

— Могли. Сам приступ настоящий.

Иван посмотрел на меня.

— А меня кто использовал?

О как. Хороший вопрос.

— А что тебе сказали, государь царевич?

Он ответил уже после короткой паузы:

— К моему караулу пришел человек. Сказал, Сухой тайком прошел во внешний двор, потом вошел к Елене. Добавил, что тебя там ждут давно и что от покоев людей отсылают.

Аксинья резко подняла голову.

— Никакого такого приказа не было.

— Я знаю.

— Ты самого посыльного видел? — спросил я осторожно.

Иван посмотрел на меня так, что я сразу пожалел о слишком прямом вопросе.

— Видел. Я сам вышел к нему, прежде чем сел на коня.

Я отошел к рыжей, проверил повод и несколько секунд молчал. Вспомнилась Слобода. Достаточно оказалось поставить людей в нужное место, стравить.

Только теперь кто-то попытался устроить похожую встречу еще раз.

— Сухой, говори, — потребовал Иван. — Я вижу, у тебя есть что сказать.

Я повернулся к нему.

— Боюсь ошибиться, государь царевич. Только похоже, тебя стравить хотели.

Иван вскинул голову.

— Что?

— Меня завели к твоей жене. Тебе сказали, что я пришел к ней тайком. Аксинью перед этим услали. Даже конюха от кобылы убрали, чтобы лишних не было. Ты приезжаешь и находишь меня ночью у Елены Ивановны.

Дальше я умолк.

Иван понял сам.

— И ждали, что я сделаю что-нибудь сгоряча.

Я не ответил. Он подошел. Иван долго смотрел на меня. За его спиной стояли его люди. Никто не вмешивался.

— Думаешь, я поступил бы как отец?

В голосе прозвучала такая злость, что я начал выбирать слова.

— Я этого не знаю, государь царевич. И тот, кто все устроил, тоже знать не мог. Но мог надеяться.

Иван отвел взгляд.

— Надеяться, что скажет мне про жену и про тебя, приведет сюда, а дальше я сам ему помогу.

Я промолчал. Кажется, это его задело. До сих пор он сердился на меня, на Елену, на нелепость ночного происшествия. Теперь он понял что кто-то рассчитывал на его ревность и вспыльчивость.

Иван повернулся к своим людям.

— Тот человек, что ко мне приходил. Лицо я запомнил. Закрыть двор, ворота держать моими людьми. Из служек и приезжих никого до утра не выпускать.

Один из служилых поклонился.

— А его самого?

Иван ответил уже на ходу:

— Взять живым и привести ко мне.

После приказа Ивана Ивановича люди разошлись по двору. У ворот поставили царевичевых служилых, калитку заперли, всех, кто собирался выйти, разворачивали. Зюзин пришел в накинутом поверх рубахи кафтане, выслушал царевича и принялся распоряжаться.

Я остался у рыжей.

Кобыла вроде успокоилась, хотя время от времени еще поглядывала на живот. Конюха вернули к ней. Он все порывался объяснить, почему ушел, кому поверил и как оказался у хозяйственных построек, пока я не отправил его за чистой водой.

— Потом расскажешь. Сейчас смотри за лошадью.

Иван Иванович тоже никуда не уходил.

Один из караульных, стоявших ночью у монастырской калитки, подтвердил мою историю. Служку, который пришел за мной, он раньше видел несколько раз. Тот таскал поручения между дворами, появлялся возле кухонь и конюшен, поэтому вопросов к знакомому лицу никто особенно не имел.

— Чей человек? — спросил Иван.

Караульный потер затылок.

— Думал, из женского двора.

— Почему думал?

— Там чаще видел, государь царевич.

— Кто его туда поставил?

На этот вопрос ответа уже не нашлось. Да уж, не ожидал. Какой-то проходной двор.

Другой служилый считал парня человеком из приезжей челяди. Третий уверял, что видел его возле людей, приставленных Зюзиным к обозу. Сам Василий Григорьевич только поморщился.

— У меня такого нет.

— Найди, — сказал Иван.

— Найду.

Он позвал старшего из своих, велел поднять людей, отпереть все хозяйственные клети и пройти двор от ворот до задней изгороди. Кто спал, того будили, а кто начинал возмущаться, тому напоминали, чей приказ исполняют. Через четверть часа по двору уже ходили с фонарями, заглядывали под навесы, в сараи, к возам, проверяли сенники.

Я в розыск не лез.

Рыжая наконец выпустила немного навоза, потом потянулась к воде. Дал ей несколько глотков. Через некоторое время она перестала скрести подстилку.

— Отпускает? — спросил Иван.

— Похоже на то, государь царевич. Я бы все равно до утра не убирал от нее человека.

Он подозвал одного из своих.

— Пусть здесь двое останутся. Конюха одного мало.

Я взглянул на царевича. Он выглядел уставшим, под

— Государь царевич, одежду бы сухую сменить. После прежней хвори сырость тебе сейчас ни к чему.

Он покосился на меня, потом велел принести другой кафтан.

До рассвета привели первого похожего человека. Я вышел к двери, посмотрел и сразу сказал, что ошиблись. Тот был ниже, шире в плечах и старше. Его отпустили после пары вопросов.

Служку, который водил меня к Елене, найти не могли.

Зюзин прошел к воротам, он расспрашивал ночных караульных. После смерти Федьки через ограду выпускали редко, каждого запоминали. Ночью наружу ходили люди с дровами, сменные часовые и двое хозяйственных слуг. Молодого парня среди них никто не назвал.

— Значит, внутри, — сказал Зюзин. — Еще раз смотрите.

Один из его людей осторожно заметил, что сараи уже обошли.

— Тогда глазами смотрите, а не причинным местом. В сено лезьте, под возы, за бочки. Пока не найдете.

Зюзин отправил еще троих в дальний конец двора, потом разбудил какого-то старика, державшего ключи от кормовых клетей. Старик пытался объяснить, что там кроме овса и сена отродясь никто не прятался. Василий Григорьевич даже спорить с ним не стал.

— Открывай.

Через несколько минут все двери стояли распахнутыми.

К рассвету я уже решил, что служка каким-то образом успел выбраться.

Рыжая тем временем заметно успокоилась. Я разрешил конюху дать ей еще воды и велел корм придержать.

Тогда из дальнего конца двора донесся крик.

Потом второй.

Следом кто-то заорал:

— Держи его!

Иван резко обернулся.

Я тоже вышел из конюшни.

За хозяйственными постройками началась возня. Несколько человек втащили кого-то между сараями, один прижимал ладонь к предплечью. На снегу и грязи у ног блеснул нож.

— Живой! — крикнули Зюзину.

— Тащите сюда.

Парня привели к конюшне.

Я узнал его, тот самый. Кафтан на плече был разорван, на лице грязь, губа разбита. Руки веревкой скрутили за спиной. Он упирался так, что двоим приходилось тащить его почти волоком.

— Где сидел? — спросил Зюзин.

— В кормовой клети. За сеном яму себе продавил, туда и забился. Когда полезли — нож достал.

Раненый служилый показал руку. Иван Иванович подошел ближе.

— Он?

— Этот, государь царевич. Он приходил за мной.

Пойманный впервые посмотрел в мою сторону, а после отвернулся.

— На колени, — приказал Зюзин.

Парень уперся.

Один из служилых надавил ему на плечо, второй подбил ногу. Тот опустился в грязь, выпрямился и замер так, насколько позволяла связка за спиной.

Иван встал перед ним.

— Как зовут?

Парень молчал.

— Я тебя ночью видел. Это же ты пришел к моим людям и сказал, что Сухой тайком вошел к Елене Ивановне. Теперь отвечай: кто велел?

Он молчал. Зюзин хотел подойти, Иван остановил его рукой.

— Сухого к кобыле тоже ты водил?

Молчание.

— К жене моей кто велел его вести?

Парень опустил голову ниже. Иван подождал.

— Ко мне кто тебя послал?

Ответа опять не было.

Во дворе собрались люди. Кто-то стоял возле конюшни, кто-то выглядывал из-за дверей хозяйственных построек. Зюзин резко велел всем лишним отойти. Через минуту рядом остались только его люди, царевич, я и связанный служка.

Иван повторил:

— Кто тебя послал?

Парень медленно поднял голову.

Ночью он смотрел на меня снизу вверх, ежился под дождем, старался показаться мелким человеком, которому велели — он побежал. Сейчас перед ним стоял наследник, а он смотрел Ивану Ивановичу в глаза с вызовом.

Связанного служку увели. Двое людей Зюзина взяли его под руки, третий пошел следом с отобранным ножом. Парень упирался до самой калитки, хотя после драки едва переводил дух.

Василий Григорьевич проводил его взглядом и сказал старшему:

— В холодную клеть. Посади к стене, руки оставь связанными. Воды дай. Без меня его не трогай.

— А коли опять молчать станет?

— Не заговорит — на дыбе спросим. Железо к тому времени нагреете.

Я предпочел вернуться к рыжей. С людьми Зюзина у пленника теперь начиналась своя работа, а мне хватало той, ради которой меня вообще вытащили из монастыря.

Кобыла заметно успокоилась. Пот на шее подсох, живот беспокоил реже, еще немного навоза вышло. Конюх держался рядом и отлучаться больше не собирался.

Иван Иванович остался в конюшне. Зюзин уже собирался уходить вслед за своими, когда я все же окликнул его.

— Государь царевич, дозволишь сказать?

Иван повернулся.

— Говори.

Я посмотрел на Аксинью, на конюха, потом на пустой проход, где еще недавно стоял связанный служка.

— Того парня взять мало.

Зюзин прищурился.

— С чего решил?

— За мной пришел один человек, это я видел. А Елену Ивановну кто поднял моим именем? Аксинью кто услал? Конюху кто передал приказ? Про кобылу тоже заранее знали. Одному все это устроить трудно.

Иван посмотрел на Зюзина.

— И еще, — я вздохнул. — На дороге я нашел у себя в мешке запону Елены Ивановны. Золотую.

Аксинья уставилась на меня так, что я невольно понизил голос.

— Где она?

— Вернул.

— Куда вернул?

— В сундук Елены Ивановны.

Лицо у царевича стало жестче.

— И мне не сказал. Жене моей не сказал.

— Не сказал, государь царевич. У меня в руках было чужое золото, найденное в моем же мешке. Кто положил — я не видел. Когда — тоже. Пойди я тогда с этим к кому-нибудь, только хуже стало бы.

Иван продолжал смотреть на меня. Спорить тут было бессмысленно.

— Значит, тебя ночью находят у моей жены. А после у тебя еще и ее золото.

Я промолчал. Он резко выдохнул через нос.

Царевич развернулся к Зюзину. Они вместе ушли явно озадаченные.

Аксинья покачала головой и тоже ушла.

За следующие три дня меня ни разу не заперли, никуда не потащили на расспрос и даже перестали приставлять человека, когда я шел к конюшням. Сначала я решил, что Зюзин и Иван Иванович просто заняты пойманным служкой. Потом понял, что дело не только в этом.

Утром второго дня за мной пришел молодой конюх от царевича.

— Сухой, гнедой после дороги на переднюю ногу бережется. Государь царевич велел тебя позвать.

Раньше одной этой фразы не хватило бы. У ворот меня проверяли, спрашивали сопровождающего, иногда посылали уточнять приказ. Теперь караульный узнал обоих и отступил в сторону.

— К царевичевым коням?

— Туда.

— Иди.

Гнедой оказался крепким мерином лет семи. При шаге он осторожнее ставил левую переднюю. Я попросил провести его по твердому месту, потом поднял копыто. Подошва горячее соседней, на нажатие в одном месте конь сразу отдернул ногу.

Старший конюх наблюдал рядом. Мужик опытный, седой, с руками, которыми можно было гвозди гнуть. Я показал место и сказал:

— Сегодня работы ему не давай. Расчистить осторожно, лишнего не срезать. Утром еще погляжу.

Он сам осмотрел копыто, согласился и распорядился, кому оставить мерина.

Я уже собирался уходить, когда появился Иван Иванович. Прошел вдоль стойл, остановился возле гнедого.

— Что с ним?

Я объяснил. Царевич выслушал и спросил старшего:

— Слышал?

— Слышал, государь царевич.

— Тогда смотри, как Сухой сказал. Остальное веди сам.

И пошел дальше.

Никого с должности ради меня не сняли. Конюшней по-прежнему распоряжались все те же. Вот только мое мнение воспринимали по-другому.

На обратном пути я свернул мимо монастырской кухни и услышал щенячий визг. За поленницей мальчишка лет десяти пытался вытащить из грязи серо-рыжего щенка.

— Да стой ты, зараза!

Щенок стоять как раз хотел. На левую переднюю не наступал и всякий раз, когда мальчишка тянул его за шиворот, еще громче пищал.

— Отпусти.

Парень увидел меня и сразу разжал руки.

— Сухой, он кусается.

Щенку было месяца три или четыре. Шерсть густая, грудь светлая, морда острая. Одно ухо уже стояло торчком, второе пока валилось набок. Хвост загибался к спине. Ни породой, ни особой красотой он похвастаться не мог, зато глаза у него работали зорко, меня изучил, мальчишку изучил, потом попытался отползти под поленницу.

— Чей?

— При кухне живет. Сука наша принесла. Остальных разобрали, а этого оставили.

— Отец кто?

Мальчишка пожал плечами.

— Говорят, охотничий пес какой-то крутился весной. А может, врут.

Я присел. Щенок оскалился для порядка и тут же перестал, когда я дал понюхать пальцы. А после короткого ворчания даже лапу позволил взять.

Причина быстро нашлась. Между подушечками застряла длинная тонкая щепка, уже успевшая войти глубже. Я вытащил ее кончиком ножа, промыл лапу водой из ковша и отпустил щенка.

Тот осторожно поставил ногу, прошел два шага, потом еще несколько. Хромота осталась, однако опираться он уже мог.

— День-два не гоняй его, — сказал я мальчишке. — И лапу грязью не забивай. Вода есть — промой вечером.

Парень посмотрел на щенка с уважением.

— А чего он тогда так орал?

— Щепку себе в палец вгонишь — тоже заорешь.

Мальчишка задумался и согласился.

Я пошел дальше. Шагов через двадцать услышал позади легкое шлепанье. Щенок тащился следом, прихрамывая с невозмутимым видом.

— Домой.

Он остановился. Я сделал еще несколько шагов. Щенок двинулся за мной. Пришлось вернуться и отнести его мальчишке.

— Держи своего больного.

— Он теперь твой.

— С какой радости?

— За тобой пошел.

— Это ничего не значит.

Щенок услышал мой голос и опять полез ко мне. Я поставил его возле кухни и ушел как можно быстрее.

После обеда я вышел во внешний двор. Я хотел проверить рыжую Елены Ивановны и заодно посмотреть, чем ее теперь кормят.

Кобыла встретила меня у яслей. Аппетит вернулся настолько, что она сразу полезла губами к рукаву. Живот работал нормально, новых приступов не было. Конюх рассказал, что после той ночи сено взяли из другой клади да и за водой теперь следят.

Я осмотрел рыжую, попросил пару кругов провести по двору и остался доволен. После всей этой суеты приятно было увидеть выздоравливающую лошадь.

— Сухой.

Аксинья шла со свертком в руках.

— Елена Ивановна велела передать.

— Что там?

— Сам посмотри.

В свертке оказалась чистая рубаха из плотного полотна. Простая, добротная. Моя старая действительно дошла до такого состояния, что еще одна стирка могла стать для нее последней.

— Госпоже спасибо передай.

— Передам.

Надеюсь, она сообщила мужу заранее, а то подставит и себя и меня. Под рубахой лежали шерстяные рукавицы.

Я поднял глаза.

Аксинья сразу сказала:

— Эти от меня. И губы не растягивай.

— И не собирался, — при этом невольно улыбаясь.

— Вот и хорошо. Руки у тебя постоянно мокрые, потрескались все, а ты ходишь, пока пальцы совсем не отвалятся. Рукавицы для этого дала, а не потому, что ты себе сейчас придумаешь.

Я примерил одну. Хорошо села.

— При моем нынешнем положении две рукавицы выглядят серьезным предложением.

Аксинья вспыхнула.

— Дурень.

Деланно обидевшись, она развернулась и ушла. И что-то мне подсказывало, что на ее лице была улыбка, но я бы не увидел бы этого никогда, так как слишком сильно залюбовался на ее стройную фигурку.

Я остался со свертком под мышкой. У ворот караульный уже не следил за каждым моим шагом, в конюшне царевича меня звали по делу, жена наследника прислала рубаху, а Аксинья зачем-то потратилась на рукавицы.

Для человека, которого совсем недавно держали под охраной, перемены выходили заметные.

Когда я вернулся к монастырской кухне, серо-рыжий щенок сидел у крыльца. Увидев меня, он поднялся, осторожно наступил на больную лапу и потрусил навстречу.

Я присел, осмотрел место, откуда вчера вытащил щепку. Покраснение осталось, припухлости почти не было.

— Жить будешь.

Щенок лизнул меня в подбородок.

За спиной засмеялся тот самый мальчишка с кухни.

— Забирай его, Сухой. Все равно за тобой таскается. На кухне он только под ногами вертится.

Я посмотрел на Серого. Одно ухо торчало как положено, второе упрямо лежало набок. Подросший хвост загибался к спине, на груди светлое пятно. Скорее всего, обычная дворовая помесь, только в морде и шерсти угадывалась какая-то охотничья собака.

— Много ест?

— Пока мало. Потом больше станет.

— Утешил.

Так у меня появился Серый.

Для начала я устроил ему место возле стены в своей комнате. Старую рогожу свернул вдвое, сверху кинул кусок ненужной ткани. С кормом договорился просто: на кухне обещали отдавать немного каши, если сам буду забирать. Я сразу запретил мальчишкам таскать щенку отходы от каждой трапезы. Судя по их лицам, они собирались кормить его ровно так, как собак кормят во все времена: кто чем поделился, то и съел.

Дрессировать Серого было рано, да и времени на долгие занятия у меня не находилось. Вот свое имя он схватывал. Перед кормежкой я звал его к себе и только после этого ставил миску. Через день он уже поворачивал голову на «Серый» даже

На службе Серого пришлось оставить во дворе. После первых песнопений мысли опять полезли совсем не туда, куда полагалось.

Я вспомнил Тереха. Тот еще при первом разговоре сказал, что в монастыре считают и корм, и приплод, и падеж. Мне хотелось понять, что именно они записывают и насколько подробно.

После службы я дождался, пока Евфимий отпустит нескольких людей, пришедших к нему с хозяйственными делами, и подошел сам.

— Отец игумен, дозволишь спросить?

— Спрашивай.

— Терех говорил, у вас книги ведут по скоту и корму.

Евфимий посмотрел с любопытством.

— Ведут.

— Показать можешь?

— Коновалу зачем книги?

— Хочу понять, глядишь что путное придумаю.

Он еще немного меня изучал, потом велел идти следом.

Мы прошли в небольшую комнату при келарской части. За столом сидел пожилой монах, перед ним лежали несколько книг. Евфимий объяснил, чего я хочу, и попросил принести записи по конюшне.

Мне положили перед носом три толстые книги.

Сначала пришлось разбираться с почерком. Потом стало проще.

И вот тут я выпал в осадок. Записывали все, что имело цену. Сколько овса приняли, сколько выдали, сколько сена заготовили, сколько коней держат, сколько жеребят получили, какие животные пали, когда ремонтировали упряжь, что пошло кузнецу. Отдельные записи тянулись по месяцам.

Я перелистнул несколько страниц назад.

— А этот конь отчего пал?

Монах заглянул через плечо.

— По зиме захворал. Два дня лежал, потом сдох.

— Где стоял?

— В конюшне.

— В какой части?

Он пожал плечами.

Я нашел другую запись.

— А вот жеребенок. Тут написано — пал весной. От какой кобылы?

— Это надо искать в другой книге.

Евфимий подошел ближе и заинтересованно спросил:

— Ты чего ищешь-то?

Я повернул книгу к нему.

— У вас хороший счет. Только одно с другим не связано.

— Объясни.

— Вот пал конь. Тут записали цену и потерю. А мне надобно знать, чем его кормили до хвори и где он стоял. Если через неделю заболеет соседний конь, можно посмотреть, не ели ли они одно сено.

Евфимий помолчал.

— Разумно. Допустим.

Я нашел еще две записи о молодняке.

— Здесь два жеребенка пали с разницей меньше месяца. Если знать матерей, возраст и где их держали, можно увидеть, повторяется ли что-нибудь. Может, кормили одинаково плохо. Может, в одном месте сырость. Может, просто совпало.

Монах за столом недовольно проговорил:

— Так на каждого коня еще полкниги писать придется.

— Вот этого как раз не надо. Иначе через месяц все возненавидят и книги, и меня. Достаточно нескольких вещей при хвори: где стоял, что ел, когда началось, чем кончилось.

Евфимий спросил:

— А кто это все помнить будет?

— Тот, кто при конях. Терех, старшие конюхи, молодые. Писцу можно передавать уже готовое.

— Люди и так делом заняты.

— Тогда начать с малого.

Я указал на одну из конюшен, записанную в книге.

— Возьми одну. Если там случится хворь, записывать чуть подробнее. Через месяц посмотрим, пригодилось ли хоть раз.

Евфимий сел напротив.

— Допустим, у троих коней спины сбило. Что тебе с твоих записей?

— Если всех седлал один человек, посмотрим его работу. Если у всех одно седло ходило, смотрим седло. Если после одного перехода у половины двора спины целы, а у другой половины сбиты, ищем разницу.

Он провел пальцем по строкам книги.

— А при падеже?

— Можно считать, сколько в коня уже вложили. Корм, работа, лечение. Дорогой жеребец, которого растили три года, и старый мерин — обе потери, только разные.

Евфимий усмехнулся.

— И до серебра добрался.

— А как же без него.

Кажется, он всерьез заинтересовался.

Спросил, что именно я хочу отмечать, кто будет передавать сведения, сколько времени это займет. Я специально воздержался от красивых обещаний. Никакой новой науки я ему не давал. Хотел всего лишь, чтобы можно было открыть старую запись и понять проблему.

Евфимий велел позвать Тереха.

Старый коновал пришел недовольный, потому что его оторвали от дела. Выслушал меня, потом посмотрел на игумена.

— Писать сам не стану.

— Ты и не будешь, — ответил Евфимий. — Говорить будешь.

— Кому?

— Молодого одного возьмешь. Который грамоте обучен.

Терех покосился на меня.

— Сухой все это придумал?

— Я только попросил добавить пару строк.

Он покачал головой и вздохнул. Я усмехнулся.

Евфимий решил начать с молодняка и одной конюшни. Терех должен был сообщать о хворях, смене корма, падеже и жереблении. Писец заносил это рядом с обычными расходами. Через несколько недель Евфимий собирался сам посмотреть, есть ли от новых пометок толк.

Когда мы вышли, Терех еще ворчал.

— Коня проще вылечить, чем книгу накормить.

— Книга же овса не просит.

— Погоди. Писец попросит.

Мы разошлись у двора.

Серый сидел возле моей двери. Увидев меня, поднялся и побежал навстречу почти без хромоты.

— Серый, ко мне.

Я погладил его по голове и только потом открыл дверь.

Глава 24

Через четыре дня приехал Богдан Яковлевич.

Я в это время был возле монастырской конюшни. Микита держал молодого мерина, а кузнечный подмастерье снимал с копыта старую подкову. Двое парней смотрели, как он ставит клещи и как придерживает ногу. Серый вертелся рядом, пока я не отправил его к стене. Щенок уселся на солому, сперва следил за нами, потом нашел ветку и занялся ею.

У ворот засуетились монастырские слуги: во двор въехало с десяток всадников. Богдан Яковлевич ехал первым. Пока слуги бежали принимать коней, я выпрямился.

Раз он явился сам, из Слободы наверняка что-то серьезное. А с учетом того, что пленный заговорщик так и не заговорил, то он явно вовремя. Интересно и то, что Иван Иванович уже несколько дней держал меня при своих конях. Караульные привыкли пропускать по его слову, Евфимий разрешил работать с записями.

Бельский спешился и отдал повод человеку из свиты. Он повернулся ко мне.

Я подошел и поклонился.

— Богдан Яковлевич.

— Вижу, при деле.

Он оглядел молодых конюхов и кузнечного подмастерья, затем задержал взгляд на Сером возле стены. По лицу ничего понять не удалось.

О он велел отвести туда, где можно говорить

Небольшую комнату дали при гостевых покоях. Бельский вошел первым, дождался, пока за нами закроют дверь, и достал из-за пазухи грамоту с печатью.

— Мне? — спросил я удивленно рассматривая красивый свернутый лист.

— Про тебя.

У меня аж сердце забилось быстрее.

Богдан Яковлевич положил грамоту на стол.

— Иван Иванович просил государя оставить тебя при своих конях. Заодно написал, что от тебя здесь польза есть. Евфимий тоже передал через людей, что ты в хозяйство лезешь с умом, дело знаешь.

Я невольно улыбнулся.

— Хоть что-то обо мне хорошее…

Бельский посмотрел искоса.

— Сначала прочитай.

Я развернул грамоту. Приказной почерк я все еще разбирал с трудом: буквы тесные, слова знакомые, а смысл некоторых оборотов доходил только со второго раза. Богдан Яковлевич подождал немного, потом забрал лист.

— Слушай.

Он прочитал медленно и без выражения. Арсения Сухого государь велел держать крепко и самовольно никуда не отпускать. При конском деле употреблять, где будет надобность. Те способы, которые окажутся полезны для государевых коней, велено перенимать и другим показывать. Молодых людей при конюшнях учить уходу за хворыми конями. Они должны уметь замечать хромоту и исполнять то, чему Сухой их научит.

На слове «полезны» я даже отвлекся. Государь признал, что моя работа чего-то стоит.

После поруба и подозрений, после всей грязи вокруг отравления царевича одно это уже не мало. Иван Васильевич мог считать меня странным или опасным. Мог подозревать, что я слишком много знаю, только пользу все-таки признал. Лестно, однако.

Бельский продолжал:

— «А как конское дело при нем устроят и люди тому делу навыкнут, Арсения Сухого прислать к Государю в Слободу под крепким береженьем, одного дорогою не оставлять».

Я поднял голову.

— Не понял.

Он повторил последнюю часть. Я внимательно слушал каждое слово.

— То есть людей велено учить всему, что пригодится?

— Да.

— Потом меня вернуть?

— Да.

— Под охраной?

— Это государь особо написал.

Я взял грамоту и перечитал нужные строки сам. Именно так и было написано.

Последнее время я рассчитывал беречь себя, Сухой должен был стать таким человеком, которого жалко потерять. Пусть подозревают, пусть держат караульного, лишь бы каждый раз, прежде чем кто-то велел меня убрать, Государь задумывался: кто тогда будет делать мою работу?

Иван Васильевич предусмотрел и это. Если один человек могёт что-то нужное, надо выучить еще пятерых.

Я положил грамоту обратно на стол.

— Знает Государь, как хозяйство вести.

— Ты только сейчас заметил?

— Раньше его хозяйственное чутье моей головы не касалось.

Бельский сел напротив.

— Не выдумывай. В грамоте ни суда, ни казни нет.

— Я вижу.

— Тогда чего лицо такое?

Я посмотрел на него.

— Мне велели выучить людей, которые справятся без меня. Будто избавиться хотят.

Бельский не усмехнулся.

— Так государь и рассуждает. Не должна государева служба на одном человеке держаться.

Да уж, с этим трудно спорить.

— Иван Иванович что сказал?

— Хотел оставить тебя при себе. Государь дозволил пока пользоваться твоим умением здесь. Дальше велено вернуть.

— А зачем вернуть?

— В грамоте не написано.

Что-то мутное. Явно Грозный что-то задумал. Зачем вообще обо мне целый указ написал?

— Может, государь еще дело тебе найдет или спрашивать станет. Захочет — при себе оставит. Откуда мне знать, что у него на уме?

Иван Васильевич уже однажды хотел понять, что за человек перед ним. Потом я вмешался в историю с его сыном и спас царевича от лекарств. Следом попал в еще одну ловушку вокруг Елены. Каждый раз Сухой оказывался не там.

Мы вышли во двор.

Микита все еще занимался мерином. Кузнечный подмастерье уже прибивал новую подкову, а один из молодых конюхов держал ногу так, как ему показывали. Второй ждал рядом.

Серый поднялся мне навстречу. Я указал на прежнее место, и он после недолгого раздумья снова сел.

Бельский кивнул в его сторону.

— Пса взял?

— Пристал возле кухни. Лапу поранил, теперь живет у меня.

Не знаю почему, но он как-то странно хмыкнул, будто вспомнил что-то. Может, прозвище опричников — псы государевы.

Богдан Яковлевич подошел к мерину.

— Этих чему учишь?

Я ответил:

— Микита давно помогает. Молодых приучаю смотреть ноги после дороги, замечать сбитые спины. Еще слежу, чтобы вовремя докладывали, если конь бросает корм. Терех показывает свое. С кузнецами тоже разбираемся, когда дело в подкове, а когда само копыто болит.

— Они уже что-нибудь могут?

— Простое — да. Дальше посмотрим, у кого голова лучше соображает.

Бельский повернулся ко мне.

— Значит, ты уже исполняешь государев приказ, хоть грамоту только сегодня получил.

Я не сразу понял, к чему он ведет. Он кивнул на Микиту и двух молодых.

— Вот они, Сухой, твоя смерть.

Я решил, что Богдан Яковлевич издевается, только говорил он совершенно спокойно.

— Не понял.

— Как научишь их обходиться без тебя, поедешь обратно к государю.

— Ты меня нарочно пугаешь.

— Пугаю. Может, глупостей меньше сделаешь.

Он подошел ближе и заговорил тише:

— Только приказ настоящий. Велено перенять полезное и людей выучить. Будут они все уметь — скажут, что дело устроено. Тогда я сам посажу тебя под караул и повезу обратно, если к тому времени государь другого не прикажет.

— А если учить медленно?

По его взгляду ответ был понятен еще до слов.

— Тогда спросят, зачем тебя кормят и держат при конюшне.

Замечательно устроился.

Я повернулся к молодым.

Микита как раз попросил одного из парней ощупать мерину ногу. Тот осторожно проводил ладонью по сухожилиям, потом сравнивал с другой ногой. Стоял правильно, чтобы конь при рывке не наступил ему на ступню.

— Сухой! — позвал Микита. — Глянь, верно смотрит?

Я подошел.

Парень повторил все еще раз. Ошибся только в одном месте: слишком сильно сдавил пальцами. Я поправил ему руку и показал, как удобнее. Потом велел еще раз сравнить обе ноги.

Со второго раза он сделал правильно.

Наутро после приезда Бельского о государевой грамоте уже судачили по всем дворам. И это было странно. То Бельский комнату требует для приватного разговора, то трезвонит всем о грамоте. Или он хотел посмотреть на мою реакцию, чтобы никто не отвлекал? Странный он.

В трапезной старый конюх, который обычно занимал одно и то же место у теплой стены и отодвигался только ради игумена, вдруг потеснился сам.

— Садись, Сухой. Здесь теплее.

Я

— Ты чего это?

— Ешь. Чего добру пропадать.

— Так я пока тоже пропадать не собираюсь.

Старик отвел глаза и занялся своей миской.

К полудню я уже знал, что именно говорят обо мне люди. Иван Васильевич велел перенять все полезное у Сухого. Когда конское дело устроят, самого Сухого отправят обратно в Слободу под охраной. Последнюю часть так охотно пересказывали, что хотелось постучать болтунам по тыковке. Кто-то добавлял, что государь разгневан, кто-то уже слышал про какой-то суд. Один монастырский работник уверял другого, что Бельский привез приказ «доделать дело и везти на расправу». Откуда взялась расправа, никто объяснить не мог.

Микита с утра ходил непривычно тихий. Обычно он за час успевал спросить про хромоту, корм, подкову, прошлогоднего жеребца и еще что-нибудь, что попалось ему на глаза. Теперь только посматривал на меня.

Я терпел до тех пор, пока он в третий раз не взял из моих рук щетку раньше, чем я успел попросить.

— Микита, ты чего за мной хвостом ходишь?

Парень смутился.

— Так просто.

— Тогда просто отойди на два шага. Я и сам пока ложку до рта доношу.

Он постоял, потом все-таки выговорил:

— Богдан Яковлевич сказал, как научимся, тебя государю повезут.

— И?

— А что там будет?

Я поозирался и заговорщицки подозвал пальцем, тот наклонил голову, превратившись в слух. Я шепотом произнес:

— Если раньше меня узнаешь, обязательно расскажи.

Микита нахмурился, будто я отмахнулся от серьезного вопроса. Я и сам понимал, что вышло грубовато, только успокаивать его было нечем. О казни в грамоте не было ни слова, о милости тоже.

После разговора он ушел к мерину и принялся работать молча.

У ворот мне начали уступать дорогу. Один человек из монастырской челяди предложил сухие онучи, хотя вчера ругался, что я поставил ведро не туда.

За один день вокруг меня стало так много людей с выражением, которое я видел у хозяев тяжело больных собак моего века: еще надеются, а глазами уже прощаются.

Серый, к счастью, в государевых грамотах ничего не понимал. Он попытался стащить у меня ремень, за что получил по носу. После этого уселся рядом и начал чесать ухо задней лапой. Хоть кто-то вел себя нормально.

Ближе к полудню за мной пришел человек Ивана Ивановича.

— Государь царевич зовет.

Наверняка тоже про грамоту.

Иван ждал в небольшой горнице при своих покоях. Возле стола стоял подьячий, перед ним лежал чистый лист, рядом приготовили чернила. Сам царевич ходил от окна к двери и обратно.

Я поклонился.

— Государь царевич.

— Отец ответил на мою просьбу, которую я только отправил. Гонец еще не дошел, а ответ — тут. Богдан Яковлевич с гонцом разминулся совсем чуть.

Я промолчал. Иван остановился возле стола.

— Я еще раз напишу. Пусть оставит тебя при мне совсем.

Подьячий потянулся к перу.

Ох, плохо, не стоит так делать.

— Государь царевич, дозволь прежде слово сказать.

Иван повернулся ко мне.

— Говори уж.

Я посмотрел на подьячего. При нем продолжать не хотелось.

— Дозволь наедине?

Царевич неохотно его отпустил. Подьячий закрыл за собой дверь, и Иван снова прошелся по комнате.

— Говори. Только быстро.

— Письмо лучше не посылать.

Он резко остановился.

— Тебя отец велел вернуть под охраной, а ты мне советуешь молчать?

— Советую не спорить с государем из-за меня.

Иван нахмурился.

— Я с ним не собираюсь спорить. Я прошу оставить нужного мне человека.

— Ты уже просил, государь царевич. Государь ответил.

— И что с того? Он же не читал моего письма… Заранее все решил.

Приходилось подбирать слова. За разговоры с сыном про характер отца можно было поплатиться той самой шеей.

— Иван Васильевич решил раньше тебя. Если ты сразу напишешь еще раз, он может решить, что ты хочешь его переупрямить.

Иван тяжко вздохнул.

— Думаешь, отец нарочно велит прислать тебя раньше?

— Может. Хотя бы затем, чтобы при дворе никто не решил, что по настоянию сына государево слово можно изменить.

Царевич отвернулся к окну и напряг плечи.

— И что ты предлагаешь?

— Если начать прятать от людей то, что знаю, меня быстро раскусят. Если учить кое-как, выйдет еще хуже. Государь велел перенять полезное, значит, учить придется по совести. Зато вернуть меня велено после того, как дело будет устроено.

— Хочешь тянуть время?

— Хочу найти работу, которая сложнее и полезнее.

Иван усмехнулся.

— И долго ты так собираешься?

— Мне жить хочется, государь царевич. Буду искать, за что удержаться.

Он сел на край стола.

— И что же ты нашел?

Я не сразу ответил.

— Я полез в монастырские книги. Чую, там есть что придумать по коневальему делу. Надо разбираться.

Иван слушал, хотя все еще сердился.

— И каждый раз будешь находить себе новое дело?

— Если буду выдумывать пустое, ты сам меня остановишь. Я хочу, чтобы от работы был толк и государь видел, что рано заканчивать.

Царевич провел ладонью по бороде.

— Хитрый ты стал, Сухой.

Я промолчал.

— Неделю тебе даю.

— На что?

— Письмо отцу пока не пошлю. За неделю покажешь, ради чего тебя еще держать здесь.

Недели было мало, но хоть что-то. У меня еще не до конца сформировалась идея, но думаю, я ее дотумкаю.

— Благодарю, государь царевич.

— Рано благодаришь. Коли увижу, что только срок тянешь…

Он позвал подьячего обратно, но писать письмо так и не велел.

Во дворе Микита учил младшего держаться возле задней ноги, чтобы конь при ударе не достал его копытом. Парень делал все правильно.

Утром я попросил монастырские книги и устроился за столом в маленькой комнате при келарской.

Проще всего было придержать знания при себе. Миките показать одно, второму парню другое. Самые важные мелочи оставлять для себя. Тогда при каждой хромоте или колике снова побегут за Сухим. При тяжелом жереблении — тем более.

На это мог рассчитывать только дурак.

Бельский приезжал смотреть, чему я учу людей. Если через месяц выяснится, что молодые умеют ровно столько же, сколько в первый день, объясняться придется мне. Государю достаточно решить, что Сухой свою волю ставит выше приказа…

Поэтому утром я сам отправил Микиту осматривать двух коней после дальней поездки, а потом проверил за ним. У одного он вовремя заметил небольшую припухлость над путовым

— Еще раз пройди обоих после обеда, — сказал я. — Если у первого припухлость станет больше, зови меня. Если такая же останется, утром посмотрим.

Микита довольно заулыбался. Несколько дней назад он стоял бы рядом и ждал, пока все сделаю сам.

Я его к самостоятельности и приучал, хотя сам мог поплатиться головой.

Вернувшись к книгам, я долго листал записи по монастырским конюшням. Просматривал записи о жеребятах. Потом остановился на двух записях, сделанных с разницей в несколько дней. После одного перехода сразу несколько обозных коней освободили от работы. В одной книге записали расход на лечение, в другой — выдачу свежих лошадей на замену.

Я поискал дальше.

После другого перехода тоже пришлось лечить нескольких коней со сбитыми спинами. На дороге овса для них закупили заметно больше обычного. Может, просто совпало. А может, подводы перегружали или на стоянке меняли корм. Могли и седлать кое-как. По самим записям этого уже было не понять.

Здесь моих коновальских умений было мало. Я отложил книгу и потер лоб.

В будущем-прошлом такие вещи казались естественными. В большом хозяйстве никто в здравом уме не ездил лично к каждой корове смотреть, почему упал удой. Сначала выясняли, чем кормили и как поили. Проверяли ветобработки, смену группы, работу дояров. Иногда причина находилась в той области к которой сама корова не имела никакого отношения.

Правда, одна история особенно запомнилась. В хозяйстве, где я когда-то работал, был заведующий, который держал у себя ключи едва ли не от каждого сарая. Хотел казаться незаменимым. Без него нельзя было получить даже мешок кормовой добавки: приходилось искать человека, звонить ему, а потом еще ждать, пока приедет. Однажды он слег с температурой на три дня, и половина фермы занялась поиском ключей вместо работы.

Тогда мы ругались. Сейчас я его очень хорошо понимал.

Аксинья открыла дверь и вошла со сложенным полотном в руках.

— Все еще считаешь? — удивилась она.

— Пытаюсь.

— Елена Ивановна про рыжую спрашивает. Конюх говорит, овес уже можно давать как прежде.

— Сегодня пусть даст чуть меньше прежней меры. Если к вечеру все спокойно, завтра вернет обычную.

Аксинья кивнула и уже собралась уходить, но задержалась возле раскрытых книг.

— Чего ты там высматриваешь все же?

Я подвинул одну ближе к себе.

— Думаю, как мне людей выучить и после этого самому в Слободу не поехать.

Она присела на край лавки.

— Так плохо учи.

— Тогда поеду еще раньше.

— Это почему?

— Государь велел перенимать все полезное. Если молодые рядом со мной так ничему и не научатся, то грош цена такому коневалу.

— А если хорошо научишь?

— Тоже поеду, только уже за хорошую работу.

Аксинья пожала плечами.

— Значит, дело у тебя дурное.

— Вот… вот и читаю.

Она посмотрела на строки, хотя разобрать их с ее стороны было трудно.

— И что насчитал?

— Пока я сам каждое копыто смотрю, меня легко заменить тремя такими, как Микита. Они будут ходить по стойлам вместо меня.

Аксинья немного подумала.

— А чего самому по стойлам ходить, когда их много?

Я повернулся к ней.

— А как иначе?

— У госпожи пять сундуков с одеждой. Думаешь, я сама каждый раз крышку поднимаю, когда девке полотно понадобилось?

— Наверное, нет.

— Конечно нет. Иначе возле сундуков весь день просидишь. Одна выдает, другая приносит назад. Я вечером спрашиваю, сколько взяли и что осталось. Если полотно взяли, а рубах нет, тогда уже разбираюсь.

Она говорила про свое обычное хозяйство.

— А если та, что выдает, ошибется?

— Для того и счет держим. Сегодня ошиблась — завтра найдем. Хуже, когда никто толком не знает, что было и куда делось.

Я несколько секунд смотрел на нее.

— У тебя человек при сундуках может сам ничего не шить?

Аксинья нахмурилась.

— А зачем ему шить? Для шитья женщины есть.

— Зато он знает, кому сколько полотна выдали.

— Так ему за тем и велено смотреть.

Интересно, чего я сам не додумался. Дремучее средневековье? Куда уж там.

Микита мог сам заметить хромоту, другой парень — что конь бросил корм. Тереховы люди присмотрят за молодняком. Мне тогда и правда незачем бегать по каждой конюшне. Если все будут докладывать мне, я смогу сравнивать, где кони чаще травмируются и после какой дороги. Что им дают из корма и кто за ними ходит.

Я невольно улыбнулся.

— Аксинья, ты сейчас мне очень помогла.

— Чем? Я про сундуки сказала.

— Так мне о том же и надо было подумать.

Она подозрительно прищурила глазки, поднялась и разгладила ладонью край полотна. Уже у двери задержалась.

— Раз уж о Слободе заговорили… я рада буду, коли тебя туда отправят.

О как. Неожиданно.

— Спасибо.

— Только ты себе лишнего не бери в голову. Я Елене Ивановне служу. Если когда-нибудь придется выбирать между тобой и госпожой, я за нее пойду. И за ребенка тоже.

Я повернулся к Аксинье.

— А за кого еще тебе идти?

Она ожидала, кажется, обиды.

— Просто чтобы потом не говорил, что не знал.

Аксинья несколько мгновений смотрела на меня, затем буркнула:

— Про овес я передам.

— Передай.

Она вышла.

Я снова открыл записи по обозу. Теперь сверял даты переходов с расходами корма. Считал лошадей, которых освобождали от работы. Через некоторое время записал на отдельном листе первый переход: сколько было коней и сколько из них потом захромало.

Потом нашел следующий похожий случай.

Через два дня я снова пошел к Ивану Ивановичу. На этот раз взял только один лист с пометками.

Царевич принял меня после обеда. Он сидел у окна и разбирал бумаги. Сперва только указал на свободную лавку.

— Ну, Сухой, рассказывай. Что успел придумать?

— Хочу проверить одну вещь на нескольких конях.

Иван поднял глаза.

— Лечить?

— Лечить тоже. Только если конь захромал, мало мазать ногу. Надо знать, где он ходил и какую работу ему давали.

Я положил перед ним лист. Там были выписаны несколько случаев из монастырских книг: после двух переходов часть обозных коней освободили от работы, отдельно записали расходы на корм и лечение.

— Вот эти вернулись с одной дороги. Несколько потом хромали. Здесь у других сбиты спины. Может, дорога дурная или грузили лишнего.

Иван повел

— А чего ты от меня хочешь?

— Дай несколько коней. Таких, за которыми можно смотреть от работы до кормежки. Я сам распоряжаться людьми не стану. Пусть все остается как было. Мне надо только спрашивать, что с конем делали, и записывать, что потом вышло. Говорю, чтобы потом мне внимали, а не говорили, что лезу не в свое дело, дескать иди учи молодых, а к нам не лезь.

Царевич усмехнулся.

— Ладно. Своих людей я тебе не дам. Монастырских не трогай без дозволения игумена. Если кто станет мешать просто из упрямства, скажешь мне. Пока вижу от твоей затеи пользу.

— Спасибо, государь царевич.

— Только помни: если начнешь гонять людей ради писанины, я первым велю все бросить.

Он еще раз посмотрел лист и вернул мне.

— Теперь иди к Евфимию. Его конями без него не распорядишься.

С игуменом вышло труднее.

Евфимий в своей келье выслушал меня, не перебивая. Потом подозвал келейника и велел принести одну из хозяйственных книг. Раскрыл ее на столе.

— Вот это ведут мои люди, — сказал он. — Здесь овес, сено, падеж, покупка коней, сбруя. Писцы и так заняты. Если ради твоей затеи им придется весь день бегать по конюшням, толку не будет.

Я привел свои доводы, объяснил, что бегать им не надо. Ранее мы уже говорили с ним по этому поводу, поэтому он все-таки согласился. Видать, прошлый разговор посадил в его уме зерна здравые.

Евфимий закрыл книгу.

— Тогда можно попробовать. Только запомни сразу: монастырское добро остается монастырским. Людей у меня много, коней тоже. Сегодня тебе кажется полезным одно, завтра другое, переделывать хозяйство под Сухого я не стану.

— Мне и нужно, чтобы люди сами справлялись. Я у каждого за спиной стоять не смогу.

Он чуть прищурился.

— Языкастый ты, Сухой, уболтал.

После этого Евфимий велел позвать старшего конюха.

Пришел Ларион, эдакий мужик лет пятидесяти, которого я уже встречал несколько раз. Работал он давно, говорил мало.

Игумен объяснил дело:

— Сухой хочет за несколькими конями присмотреть. Лечить будет сам, остальное через тебя. Ты по-прежнему распоряжаешься людьми и кормом. Какую коням работу давать, тоже решаешь ты. Что попросит менять, сперва тебе скажет.

Ларион выслушал и спросил меня:

— Коней каких хочешь?

— Обычных рабочих. Лучше молодых или средних лет. Чтобы каждый день были в деле.

Он покосился на меня.

— Хороших?

— А каких еще?

Ларион почесал бороду.

— Хороших я тебе портить не дам.

— Я их портить и не собираюсь.

— Ты собираешься проверять, как кормить и как водить. Еще записывать что-то будешь. Пока разберешься, кто отвечать будет, если конь сядет?

Я уже хотел сказать, что именно этого стараюсь избежать, потом понял: вопрос у него нормальный. Я собираюсь ставить опыт, а отвечать Лариону. Ему потом выбывшего коня заменить будет нечем.

— Тогда дай тех, за кого не страшно.

— Дам.

Евфимий посмотрел на него.

— Только совсем падаль не подсовывай.

Ларион ответил спокойно:

— А чего ему на добрых учиться? На добрых и так все ладно.

На том и разошлись.

Утром он ждал меня возле дальней конюшни. Я пришел с Микитой и листом для записей. Перо с чернилами келарь дал, сказал, что шкуру с меня спустит, если что-то дурное приключится с писчими принадлежностями. Суровый мужчина, однако.

Серый добежал до ворот. Я отправил его обратно, и щенок после раздумья пошел к кухне.

— Где твои кони? — спросил я.

— Там.

Ларион повел нас в дальний ряд.

В первом стойле стоял старый гнедой мерин. Он заметно берег левую переднюю, особенно когда Ларион вывел его на твердую землю. Суставы были утолщены, копыта отросли неровно. Я попросил провести его прямо, потом развернуть.

— Давно такой?

— Третий год хуже. Раньше телегу тянул, теперь по двору понемногу.

Я ощупал ноги, особенно внимательно проверил суставы. Потом осмотрел копыта. Уже после первого осмотра было ясно, что молодым он не станет. В лучшем случае можно понять, какая работа ему еще по силам и что уменьшит боль.

— Следующий, — сказал Ларион.

Во втором стойле стояла высокая гнедая кобыла. Сквозь шерсть можно было пересчитать ребра, круп впал, хотя сама она встретила нас бодро и сразу потянулась к руке.

— Эта ест плохо?

— Ест как все. После зимы каждый год тощая выходит. Летом набирает, к холодам опять сдает. Зубы смотрели, глистов гоняли.

Я заглянул ей в рот, потом провел рукой вдоль спины и боков. Причин могло быть много: зубы, паразиты, корм, хроническая болезнь, возраст. За неделю разобраться со всем этим вряд ли удастся.

Третий конь стоял отдельно. Вороной, лет восьми или девяти, крепкий. Грудь хорошая, ноги чистые. Пока мы держались у двери, он смотрел спокойно. Микита протянул руку к висящему рядом ремню. Конь тут же прижал уши и повернул голову к парню, затем щелкнул зубами.

Микита отдернулся.

— Вот этот здоровый вроде.

— Здоровый, — сказал Ларион. — Только седлать его никто не любит.

Я подошел сбоку и дал коню обнюхать руку. Потом осторожно провел ладонью по спине. Чуть ниже холки слева нащупал старое уплотнение.

— Спину сбивали?

— Года два назад. Долго заживало. С тех пор при седле кусается. Один раз паренька за плечо взял так, что потом шили.

Ларион вышел в проход и обвел рукой три стойла.

— Вот тебе кони. Старый ноги бережет, кобыла корм переводит. А вороного при работе сторонятся. На хороших я твои опыты ставить не дам. Сделаешь с этими хоть что-то толковое — тогда и про остальных поговорим.

Я посмотрел на старого мерина, потом на худую кобылу. Вороной снова следил за Микитой и косился на ремень у стены.

Да уж, дела-а…

Глава 25

— С него и начнем, — сказал я и показал на гнедого.

Ларион пожал плечами, он уже рассказал все, что считал нужным: мерин старый, ноги болят третий год, все хуже выдерживает тяжелую работу. Повторять осмотр с умным лицом я смысла не видел.

Я попросил Лариона вспомнить последние дни. Тот рассказал, что позавчера гнедой возил овес от амбара, до того таскал воду. Еще раньше на нем вывозили навоз. Под тяжелую телегу его редко ставили, поскольку после такой работы мерин сильно сдавал. День-другой постоит, расходится, и кто-нибудь снова решает, что

В своем времени я такие «выздоровления» видел регулярно. Корова с больным копытом сутки стоит в загоне, потом начинает ходить, и ее тут же гонят через весь двор. Вечером она опять ложится, заведующий разводит руками и жалуется на плохое лечение. В такие минуты хотелось выписывать покой и заведующему.

— После овса плохо шел? — спросил я.

— Почти не вставал на ногу, — ответил Ларион и добавил: — После воды так редко бывает. Там воз легче. С навозом всяко выходит, смотря сколько навалят.

Я попросил привести кузнеца. Тот пришел со своим инструментом и снял подкову. Вычистил подошву, недовольно цокнул языком. Копыто давно пора было расчистить: из-за отросшего рога зацеп стал слишком длинным, и мерину было труднее ступать больной ногой.

— Передержали, — сказал кузнец.

Ларион напомнил, что ковали осенью. Они немного поспорили о сроках, я не стал вмешиваться. Оба занимались этим дольше, чем я прожил в нынешнем теле. Когда кузнец спросил, сколько снимать, я попросил править постепенно, чтобы слишком резко не менять опору за один раз. Он еще раз посмотрел копыто и ответил, что собирался делать так же.

Меня это устроило. Я сюда пришел коня лечить, доказывать местным мастерам пока нечего.

Ларион дождался, пока кузнец принялся подгонять подкову, и вернулся к тому, ради чего вообще дал мне гнедого.

— Натирать чем будешь? У нас мазь осталась, Терех прежде велел греть да втирать.

— Пока не стану трогать. Хочу работу ему поменять и посмотреть, как пойдет.

Ларион нахмурился. Для него это звучало подозрительно близко к совету кормить старого коня и требовать с него меньше. Такой способ лечения хозяйственники не жалуют.

Пришлось объяснить на его языке. После одного тяжелого воза гнедой два дня стоял без работы. Значит, следовало попробовать меньший груз и посмотреть, сколько он увезет за те же три дня, если будет работать ежедневно.

— Три дня потерплю, — сказал он.

По тону выходило, что терпеть придется главным образом меня. Что ж, взаимно.

После расчистки гнедого вывели во двор. Кузнец закончил с подковой и отпустил ногу. Я несколько раз провел мерина возле амбара, чтобы запомнить его походку перед работой. Дальше мучить старика осмотрами смысла не было.

На первый день я велел запрячь небольшую тележку и положить один мешок. Ларион тут же предложил второй: по его мнению, гнедой легко потянет и три. Я попросил оставить один до утра, сила коня меня как раз меньше интересовала.

Микита пошел рядом с мерином. Перед отправкой я показал ему, на что смотреть по возвращении: насколько короче становится шаг слева и как конь разворачивается на больной ноге. Парень выслушал, потом спросил, надо ли еще рукой проверять сустав.

— Сегодня хватит походки. Если полезешь щупать все подряд каждый раз, скоро сам уже не поймешь, что именно изменилось.

Через некоторое время они вернулись. Гнедой вспотел под упряжью совсем немного и вскоре отдышался. Левую ставил осторожно, но после короткой дороги заметно хуже идти не стал. На этом его работу закончили, хотя Ларион еще раз поглядел в сторону амбара, где лежали остальные мешки.

На следующее утро Микита встретил меня возле стойла.

— Сам вышел. Идет вроде как вчера.

Мы провели гнедого по тому же месту. Парень следил за левой передней, особенно на развороте. После второго круга сказал, что шаг примерно такой же.

Ларион подошел чуть позже. Тоже посмотрел и распорядился добавить второй мешок. На этот раз я согласился. Гнедой сделал одну ходку утром и еще одну ближе к вечеру. После второй начал снова с осторожностью ставить копыто, поэтому его оставили в покое.

Утром третьего дня мерин снова сам вышел. Микита радовался.

— Значит, два мешка ему годятся.

— Если через неделю начнет сдавать, придется уменьшать.

Парень посмотрел на меня с легким разочарованием. Ему хотелось простого ответа: вот столько можно, вот столько нельзя.

Зато Микита уже понимал, зачем мы осматриваем коня утром после нагрузки. Еще несколько таких случаев, и он станет проделывать это сам.

Я вспомнил государеву грамоту и усмехнулся. Отлично идем, Арс. Еще немного хорошего преподавания, и Богдан Яковлевич сможет торжественно поздравить тебя с появлением человека, который обходится без Сухого.

В следующий раз Ларион сам велел оставить тот же груз. Обычно стоило коню пойти получше, как сверху добавляли еще мешок: раз тянет два, потянет и три. Теперь старший конюх решил проверить мою методу.

Гнедой дважды сходил с маленькой тележкой от амбара. После второй поездки Ларион попросил Микиту провести его для осмотра. Мерин слегка прихрамывал, особенно на повороте, но шел гораздо увереннее, чем в то утро, когда почти отказывался опираться на ногу.

— Бережет, — сказал Ларион. — Только меньше.

— Утром еще посмотри.

— Посмотрю.

Когда я пришел на следующий день, Ларион уже вывел мерина. Гнедой прошел по двору, привычно щадя левую переднюю, зато за три дня работы заметно хуже ходить не стал. Старший конюх проводил его взглядом, потом посмотрел на маленькую тележку.

— Эту за ним оставлю. Пусть от амбара возит да воду по двору подвозит. В большую больше ставить не станем.

Я согласился, тут и добавлять было нечего.

Ларион окликнул двух конюхов и повторил распоряжение уже для них: гнедого в тяжелую двуколку не ставить и под дальний воз не брать. Для короткой работы велел пользоваться малой тележкой. После этого ушел заниматься остальными лошадьми, а старый мерин остался жевать сено у стены.

Лечить худую кобылу я не спешил. Ларион говорил, что корм берет охотно, зимой сдает, к весне какправило торчат одни ребра. Летом понемногу отъедается. Терех смотрел ее прежде, явной хвори не нашел. Поэтому на утренней кормежке я просто остался возле стойла и велел задавать все как обычно.

Овес она съела быстро. Подобрала губами последние зерна из углов, еще пошарила по дну яслей и только потом взялась за сено. Стало интересно. Кобыла набирала длинные стебли полной пастью и долго работала челюстями. Спустя несколько минут она выронила часть обслюнявленного сена. Снова потянулась к охапке и стала жевать. Вскоре под мордой у нее лежало несколько влажных свалявшихся комков.

— У нее всегда такое бывает, — сказал конюх. — Особливо коли сено жесткое.

— А мягкое?

— Мягкое лучше берет. Только какое привезут, такое и даем.

Я поднял один из комков. Вот тебе и «ест исправно». Меру ей действительно задавали полную, только сколько из этой меры

Терех пришел позже. Я показал ему остатки.

— Зубами мучается.

Он уже осматривал кобылу раньше и помнил, что задние зубы у нее сильно стерты. В рот глубоко мы лезть не стали: она крутила головой и давала трогать себя ровно до той поры, пока ей самой это нравилось. По передним зубам тоже можно было судить о возрасте. Да и мокрых жвачек под яслями для начала хватало.

— Когда сено мягкое было, лучше ела? — спросил я.

— Лучше, — ответил Терех. — Я и говорил давать ей помягче. Да токмо ради одной кобылы никто стог не держит.

Вот и вся тайна. Никто вокруг не был слепым идиотом, ожидавшим человека из будущего. Терех знал про зубы, а конюх каждое утро выгребал пережеванное сено. Ларион тоже прекрасно знал, до чего она отощала. Но пока кобыла стояла на ногах, всерьез ею никто не занимался.

Мы с Ларионом договорились два дня выбирать ей из нынешнего запаса более мягкие охапки. Отдельного стога ради нее никто не трогал: в одной и той же укладке попадались стебли и потоньше, и погрубее. Конюх стал давать меньше за один раз, зато чаще, а остатки до моего прихода оставлял возле яслей.

— Работы ему прибавил, — сказал Ларион.

Конюх как раз перебирал охапку.

— Зато утром меньше выгребать будет.

— Еще посмотрим.

Это как раз устраивало и меня.

На следующий день мокрых комков оказалось почти вдвое меньше. Кобыла охотнее доедала мягкую часть и меньше шарила мордой по яслям в поисках того, что еще могла нормально прожевать. Ребра, разумеется, торчали по-прежнему. За сутки старую кобылу не откормишь, сколько вокруг нее ни ходи с умным видом.

Ближе к обеду в конюшню пришла Аксинья. С ней была одна из женщин Елены Ивановны; та сразу отправилась искать конюха, а Аксинья задержалась возле меня.

— Госпожа про рыжую спрашивает. Живот больше не прихватывало.

Ой, кажется мне нагло врут, вон как разглядывает. Неужели ради меня заглянула? Я ответил как полагалось по уходу за жеребой. Она повторила мои слова, чтобы запомнить, и посмотрела на худую кобылу.

— Эту тоже взялся вытягивать?

— Пока пытаюсь понять, в куда у нее корм девается.

Аксинья заглянула в ясли.

— В живот, куда еще.

Я показал ей влажный комок у борта.

— Часть она вот сюда выплевывает, прожевать не может.

Она взяла сено двумя пальцами, рассмотрела.

— Зубы?

О, а она соображает.

— Похоже. Терех давно говорил, что стерлись. Теперь корм подбираем такой, с каким справится.

Аксинья еще что-то хотела спросить, но в соседнем ряду конь издал короткий хрипловатый звук, похожий на всхлип. Через несколько мгновений он всхлипнул снова.

Она обернулась первой.

— Это кто там?

Мы подошли к гостевому стойлу. Серый мерин, которого я до того видел только мельком, стоял боком к проходу. Лошадь хорошая, крепкая. Шерсть чистая, сена полно. Мерин уперся верхними резцами в край деревянной перегородки и вытянул шею. Напряг мышцы под горлом, оттянулся назад и снова всхлипнул.

Это была прикуска. В моем прошлом еще часто говорили «криббинг».

Аксинья остановилась у прохода.

— Подавился?

— Нет. Погляди еще.

Мерин отпустил дерево и немного пожевал пустым ртом. Затем снова вцепился резцами в тот же край, напряг шею и коротко хрипнул.

— Воздух глотает, — сказал я.

Аксинья сперва посмотрела на меня, потом на полные ясли.

— Так корм перед носом.

— Вижу.

— И все равно воздух?

Она спросила с таким искренним недоумением, что я рассмеялся.

— Привык уже. Сыт он вполне.

Мы подошли ближе. На верхних резцах кромка была заметно стерта. Край перегородки мерин тоже порядком изгрыз: оставил борозды, а местами зубами отполировал дерево до гладкости.

Аксинья провела ногтем по одной выемке.

— Давно так?

— Судя по зубам, давно.

— А отчего?

— Бывает, конь подолгу в стойле стоит, от скуки и начинает. Еще у тех бывает, кому овса много дают. А потом отучить трудно.

Я позвал конюха, который присматривал за гостевым рядом. Он только махнул рукой.

— Этот серый с утра до ночи доску портит. Хозяин на другом ездит, а этого оставляет. Вчера вовсе не выводили.

— Овса сколько получает?

Конюх назвал меру. Для лошади, которая почти весь день стояла в стойле, давали щедро.

Я попросил передать хозяину, чтобы мерина чаще выводили. Овса ему стоило убавить: пусть дольше жует сено, получать зерно просто за красивые глаза незачем. Сам распоряжаться чужим конем я права не имел.

Конюха волновало другое.

— Край железом обить можно? А то он мне перегородку до весны съест.

— Обей, если хозяин заплатит. Только привычку этим не уберешь, найдет другой край.

Аксинья все еще смотрела на серого. Тот снова взялся за дерево и шумно втянул воздух.

— Чудной, — сказала она. — Стоит сытый и воздух жрет.

— Вот уж кому голод точно не грозит.

Она улыбнулась, но продолжать шутку не стала. Через несколько секунд снова вернулась к тому, зачем пришла.

— Про рыжую я поняла.

Перед уходом Аксинья еще раз оглянулась на серого мерина.

— Елена Ивановна такого сроду не видывала.

— Расскажешь — не сразу поверит.

— Сам покажешь, если спросит.

— Еще чего. Мне и кобыл хватает.

Она хохотнула и ушла, заставляя мои глаза пялится на ее походку.

Я нехотя вернулся к худой кобыле. Конюх как раз принес очередную небольшую охапку, причем стебли помягче выбрал уже сам. Под яслями лежало совсем немного мокрого сена.

Он показал туда носком сапога.

— Нынче и выгребать почти нечего.

Вот и отлично.

С вороным я решил сперва посмотреть обычное седлание от начала до конца. Про старую рану под седлом я уже знал, про покусанного паренька тоже. Теперь хотелось разобраться, когда и почему спокойный конь бросается на людей.

Ларион позвал Степана, одного из тех, кто обычно за ним ходил. С щеткой мужик вошел в стойло охотно, только правое плечо держал подальше от лошадиной морды.

Вороной обнюхал его рукав и остался стоять. Степан почистил ему шею и бока, затем прошелся щеткой по спине. Возле старой травмы конь дернул кожей, но стерпел. Потом Степан принес потник, положил на спину. Вороной оглянулся и на несколько секунд прижал уши. Вскоре опять потянулся к сену.

— Теперь седло, — сказал я.

Степан остановился.

— Его сам нести не стану. Я ему уже кафтан давал рвать, хватит.

— Кто тогда седлать будет?

— Мне плечо дороже. Пусть Митька несет, он проворнее.

У мужика были все основания бояться. Я взял повод сам, а Степану все-таки пришлось сходить за седлом.

Он появился в проходе, и вороной сразу поднял голову. До стойла оставалось несколько шагов, а конь смотрел на седло и на руки человека.

— Тут постой, — сказал я.

Степан остановился с явным облегчением.

Через полминуты он унес седло и вернулся с одной щеткой. Вороной снова позволил подойти к плечу. Степан провел рукой по шее, постоял рядом. Тогда я попросил еще раз принести седло.

Конь встретил его точно так же.

— Видишь? — сказал Степан Лариону. — Еще подойти не успел, а он уже зубы готовит.

— Два года одним седлаем, — ответил тот. — Знает.

Я попросил положить седло на лавку и послал за седельником. Пока его ждали, еще раз прошел пальцами по спине вороного. Ниже холки под кожей было старое уплотнение. На легкое прикосновение конь почти не реагировал, при более сильном давлении сразу напряг спину и повел голову ко мне.

Седельник пришел быстро. Перевернул седло и продавил набивку пальцами. Левую сторону он прощупал еще раз.

— Здесь сбилось.

Он дал потрогать мне. Под кожей набивка была плотной, с неровным валиком. Когда седло положили на спину и слегка прижали сверху, этим валиком давили как раз возле старой травмы.

Ларион провел ладонью под краем.

— Исправишь?

— Разбирать надо. Сделаю.

— А нынче на чем его седлать?

Седельник велел принести еще два седла с похожих по сложению коней. Первое пригнали хуже прежнего. Второе удалось положить ровнее, и возле старого болезненного места я свободнее просунул под него ладонь.

Ларион оглядел вороного.

— Выходит, седлом его доводили?

— Похоже. Спину когда-то набили, потом опять стали давить рядом. После нескольких таких поездок он мог запомнить, что дальше будет больно.

Степан потер целый рукав кафтана там, куда прежде целился конь.

— Заранее теперь кусает.

Вот именно. Лошадь довольно быстро запоминает порядок неприятных событий. Если после одного и того же движения человека всякий раз становится больно, ждать самой боли ей никакой выгоды. Один пациент у меня когда-то начинал драться уже при виде ветеринарного чемодана. До укола оставалось еще минут десять, зато жеребец уже «накрутил» себя. Вороной точно так же реагировал на седло.

— Старое убираем, — сказал я. — Сегодня попробуем другое.

Степан сразу спросил:

— А если опять кинется?

— Не боись, начнет сильно сердиться — постоим. Успокоится — продолжим. По морде за укусы тоже пока не бей.

Последнее Степану не понравилось.

— А он поймет, что кусаться можно.

— Ты его бьешь, а он все равно кусается. Давай попробуем иначе.

Вмешался Ларион:

— Делай, как Сухой говорит. Только руку зря не суй.

Степан взял потник. Вороной позволил положить его с первого раза. Когда человек подошел с новым седлом, конь снова напряг шею, прижал уши. Степан остановился возле плеча. Никто его не торопил. Через некоторое время вороной перестал тянуть голову к рукаву.

Степан осторожно положил седло на спину и тут же снял.

— И все? — спросил он.

— Пока все.

Он явно ожидал чего-нибудь более впечатляющего. Я тоже с удовольствием отучил бы коня от двухлетней привычки за четверть часа. Заодно можно было бы потрогать царевича по голове и вылечить ему болячки. Раз уж чудеса пошли, чего мелочиться.

Через час снова подошли. На этот раз вороной оглянулся и прижал уши. Степан успел положить седло прежде, чем конь к нему потянулся. Сразу снимать не стали. Постояли немного, потом закончили.

Наутро повторили. Потник вороной принял. Новое седло Степан положил с первого раза. Когда подвел подпругу к животу, конь напрягся и повернул голову. Мужик испуганно отдернул руку.

— Сейчас схватит.

— Погоди.

Мы дали вороному постоять. Тот переступил задней ногой и еще раз оглянулся. Потом потянулся к сену.

— Теперь подтяни слегка.

Степан сделал требуемое. Вороной прижал уши, благо к рукаву не потянулся. Через несколько мгновений Степан сам погладил его по шее.

— Ишь ты…

Больше в тот день мы ничего не добавляли.

На третье утро Степан пришел раньше меня. Когда я вошел в конюшню, он приготовил новое седло возле стойла, а старое отложил для седельника.

— Сам будешь? — спросил я.

— Затем и пришел.

Теперь он иначе держался возле вороного. По-прежнему осторожничал, зато плечо не прятал при каждом повороте лошадиной головы.

Степан положил потник, затем седло. Подпругу подтянул в два приема. Вороной повернул голову и коснулся губами рукава, после чего опять посмотрел вперед.

Степан еще несколько секунд ждал укуса, но конь больше к нему не тянулся.

— Проведи по двору, — сказал я.

Ларион пошел следом за ними. Первый круг вороной прошел напряженно, на втором уже вытянул шею и зашагал свободнее. После возвращения Степан снял седло и осторожно провел ладонью возле старого уплотнения. Конь только дернул кожей.

— Теперь верхом можно, — решил Ларион.

— Дай ему еще день-другой. Пусть спокойно принимает седло и подпругу, потом сядем.

Ларион собирался возразить, но Степан опередил его:

— Пускай. Два года от зубов береглись, еще день потерпим.

Он повесил потник сушиться, потом вернулся к вороному и почесал его возле гривы. Конь вытянул шею, чтобы подставить место поудобнее.

Ларион посмотрел на седельника, который проходил мимо со старым седлом под мышкой.

— Пока не переделаешь, к этому коню его больше не неси.

Седельник унес седло в мастерскую, а Степан остался в стойле и еще раз провел рукой по целому рукаву кафтана.

На следующий день, после утренней кормежки Ларион пришел к вороному. Степан затягивал подпругу. Старший конюх постоял рядом, потом перевел взгляд на меня.

— С этими троими толк вышел, — сказал он. — Дальше пока погоди. Досмотрим еще несколько дней, чтоб хуже обратно не пошло.

Большего признания от него я и не ждал. Он отвечал за весь конский двор, мое самолюбие его мало заботило. С тремя лошадьми хлопот стало меньше, а он и рад.

Мы вышли в проход. У дальней двери конюх как раз тащил охапку сена. Я остановил его и растер между пальцами несколько стеблей.

— Это откуда?

Ларион уже шагнул дальше, потом вернулся.

— С какого воза?

Конюх назвал место, куда утром свалили новое сено.

— А косили где? — спросил я.

Ларион устало посмотрел

— Сухой, тебе теперь луга понадобились?

— Кобыла это жесткое опять наполовину под ноги выплюнет. Вчера ей выбирали мягче, и съела почти все. Хочу понять, можно ли ей такое постоянно давать.

— Я конскому двору сено заказываю. Дальше келарские люди дают, что есть в запасе. Хорошее отдельно для каждой старой клячи никто держать не станет, говорил же.

— Отдельно и не надо. Мне бы знать, с какого места привозят мягкое.

Он выдернул у меня стебель и сам пожевал кончик, как делали многие опытные конюхи.

— С нижних покосов иной раз мягче бывает. Только там год на год не приходится. Где раньше скосили, где позже. А иной год еще и дождем прибьет. Я принимаю уже то, что ко двору привезли.

— Кто принимает раньше тебя?

— При амбаре свои люди. С покосов приказчики гонят, старосты людей дают. Келарь запасами ведает. Что именно тебе нужно?

Ларион годами разбирался с этими людьми, когда привозили плохой корм или задерживали подвоз.

Я спросил про овес. Он показал рукой на амбар через двор.

— Оттуда выдаем. Монастырский везут со своих земель, часть покупают. Для государевых коней выбирают лучшее. Я получаю меру на двор и уже здесь слежу, кому сколько.

— А если овес сырой?

— Возвращаю. Было такое.

— А если испортился уже в амбаре?

— Тогда ругаюсь там. Только это уже их забота, пока мешок ко мне не пришел.

Я проводил взглядом конюха с сеном. На конском дворе Ларион сам распоряжался и за все отвечал. Чем будут кормить лошадей, решали еще до него, а с больной или голодной скотиной потом возиться ему.

— С подводными лошадьми так же? — спросил я.

— Еще хуже. Они приходят из сел со своими мужиками. Коли конь хромой, скажу старосте. Коли совсем плох, могу не поставить его под монастырскую работу. А почему такого прислали и чем его дома кормили, там разбираются сами.

Он помолчал и добавил:

— Тебе, Сухой, к Евфимию надо. Я своими конями ведаю, над чужими дворами власти у меня нет.

Я усмехнулся. Ларион просто отправил меня с вопросами к тому, кто мог их решить.

До игумена я добрался после обеда. При келье ждали еще двое: монах с книгой под мышкой и хозяйственный человек в теплом кафтане. Я сел у стены. У Евфимия разбирали обычные монастырские дела. В одном селе задержали подводы, где-то просили людей на починку крыши. Потом спорили из-за зерновой меры. Люди путались в объяснениях, ссылались на дорогу и дождь. Кто-то оправдывался чьими-то распоряжениями. Евфимий выслушивал их и задавал вопросы, прежде чем решить, что делать дальше.

Когда остальные вышли, он посмотрел на меня.

— Что, Ларион прислал?

— Сказал, дальше уже твоя власть.

Он хмыкнул.

— Чего ему не хватило?

Я объяснил про кобылу и сено. Потом добавил про старого мерина: больную ногу ему перегружали тяжелой телегой. С вороным — похожая история: рана давно зажила, а его все седлали так, что давили возле больного места.

Евфимий слушал и механически кивал.

— И теперь хочешь смотреть, что до конюшни доходит?

— Да. Пока хотя бы корм.

— Какой именно?

— Овес и сено. Сено кобыле уже помогло. С овсом хочу понять порядок: откуда берут и кто принимает. Потом посмотреть, где держат и как выдают Лариону.

Игумен подвинул к себе книгу, которую оставил прежний монах, и открыл на закладке.

— Ларион знает, сколько получил. Келарь — сколько лежит в запасе. А сколько собрали и отправили, надо в селах спрашивать. Там со старостами разбираться придется, потом с приказчиками да возчиками. Покупное зерно отдельно считают. Если полезешь во все сразу, людей от дела оторвешь больше, чем пользы получишь. Там и так писари не жалуют тебя, все больше и больше записывают — опять же из-за тебя, ведь ты просил об этом. А только пока нет.

Я уже приготовился услышать, что коновал полез туда, куда его никто не звал. Вместо этого Евфимий постучал пальцем по краю книги и позвал служку.

— Найди келаря. Скажи, завтра после утрени пусть пришлет человека с книгой, где овес на конский двор записан. И того, кто последнюю выдачу принимал, тоже позови.

Служка ушел.

— Начнешь с одного мешка, — сказал Евфимий. — Если после него еще захочется второго, тогда поговорим.

— Справедливо.

Я поднялся.

— Сухой.

Я обернулся.

— До утра в амбар сам не лезь. Там и без тебя хватает…

Я вздохнул. На этом мы и разошлись.

Глава 26

После утрени я честно отправился искать вчерашний мешок овса и почти сразу выяснил, что сам мешок искать бессмысленно.

У амбара меня ждали писец и двое хозяйственных людей. Один заведовал приемом зерна, второй пришел от келаря. Я попросил показать овес, который сегодня получит Ларион, и объяснить, откуда его привезли.

Амбарный мужик выслушал, потом спросил:

— Тебе зерно или мешок?

— Овес.

— Тогда чего про мешок спрашиваешь? Его вытряхнули — и обратно унесли. Сегодня в нем овес, завтра мука.

Я почесал висок.

Все верно. Человек XXI века явился в шестнадцатый и первым делом решил проследить, куда делась тара. Хорошо хоть номер партии искать на холстине не полез.

— Покажи тогда, откуда сегодня Лариону насыплют.

Благо, это местным понятно. В закромах лежал овес из последнего большого привоза и остаток прежнего. Писец быстро нашел, откуда привезли зерно. Тут же сверили, сколько подвод отправили из села и сколько приняли при монастыре. Человек от келаря знал имя приказчика, через которого собирали монастырскую долю, и старосту того села.

Пока они разбирались, я больше слушал. К амбару подходили люди с распоряжениями, спорили о мере. Одного возчика отправили разбираться с подводой, которая задержалась в дороге. Ларион пришел за своей выдачей, сунул ладонь в овес и растер несколько зерен. Сначала велел кормить вчерашним остатком.

Великой тайны тут не было.

Евфимий управлял хозяйством примерно так же, как Аксинья своими сундуками, только сундуков у него были сотни и многие стояли за десятки верст отсюда. За село отвечал один человек, за прием зерна — другой. При амбаре тоже был свой смотритель. Игумену самому бегать с мерой по дворам смысла не было.

Когда он подошел, я как раз пытался понять, зачем вообще сюда полез.

— Ну? — спросил Евфимий. — Нашел свой мешок?

—

Игумен посмотрел на меня, потом на амбарного.

— Чего он говорит?

— Да ничего, отче. Овес ему нужен.

— Вот овсом и займись, Сухой.

Наверное, это справедливый совет.

Я объяснил, что хочу отмечать у Лариона только заметные перемены: другой овес или смену сена. Отдельно — если корм окажется сырее нормы. Если после этого несколько животных вместе будут хуже есть или работать, будет за что зацепиться.

Евфимий сразу спросил:

— Еще писца тебе дать?

Я покосился не недовольное лицо.

— Хватит коротких отметок в том, что уже ведут.

Это ему понравилось, мы договорились попробовать на малом, и я наконец выбрался из амбарной пыли на улицу.

До обеда оставалось время. Я пошел к внешнему конскому двору посмотреть рыжую кобылу Елены Ивановны.

У ограды стояла Аксинья с одной из женщин Елены. Та уже расспрашивала конюха, как кобыла ела ночью. Аксинья держалась немного в стороне, но ко мне сразу подошла.

— Елена Ивановна просит посмотреть ее кобылу.

Вот так, Арс. Ни тебе «здрасьте», ни «как дела»…

Конюх вывел кобылу. Она охотно пошла за ним и сама потянулась к сену, дышала нормально. Я расспросил про воду и навоз, провел ладонью по животу. Я сообщил, что оклемалась кобыла, все хорошо.

Женщина поспешила обратно с ответом. Аксинья осталась.

Я посмотрел вслед ее спутнице, потом на саму Аксинью. Так и хотелось спросить, чего она тогда сама пришла. Только сейчас с этим вопросом я бы полез совсем некстати, поэтому занялся поводом.

Рядом, за невысокой оградой, молодой жеребец опустил морду к земле, где минутой раньше прошла рыжая. Долго обнюхивал примятую солому. Затем вытянул шею и задрал верхнюю губу почти к ноздрям, обнажив передние зубы. Смотрел он при этом серьезнейшим образом.

Аксинья отшатнулась.

— Он чего?

Я посмотрел на жеребца и засмеялся.

— Запах разбирает.

— Зубами?

— Так удобнее.

Жеребец держал верхнюю губу задранной и сосредоточенно втягивал воздух. Вид у него получился такой забавный. Морда была похожа на физиономию человека, которому сообщили большую тайну, а он пока не знает верить или нет.

Аксинья сперва смотрела настороженно. Потом поняла, что жеребец и не думает кидаться, и тоже рассмеялась.

— Посмотри на него. Точно довольный.

— Кобыла прошла. Он выясняет, что за кобыла и стоит ли дальше интересоваться. Видать недавно тут.

— По запаху?

— По нему.

Она снова посмотрела на морду жеребца.

— И много выяснит?

— Больше, чем мы с тобой.

— Тогда спроси у него, чего Елена Ивановна вторую ночь плохо спит. Может, тоже по запаху узнает.

— Тут он слабоват будет.

— А говорил — больше нашего.

— Я коневал. Мне положено свою скотину хвалить.

Она прыснула.

Мы вместе рассмеялись. Грубоватая шутка, но зашла девушке. Я даже оглянулся на конюхов: непривычно было смеяться так громко. Последние недели все больше шептался, да спорил. С Бельским тоже веселья было мало, а в остальное время я ждал, кому еще придет в голову устроить мне неприятности.

Жеребец опустил губу и снова принялся нюхать след кобылы. Аксинья подождала немного.

— Все? — спросила она.

— Похоже.

Он еще раз поднял голову и задрал губу.

Конюх оглянулся на нас, потом на жеребца и усмехнулся, хотя наверняка видел такое сотни раз.

Я ненадолго задержал взгляд на Аксинье. При смехе она чуть щурилась и придерживала рукой платок возле шеи.

До сих пор я чаще видел ее озабоченной. То хлопотала возле Елены Ивановны, то собирала вещи в дорогу. Даже рукавицы она сунула мне с таким видом, словно выполняла очередную обязанность.

А сейчас мы оба просто стояли у ограды.

Я вдруг подумал, а в случае чего, есть ли у меня уголок в этом мире. Помнится в слободе был, откуда-то же достали мой наряд, когда собирали в путь. Я смутно припоминал, что да, был такой, небольшая избушка. Я понял как работает моя память — пока не вспоминаешь как попал в этот мир — все отлично, голова не трещит, но стоит об этом подумать — пиши пропало. Из «воспоминаний» Сухого, я знаю что он-я относился дворцовым ремесленникам, которые селились в особых царских слободах, так называемых «белых» землях. Они освободились от общего служебного тягла-налогов, взамен на обязательную службу царю. Сухому полагался земельный участок под «дворовым местом», где за свой счет он поставил избу. Эта изба и постройки двора была его личным имуществом, которое могло передаваться по наследству. Надо что ли навестить это место что ли.

Жеребец постоял еще немного и сунул морду в сено.

— Ну вот, — сказала Аксинья. — Отулыбался.

— Видимо, все выяснил.

— Повезло ему.

За ней пришла та же женщина.

— Аксинья, госпожа зовет.

— Иду.

Она сделала несколько шагов, потом обернулась на жеребца. Тот уже жевал и никакого представления больше устраивать не собирался.

— Коли еще улыбаться начнет, скажешь.

— Обязательно пошлю человека за тобой через весь двор.

— Сам придешь.

Она сказала это и ушла. И как это понимать? Приглашение на свидание?

Я еще несколько секунд стоял возле ограды, потом вспомнил, что утром собирался разбираться с овсом.

Возле амбара Ларион сразу спросил:

— Ну что там с выдачей?

Я переспросил:

— С какой?

Он посмотрел на меня прищурившись.

Пришлось возвращаться мыслями к зерну.

Выяснилось, что в сельской записи значилось одно количество, в монастырской — чуть меньше. Писец уже собрался посылать за человеком, который принимал зерно, когда старый возчик вспомнил, что на дороге у одной подводы сломалась ось. Зерно с нее привезли только на следующий день. Писец отыскал запись под другой датой, и мы сверили счет.

Все было на месте.

Возчик, который явно боялся отвечать за пропавший овес, сразу ожил и принялся объяснять, как именно треснула ось. Я выслушал начало — дальше уже было понятно. Пропавший корм могли украсть или сожрать мыши. Но тут его просто везли по русской дороге. Ничего не изменится в будущем. Дороги…

Я собирался уходить, когда возле книги остановился Иван Иванович.

— Богдан Яковлевич сказал, ты теперь у монахов зерно считаешь.

— С конями управился. Решил еще амбарным людям надоесть.

Он усмехнулся и посмотрел на раскрытую книгу.

— Нашел что?

— Одну сломанную ось. Весь овес на месте.

Я снова объяснил, зачем вообще полез в записи.

Иван пробежал глазами строчки.

— Здесь написано, сколько выдали.

— Ларион еще знает, сколько

— А ты — что после этого стало с конем.

— Примерно так.

Он еще немного посмотрел в книгу.

— Выходит, одной записи мало.

— Для коневала — точно.

Иван не стал продолжать разговор. Его позвали люди из свиты, и он ушел вместе с ними.

Я тоже выбрался наружу. После амбарной пыли и писцовых книг хотелось заняться чем-нибудь понятнее, желательно с четырьмя ногами.

На внешнем дворе как раз усердно приводили в порядок светло-серого мерина из царевичевой свиты. Видимо, кому-то из старших понадобилось осмотреть лошадей перед дальней дорогой. Трое конюхов довольно долго трудились над одним несчастным животным.

После последних поездок серый был весь в засохшей грязи. Конюхи разбили щетками корку на боках и брюхе, протерли ноги влажной ветошью. Самые въевшиеся места слегка промыли теплой водой и сразу растерли досуха. Один парень разбирал хвост, второй вычесывал шерсть на крупе. Еще один с мрачным упорством оттирал светлое пятно возле скакательного сустава.

Я прислонился к столбу навеса.

— Кого сватать собрались?

Старший конюх даже головы не поднял.

— Государев человек смотреть будет. А этот за три дня превратился в болотную свинью.

Серый стоял с терпением мученика. Иногда переступал и вздыхал. На выход он косился со знакомым мне выражением, а на размокший участок земли за оградой, возле водяного желоба, поглядывал с особым интересом.

— Долго еще?

— Сейчас выпустим пройтись, на воздухе досохнет.

Я уже открыл рот, потом решил, что взрослые люди, должны сами знать что сейчас произойдет.

Через четверть часа они отошли от серого, сами гораздо грязнее него. Коня вычистили до светлой шерсти, хвост расчесали как положено.

— Вот теперь другое дело, — сказал один из парней.

Серого вывели за ограду.

Первые несколько шагов он прошел чинно. Потом свернул к тому самому мокрому месту.

Я сразу отлип от столба.

— Эй, — сказал старший конюх. — Куда?

Мерин понюхал землю и потопал еще немного. Потом начал подгибать передние ноги.

— Поздно, — пробормотал я.

— Чего поздно?

Серый опустился на колени и лег на бок. А когда с явным удовольствием перевернулся на спину, один из конюхов выругался. В монастыре такое наверняка бывало.

Мерин тщательно втер свежую грязь сначала в один бок, потом перекатился на другой. Задрал ноги и потерся шеей о землю. Еще раз перевалился и только после этого собрался вставать.

Трое мужчин хмуро смотрели на него.

Особенно жалко было того, который возился с хвостом.

Я не выдержал и засмеялся.

Старший медленно повернулся ко мне.

— Ты знал?

— Я надеялся на лучшее.

— Врешь.

Тут спорить было трудно.

Серый поднялся, весь в широких бурых разводах от плеча до крупа. Морда у него при этом была самая спокойная.

Именно в этот момент со стороны гостевого двора подошла Аксинья, а серый расставил ноги чуть шире. Вот это движение мне тоже было знакомо.

— Аксинья, сюда.

Она только успела удивленно посмотреть на меня. Я схватил ее за предплечье и дернул за столб навеса.

Мерин встряхнулся всем телом и обдал нас грязью.

Аксинья успела спрятаться почти целиком, я остался наполовину снаружи. Несколько холодных комков я получил в спину, один — в рукав. Досталось и уху.

За столбом мы молча стояли. Я все еще держал Аксинью за руку.

Она смотрела сперва на мои пальцы, потом на лицо. Я отпустил ее.

— Прости. Он сейчас…

Она выглянула из-за столба на серого, потом повернулась ко мне и едва сдержала улыбку.

— Только попробуй, — предупредил я.

Аксинья прикусила губу и затряслась от смеха.

— Даже не думай.

Тут она расхохоталась и мне пришлось ухватиться за столб. Я сперва пытался сохранить достоинство, потом посмотрел на конюхов. Один стоял с грязной щеткой в руке, второй разглядывал серого с выражением глубоко обманутого человека. Их товарищ уже тихо ругался и спрашивал, зачем вообще утром вставал.

Я хмыкнул. Аксинья вытерла глаза.

— Повернись.

— Зачем?

— У тебя на виске грязь.

Я провел ладонью по щеке.

— Не там.

Попробовал с другой стороны.

— Еще хуже.

Она большим пальцем стерла холодный комок возле волос.

Я перестал смеяться. Аксинья еще мгновение держала руку у моего виска, потом убрала и посмотрела на серого, которого конюхи уже вели обратно под навес.

— Я к тебе про рыжую пришла, — сказала она.

— Я так и понял.

— Елена Ивановна спрашивает, можно вечером немного поводить.

— Можно, спокойным шагом и недолго, если сама идет охотно.

Она повторила, чтобы запомнить. Рядом старший конюх ткнул щеткой в серый бок и сердито сказал:

— Сохнет пусть. Второй раз я его нынче мыть не стану.

Мерин потянулся губами к сену.

Аксинья улыбнулась.

— Столько людей его чистили.

— Зато как хорошо повалялся.

Она посмотрела на меня и снова прикрыла рот ладонью.

Когда Аксинья ушла к гостевому двору, один из конюхов молча протянул мне запасную щетку. На мой вопросительный взгляд он показал на серого.

— Раз весело, помогай.

Я снял верхний кафтан и повесил его на жердь. Пришлось чистить мерина.

Что-то зачастила ко мне девушка. И поводы какие-то натянутые. Могла бы и мальчонку какого-нибудь послать, но нет — сама пришла. Я с грустью вспомнил Федьку, потом потряс головой, сгоняя наваждение.

К вечеру на внешнем конском дворе стало тихо. После кормления одни еще возились с сеном и водой, другие уже ушли в тепло. В стойлах пахло навозом и свежей соломой, лошади дышали паром. На дворе прихватило морозцем; я шел к конюшне и похрустывал сапогами по подмерзшей грязи. Собирался только проверить рыжую кобылу Елены Ивановны и наконец добраться до еды, когда Микита выскочил из крайнего прохода и поманил меня рукой.

— Погляди на рыжего. Я с водой уходил — он так стоял. Вернулся — все так же. Голову опустил, корм не трогает.

В стойле дремал мерин из приезжих. Он стоял с опущенной головой, прикрыв глаза. Одну заднюю ногу выставил на носок, нижнюю губу отвесил. Время от времени поворачивал ухо к проходу, где шагали люди. Я положил ладонь на шею. Конь лениво приоткрыл глаз, затем переставил задние ноги и опять задремал.

— Спит, — сказал я.

Микита обошел его с другой стороны и недоверчиво присел, разглядывая ноги.

— Стоя?

— Стоя. Так они часто дремлют.

Он еще раз посмотрел на мерина, потом на меня, явно подозревая, что Сухой развлекается.

— А не упадет?

Я

— Видишь, одну разгрузил? У коня ноги так устроены, что он может долго стоять почти без усилий. Одной задней дает отдохнуть, потом другой. Для крепкого сна все равно ляжет.

Про фиксирующий аппарат конечностей Миките сейчас знать было ни к чему. Пусть запомнит, как выглядит здоровая дремлющая лошадь, чтобы потом не вздумал тащить меня лечить полусонного мерина.

В соседнем стойле гнедая кобыла как раз потопталась по соломе. Потом подогнула передние ноги и осторожно улеглась на бок. Микита тут же ткнул пальцем в ее сторону.

— А эта уже спать собралась?

— Похоже. Только не лезь проверять. Сама поднимется.

Он усмехнулся и ушел за водой. Перед дверью еще раз оглянулся на рыжего и покачал головой. Сон стоя озадачил его почти так же, как вчерашний конь, который ел воздух.

Я осмотрел кобылу Елены. Она охотно взяла сено. Конюх за день ничего тревожного не заметил. Все, теперь уж точно можно говорить, что с ней все в порядке. Я уже собирался уходить, когда снаружи окликнула Аксинья.

Она ждала под навесом у ограды. В мужскую часть обители ее не пускали, поэтому мы и разговаривали возле конюшен или гостевого двора, по пути к женским помещениям. На этот раз в руках у нее был сверток в полотне. Она протянула ко мне сверток.

— Это тебе.

Она развернула ткань. Внутри лежал большой кусок пирога с мясом, еще теплый. От этого запаха желудок предательски заурчал, заставляя девушку улыбаться.

— А почему сама принесла?

— Девку хотели послать. Я все равно сюда шла.

Пирог она сунула мне в руки, словно речь шла о самом обычном деле. Только вот до внешнего двора от женских помещений идти прилично.

Я ничего выяснять не стал.

— Ешь, — сказала Аксинья.

Я откусил. Пирог оказался добрый, вкусный. После дня на ногах я ел так, что Аксинья быстро поняла все без расспросов.

— Так и знала, что не ел.

— Был занят. Овес считал.

— Пересчитал?

Я буркнул через набитый рот что-то невразумительное, она рассмеялась.

Мы отошли к стене навеса, где меньше тянуло ветром. Рыжий мерин в крайнем стойле дремал, дав отдых другой задней ноге. Аксинья посмотрела на него.

— Это тот, которого лечили?

— Его никто не лечит, он спит.

— Опять шутишь?

— Нет.

Я объяснил ей почти теми же словами, что Миките. Она потом заглянула в соседнее стойло, где гнедая кобыла лежала на соломе.

— Значит, оба спят, хоть этот на ногах.

— Да. Только крепко уснуть стоя конь не может. Надо лечь, а для этого ему должно быть спокойно.

Аксинья еще немного посмотрела на лежащую кобылу, затем повернулась ко мне.

— Богдан Яковлевич людей собирает. У женского двора сегодня говорили, что скоро обратно поедем.

Я стал жевать чуть медленнее.

— Скорее всего.

— Тебя тоже?

— Государь велел меня вернуть под караулом, когда здесь закончат с учебой. Значит, когда-нибудь повезут.

Я сказал это привычно с усмешкой, но она осталась серьезной.

— Ты все про это смеешься.

— Так удобнее, чем каждый раз пугаться.

Аксинья опустила глаза на сложенное полотно.

— С другими как хочешь. Со мной не надо так.

Похоже, ей надоело угадывать, когда я действительно спокоен, а когда отшучиваюсь.

— Хорошо, — сказал я. — С тобой постараюсь.

Она подняла глаза.

— В Слободу не хочешь возвращаться?

Хотелось отшутиться, я собрался сказать что-нибудь про государево гостеприимство и бесплатное содержание в порубе, но сдержался.

— Да, — ответил я. — Там слишком многое может повернуться в любую сторону.

Аксинья медленно выдохнула.

— Елена Ивановна тебя не отдаст просто так.

— Это как раз может только все усложнить. Царевич тоже за меня вступится. А когда отец с сыном начинают спорить… не хочу я быть причиной этого спора.

После недавней истории в Слободе объяснять смысл фразе не надо было.

Несколько мгновений мы стояли молча. Снаружи кто-то тащил ведро. В стойле мерин переставил ногу и шевельнул ухом.

Аксинья дождалась, как я поем.

— Завтра опять приду рыжую посмотреть.

Я посмотрел на нее.

— Приходи.

Она чуть улыбнулась, затем поправила платок и ушла к гостевому двору.

Я еще немного постоял у стойла, потом вернулся в проход. Микита объяснял другому пареньку, почему рыжий мерин не падает, хотя спит стоя.

Наверное, нужно будет навещать выздоровевшую кобылу, чтобы видется с Аксиньей, иначе другого повода выйти за монастырские стены я не найду. Хотя мне и дали свободу, но не стоит ею злоупотреблять, а тут отличный повод ля коновала — жеребая Елены.

Наутро я снова оказался возле хозяйственных книг, хотя запала уже не чувствовал. С овсом все постепенно становилось понятно. В огромном монастырском хозяйстве каждому поручали свое дело. В селе был староста, над несколькими селениями могли поставить монастырского слугу. Хлеб принимали при амбаре, выдачу записывали отдельно.

В строках по Вышнему несколько раз попадался некий Степан Вешняк. Мне объяснили, что он сидит на тамошнем ключе — ведает целой группой монастырских владений. Через него собирали зерно и подводы; он же разбирался с крестьянскими повинностями и расчетами. При таких обязанностях его имя в книге вполне могло встречаться часто.

До полудня я успел только сверить с Ларионом очередную выдачу, когда у внешних ворот кто-то заругался. После смерти Федьки и ночной истории с Еленой незнакомых людей теперь проверяли очень тщательно. Я сперва решил, что опять поймали кого-нибудь из приезжих слуг, и вышел.

У ворот стоял худой мужик лет тридцати пяти, с обветренным лицом и дорожным мешком через плечо. Рядом женщина в потертом платке прижимала к себе мальчика лет пяти или шести. Тот время от времени кашлял и прятал лицо в материнскую одежду. Стоять спокойно он тоже не мог, все переступал с ноги на ногу.

На земле лежали узел с пожитками и небольшая плетеная корзина. Все, что семья сумела унести на себе, помещалось возле одной монастырской створки.

Напротив них горячился бородатый мужчина в добротном кафтане. С ним приехали еще двое.

— Отче игумен, ушел тайно, до света, — говорил он подошедшему Евфимию. — Из Вышнего вышли всей семьей, добро собрали. Вешняк велел вернуть, пока дальше Волока не ушли.

Крестьянин перебил его:

— Не тайно я, отче. Вешняку говорил: к Юрьеву сроку пойду. Пожилое отдам, что положено, и уйду. У меня другой двор принят.

Вот и Юрьев день.

В школе на это отводили примерно полстроки:

Теперь передо мной стоял такой крестьянин со всей семьей, а я пытался вспомнить подробности из школьного учебника.

Бородатый сразу вспылил:

— Какое тебе пожилое? На тебе семь рублей долгу да хлеб! Ты сперва монастырское отдай, тогда про выход заикайся.

Мужик даже отступил.

— Семь? Откуда семь-то? Я таких денег сроду не видел! Конь пал — хлеб брал, это правда. Потом овсом отдавал. На подводах ходил, лес возил. В прошлом году Вешняк четыре называл. Теперь семь откуда?

Евфимий дал обоим выговориться и спросил у бородатого:

— Ты кто?

Тот представился Кузьмой, человеком Вешняка. Потом игумен повернулся к крестьянину, узнал имя — Федот Семенов — и спросил, куда тот собирался.

Федот отвечал осторожно. За Волоком ему обещали пустующий двор. Еще весной боярский человек сказал: коли сможет выйти по сроку и рассчитаться, примет семью.

Кузьма фыркнул:

— Какой нынче выход? Заповедано.

Тут я насторожился. Заповедные лета я тоже помнил. Если бы не увлечение той картиной и не прочитал бы подробностей: при Иване Грозном переходы начинают запрещать, потом закрепощение усиливается дальше. А вот точный год и порядок введения запретов я смутно помнил. Кажется, историки и сами спорили, когда именно и на каких землях это началось. Во всяком случае, про единый государев указ «с сегодняшнего дня всей Руси стоять на месте» я ничего уверенно сказать бы не смог.

— Кто заповедал? — спросил Евфимий.

Кузьма сразу сбавил тон.

— Вешняк говорил, нынче выходов не давать.

— Откуда у него такое распоряжение?

— Из монастыря, должно быть.

— Видел?

— Нет, отче.

Игумен повернулся к одному из своих людей.

— Поднимут государевы грамоты, что по нашим вотчинам нынче пришли. И записи монастырские посмотрят. Тогда узнаем, что велено по Вышнему.

Кузьма прикусил язык.

Женщина тем временем почти не слушала спор. Мальчик снова закашлялся, и она присела перед ним поправить зипун.

— Отче, хоть под крышу пустишь? С ночи в дороге, малец продрог.

Я подошел чуть ближе. В человеческие врачи я себя не записывал, но стоять в стороне, пока ребенок кашляет на холоде, тоже не мог. Он дышал нормально, губы были обычного цвета. Нос забит, глаза слезятся. Пока похоже на простуду.

— Давно кашляет? — спросил я.

Женщина посмотрела на меня настороженно.

— Третий день. Вчера почти отпустило, а ночью опять.

— Жар был?

— В дороге не разберешь. Руки у него ледяные.

Я обратился к монастырскому человеку:

— Согреть его надо. Воды теплой дать понемногу. Если жар поднимется или дышать станет тяжело, пусть позовут того, кто детей лечит.

На большее я не полез.

Евфимий распорядился оставить семью при гостевом дворе до разбора. Женщина перекрестилась и сразу взялась за узел, словно боялась, что игумен передумает.

Заговорил Федот. Два года назад у него пал единственный рабочий конь. Весной пришлось нанимать соседского, а семенное зерно он взял через Вешняка. После урожая часть вернул овсом. Потом несколько раз ходил с монастырскими подводами и возил лес. По его словам, Вешняк обещал часть работы зачесть в долг.

— Сколько хлеба взял? — спросил Евфимий.

Федот уверенно назвал меру. А сколько именно вернул, сказать затруднился. Помнил, когда возил мешки и ходил с подводами, но в числах путался.

Жена, уже собиравшаяся идти за сторожем, остановилась.

— После Петрова дня два раза ездил. Потом после сенокоса еще. Тогда колесом ногу ушиб.

— Точно, — подхватил Федот. — И овес отдавал после жатвы, пять мер…

— Четыре, — вмешался Кузьма. — Пятую тебе опять на семена записали.

— Так ту меру я потом вернул!

Через минуту они спорили уже о том, какая подвода была обычной повинностью, а какую обещали считать в погашение долга.

Точь-в-точь как у меня на приеме. Хозяин говорит: «Лекарство давал». Спрашиваешь какое — белое. Сколько давал — пока не кончилось. Только Федот пытался вспомнить, что за два года вернул монастырю и сколько отработал в счет долга. От этого зависело, где будет жить вся его семья.

— По памяти хватит, — остановил их Евфимий. — Где долг записан?

Кузьма ответил, что у Вешняка есть долговые записи по дворам, а хлебные выдачи отмечают отдельно.

— Пожилое ему считали?

— До того не дошло, — сказал Федот. — Я Вешняку объявил, что уйти хочу. Он велел из двора не соваться.

Теперь даже я разобрался. Сперва надо выяснить, разрешен ли Федоту выход в нынешний срок и сколько с него пожилого. С долгом за зерно надо было разбираться отдельно. Вешняк свалил оба вопроса в одну кучу, заявив, что должник вообще никуда не пойдет.

Евфимий распорядился послать в Вышнее двух надежных людей.

— Привезут Вешняка со старостой. Возьмут долговые записи по Федотову двору и хлебные выдачи за последние годы. Меру тоже привезут, которой в селе зерно отпускают и принимают. Ничего на месте не переписывать, везти как есть.

Кузьма занервничал:

— Степан сам все объяснит, отче.

— А Федота обратно когда?

— Когда узнаем, что он должен и что нынче велено по выходам. До того семья останется здесь.

Федот хотел снова объяснять про подводы, но жена уже тянула его за рукав вслед за сторожем. Мальчик кашлянул и попросился на руки. Мужик подхватил сына, закинул мешок на другое плечо. Так и пошел.

Когда они ушли, Евфимий спросил хозяйственного человека:

— Вешняк у тебя и вышненский овес нынче собирал?

— Он, отче. Весь ключ через него сдает.

Опять тот самый Вешняк из записей. Пока ничего удивительного: если поставлен над ключом, ему и положено собирать хлеб с подводами и разбираться с крестьянскими расчетами.

Евфимий вернулся к долгу:

— Семь рублей, говоришь, на Федоте?

— Так Кузьма сказал.

Игумен помолчал, затем велел посыльным поторопиться.

— Хочу сам увидеть, как ему за семенной хлеб семь рублей насчитали. Он ведь еще два года отдавал и работал.

Да уж, даже мне стало интересно.

Глава 27

Утром Вешняка все-таки привезли из Вышнего вместе со старостой и записями. Евфимий посадил их разбирать Федотов долг, а мне хватило четверти часа, чтобы понять: за одну беседу с семью

Я еще немного послушал спор о том, сколько возов Федот отвез два года назад, и выбрался наружу.

Ночью подморозило. Вчерашнюю грязь затянуло коркой, по краям двора лежал сероватый снег. В кадках с водой пришлось ломать тонкий лед. После натопленной палаты приятно было охладить лицо. Я прошел к внешнему конскому двору, где Терех держал у столба темно-гнедого жеребца и менял ему недоуздок.

В старом жеребец успел надорвать петлю — видимо, опять почуял где-то кобылу. Он стоял боком ко мне, нервно перебирал передними ногами и раздувал ноздри. Красивый, зараза: на такого сразу хочется сесть. Конь был высокий, с тяжелой шеей; силы в нем хватало. Это тот, за которого в свое время отдали хорошие деньги ради приплода, только жеребята не получались.

— Опять порвался? — спросил я.

Терех затянул новую петлю и провел пальцами по веревке.

— Кобыл через двор учуял. Этот ради них и стену разберет, коли дать время.

Да уж, вот только толку от этого…

Жеребец дернул головой, пробуя новый недоуздок, и сердито фыркнул. Я подошел ближе. Он сразу повернул ко мне ухо, потом обнюхал рукав и позволил провести ладонью по шее. Под пальцами напрягались плотные мышцы, от холода и раздражения конь подергивал кожей.

В прошлый раз мы обсуждали, есть ли вообще смысл дальше держать его производителем. Тогда же кто-то помянул холощение, и Терех посмотрел так, словно было предложено разобрать монастырскую церковь на дрова. За коня дорого заплатили и многого от него ждали, поэтому превращать его в обычного мерина никто не собирался.

— На нем верхом ездили?

Терех перестал возиться с веревкой.

— Когда привезли — ездили. Я сам видел. Молодой был, под человеком ходил.

— А после?

— А после кобыл ему давали. Зачем дорогого жеребца по дорогам гонять?

Здешних хозяев можно было понять. Если купил коня на племя, стараешься сберечь его для случки. Только с приплодом что-то не заладилось.

— Давно под седлом был?

Терех задумался.

— Года два с лишним. Может, все три. От стойла до стойла иной раз верхом перегоняли, да какой с того счет.

Гнедой как раз вытянул шею к воротам, откуда тянуло холодным воздухом.

— Седло ему найдется?

Терех повернулся ко мне.

— То шуткуют, что холостить его надобно, а нынче уже седло ищут. Еще денек пройдет — в соху поставишь.

— В соху жалко.

Старик хмыкнул и позвал Лариона, который проходил возле навеса, и спросил, какое седло лучше взять. Тот выслушал нас и оглядел жеребца.

— Верхом собрался?

— Хочу пройтись за воротами.

— На нем?

— На нем.

Ларион потер подбородок.

— Когда привезли, под седлом был хороший. Потом обленился. Прошлой весной Степанка сел — через полдвора уже пожалел.

— Скинул?

— Удержался. Только головой об притолоку приложился, когда жеребец под навес полез. С тех пор мало желающих.

Это меня скорее порадовало. Конь хотя бы понимал, что такое человек на спине. Оставалось выяснить, сколько осталось от прежней выучки.

Терех велел принести потник и крепкое седло. Седлали мы аккуратно. При первом касании жеребец дернул кожей и оглянулся, потом притих. Подпругу принял недовольно, надул живот и дернул боком. Когда полез губами к моему рукаву, я вовремя отдернул руку.

— Вежливый, — заметил я.

— Раньше сразу кусал, — отозвался Терех. — Теперь предупреждает.

Прогресс, однако.

Я взял повод и несколько минут поводил гнедого по двору. На шагу он тянул вперед, подбирая шею, временами пытался обойти меня плечом, но уступал, когда я его одергивал. Седло он явно помнил и теперь шагал, будто засиделся в конюшне.

Пожалуй, я понимал его нетерпение.

Последние недели у меня всегда находилось дело. За лечением царевича пришлось разбираться с отравлением, потом заняться конями. Еще эти разговоры и государева грамота, которую хотелось пореже вспоминать. Даже в монастыре я ходил от одного поручения к другому.

Я просто хотел проехать верхом.

Желание было таким необычным, что я даже удивился. Потом махнул рукой. Никого лечить я сегодня не собирался.

Оставалось сообщить об отлучке у Бельского, а то еще подумает не то.

Богдан Яковлевич был у гостевого двора. Я подошел к нему уже с жеребцом в поводу. Бельский глянул на седло.

— Далеко?

— По ближним дорогам. Хочу коня размять.

— Один?

— Ларион может дать человека, если надо.

Бельский несколько секунд смотрел на гнедого.

— За леса не уходи и до темноты воротись. Пусть кто-нибудь из монастырских едет следом, раз уж тебе приспичило.

Ларион выбрал одного из своих старших конюхов, которому все равно надо было осмотреть дорогу к ближнему сенному двору. Мужик начал седлать спокойного мерина, а я вернулся к гнедому. Терех подтянул подпругу.

— Если понесет, не вздумай со всей силы за повод дергать. Он тогда только крепче ляжет.

— Знаю.

— Знать-то все знают.

Я усмехнулся и поставил ногу в стремя. В седло поднялся легко. Устроился и разобрал повод. Жеребец подобрался подо мной. Он переступал передними ногами и вскидывал голову, мне приходилось его сдерживать.

Терех еще держал его возле головы.

— Ну?

— Отпускай.

Он разжал пальцы.

Жеребец повел себя спокойнее, чем можно было ожидать, особенно после рассказов Тереха. На дорогу он вышел размашистым шагом. На скрип колес и собачий лай поднимал уши, настороженно косился на встречных людей. Гнедой сохранил старую выучку: понимал и охотно подавался управлению. За несколько лет спокойной жизни он успел застояться, и его приходилось придерживать.

Монастырский конюх ехал сзади на спокойном мерине. Пока мы проезжали хозяйственные дворы и встречали подводы, я гнедому воли не давал. За ночь колею подморозило, в выбоинах лежал тонкий лед. По обочинам еще белел снег; возле дальних перелесков его было больше. На убранных полях торчала жесткая стерня. День выдался ясным, тихим, и после душной палаты с долговыми книгами мне хватало одного морозного воздуха, чтобы повеселеть.

Миновав последние монастырские постройки и перелесок, я собрал повод и пустил жеребца рысью.

Гнедой сразу оживился. Первые десятки саженей торопился, прихватывал удила. Я придержал его и дал освоиться. Вскоре конь пошел ровнее, широко вынося ноги; с каждым толчком я подавался в седле вслед за ним. Копытами он звонко бил по мерзлому проселку. Я

Я дал жеребцу пройти резвее. Он охотно прибавил, а вскоре стал сбиваться с рыси, норовя перейти в галоп. Впереди лежал длинный прямой участок с плотным грунтом, встречных не было. Я чуть подал руку и коснулся его боков ногами. Гнедой сразу поскакал.

Несколько темпов я еще придерживал его, затем позволил идти свободнее. С выучкой Сухого я сидел в седле крепко и быстро приноровился к движению коня. Морозный воздух бил в лицо, от ветра холодило шею под воротом кафтана. Мы проносились мимо кустов и низких изгородей. Гнедой выбивал копытами темные комья земли и все тянул вперед, явно довольный прогулкой после долгого стояния в конюшне.

Хороший был конь. Если с приплодом он действительно оказался дорогой ошибкой, то под седлом своих денег явно стоил.

Я позволил ему еще немного прибавить.

Гнедой опустил шею и поскакал размашистее. Где-то позади крикнул конюх. Я обернулся: его мерин уже порядочно отстал. Пора было сбрасывать ход. Сел глубже и укоротил повод, переводя жеребца на более сдержанный галоп.

Тот поднял голову и на несколько темпов сократил ход, затем снова потянул вперед.

Я повторил. Гнедой напряг шею и уперся в железо, продолжая скакать с прежней скоростью.

О как. Весело.

Конь прекрасно видел дорогу и выбирал грунт, на звуки поворачивал уши. Вслепую он никуда не летел. После нескольких лет ему дали простор, а возвращаться к спокойному шагу он не хотел. Я попробовал сдержать его короткими полупридержками, помогая себе посадкой. На руку жеребец отзывался на секунду, затем опять налегал на повод. Тянуться с ним было глупо: несколько центнеров я все равно не пересилю.

Впереди начинался пологий спуск, и туда на такой скорости я не хотел лететь. Слева вдоль поля лежала широкая межа со старой дерниной. Там мороз прихватил землю ровно, глубоких борозд не было. Я свернул гнедого с проселка влево и повел широкой дугой.

На повороте он сбавил ход: пришлось осторожнее ставить ноги. Дважды попробовал выпрямиться и снова разогнаться, потом все-таки уступил. Я провел его вдоль межи и забрал выше, к пологому пригорку, оставляя достаточно места для поворота. На подъеме прежней прыти у жеребца поубавилось. Он дышал все глубже и постепенно переставал упираться в повод. Я сократил галоп и перевел его на рысь. Наверху дал перейти на шаг.

После грохота копыт вокруг было непривычно тихо. Гнедой тяжело дышал. От разгоряченного коня поднимался пар, под краями седла шерсть потемнела от пота. Я отпустил повод и провел ладонью по горячей шее.

— Ну что, нагулялся?

Жеребец шумно выдохнул и потянулся к сухой траве, торчавшей из-под снега.

— Я тоже.

Сердце колотилось. В рукавицах вспотели ладони, под кафтаном было жарко, а лицо щипало от мороза. Я представил Тереха, который спросит, как прошла «спокойная прогулка», и сперва выругался, а потом начал смеяться.

Смеялся совершенно по-дурацки, зато долго. Гнедой поворачивал ухо на шум сверху и временами косился на меня. Я наконец отдышался. Погладил его по шее и дал еще немного пройти шагом.

Минут через пять нас нагнал монастырский конюх. Его мерин шел по меже резвой рысью. Сам всадник раскраснелся от холода и выглядел сердитым. Подъехав, он первым делом оглядел гнедого, потом меня.

— Цел?

— Вроде.

— Я тебе кричал.

— Слышал. Только далеко уже был.

Он сплюнул в сторону и поправил шапку.

— Терех говорил, этот, коли простор увидит, потащит.

— Передашь, что правым оказался.

Конюх подобрел.

— Сам передашь. Я рядом постою.

Мы пошли шагом, позволяя лошадям успокоиться. Гнедой постепенно отдышался и перестал рваться к каждому открытому участку, только лениво перебирал удила губами. Я временами трогал его шею. Возвращать его сразу в стойло после такой скачки было рано.

Только теперь я как следует огляделся. Мы забрались далеко: над лесистым увалом еще виднелись монастырские главы, но знакомый проселок остался далеко позади. Впереди была развилка. Вправо можно было вернуться к обители; слева вдоль полей лежала дорога к перелескам.

Конюх показал вправо.

— Так короче. Назад выйдем той же дорогой.

Я посмотрел налево.

— А там что?

— Монастырские земли. Через Вышний ключ пройдем, дальше другой дорогой к обители выйдем. Круг большой.

После скачки гнедого все равно предстояло долго отшагивать. Мне же впервые за все время в монастыре выпал случай посмотреть, как живут за его стенами.

— Давай-ка поедем через ключ.

Конюх придержал мерина и свернул налево. Я направил гнедого следом. За ближайшим перелеском уже виднелись крестьянские крыши.

Мы поехали вдоль убранных полей, потом спустились между двумя невысокими увалами. Отсюда монастырских стен за лесом было уже не разглядеть. Прежде я проезжал здешние владения в возке, среди государевой свиты. Теперь можно было осмотреться. Гнедой после скачки остепенился и шагал широко, вытянув шею. От него еще шел пар, поэтому я держал его на спокойном ходу. Конюх ехал рядом и временами указывал на проселки: по этому ездили к Волоку, по тому — к монастырским сенокосам. Дальше можно было свернуть в деревни Вышнего ключа.

Первая деревня оказалась большой. Избы стояли по обе стороны дороги, за плетнями — хлевы и амбары. Сараи хозяева ставили тут же, во дворах. На гумне двое мужчин мерно молотили цепами, изредка прерываясь. Возле соседнего двора подросток с седым стариком тесали полоз для саней. Снега пока хватало только по низинам и вдоль изгородей, зато к настоящему санному пути здесь готовились заранее.

Я ослабил повод и позволил гнедому самому выбирать шаг.

С одного двора на нас тянуло свежей соломой и навозом. Под навесом стояли две упитанные лошади. Возле амбара хозяева сложили связки льна, изгородь недавно подновили. Через несколько домов хлев был пустой, воротина покосилась. Женщина с двумя мальчишками колола на дворе старые жерди на растопку. Еще одну избу хозяева заперли; на снегу возле порога следов не было.

— Людей здесь поубавилось? — спросил я.

Конюх посмотрел на тот же пустой двор.

— Всяко бывает. Кто помер, кто двор бросил. Мужиков нынче много в отъезде. С монастырскими подводами ходят, государевы грузы возят. У иных хозяин еще с осени домой не воротился.

В следующем дворе мальчишка лет двенадцати таскал поленья, а женщина рубила щепу возле крыльца.

Мы проехали деревню и вскоре нагнали три воза. На первых двух лежали мешки под

Уже через четверть версты нам попалась совсем другая телега. Я сначала решил, что семья едет на ярмарку или к родне. На воз погрузили сундук и две кадушки, рядом уложили мешки. Сверху пристроили скрученную рогожу с деревянной утварью. Между узлами сидели две девочки в тулупчиках. Женщина шла сбоку и вела корову на веревке. Мужчина держался возле лошадиной головы, то и дело поправляя сбившийся ремень.

Семья выезжала из деревни.

— Куда это они со всем домом? — спросил я.

— Может, за Волок, может, дальше. Нынче многие снимаются.

Я оглянулся на телегу.

Через некоторое время нам встретилась еще одна семья. Эти направлялись в монастырские земли. Лошаденка тащила воз со скарбом, сзади привязали козу. Рядом шагали мужчина и двое взрослых сыновей. У развилки они остановились и спросили, как проехать на Вышнее. Конюх объяснил, и старший сразу поторопил остальных: хотел успеть до темноты.

Тут я наконец сообразил: Юрьев день. За неделю до него и в течение недели после крестьянин мог перейти от одного владельца к другому, уплатив прежнему пожилое.

В жизни все выглядело не так просто. Семья тащила с собой весь скарб, везла детей. Скотину гнали рядом с возом. Кто побогаче — с сундуком и коровой, кто победнее — с парой мешков и козой. Ехали в конце ноября по промерзшей колее, надеясь добраться до нового двора раньше снегопада.

Теперь я лучше понял и вчерашнего Федота. Он говорил о пожилом как об одном расчете, а Вешняк выставлял ему еще и зерновой долг. За право уйти надо было заплатить, старые займы и недоимки считали отдельно. В споре о сумме крестьянин терял дни, за которые мог успеть перебраться на новое место.

Про заповедные годы я помнил куда меньше. Их вроде бы ввели к концу правления Грозного из-за войны и разорения. Где именно и как запрещали переходы — тут у меня в голове была обычная каша из школьного курса.

Дальше мы миновали несколько дворов в стороне от большого села. Возле одного хозяин вместе с дочерью перебирал сбрую. У другого старуха подкладывала овцам сено в длинное деревянное корыто, а в хлеву мычала корова. Пасти уже почти перестали, скот держали ближе к жилью. Понемногу расходовали зимние запасы. Хозяева, у которых хватало рук, справлялись быстро. Там, где взрослые мужчины ушли с подводами, за них работали старики, а женщины брались за тяжелое вместе с подростками.

Гнедой почти обсох и снова поглядывал по сторонам с прежним интересом. Возле богатого двора мальчишка бросил вязанку хвороста и уставился на нас. Жеребец тут же выгнул шею и пошел так важно, как за всю дорогу еще не ходил.

— Ах ты артист, — пробормотал я.

Конюх усмехнулся.

— Любит, когда смотрят.

Вскоре мы снова встретили переселенцев. Мужчина спорил с пожилым возчиком у развилки и несколько раз повторил, что ему надо «до срока» явиться к новому хозяину. Женщина тем временем придерживала ребенка на возу, прикрывая его полой тулупа от ветра.

К переселению надо было готовиться задолго: снять урожай, заранее найти нового владельца. Потом рассчитаться с прежним и собрать домашний скарб. А еще довести скотину. Лошадь захромает или хозяин начнет спорить о долгах — на дорогу останется еще меньше дней.

С другой стороны, крестьянин ведь получал пашню с постройками, иногда брал у владельца семенное зерно или помощь с тяглом. Позволь ему уйти среди весенней пахоты или перед жатвой — и уже хозяину придется искать, кем заменить работника. С переходом после уборки хлеба я еще мог согласиться. Но отчего на него отводили всего две недели?

Мы проехали еще одно крупное село. Здесь стояла деревянная церковь, рядом — амбары. Несколько дворов возле них были особенно крепкими. За селом начинался лес; по здешней дороге мы уже возвращались к монастырю. Мужиков стало больше. Один правил возом с дровами, другой чинил изгородь. Со стороны леса мужик вел пару лошадей. У дворов грузили зерно, то и дело приходилось разъезжаться с подводами. В монастыре владели богатыми землями, только жили на них очень по-разному.

К обители мы вышли через час. Сначала над деревьями можно было разглядеть главы, затем — стены. Ближе к воротам стояли хозяйственные постройки. Гнедой шагал спокойно и больше не тянул повод. Даже на прямых участках довольствовался шагом.

Перед воротами нас обогнала еще одна телега. На ней сидели женщина и двое детей, мужчина шел рядом, придерживая привязанную к задку корову.

Я проводил их взглядом и спросил конюха:

— Много сейчас таких?

— До Юрьева дня всегда хватает. После меньше станет.

Он поехал дальше. Я еще немного смотрел вслед семье, потом направил гнедого к воротам.

К вечеру мороз окреп. После трапезы люди торопились закончить последние дела до темноты. У конюшни заводили под крышу лошадей, за хозяйственными постройками кто-то рубил дрова. От поварни тянуло дымом. Я возвращался от гнедого. На высоком крыльце трапезной стоял Евфимий: оперся локтями о перила и смотрел, как двое слуг уносят от амбара пустые корзины.

Подниматься к нему я не собирался. Хотел пройти мимо, только Евфимий сам меня окликнул:

— Ну что, хорош жеребец?

Я поднялся на крыльцо.

— Своенравный.

Евфимий усмехнулся.

— Жив остался, стало быть.

— И я, и конь.

С крыльца хорошо было видно дорогу за внешними воротами. По ней лошадь медленно тащила телегу с узлами. Сбоку мужчина вел на веревке корову. В полутьме я уже с трудом различал лица, но домашний скарб на возу еще можно было разобрать.

Я показал туда:

— Сегодня таких несколько семей встретил. Одни от вас едут, другие к вам. Все имущество на воз, детей наверх — и пошли по морозу.

— К Юрьеву всегда прибавляется людей.

— Федота потому и понесло сейчас?

— Хочет выйти в срок, пока может.

— А если с долгом до следующей недели провозятся?

Евфимий повернул голову.

— Значит, останется до другого срока, коли законного выхода не успеет.

— Год?

— Год.

Я облокотился рядом на перила. От камня снизу тянуло холодом, но в рукавицах руки не мерзли.

— Не могу я этого понять. Почему две недели?

Евфимий терпеливо посмотрел на меня, словно я спрашивал о чем-то давно понятном.

— А сколько тебе надо?

— Месяц

— А другому два. Иной весной захочет, иной перед жатвой скажет, что нашел хозяина получше. Где границу положишь?

— После урожая.

— После урожая у одного хлеб уже обмолочен, у другого еще половина в снопах. В одном селе повинность справили, в другом подводы только назначили. Затем срок и один, чтобы всякий его по-своему не считал.

А за стенами все выглядело проще: срок короткий — надо продлить. А считать от какого дня? Об этом я не подумал.

— Ладно, тогда почему нельзя уйти после расчета? Сошлись по долгу, пожилое внесли — человек свободен.

Игумен повернулся ко мне.

— Весной?

— Если рассчитался.

— Я ему осенью двор дал, весной семенной хлеб выдал. Он вспахал монастырскую землю, посеял и говорит: рассчитай меня, отче, я к боярину пошел. Чем считать станем? Хлеб еще в земле, тягло за двор на год положено. Подмогу он взял, чтобы хозяйство вести. Кто за него доделывать будет?

Пришлось признать:

— Так тоже дурно.

— Потому люди до осени и сидят.

— С осенью понятно. Двух недель все равно мало.

Евфимий молчал, и я рассказал про семью на дороге, ехавшую с сундуком и коровой. Потом про другую, которая искала дорогу в Вышнее. У одного мужика телега сломается — потеряет два дня. У другого хозяин вспомнит старый мешок зерна и потребует свидетелей. Если еще заболеет кто-нибудь, до нового двора можно и не успеть.

— Федоту вчера семь рублей объявили, — добавил я. — Даже если половина долга настоящая, сколько дней они будут разбираться? А Вешняку достаточно тянуть.

— Потому я Вешняка сюда и вызвал.

— Ты вызвал. Другой хозяин скажет мужику: сиди до следующего года.

Евфимий провел ладонью по бороде.

— И что ты предлагаешь? Держать судью в каждом селе возле каждого двора?

— Нет.

Я ответил слишком быстро. Предложить пока было нечего.

Мимо нас прошел молодой монах. Евфимий дождался, пока тот спустится с крыльца, и спросил:

— Когда новый человек к хозяину приходит, о чем они говорят?

— О дворе и повинностях. Если ссуда нужна, и о ней.

— Рядятся. Кто на пустой двор садится, тому подмога нужна. Иной особые условия выговаривает. Вот обо всем и договариваются.

— Значит, ряд уже есть.

— Был и до нас.

— А срок в нем пишут?

— Когда как. Могут годы положить, подмогу расписать. Про оброк тоже пишут, смотря о чем рядятся.

Я повернулся к нему.

— Тогда зачем ждать одного Юрьева дня?

Евфимий нахмурился.

— Срок выхода от этого другой не станет.

— Допустим, человек пришел на пустой двор и рядился на три года. Три жатвы отработал, все, что обещал, исполнил. Почему после этого ему опять ждать именно этих двух недель? Он же заранее сказал, сколько здесь будет жить.

— А если за три года задолжал?

— Рассчитать.

— Денег нет.

— Новый хозяин может долг взять на себя, если ему этот человек нужен.

Евфимий покачал головой.

— Богатый боярин заплатит за десяток лучших дворов у бедного соседа и увезет людей к себе. Соседу чем тягло справлять?

Я открыл рот, но ответить было нечего.

— Тогда так не годится, — признал я. — Но сам ряд ведь годится.

Евфимий ждал продолжения.

— Можно начать с тех, кто приходит на новый двор. Срок известен заранее, подмогу записали. Повинности тоже оговорены. К концу срока и хозяин знает, чего ждать, и человек понимает, когда сможет рассчитаться. А то живи годами, потом успевай за две недели, когда тебе дозволено уйти.

Игумен некоторое время смотрел за ворота. Переселенцы уже уехали так далеко, что в сумерках их было не разглядеть.

— А если ряд на десять лет заставят писать?

— Тогда мужик, может, к другому хозяину пойдет.

— Если есть куда. А если дети голодные и двор нужен завтра?

Пришлось снова промолчать.

— И на десять согласится, — продолжил Евфимий. — Лишь бы семью пристроить.

— Значит, одного ряда мало.

— Конечно мало.

— Но лучше, чем когда Вешняк через три года объявляет Федоту сумму, которую тот раньше в глаза даже не видел.

— С этим ряд помочь может, — сказал Евфимий.

— А с выходом?

— Срок выхода и долг ты зря сваливал вместе. В ряде заранее запишут, что человеку дали и что с него положено. Сколько лет на дворе сидеть, тоже могут оговорить. А задолжал сверху — это уже отдельный счет.

— Его тоже надо записывать сразу.

— Так и должно быть.

На дворе уже зажигали караульные костры. От мороза щипало лицо, от конюшни тянуло теплым навозным духом. За стеной с тяжелым деревянным стуком затворили ворота.

Я спустился на первую ступеньку, потом остановился.

— Отче, если ряд действительно можно сделать понятнее… кому об этом говорить?

Евфимий посмотрел на меня поверх перил.

— Сначала прочитай, что люди до тебя писали.

Я пошел к гостевому двору. Я точно знал, что текущее состояние — это тупик. Но что я мог сделать, обычный коновал? Или мог?

Глава 28

За ночь снег укрыл землю. Еще вечером во дворе чернели колеи, вдоль стен мерзла раскисшая земля, а утром монастырь совсем иначе начал выглядеть. На крышах побелело, на навесах лежала свежая пороша, на дровяных поленницах выросли мягкие шапки, и люди с самого рассвета прокладывали проходы между постройками. У амбара волокли мешки на небольших санях, хотя на дороге местами проступала промерзшая грязь. До настоящего санного пути оставалось еще несколько снегопадов, зато зима вступила в свои права.

Серый сидел у двери и дал понять, что созерцать эту красоту мы будем снаружи. Щенок выспался, позавтракал и теперь крутился у порога, поскуливал, терся боком о сапог. После сна и еды щенку долго терпеть трудно. Я успел хорошо усвоить это еще в прежней жизни, так что надел кафтан, натянул рукавицы и вынес его во двор.

На утоптанной дорожке Серый чувствовал себя уверенно. Потом свернул к стене и с первого же шага увяз в рыхлом снегу по самое брюхо. Приподнял переднюю лапу, осторожно поставил, вытянул вторую, сделал еще шаг и оглянулся на меня. Вид у него был такой, будто он обиделся, что за ночь снег спрятал землю.

Я присел на корточки и позвал его. Серый двинулся ко мне, высоко вскидывая лапы, пару раз

Щенок выдернул морду, весь в белых крупинках, чихнул, снова полез в снег и стал хватать его зубами. Снег рассыпался, Серый бросился за комком, который сам же отшвырнул лапой, вспахал носом короткую борозду и наконец освоился. Через минуту он уже прыгал в рыхлую целину напрямик, хотя рядом шла удобная дорожка, и выбирался оттуда с видом зверя, занятого делом чрезвычайной важности.

Пока он носился, я вывел его за внешние ворота. За воротами снега оказалось еще больше: вдоль дороги его сгребли в широкие валы, возле коновязи мальчишка стряхивал порошу с попоны, из труб над гостевыми избами тянулся дым.

Серый вдруг остановился, задрал морду и начал ловить снежинки.

Первую он пропустил. За второй слишком рано щелкнул зубами. На третьей подпрыгнул, неловко поставил передние лапы и боком ушел в сугроб. От входа в гостевой двор раздался смех.

Аксинья стояла под навесом, придерживая платок у подбородка. Увидев, как Серый выкарабкивается из снега, она рассмеялась еще сильнее.

— Совсем одурел?

— Вроде прикидывался умным, а как снег увидел — поглупел. — сказал я. — Снег ему нравится.

— Ест?

Я улыбнулся поглядывая на мелкого и шебутного песика. Он услышал ее голос и припустил к ней. Глубина ему мешала, поэтому обычный бег быстро превратился в череду коротких прыжков. Он пару раз исчезал почти по спину, выныривал, фыркал и лез дальше. Аксинья присела, протянула руку, и Серый, разумеется, вместо приветствия ухватил ее за рукавицу.

— Вот бесенок. Отпусти.

Он уперся лапами и потянул на себя. Аксинья дернула руку, Серый только раззадорился, затряс головой и зарычал тонко, старательно, вкладывая в этот звук всю доступную грозность.

— Руку подай к нему, — сказал я. — Если тянуть станешь, решит, что играете.

Она ослабила руку. Серый сразу перестал рвать ткань, зато принялся жевать край, работая передними зубами с завидным усердием.

— Он теперь все подряд грызть будет?

— Да, у него зубы меняются, чешется.

Аксинья посмотрела на меня с недоверием.

— Какие зубы?

Я присел рядом, взял Серого за морду и чуть приподнял верхнюю губу. Щенок терпел пару секунд, потом принялся выворачиваться и лизать мне пальцы.

— Молочные выпадают, постоянные растут. У него как раз возраст подошел.

— У собак тоже?

— У собак тоже. Просто редко кто замечает: зуб мелкий, выпал во дворе или вместе с кормом проглотил.

Аксинья заинтересовалась. Она наклонилась, пытаясь рассмотреть резцы, Серый воспользовался этим и снова потянулся к ее рукавице.

— Так вот почему он все жрет?

— Десны зудят. Дерево, ремни, тряпки — что попадется. Если увидишь хорошую сбрую рядом с ним, убирай ее.

Она фыркнула и осторожно попыталась освободить рукавицу. Серый выпустил шерсть сам, облизнулся, потом снова ткнулся мордой к ее ладони. На ткани осталось маленькое темно-красное пятнышко.

Аксинья перестала улыбаться.

— Кровь.

Я взял щенка под нижнюю челюсть и еще раз посмотрел пасть. Один из нижних резцов, который шатался, исчез. Десна чуть кровила, ничего тревожного.

— Все хорошо. Один выпал.

— Прямо сейчас?

— Похоже.

Она стала разглядывать рукавицу и через мгновение вытащила из шерстяных нитей крошечный белый зубок.

— Этот?

— Он.

Аксинья положила его на ладонь и поднесла ближе к лицу.

— Маленький совсем.

— Щенок тоже невелик.

Серый тем временем забыл и про зуб, и про рукавицу. Из-под снежного вала торчал кусок коры, и он уже тащил его наружу, отступая задом и сердито сопя. Он принял кору за новую вещь и начал испытывать ее на прочность.

Аксинья все еще держала зуб.

— Я сколько собак видела, ни разу такого не замечала.

— Люди замечают взрослые зубы. А эти быстро теряются.

— Оставлю.

— Зачем?

Она пожала плечами.

— Сам мне достался.

Я хотел сказать, что зуб вообще-то достался ее рукавице, и тут поймал ее взгляд. Аксинья смотрела на мои руки.

На мне были те самые теплые рукавицы, которые она принесла несколько дней назад. Правая потемнела от поводьев, на левой Серый успел оставить влажные следы лап. Аксинья протянула руку, взяла меня за кисть и повернула ладонь кверху.

— Уже уделал.

— Он старался.

Она провела пальцем по испачканной шерсти, отпустила руку и спрятала щенячий зуб в складку рукавицы.

Серый за это время вытащил кору целиком и понесся вдоль стены, припадая передом от тяжести добычи. В первом сугробе он снова увяз, выронил кору, тут же подхватил и полез дальше. За воротным столбом щенок свернул к поленнице и исчез из виду.

Аксинья пошла за ним.

— Теперь потеряем.

— Далеко не уйдет. У него добыча же.

За поленницей мы довольно быстро нашли Серого. Он лежал на снегу, прижав кору лапами, и с таким усердием обдирал ее передними зубами, словно именно ради этого его сегодня и вывели наружу.

Я занес Серого обратно уже притихшим. Утренний снег вымотал его лучше любой беготни по двору: щенок еще повозился на руках, потом ткнулся холодным носом мне под локоть и смирился. Возле моей двери его подхватил знакомый мальчишка из конюшенных, которому я велел отнести зверя на подстилку и дать воды. Сам пошел к конскому двору — проверить гнедого после вчерашней скачки собирался еще с утра.

Там обнаружилось занятие поинтереснее.

Перед навесом стояли легкие сани, рассчитанные на двух человек. На полозьях местами еще держался вчерашний жир, сиденье застелили мехом, у оглобель терпеливо дожидался крепкий гнедой мерин. Один из конюшенных поправлял гуж, другой расчистил снег перед выездом. Иван Иванович стоял рядом, затягивая на руке перчатку, и по выражению его лица понятно, что бесполезно советовать ему сегодня остаться в тепле.

За последние недели царевичу успели надоесть и лекарские наставления, и люди, которые следили за каждым его шагом. Слабость ушла, он снова подолгу держался на ногах и понемногу ездил верхом. Сегодня мороз и свежая пороша добили остатки благоразумия.

Я подошел как раз тогда, когда Иван взял вожжи у конюха.

— Далеко собрался, государь царевич?

Он оглянулся.

— До ближнего села и обратно. Дорогу посмотреть.

Я перевел взгляд на мерина. Спокойный, обут, оглобли целы. Потом на самого Ивана. Стоит уверенно, цвет лица хороший, дыхание ровное. Для короткой поездки причин возражать я не видел, хотя привычка следить за ним после всего случившегося въелась в подкорку. Оно и понятно, зря что ли его спасал в этом мире…

Царевич заметил мой

— Не нравится тебе это, «лекарь»?

— Я думаю, сколько потом выслушаю от Богдана Яковлевича, коли тот узнает, что сам видел как царевич уезжает.

— Тогда садись рядом. Будет кому отвечать вместе со мной.

Отказаться я не успел. Иван уже устроился на переднем сиденье и взял вожжи. Мне оставалось забраться справа. Следом без лишних разговоров собрались двое из охраны; после недавней ночной ловушки царевича одного все равно бы не выпустили, и он к этому относился нормально.

Мерин тронулся с места. Во дворе Иван держал его шагом, миновал ворота, дождался, пока сопровождающие выберутся следом, и только тогда пустил рысью. Сани бесшумно заскользили по свежему накату. После телеги езда казалась непривычной: вместо тряски и скрипа колес — мягкое шуршание полозьев, короткие толчки на промерзших выбоинах и ровный ход коня.

Я устроился поудобнее и сразу понял еще одну вещь: Иван правил санями не первый десяток раз в жизни. Вожжи держал уверенно, мерина чувствовал, перед рыхлым участком заранее сбрасывал ход, на плотном снегу снова прибавлял. Здесь царского величия не надо было — обычный русский зимний навык, которому сын Государя научился раньше каких-либо придворных премудростей.

Некоторое время ехали молча. Воздух был холодный, снег под копытами мерина мелко хрустел. По обе стороны проселка белели поля, только на межах торчали стебли бурьяна, кое-где рос кустарник. От леса тянуло смолой.

Иван первым вспомнил вчерашнюю поездку.

— Правда, гнедой тебя потащил?

Я посмотрел на него.

— Кто сказал?

— Да половина двора. Вторая половина, думаю, приукрасила.

Пришлось признать:

— Было немного.

Иван рассмеялся, ничего больше из меня вытягивать не стал.

Мерин впереди прибавил. Иван чуть подался вперед и резвее пустил его по прямому участку. Сани пошли быстрее, снег запорошил край полости, мороз сильнее обжег щеки. Я сперва просто наслаждался ходом, потом дорога повернула вдоль леска.

Иван заранее придержал мерина, однако свежий снег под полозьями оказался рыхлым. На выходе из поворота сани повело наружу, правый полоз прошел боком, и я машинально вцепился в край сиденья.

Царевич заметил.

— Жеребца вчера меньше боялся?

— Того я хотя бы сам правил.

Он от души рассмеялся. Пришлось придержать мерина и перевести дух. Я тоже не удержался, хотя ладонь еще крепко держалась за край саней.

На следующем изгибе Иван прошел осторожно. Мерин вывел сани на накат, и мы снова вышли на прямую. Сопровождающие держались сзади, чуть в стороне, чтобы снег из-под копыт не летел в лицо.

Я поглядывал на Ивана. После быстрой езды у него порозовели щеки, глаза блестели. Руки на вожжах. Еще недавно после нескольких шагов по комнате ему приходилось садиться, а теперь он сам правил санями и явно сдерживал себя лишь потому, что обещал ехать недалеко.

В какой-то миг я прикинул число.

Конец ноября тысяча пятьсот восемьдесят первого года.

По тому варианту истории, который я знал, этого человека рядом со мной уже быть не должно. Даты его смерти в памяти расходились на несколько дней — то ли восемнадцатое, то ли девятнадцатое ноября, позднейшие рассказы путались еще сильнее.

А Иван сидел рядом, придерживал вожжи перед ухабом и сердито цыкнул на мерина, когда тот попытался свернуть к протоптанной обочине.

Я слишком долго на него смотрел.

— Что?

— Дышишь хорошо.

Он поморщился.

— Сухой, я уже понял, что жив.

— Я проверяю по привычке.

Я отвел взгляд и больше к его дыханию не прислушивался.

На пригорке Иван остановил мерина на минуту. Отсюда монастырь был виден поверх белых полей: стены, башни, темные крыши хозяйственных построек, дым над трубами. За ними тянулась дорога, по которой мы недавно приехали сюда из Слободы. По другой дороге медленно двигался воз с дровами, а возчик шел рядом с лошадью.

Иван поправил вожжи.

— Еще круг до леса и назад.

Я посмотрел на него, потом на ровную белую дорогу впереди.

— Едем.

Мерин снова взял рысь, сани мягко пошли с пригорка, и на этот раз я уже заранее уперся ногой в борт перед поворотом.

Обратно Иван Иванович правил спокойнее. Снег на дороге успели примять полозьями и копытами, кое-где проступила старая колея, поэтому перед монастырем царевич перевел мерина на шаг.

У внешних ворот образовалась небольшая заминка. Дорогу заняла телега, набитая домашним скарбом почти до верха. Сундук привязали поперек воза, поверх мешков лежали свернутые тулупы. На передке сидел тот самый мальчишка, которого вчера мать укутывала от холода. Сегодня кашель его мучил реже, и ребенок с явным интересом разглядывал наши сани.

Я узнал Федота. Он проверял постромки, подтягивал веревки и все посматривал на дорогу, словно боялся потерять лишний час.

Рядом с ним держался незнакомый мужик в добротном овчинном кафтане. Лошадь его стояла чуть в стороне, под седлом, а сам он разговаривал с одним из монастырских людей.

Федот увидел царевича, сорвал шапку и поклонился.

— Ну что, отпускают тебя? — спросил Иван.

— Отпускают, Государь. Слава Богу, управились.

В голосе у Федота слышалось такое облегчение, что спор о семи рублях сразу показался чем-то далеким.

Я спросил:

— А долг?

Он помял шапку в руках.

— Долг остался. Я тоже вчера все верно не сказал. Весной еще хлеб брал, когда посев пересевали, запамятовал с перепугу. Две подводы он в зачет не поставил, третью иначе записал. Староста подтвердил.

— И сколько вышло?

— Два рубля с полтиной.

Сумма оставалась немалой, хотя по лицу Федота этого нельзя было понять.

Незнакомый мужик подошел ближе и пояснил:

— Хозяин мой велел здесь за него уплатить. Потом у нас сочтемся. Двор Федоту обещан, земля есть. Мужик работящий — отобьет.

Федот торопливо добавил:

— У жены брат там живет. Поможет первое время. Да и пашня, сказывают, добрая.

Жена тем временем в мужской разговор почти не лезла. Она устроила сына поглубже между тулупами, потрогала ему лоб, потом вдруг спросила мужа:

— Кашу взял?

Федот растерялся.

— Какую?

— Горшок в дорогу. Я у печи оставляла.

Он полез под рогожу, перерыл два узла и наконец вытащил закрытый горшок. Женщина только после этого успокоилась.

Я невольно усмехнулся. Мужчины вокруг считали рубли и решали, кому достанется двор, а у нее впереди была зимняя дорога с ребенком. Горячая каша на первом ночлеге занимала в этой дороге главное место.

— Куда сегодня дойдете? — спросил Иван.

— До двора знакомого, Государь. Там заночуем. Завтра дальше.

— Мальца береги. Мороз к ночи крепче будет.

Федотова жена благодарно перекрестилась.

Иван дождался, пока они освободят проезд, потом тронул мерина. У меня был диссонанс, обычно баре ведут себя по-другому, а тут возок попустил. Все же не испоганился наследник, хороший человек. Уже за воротами он спросил:

— Ты вчера из-за этого с Евфимием засел?

— Отчасти.

— Он утром про какие-то ряды говорил. Я спросил, что вы там затеяли, а он велел тебя самого пытать.

Царевич говорил без особого интереса к монастырским подробностям. Я тоже не собирался пересказывать ему весь вчерашний спор.

— Пока ехал через деревни, насмотрелся: один двор снимается, другой въезжает, семьи и пожитки едут по морозу, потому что срок подошел. А если хозяин затянет расчет, человек еще год сидит. С Евфимием дошли до того, что люди и сейчас рядятся, когда берут новый двор или подмогу. Может, срок такого ряда тоже можно заранее оговаривать.

Иван чуть повернул голову.

— На сколько?

— На сколько договорятся. Три года, пять. После последней жатвы свел счет и решаешь дальше: остаешься или уходишь.

Царевич некоторое время правил молча. Я уже решил, что тема его особенно не задела, когда он спросил:

— А служилый человек что станет делать?

Я сперва решил, что ослышался.

— В каком смысле?

— У богатого боярина дворов сотни. Он даст мужику землю получше и хлеба подмогой — так люди потянутся к нему. А у сына боярского пять дворов. Уйдут два крепких хозяина, и на что ему держать коня с оружием?

Вот тут я задумался.

Мы с Евфимием вертели вопрос между крестьянином и владельцем земли. Игумен оперировал понятиями двор, урожай, повинности, ссуда. Я смотрел на то, как короткий срок превращается в удобную удавку. Иван же сразу посмотрел с точки зрения государственного устройства.

Поместье ведь давали за службу. Хлеб с крестьянских дворов содержал хозяина и позволял ему служить: за счет урожая держали коня, поправляли оружие. Стоило хорошим дворам перетечь к более богатым соседям, и какой-нибудь небогатый служилый человек быстро оказывался с землей, которая почти ничего ему не давала.

— Об этом мы вчера не говорили, — признался я.

Иван подтянул вожжи, обходя разбитый снег у ворот.

— Вот и поговори еще.

Никакой насмешки в его голосе не было. Он действительно всерьез обдумывал этот вопрос.

— Сам ряд тебе кажется плохим? — спросил я.

— Я пока мало слышал. Если заранее писать, что человеку дали и сколько с него брать, польза есть. Только одного мужика считать мало. Земля государю службу держит через хозяина. Уберешь одно правило — другое место просядет.

Слова прозвучали проще, чем все то, что мы вчера успели наговорить с Евфимием, и именно поэтому попали точнее.

Я посмотрел вслед Федотовой телеге. Та уже взобралась на пригорок. Федот шел рядом с лошадью, придерживал воз на колее; его жена поправляла тулуп на сыне. Мужик получил право уйти туда, куда сам собирался, и одновременно уже задолжал людям, к которым ехал.

Иван тоже проводил телегу глазами.

Он дал мерину тронуться быстрее. Мы въехали во двор, а Федот со своим домом на колесах тем временем скрылся за пригорком.

К вечеру Серого сморило. После снега и возни с корой щенок добрался до своей подстилки, свернулся там кое-как и уснул, вытянув задние лапы. Я успел поужинать, вернулся в комнату и только взял одну из старых порядных записей, присланных Евфимием, когда в дверь постучали. Человек Богдана Яковлевича передал, что меня ждут сейчас, и по его лицу было понятно, что речь пойдет далеко не о Федотовых долгах.

У Бельского сидел Иван Иванович. Царевич после дневной поездки переоделся, выглядел бодро, только держался теперь серьезнее. У стены на низкой лавке находился тот самый слуга, которого взяли после ночной ловушки с Елениной кобылой.

За несколько дней Зюзин довел его до такого состояния, что разглядывать подробности не хотелось. Лицо осунулось, на запястьях темнели следы от веревки, одну руку он держал близко к животу. Здесь допросом называли способы, от которых современный следователь лишился бы и погон, и свободы. Толку, судя по всему, вышло мало.

Бельский стоял возле стола и перебирал бумаги.

— Третий день одно и то же, — сказал он, когда я вошел. — На дыбе молчал, после дыбы молчит. Воды попросит, имя свое назовет — и все. Про того, кто его нанял, ни слова.

Пленный смотрел в пол. На нас даже головы не поднял.

Иван мрачно спросил:

— Может, сказать ему нечего?

— Может. Но тогда боль терпит зря, а дураком он мне не кажется. Скорее знает достаточно, чтобы бояться кого-то больше меня.

Раздражение в голосе Богдана я прежде почти не слышал. Он относился к пытке как к обычному рабочему средству. Средство не сработало, и именно это его злило.

Он отложил одну бумагу и вытащил другую.

— Есть хуже. Пока мы здесь сидим, люди разбегаются.

Я посмотрел на Ивана. Тот уже слышал эту часть.

После Федькиной смерти во дворе пошли разговоры о заговоре. Пришлось сверять челядь и людей при свите. Первым хватились конюшенного слуги, которого посылали с мелкими поручениями между гостевым двором и хозяйственными постройками. Его видели еще вечером, а утром место для сна оказалось пустым. Через день исчез молодой служка из тех, кто носил воду и дрова приезжим. Третий пропал позже всех: человек из обозной прислуги попросился проведать заболевшего сродника в ближнем селе и до назначенного часа не вернулся.

По отдельности каждый случай еще можно было объяснить, но вкупе…

— И все после той ночи? — спросил я.

— Первый ушел до рассвета, — ответил Бельский. — Второй на следующий день. Третий — недавно.

— Связь между ними нашли?

— Пока одну. Все могли ходить между дворами, и никто не спрашивал зачем. Один водил коней, другой носил воду; третий держался при обозе. Такие люди при большой свите встречаются постоянно. Самая удобная работа, коли хочешь оказаться там, куда господина в лицо запомнили бы сразу.

Пленный по-прежнему молчал. Бельский вдруг повернулся к нему.

— Знал кого-нибудь из троих?

Ответа не последовало.

— Видел?

Мужик только сглотнул.

Богдан подождал немного и махнул рукой. Похоже,

— Вот так и беседуем, — сказал он нам. — Я спрашиваю, он бережет язык. Зюзин говорит, еще день дать. Я уже сомневаюсь, что из него можно что-то вытянуть.

Иван посмотрел на пленного тяжело, с отвращением.

— А из Слободы что пришло?

Бельский подтянул к себе еще один лист.

После смерти лекарского помощника люди Богдана стали выяснять, кто подходил к нему в последние дни. Сразу почти ничего не получили: помощник был человек невысокий по положению и постоянно мелькал среди слуг. Теперь нашли двух свидетелей, которые независимо друг от друга вспомнили одного приезжего.

— Имени нет, — сказал Бельский. — Один видел его у лекарских покоев. Другой — возле заднего двора. Лет около сорока, борода русая с сединой, рост средний. Кафтан хороший, ворот меховой. По такому описанию я половину Москвы могу сюда пригнать.

Он прочитал еще несколько примет. Один свидетель запомнил прямой нос. И шапку назвал темной.

Бельский дошел до конца записи и задержал палец на строке.

— А вот это оба вспомнили отдельно.

Иван придвинулся ближе.

— Что?

— Левая рука у человека испорчена. Мизинец и соседний палец сгибаются плохо.

Я невольно перевел взгляд на пленного.

Ничего.

Он все так же смотрел себе под ноги.

Бельский продолжил:

— Первый заметил, когда тот серебро доставал. Серебро он держал правой рукой, мешочек — левой; два крайних пальца почти не сгибались. Второй видел его на коне: повод в левой кисти прижимал ладонью.

После перелома или глубокого пореза человек вполне мог годами держать кисть именно так. Причин оставалось несколько, зато сама картина встречалась куда реже русой бороды и хорошего кафтана.

Бельский снова обратился к пленному:

— Человек с такой рукой тебе знаком?

Мужик даже глаз не поднял.

Иван нетерпеливо шевельнулся, однако Богдан остановил его жестом. Сам подошел ближе к лавке и присел напротив пленного.

— Я имени сейчас не прошу. Посмотри на меня. У того, кто тебя нанял, левая рука была цела?

Несколько мгновений пленный молчал.

Он дышал тяжело, губы пересохли. Пленный упорно смотрел вниз. Потом на одно мгновение посмотрел на бумагу в руке Бельского и снова опустил глаза.

Этого хватило, чтобы я заметил движение. Богдан, скорее всего, тоже заметил. Вопрос повторять он не стал.

Вместо этого поднялся и вернулся к столу.

— Ладно. Сиди.

Мужика увели. За дверью послышались удаляющиеся шаги, и в комнате стало тихо.

Иван первым нарушил молчание:

— Дернулся.

— Видел, — отозвался Бельский.

— Если боится говорить, значит, узнал.

— Или понял, что мы хотим услышать. После дыбы человек и от собственного имени шарахаться начнет, коли его правильно спросить.

Бельский был прав. Он вытащил маленький листок, где были записаны имена трех исчезнувших слуг.

— Теперь другое. Первый беглец за день до ловушки брал для кого-то лошадь у внешнего двора. Сказал — по поручению. Чье поручение, никто тогда спрашивать не стал. Второго видели возле той части гостевого двора, куда обычно ходить ему было незачем. Про третьего пока одна грязь: мог удрать от страха, мог вслед за приятелями.

Иван взял листок.

— Они друг друга знали?

— При свите все хоть лицом знакомы. Мне нужно больше.

Он собрал бумаги вместе и прижал ладонью.

— Пока у нас человек с испорченной рукой, трое беглых и один молчун, которого можно хоть наизнанку вывернуть, — имени от этого не прибавится.

Иван перечитал три записи еще раз и положил лист обратно.

Бельский отдельно отодвинул бумагу с описанием неизвестного, рядом положил имена сбежавших слуг.

Получалось четыре человека.

Иван покосился на меня и задал вопрос:

— Что скажешь, Сухой? Ты в этом мастер. Говори.

Чего? В смысле, мастер?

Глава 29

Я посмотрел на Ивана Ивановича, потом на Бельского. Богдан Яковлевич держал ладонь на листе с именами трех беглецов. Оба ждали ответа, словно царевич спросил меня о чем-то привычном.

— Это в чем же я мастер?

Иван нахмурился.

— Ты беглых искать умеешь. Вспомни, как Микулина привез.

Микулина я не помнил. Бельский пристально посмотрел на меня.

— А гнедого его помнишь? Ты еще бранился, что такого мерина загнали из-за дурной головы. Под Клином дело было. — Бельский прищурился и прошептал, — Аль, царь-батюшка все мозги тебе вышиб?

При упоминании гнедого в висках резко кольнуло. Я ухватился за край стола. Обычно после такого вспоминалось что-нибудь короткое: рукав, кровь на сапоге. Иногда я слышал голос, но разобрать, кому он принадлежал, не мог. На этот раз боль все не проходила, а спустя несколько мгновений я уже стоял во дворе.

Под рукой горячая шея рыжего жеребца, шерсть на ней слиплась от пота. Я знал, что зовут его Буян и неделю назад он рассек заднюю ногу о наст. Помнил даже, что старший конюх сегодня снова будет ругаться из-за мякины в овсе. За голенище я сунул нож, в ворот кафтана зашил три серебряные монеты. Мне едва перевалило за двадцать. Я мерз во дворе Александровской слободы и второй час ждал, решат ли государевы люди, годен я им на службу или можно ехать обратно.

Нас собрали с десяток. Кто-то прибыл со слугой и двумя конями, кто-то, как я, явился один. Подьячий время от времени выходил из сеней и выкликал очередного служилого. Одного отпустили почти сразу. Другого держали долго; выбравшись наконец во двор, он велел своему человеку седлать и до самой коновязи бранился вполголоса.

Рядом со мной грел руки над жаровней пожилой сын боярский из-под Ростова. Он кивнул на уходившего:

— Из-за шурина его завернули. Тот у князя служит, а здесь нынче всю родню до последнего человека переберут.

— И шурина хватило?

Мужик покосился на сени и поднес ладони ближе к жару.

— Государь себе особый двор собрал. Земли поделил: часть в опричнину взял, прочими по-прежнему ведают. Теперь людей набирает, чтоб от князей здешних поменьше зависели. Так что про родню тебя непременно спросят. И у кого кормился, тоже вспомни. Коли денег кому должен — лучше сразу скажи.

До этого дня меня все это мало касалось. Государь отвел себе часть городов с волостями, перевел туда своих служилых. Прежних владельцев с иных земель велели переселить. Остальной страной управляли прежним порядком; ее уже называли земщиной. Для меня пока важнее было другое: кто станет моим начальником и куда пошлет.

В моем веке я представлял себе опричнину совсем иначе. Здесь люди мерзли, дожидаясь, когда их позовут, и переживали из-за какого-нибудь шурина. Прежде чем взять их на службу, царь хотел выяснить, кому они приходятся родней и чьей помощью пользуются. Молодому Сухому надо было ответить на те же вопросы.

Меня позвали после полудня. За столом сидел подьячий, рядом устроился мужчина лет сорока в хорошем темном кафтане. Оказалось, обо мне уже немало записали на лежавшем перед ними листе.

— Отец твой где служил? — спросил мужчина.

Я ответил. Он тут же назвал дядю по матери и поинтересовался, давно ли мы виделись. Потом добрался до мужа двоюродной сестры. Тут мне самому стало любопытно: я об этом родственнике едва помнил.

— С людьми князя Шуйского знаком?

— С двумя в обозе сходился. Одного Гришкой звали, второго имени не помню.

— Что за дело у вас было?

— Овес у них покупал. Потом еще раз встретились на постоялом дворе.

— Деньги занимал у них? Письма куда-нибудь передавать просили?

— Ничего такого. За овес я сам платил.

Мужчина спросил еще, обращался ли я к ним с просьбами за других людей. Подьячий записывал ответы. Потом меня расспрашивали, кому я должен и кто помогал после смерти отца. Выясняли, у кого останавливался в Москве, к кому пошел бы за деньгами в случае нужды. Через некоторое время мужчина опять завел речь о Гришке из обоза. Спрашивал чуть иначе, но про то же самое. Меня это начало злить: видно, ждал, когда запутаюсь.

Я выдержал и это. Когда наконец заговорили о самой службе, отвечать стало проще.

— Что делать умеешь?

— Верхом езжу, с обозами ходил. С конями управляться могу. Рану промыть, копыто расчистить — это умею. Если что посерьезнее, коневалу покажу.

— А с оружием как?

— Саблей и ножом владею. Из пищали мало стрелял.

Мужчина постучал пальцем по столу.

— А если за человеком пошлют? Сумеешь привезти?

— За каким человеком?

— Ну, за служилым. Сабля у него есть, ехать с тобой по доброй воле он вряд ли захочет.

— Людей дадите?

Подьячий перестал писать. Мужчина немного помолчал.

— Дадим.

— Тогда привезу. Только сразу скажите, нужен ли он живым.

Больше он об этом не спрашивал. Меня отправили ждать во двор, а к вечеру определили помогать при конях и обозе, пока старшие решали, куда поставить новых людей. Никакой особой церемонии не было. Мне показали, где спать, и назвали старшего. Со двора разрешили отлучаться только с его ведома. За государево поручение полагалось браться сразу.

Следующие дни я провел в конюшнях. Принимал лошадей после дороги, помогал менять подковы. Дважды сходил с небольшим обозом. Постепенно разобрался и кое в чем другом. Одного нового служилого долго проверяли из-за брата, оставшегося среди земских людей. Другому дали поместье, откуда прежнего владельца отправили в другой уезд.

О переселении здесь говорили часто. Кто-то ругался, что посреди зимы приходится перевозить жену с детьми, гнать скот. Половину двора с собой забирай, а на новом месте еще обустраивайся. Соседей толком не знаешь, на службу теперь ездить далеко.

На пятый или шестой день во двор торопливо вошел служилый человек и потребовал несколько верховых. Из поместья неподалеку велели привезти Никифора Микулина, чтобы расспросить о письмах и людях, с которыми он водился. С приказом опоздали: Микулин уехал еще утром на хорошем коне. Домашние уверяли, что отправился к родичам. Старший подозревал, что тот попробует добраться до литовского рубежа.

Собираться начали сразу. Один предлагал послать человека к перевозу, другой называл Микулиных родственников, у которых беглец мог укрыться. Старший выбрал шестерых и уже распределял, кому идти большой дорогой, когда я вмешался:

— А на каком коне он уехал?

Служилый повернулся ко мне.

— На гнедом мерине.

— Давно держит?

— Года три, может, больше. Конь хороший, ходкий.

— Кроме него, есть лошади?

— Еще один во дворе остался. Тебе зачем?

Я уже надевал шапку.

— Сначала к Микулину заедем. Посмотрю, какого он дома оставил.

До его двора добрались после полудня. На морозе края колеи уже затвердели. Лошади шли бодро и выдыхали густой пар. Нас ждали: дворовые сразу отворили ворота, из сеней вышел пожилой мужик. Он повторил то, что успели передать в Слободу. Никифор Андреевич уехал утром на гнедом, дороги никому не назвал. Взял саблю и теплый кафтан.

Старший отправился расспрашивать домашних, я велел проводить меня в конюшню. Оставшийся вороной жеребец оказался лучше, чем я ожидал: широкий в груди, с крепкой спиной. Но когда дворовый вывел его на свет, на первых шагах жеребец слегка прихрамывал на правую заднюю.

Я ощупал ногу до скакательного сустава. Утолщение было старым, жара под ладонью не было. В остальном ноги сухие. После нескольких кругов жеребец расходился и почти перестал хромать.

Тут мне впервые стало по-настоящему странно. Старая травма: постоит — бережет ногу, немного походит — двигается свободнее. Для меня как ветеринара ничего удивительного. Только Сухой разбирался в этом задолго до моего появления. Он и в молодости мог по походке определить, какого коня стоит брать в дальнюю дорогу. Терминов моих не знал, а ногу ощупывал там, где и следовало.

Мне это даже понравилось. По крайней мере, прежний хозяин тела кое-что умел и помимо того, о чем я предпочел бы вовсе не вспоминать.

— На вороного хозяин часто садился? — спросил я у дворового.

— По двору ездил, до соседнего села. А далеко ехать — гнедого брал.

— Сколько мерину лет?

— Девятый пошел.

— Когда его в последний раз седлали?

Мужик задумался.

— Позавчера. Вчера отдыхал.

— Кто его перед дорогой кормил?

— Конюх. Сейчас кликну.

Парнишка прибежал из сарая перепуганный. От него я узнал приметы гнедого: на правой задней ноге белая бабка, слева на шее маленький рубец под гривой. Мерин принадлежал Микулину третий год. Под седлом ходил много, выносливее него во дворе коня не было.

Старший вернулся, когда я осматривал копыта вороного.

— Ну что, разобрался?

— На вороном он бы далеко не уехал. Правую заднюю бережет.

— Потому гнедого и взял.

— Гнедого тоже загнать можно. Испугается погони, станет торопить — к вечеру ему другой конь понадобится.

— А если побережет?

— Тогда далеко уйдет. Тут уж от хозяина зависит.

Отвечал Сухой, а я будто слушал его со

Мы выехали. Старший взял пятерых, мне велел держаться в середине и смотреть по сторонам, раз уж вызвался помогать. Следов на дороге хватало. Крестьяне возили дрова, недавно здесь провели небольшой обоз. Дважды нам попадались одиночные верховые. Найти среди всего этого отпечаток нужной подковы никто даже не пытался. Сухой тоже расспрашивал людей.

На первом дворе Микулина не видели. У второго старик припомнил, что утром проезжал человек на гнедом коне. Только борода у него, по словам старика, была черная, а годами он выходил куда старше нашего беглеца. Мы потеряли немного времени и поехали дальше.

К вечеру добрались до большого двора у дороги, где принимали проезжих. Хозяин держал несколько лошадей и торговал овсом. Мужик лет пятидесяти, уже с проседью в бороде, одет в добротный тулуп. Он поклонился старшему и сразу сообщил, что верховых сегодня почти не было. Про Микулина тоже ничего не знает.

Пока они разговаривали, я направился к навесу. Там стояли четыре лошади. Две спокойно жевали сено, третья дремала. Гнедой мерин тяжело дышал, раздувая бока. На правой задней ноге у него была белая бабка. Я приподнял гриву слева и нащупал рубец.

Молча положил ладонь ему на шею. Под густой шерстью кожа еще была теплой, у основания гривы — влажной. Коня привели недавно и перед этим порядком гнали. Сухой узнал его раньше, чем я успел мысленно сверить приметы.

— Этот мерин чей? — спросил я у хозяина.

Тот подошел.

— Мой.

— Давно он у тебя?

— Давно.

Я раздвинул шерсть и показал рубец.

— А шею где распорол?

Хозяин замялся.

— Разве за всем уследишь? Мало ли где зацепился.

— У Микулина мерин с таким же рубцом. И бабка на той же ноге белая.

Старший подошел ближе. Мужик вытер ладонь о полу тулупа и заговорил быстрее. По его словам, конь стоял здесь с утра. Давно остыл, а если шерсть сырая, так и под навесом вспотеть мог.

Я чуть не выругался. Уже собирался спросить, с чего это мерин так дышит после целого дня отдыха. Объяснить, сколько времени после хорошего хода бывает мокро под зимней шерстью. Сухой обошелся проще.

— Пойдем в избу, — сказал он.

— Чего нам там делать?

Вместо ответа я повернулся к одному из наших:

— Возьми веревку.

И вот тут стало скверно. Я сказал это совершенно спокойно, тем же голосом, каким только что спрашивал про рубец. Ни злости, ни удовольствия. Сухой решил, что с хозяином пора поговорить иначе, и даже не счел нужным подумать еще раз.

Мне захотелось его остановить. Напомнить, что пока этот мужик всего лишь врет, а причин для вранья в шестнадцатом веке можно набрать полмешка. Но я уже шел к избе и свернуть не мог.

Внутри сидела женщина с двумя детьми. При нашем появлении она сразу поднялась. Хозяин задержался у двери, посмотрел на жену, потом на мальчика лет десяти. Я уже понимал, что Сухой с этим сделает, хотя очень хотелось ошибиться.

На столе лежал нож. Я убрал его к печи, после чего сел на лавку и велел хозяину садиться напротив. Наш человек с веревкой остался у двери.

— Зовут тебя как?

— Семен.

— Ну, Семен, давай еще раз. Приезжал сегодня Никифор Микулин?

— Не было его здесь.

— Тогда собирайся. С нами поедешь.

Жена охнула. Семен вскинул голову:

— За что меня забирать?

— В Слободе объяснишь, откуда у тебя его конь. Там разберутся.

— Да у меня хозяйство, дети!

— Потому я тебя здесь и спрашиваю.

Мне самому от этих слов стало холоднее, чем на улице. Сухой повернулся к мальчику.

— Этот старший у тебя?

Семен подался вперед.

— Детей не трогай.

— А кто с хозяйством управляться будет, пока тебя в Слободе держат? Жена с ним вдвоем?

Сухой даже голоса не повысил. Ему хватало того, что Семен и сам понимал. Заберут хозяина зимой — жена останется одна с детьми. Скотину кормить, двор держать, да еще каждый день гадать, вернется ли муж.

— Семен, скажи им, — тихо попросила женщина.

Он резко обернулся.

— Молчи ты.

Я ждал. Теперь мне был понятен его страх. По царскому решению землю могли записать за другим человеком, но прежнего хозяина здесь знали годами. У него занимали зерно, к нему шли за помощью после пожара. Отцы вместе служили, дети успели породниться. А завтра он пришлет своего слугу с просьбой — попробуй реши, как ответить.

Сухой все это тоже знал. Сочувствовать Семену он сейчас не собирался.

— Свяжи его, — сказал я человеку у двери.

Тот шагнул к хозяину.

— Погоди!

Семен вскочил и толкнул лавку ногой. Я поднял руку, останавливая нашего.

— Слушаю.

Хозяин тяжело сел обратно.

— Приезжал Никифор Андреевич. Незадолго до вас. На гнедом был.

Жена прикрыла лицо ладонью. Я подождал, но Семен замолчал.

— А уехал на чем?

— На моей кобыле. Своего-то загнал, просил дать свежую.

— И ты дал, хотя знал, что он в бегах?

Семен помедлил, потом посмотрел прямо на меня.

— Его отец нас после пожара поднял. Дом помог поставить, зерна дал. Никифор Андреевич сам дважды выручал. А теперь я его со двора гони? Потому что землю за другим записали?

Сухой выслушал. Я еще думал о том, каково Семену выбирать между старым долгом и государевыми людьми у порога. Сухой уже расспрашивал о лошади.

— Кобыла какая?

— Рыжая. Крепкая, в груди широкая. Ноги хорошие, берегу я ее.

— Перед тем как Микулину отдал, сколько отдыхала?

— Со вчерашнего дня. Лес возили, а сегодня до полудня стояла.

— Другой у тебя не нашлось?

— Свежей не было.

Только теперь Сухой отодвинулся от стола. С самого начала он был уверен, что Семен заговорит, и ждал, пока тот решится. Мне хотелось еще выяснить, чем кобылу кормили и когда поили. Расспросить, сколько она вчера провела в упряжи.

Сухому подробностей хватало. Кобыла крепкая, вчера возила лес. Теперь Микулин торопит ее, как до этого торопил гнедого. Если даст идти ровно, она еще много пройдет. Продолжит гнать — скоро понадобится следующая.

— Где по этой дороге еще можно

Семен назвал двор Сафонки перед Язвищем. Там держали лошадей на продажу, а иногда меняли у проезжих уставших на свежих с доплатой.

— Только Никифор Андреевич мне не говорил, что туда собирается.

— Он и сам мог еще не знать.

Старший велел садиться на коней. Я уже взялся за седло, когда Семен окликнул меня. Говорил он тихо:

— Сухой, ты хоть живым его довези. Люди ему помогали, потому что отцу его обязаны. Это ведь еще не значит, что все против государя пошли.

Я задержался в стремени. Мне хотелось хоть что-нибудь ему ответить, но Сухой уже повернулся к дороге. Он выслушал Семена и запомнил, кто кому помогал. За Микулиным его послали с приказом, обсуждать который с хозяином постоялого двора он бы не стал.

Мы пошли лесной дорогой. Снег здесь был плотнее, кое-где лошади ступали по промерзшим буграм. Старший разрешал прибавлять ходу только на ровных участках. Один из молодых все порывался вырваться вперед, и я его придерживал.

— Куда гонишь? Микулин уже одного коня загнал. Мы своих загоняем — на чем догонять будем?

Парень скривился, но больше вперед не лез. А я уже всерьез увлекся погоней. По состоянию лошадей прикидывал, как далеко мог уехать беглец, хотя половину того, чем пользовался, знал еще Сухой. Я мог судить об усталости коня, примерно представлял, сколько ему нужно отдыхать. Сухой знал здешние дороги и понимал, где искать замену. Да и людей, которые от страха сами себе вредили, ему встречалось достаточно.

У поворота к деревне старик с вязанкой хвороста припомнил рыжую кобылу и всадника в темном кафтане. Тот проехал под вечер, очень торопился. Этого нам хватило. Дальше мы никого не останавливали.

До Сафонки добрались уже в сумерках. Дом стоял в стороне от дороги, за ним — длинный сарай. Перед воротами еще можно было разглядеть рыжую кобылу: бородатый мужик растирал ее соломой. Она низко держала голову и часто дышала.

Сухой сразу решил, что мы успели. Старший отправил двоих в обход, еще двое остались у ворот. Я поехал рядом с ним. Сафонка бросил солому и направился к дому, но добраться до крыльца не успел: Микулин распахнул дверь и выскочил наружу.

Он был уже в кафтане, с шапкой в руке. Возле ступеней стоял оседланный темный конь. Опоздай мы на несколько минут — опять пришлось бы догонять.

— Никифор, стой! — крикнул старший. — По государеву делу за тобой!

Микулин метнулся к седлу. Сначала он смотрел на людей у ворот, потом обернулся к нам. Я успел подумать, что проще взять его всем вместе: двор перекрыли, пешком он далеко не уйдет. Но Сухой ждать не собирался.

Я подобрал повод раньше, чем успел решить, что делаю, и послал коня поперек двора. Микулин ухватился за переднюю луку, поставил ногу в стремя. Теперь я стоял у него на пути. Он бросил попытку сесть и сразу выдернул саблю.

— Живым брать! — крикнул старший.

Мне хотелось остаться в седле и дождаться остальных. Я уже спрыгивал.

Микулин торопливо рубанул сверху. Я шагнул вплотную и схватил его за руку возле кисти. Ударил плечом в грудь, одновременно подсекая ногу. Получилось грубо: Микулин выронил саблю и ткнулся лицом в снег. Я прижал его коленом между лопаток.

Молодой верховой, ехавший за нами, только теперь слезал с коня, а я уже заводил Микулину руку за спину. Он рванул и выругался. Я надавил чуть сильнее.

Как ветеринар я слишком хорошо понимал, чем это может кончиться. Еще немного, особенно если он дернется, — вывих или разрыв связок. Хуже было то, что Сухой тоже знал, до каких пор можно давить. Понимал руками, сколько осталось до травмы, и остановился именно там, где Микулин уже перестал сопротивляться от боли. Сустав я ему не повредил.

— Давай вторую руку.

Он подал ее сам. Один из наших стянул ему запястья ремнем, старший поднял из снега саблю.

— Не покалечил?

— Цел он.

От собственного спокойствия мне стало хуже, чем от короткой схватки. Дышал я немного чаще обычного, на ладони саднило после захвата. И все. В этом теле я прожил последние месяцы, а теперь оказалось, что вооруженного человека могу удержать почти так же, как конскую ногу.

Наши подняли Микулина. Он сразу потребовал сказать, по чьему приказу его схватили. Помянул отцовскую службу и пригрозил жалобой. Старший слушал, пока один из людей обыскивал пленного. Из сапога вытащил нож, затем прощупал кафтан.

— Здесь под подкладкой что-то зашито.

Микулин осекся. Старший сам распорол несколько стежков и достал сверток из трех сложенных писем. На одном была печать, которой никто из нас сразу не узнал.

— Кто дал? — спросил он.

— Передать просили.

— Кому передать?

Микулин отвернулся. Старший вскрывать письма не стал: завернул обратно и убрал за пазуху. Велел посадить пленного на свободного коня. С бумагами разберутся в Слободе те, кому положено.

Пока остальные возились с Микулиным, я подошел к рыжей. Сафонка все еще растирал ей ноги соломой. Я провел ладонью по мокрой шее и вспомнил, что Сухой в таких случаях не давал поить.

— Дай ей воды, — сказал я Сафонке. — Потом немного походи с ней, пока отдышится.

За спиной Микулин опять спорил со старшим. Доказывал, что письма чужие, ему велели только доставить. Я слушал вполуха и придерживал кобылу за повод. Она потянулась к ведру и начала пить.

В Слободу мы вернулись далеко за полночь. Микулина вели между двумя верховыми. Руки ему стянули за спиной, ноги прихватили ремнями к стременам. Первые несколько верст он требовал показать государев приказ, потом опять заговорил о службе отца. Называл родичей и людей, которые за него поручатся. Ближе к Слободе выдохся и ехал молча, сгорбившись в седле.

Во дворе нас уже ждали. Старший передал письма человеку из государевых покоев. Коротко рассказал, где взяли Микулина и у кого он менял коней. Пленного увели в другой двор. Я собирался заняться нашими лошадьми, когда меня задержал тот самый мужчина служилый, который расспрашивал при приеме.

— Сухой, погоди. Откуда ты знал, что Микулин к Сафонке поедет?

Мы зашли в небольшую горницу. Мужчина сел за стол, мне указал на лавку. Еще двое стояли у стены.

— Я только знал, что он другого коня искать станет. А у Сафонки лошади есть.

— С чего решил, что станет искать?

— Гнедого загнал. Кобыла вчера лес возила, а он и

— А если бы лошадей берег?

— Мог далеко уйти. Только он торопился.

Мужчина потеребил бороду.

— Сафонка мог и отказать.

— Мог. Тогда дальше пришлось бы искать.

— Следы ты не смотрел, говорят.

— По тракту пол-уезда ездит. Что там разберешь?

Он спросил, кто учил меня обращаться с лошадьми. Я назвал двух коновалов, которым помогал мальчишкой. Рассказал про обозы: там приходилось самому разбираться с хромотой, лечить потертости от сбруи.

Разговор занял немного времени. Никто меня не хвалил, об особом даровании тоже не говорили. Под конец мужчина сообщил, что к обозным меня пока не вернут.

— Останешься при государевых людях. Верхом ходишь хорошо, голова на плечах есть. Найдем, куда послать.

Так я стал одним из опричных служилых. В двадцать первом веке я столько насмотрелся картинок про опричников, что невольно ждал чего-то особенного. А молодому Сухому утром указали нового старшего и место для сна. Велели держать коня готовым.

Через три дня он повез бумаги. Потом сопровождал человека из государева двора. Еще через неделю его отправили искать пропавшего подьячего, и это поручение я вспомнил подробнее.

Был март. Под сапогами я проминал подтаявший снег. Подьячий исчез с деньгами, которые вез в один из государевых дворов. Люди расспрашивали по дороге о бородатом мужчине в сером кафтане. Сухой велел спрашивать про маленькую буланую кобылу с белой мордой.

К вечеру старуха в одной деревне припомнила, что такую ставили у вдовы за рекой. Подьячего нашли в бане. Деньги он спрятал под полком в кожаном мешке.

В другой раз искали человека из хорошего рода. Тот бросил коня у деревни и ушел в лес. Наши собирались прочесывать его цепью. Я заглянул в седельную сумку, где остался хлеб, проверил пустую флягу. Поставил двоих у ручья. К ночи беглец пришел за водой.

Я вспоминал других людей, снова ехал по зимним дорогам или месил осеннюю грязь. Сухой становился старше. Его все реже спрашивали, справится ли с поручением: называли, кого привезти, и давали людей.

Однажды я стоял у ворот большого двора. Прежний хозяин отправлял семью на новое место. Его люди грузили на возы сундуки и мешки. Укладывали посуду, свернутые постели. Женщина все задерживалась в саду, поправляла солому вокруг молодой яблони, хотя уезжать пора было давно. Муж наконец взял ее под локоть и повел к телеге.

Почти одновременно во двор въехали люди нового владельца. Проверили амбары, пересчитали скот. Потом забрали ключи. Никто не объяснял мне, зачем государь поделил земли, да Сухому объяснения и не требовались. Одних владельцев переселяли, на их место приезжали другие служилые. Из собственных поместий царь получал хлеб и лошадей. Людей оттуда тоже забирали на службу.

Но дворовый, которого передали новому хозяину, мог по-прежнему прятать человека старого. Кто-то выручал родича, кто-то возвращал долг за давнюю помощь. Сухому приходилось выяснять, с кем беглец породнился и кто ему обязан. Поначалу он расспрашивал многих. Со временем стал лучше понимать, с кого стоит начать.

В одну из зим я сидел в сенях чужого дома и ждал человека, который каждый месяц приезжал к одной женщине. Он жил уже в другом уезде под чужим именем, отрастил бороду. А к ней ездить продолжал. Взяли его у сарая до рассвета.

Вспомнилось, как летом я узнал украденного коня. Воры сменили сбрую, светлую отметину на морде вымазали грязью, но меня это не обмануло. Осенью пришлось трое суток идти за обозом: один из возчиков прятал под товаром беглого служилого.

А весной я вез связанного человека через лес. Всю дорогу проверял, как ему стянули запястья. Если перестараться, он потом и ложку удержать не сможет.

Бывали поручения другого сорта. В темной горнице мужчина сидел на полу со связанными руками. Его спрашивали, кому он носил письма. Он молчал. Старший устал повторять одно и то же и повернулся ко мне.

— Сухой, поговори с ним.

Я знал, чего от меня хотят, и впервые попытался вырваться из воспоминания. С тем же успехом можно было пытаться остановить собственное сердцебиение. Я оставался в той горнице и прекрасно понимал, что сейчас будет.

Сухой присел перед пленным. Я мысленно требовал остановиться, но продолжал смотреть на человека, который был старше нас обоих. Губа у него была разбита, кисть распухла. Он сразу заговорил, только совсем о другом.

Дома жена с двумя мальцами, младший болеет. Нельзя ли хоть брату написать? Клялся, что письма передавал за деньги, имен ему никто не называл. Я бы продолжил расспрашивать. Сухой уже смотрел на опухшую кисть: пленный берег большой палец.

Мне стало муторно оттого, как легко я понял, что с ним можно сделать. Как ветеринар я мог судить о поврежденном суставе. А Сухой уже знал, куда надавит, если мужчина замолчит.

Хватит уже, я все понял. Но эти воспоминания все шли потоком.

Я положил ладонь на кисть пленного. Он дернулся.

— Не надо. Скажу я.

Я еще даже не нажал.

— Кому носил письма?

Мужчина назвал имя. Старший за моей спиной спросил еще про двоих. Пленный ответил и на это. Когда его увели, один из служилых усмехнулся:

— Сухому иной раз и бить не приходится.

— А промолчал бы? — спросил другой.

— Сделал бы, что велено.

— За то и держат, — сказал кто-то. — Сухой лишнего спрашивать не станет.

Потом я вспомнил то, чего лучше бы вовсе не помнить.

Ночью в лесной избе я держал за волосы связанного человека. Он стоял на коленях. Рядом служилый поднял факел. Пленный кричал, что мы перепутали имя и взяли другого. Просил отвезти в Слободу, дать объясниться перед государевыми людьми.

Мне велели добиться ответа здесь. Сухой достал нож, и я принялся сопротивляться всерьез. Хотел разжать пальцы и отбросить его, отойти от человека подальше. Но продолжал держать пленного за волосы, как привык делать Сухой.

Большим пальцем я проверил край клинка. Пленный покосился на нож и заговорил быстрее.

— Хватит!

Я уже не понял, крикнул это в воспоминании или вслух. Кто-то крепко схватил меня за запястье. Я рванул руку на себя и перехватил чужую кисть. Уже начал выворачивать ее, когда узнал Ивана Ивановича.

Царевич отшатнулся. Я сразу его отпустил.

Мы были в комнате Бельского, возле стола со свечами. Богдан Яковлевич смотрел исподлобья.

— Сухой, что с тобой?

В виске все еще болело. Иван растирал запястье и разглядывал меня. А я смотрел на лист с именами трех беглецов

Теперь я понимал, почему царевич спросил именно меня.

Глава 30

Иван Иванович растирал запястье и странно поглядывал на меня. Несколько мгновений назад я буквально окунулся в чужие воспоминания, где держал нож над связанным человеком.

— Вспомнил? — спросил он.

Бельский тоже ждал чуть прищурившись. Пленный сидел у стены, опустив голову; от него сегодня мы уже ничего не добьемся. Я придвинул лист с именами троих сбежавших слуг и спросил Богдана Яковлевича, когда исчез последний.

— Обозный через два дня после ловушки отпросился. К сроднику, говорил. До деревни добрался, там его видели. Дальше пропал. Конюшенного раньше хватились, наутро после той ночи. Еще один на следующий день исчез. Почему спрашиваешь?

Я пересчитал дни. Получилось даже хуже, чем думал.

— Поздно за ними вдогонку посылать. Они за это время могли до Москвы добраться, неделю там прожить и снова уехать.

— Сам знаю, сколько времени прошло, — поморщился Бельский.

Его раздражение было понятно. Несколько дней выжимал из пленного хоть что-нибудь, поднял своих людей в Слободе. Теперь получил обратно прежнего Сухого, а тот первым делом сообщил, что беглецов давно упустили.

— Я к тому, что искать их по дороге теперь бесполезно. Если им помогли уйти, могли дать денег и сменных коней. Позаботиться, где переночуют. Снег уже после их отъезда выпал. Остается каждого встречного расспрашивать, кто мимо него две недели назад проехал.

Иван усмехнулся, Бельский остался серьезен.

— А раньше ты что делал, когда опаздывал?

Я ведь уже знал ответ. Несколько минут назад сам прожил это вместе с Сухим. Человеку нужен ночлег, коню — корм. У кого-то приходилось просить помощи, с кем-то договариваться.

— Расспрашивал тех, кто его видел. Ты говорил, конюшенный накануне той ночи коня брал?

— Проверили, — сразу ответил Бельский. — Из конюшни ничего не пропало. Приезжих лошадей тоже пересчитали. Он одного коня вывел и вернул.

Очень похоже на Богдана Яковлевича. Он выяснял, мог ли слуга уехать верхом, потому и проверил, все ли лошади на месте.

— Какого брал?

— Не знаю. Нам тогда важно было, вернул ли.

— Давай узнаем.

Иван собрался идти с нами, но Бельский его отговорил. После саней царевич и так успел нарушить половину данных ему предписаний. Поворчал, потребовал рассказать, что узнаем, и остался в комнате.

Мы пошли во внешний конский двор. Снег под сапогами уже утоптали, возле сараев конюхи развесили факелы и заканчивали вечернюю работу. Ларион выслушал Бельского, потом позвал двоих, которые дежурили в нужный день.

Слугу оба помнили. С конем вышло сложнее: за две с лишним недели здесь выводили и приводили столько лошадей, что поди разбери, какую он брал.

— Гнедого вроде, — сказал один.

— Серого, из приезжих, — возразил второй.

— Да серого потом другой человек выводил.

Через минуту они уже выясняли, в какой день это было, потом заспорили о стойлах. Бельский терпеливо слушал.

— А хлопот после него с конем не было? — спросил я. — Подкову, может, меняли? Или укусил кого-нибудь, ясли погрыз?

Ларион фыркнул.

— Если ясли погрыз, тогда серый.

— Точно он, — подхватил молодой конюх. — Весь край размочалил. Мы его потом к стене переставляли.

Этого мерина я тоже помнил. Несколько дней спустя мне показывали его из-за прикуски: приезжий серый цеплялся резцами за дерево. Значит, во время ночной ловушки он уже стоял здесь.

— Которого мне потом показывали?

— Его самого, — подтвердил Ларион. — Он тогда у нас третий день стоял. Хозяин с людьми приехал, мерина на время оставил.

Теперь и конюх вспомнил. Слуга вывел серого после полудня, сослался на поручение. Вернул через несколько часов.

— Куда ездил? — спросил Бельский.

— Сам он, кажись, дальше ворот и не пошел. Вывел коня, другому отдал.

— Кому отдал?

Парень замялся.

— Из господских кто-то, должно быть. Кафтан на нем хороший был.

Бельский стал расспрашивать, сколько приезжему лет, какое у него лицо. Потом спросил про бороду. Тут конюх опять начал путаться: мужчина средних лет, борода русая, а может, темнее. Шапка меховая. Таких при государевой свите хватало.

Сухой в подобных случаях расспрашивал о поведении. Лицо можно забыть, особенно если только мельком глянул на человека. А вот что тот делал рядом с тобой, проще припомнить.

— Ты сам при нем был? — спросил я.

— Был, серого выводить помогал.

— Тогда вспомни, что он делал. При тебе садился? Платил кому-нибудь?

Бельский повернулся ко мне, но промолчал. Конюх снял с крюка повод, перехватил его из одной руки в другую. Попробовал показать, как все было, и сам же засомневался.

— Серебро давал, — сказал он наконец. — За овес, должно быть. Правой доставал. А повод вот этак держал.

Он прижал ремень к левой ладони.

— Почему так?

— Да рука у него была какая-то негодная.

Бельский поднял ладонь, останавливая меня, прежде чем я успел спросить про пальцы.

— Покажи, как помнишь.

Парень снова взял повод. Несколько раз переменил хватку, досадуя уже на самого себя.

— Вот эти он почти не сгибал.

Он показал мизинец и безымянный.

— Хорошо запомнил? — спросил Бельский.

— Что рука плохая — хорошо. А пальцы… Господи, две недели прошло. Кажется, эти. Он еще рукавицу зубами стягивал, когда за серебром полез. Я потому и посмотрел.

Теперь я ему верил. Странную руку конюх запомнил. Хорошо хоть сам признавался, в чем сомневается.

Бельский уточнил, когда серого вернули. Тот же слуга привел его через несколько часов, поставил в стойло и занялся обычной работой. Куда ездил незнакомец и зачем ему понадобился конь, никто не спрашивал. Больше конюхи ничего вспомнить не смогли. Да уж, проходной двор, а не конюшня.

На обратном пути Богдан Яковлевич долго молчал. Только возле ворот заговорил:

— В Слободе видели человека с такой рукой. Выходит, и сюда приезжал, перед ловушкой.

— Возможно.

Богдан Яковлевич сразу велел приготовить две записи. Одну надо было отправить в Слободу, вторую — его людям в Москве, искать мужчину с поврежденной левой кистью. Отдельно нужно было проверить родню и знакомых сбежавших слуг. Посылать верховых по их давнему следу он уже не собирался.

Иван нас дождался. Выслушал про серого мерина и приезжего, подробно расспросил о руке. Потом вернулся к тому, что занимало его с самого начала:

— Когда выезжать можем?

Я посмотрел на

— Какие сани готовят? Лошадей уже выбрали?

Утром во внешнем конском дворе вовсю готовились к отъезду. Возле ворот снег примяли, дальше местами обнажили старую колею. Ларион торопил людей: санный путь только устанавливался, особенно тщательно тяжелые сани проверяли. Часть обоза пока решили везти на телегах. Никто не знал, что за следующим селом — укатанный снег или мерзлая грязь с камнями.

Для Елены Ивановны приготовили крытые сани с широким сиденьем, где она могла вытянуть ноги. Я начал с ее лошадей. Одну кобылу хорошо знал по последним дням, вторую взяли из монастырских. Обе шли хорошо, были привычны к упряжи. Я попросил провести их рядом с санями. Потом велел слуге покачать полог и погреметь у задка деревянным ящиком.

Старшая только повернула ухо. Молодая шарахнулась на полшага, но тут же успокоилась.

— Эту пару оставим, — сказал я Лариону. — Старшая смирная, молодая рядом с ней освоится.

Он передал конюху распоряжение и повел меня вдоль стойл. За время стоянки одних лошадей брали для поездок по монастырским землям. Другие почти все время простояли, их выводили только размяться. Троих после первых морозов уже перековали. Еще у двух Терентий с утра проверял подковы и расчищал копыта.

Лошадей осматривал, как всегда: проверял ноги и спину. Заглядывал в рот, следил за дыханием. Копытами занимался отдельно. Но теперь все чаще прикидывал еще и то, кому на каком коне ехать. Под тяжелого человека в кольчуге лучше дать крепкого гнедого мерина. Сухой молодой конь был быстрее, но с таким всадником раньше утомился бы.

Невысокая рыжая кобыла годилась легкому гонцу: долго держала ход, спокойно отходила от других лошадей. А возле широкогрудого серого я задержался. Ларион собирался отдать его одному из молодых охранников, но я попросил оставить мерина запасным.

— Чем он тебе приглянулся?

Я и сам не сразу сообразил бы, что ответить. Пока рядом тащили жердь, мерин стоял спокойно. Конюх хлопнул дверью — тот даже не дернулся. Из соседнего стойла увели лошадь, но серый вслед за ней не потянулся.

— Если в дороге придется кого-нибудь пересадить, с ним возни меньше будет, даже от шума не шарахается.

Ларион согласился, а я еще немного постоял возле стойла.

Ближе к полудню конюх торопливо освободил проход: во двор въехал Иван Иванович на своем вороном. Судя по тому, как разгорячился жеребец, царевич уже успел сделать несколько кругов. Конь был хорош, и Иван сидел на нем с явным удовольствием. Уговорить его пересесть будет непросто.

После нескольких недель легкой работы вороной застоялся. Под Иваном шел собранно, слушался, но при каждом удобном случае норовил прибавить. У ворот вскинул голову. На развороте снова подался вперед, потом резко замедлил шаг, когда мимо протащили сани. Царевич справлялся уверенно, только все время приходилось придерживать жеребца и поправлять посадку.

— Давно на нем? — спросил я, когда Иван остановился возле нас.

— Сегодня только вывел. А что?

— В дорогу лучше другого взять.

Царевич посмотрел на меня, и Ларион благоразумно занялся ближайшей подпругой.

— С какой стати? Чем этот плох?

— Застоялся. До Москвы будешь его сдерживать.

— Я своего коня знаю.

Я пожал плечами, намекая, что он только выздоровел, зачем ему лишняя возня.

Иван погладил жеребца по шее. Тот переступил и потянулся к стоявшей впереди лошади.

— Конь здоров?

— Здоров.

— Тогда отстань от него.

Я указал Лариону на темно-гнедого мерина, которого утром оставили для верховой езды. Конюх вывел его из стойла. Мерину было лет десять. Крепкий, с широкой спиной, стоял смирно. Иван разглядывал без восторга.

— На этом предлагаешь ехать?

— Хотя бы до первого ночлега. На вороного потом пересядешь. Сам окрепнешь, его за это время поработают.

Царевич хотел возразить, но все-таки спешился. Сел на гнедого и проехал по двору шагом, затем пустил короткой рысью. Мерин спокойно миновал сани, переступил через разбитую колею возле ворот. Сзади зашумели обозные, а он даже с шагу не сбился.

Иван сделал еще круг и вернулся.

— Скучно на таком ездить.

— Зато к вечеру не устанешь.

Он покосился на меня, потом посмотрел на вороного. Конюх водил жеребца вокруг коновязи: удержать его на месте никак не удавалось.

— Ладно. До первого двора на гнедом, дальше решим.

После царевича уговаривать остальных стало легче. Рослый мужчина из его охраны, в тяжелом зимнем кафтане, собирался ехать на молодом гнедом. Невысокому гонцу достался широкий мерин, способный весь день нести куда больший вес. Я прикинул и попросил их поменяться.

Гонец кивнул на молодого:

— Этот порезвее моего будет?

— Ты легче почти на треть, оружия меньше. А ему, — я указал на охранника, — на широком сподручнее. Особенно на подъемах.

Они поменялись. Только тут я задумался, почему так быстро решил. Сразу учитывал, сколько всадник весит вместе с седлом и оружием, куда ему предстоит ехать. Прикидывал, зачем вообще может понадобиться этот человек в дороге. Рассуждал здраво, но делал это почти без усилий, словно давно привык.

Из монастыря вышли еще в темноте. Во дворе пока оставили зажженные факелы. Люди переговаривались вполголоса, конюхи по одному выводили лошадей к воротам. Перед отправлением я успел пройти вдоль обоза: проверил пару Елены Ивановны и гнедого под Иваном. Осмотрел еще нескольких упряжных.

Серого посадили в телегу с моими вещами, подстелив соломы. Щенок сразу добрался до ремня на сундуке. Проходившая мимо Аксинья вытащила кожу у него из пасти и сунула взамен старый обрезок.

— Сам потом сундук чинить будешь, — сказала она мне.

— Учту.

Аксинья вернулась к саням Елены Ивановны. Серый занялся обрезком.

За воротами мы растянулись по дороге. На первых верстах ехали легко. Проезжие уже укатали снег, возницы везли сани ровно, почти без тряски, телеги направляли по старой колее. Я было понадеялся, что и дальше так пойдем.

Иван ехал впереди саней. Гнедой держал ровный шаг, спокойно пропускал встречных.

Дальше пришлось сбавить ход. На открытом месте ветер сдул снег с бугров. До морозов здесь разбили землю колесами, теперь лошади тащили груз через затвердевшие гребни. Спустя несколько сотен саженей опять попадался хороший снег, за ним — голая земля. Кое-где приходилось объезжать ямы. На узких участках возницы проводили сани по самому краю старой колеи.

Упряжные быстро уставали. На ровном подъеме кобыла тянула бы с одинаковым усилием. Здесь она то шла свободно, то через десять шагов опять наваливалась грудью на хомут. Возницам тоже хватало работы. На спусках придерживали лошадей,

На трудных участках возницы сами проверяли хомуты и шлеи, напоминать уже не требовалось. Когда выбрались на ровное место, прибавили ходу и к полудню добрались до небольшого селения. Там решили дать лошадям передохнуть.

Серый сидел в телеге, широко расставив лапы, и смотрел по сторонам с явным подозрением. Судя по всему, путешествовать ему уже разонравилось. Кожаный обрезок рядом был почти цел.

Я поставил щенка на землю. Сперва он ступал осторожно, потом освоился и сунул нос в снег. Аксинья принесла воды в небольшой деревянной миске.

— Полдороги через борт лез, — сказала она.

— Удержала?

— Вещи хорошо привязали, между ними застревал. А то давно бы по сундукам бегал. Непременно самый дорогой выбрал бы.

Серый попил, затем обошел телегу и вцепился зубами в ремень на оглобле. Аксинья легонько оттеснила его сапогом.

— Ну-ка, обратно.

На этот раз в соломе щенок сразу устроился. Вскоре уснул.

После привала опять пришлось ехать по плохой дороге. На длинном подъеме люди спешились, чтобы облегчить лошадям работу. Иван тоже слез с гнедого и повел его в поводу. Никто его об этом не просил.

Наверх он дошел сам. Несколько минут постоял, переводя дыхание, потом сел в седло. Устал заметно сильнее, чем хотел показать, зато хоть перестал торопиться.

Я тоже поднимался рядом со своим конем. По пути прикидывал, где удобнее держать запасную лошадь, кого в случае нужды послать вперед. Думал об охране саней и о том, кому вернуться за отставшими. Прежде пришлось бы над всем этим поломать голову. Теперь я рассуждал так же привычно, как оценивал дорогу и состояние лошадей. Польза была несомненная, но привыкнуть к этому я еще не успел.

До очередного двора добрались в сумерках. Конюхи принялись распрягать пары и разводить лошадей по местам. Иван спешился, погладил гнедого по шее и отдал повод своему человеку.

— На завтра его же оставьте.

Я улыбнулся и направился к вознице: тот уже тащил от сарая другой хомут.

К тому времени, как всех устроили на ночлег, совсем стемнело. Государевых разместили в большом дворе, обозные повозки поставили вдоль соседних изгородей. Лошадей отвели по сараям и под навесы.

Я задержался в конюшне.

В горницу пришел, когда Иван Иванович уже ужинал. Елена Ивановна сидела у стены на широкой лавке, вытянув ноги поверх свернутого тулупа. Утомилась, хотя держалась.

Хозяин двора вошел вместе с одним из людей царевича.

— Государь царевич, гонец с западной дороги. Грамоты привез.

Иван отставил миску. Ввели гонца. Мужик приехал изрядно вымотанный: сапоги до голенищ в грязи, на плечах мокрый снег. Борода слиплась. Он поклонился, достал из-под кафтана кожаный чехол и подал его царевичеву человеку.

Иван сломал печать и начал читать. Сначала лицо у него было прежним, потом он придвинул свечу и перечитал середину письма.

— Псков стоит.

Елена Ивановна перекрестилась.

— Слава Богу.

Иван прочел еще несколько строк.

— Баторию приступы дорого обошлись. Теперь посольских людей к переговорам собирают. Папский посол Поссевин опять между сторонами хлопочет.

Имя я узнал. Антонио Поссевино я помнил по школьной истории довольно своеобразно. В моем времени на него ссылались, когда рассказывали, как Иван Грозный убил сына посохом. Потом спорили, можно ли этому верить. До картин на тот же сюжет оставалось еще несколько веков.

Сам царевич сидел передо мной, живой и уставший после дороги.

Бельский попросил грамоту и быстро прочитал.

— Где встречаться будут, уже решили?

— Пока к Запольскому Яму собираются. Отцу надо решать, что отдавать, чего назад требовать. И кому переговоры вести поручить. Засиделся я здесь.

Последние слова Иван сказал очень расстроенно.

— Завтра надо быстрее идти.

— Насколько быстрее? — спросил я.

Иван посмотрел на меня. Похоже, собирался ответить резко, но сдержался.

— Сколько можем прибавить, чтобы обоз целым дошел?

— Если дорога лучше будет, немного времени выгадаем. Все равно нам ждать сани Елены Ивановны и тяжелые повозки. Погоним сейчас — больше простоим, пока лошади отдохнут.

— Из-за меня тоже всех задерживать не надо, — сказала Елена Ивановна. — Сегодня ведь доехала.

Иван нахмурился.

— Мне надо, чтобы отец скорее получил от меня весть.

— Так отправь гонца со сменой лошадей. Он на несколько дней нас обгонит.

Бельский отложил грамоту.

— Верно. Пошли своего к Государю. А я отдельно человека в Москву отправлю.

Иван повернулся к нему.

— Беглых искать?

— И того, с больной рукой.

Богдан говорил довольно задумчиво. Он собирался поручить розыск своим людям в Москве, передавать такое через обычную переписку не хотел. Его знакомые могли тихо проверить дворы, где прежде служили исчезнувшие, расспросить о мужчине с поврежденной кистью. Посланцу надо было добраться до них напрямую.

— Вместе поедут? — спросил Иван.

— До развилки могут вместе. Дальше мой свернет.

Царевич больше расспрашивать не стал. Велел позвать писца и двоих своих людей. Через несколько минут ему освободили край стола, принесли чернильницу. Кто-то еще искал сухую бумагу.

Иван диктовал отцу письмо. Вести получил, готов вернуться к государственным делам и заняться переговорами. Здоровье восстановилось, дорогу переносит, едет обратно. Отдельно просил присылать навстречу известия о войне и переговорах.

Я поднял голову. Грамота о моей участи у него была, интересно, как мою судьбу решат. В какой-то момент меня начало это злить. Почему кто-то должен что-то решать в моей жизни? Может махнуть рукой на весь этот род, царство и свалить?

Пока я размышлял и искал оправдания окружающим, определились с гонцами. К полуночи закончили. Гонец Ивана должен был выехать затемно. Человек Бельского собирался позже, чтобы их отъезд меньше связывали между собой.

В отведенной мне комнате Серый сонно заворчал, покрутился на подстилке и снова улегся. Я тоже лег. За стеной еще долго ходили и переговаривались.

Подняли меня до рассвета. Царевичев гонец сидел верхом. Иван сам передал ему запечатанную грамоту, негромко напутствовал. Слов я не разобрал. Люди у ворот отворили створки, всадник вывел гнедого на дорогу шагом. Прибавил только за околицей.

Надо что-то придумать, чтобы получить боярство. Надоели…

Глава 31

В Москву мы вошли после полудня. Последние несколько верст ехали медленно: на дороге стало теснее, возницы встречных подвод правили к краю. У ворот приходилось ждать, пока люди царевича освободят проезд. Я держался возле лошадей и поначалу больше следил за копытами на утоптанном снегу, чем за

Потом начались странности.

Перед развилкой передовой всадник еще только поднял руку, показывая вправо, а я уже потянул повод в ту сторону. За высоким забором оказался большой конюшенный двор. Чуть дальше, а я знал по «воспоминаниям» Сухого, проезд сузится и придется пропустить сани вперед.

С Москвой Сухого связывало многое.

Как обычно после приезда во дворе суетились, снимали поклажу и разводили верховых. У сарая спорили, кому занимать теплое место, рядом вытаскивали сено. Я отвел своего коня к свободному месту и помог конюху снять седло. Рядом широкоплечий мужчина с седой прядью в темной бороде ругал двух молодых слуг.

Мужчина стоял ко мне боком, но я вспомнил его: Степан Шестак.

Еще до того, как он повернулся, я вспомнил его рыжего мерина с белым пятном под горлом и его привычку держать запасные рукавицы за поясом. Самого мерина, вероятно, давно уже не было, а рукавицы Степан носил там же.

Степан прищурился в мою сторону и бросил разговор с конюхами.

— Сухой? Вот уж встреча.

Он подошел и обнял меня по-свойски. Я ответил, стараясь скрыть неловкость. Он помнил несколько лет нашей службы. Я же помнил только имя да кое-какие мелочи.

— Давно тебя не видел, — сказал он, отступив на шаг. — Думал, все при Бельском крутишься.

— При нем и был. Сейчас с царевичем приехал.

— Вижу, ага. Слыхал еще, что ты лошадьми занялся. Решил, люди врут.

— Коневалом служу.

Степан посмотрел на сумку с инструментами у моего пояса.

— Раньше тоже к коням особое внимание уделял, если в дороге что приключалось. Только служба у тебя другая была.

Я вспомнил телегу в грязи и жеребую кобылу у обочины. Степан держал ей голову. Ни места, ни года вспомнить не смог.

— Значит, пригодилось.

— Ага, видать, пригодилось.

Его позвали от сарая. Степан обернулся, велел поставить овес в сухое место, затем снова заговорил со мной:

— Вечером увидимся. Посидим, коли время будет.

Я ничего обещать не стал. Он и не ждал обещания, просто хлопнул меня по плечу и пошел к своим мешкам.

Удивляло что никакого почтения или осторожности не было. Степан говорил со мной как с человеком, которого давно знает и которому привык доверять. Ни Бельского, ни царевича между нами в этом разговоре словно не существовало.

Другой знакомый окликнул меня, когда я проверял гнедого Ивана Ивановича. По голосу я и его «узнал».

Онуфрий Рудаков стоял у прохода, опираясь на стену плечом. Лет ему было заметно больше пятидесяти. Он хромал и я тут же вспомнил старую рану в колене. А заодно и то, что после второй чарки Онуфрий начинал рассказывать про Новгород, причем каждый раз одну и ту же историю.

— Жив, стало быть, — сказал он.

— Пока да.

Онуфрий подошел ближе и посмотрел на гнедого.

— Хороший конь.

— Спокойный. В дорогу самое то.

— А я слыхал, ты теперь их лечишь.

— Приходится.

Я отвечал максимально односложно, не пытаясь завязать разговор. Да и не думал я о том что будут такие ситуации.

Онуфрий провел ладонью по шее мерина и ощупал плечо.

— Тебе, может, и подходит. Ты раньше человека мог весь день слушать и ничего про него не понять, а на коня глянешь — сразу знал, сколько тот прошел и когда кормлен.

Я промолчал.

— А помнишь, под Серпухов ходили, к Коломне? По литовской дороге дважды ездили. Ты впереди держался. Если посылали тебя одного, следом другого человека ставить не было нужды: что поручили, то и сделаешь. Хорошие были времена…

Онуфрий говорил буднично.

Я спросил про колено. Зимой сильнее тянуло, верхом он еще ездил, хотя дальних разъездов старался избегать. Мы поговорили несколько минут о людях; половину имен я узнавал, остальные слышал будто впервые.

— Забыл уже? — спросил Онуфрий.

— Бывает, да…

Он внимательно посмотрел на меня, потом пожал плечами.

— После такой службы всякий что-нибудь да забудет. Сыщешь время — приходи. Мои тут недалеко.

Он назвал двор. Я сразу понял, где тот находится, хотя сам там никогда не был.

К вечеру я уже раздражался из-за таких мелочей. Знал, где искать воду во дворе, хотя из-за сарая колодца было не видно. Узнал конюха, который сильно располнел и остался без двух передних зубов. При встрече с худым служилым вспомнил, что тот терпеть не мог ездить на серых лошадях после какого-то падения. Люди здоровались со мной, а после пары слов шли дальше. Для большинства я оставался обычным Сухим, который несколько лет служил в других местах, а теперь вернулся.

Ближе к сумеркам я вышел узнать, куда поставили обозных лошадей. У ворот ждал плотный мужчина в хорошем кафтане. С ним я определенно встречался раньше, но имени сразу не вспомнил.

Он сам назвался:

— Гаврила Костров. Под Серпуховом вместе стояли два раза.

Я вспомнил тесный двор под дождем и трех запасных коней под навесом. Гаврила ругал молодого слугу за слабо затянутую подпругу.

— Помню, да.

Гаврила махнул головой и некоторое время говорил о службе: после Серпухова его перевели ближе к Москве, потом прибавились хозяйственные дела. Я слушал и ждал, с чем он пришел.

Наконец Гаврила заговорил о главном.

— Сын у меня есть, Федор. Двадцать второй год пошел, третий год служит. То с вестью пошлют, то у ворот поставят. При обозе тоже держали. Верхом крепок, грамоту знает малость. Хотел бы к хорошему делу пристроить, пока молодой.

— При чем здесь я?

Гаврила взглянул в сторону двора, где разместились люди Ивана Ивановича.

— Ты с царевичем приехал, при нем ходишь. Мне самому туда с просьбой лезть глупо: ни службы общей, ни человека, который слово скажет. А ты Федора хотя бы посмотреть можешь.

— Я людей не набираю.

— Знаю. Прошу малого. Если Ивану Ивановичу понадобятся люди, назови имя. Пусть Федор придет и покажет, чего стоит. Не годится — значит, останется где служит.

Ради службы для сына Он потратил вечер на ожидание у ворот, просил старого знакомого об услуге.

— Обещать место не стану, — сказал я. — Если людей станут искать, про Федора скажу.

Гаврила выдохнул и поправил рукавицу.

— Мне этого довольно. Я потому к тебе и пошел. Раньше ты зря слов не давал.

Он собрался уходить, потом задержался.

— Да, ты имей в виду, Сухой: я с такой просьбой не один.

— И много вас?

— До меня двое про

Утром возле конюшни меня нашел первый.

Я как раз осматривал царевичевых лошадей. Гнедой Ивана Ивановича ел хорошо, стоял на ногах, спину седлом ему не натерли. Я перешел к следующему коню. У двери стоял мужчина лет сорока пяти и явно ждал, пока я освобожусь.

Лицо казалось знакомым. Когда мужчина подошел ближе, я вспомнил: Андрей Лаптев. Когда-то ездил с государевыми людьми на южные рубежи. Больше ничего полезного вспомнить не удалось.

— Сухой, здрав будь. С дороги тебя вчера тревожить не стал.

— И тебе здравствовать. Чего ждал?

Андрей слегка смутился.

— Сын у меня, Матвей. Четвертый год при конях служит. Верхом крепок, в ночном не пропадет. Упряжь знает. Сейчас при одном дворе держат: работу делает, а дальше там ему хода мало. Если Иван Иванович станет людей к себе брать, ты имя его назови. Пусть сам придет, покажет, чего стоит.

Я был ему благодарен за то, что он сразу перешел к делу.

— Почему ко мне?

— Ты с царевичем приехал. Он тебя знает. Я к Ивану Ивановичу со своим Матвеем-то не полезу — а тебе сказать могу.

Рассуждал он просто. Мне даже показалось что все это могут быть проделки Бельского, чтобы проверить мою реакцию, но я быстро посчитал это глупостями.

— Я никому места не раздаю.

— Так я места и не прошу. Матвей сам пусть заслужит. Только откуда царевичу про него узнать?

Андрей назвал двор, где служил сын, и человека, который мог за него поручиться. Я запомнил.

— Если людей станут смотреть, скажу. Больше ничего.

— И этого довольно.

Он поклонился и ушел. Я вернулся к коню.

Через час подошел второй, и я начал подозревать, что Гаврила далеко не всех заботливых московских отцов пересчитал.

Этого человека звали Федор Злобин. Сухой знал его по службе: я вспомнил, как Федор сидел в седле, чуть опустив правое плечо, и все поправлял повод левой рукой. Теперь он заметно располнел и, судя по походке, гораздо реже ездил.

— Родич у меня есть, Игнат, — начал он после приветствий. — При обозах третий год ходит. Весной опять на дальнюю службу собирают. Мать старая, хозяйство на младшем осталось. Хотелось бы его возле Москвы определить, коли место найдется.

Родственника хотели вернуть парня ближе к дому, пока мать окончательно не осталась на руках у младшего сына.

Я спросил, где служит Игнат и кто у него старший. Федор ответил. Я пообещал, что запомнил.

Когда он ушел, я успел досмотреть двух лошадей и даже решил, что посетителей больше не будет. Рано обрадовался: третьим явился молодой дворянин, которого я прежде точно не встречал. Представился Семеном Полевым и сразу объяснил:

— Говорят, ты теперь при Иване Ивановиче. Если он людей в службу принимать станет, можно мне показаться?

— А почему спрашиваешь у коневала?

Семен чуть растерялся.

— Потому что коневал с ним месяц ездил, а я его вблизи два раза видел.

Тут крыть было нечем.

— Пока про новый набор я ничего не слышал.

— Если услышишь, скажи хоть, куда идти. Я второй год маюсь: сегодня одного сопровождай, завтра бумаги отвези. Всякий, кто старше, мной распоряжается. Хочу к одному господину на службу.

Молодой человек искал место получше, пока за него все окончательно не решили другие.

— Ладно, запомнил.

Семен поблагодарил и уже собрался уйти, но задержался.

— Сейчас многие к Ивану Ивановичу пойдут, если станет брать.

— С чего вдруг?

На этот раз удивился он.

— Государев старший сын, будет и дальше свой двор укреплять особливо когда гнев отца перетерпел. Да и царевна дитя ждет. Коли Господь сына даст, через несколько лет там совсем другая служба пойдет. Люди это понимают.

Сказал и тут же посмотрел в сторону двора.

До сих пор я в основном беспокоился о здоровье Ивана и Елены. Московские служилые смотрели дальше. У них росли дети, хозяйства нуждались в защите. От службы на годы зависела судьба семьи, и они заранее прикидывали, кто возле кого окажется через десять лет.

После ухода Семена я еще некоторое время стоял возле стойла, пока не подошел четвертый проситель. Я уже начал сердиться.

— Если тоже за сына, говори сразу, — сказал я.

Мужчина рассмеялся.

— За племянника.

Прекрасно, еще пара родственников — и можно ставить у конюшни лавку с писцом. Прием по часам.

Племянник, по словам дяди, оказался толковым верховым и хотел выбраться из мелкой службы. Я повторил имя несколько раз про себя и отправил человека восвояси.

После обеда пришел еще один.

Он застал меня возле обозного мерина, который после вчерашнего перехода чуть подхрамывал. Я попросил провести коня по двору, потом повернуть обратно. По прямой тот шагал как надо, но на повороте укорачивал шаг. Копыто чистое, заметного жара нет. Пока проще дать день отдыха и осмотреть утром.

Проситель стоял у стены и терпеливо ждал.

Я снова провел мерина, затем повернулся к нему.

— Ты тоже человека пристраивать?

— Сына.

Я посмотрел на мужчину и опять на коня.

— Имя назови.

Мужчина назвал сына и рассказал о его службе. На этот раз я обошелся без расспросов.

К вечеру у меня набралось шесть имен. Денег никто не совал, места не требовал. Всем хотелось одного: чтобы я хоть раз назвал имя при царевиче.

Похоже, в Москве я освоил новую специальность. Оставалось заказать у коваля вывеску.

Ивана Ивановича я нашел в его покоях. За время нашего отсутствия накопилась целая стопка бумаг, рядом сидел писец и разбирал их по приказу царевича. Я подождал, пока закончат с очередной грамотой.

— Иван Иванович, твои будущие служилые мне сегодня коней лечить мешают.

Он поднял голову.

— Какие еще служилые?

— Которые пока служат кому попало, а их отцы с прочей родней решили, что я могу устроить их к тебе.

Иван хмыкнул и отодвинул бумагу и спросил подробнее.

Я рассказал обо всех просителях, начиная с Гаврилы.

— Все к тебе сами пришли?

— Один за другим. Еще день-два, и мне придется взять человека, чтобы отгонял следующих.

Иван усмехнулся.

— Гнать никого не надо.

Я ожидал другого ответа.

— Они мне работать мешают.

— А мне люди нужны.

Он объяснил. Люди при его дворе постоянно менялись: кого-то государь забирал на другую службу, кто-то старел. Другие справлялись с прежними обязанностями, но поручать им большее Иван не хотел. Новых все

— Если сами просятся, тем лучше. Хоть выбирать будет из кого.

— Значит, мне их просьбы принимать?

— Можешь принимать их возле лошадей. Там тебе привычнее.

Говорил он серьезно. Отшутиться явно не получилось бы.

Иван повернулся к писцу.

— Записывай, кто за кого просил. И где человек ныне служит.

Потом посмотрел на меня.

— Места никому не обещай. И не отказывай пока. Посмотрим, кто к тебе еще придет.

Я вздохнул и начал с Гаврилы Кострова.

На следующее утро у конюшни снова появился Степан Шестак. Рядом с ним держался худой подросток лет пятнадцати, длиннорукий, еще не раздавшийся в плечах.

— Алешка, младший мой, — представил его Степан.

Парень поклонился. На меня посмотрел мельком, кажется, его больше занимали лошади, которых выводили из сарая после кормления.

— К Ивану Ивановичу? — спросил я.

— Нет. К тебе.

Степан сказал это и я сразу насторожился.

Федька тоже смотрел на меня серьезно и доверчиво. Хотел учиться, таскался следом. Расспрашивал про лошадей и старался оказаться рядом, когда я работал. Потом приполз к моей двери с ножевой раной и умер у меня на руках. Я до сих пор помнил его: «Сухой».

Одного мальчишки оказалось достаточно.

— Нет, Степан.

Тот даже толком не успел объяснить просьбу.

— Ты хоть выслушай.

— Выслушаю. Ответ все равно тот же.

Алешка опустил глаза. Степан нахмурился.

— Я его к тебе в ремесло привел. Старший мой к седлу да оружию сам тянулся. Этого сколько ни гонял из конюшни — через день опять там. Саблей машет кое-как, зато больного жеребенка до утра бросить не может. Пусть учится тому, к чему руки лежат.

— При мне люди не только копыта чистят.

Степан понял, о чем я.

— Знаю прежнюю твою службу. Мальчишку туда никто не зовет.

— Хорошо бы.

Я посмотрел на Алешку.

— Сам чего хочешь?

— Коней лечить.

— Почему?

Вопрос его озадачил.

— Нравятся они.

Из соседнего прохода в это время вывели молодую гнедую кобылу. Конюх повел ее к столбу, собираясь расчистить переднее копыто. У стены кто-то задел деревянное ведро и с грохотом покатил его к бочке. Кобыла дернулась в сторону и натянула повод.

Конюх выругался и подтянул ее. Алешка пялился на все это, пожирая ситуацию глазами.

Я спросил:

— Часто возле коней бываешь?

— Каждый день, когда дома.

Он помогал, чистил лошадей и кормил. Умел водить в поводу. Дважды был при жереблении, во второй раз звали местного коновала.

— Что делал коневал?

— Проверял, как жеребенок лежит. Потом руку вводил. Велел тянуть, когда кобыла тужилась.

— А ты?

— Воду носил. Жеребенка потом растирали.

— Копыто расчистить можешь?

— Переднее — могу.

— Заднее?

Алешка помялся.

— Если лошадь спокойная.

— А если хромает?

— Посмотрю, где горячо, камня нет ли. Можно глиной обложить.

— Зачем?

— У нас так делают.

— И помогает?

Он подумал.

— Иногда.

— А иногда просто ногу пачкает.

Степан покосился на сына. Алешка остался при своем: глину рано забраковали.

Мне он нравился, если честно. Передо мной стоял обычный мальчишка, нахватавшийся полезного вместе с ерундой. Только хотел ли я брать за него ответственность?

Я снова вспомнил Федьку, на корточках возле лошади, с очередным вопросом. Если бы я тогда велел ему держаться подальше от моих дел, остался бы он жив? Ответа у меня не было. Второй раз проверять это на чужом сыне я не хотел.

— Степан, забирай его домой.

Алешка вскинулся.

— Я мешать не стану. Могу чистить, воду носить. Что скажешь — сделаю.

— И без тебя есть кому.

Степан посмотрел хмуро.

— Ты чего-то опасаешься?

Он знал прежнюю службу Сухого и вполне мог понять причину.

— У меня рядом слишком много государевых дел. Парню там делать нечего.

— Так он в них и не полезет.

Федька тоже никуда лезть не собирался. Однако ж убил его кто-то и явно это связано со мной.

— Потому и обещать ничего не стану.

Степан помолчал, потом спросил:

— А при конюшне бывать можно? Обычную работу посмотреть, помочь. За тобой хвостом ходить не будет.

Алешка смотрел на меня с таким ожиданием, что я сжалился. Надеюсь, не пожалею об этом.

— Иногда, когда сам скажу. За мной по дворам таскаться не будешь. Услышал?

— Услышал.

— И всему, чему тебя здешние коневалы учили, не верь.

Он нахмурился.

— А если правильно учили?

— Это мы еще разберемся, правильно или нет.

Степан увел сына. Я вернулся к работе и только тогда сообразил: собирался отказать, в итоге разрешил Алешке приходить.

До обеда хватило забот. У одного обозного жеребчика подпругой стерли шерсть, еще у двух лошадей после дороги пришлось проверить копыта. Конюхи спорили из-за кормления недавно прибывшей пары. Про Шестака я почти забыл, пока меня не позвали к Ивану Ивановичу.

Царевич разбирал бумаги. Возле стола сидел тот же писец, который вчера записывал имена.

— Говорят, к тебе теперь еще и учеников приводят.

Он что, поставил возле меня соглядатаев?

— В Москве видать решили, что одной работы мне мало.

— Шестаков сын?

— Он.

— Годится?

— К лошадям присматривается, вопросы задает. Еще уверен, что горячую ногу надо глиной мазать.

Иван усмехнулся.

— Значит, учить есть чему.

— Я его не взял.

— Почему?

Я помолчал.

— Мальчишкам рядом со мной в последнее время не слишком везет.

Иван как-то странно посмотрел на меня, по-доброму.

— Федька погиб не из-за коневальского дела.

— Ему хватило оказаться рядом.

Царевич не стал спорить. Посмотрел на список, который лежал перед писцом.

— С учеником сам решишь. А этих по одному смотреть долго. Сколько набралось?

— Семеро, Государь. Еще про двоих спрашивали, имен пока не дали.

Иван велел писцу взять новый лист.

— Передай всем: завтра пусть приходят вместе. Шестаков сын тоже. Посмотрим разом, кто чего умеет.

Я собирался уходить, когда Иван Иванович задержал меня.

— Погоди. Еще дело есть. Отец ответ дал.

Я остановился. За последние недели от людей со словами «государь велел» не стоило ждать чего-нибудь приятного.

Иван посмотрел на меня.

— Чего насупился? Для тебя весть добрая. Я же просил оставить тебя при мне. Отец согласился.

Я сперва решил, что понял неправильно. Целую грамотку же на меня накатали, а тут на тебе…

— Совсем?

— А как еще можно оставить?

— Мало

Иван усмехнулся.

— Сухой всем когда-нибудь понадобится. Только служить будешь при моем дворе. Отец так и велел.

Теперь я понял и несколько секунд молчал, потому что радость оказалась неожиданно сильной. За все время после моего появления здесь мою судьбу решали другие. Бельский мог вызвать среди ночи, государев человек — велеть явиться. В конюшне мне назначали работу и надзор. С Иваном все тоже начиналось с царского приказа, только за прошедший месяц мы успели привыкнуть друг к другу настолько, что рядом с ним я хотя бы понимал правила.

И главное — я по-прежнему работал с лошадьми.

— Хорошая весть, — сказал я наконец.

— Я думал, сильнее обрадуешься.

— Внутри пляшу.

— Ой, врешь.

— Уж как умею.

Иван рассмеялся и сразу вернулся к делу.

— Раз отец разрешил мне держать свой двор как прежде и людей добирать, эти твои просители пришлись вовремя. Мне нужны четверо в конную службу.

Теперь понятно, почему он заинтересовался списком.

Иван объяснил, кого ищет. Нужны были молодые люди, которых можно посылать с поручениями и брать с собой в короткие выезды. Им предстояло следить за сменными лошадьми. При нужде — оставаться с небольшим разъездом за старшего. Со временем кому-то можно будет доверить и больше.

— Четырех из тех, кто просится?

— Если найдутся годные. Ради числа брать никого не стану.

— Для такого у тебя свои старшие люди есть.

— Есть. Только каждый приведет своих: с чьим отцом служил или родню. У кого долг за старую услугу, тот тоже случай не упустит. Потом будут клясться, что выбрали лучших.

Кажется, Иван хорошо знал собственный двор.

— А я, значит, всем чужой.

— Почти. Это сейчас полезно.

— Приятно знать, за что ценят.

Иван хмыкнул. Ему нравится мой «юморок».

— И в конях ты понимаешь лучше большинства моих людей. Мне нужен человек, который по поручению доедет куда велено и коня по дороге сохранит. Хорошо сидеть в седле мало.

И не поспоришь. В дороге плохого всадника сразу распознаешь. Куда опаснее хороший, который умеет выжать из лошади все и считает это достоинством. Такой прискачет первым один раз, а на второй поездке загонит коня посреди дороги.

— Ладно. Что именно хочешь от меня?

Иван повернулся к писцу:

— Сколько набралось?

Тот сверился с листом.

— Семеро именами записаны. Еще за пятерых слово передали. К утру всех привести можно.

— Двенадцать, — сказал Иван. — Мне нужны четверо.

Я посмотрел на него.

— Из двенадцати за один день?

— Ты собирался каждого неделю испытывать?

— Хотя бы узнать, кто они.

— После узнаешь. Сначала посмотришь на них.

Иван распорядился до конца смотра не называть мне отцов и покровителей тех, с кем я прежде не встречался. Писец должен был держать при себе сведения об их родстве и прежней службе.

— Места заранее тоже никому не обещал? — спросил я.

— Ни одного.

— Тогда можно работать.

— Я и сам приду посмотреть.

— На людей или на меня?

Иван громко рассмеялся

— На всех. Проверю как выбирать будешь.

Разговор на этом закончился.

Во дворе я нашел Тереха. Он вместе с московским конюхом распределял прибывших лошадей: части после дороги давали отдых, других можно было брать в обычную работу.

— Завтра с утра мне понадобятся шесть или семь коней, — сказал я. — Все здоровые, только разные.

— Насколько разные?

— Один спокойный, один погорячее. Молодого дай. Еще кого-нибудь опытного. И маленького крепкого конька найдем.

Терех посмотрел на меня.

— Царевич людей выбирает?

— Выбирает. А смотреть поручил мне.

— Значит, коней будут мучить.

— Если начнут мучить, сразу будет ясно, кого гнать.

Это он понял.

Мы прошли вдоль стойл. Нескольких животных я сразу исключил: одному после дороги требовался отдых, другому недавно натерли спину. Нашли высокого серого мерина, привыкшего к твердой руке: стоило всаднику зажаться, как он начинал тянуть повод. Молодая гнедая кобыла охотно шла вперед, зато при долгом ожидании переступала и норовила чем-нибудь заняться. Был спокойный старый мерин, на котором трудно было показать себя великим наездником, зато легко показать дурость.

Маленького гнедого Терех нашел в дальнем ряду.

Конек был крепкий, широкий в груди. Ноги хорошие, а с виду — самый невзрачный во всем дворе.

— Этого тоже, — сказал я.

— Он под мальчишку годится.

— Вот и посмотрим, кто это скажет.

Если человек начнет кривиться на хорошего коня из-за роста и масти, кое-что полезное я о нем узнаю еще до посадки.

Терех спросил, что собираюсь заставлять их делать.

Ничего хитрого я придумывать не стал. Каждый сам выведет назначенного коня и осмотрит перед дорогой. Подберет седло и узду, оседлает. Проедет по двору и за воротами, потом получит простое поручение. Лошадей будем менять, чтобы никто не успел приноровиться к одной.

— Долго выйдет, — заметил Терех.

— Царевич полдня дал.

— Тогда успеем.

Я собрался уходить. Возле входа стоял Алешка Шестак: пришел за отцом и задержался возле лошадей, стараясь никому не мешать.

— Завтра утром приходи, — сказал я.

Он сразу оживился.

— Зачем?

— Помогать. Воду поднесешь, коней поводишь. За сбруей тоже присмотришь. Что скажут — то и делай.

— А учиться?

— Работать начни, там и поучишься.

Парень согласился так быстро, что я еще раз пожалел о собственном мягкосердечии.

Утром во двор я вышел одним из первых. Ночью подморозило, утоптанный снег под сапогами стал жестким. Конюхи выводили приготовленных лошадей. Алешка таскал воду вместе со взрослыми и крутился возле Тереха, который сходу нашел ему работу.

Желающие поступить на службу начали подходить вскоре после рассвета, по одному и по двое. Родителей и просителей Иван велел оставить за воротами. Передо мной собрались молодые люди примерно от восемнадцати до двадцати пяти лет. Кто-то пришел в добротном новом кафтане, другие — в давно ношенных. Одни держались свободно, другие старались выглядеть старше своих лет.

К назначенному времени писец пересчитал их. Пришли все двенадцать.

Иван Иванович пришел следом. Оглядел собравшихся и лошадей, потом проверил приготовленную сбрую. Остановился рядом со мной.

— Все?

— Все, Государь.

Иван повернулся ко мне.

— Мне нужны четверо. Выбирай.

Следующий том цикла:https://author.today/reader/652061/6240225

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России,

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Коновал